Мэри Лоусон

Городок, что зовется Гармония

A TOWN CALLED SOLACE by MARY LAWSON

Copyright © 2021 by Mary Lawson

First published in Great Britain in 2021 by Chatto & Windus и Anna Jarota Agency

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии Lutyens & Rubinstein Literary Agency

Перевод с английского Марины Извековой

Оформление обложки Елены Сергеевой

© Марина Извекова, перевод, 2023

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2024

* * *

Посвящается Алексу и Фрейзеру

1

Клара

Коробок было четыре – больших, тяжелых, набитых до отказа, судя по тому, как тот человек их заносил – скрючившись в три погибели, на полусогнутых ногах. В тот вечер он привез их в дом соседки Клары, миссис Орчард, да так и оставил на полу посреди гостиной. Значит, ничего из предметов первой необходимости, вроде пижамы, внутри не было, иначе он распаковал бы свой багаж.

Коробки посреди комнаты не давали Кларе покоя. Тот человек натыкался на них всякий раз, переступая порог. Куда удобнее было бы их поставить к стене. И, если уж он их перенес из машины, то почему не распаковал? Сначала Клара решила, что коробки доставлены для миссис Орчард, а она вернется и разберет. Но миссис Орчард все не возвращалась, а коробки никуда не девались, как и чужой человек.

Прикатил он на большой голубой машине, в сумерках, ровно через двенадцать дней после того, как ушла из дома Роза. Двенадцать дней – это неделя и еще пять дней. Клара стояла тогда на своем посту у окна гостиной, стараясь не слушать, как мама говорит по телефону с сержантом Барнсом. Телефон у них в прихожей, и разговоры слышны во всех комнатах.

Мама кричала в трубку на полицейского: «Шестнадцать! Розе шестнадцать – вы что, забыли? Она еще ребенок!» Голос у нее срывался. Клара заткнула уши и, расплющив нос об оконное стекло, загудела. Гуденье выходило прерывистым, потому что она то и дело останавливалась глотнуть воздуха – если мама расстраивалась, Кларе становилось трудно дышать. А когда гудишь, всегда легче. Звук отдается во всем теле, словно внутри сидит шмель. Если сосредоточиться, то можно больше ни о чем не думать.

Тут раздался шум, перекрыв гуденье, – во двор миссис Орчард, шурша колесами по гравию, въехала большая голубая машина. Незнакомая. Красивая, светло-голубая, а сзади что-то вроде крыльев. В другое время, спокойное, Кларе она бы наверняка понравилась, но время было неспокойное, и ей не хотелось перемен. Никаких чужих машин во дворах.

Шум двигателя стих, и из машины выбрался незнакомец. Закрыл дверцу и замер, глядя на дом миссис Орчард. С виду дом как дом – темно-зеленый, с просторной верандой, с белыми оконными рамами и перилами. Раньше Клара к нему никогда не присматривалась, а сейчас ей пришло в голову, что он точь-в-точь как сама миссис Орчард – старый, но симпатичный.

Незнакомец поднялся на крыльцо, достал из кармана брюк ключи, открыл дверь и зашел.

Клара ужаснулась: откуда у него ключи? Не должно у него их быть. Миссис Орчард ей говорила, что комплектов ключей (от передней двери и от задней) у нее три: один у нее самой, другой у миссис Джойс, которая приходит раз в неделю убирать, третий у Клары. Клара хотела сказать маме, которая уже повесила трубку, но разговоры с полицией зачастую доводили маму до слез, и лицо у нее шло красными пятнами, и Клара боялась к ней подступиться. Да и от окна было не отойти. Вдруг Роза не вернется, если она перестанет ждать у окна?

В прихожей у миссис Орчард зажегся свет – озарил на миг крыльцо, прежде чем незнакомец закрыл дверь. Дом погрузился во тьму. В обеих гостиных – в Кларином доме и у миссис Орчард – было по два окна, передние выходили на дорогу, а боковые смотрели друг на друга. Клара перебралась к боковому (для Розы главное, чтобы она стояла у окна, все равно у какого), и тут как раз в гостиной у миссис Орчард зажегся свет и незнакомец переступил порог. Кларе видно было все, что делается в комнате, и первое, что она увидела, – как из-под дивана выскочил Моисей (он всегда там прятался от всех, кроме миссис Орчард и Клары) и пулей вылетел в открытую дверь, так что незнакомец точно его не успел заметить. Наверное, выбежал в тамбур, а оттуда в сад, подумала Клара. В тамбуре три двери – в гостиную, на кухню и в сад, и у той, что ведет в сад, внизу есть дверца для кошки. Улепетнул, сказала бы миссис Орчард. Больше ни от кого из знакомых Клара не слышала слова «улепетнул».

В тамбур Клара заходила около часа назад, покормить Моисея. По утрам и вечерам она разрешала себе ненадолго покинуть свой пост, ведь она обещала миссис Орчард присматривать за Моисеем, пока та в больнице. Роза все поймет.

– Он тебе обрадуется, – говорила ей миссис Орчард. – Ты для него свой человек – правда, Моисей?

Она учила Клару обращаться с чудом техники – новой открывалкой, электрической. Надо просто надеть ее на банку и придерживать, а открывалка все делает сама, даже банку поворачивает потихоньку, когда срезает с нее крышку.

– Техника, – сказала миссис Орчард. – Так-то я с техникой не дружу, но старый консервный нож опасный, еще не хватало, чтобы ты поранилась.

Моисей терся об их ноги, выпрашивая ужин.

– Можно подумать, его тут голодом морят, – сказала миссис Орчард. – Ну так вот, открывалка снимает с банки крышку – видишь? Она магнитная. Осторожно, не берись за край крышки, когда ее снимаешь с магнита. Тянуть надо сильно, а край острый-преострый. Открытую банку держи в холодильнике, а когда корм закончится, прополощи и выбрось в мусорку на улице, а не здесь, а то завоняет. Миссис Джойс придет убирать и вынесет мусор. С твоей мамой я уже поговорила, она согласна, чтобы ты кормила Моисея утром и вечером, пока меня не будет. Ну а я скоро вернусь.

Но неделя шла за неделей, а миссис Орчард все не возвращалась. Корм уже несколько раз кончался, и Клара просила у мамы денег, чтобы пополнить запасы. (Это было еще до побега Розы, в спокойные времена, когда Клару отпускали одну в магазин.) Клара была разочарована – она думала, что на миссис Орчард можно положиться. Взрослые, по мнению Клары, вообще народ ненадежный, но миссис Орчард она считала исключением из правил.

Слышно было, как в кухне хлопочет мама. Наверное, она уже пришла в себя.

– Мама! – позвала Клара.

Чуть погодя мама откликнулась: «Что?» – но голос у нее был сдавленный.

– Ничего, – поспешно отозвалась Клара, – я так.

Незнакомец расхаживал по дому и всюду зажигал свет – Клара видела, как на газон ложатся бледные тени. И свет он за собой нигде не гасил. Если бы так сделала Клара или Роза, папа крикнул бы: «Выключи свет!» Но Розы здесь нет. И где она, неизвестно. Мама твердит Кларе, что Роза в Садбери или, может быть, в Норт-Бее и все у нее хорошо, но скорей бы она вернулась, или позвонила, или открытку прислала, дала бы знать, что жива-здорова. Значит, мама на самом деле не знает, все ли у Розы хорошо, вот она и накричала на полицейского, потому что Розу он до сих пор не нашел.

Свет в доме миссис Орчард мешал разглядеть, что делается на улице. Клара и у себя в комнате мало что видела, но свет нарочно не включала, чтобы тот человек ее не заметил. Если ты сам на свету, то не видишь тех, кто в темноте, зато тех, кто на свету, из темноты видно хорошо. Это ей Роза говорила. «Можно стоять в шаге от окна, – объясняла она, – и тебя не заметят. Я недавно подсматривала, как миссис Адамс раздевается. Совсем! Догола! Все снимает – и трусы, и лифчик! На животе у нее огромные складки жира, а сиськи как два воздушных шара! Ну и гадость!»

Незнакомец вернулся в гостиную и стал рассматривать фотографии на серванте у миссис Орчард. Фотографий у нее много, все в рамках, и в серебряных, и в простых деревянных. Из них две, где она с покойным мужем, на одной они сидят в обнимку на диване, на другой стоят возле дома, тоже в обнимку. Раньше была еще фотография, где мистер Орчард стоит около какого-то дома, привалившись к дверному косяку, руки в карманах, улыбается в объектив. Дом, судя по всему, красивый, потому что вся стена увита цветами. Клара слышала не раз, как миссис Орчард разговаривает с этой фотографией, словно с живым мистером Орчардом. И голос у нее был совсем не грустный, обычный.

Клара помнит и такую фотографию: мистер Орчард, а рядом с ним маленький мальчик. Мальчик сидит за столом, завтракает – именно завтракает, потому что перед ним банка джема «Шериф», Клара разобрала надпись на этикетке. У мистера Орчарда через руку переброшено кухонное полотенце, и он держит тарелку с едой. (Клара, присмотревшись хорошенько, заключила, что там бекон и сосиски, как и положено на завтрак.) Мистер Орчард, весь прямой и чопорный, смотрит на мальчика, а мальчик – на него и улыбается во весь рот. Клара спросила у миссис Орчард: «Это ваш сын?» – а та ответила, что нет, это соседский ребенок, своих детей у них нет, но этого мальчика они очень любили. «Это ваша любимая фотография?» – спросила Клара, а миссис Орчард улыбнулась и ответила, что любит все одинаково. Но Клара подозревала, что это не так, потому что миссис Орчард, когда ложилась в больницу, взяла с собой две – эту и ту, где мистер Орчард на фоне увитой цветами стены, Клара сразу заметила, что их не хватает. Если из всех фотографий берешь только две, значит, они и есть любимые.

А незнакомец тем временем разглядывал фотографии, наклонившись к ним поближе. «Не трожьте!» – яростно прошептала Клара, а он, будто назло, взял одну в руки. Клара сжала кулаки. «Это не ваше!» – сказала она вслух. Фотография была в деревянной рамке. Наверное, та, где мистер и миссис Орчард вместе, но, может быть, и другая – скажем, фотография мисс Годвин, сестры миссис Орчард, она жила в этом доме одна, потом миссис Орчард к ней переехала, а несколько лет назад мисс Годвин умерла.

Незнакомец поставил фотографию обратно на сервант, к остальным. Постоял, посмотрел, развернулся и вышел.

Клара вновь подбежала к окну во двор, откуда лучше просматривалась подъездная дорожка миссис Орчард. Незнакомец вроде бы собрался уезжать – но нет, открыл багажник, достал оттуда коробку, потом другую и еще две с заднего сиденья, отнес в дом и поставил посреди гостиной. Клара сначала обрадовалась – наверное, это он привез для миссис Орчард (хотя на что ей такая тяжесть, которая полкомнаты занимает?), занесет в дом, а сам сядет сейчас в машину и уедет. Но незнакомец разрушил все ее надежды: он достал чемодан.

Ужинала Клара, стоя у окна. Хорошо, если папа придет до того, как она ляжет спать, и можно будет ему рассказать про незваного гостя, но тут Клара вспомнила: у папы в школе совещание и вернется он поздно. И после ужина Клара пожелала в мыслях спокойной ночи Розе, где бы та ни была, и вслух маме и пошла к себе наверх. Она готова была хоть всю ночь простоять у окна, но с папой у них был уговор, они заключили его в тот день, когда Клара начала свое «бдение» (как назвал это папа), через неделю после того, как пропала Роза.

В те дни на Клару темной холодной тенью надвинулся страх. Страх, что с сестрой что-то случилось. «Я себя в обиду не дам, – сказала ей перед уходом Роза в их комнате наверху. – Поняла?»

Клара понуро кивнула, глядя, как Роза крутится, хватая одежду то с пола, то из комода и запихивая в школьную сумку. Это была правда: Роза умная и сильная. Клара это знала, как знала, что Роза красивая, с юмором и вечно ссорится то с родителями, то с учителями (к папиному стыду, ведь папа учитель истории у них в школе), потому что терпеть не может, когда ею командуют. Знала Клара и то, что Роза в пылу ссоры с мамой может что-нибудь ляпнуть сгоряча – скажем, «уйду из дома и не вернусь». Она и раньше убегала пару раз, но через день-другой возвращалась, сочтя, что как следует припугнула маму. Для того она все и затевала, и это Клара тоже знала. Роза убегала, чтобы досадить маме.

Однако теперь все было иначе; никогда раньше Роза не говорила маме: «Ты меня больше не увидишь. Никогда. Слово даю». Обещаниями Роза не бросалась. И раньше она всегда выкрикивала угрозы, а в этот раз говорила тихо, почти шепотом, и от этого Кларе сделалось еще страшнее. Казалось, кухня дымилась от Розиного гнева.

Даже повод для ссоры был пустяковый – Роза в очередной раз вернулась поздно, – но зашел спор о том, имеет ли мама право ей указывать, что можно, а что нельзя, и Роза сказала: нет. Так они и кричали друга на друга, чем дальше, тем страшнее, и наконец мама сказала: «Пока ты живешь в этом доме, милая моя, будешь делать что говорят». И зря она так сказала.

– За меня не волнуйся, – сказала Роза Кларе, стоя посреди их комнаты и держа в руках свою любимую футболку. – Обещай не волноваться, – прибавила она строго. Глаза ее были густо подведены. Роза всегда ходила в боевой раскраске – светлый, почти белый тональный крем, толстый черный карандаш для глаз, черная тушь, тени голубые или зеленые (в тот раз были зеленые), а помада такая светлая, что губ почти не видно. Однажды она нарисовала на щеке черную слезу. Волосы она красила в черный, а кончики осветляла до соломенно-желтого и делала начес. «Я страшна как смерть, – сказала она однажды, любуясь собой в зеркале над ванной. – Правда, страшна как смерть?» «А по-моему, ты красивая», – ответила Клара искренне. Красивей Розы нет никого на свете.

– Но куда ты собралась? – спросила Клара, глядя, как сестра укладывает вещи. – Где ты будешь спать? – Горло саднило от непролитых слез. Роза терпеть не могла, когда Клара плачет. – Когда я тебя снова увижу? Как я узнаю, все ли с тобой в порядке?

Роза призадумалась.

– Этого я пока не могу сказать, – ответила она наконец. – Но я тебе передам весточку. Не знаю, когда и как, но передам. Так что жди. Но когда получишь, маме с папой ни слова, ладно?

С минуту она пристально смотрела на Клару, грызя ноготь, – Роза вечно себя ругала за привычку грызть ногти. «Не вздумай, – предостерегла она однажды Клару. – Если начнешь грызть ногти – убью. Обещай, что не начнешь».

Вынув изо рта палец, она добавила уже ласковей, а это было на нее не похоже, ведь Роза не любила телячьих нежностей:

– Как найду, где жить, приезжай ко мне в гости. Вот будет весело! По вечерам будем гулять допоздна, все-все тебе покажу!

Она улыбнулась, и Клара попыталась улыбнуться в ответ, но губы так дрожали, что улыбки не получилось, и у Розы вдруг сделалось несчастное лицо. Она затолкала футболку в сумку, сумку бросила на кровать, обняла Клару и стала ласково укачивать.

– Я тебя страшно люблю, – шепнула она Кларе в макушку. – Ужасно. Обещай не забывать, что я тебя ужасно люблю.

– Обещаю, – еле выговорила Клара, потому что слезы душили ее. Но Роза, против обыкновения, не разозлилась на Клару, а прижала ее к себе и долго не отпускала. А потом ушла.

Что правда, то правда, постоять за себя Роза всегда умела. Однажды Рон Тейлор подкрался к ней сзади, положил свои жирные лапищи на ее маленькие грудки, а Роза вывернулась и врезала ему школьной сумкой по лицу, так что из носа у него брызнула кровь. Клара все видела своими глазами. И если Роза сказала, что не пропадет, – значит, не пропадет. Поэтому первое время Клара за сестру почти не волновалась, просто ждала, скорей бы та вернулась. Но спустя неделю в душу закралась тревога. Мало того, что Роза никогда так надолго не пропадала, еще и мама совсем измучилась, а папа притворяется, будто все хорошо, и это просто ужасно. А вдруг там, в большом мире, подстерегают опасности, о которых Роза не ведает? Раз родители так волнуются, получается, так оно и есть.

Кларе всюду мерещилась Роза. На девятый день после ухода сестры Клара шла домой из школы, считая шаги (по дороге в школу и обратно она считала шаги сотнями, иначе Роза может не вернуться домой), и уже на повороте к дому ей почудилось, будто на той стороне дороги мелькнула сестра. Деревья на том участке никогда не вырубают, на сотни и тысячи миль тянется чащоба, и оттуда выходят к обочине пастись олени, а может выйти и медведь, и тогда все сидят по домам, боясь высунуть нос на улицу. Но в тот день Кларе почудилась на обочине меж деревьев алая вспышка, точь-в-точь того же оттенка, что и Розина куртка.

Сержант Барнс и местные жители, конечно, уже прочесали вдоль и поперек лес и всю округу. Но Роза, как видно, всех перехитрила – скорее всего, уехала далеко-далеко, а вернется, когда устанут ее искать и махнут на все рукой.

Клара, затаив дыхание, всматривалась в чащу. Ни признака жизни. Осторожно, боясь спугнуть Розу, словно олененка, Клара перешла дорогу и застыла на самом краю леса. «Роза», – окликнула она шепотом. Никто не отозвался. Ни один листок не дрогнул. «Рози», – позвала она снова и тихими, осторожными шагами двинулась в лес. Тут снова мелькнуло что-то красное – вспорхнула с ветки краснокрылая птаха и исчезла.

Значит, не было в лесу никакой Розы, но Клара не могла отделаться от мысли, что это все неспроста. Может быть, Роза передала-таки ей весточку неким таинственным образом.

В тот вечер Клара впервые заняла свой пост у окна. Когда мама, заглянув в гостиную, позвала ее ужинать, Клара объявила, что за стол больше не сядет. И в школу тоже больше не пойдет. До возвращения Розы.

Мама удивилась:

– Как кота кормить, так можно отойти от окна, а как самой поесть или в школу пойти, так нельзя? – Она схватилась за голову, словно та вот-вот расколется пополам.

В мамином голосе звучало отчаяние, и оно передалось и Кларе: ну как же ей объяснить? Моисея надо навещать и кормить, потому что она обещала миссис Орчард, а все остальное время нельзя отходить от окна, чтобы не пропустить Розу или весточку от нее. Ведь непонятно, что это будет за весточка. Вначале Клара ждала записку или открытку, будто бы от кого-то другого, чтобы она одна догадалась, что это от Розы. Но, может статься, будет и совсем иначе. Если Роза вернулась и прячется где-то поблизости, то наверняка захочет поговорить с Кларой, узнать, подходящее ли сейчас время, чтобы вернуться домой, а если ее не высматривать, можно и прозевать. Но как объяснить это маме, не выдав Розу? Мама сразу же позвонит сержанту Барнсу, и все снова станут прочесывать лес, а Роза убежит насовсем, и поминай как звали.

– Я жду, когда Роза вернется, – сказала наконец Клара, не глядя на маму.

– Доченька, – ответила мама, – знаю, ты по ней скучаешь, и мы с папой тоже скучаем, но оттого что ты будешь стоять у окна, она не появится. Прошу тебя, пойдем поужинаем как следует. Еще этого мне не хватало… – Голос у мамы срывался, словно она вот-вот заплачет. Клара вдруг разучилась дышать. В голове зашумело, и она бы упала, но тут зашел папа.

– Что тут у вас? – спросил он убийственно бодрым тоном, который усвоил с тех пор, как пропала Роза. Клара боялась смотреть и на него, и на маму. В глазах у папы не было слез, он словно нацепил веселую маску, но сидела та криво.

Папа не выносил споров. Если кто-то спорил, он непременно старался вмешаться и всех помирить. Он тут же встревал (Розино словечко). «Ну-ну, – говорил он, двигая руками, словно гладил кого-то, – не кипятитесь, попробуем пойти друг другу навстречу». Или: «Давайте договоримся. Разберемся для начала, кто чего хочет». Розу и маму это выводило из себя (по словам Розы, общего между нею и мамой лишь то, что папа их одинаково бесит). Встревал он и в школе, говорила Роза, и многим хотелось его за это прибить. Но, по мнению Клары, мирить спорщиков он был мастер. Все можно уладить, считал папа, главное – найти решение, и он всегда находил.

Ссорились у них в семье обычно – точнее, всегда – только двое, Роза и мама. Клара ненавидела споры точно так же, как папа, да и не с кем было ей спорить – по крайней мере, до сегодняшнего дня. Роза ее никогда не обижала, а маму Клара всегда слушалась, потому что боялась расстроить. Так что в этот день она впервые испытала на себе папино миротворчество. И была ему за это благодарна.

В отличие от мамы.

– Уходи отсюда! – прикрикнула та на него. – Хоть раз в жизни не встревай!

Но папа все-таки встрял, иначе он не мог. И все в итоге уладил, хоть и не сразу. Он предложил уговор: пусть Клара ходит в школу и спать ложится в обычное время, а есть она будет у окна в гостиной или где захочет.

– Как она будет есть? – Мама почти сорвалась на крик. – Здесь даже стол не поместится.

– Будем ставить тарелку на подоконник, – сказал папа мягко.

– Упадет! Взгляни, какой у нас подоконник, совсем узкий. А тарелки слишком большие, вся еда будет на полу. Хочешь, чтобы Клара ела с пола? Зачем глупости предлагать?

– Еду будем приносить в маленькой мисочке, – ответил папа еще спокойней. – Давай хотя бы попробуем, Ди, посмотрим, что из этого выйдет.

– Может, хватит меня поучать? Я твоя жена, а не ребенок. И прошу, перестань делать вид… – Мама осеклась на полуслове и вышла из комнаты.

И все-таки ужин Кларе с тех пор подавали в миске, и она все время – не считая ночи, школы и кормления Моисея – простаивала у окна, ждала Розу.

У Клары была своя спальня, но она там не спала, только хранила одежду. С самого раннего детства она любила спать в Розиной комнате, где стояли две кровати, и Роза ее не гнала. Изредка Роза даже пускала ее к себе в кровать, хоть Кларе уже почти восемь и вдвоем им тесно. Ничто не могло с этим сравниться. Клара старалась подольше не засыпать, ведь это так чудесно, когда Роза лежит рядом, тепло дыша ей в затылок, – но всегда засыпала почти сразу.

Вечером того дня, когда в соседнем доме появился незнакомец, Клара, почистив зубы и надев пижаму, приготовила себе на утро одежду, а потом вернулась в Розину спальню, собрала с пола одежду Розы и развесила в шкафу как полагается. Затем достала из шкафа другую одежду, швырнула на пол возле Розиной кровати и потопталась на ней хорошенько.

Розина половина спальни и Кларина отличались так разительно, что сестры всегда на этот счет шутили; Роза, по ее же словам, родилась свиньей, а Клара – чистюлей. «Аккуратистка с рождения. До ужаса аккуратная, – смеялась Роза. – Патологически». Розина половина смахивала на свалку. Мама даже кричать на Розу устала. «Хочешь жить в хлеву, ну и пожалуйста, – сказала она, – я за тобой убирать точно не стану». Роза радовалась победе.

В ночь, когда Роза ушла, Клара сложила в шкаф все ее вещи – Роза вернется, а в спальне порядок, а потом пускай себе свинячит на здоровье. Это была ошибка. Комната стала до того неживой, что Клара не могла уснуть и в конце концов встала, вытащила из шкафа часть Розиной одежды и раскидала по полу. И с тех пор каждый вечер убирала одни тряпки и раскидывала новые – если Роза сюда проберется среди ночи, пусть все будет так, как ей нравится.

В тот вечер Клара залезла под одеяло, свернулась клубочком на своей половине кровати, мечтая, скорей бы Роза вернулась, а тот человек уехал, и два желания через несколько минут слились в одно и она заснула.

Ей приснилось, будто Роза бродит одна в темноте. Босиком, тихими шагами. Вначале Клара видела ее со спины, а потом Роза оглянулась и улыбнулась. Но не так, как обычно, а словно пряча за улыбкой страх.

2

Элизабет

Марта опять завела свое. Не могу разобрать, что она там бубнит, но чем-то она страшно недовольна. Сегодня она начала с самого утра, во время обхода, когда сестра Робертс мерила нам пульс и температуру. Сестра Робертс сказала (и подмигнула мне, стоя в проходе между нашими кроватями):

– Согласна, просто возмутительно! Нельзя такое позволять. А сейчас подержите это во рту, хорошо?

Терпение у нее ангельское, почти все медсестры здесь терпеливые, но сестра Робертс особенно. Просто чудо!

Марта раскричалась на воображаемого собеседника: «Да включите вы мозги!» – и градусник выпал у нее изо рта на одеяло. Сестра Робертс подняла его, вытерла салфеткой и сказала:

– Постараюсь. Давайте так: подержите две минуты градусник во рту, а я попробую включить мозги, ладно?

Ты бы, мой милый, влюбился в нее с первого взгляда. (В сестру Робертс, а не в Марту. Уж точно не в Марту!) Ты всегда влюблялся в юных красоток, особенно если у них есть голова на плечах. Меня это никогда не огорчало.

Вообще-то Марта меня уже не так злит, как вначале. В первые дни я просто с ума сходила от ее болтовни и воплей, но ко всему можно привыкнуть. Теперь мне даже интересно угадывать, когда она совсем не в себе, а когда хоть что-то соображает. Иногда у нее бывают светлые минуты.

Ее никто никогда не навещает. Но ведь и ко мне тоже никто не приходит. Те из моих подруг, что еще живы, за руль уже не садятся. Когда Диана узнала, что я ложусь в больницу, то обещала привозить ко мне малышку Клару, но я ее отговорила. Ехать ужасно далеко, а дороги отвратительные. Не хочу, чтобы ко мне ездили из чувства долга. Хотя, по правде сказать, теперь я немного жалею. Не думала задержаться в больнице и не представляла, как долго здесь тянутся дни.

Но мне грех жаловаться, ведь у меня есть ты, любимый. Ты и Моисей.

Появись тут Моисей, он всех бы развеселил. Все в палате повскакали бы с коек и выстроились в очередь его потискать.

У меня из-за него душа не на месте. Корм, наверное, давно кончился. Диана, думаю, купила еще, если Клара ее предупредила (а она точно предупредила), но что будет с Моисеем в самом худшем случае – если я здесь умру? Клара наверняка захочет его забрать, но у Дианы аллергия на кошек, и она не сможет при всем желании. Я полночи не сплю от тревоги. Вот глупости!

Нет слов, как я хочу домой! Больше всего мне не хватает привычного распорядка дня. Поставить бы чайник, поболтать с Кларой, если она заглянет после школы. До чего же я люблю наши разговоры, никогда не знаешь, куда они заведут. Она не будоражит мне душу так, как Лайам, но если на то пошло, больше ни одному ребенку это не удавалось.

Клара в семье младшая; у старшей ее сестры переходный возраст, и родителям приходится тяжко, но Клара – милая девочка. Нет, милая – слово неподходящее. Интересная, иногда трогательная, но милой ее уж точно не назовешь. Для начала, она от природы недоверчива. Я ее знаю с пеленок, и, без преувеличения, едва она научилась говорить и стала задавать вопросы, в ответах она всегда сомневалась. Укажет, к примеру, на тостер, спросит: «Что это?» – объяснишь ей, что в нем жарят хлеб, а она посмотрит искоса, словно хочет сказать: «Так я и поверила!» В три года это было забавно, но ей уже скоро восемь, а повадки эти никуда не делись и порой почти пугают. Когда я ей сказала, что ложусь в больницу, она спросила: «Зачем?» – будто подозревала, что я прикидываюсь больной. Я ответила, что сердце у меня пошаливает, но это пустяки, скоро вернусь. Она спросила сухо: «На сколько дней?» Я ответила, что точно неизвестно, на неделю-две, а она, подумав, спросила: «И сердце вам вылечат?» Я заверила: «Надеюсь». Видно, не такого ответа она от меня ждала, ей подавай «да» или «нет», без оговорок. Я поспешила сменить тему, чтобы избежать вопросов о смерти. Спросила, будет ли она кормить Моисея и играть с ним каждый день, чтобы он не скучал, и она решительно кивнула: «Да».

Затем она спросила: «Вам будет там одиноко?» – чем удивила меня. Мне казалось, она не отличается ни чуткостью, ни богатым воображением. Я отвечала: «Наверное, нет, в больнице всегда полно людей». Клара призадумалась, и ответ в итоге ее устроил, а мне, честно признаюсь, любимый, стало страшно как никогда. Даже если кругом люди, это не спасает от одиночества. Я решила взять с собой фотографии – ту, где ты с Лайамом, и ту, где ты в Чарльстоне, – эти две особенно греют мне душу. Они сейчас на тумбочке возле моей кровати, чуть под углом друг к другу – совсем близко, стоит лишь руку протянуть.

Сестра Робертс говорит, что ты очень красивый. Я ей на это отвечаю, что у нее хороший вкус.

Итак, о Кларе: не ради меня, конечно, она приходит в дом. На сей счет я не обольщаюсь. Приходит она ради Моисея. Ему она нравится (редкий случай, к людям он относится с опаской), иногда он даже дает ей себя погладить. Взять его на руки она не пытается, и правильно делает, ему бы не понравилось. Обычно она просто садится на корточки и смотрит на него, а он садится и смотрит на дыру в плинтусе, где живет мышь. С мышью у Моисея давние счеты. Он часами просиживает возле дырки с видом полного безразличия, лишь легкое подрагивание хвоста выдает его нетерпение. Бывает, в дырке кто-то мелькнет или покажется усик. Думаю, мышь его дразнит, играет с ним в «мышки-кошки», презрев обычный порядок вещей. Моисей замирает в предвкушении, припадает к полу, готовый к броску. Замирает и Клара, вытянув шею, стараясь не пропустить ни секунды действа. Не знаю, какой развязки она ждет, даже боюсь спросить.

Мне ее не хватает. Если бы меня мог здесь навестить всего один человек, я выбрала бы ее.

На обед сегодня печенка. Терпеть не могу печенку. И, на мой взгляд, чудовищная бестактность подавать потроха тем, у кого они не в порядке. Зато на десерт был яблочный пирог с мороженым – все-таки утешение. Яблок, конечно же, недоложили, зато тесто здешнему повару удается на славу – сладкое, рассыпчатое. Говорят, под старость людей тянет на сладкое. Похоже, так оно и есть.

Мы здесь живем от завтрака до обеда, от обеда до ужина. Наверняка они об этом знают, так почему бы им не постараться хоть немножко?

После обеда я вздремнула, а проснулась с мыслью: если бы можно было сюда позвать кого-то одного, то я выбрала бы не Клару, хоть мне и хорошо с ней рядом. Конечно, я выбрала бы Лайама. Ты и так со мной, а значит, нас было бы трое, как тогда.

Новый день. Кажется, вторник, да не все ли теперь равно? Я сегодня с утра упала. Ты, наверное, сказал бы: сама виновата. Говорили же мне не вставать с постели самой, надо позвать кого-нибудь, но мне нужно было в туалет, а рядом никого, терпеть стало невмоготу, и я решила: была не была. Ноги тут же подкосились – раз, и я уже на полу. У Марты, наверное, было просветление – она вскрикнула «Боже!» и, отбросив одеяло, стала выбираться из постели. Хотела броситься мне на помощь – мило с ее стороны, но глупо, ведь она намного слабее меня, и потому тоже в два счета очутилась на полу. Кто-то закричал, влетели медсестры, поднялась кутерьма, и через пару минут общими усилиями нас наконец снова уложили. Я шепнула на ухо сестре Робертс, что дела-то я так и не сделала, а она в ответ, тоже шепотом, пообещала принести мне утку, а я возмутилась: не надо мне утку, ненавижу утки, хочу сходить в туалет, как культурный человек, – а она присела на краешек кровати, взяла меня за руку и сказала ласково: «Сегодня не стоит, миссис Орчард. Раз вы упали, значит, не надо. Дождемся, когда вы будете тверже стоять на ногах».

Невозможно злиться на такого доброго человека, но я все-таки злилась.

Я старая брюзга. Ненавижу себя за это. Нет смысла жить, если для всех ты стал обузой.

Марта опять ночью разбушевалась. Кричала – возможно, на того же человека, что и в прошлый раз. Твердила ему – или ей, – что давно пора повзрослеть. Интересно, кому это она? – спрошу у нее все-таки. Понимаю, не мое это дело, но дни здесь все на один лад, каждое развлечение на вес золота. Иначе умрешь от скуки, и неважно, с каким диагнозом ты сюда попал.

Мы завтракали, сидя в кроватях. Марта жевала пшеничную соломку. Ее покрошили, но надо было еще мельче, у Марты все время торчало что-то изо рта, как у лошади, жующей сено, только у лошади ничего изо рта не капает. Сказать по правде, если ешь в постели, трудно не обляпаться. Даже не выпрямишься как следует – наверное, потому, что сидишь, вытянув ноги. Вдобавок зубы у Марты шатаются, и это нисколько не помогает делу. Медсестра повязывает ей на шею полотенце, и оно всякий раз промокает насквозь.

– На кого вы так злитесь? – спросила я.

Марта обернулась.

– Шшо? – прошамкала она с полным ртом. Многое можно сказать о человеке, посмотрев, как он ест, – готова поспорить, в детстве Марту не научили вести себя за столом. Я-то, к счастью, за столом себя вести умею. Как и ты – твои манеры были безупречны. О себе ты рассказывал редко, любимый, – почти никогда, только после настойчивых расспросов, поэтому о твоем детстве я знаю совсем мало, но точно могу сказать, что воспитывали тебя очень хорошо. (Интересно, все англичане такие воспитанные или дело в классовой принадлежности? Я так и не поняла, как устроена ваша классовая система и какое место в ней ты занимал. Но раз ты учился в пансионе, полагаю, ты из состоятельной семьи. На мой взгляд, отдавать детей в пансион – варварский обычай, но об этом поговорим в другой раз.)

– Вы на кого-то кричали во сне, – сказала я Марте. – Вот я и спрашиваю на кого.

Марта еще пожевала, задумалась. Сглотнула два-три раза, и ее морщинистая шея дернулась, как у змеи, проглотившей мяч для гольфа.

– На Дженет, – сказала она наконец.

– Кто это, Дженет?

– Сестра моя.

– Чем она вас так разозлила?

– Вешалась на мужчин, на всех подряд. В конце концов сбежала со скользким, лживым…

Прошла минута, другая, она все молчала, и я спросила:

– В итоге все у нее уладилось? Кончилось хорошо?

– Нет, – нахмурилась Марта. – Ничего хорошего.

Внебрачный ребенок – вот чем, наверное, кончилось для Дженет. Позор, пятно на репутации семьи. Незаконнорожденный. Нежеланное дитя.

Нежеланное дитя. Слова эти – и даже сама мысль – кажутся мне кощунством.

Отбой. Пришли ночные медсестры. По ночам дежурят всего две – сидят за письменным столом посреди палаты и читают, завесив полотенцем настольную лампу, чтобы нам не мешал свет. Судя по храпу, кое-кому из моих соседок удается проспать всю ночь – просто удивительно. Я сплю пару часов, не больше.

Зато у меня есть ты, любовь моя. Я вспоминаю какой-нибудь день или случай из прошлого – не переломный, а будничный. Наши будни в то недолгое время, когда с нами был Лайам, были для меня величайшим счастьем. Вчера вечером, к примеру, я извлекла из памяти сущий пустяк: я была на кухне, готовила нам с тобой перекус на ночь (поужинали мы в тот день очень рано, с Лайамом, который спал теперь на старой раскладушке в изножье нашей кровати), я никак не могла открыть банку и пошла с ней в гостиную, попросить твоей помощи, а ты был с головой погружен в книгу (нечто увлекательное то ли о паразитах, то ли о новой болезни пшеницы), и мне стало неловко отрывать тебя от чтения.

Вот оно, чудо: в комнате у нас спит этот прекрасный малыш, и это до того естественно, до того обыденно, что ты можешь забыться с книгой, а я – спокойно приготовить перекус.

Ну так вот, чтобы тебя не отвлекать, я просто опустила банку и стала ждать, когда ты ее увидишь краем глаза, и вот ты взял ее левой рукой, правой придерживая книгу, и – не отрываясь от чтения – свинтил крышку, а банку осторожно передал мне. Я сказала: «Спасибо, милый», и, когда я повернула на кухню, уже не надеясь дождаться ответа, ты сказал рассеянно, словно ты вообще где-то не здесь: «Рад помочь».

Это воспоминание согревало меня до утра. «Рад помочь».

3

Лайам

Когда он затащил в дом все коробки и отнес наверх чемодан, еще не совсем стемнело, и он решил прогуляться до центра городка, посмотреть, что там есть интересного. Как выяснилось, почти ничего. Две улицы под прямым углом друг к другу, одна тянется с севера на юг, вдоль берега озера, другая ведет от озера на восток и через несколько кварталов теряется в лесу. Две эти улицы, несколько крохотных ферм, почти новая школа старшей ступени, одиноко стоящая посреди пустыря, да лесопилка, да лагерь лесорубов в двух милях от центра – вот и весь город. Гармония, север провинции Онтарио, сентябрь 1972-го.

Лайам провел в тот день шесть часов за рулем, ехал лесными дорогами. Его, горожанина до мозга костей, угнетало здешнее обилие деревьев. Холмы сверкали золотым и алым, но вблизи за этим разноцветьем зловеще темнела чащоба. Стоит только немного углубиться в лес, и затеряешься во тьме, и не видать тебе больше солнца.

Вдоль двух главных улиц выстроились магазины, самые необходимые плюс немного экзотики для туристов. Продуктовый магазинчик с винным отделом в глубине, будто нарочно спрятанным от властей; почта; банк; пожарная часть; магазин одежды, где в начале сентября на витрине уже красуются теплые куртки и зимние сапоги. Спортивный магазин с рыболовными снастями, рядом приземистая синяя сувенирная лавка с вывеской «Индейские и эскимосские народные промыслы», а внутри бусы и резные изделия с трехзначными, а то и четырехзначными ценниками. К двери пришпилена записка: «Закрыто, откроется в следующем году».

Чуть в стороне от дороги – старая церковь, обсаженная кленами, возле нее начальная школа, такая же старая. И обе, пожалуй, великоваты для такого крохотного городка. Наверное, остались с тех времен, когда люди приезжали на север за богатством. А сейчас жизнь здесь едва теплится за счет туристов и лесозаготовок.

На улице, что ведет в сторону от озера, – хозяйственный магазин, библиотека – маленькое неказистое современное здание, – два бара (один по соседству с полицейским участком), аптека и два кафе. Лайам понял, что проголодался, и одновременно понял, что оба кафе закрыты. Куда ни глянь, все закрыто. Мало того, кругом ни единой живой души. Он здесь один, не считая собак возле кафе. Он глянул на часы: начало восьмого. Четверг, восьмой час вечера, а город уже вымер.

На минуту закралась дикая мысль: а вдруг ему все это пригрезилось, и не только затерянный в дебрях северный городишко, но и остальное – Фиона, последние восемь лет, его так называемая карьера, вся его жизнь? Сегодня за рулем он то и дело отвлекался, мысли блуждали, хотелось спать, в висках стучала тупая боль. Все ускользало от него, кружило, воспоминания ухали куда-то, точно скатывались с горки. Всю дорогу он уверял себя, что устал, только и всего, и сейчас снова напомнил себе об этом. Иди в дом, сказал он себе. Найди что-нибудь перекусить, и на боковую.

На обратном пути, для полноты картины, он свернул к озеру и постоял немного, глядя в зеркало воды, где отражались последние лучи заката. Тишина стояла необычайная. Дальний берег, еле различимый, весь был изрезан заливами и бухточками. Как на рекламе турфирмы, подумал Лайам, только лося на водопое не хватает. Втянув голову в плечи – стало вдруг холодно, – он зашагал в сторону дома.

Дом миссис Орчард – его дом – ютился на самой дальней боковой улочке в северной части города. Уходя, Лайам оставил внизу свет, и сейчас, стоя посреди темной улицы, смотрел на фасад. Дом, судя по всему, ровесник церкви и начальной школы – возможно, викторианский. Деревянный – неудивительно, учитывая, сколько здесь деревьев, – и построен на совесть. Недвижимость так далеко на севере дорого не продашь, но вместе с деньгами, что завещала ему миссис Орчард, это целое состояние. На эти деньги можно хотя бы пожить какое-то время и спокойно подумать.

Задержусь здесь на пару недель, решил он, поднимаясь на крыльцо. Считай, отпуск. Если повезет, бабье лето простоит до октября. Так или иначе, как только он увидит первую снежинку, сразу же выставит дом на продажу и уедет. Пережидать зиму на севере нет никакого желания, хватит с него и зимы в Торонто.

Хорошо, что он не выключил свет. Чуть раньше, когда он подошел к крыльцу, он почти ожидал, что дверь откроется, выйдет миссис Орчард и улыбнется ему и что внешне она совсем не изменилась с тех пор… Сколько же они не виделись? Тридцать лет, тридцать один? Около того.

Прикрыв за собой дверь, он замер – ему почудился шорох, чуть слышный, словно дуновение ветра. Но нет, тишина. Он постоял, прислушиваясь. Тихо. Воображение разыгралось, вот и все. Лайам заглянул в гостиную – ничего не изменилось с тех пор, как он уходил.

Поставив на плиту чайник, он стал ходить по дому, задергивая занавески, – а раньше никогда не задергивал, хоть и жил в городах, где под самыми окнами снуют люди. В комнатах стоял затхлый дух, с утра надо будет открыть все окна, проветрить.

В гостиной стоял телевизор – можно сказать, древний; Лайам включил его, вгляделся в зернистое изображение, прошелся по всем каналам, отыскал новости. Новости, вообще-то, его не интересовали, но тишина угнетала. Прибавив звук, он вернулся на кухню поискать, чем бы перекусить. В кухонных шкафчиках нашлись обычные запасы: мука, сахар, соль, чай, растворимый кофе, жестянки с консервами – суп, тунец, персики, ничего из этого ему не хотелось. А на кухонной стойке он увидел большую стеклянную банку с тугой крышкой, до половины наполненную печеньем. Лайам снял крышку, понюхал и тотчас узнал запах: овсяное; он с детства его не очень любил – его любимое, с шоколадной крошкой, миссис Орчард пекла каждый раз к его приходу, а овсяное у них в доме водилось всегда, и, вдохнув запах, он улыбнулся. Аромат напомнил ему о прошлом, о мистере и миссис Орчард, теперь происходящее уже не казалось ему таким странным.

Лайам заглянул в холодильник. Миссис Орчард, как видно, прибрала там, перед тем как лечь в больницу, ничего скоропортящегося – ни молока, ни мяса, ни фруктов. Банка майонеза, банка джема, почти пустая коробочка маргарина, упаковка заплесневелого чеддера – Лайам выбросил его в мусорный пакет под раковиной. Пакет был пустой: то ли миссис Орчард вынесла мусор перед отъездом, то ли уборщица приходила. Десяток яиц. Лайам разбил одно на пробу, скривился от вони, а потом одно за другим раскокал остальные и смыл в раковину – он не ожидал, что это будет непросто, пришлось поработать вилкой, проталкивая их в слив.

Если покупаешь яйца, значит, ты уверен, что вернешься домой, что уезжаешь всего на несколько дней. Он представил, как миссис Орчард (такая же, как на фотографиях, только старше) жарит омлет и ест за маленьким кухонным столом или в гостиной перед телевизором (как собирался есть он), радуясь, что ее больничные мытарства наконец позади. Интересно, когда она поняла, что домой уже не вернется?

Он сварил себе кофе, подсластил двумя ложками сахара – раз нет молока, так хотя бы сахара побольше – и отнес вместе с банкой печенья в гостиную. Целый час он грыз печенье, глядя, как мерцают на телеэкране зыбкие фигуры. В десять вечера поднялся наверх. Угадав, где комната миссис Орчард (самая обжитая), не стал там ничего трогать, а прошел в самую дальнюю. Поставив на стул чемодан, отыскал в нем зубную щетку. Почистил зубы над треснутой раковиной в ванной и вернулся в комнату.

Постель, к немалому его облегчению, оказалась застелена; он разделся, бросил одежду на пол возле кровати и забрался под одеяло. Полежал с минуту, впервые ощутив в полную силу, до чего он вымотался, затем выключил ночник, и в тот же миг на него обрушились все мысли, которые он с трудом держал в узде по дороге на север. Медленное, неуклонное разрушение брака, решение разойтись, дележ дома, растянувшийся на месяцы, и последний достопамятный вечер в их бывшем доме, когда они решали, кому что достанется.

Забирай, тебе всегда это было дороже, чем мне.

Это тебе подарок на день рождения, я для тебя покупала. Бери себе.

Не хочу. Оставь себе или выбрось.

Книги, пластинки, сувениры – греческая ваза, память о долгожданном отпуске, от начала до конца изгаженном ссорами и обидами. Постельное белье, столовые приборы, обеденный сервиз. Фиона заворачивает в газету хрустальные фужеры (свадебный подарок ее любимой тети) и второпях ломает у одного ножку. Ее жгучие слезы. Их брак, расчлененный, четвертованный, уместился в картонные коробки – семь ей, четыре ему (и вот они стоят на полу посреди гостиной).

Вскоре он отчаялся уснуть. Включил ночник, встал с постели и, расстегнув молнию на кармане чемодана, достал письмо миссис Орчард восьмилетней давности, найденное в глубине ящика стола, когда они с Фионой делили осколки брака. Он сел на кровать, достал письмо из конверта и разложил на коленях.

Дорогой Лайам!

Ты меня, наверное, почти не помнишь, тебе было три года, когда твои родители поселились рядом с нами в Гуэлфе, а когда мы виделись в последний раз – всего четыре. Но в это недолгое время ты занимал очень важное место в моей жизни и в жизни моего мужа Чарльза, вот я и решила тебе написать.

Чарльза не стало три месяца назад, в начале марта. Стоило бы написать тебе сразу, но я очень горевала после его смерти. У него случился приступ аппендицита, понадобилась операция, а после наркоза он не проснулся. Я подумала, что если ты его все-таки помнишь, то нужно сообщить тебе о его смерти.

Как видишь, я переехала из Гуэлфа в Гармонию, что на севере Онтарио. Здесь живет моя старшая сестра, и она любезно пригласила меня к себе.

Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо – отправляю его на старый адрес твоего отца, что нашелся у Чарльза. Пишу тебе с надеждой, в благодарность за ту радость, что ты дарил Чарльзу и мне.

От всей души надеюсь, что ты счастлив и доволен жизнью, Лайам. Я часто вспоминаю, как мы проводили время вместе, и воспоминания греют мне душу.

Всегда любящая тебя

Элизабет Орчард

Лайам спрятал письмо в конверт и оставил на столике у кровати. Миссис Орчард и ее мужа он помнил смутно, но помнил, что они тепло к нему относились и он подолгу у них гостил. И еще помнил, как сильно однажды расстроился, когда его от них уводили, – видимо, накануне переезда семьи в Калгари. Впрочем, он был тогда совсем мал, откуда он мог знать, что расстается с ними навсегда?

Письмо, найденное в ящике стола, он успел перечитать раз пять-шесть. Восемь лет прошло с тех пор, как он его получил, и сколько всего пережито за эти восемь лет – развод, пущенная под откос карьера, – а сейчас, сидя на кровати в доме миссис Орчард, вспомнил он и еще одну неприятность, связанную с этим письмом, – когда оно пришло, они с Фионой рассылали приглашения на свадьбу, и письмо послужило поводом для ссоры.

Оба недавно устроились на работу в Торонто, Фиона юристом, Лайам бухгалтером. Хорошие должности, приличные деньги, и это только начало. Хлопот у них было невпроворот – переезд из Калгари, покупка дома, свадьба, – и Фиона, как более дисциплинированная, предложила разделить обязанности. Лайам, кроме всего прочего, взял на себя покупку дома, а Фиона – свадебные хлопоты.

Было, однако, среди свадебных приготовлений и то, что мог сделать только Лайам, – скажем, написать приглашения своим родным и друзьям, и Фиона, опять же как более дисциплинированная, назначила ему срок. И этот срок наступил.

Письмо ждало его на столике в прихожей, когда он вернулся с работы. На конверте стояло его имя, но отправлено письмо было на рабочий адрес отца, в Университет Британской Колумбии, с пометкой аккуратными печатными буквами: «Прошу переслать». Ни имени отправителя, ни обратного адреса, и почерк незнакомый – красивый, чуть старомодный, с наклоном. Не зная, что и думать, Лайам открыл письмо, увидел внизу подпись миссис Орчард и тотчас перенесся на тридцать лет назад.

Письмо он прочел тут же, стоя в прихожей. Весть о смерти мистера Орчарда потрясла его так, как он и сам не ожидал, притом что об Орчардах он не вспоминал почти тридцать лет. Но, судя по письму, он был им дорог, и в ту минуту он всем сердцем почувствовал, что и сам ими дорожит. Он решил ответить не откладывая.

– Где у нас бумага для писем? – спросил он. Фиона была на кухне, готовила ужин. У них был уговор: она стряпает, Лайам моет посуду.

– В верхнем ящике стола слева.

Лайам нашел бумагу и ручку, принес их на кухню, сел за маленький круглый столик с пластиковым верхом и начал писать.

Дорогая миссис Орчард!

Только что получил ваше письмо, и мне очень жаль…

Он скомкал страницу и начал заново.

Дорогая миссис Орчард!

Он задумался.

– Ты не ту бумагу взял, – сказала Фиона. Она макала отбивные в мисочку с размешанным яйцом, а потом обваливала в сухарях.

– Что? – встрепенулся Лайам.

– Это обычная писчая бумага. А для приглашений – светло-голубая.

– Это не приглашение. Я на письмо отвечаю. Только что получил – от одной знакомой, я ее помню с детства. У нее муж умер.

– Ох, как жаль.

Лайам вновь взялся за перо. Он хотел написать от души – добавить воспоминаний о мистере Орчарде, приятных и дорогих, разделить их с миссис Орчард. Только вот воспоминания оказались очень смутными – не воспоминания даже, а ощущения.

– Может, лучше сначала приглашения напишешь, а потом письмо? – предложила Фиона. – Чтобы не отвлекаться.

– Хочу побыстрей отправить, – рассеянно ответил Лайам.

– Одно другому не мешает. Но если сначала заняться приглашениями, то никуда спешить не придется, тебе же проще.

– Мне и сейчас спешить некуда, я все успею.

Помню, как весело нам было вместе…

Он скомкал листок, потом снова расправил – сгодится на черновик.

– Лучше бы с приглашениями сперва разобрался, честное слово, – настойчиво указала Фиона.

– Хочу сначала письмо написать. Это важно.

Зря он это сказал. Он тут же пожалел о своих словах, но тревога из-за письма вылилась в злость на все подряд.

– Ага, все с тобой ясно, – сказала Фиона. – Понимаю. Вот что для тебя важно.

Лайам прикрыл глаза. Ну пошло-поехало, подумал он. Красивая, умная, с юмором, Фиона была при всем при том крайне обидчива – другой такой он не встречал.

– Ты же знаешь, я совсем не то хотел сказать.

– Что хотел, то и сказал.

– Ну ладно. – Лайам бросил ручку. – Будь по-твоему. Стопка приглашений на свадьбу важнее какой-то старухи, у которой умер муж. – Лайам встал из-за стола и пошел в гостиную. Отыскал светло-голубую бумагу, вернулся, сел за стол, взял ручку.

– Что писать?

– Что хочешь, это же твои письма. – Гнев из ее голоса улетучился, одержав над ним верх, Фиона всегда добрела. Но Лайама взяла досада. Желание писать ему отбили на несколько дней, теперь, взяв в руки ручку, он будет вспоминать этот спор, и мысли будут путаться от злости.

– У тебя же был для всех готовый текст, – сказал он с нажимом.

– Да, но это для моих друзей. А для своих у тебя, может быть, другие слова найдутся.

– Думаю, твой текст всем подойдет.

И так далее и тому подобное. Ссора была пустяковая – они не метали друг в друга слова, точно копья, не наказывали друг друга молчанием. Лишь позже ему пришло в голову: вот ведь ирония судьбы – поссориться из-за приглашений на свадьбу. Однако именно тогда он впервые задумался – мимолетом, и тут же устыдился этой мысли, – любит ли он Фиону, готов ли прожить с ней жизнь, да и вообще хороший ли она человек.

Ночью поднялся ветер, а утром Лайам проснулся от того, что ветки старой березы стучали в окно. Он подошел к окну посмотреть. Ветки березы, унизанные крохотными золотыми листьями, свисали до самой земли, колыхаясь на ветру. «Рапунцель, Рапунцель», – подумал он. Пол в ванной под раковиной оказался мокрым. Вряд ли он так наплескал вчера, когда чистил зубы на ночь. Он присел на корточки, пощупал отсыревшие доски. Надо будет разобраться, в чем тут дело.

Позавтракав чашкой кофе с овсяным печеньем, он поехал в центр на поиски чего-нибудь посущественней. Включив в машине радио, услышал, что на Олимпиаде в Мюнхене погибли одиннадцать израильских спортсменов. Подробности потонули в помехах. Лайам поискал другую станцию и с досадой выключил приемник – везде одни помехи.

Выбор продуктов в магазине оказался совсем скудный, в основном консервы: тушенка, фасоль, персики. Странно, здесь ведь фермы кругом. Может быть, фрукты-овощи местные жители покупают у фермеров с рук. Или же урожаи здесь небогатые, слишком холодно, а с юга везти далеко и дорого.

Лайам и Фиона всегда закупали продукты вместе по субботам. Теперь, когда уже не надо было учитывать ее вкусы, он не знал, что покупать. Бросил в тележку пакет пшеничной соломки, добавил упаковку чеддера (других сортов сыра в магазине не водилось), литр молока и баночку маргарина. Нарезанный белый хлеб (выбирать было не из чего), упаковку говяжьего фарша, арахисовое масло. Джем – банка в холодильнике почти пустая. Кофе, яйца. В конце первого ряда он увидел, что свежие фрукты-овощи здесь все-таки есть, в ящиках на полу, – кукуруза, морковь, фасоль, лук, яблоки, груши. Фиона непременно запаслась бы овощами, подумал Лайам и взял только яблок и груш – в знак протеста, хоть это и глупо, по-детски. Когда нес к машине два бумажных пакета с покупками, он увидел на улице, на самодельном прилавке из перевернутых ящиков, корзинки с голубикой, вернулся и купил одну.

На обратном пути он решил опять сделать крюк к озеру, оставив машину на площадке рядом с пляжем. Вчера озеро казалось безмятежным, а сейчас разгулялись волны, накатывали на камни, рассыпаясь фонтанами брызг, лизали каменистый берег. Лайам постоял, посмотрел на волны без единой мысли в голове, потом заставил себя вернуться к реальности и зашагал обратно к машине.

Дома он выгрузил из багажника продукты и свалил на кухонную стойку. Пошел запереть входную дверь и на полпути замер: вновь ему послышался шорох. Он снова решил, что померещилось, а когда подошел к двери, то увидел, как во двор въезжает полицейская машина.

4

Клара

Она подумала, уж не приснился ли ей незнакомец, – но нет, не приснился, поутру его машина никуда не делась. Кларе стало страшно за Моисея. Вдруг незнакомец его найдет? Вдруг он не любит кошек? Он же его убьет! Жестянки с кормом, плошка Моисея, кошачий туалет – все стоит в тамбуре. Банки корма хватает на два дня – счастье, что в холодильнике нет сейчас початой банки. Если незнакомец еще не заметил корм, то скоро заметит и догадается, что в доме есть кот. Клара представила, как он станет выслеживать Моисея. Искать, заглядывать за шкафы, под кровати – всюду, пока не отыщет. Моисей в ужасе забьется в угол, сверкая глазами, выгнув спину, разинув пасть в немом вопле.

Надо будет спрятать кошачье барахлишко. Пойти туда, когда незнакомца нет, собрать все и отнести… Но куда? К ней домой Моисею нельзя, у мамы аллергия на кошек. В гараж. Пристроить все у родителей в гараже, там же и кормить Моисея.

Однако в первый день утром ничего не получилось – когда настала пора Кларе собираться в школу, тот человек еще не ушел. Значит, Моисею придется весь день голодать. Кларе снова стало не по себе, но тут она вспомнила: он же отличный охотник, вечно таскает домой убитых птиц. (Кларе это не нравилось, но миссис Орчард говорила, что кошки – прирожденные охотники, это у них в крови. Такова их кошачья натура.) И все равно Моисей решит, что она его забыла, бросила.

Тревога за Моисея добавилась к тревоге за Розу и миссис Орчард, и все три мучили Клару целый день. От страха у нее даже живот разболелся, и она ни слова не слышала из того, что рассказывала на уроке миссис Куинн.

С тех пор как пропала Роза, миссис Куинн обращалась с Кларой особенно бережно. Вообще-то она бывала строгой, ругала тех, кто не слушает, но Клара не могла слушать, как ни старалась, и миссис Куинн ее не ругала, и к доске не вызывала, и не расспрашивала об исчезновении Розы – вот и хорошо.

А Кларины подруги расспрашивали о Розе, обычно на переменах – на игровой площадке или в школьной столовой.

Рут сказала, с трудом переводя дух (она принесла с собой новую скакалку и пыталась прыгнуть сто раз подряд):

– Мама говорит (вдох), твоя сестра хулиганка (вдох) и сама нарывалась.

Сьюзен, склонив голову набок, спросила с любопытством:

– Почему она убежала? Ей доставалось от родителей?

Шэрон спросила, дернув прядь волос, – волосы были у нее длинные, золотистые и вились колечками, а она хотела прямые:

– У нее будет ребенок? Она ведь с мальчиками много гуляла, да?

Дженни, лучшая Кларина подруга, шепнула:

– Не бойся, я все равно с тобой дружу. Я твоя подруга навеки, ну и пусть говорят что хотят. – Тон был до того самодовольный, что Кларе сразу расхотелось с ней дружить.

С тех пор Клара на переменах держалась поближе к школьному крыльцу, рисовала Моисея палочкой на земле. Два кружка, нижний побольше, с лапками и хвостом, а верхний поменьше, с ушами, глазами, носом и ртом, и с каждой стороны по три палочки – усы. Кота нарисовать дело нехитрое. Клара рисовала кошек и стирала носком ботинка, и так без конца. Когда рисуешь, можно ни на кого не смотреть.

Когда Клара вернулась домой, машина незнакомца стояла на том же месте. Впрочем, сам он мог и уйти. Или в центр, или к озеру; надо выждать немного. Не застав маму ни на кухне, ни в гостиной, Клара пошла наверх. Дверь в родительскую спальню оказалась закрыта, но, стоя у порога, Клара услыхала мамин голос:

– Здравствуй, родная, заходи.

Клара открыла дверь. Занавески были задернуты, но в сумраке она различила на кровати маму.

– Я прилегла, – сказала мама. Чувствовалось по голосу, что она улыбается, но улыбка вымученная. – Устала немного. Но скоро встану, ужин тебе приготовлю. Как в школе дела?

– Нормально, – ответила Клара.

– Вот и хорошо. Полежу еще минутку и встану.

– Ты не заболела, мамочка?

– Нет, я здорова. Спускайся, а я буду вставать.

Клара спустилась в гостиную и заняла свой пост, на этот раз у бокового окна. Спряталась за занавеской, так незнакомец точно ее не увидит, если выглянет из окна дома миссис Орчард. С тех пор как пропала Роза, прошло уже тринадцать дней, то есть почти две недели. Вчера вечером Клара слышала, как мама отчитывает папу:

– Знаешь, что самое невыносимое? Твой оптимизм. Твой вечный, непрошибаемый оптимизм на пустом месте! Можно подумать, у нас тут пикник!

Мама умолкла, и папа сказал так тихо, что Клара еле расслышала:

– Ди, я просто пытаюсь со всем этим справиться. Как и ты.

– Не прикидывайся, не как я! Не ты с ней поссорился! Ты с ней никогда не ссоришься, всю грязную работу сваливаешь на меня, а сам изображаешь доброго, чуткого папочку! И можешь успокоиться, не из-за тебя она ушла! Ты тут ни при чем. И не делай вид, будто меня понимаешь.

Клара слушала, и сердце у нее больно сжималось. Мама с папой очень-очень расстроились, твердила она про себя Розе, которая где-то далеко, там, где Клара никогда не бывала. Пора домой, Рози. Возвращайся, пожалуйста.

Не увидев никого в доме миссис Орчард, Клара решила сходить за барахлишком Моисея, но тут незнакомец вошел в гостиную, жуя на ходу печенье. Есть надо только за столом, а на ходу нельзя, весь пол будет в крошках.

Он подошел к книжному шкафу и стал разглядывать книги миссис Орчард. Стоял он к Кларе спиной, но, когда оборачивался, видно было, как у него ходят челюсти. Если Моисей в доме (а это вряд ли – убежал, наверное, в сад, а оттуда в лес), то забился под диван, смотрит, как сыплются крошки, как топают по полу чужие ноги. Ждет, как и Клара, чтобы незнакомец ушел. Ушел и больше не возвращался. Чтобы вернулась и миссис Орчард, и Роза, и жизнь вошла в обычную колею.

Наконец, дожевав печенье, незнакомец все-таки ушел. На машине он не поехал, а вышел со двора и свернул налево, к центру. Клара чуть выждала (на случай, если он вдруг передумает) и, взяв ключи, пробралась к дому миссис Орчард. Даже зная, что незнакомца нет, шла она все равно крадучись. Скользнула в дом через заднюю дверь, чтобы забрать из тамбура Моисеевы вещи, минуя опасные места – кухню, прихожую, гостиную, – и сразу выскочить, если этот человек вдруг вернется.

Вместо забора задние дворы разделял ряд деревьев, так что обходить дом спереди ей не пришлось. Клара забрала миску Моисея и корм (всего три банки осталось, надо попросить маму прикупить) и отнесла в гараж. Поставила в уголок, чтобы папа не раздавил, когда будет заезжать, потом сбегала за лотком. Надо будет заманить Моисея в гараж чем-нибудь вкусненьким, он не любит незнакомых мест.

Все шло хорошо, но до поры до времени. Клара забыла, что банки придется открывать. Электрическая открывалка миссис Орчард висела в кухне на гвозде, а в кухню Клара заходить боялась. Если дверь из коридора в кухню открыта, тот человек ее увидит, как только войдет в дом. Клара сходила в свою кухню за маминым консервным ножом, но никак не могла проткнуть банку острым концом. Она пробовала снова и снова, пока не заныла рука и дыхание не сбилось от страха.

Клара решила попросить маму помочь, но мама еще не встала. Клара вышла из дома и с банкой в руках уселась на боковом крыльце. Она совсем растерялась. Но тут появился Моисей, пристроился рядом – обычно он так не делал, и Клара очень обрадовалась. Он сидел, аккуратно положив хвост на лапки, и следил за парой ворон на крыше гаража, а вороны следили за ним. То одна, то другая нет-нет да вспорхнет, каркнет на него, но Моисей и ухом не повел – пусть себе каркают. На банку с кормом он почти не смотрел, хоть и остался сегодня без завтрака. Не иначе как охотился. Надо его кормить вовремя, тогда и охотиться ему не придется.

Так они и сидели вдвоем, наблюдая за воронами, и Кларе понемногу стало легче дышать. Наконец она успокоилась и сказала Моисею:

– Надо зайти к миссис Орчард на кухню, взять открывалку – прямо сейчас, а то он вернется.

Клара встала, за нею Моисей, и вдвоем они пересекли оба задних двора. Клара зашла в тамбур, а следом Моисей. С бьющимся сердцем Клара прислушалась, но Моисей уже шмыгнул мимо нее на кухню – значит, незнакомца там точно нет. И все-таки в кухню Клара зашла на цыпочках. Поднесла банку к открывалке, чтобы та примагнитилась, включила открывалку, но сразу выключила, а сердце так и заколотилось от ужаса. Она и забыла, что от открывалки столько шуму. Клара замерла и прислушалась – никто не идет, ключ в замке не щелкает. Моисей терся о ее ноги, начисто забыв про ворон.

– Навостри ушки, – шепнула Клара Моисею. – Как услышишь, что он идет, дай мне знать. Понял? – Моисей перестал виться вокруг ее ног по часовой стрелке и пошел против – можно подумать, это поможет делу.

Клара снова включила открывалку и почти не дышала, пока та работала. А потом, схватив открытую банку, пустилась наутек, и Моисей за ней.

Шли дни. Дома с каждым днем становилось все хуже. Дом будто стал ей тесен – или, подумала Клара, дело в ней самой? Казалось, в доме нечем дышать. Каждую минуту чувствовалось: что-то не так.

В школе Клара, сидя за партой, слушала миссис Куинн, смотрела, как та пишет на доске, но ничего не видела и не слышала.

А потом случилось вот что. Однажды, возвращаясь из школы, она увидела впереди на дороге Дэна Каракаса. Домов дальше по улице не было, ни справа ни слева, только лес, а значит, делать там нечего, если, конечно, ты не идешь домой после занятий. Но ведь Дэн Каракас – ровесник и одноклассник Розы, учится в школе старшей ступени. Отец его фермер, семья живет далеко за городом, и Дэн, как и все деревенские ребята, в школу ездит на автобусе. Как видно, с автобуса он сошел заранее, в нескольких милях от дома.

Впрочем, он, похоже, никуда не торопился – стоял с сигаретой в руке, будто ждал кого-то. Уж точно не Клару – старшеклассник даже под дулом пистолета не стал бы разговаривать с малолеткой, тем более с девчонкой.

Клара приближалась к нему. Теперь она вспомнила: Роза к Дэну хорошо относилась. Точнее, не презирала. Дескать, он хотя бы не придурок, не то что все остальные.

– Привет, – сказал он, когда Клара с ним поравнялась.

Клара застыла столбом: можно подумать, он ее узнал и хочет с ней поговорить. А ведь они даже не знакомы, Клара помнит его в лицо, потому что Роза однажды на него указала, да и то издали. Но он славный, подумала Клара. Черные волосы такие густые, что стоят торчком, хоть и длиной больше дюйма. Он затянулся, бросил на землю окурок и затоптал. Вокруг валялись еще окурки.

– Привет, – робко отозвалась Клара. Вправду ли он на самом деле хочет с ней поговорить или надо идти мимо?

– Ты ведь Клара, да?

Клара кивнула.

– Я вот что спросить хотел. – Дэн, не глядя на Клару, пинал камешек носком ботинка. – Роза с тобой не связывалась? Не присылала тебе письмо, открытку или что-нибудь еще?

У Клары глаза на лоб полезли – откуда он знает, что Роза собиралась ей написать?

– Не присылала? – переспросил Дэн и снова уставился в землю.

– Нет, – ответила Клара. И тут же ей пришло в голову: а вдруг он и есть посланник? Вдруг он ей принес весточку от Розы? – А тебе? – Клара так и задохнулась от радости.

Дэн с размаху пнул камешек, и тот выкатился на дорогу. Дэн подгреб его к себе носком ботинка и запустил в кусты.

– Нет, – ответил он. – Я думал, вдруг она тебе написала. Никаких новостей от нее нет?

– Никаких, – сказала Клара. И добавила, потому что наконец появился тот, с кем можно поделиться: – Она обещала мне написать, но так и не написала.

Дэн кивнул:

– Ага. Она и мне обещала написать. Мы решили, что письмо она отправит Рику Стилу, чтобы родители не спрашивали, кто мне пишет, а он мне отдаст. У него есть в Торонто друг по переписке, так что его родители ничего не заподозрят. Но Рик тоже письма не получал.

Клара уставилась на него, ее захлестнула жгучая обида. Он говорит так, будто Роза его любила, а это неправда. Роза ей все рассказывала, а о нем упоминала всего лишь раз – он, мол, не придурок. Роза написала бы только тому, кому доверяет и кого очень-очень любит, как Клару. Да и когда Роза успела ему сказать, что уезжает? Она же не знала, что так страшно поссорится с мамой.

– Когда? – строго спросила Клара.

– Что когда?

– Когда она тебе сказала, что уезжает?

– В тот же день, когда уехала. Вечером. Она пришла к нам на ферму, звала меня с собой. А я не смог. Надо урожай убирать, а отцу одному не управиться, разве я его брошу? Я и обещал, что как урожай соберем, так сразу и приеду. Роза собиралась написать, где она.

В голове у Клары все шло кувырком. Роза звала его с собой? В первый миг Клара потеряла дар речи, потом сказала:

– Ну, я пошла домой.

– Ага, – Дэн бросил на нее озадаченный взгляд, – ладно.

Клара пустилась прочь, а через минуту услышала за спиной топот и Дэн ее нагнал.

– Эй, Клара, – окликнул он. Клара не остановилась, но и Дэн не отставал. – Вот что, прости, если я тебя обидел, просто хотел узнать, не писала ли она тебе. Все ли у нее хорошо.

Клара все шла и шла.

– Слушай, – продолжал Дэн, – не знаю, на что ты так взъелась, но надо нам держать связь – вдруг у кого-то из нас будут новости? Если захочешь со мной поговорить, оставь записку… – Он замялся. – Гм, ты читать-писать уже умеешь?

Клара круто развернулась:

– Читать-писать я давно умею! Мне скоро восемь! – Выходит, Роза ошибалась на его счет, все-таки он придурок.

– Ох, ну ладно, прости. Вот и отлично. Я вот что хотел сказать: захочешь со мной поговорить – передай записку через сестру Рика Стила. Зовут ее… то ли Милли, то ли Молли. Она в седьмом или в восьмом классе, в вашей школе. Знаешь ее?

Клара нехотя кивнула. Молли – одна из старших девчонок, Клара с ней ни разу не говорила, но в лицо ее знала.

– Договорились, – сказал Дэн. – А я, если что узнаю, тоже тебе передам через Милли.

– Молли ее зовут! Она в восьмом классе.

Дэн, кажется, улыбнулся, и это было обидно – ну что она такого смешного сказала?

– Молли так Молли, – отозвался он. И добавил: – Пока.

Развернулся и пошел своей дорогой.

Только тем и был хорош незнакомец, что каждый вечер около шести уходил куда-то на час, а то и дольше. На машине он ездил, только если шел дождь. Наверное, ужинает в «Горячей картошке», заключила Клара, он ведь мужчина, а мужчины готовить совсем не умеют. На кухонной стойке он постоянно оставлял грязную посуду, но это от завтрака и от обеда. Из-за этого казалось, что на кухне беспорядок, а от беспорядка у Клары делалось неспокойно на душе. Ее так и тянуло придвинуть к раковине стул, взобраться на него, встать на колени, вымыть посуду и убрать на место, в шкаф. У миссис Орчард никогда ничего не валялось где попало.

Ложилась Клара в семь (иногда ей разрешали посидеть еще полчаса), так что можно было целый час спокойно играть с Моисеем, чтобы ему не было одиноко. Кормила она его по-прежнему в гараже, но уже не так боялась заходить к миссис Орчард на кухню или в гостиную, потому что незнакомец все делал строго по распорядку.

У Клары с Моисеем тоже был свой распорядок. Как только Моисей поужинает, они шли в гостиную миссис Орчард, и Моисей караулил мышь, а Клара ходила из угла в угол и разглядывала вещи. Четыре коробки так и стояли посреди комнаты, заклеенные широкой коричневой лентой, так что заглянуть в них Клара не могла. Однако все они были подписаны. Корявым почерком, но Кларе все-таки удалось разобрать, хоть и не сразу. На одной было написано: «Гостиная», на другой: «Одежда, печатная машинка», на третьей: «Книги, документы», а на четвертой какое-то непонятное слово, то ли «Разн», то ли «Рази».

Иногда она устраивалась в кресле, в котором всегда сидела, когда они с миссис Орчард пили чай или лимонад. Рядом стоял столик, как раз нужной высоты, на него так удобно было ставить чашки, а на столике всегда было блюдце с печеньем, но теперь не осталось ни чая, ни лимонада, ни печенья – все запасы уничтожил незнакомец. После встречи с Дэном Каракасом ей от волнения не сиделось на месте, и оттого что она здесь одна и в соседнем кресле не сидит миссис Орчард, у нее заныло в груди, и она уже готова была встать, но тут Моисей снова сделал кое-что необычное – забыв про мышь, прыгнул к Кларе в кресло, свернулся клубочком у нее на коленях и замурлыкал. Клара рот раскрыла от изумления и радости. Она и раньше слышала, как Моисей мурлычет, – а мурлыкал он громко, – но сейчас не просто услышала, а почувствовала. Звуки отдавались у нее внутри, будто она и сама мурлычет.

И все же в дом заходить Клара побаивалась: вдруг он вернется раньше времени? Но ведь она обещала миссис Орчард заботиться о Моисее – значит, остается только прислушиваться. Клара пыталась переманить Моисея в гараж – выпросила у мамы старое полотенце, расстелила на цементном полу, чтобы ему было где спать, но Моисей ни в какую. Можно было бы, на худой конец, не пускать его в дом, но Моисей просился, да и холодно теперь ночевать на улице или даже в гараже. Он хотел жить там же, где всегда, в гостиной у миссис Орчард.

Клара поняла: как она ждет Розу, точно так же он ждет миссис Орчард. Для него бросить дом значило бы предать хозяйку. Кларе все было ясно. И ясно, почему он почти все время сидит под диваном и вылезает, только когда приходит она. Он живет в постоянном страхе. И она тоже. С каждым днем ее страх разрастался, а чего она боится, она и сама не знала.

Прошло девять дней после приезда этого странного человека, то есть три недели после ухода Розы, и однажды он притащил в гостиную пустые коробки и стал складывать вещи миссис Орчард, а их нельзя трогать, тем более перекладывать с места на место. Раз он их уложил, значит, решил вынести без ведома миссис Орчард. То есть он вор.

К счастью, дело было в субботу, Клара была не в школе, а дома и все видела.

– Мама! – закричала она и бросилась в кухню. – Мамочка! Он крадет вещи миссис Орчард!

Мама, сидя на кухне за столом, просматривала свежий номер «Тимискамингского вестника», местного еженедельника. Не первую страницу, а дальше. В самом низу была Розина фотография. А под ней подпись: «Продолжаются поиски школьницы из Гармонии», а еще ниже – пара строк мелким шрифтом. Та же фотография была и в прошлом выпуске, только побольше размером. А в позапрошлом ее напечатали на первой странице, еще крупнее, с подписью: «Вы видели Розу?» – и с подробностями ее исчезновения.

Мама, подняв взгляд на Клару, невесело улыбнулась.

– Как видишь, это уже не новость, – сказала она. – Теперь обсуждают самое свежее. Цены на кукурузу.

По маминому лицу было видно, что мысли ее заняты одной Розой и ни до чего другого ей дела нет. Клара не могла понять, чего ей хочется – то ли обнять маму, то ли накричать на нее. Папа уехал в Норт-Бей, наводить справки, не видели ли там Розу. Ездил он каждый день после школы, и по выходным тоже, по всем городам. Клара жалела, что его нет рядом, ей тяжело было оставаться наедине с маминым отчаянием. Но зачастую возвращался папа поздно, когда Клара уже спала.

Клара вернулась в гостиную. Незнакомец убирал с каминной полки безделушки: два медных подсвечника (свечи он бросил в коробку, не завернув, так они точно поломаются), стеклянный шар с собачьей упряжкой внутри, статуэтку гагары из черного сланца. В отдельную коробку, поменьше, он положил красивые настенные часы с римскими цифрами (миссис Орчард объяснила Кларе, что они римские, и научила считать с ними до ста) и набор резных деревянных фигурок (самое любимое у Клары в этом доме, не считая Моисея). У четырех деревянных старичков, что сидели с трубками за карточным столом, были видны даже складки на одежде и тонюсенькие шнурки на ботинках. Очень тонкая работа.

Часы и статуэтки незнакомец аккуратно завернул в газету (каждый старичок был вырезан отдельно, на крохотном стульчике, с веером карт) и убрал в коробку. Подошел к столу, где стояли фотографии мужа миссис Орчард (ими она дорожила больше всего на свете!), выбрал три и тоже аккуратно упаковал.

Все остальное он просто свалил в коробки, как будто ему безразлично, что будет с этими вещами. Упаковав все, кроме книг, он выпрямился, потер поясницу, взглянул на часы (было почти шесть) и ушел, как обычно, ужинать.

Незнакомец ушел, а минутой позже случилось ужасное. Вообще-то Клара должна была бы радоваться – папа вернулся пораньше. Завидев на подъездной дорожке его машину, Клара выбежала в прихожую его встречать.

– Папочка! – Она распахнула перед ним дверь. – Он ворует вещи миссис Орчард!

– Привет, малышка! – сказал папа. – Что опять стряслось? – Лицо у него было землистое, усталое, но Кларе было все равно.

– Тот дядька все украл у миссис Орчард! Разложил по коробкам и сейчас заберет!

– А-а, – рассеянно отозвался папа, бросив на столик ключи от машины. – Ну, дело его.

Клара застыла от изумления. Это еще что такое? Как это – дело его?

– Но это же вещи миссис Орчард! Когда ее выпишут из больницы, они ей будут нужны!

Папа взглянул на нее. Прошла минута, а он все молчал, и Клара, набрав побольше воздуху, снова сказала – нет, закричала:

– Это вещи миссис Орчард!

Папа опустился на корточки, взял ее под локти. И сказал ласково:

– Клара, что ж ты так расстроилась из-за пустяка! Тот дядька – это вообще не повод для беспокойства. Он… – папа замялся, – скажем так, за домом присматривает. Миссис Орчард в курсе, она не будет против. Честное слово, не будет.

– Будет! Это ее любимые вещи! Я ее знаю лучше, чем ты, я-то знаю, она ими дорожит! – Клара вдруг разрыдалась, громко, взахлеб. Вообще-то она никогда не давала воли слезам, ведь Роза, хоть и любит ее, не выносит ее слез. Но Розы здесь нет, она неизвестно где, а они все делают вид, будто ничего не случилось, вместо того чтобы сказать ей правду. Все, все ей врут, даже миссис Орчард и та ее обманула – обещала скоро вернуться, а сама не вернулась, и теперь вор таскает ее вещи у всех под носом.

Папа хотел ее обнять, успокоить, но Клара вывернулась.

– Все ты врешь! Ты ее не знаешь, а я знаю! Я знаю, что вещи ей будут нужны! Врешь ты все! Врешь!

Папа встал. И сказал:

– Хватит, Клара. Понимаю, ты расстроена, но так говорить нельзя.

Вдруг он посмотрел куда-то мимо нее, и Клара, оглянувшись, увидела, что в прихожей стоит мама и они смотрят друг на друга поверх Клариной головы. В глазах у мамы застыл немой вопрос, а когда Клара оглянулась на папу, он чуть заметно тряхнул головой.

– Все вы обманщики! – закричала Клара. – Врете вы все, врете, врете!

В их с Розой комнате она села на кровать и закусила ноготь. И грызла, пока не сгрызла под корень, осталась лишь розовая полоска кожи с кровавой каймой.

5

Элизабет

Миссис Кокс с самой дальней койки надела свою любимую ночнушку. Одежда для сна здесь не казенная, а у каждого своя, ее отдают в стирку домой, а одиноким стирают в больнице. Ночнушка у миссис Кокс розовая, в рюшечках и едва достает до колена. У миссис Кокс самые безобразные ноги, какие только можно представить – толстые, бледные, изрытые целлюлитом, с набухшими темно-лиловыми венами. Ночнушку она, должно быть, заказала по каталогу, наивно полагая, что та придаст ей сходства с девушкой-моделью. В доме у нее явно не хватает большого зеркала. Счастье в неведении, я полагаю.

Что до меня, то я всю жизнь сплю в пижаме. Самый надежный вариант.

Дышать мне с каждым днем все труднее. Думаю, это все постельный режим виноват. Что-то давит на грудь, словно на меня уселся кто-то очень тяжелый – медведь, наверное. С утра на обходе я пожаловалась доктору. Он рассмеялся, достал стетоскоп, послушал меня и сказал: на медведя не похоже. А что это, так и не объяснил, добавил только, что лучше спать на двух подушках, и сестра Робертс мне принесла вторую. Кажется, и вправду помогло, хоть небольшая одышка осталась.

Сестра Робертс ходит печальная. С утра пришла бледная, с красными глазами. После обхода, когда она разносила таблетки, я спросила шепотом, чтобы никто больше не услышал:

– Что-нибудь случилось?

Она улыбнулась, чуть заметно пожала плечами и коротко ответила:

– Дела сердечные.

Впрочем, Марта ее развеселила – как и всю палату, сама того не желая. Сестра Робертс собралась ей сделать укол, а Марта огрызнулась:

– Ненавижу уколы.

Сестра Робертс ответила ласково, но твердо:

– Понимаю, ну а кто их любит?

– Я их ненавижу сильнее, чем все другие, – заявила Марта: – Терпеть не могу, когда в меня тычут всякими штуками, страсть как ненавижу! – И, помолчав, добавила: – Я даже секс не особо любила, если уж говорить правду.

Сестра Робертс так и покатилась со смеху, чуть не задохнулась, пришлось ей сесть на кровать. Но укол Марте она все-таки сделала. Марта долго дулась, ну как ребенок, честное слово. Целых полчаса молчала. Я прямо-таки вздохнула свободно. Почаще бы ей уколы делали, по три раза в день – самое то.

Вчера она спросила, как моя фамилия.

– Элизабет… А как дальше?

Меня кольнула тревога, когда я назвала свою фамилию. Мы с ней примерно одного возраста, но с тех пор уже тридцать лет прошло, вдобавок она с севера, из какой-то глухомани, в те времена газет там, наверное, не было. Так или иначе, она не догадалась, кто я.

После обеда, в час посещений, молоденькую миссис Дюбуа, которая лежит рядом с миссис Кокс, прямо напротив меня, навестил муж с двумя детьми. Младшему на вид года полтора, он не так давно научился ходить, а старшему, думаю, ближе к трем. Оба кареглазые, с чудесной оливковой кожей, все в мать. Оба пришли в одинаковых свитерах в желто-синюю полоску и носились по палате, как два толстеньких шмеля. Мистер Дюбуа, ясное дело, работает и приводить их может только по выходным. Его жене можно посочувствовать – она так редко видит детей, а они так быстро растут, что ни день меняются. Она здесь лежит уже три месяца, бедняжка, – операция на позвоночнике.

Отец очень хорошо с ними ладит, любо-дорого смотреть. Их матери не разрешают вставать, разве что голову приподнять, и отец берет их на руки, сажает к ней на кровать, а она их гладит по щечкам, по волосам, повторяет, какие они чудесные, как она их любит и скучает без них.

Она старается сдерживать слезы, но не всегда удается, и малыши тогда, разумеется, тоже плачут, и приходится отцу их ссаживать с кровати на пол. На такой случай у него всегда припасен пакет игрушек, и они быстро успокаиваются. Даже, пожалуй, слишком быстро. Боюсь, как бы их мать не подумала, что они от нее отвыкли.

Зато вся палата радуется их приходу. Есть что-то бесконечно трогательное в юных существах.

Пока малыши здесь, я могу на них смотреть почти без грусти. А когда они уходят, сразу накатывают воспоминания, порой очень живые. Одно возвращается постоянно, по накатанной дорожке. Я стою на кухне возле раковины, полощу малярные кисти. Мне тридцать пять, на мне старая юбка и твоя рубашка с протертым воротом. Кажется, я напеваю про себя – или это память со мной играет такие шутки. Я только что покрасила вторым слоем краски – веселой светло-желтой – стены комнатки, будущей детской.

Воспитателем в детском саду я уже не работаю. Я скучаю по своим подопечным, но не расстраиваюсь, что пришлось уйти, я так счастлива, что мне вообще не до огорчений. Спустя три года отчаянных попыток – наконец! – врач подтвердил, что я беременна, на пятом месяце. По утрам меня уже не тошнит, и меня переполняет радость, не знаю, куда девать силы. Ты человек осторожный (а иногда даже чрезмерно меня опекаешь), боишься, как бы я не перетрудилась, и ради твоего спокойствия я разрешила тебе побелить потолок.

И вот погожим весенним днем я стою на кухне возле раковины, радуюсь ласковому ветерку, что дует в раскрытое окно, смотрю, как течет с кисти бледно-желтый ручеек; я безмерно, несказанно счастлива, так счастлива, что не сразу замечаю, как что-то стекает по ноге.

Первая наша утрата. В понедельник, второго апреля 1934-го, в четвертом часу дня, мы потеряли нашего первенца.

Не хочу больше об этом вспоминать, любимый. Буду лучше думать о Лайаме. Помнишь тот день, когда мы с ним познакомились? Двадцать четвертое августа 1940-го. В тот день упали бомбы на Лондон. По вечерам мы слушали Би-би-си, и новости становились день ото дня мрачнее.

Помню твое напряженное лицо, когда ты сидел в кресле, наклонившись поближе к приемнику, чтобы ничего не пропустить. Увы, поддержки от меня в те дни было мало. До сих пор чувствую вину перед тобой. Мои собственные горести заслонили от меня все остальное.

Но вернемся к Лайаму. Ральф Кейн тогда только что приехал в Гуэлф – из Куинса, по-моему. Кажется, ты ему помог устроиться на работу, не помню точно. То ли ты ему сказал, что соседний дом продается, то ли они по случайному совпадению поселились с нами рядом – этого я тоже не помню. Зато врезалось в память, как ты сказал, что у него есть жена и, кажется, дети.

Я была тогда не в себе. Полтора месяца назад случился пятый выкидыш, на этот раз на позднем сроке, почти шесть месяцев. Мне дали подержать на руках нашего малыша – нашего сына, – а потом унесли. Он боролся за жизнь, но был обречен.

Я подсматривала из-за занавески в гостиной, как Кейны въезжают в дом, – вот до чего дошло! Можно подумать, от одного взгляда на чужих детей я рассыпалась бы на куски. Наши дома разделял пустырь в сотню ярдов, лиц на таком расстоянии было не разглядеть, я увидела только, что детей трое – две девочки и мальчик. Смотреть на них было невыносимо больно, но и отвести взгляд я тоже не могла.

Из вежливости следовало зайти поприветствовать новых соседей, но это было выше моих сил. Ты пошел один, когда вернулся с работы. Конечно же, сказал им, что я нездорова, и это была чистая правда.

Но на другой день ты стал меня уговаривать позвать их в выходные на чашку чая или бокал лимонада:

– Ничего не поделаешь, Элизабет. Они нам соседи, а Ральф мой будущий коллега, нельзя делать вид, будто их не существует.

– А вдруг я при них расплачусь? – спросила я со слезами на глазах. – Вдруг расплачусь и не смогу успокоиться? – Рыдала я по несколько раз на дню и ничего не могла с собой поделать.

Ты ответил, что ничего подобного не случится, все будет хорошо. Как же я разозлилась, Чарльз, никогда в жизни я на тебя так не злилась! Кричала, мол, что за глупости, где тебе знать! Ты уставился в пол. Ты столько лет учился, а сладить с обезумевшей от горя женщиной не мог. Ты и сам горевал, это я понимала, но думала, что твое горе меньше моего, не столь всеобъемлющее. То, что очень многие женщины пережили то же, что и я, не сломались и нашли силы жить дальше, лишь добавило к моему отчаянию чувство вины. Я всегда считала себя сильной, трезвомыслящей, а оказалась беспомощной. Я не забывала о наших потерянных детях ни на день, ни на минуту. Не могла отвлечься, не могла отпустить.

Кейнов мы все-таки пригласили на чай. С тяжелым сердцем я испекла два торта, шоколадный и заварной, и десяток корзиночек с начинкой. Да еще печенье с драгоценной шоколадной крошкой – мне ее прислала подруга из Штатов, и я ее приберегала для особого случая. Только попробуй скажи, что я не старалась! В субботу с утра я приготовила лимонад. Надела лучшее платье, сделала прическу, даже чуть тронула губы помадой. Можно подумать, я собиралась на эшафот в твердой решимости умереть гордо.

Но чем дальше, тем больше я боялась сорваться, увидев детей, и к приходу гостей была уверена, что не смогу выдавить из себя ни слова – открою рот, а вместо приветствия вырвутся рыдания.

Когда в дверь постучали, я робко вышла за тобой следом встречать гостей. Они толпились на крыльце: девочки-близнецы впереди, за ними взрослые, а позади всех мальчик лет трех – спрятавшись за мать, он тянул ее за юбку, тащил прочь. Все выглядело довольно бестолково: ты распахнул перед гостями дверь, Ральф, представив девочек, подталкивал их вперед, Аннет пыталась отцепить малыша от своей юбки, то браня его, то увещевая, а тот будто не слышал матери. Одной ногой упершись в ее туфлю, он согнул другое колено и откинулся назад, почти лег на землю. К счастью, он не кричал, он берег силы для самой важной работы.

Меня так увлекла эта схватка, что я едва заметила Ральфа и девочек – даже, кажется, с ними не поздоровалась.

Аннет с тревогой взглянула на меня и извинилась. Одной рукой она держала малыша под локоть, а другой пыталась разжать ему кулак.

– Мне так стыдно, – проговорила она, задыхаясь. – Он совсем не умеет себя вести с новыми людьми. Лайам, поздоровайся с миссис Орчард.

Лайам явно не собирался этого делать. Он тянул мать назад с прежним упорством. Его можно понять, подумала я, ведь всего пару дней назад мальчика увезли из родного дома в незнакомый, не поинтересовавшись его мнением. Ему это было не по душе. Ему здесь все не нравилось, особенно то, что его тащат в чужой дом, к «славным тете с дядей», которых он знать не знает.

Он точно так же не горел желанием знакомиться со мной, как и я с ним минуту назад. Его поза в точности выражала мое душевное состояние, и я, как ни странно, едва не рассмеялась. На душе посветлело, словно по волшебству.

Я сказала:

– Здравствуй, Лайам, заходи, хочешь печенья? – Я мельком глянула на его мать, та кивнула и слабо улыбнулась. Она явно была смущена таким неудачным началом. Должно быть, она знала, что я в прошлом воспитатель, и боялась моего осуждения, но мне это и в голову не пришло. Сразу видно было, что Лайам упрямец и далеко не подарок.

Принимать от меня взятку было ниже его достоинства, на угощение он даже не посмотрел, лишь скользнул взглядом по мне, словно пытаясь понять, что за печенье печет эта кошмарная тетка.

Я сказала:

– А еще есть шоколадный торт. Хочешь торта, Лайам?

На этот раз он явно заколебался, и я уже мысленно праздновала победу, но не тут-то было, Лайам и не думал сдаваться. Я не ожидала от трехлетнего малыша такого упорства и выложила последний козырь:

– Хочешь поесть торта и печенья прямо здесь, на крыльце, Лайам? Посидишь на ступеньках, и не придется ни с кем разговаривать.

Лайам ослабил хватку и повис на маминой юбке под углом сорок пять градусов, задумчиво свесив голову.

Я знала, что он решит.

– Можно? – спросила я вполголоса у Аннет.

Она ответила:

– Хорошо, если вы точно не против.

И вот что было дальше. Лайам сел на крыльцо и умял большой кусок шоколадного торта, закусив двумя печеньями с шоколадной крошкой. Фотографии не сохранилось, но мне она и ни к чему, я все помню как сейчас. Это одна из тех картин, что я возьму с собой в вечность, любимый. Трехлетний Лайам на крыльце.

6

Лайам

Полицейский был чуть старше Лайама, лет под сорок. Невысокий, но плечистый и с виду силач – без этого не навести порядок ни в здешних барах, ни на лесозаготовках. Выглядел он, однако, вполне дружелюбно.

– Доброе утро, – сказал он, поднимаясь на крыльцо.

– Доброе утро, – отозвался Лайам.

– Визит вежливости, – объявил полицейский. – Я сержант Барнс.

– Очень приятно. (Визит вежливости? Неужели каждый приезжий удостаивается визита вежливости от полиции?) Чем могу помочь?

– Можно зайти на минутку? Надолго вас не задержу.

– Да, конечно, проходите. – Лайам распахнул дверь, впуская сержанта в гостиную. – Садитесь, пожалуйста.

– Вы вчера приехали? – Полицейский опустился в большое мягкое кресло. – Верно?

– Да, на машине из Торонто.

– Издалека. Простите, не расслышал, как вас зовут.

– А-а, – отозвался Лайам, – прошу прощения. Кейн. Лайам Кейн.

– Вы кем приходитесь миссис Орчард, племянником? Кстати сказать, всех нас очень опечалила весть о ее смерти. Такая славная была женщина – как и сестра ее, скажу я вам. Вы знали мисс Годвин?

– Нет. – Лайам почувствовал себя самозванцем. – Вообще-то миссис Орчард я вовсе не родственник. Они с мужем жили с нами рядом, когда я был маленький. В соседнем доме. В Гуэлфе, на юге Онтарио. Ее муж и мой отец преподавали там в сельскохозяйственном колледже.

Сержант Барнс ничего не сказал, лишь кивнул.

– Детей у них не было, – объяснил Лайам. – Поэтому, думаю, всю любовь они изливали на меня. Я много у них гостил.

Полицейский снова кивнул. И опять ни слова. Лайам добавил:

– Я, откровенно говоря, не ожидал, что она все мне оставит. Совсем не ожидал. Других наследников, наверное, у нее не было.

– Славное наследство, – все так же вежливо и так же озадаченно заметил сержант.

– Да.

– Вот бы мне такой сюрприз! Мне чаще другие подарочки перепадают. – Сержант улыбнулся, поерзал в кресле. – Очень уж быстро все сладилось, да, мистер Кейн? Понимаете, о чем я? Завещание обычно не сразу утверждают, а миссис Орчард умерла совсем недавно, с неделю назад.

– Да, понимаю. – Сердце у Лайама тут же заколотилось. – Но на самом деле, когда она умерла, дом уже был мой.

– Интересно, – произнес сержант Барнс. – Как же он к вам перешел?

– Она мне его подарила незадолго до смерти, за пару недель. Все остальное завещала, а дом передала сразу. Оформила как подарок.

– Как думаете, почему? Куда было спешить?

– Не знаю. Видимо, просто хотела сразу что-то мне подарить.

Тот же вопрос Лайам уже задавал юристу и получил тот же ответ.

Сержант Барнс уставился на него в глубоком раздумье. И спустя минуту сказал:

– Мистер Кейн, я не имею права у вас этого требовать, а вы вольны отказаться, но мне будет спокойней, если у вас есть письмо от вашего юриста или что-нибудь еще в подтверждение ваших слов. И хорошо бы паспорт или другое удостоверение личности. Но опять же, я вас не принуждаю.

– Документы наверху, – ответил Лайам. – Сейчас принесу.

«Мне будет спокойней, – повторял он про себя, взбираясь по лестнице. – Я вас не принуждаю». Да уж.

Он зашел в спальню, отыскал в чемодане паспорт и дарственную на дом, спустился и отдал полицейскому. После чего сел в кресло, сделав вид, что отдыхает.

Сержант никуда не торопился. Достал черную книжицу, записал фамилию и адрес юриста, проверил, похож ли Лайам на свое фото в паспорте, просмотрел завещание, дарственную и прочие документы. Наконец с улыбкой вернул все Лайаму.

– Не подкопаешься, – сказал он. – Спасибо большое, мистер Кейн.

На лице сержанта Лайаму почудилось облегчение, и сам он тоже расслабился. Вдохнул поглубже и бесшумно выдохнул.

– Давайте я вам объясню, в чем дело, – начал сержант. – Дочка ваших соседей – ей шестнадцать – сбежала из дома недели две тому назад. Разругалась с матерью, сказала, что уходит и больше не вернется. Она и раньше уходила, но через пару дней возвращалась. А в этот раз уже две недели прошло, родители места себе не находят.

– А-а, – отозвался Лайам. – Вот как. Тяжело им… должно быть.

Сержант Барнс кивнул.

– В шестнадцать лет она имеет право уйти, если хочет, и нельзя ее силой вернуть домой. Но две недели ни слуху ни духу, есть отчего беспокоиться.

Лайам кивнул.

– И вы… подозреваете, что тут, как бы это сказать, что-то нечисто?

– Да ну! Насколько известно, никаких оснований. Я говорил с ее друзьями, учителями, одноклассниками, рассылал фотографии и ориентировку по городам, где ее могли видеть, справлялся в Информационном центре полиции… Обычная процедура. Все вокруг обыскали, весь город подключился, даже несколько инструкторов из заповедника Оджибвей. Из Норт-Бея прислали двух кинологов с собаками. Прочесали все на мили кругом – лес, амбары, сараи… Не нашли ровным счетом ничего. Ни следа.

В общем, я здесь сижу и время у вас отнимаю, потому что вы здесь человек новый и поселились в соседнем доме. Вдобавок свалились как снег на голову, я уже говорил, а мистеру и миссис Джордон тяжело сейчас приходится. Они и за младшую дочку волнуются, ей то ли семь, то ли восемь. Я хотел их уверить, что вы тот, за кого себя выдаете, для вашего и их блага. Да и вам не помешает знать, что у соседей творится.

Лайам отозвался:

– Понимаю. Спасибо, что рассказали.

После недолгого молчания полицейский спросил:

– Думаете здесь осесть, мистер Кейн, или будете продавать дом? – Он улыбнулся, махнул в воздухе карандашом. – Это я из любопытства спрашиваю, не потому что я полицейский.

– Буду продавать, но решил отдохнуть пару недель, прежде чем выставлять на продажу, – объяснил Лайам. – Сколько я здесь пробуду, еще не знаю. Отчасти это зависит от погоды. С работы я недавно уволился, времени у меня хоть отбавляй.

– Вот как? А что за работа?

– Бухгалтер. Я работал в бухгалтерской фирме «Джарвис и Джонс» в Торонто.

– Работа, как видно, хорошая.

– Зарплата хорошая, работа собачья.

Уволился он сгоряча, даже не подыскав ничего нового, но он тогда был не в себе, внутри еще клокотал гнев после прошлой встречи с Фионой. Казалось, вся его жизнь идет прахом, а работа наскучила уже много лет назад, так почему бы не бросить? В «Джарвис и Джонс» как раз наступило затишье, и отпуск он не весь отгулял, так что уволился без проволочек. И целыми днями сидел в съемной конуре в Торонто, уставившись в стену, совершенно без сил, и боялся, что сходит с ума.

Десять дней спустя после ухода из фирмы он получил письмо из Садбери, от юриста миссис Орчард, о том, что теперь он владелец дома на севере Онтарио. С благодарностью, но в расстроенных чувствах Лайам позвонил отцу.

– Одна старушка мне только что подарила дом, – объявил он. – Миссис Орчард. Помнишь ее?

С минуту отец молчал, потом сказал:

– Рад за тебя. Ни с того ни с сего?

– Ну, не совсем. Она меня разыскала несколько лет назад, после смерти мужа. С тех пор мы переписывались – от случая к случаю. А повидаться так и не повидались.

– Вот как. – По голосу чувствовалось, что отец задумался. – Что ж, она в тебе души не чаяла, когда ты маленький был. Детей у них не было, так что, думаю… – Отец не договорил. – Матери ты уже рассказал?

– Нет. – Матери он звонил редко, исключительно из чувства долга.

– Пожалуй, лучше не говори, – посоветовал отец. – Ну ладно, – тон у него стал суше, – у меня через пять минут совещание, пора бежать, в общем, поздравляю. Хорошая новость.

Лайам перебил:

– Почему маме не говорить?

– Да у них друг на друга какая-то давняя обида. Подробностей не знаю. Но ты не бери в голову, просто радуйся подарку.

Он хотел написать миссис Орчард в тот же день, поблагодарить за столь щедрый подарок, но так и не собрался; прошел день, другой, и чем дальше, тем сильнее его грызла совесть. Вскоре пришло второе письмо от юриста – о том, что миссис Орчард умерла и все имущество завещала ему, не считая небольшой суммы для соседки, которая занималась у нее уборкой.

Даже не успев дочитать письмо, он уже решил ехать на север, хотя причин ехать не было, просто иначе он поступить не мог. С вечера уложил коробки со своими вещами в машину, а в четыре утра, не в силах уснуть, выехал. Без четверти пять он был уже на трассе номер 400; за Барри дорога опустела. В Садбери он зашел к юристу, подписал все нужные бумаги и забрал ключи от дома. В шесть вечера, несмотря на кошмарные северные дороги, он уже поднимался на крыльцо дома миссис Орчард, оставив позади и Торонто, и карьеру, и семейную жизнь.

И вот теперь, растерянный и невыспавшийся, он сидит в чужом доме, где он волею случая теперь хозяин, и пытается все это объяснить полицейскому.

– Вдобавок мы с женой разводимся, – невольно вырвалось у Лайама. – И я немного… в подвешенном состоянии.

– Похоже… как это называется?.. Кризис среднего возраста.

– Он самый. – Лайам сам не знал, зачем он это сказал.

– Всякое бывает, – отозвался сержант Барнс. – Понимаю, веселого мало.

– Да.

Полицейский встал с кресла, сунул в задний карман черную книжицу.

– Ну спасибо, что уделили мне время, мистер Кейн. Приятного отдыха. – Он улыбнулся: – По правде сказать, надеюсь, вы у нас приживетесь, а то здесь новых лиц не хватает, все мы тут друг другу надоели.

Глядя вслед полицейской машине, Лайам с удивлением понял, что за три недели, с тех пор как он уволился с работы, он впервые сказал кому-то больше двух слов, если не считать бесед с юристами. Более того, если отбросить разговоры о работе с коллегами, то за последний год он вообще ни с кем так долго не разговаривал, даже с женой.

Фиона сказала бы, что это лишний раз подтверждает ее правоту: близких друзей у Лайама нет по той простой причине, что он не умеет ни дружить, ни любить. Эту мысль она высказывала не однажды, в последний раз – в безумно дорогом ресторане, где они отмечали восьмую годовщину свадьбы (ресторан выбирала, естественно, она). Он ответил, что прожил с ней в браке целых восемь лет, а это, как ни крути, достижение. Договорились до того, что решили развестись. «Приятно, что хоть в чем-то мы согласны, – усмехнулась Фиона. – Как по-твоему?»

И вот он застыл посреди кухни миссис Орчард, спрятав руки в карманы, тупо уставившись на пакеты с продуктами на кухонной стойке. Разговор с полицейским лишь усилил сумятицу в мыслях и чувствах. Ясное дело, к его рассказу сержант отнесся с подозрением, и хоть бумаги его успокоили, но, возможно, не до конца. Чем больше Лайам думал, тем больше в этом убеждался. А раз так, значит, дело принимает совсем иной оборот. Он-то хотел здесь отдохнуть неделю-другую после нескольких тяжелых месяцев, поразмыслить о будущем, но попробуй отдохни, если ты подозреваемый в деле о похищении несовершеннолетней!

Конечно, он волен поменять свои планы, ведь подписку о невыезде он не давал. Ничего не стоит закинуть вещи в машину и уехать из Гармонии хоть сейчас. Разбирать коробки и заниматься продажей дома он мог бы и в другом месте, и если постараться, то можно к вечеру добраться до Норт-Бея, а с утра пораньше пуститься в дорогу и отправиться… Но куда? И зачем?

Он и сам не заметил, как достал из пакетов продукты, как будто голова была занята одним, а руки другим, оставалось убрать их с кухонной стойки. Но если он собрался уезжать, то надо их сложить обратно и взять с собой.

С минуту он стоял, разглядывая покупки. «Монетку, что ли, подбросить?» – пронеслось в голове. Он вышел в прихожую, сел на ступеньку, положив локти на колени, свесив руки, и вдруг как гром среди ясного неба его накрыло отчаяние и одиночество – такое беспросветное, что стало больно дышать. Боясь, что вот-вот потеряет сознание, он подался вперед, уронил лицо в ладони, зажмурился, постарался дышать ровнее. Да что же с ним такое творится? Его будто смело лавиной.

Вскоре дурнота схлынула. Лайам открыл глаза, уставился в пол. Буковый паркет, золотисто-медовый, как в доме родителей в Калгари, куда они переехали из Гуэлфа. Там был коврик, красный с синим узором. Он все время выскальзывал из-под ног, особенно если бежишь.

Лайам представил, будто ему снова десять лет, только он не бежит, а сидит, как сейчас, на ступеньках, прислушиваясь к смеху сестер, что доносится сверху, из спален. Вот они вчетвером – две старше него, две моложе – проскакивают мимо по лестнице на кухню, где мать готовит ужин. Что-то ей рассказывают, она смеется. Он вспомнил, как пусто было в прихожей, хоть они и были рядом. Вспомнил их смех, вспомнил, как ныло у него сердце. И это случалось не раз, так было всегда. Стоило ему зайти в комнату в разгар их болтовни, голоса тут же смолкали. Они оборачивались, здоровались, а лица их ничего не выражали.

Наверняка имелись на то причины, и дело не только в том, что он был чужой в женском кругу. Между ним и остальными всегда существовала преграда – особенно между ним и матерью, а девочки, как он потом понял, все чутко улавливали. Мать, как правило, была к нему равнодушна, а порой от нее исходила враждебность – откуда она бралась, он не понимал ни тогда, ни сейчас. Словно он, сам того не ведая, совершил непростительный грех.

Лайам поерзал на ступеньке. С чего он вдруг об этом вспомнил? Ведь столько лет прошло, ничего уже не изменить.

Он осторожно потянулся, встал на ноги. Кажется, все в порядке. Лавина миновала.

Нет, сейчас он не в состоянии решить, уехать ему или остаться, надо просто чем-то занять руки, а голову разгрузить. Он пошел наверх, сел на корточки и снова пощупал половицы – так и не просохли. Провел рукой вдоль изгиба сливной трубы – мокро. Так вот в чем дело. Он попробовал подкрутить стык вручную – бесполезно. Нужен разводной ключ. Ни в доме, ни в гараже инструментов он не нашел, зато в городе был хозяйственный магазин.

Пора было размяться, да и денек выдался погожий – солнце, прохладный ветер с озера, – и Лайам пошел пешком. До центра города он добрался минут за десять, повстречав по пути всего одну машину, зато много пешеходов. Наверное, местные, предположил он, для туристов был уже не сезон. Некоторые улыбались ему, здоровались. Ему стоило труда кивнуть в ответ. В Торонто – да и в любом большом городе – люди смотрят вперед или под ноги, а до тебя им дела нет. Так, пожалуй, проще, поскольку от тебя ничего не ждут.

За прилавком хозяйственного магазина стоял старик, сутулый, насупленный. Он кивнул – даже, пожалуй, не кивнул, а дернул головой, – и Лайам кивнул в ответ. «Тоже нелюдим, – подумал Лайам, – мы с ним найдем общий язык». Магазин смахивал на пещеру – без окон, пара голых лампочек под потолком. Всюду инструменты – на стенах, в ведрах, на прилавках, на полу. На крюках, вбитых в потолочные балки, висели топоры, пилы, лезвия для кос – все, что только можно подвесить на веревке.

– Вам что? – спросил старик недружелюбно, будто спешил скорей разобраться с Лайамом и выставить его вон.

– Мне нужен ключ, – ответил Лайам.

– На что?

Из подсобки вышла женщина с кружкой кофе.

– Это тебе, папа, – сказала она и кивнула Лайаму: – Доброе утро. – Поздоровалась она вежливо, но без теплоты.

– Доброе утро, – отозвался Лайам. На вид ей было чуть за тридцать. Симпатичная, стройная.

– На что? – повторил старик сердито. Женщина, поставив кофе, вышла. Лайам проводил ее взглядом.

– Простите, что? – переспросил он.

– Ключ вам на что?! – Не голос, а рык. – Что вы им делать собираетесь?

«Для начала башку тебе размозжу», – сказал про себя Лайам. Хотел было уйти, но раздумал, хозяйственный магазин один на весь город как-никак.

– Слив чинить у раковины в ванной. Стык подтекает.

– Понял. Вот этот вам будет в самый раз. – Старик, шаркая, подошел к краю прилавка, достал из сорокалитровой корзины массивный ключ. Лайам расплатился и вышел, не поблагодарив.

По дороге домой он думал о сексе, о том, как неодолима сила желания. Меньше всего в жизни он нуждается сейчас в женщине, но тело – во всяком случае, определенная его часть – все равно ищет, словно охотничий пес, вынюхивающий оленя.

Фиона, ясное дело, завоевала его через постель. У нее было немало других достоинств – внешность, ум, юмор, – и все это он ценил, но главное, она была соблазнительна. Убежденная в своей красоте, она с радостью дарила ему себя, не то что прежние его подружки, которые вечно беспокоились, хорошо ли они выглядят. Фиона считала себя неотразимой, излучала уверенность. Это его притягивало как магнит.

Тогда он не понимал, что если живешь с человеком, то постель занимает не так уж много времени, надо еще работать, готовить, ходить в магазин и прочее. Есть и остаток дня, и вся остальная жизнь.

Заходя в дом миссис Орчард (теперь его дом), поднимаясь по лестнице в ванную, где подтекала раковина (теперь его раковина, а значит, ему с ней и разбираться), он был даже рад, потому что, в отличие от других вопросов, перед ним стоящих, у этого есть решение. Сидя на корточках и подкручивая стык новым ключом, Лайам думал о том, что если они с Фионой и были когда-то всерьез влюблены – в чем он сомневался, – то длилось это от силы года полтора. Удивительное время, а дальше семь лет нараставшего разочарования и скуки, и под конец осталась единственная радость – секс.

А потом, уже в самом конце, Фиона даже к сексу утратила интерес, и Лайам вынужден был искать его на стороне.

В дверь постучали. Лайам вылез из-под раковины, спустился вниз и с ключом наперевес пошел открывать.

– Это снова я. – На пороге стоял сержант Барнс.

У Лайама екнуло сердце.

– Заходите. – Он распахнул дверь пошире.

– Вид у вас зловещий. – Сержант движением подбородка указал на ключ в руке у Лайама. – Готовились к худшему?

– А-а, это. – Лайам положил ключ на столик у двери. – Прошу прощения. Слив наверху чиню.

Сержант широко улыбнулся:

– Вот и хорошо, а я-то думал, сейчас будет весело! Да, дел тут, должно быть, много накопилось, старики могут запустить хозяйство. Кстати, проверьте крышу, кровля свое доживает. Не буду время у вас отнимать. Кое-что забыл сказать с утра. На всякий случай предупреждаю: сейчас на медведя охота открылась. Охотники дорвались, всюду бродят с винчестерами тридцатого калибра, это куда опасней медведей. Да и от медведей лучше подальше держаться. Словом, не время сейчас для прогулок в лесу. Так, к вашему сведению.

– Спасибо.

В лес Лайам не собирался ни сейчас, ни потом. Он ломал голову, зачем сержант в самом деле к нему зашел – просто так или с тайным умыслом? Вдруг он решил, что Лайам занимается темными делишками, и надеялся его застать врасплох?

– Удачи с ремонтом. – Сержант махнул на прощанье и зашагал к машине.

– М-м-м, – сказал ему вслед Лайам, – вопрос. Не подскажете, есть здесь, в городе, плотник, строитель или кто-то вроде? В ванной пол прогнил там, где течет.

– Есть, конечно. Джим Пик. Он у нас на все руки мастер. Только к нему всегда очередь, придется, наверное, малость подождать. Найдете его на заправке. У него там мастерская, вход сзади.

– Спасибо. И еще вопрос, про кафе в городе, я видел два. Какое из них посоветуете?

– Ни то ни другое, – ответил сержант Барнс. – Но «Перекус» закрыт до лета, одна «Горячая картошка» работает. Я бы ни то ни другое не посоветовал, но дело ваше.

Официантка была толстуха, как бы расширявшаяся книзу: маленькая голова с копной соломенных волос, никакого намека на шею, исполинские груди, стекавшие, словно лава, огромный живот как горный склон, а что под ним, даже подумать страшно.

– Что вам? – спросила она, нависая над Лайамом. Злить ее было опасно, в этом Лайам не сомневался. В зале они вдвоем, заступиться за него будет некому.

– Можно меню?

– Меню сейчас нет, не сезон.

– Понятно. Ну хорошо, а что тогда у вас есть? – В тот миг его вдруг посетила нелепая надежда, что сержант Барнс не прав и на кухне прячется шеф-повар мирового класса, сбежавший от мирской суеты на север.

– Бургер с картошкой фри или картофель с сыром и подливкой.

– Ничего другого нет?

– Другого никто здесь не просит. – Из-за спины толстухи, со стороны кухни, донесся скорбный вопль. Официантка будто не слышала.

– Тогда, пожалуй, бургер с картошкой фри, – решил Лайам, – со всеми добавками. – И осторожно спросил: – Есть у вас добавки?

– Лук-горчица-кетчуп-аджика.

– А ломтик помидора? – Помидор будет к месту, если бургер пережаренный, а он здесь наверняка пережаренный.

– Помидоров нет.

– Тогда буду все, что есть.

– Кофе?

– У вас есть кофе? Отлично! – Он чуть перестарался и получил в ответ такой взгляд, что невольно подумалось о гремучей змее, хоть он ее никогда не видел. Официантка, приняв заказ, ушла вперевалку.

Как ни странно, от этого разговора на душе стало веселей. Дверь открылась, зашли двое в спецовках. Обменявшись кивками с Лайамом, протиснулись к столику у окна. Официантка принесла кофе, слишком горький, но сносный, со сливками и сахаром было почти вкусно. На столике напротив лежала смятая газета, Лайам дотянулся до нее и снова откинулся в кресле. Называлась она «Тимискамингский вестник» и выходила в Нью-Лискерде, этот захолустный северный городишко он проехал по пути сюда – впрочем, по сравнению с Гармонией столица. Лайам поискал хоть что-то о теракте на мюнхенской Олимпиаде, но газета выходила раз в неделю. На первой полосе фотография победителя конкурса трактористов, под ней статья о строительном буме в Нью-Лискерде. Местные новости, вести с полей, ни слова о Никсоне и о Вьетнаме. Что-то в этом есть успокоительное, подумалось Лайаму, будто ты на необитаемом острове или где-нибудь в космосе.

Вернулась официантка с бургером и картошкой. Лайам поблагодарил вежливо, но не чересчур горячо – еще не хватало ему в бургерах дохлых мух. Когда официантка ушла, заглянул под верхнюю булку, под луковые кольца, под мясо – ничего подозрительного. Попробовал ломтик картошки. Недурно.

За едой он читал «Вестник». Ни слова о Гармонии до пятой страницы, где в самом низу он увидел фотографию девушки – взбитые волосы, густо подведенные глаза, дерзкий взгляд. И подпись: «Продолжаются поиски школьницы из Гармонии».

Дверь ему открыл отец девушки, и у Лайама отлегло от сердца – разговаривать с безутешной матерью он не был готов.

– Простите за беспокойство, – начал Лайам. – Просто зашел познакомиться. Я Лайам Кейн, из… из соседнего дома. Из дома миссис Орчард. Недавно сюда приехал.

– А-а, – отозвался сосед. – Понял. – И протянул руку: – Джон Джордон, рад познакомиться. Карл, сержант Барнс, нам про вас говорил. – Он помолчал. – Кажется, он рассказал вам… про наши дела. – И вымученно улыбнулся.

– Да, рассказал. Сочувствую вам, это…

– Пригласил бы вас зайти, но жена моя…

– Да-да, я на минутку, только поздороваться. Увидимся еще.

Дома он задернул все занавески; будь тут ставни, он и ставни бы закрыл, отгородился от мира со всеми его скорбями.

Лайам пошел на кухню. Гамбургер не утолил его голод. Казалось, теперь ему всю жизнь суждено оставаться голодным и недовольным. Он оглядел покупки, которые так и не убрал с кухонной стойки. Он их принес сегодня, а кажется, что очень давно, несколько недель назад. Его потянуло на сладкое, мороженого бы сейчас, зря он не купил мороженое. Но зато вот голубика. Он запустил руку в корзинку и отправил в рот пригоршню ягод. Голубика оказалась мелкая, терпко-сладкая, совсем не та крупная и безвкусная, которую фермеры продают на юге. Он принялся есть ягоды горстями, выплевывая черенки и листики.

Уже выходя из кухни, он увидел на стене возле холодильника электрическую открывалку. С магнита забыли снять крышку от консервной банки. Лайам осторожно взял крышку двумя пальцами, снял с магнита, перевернул, понюхал – запашок тот еще. На крышке остался след от консервов. Лайам провел пальцем – что-то липкое, еще не совсем высохло. Значит, банку открывали день-два назад.

Лайам заглянул в мусорное ведро под раковиной – никаких банок. Крышку он выбросил, постоял, посмотрел и пошел спать.

7

Клара

Ей велели посидеть в детской, успокоиться. Успокоиться не получалось долго. Вот, наверное, каково было Розе после ссор с мамой – внутри пылала такая ярость, что казалось, на что ни посмотришь, все тут же вспыхнет. Раньше она не могла себя представить на месте сестры, а теперь представила. И ощутила с новой силой, как ей не хватает Розы.

Когда слезы унялись и стало легче дышать, Клара тихонько открыла дверь спальни и осторожно спустилась по лестнице. Из кухни доносились тихие голоса родителей, они, наверное, думают, что Клара еще в детской.

Первым делом Клара кинулась к окну гостиной, проверить, дома ли незнакомец, – нет, ушел ужинать раньше обычного, и это очень кстати. Но все равно надо торопиться, а то вдруг папа решит подняться в детскую, поговорить с ней?

Клара взяла с подноса на столике в прихожей ключи от дома миссис Орчард, добежала до ее крыльца, открыла дверь и зашла прямиком в гостиную. Из-под дивана выскочил Моисей и стал тереться о ее ноги.

– Он плохой человек, и придется нам так сделать, – сказала Клара Моисею. – А ты следи во все глаза, не идет ли он.

Чтобы придать себе храбрости, она думала о Розе. Роза бы на ее месте ни минуты не колебалась. Не боялась бы, что ее поймают. Роза говорила, что никто не имеет права ничего тебе запрещать, если ты никому не вредишь. А он вор, вредит миссис Орчард.

– Все равно он не догадается, что это мы, – шепнула Клара Моисею. Сердце у нее готово было выпрыгнуть. Кто знает, что сделает незнакомец, если поймет, что это она? Но если сидеть сложа руки, то миссис Орчард вернется домой и не найдет своих вещей.

Она вдруг припомнила, что Роза иногда подворовывала. Брала всякую мелочевку, и даже не у людей. В магазинах, а это не считается, уверяла она. Как-то раз ее застукал мистер Хаас, хозяин продуктового магазина, когда она прятала в карман куртки шоколадный батончик. Стал ее отчитывать, а Роза в ответ его послала подальше, и мистер Хаас позвонил маме с папой, и они так разозлились (даже папа, который никогда не злится), что на три месяца засадили Розу под домашний арест. «Три месяца за батончик! – бушевала она в тот вечер у себя в комнате. – Три месяца за какой-то дурацкий батончик! Буду теперь таскать у этого урода при всяком удобном случае!»

Но Роза никогда не брала чьи-то любимые вещи, а незнакомец берет.

Начала Клара с меньшей из двух коробок. Первыми она достала деревянных старичков – они лежали сверху. Расставила их на каминной полке, как раньше, каждого на свое место, между ними столик. Ничего сложного – на их месте остались следы в пыли, но Клара и без подсказок помнила, как они стояли. Потом она достала часы, развернула, поставила ровно на середину каминной полки. Следом – три фотографии, что отобрал незнакомец среди фото миссис Орчард. Затем все остальное.

– Это ее любимые вещи, – пояснила Клара Моисею, когда коробка опустела. – Теперь давай большую коробку разберем. – Гнев ее уже испарился, его сменила небывалая, заслуженная гордость.

Моисей заинтересовался пустой коробкой. Осторожно заглянул туда, встав на задние лапки, потом запрыгнул и стал укладываться во все углы по очереди.

– Я же тебя просила прислушиваться, не идет ли он! – рассердилась Клара. – Не отвлекайся!

На самом деле она не так уж боялась, что незнакомец вернется, – слишком мало времени прошло. Куда хуже, если папа не застанет ее в комнате. Клара очень спешила. Покончив со второй коробкой, она расправила смятую газетную бумагу и аккуратно сложила туда. Отступила на шаг и, подбоченясь, посмотрела на свои труды.

– Готово! – с торжеством сказала она Моисею, который лежал в коробке углом, вытянув задние лапки вдоль одной стороны, а передние – вдоль другой. – Вот дурачок! – сказала Клара, хотя не в такое беспокойное время залюбовалась бы им. – Ну все, пора.

Папа стал ее уговаривать с ними поужинать.

– Только в этот раз, малышка, – сказал он. – Порадуй нас с мамой.

– Не могу, – ответила Клара. Она стояла у окна, но высматривала не Розу (ей она мысленно все уже объяснила), а незнакомца. Как только он появится, она переберется к боковому окну, а пока что нельзя при папе следить за домом.

Впрочем, какая теперь разница? Папа уже начисто забыл об их ссоре. Как всегда. Он тут же забывает все неприятное и думает, что и все другие тоже. Хочет, чтобы все были довольны, всегда. «Он, черт подери, невыносим, – возмутилась однажды Роза. – И как только он сам себе не противен?»

– Ужин на столе, – сказал папа с мольбой. – Пойдем, поешь с нами, малышка. В виде исключения. А потом можешь сбегать покормить Моисея и хоть весь вечер смотреть в окно. Ну что, договорились?

– Не могу, папочка!

Отец потрепал ее по макушке:

– Клара, мы знаем, как тебе сейчас тяжело, и нам не легче. Но жизнь продолжается, сама понимаешь. Это важно для…

– А вот и не продолжается! – Клара стряхнула его руку, развернулась, посмотрела ему в глаза. – Не продолжается! Мне нельзя уходить! Ты же мне обещал!

– Ладно, – со вздохом ответил папа. – Ладно, хорошо. Оставайся.

Зря она так боялась – когда незнакомец вернулся, ничего страшного не случилось. Он, наверное, думал о чем-то другом – хоть он и включил свет, но далеко не сразу заметил перемену. А когда заметил, словно окаменел. Клара затаила дыхание. Он долго-долго стоял не шелохнувшись. Стоял он к Кларе боком, и лица его не было видно. Но вскоре он развернулся, стал озираться по сторонам, и Кларе удалось его разглядеть как следует.

Как ни странно, он вовсе не разозлился. Выглядел он растерянным, почти… испуганным. Клара обрадовалась: так ему и надо.

На другой день все осталось на своих местах, Клара два раза проверяла – перед школой и когда вернулась домой. Все как надо.

Кажется, удалось его проучить. Хоть что-то хорошее в такие скверные времена. У Клары отлегло от сердца. Вот выпишут миссис Орчард из больницы, вернется она домой, и Клара ей все расскажет, а миссис Орчард ее поблагодарит. И Розе она тоже все расскажет, когда та вернется, а Роза ее обнимет, похвалит за храбрость и скажет, что ею гордится.

Но это мелочь, остальное все плохо, и чем дальше, тем хуже.

Миссис Куинн пришла поговорить с Клариными родителями. Клара уже разбросала по полу Розину одежду и собиралась лечь спать, когда в дверь постучали. В Кларе так и вспыхнула безумная надежда – вдруг это сержант Барнс, пришел сказать, что Роза нашлась? Но увы.

Взрослые закрылись в гостиной. Выждав немного и убедившись, что они там надолго, Клара выскользнула из спальни и прокралась по лестнице. Стоя босиком на ледяном полу в прихожей, поджав от холода пальцы, приникла ухом к стене. Не хотят, чтобы она знала правду, – значит, сами виноваты, что она подслушивает. Роза ей говорила про подслушивание: «Ценный навык, в жизни пригодится».

Говорили взрослые совсем тихо, и Кларе удалось разобрать лишь несколько слов. «И ни слезинки», – сказала миссис Куинн. Потом что-то про работу на уроках, потом про подруг.

А подруги без конца спрашивали ее про Розу.

– Моя мама видела твою в магазине, говорит, на ней лица нет.

Лучше бы они с ней болтали о всяких пустяках, но они как будто забыли, что она обычная девочка, такая же, как все.

– За ней полиция охотится, да? – спросила Рут, а Клара закричала:

– Полиция ее ищет! Ищет, а не охотится, дура! Ищет – это вовсе не охотится.

– Малышка, – сказал на другое утро папа, – мы тут с мамой подумали – может, позовешь после школы к нам свою подружку Дженни?

– Нет, спасибо, – ответила Клара.

– Нет? А может… Остальных я по именам не знаю. Одну, кажется, зовут Шэрон?

– Да.

– Может, позовешь ее?

– Нет, спасибо.

– Или кого-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Что ж, жаль. А в чем же дело?

– Я с ними больше не дружу.

У Клары появилось новое правило. Правила у нее в голове возникали сами собой. Первое правило: раскидывать по полу Розину одежду, второе: считать шаги по дороге в школу и обратно, а теперь прибавилось третье: правильно чистить зубы. А именно так: провести по пять раз щеткой с каждой стороны вверху, потом внизу, трижды прополоскать, подержать щетку под краном, досчитав до десяти. Если нарушить порядок, Роза может не вернуться домой.

В пятницу на большой перемене Кларе стало плохо. Все обедали за партами – пока не доешь, выйти на площадку нельзя, – и Клара тоже пыталась одолеть бутерброд. Он так и просился обратно, и когда Клара его все-таки дожевала и запила молоком, ее стошнило.

На ее счастье, в классе она была одна – все остальные уже поели и выбежали на улицу. Миссис Куинн отвела Клару в медкабинет (был он совсем тесный и смахивал на чулан, но все-таки там помещалась кушетка) и осталась с ней ненадолго.

– Хочешь, я позвоню твоей маме? – спросила она. – Или пойдешь домой? А хочешь, полежишь здесь, пока не станет полегче?

– Можно я здесь побуду? – попросила Клара. Домой ей не хотелось, тишина ее угнетала.

Миссис Куинн погладила ее по руке, лежавшей поверх колючего одеяла.

– Конечно, – сказала она. – Сколько надо, столько и лежи. – И улыбнулась. – Ты молодчина, Клара. Знаю, как тебе сейчас тяжело, но придет время, и станет легче. Непременно станет, хоть сейчас в это верится с трудом. Это я точно тебе говорю.

Когда Клара вернулась домой, дверь в родительскую спальню была закрыта (в последнее время это стало обычным делом), но едва она собралась снова спуститься, мамин голос окликнул: «Роза, это ты?» – неуверенно, точно спросонья.

Клара открыла дверь. Занавески были задернуты, и она смутно различала мамин силуэт.

Мама села в постели.

– Роза? – спросила она хрипло, с отчаянной надеждой в голосе.

– Нет, мамочка, – отозвалась Клара. – Это всего лишь я.

– А-а. – Мамин голос был тихий, похожий на вздох. Чуть погодя она добавила: – Да, родная, сейчас спущусь.

Машины незнакомца возле дома не оказалось, и Клара пошла к миссис Орчард. В свое бывшее кресло она не стала садиться – не хотелось связанных с ним воспоминаний, да и вообще никаких воспоминаний. Она уселась на пол, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. Ей не хватало мамы. Больше всего на свете, даже еще сильней, чем Розы. Забраться бы сейчас к маме под одеяло, а мама обняла бы ее, приласкала, как раньше. Вернуться бы из школы, а мама не в постели, а на кухне, и пусть она оторвется от дел, улыбнется прежней улыбкой, скажет: «Привет, родная, как у тебя день прошел?» – и с интересом выслушает ответ.

Клара не ожидала, что Моисей заберется к ней на колени, а он тут как тут. Свернулся клубочком, прижался к ней и замурлыкал. Клара стала его гладить, стараясь ни о чем не думать, только слушать его урчанье, ощущать под своими ладонями его нежное тепло, но ничего не помогало, и Клара безвольно свесила руки, словно тряпичная кукла, и застыла неподвижно.

Но тут Моисей все-таки вывел Клару из оцепенения. Он сделал кое-что удивительное: встал на задние лапки, а передние поставил ей на плечи, прижал свой нос к Клариному и с расстояния в полдюйма заглянул ей прямо в глаза.

Глаза у него были огромные, словно две зеленые луны. Клара скосила взгляд, пытаясь в них заглянуть, и рассмеялась.

– Я забыла тебя погладить, Мо? – спросила она, почти касаясь губами его мордочки. И, взяв его за бока, стала гладить стройное кошачье тельце сверху вниз, до самого хвоста.

Незнакомец, как выяснилось, урок не усвоил. В пятницу вечером, примерно за полчаса до ужина, он снова разложил по коробкам вещи миссис Орчард. Клара все видела. Закончив работу, он оглядел напоследок комнату и ушел, как обычно.

Мама в тот день припозднилась с ужином, потому что еле встала с постели, и Клара вся извелась в ожидании. Когда с ужином было покончено, Клара с побелевшими, сжатыми в ниточку губами пошла к миссис Орчард и снова взялась за коробки. Сколько же раз придется распаковать, чтобы он наконец понял?

Откуда-то появился Моисей и стал за ней наблюдать.

– Какой же он бестолковый, – сказала Моисею Клара. – Совсем дурачок. – Покончив с большой коробкой, Клара принялась за ту, что поменьше, где лежало самое драгоценное. Подкрался Моисей, принюхался и, встав на задние лапки, заглянул в коробку, как в прошлый раз.

– Сюда нельзя, глупенький, я не все еще разобрала, – сказала Клара строго, но не сердито. – Не мешай, пожалуйста.

Моисей заглянул ей в глаза, будто взвешивая ее слова, и запрыгнул в коробку.

– Моисей! – закричала Клара. – Брысь отсюда! Ты же тут все попереломаешь!

Моисей выскочил из коробки и был таков. Ну и скорость, удивилась Клара.

– Я же на тебя не злюсь! – крикнула она ему вслед. – Просто в коробки залезать нельзя.

Развернув последнего деревянного старичка, она поставила его на каминную полку, к приятелям, – пусть себе играют дальше в карты. Потом она не могла вспомнить, что ее заставило оглянуться. Какой-то шорох? Или дверь открылась и потянуло сквозняком? Или она что-то почуяла? Как бы там ни было, она оглянулась, а на пороге стоял незнакомец.

8

Элизабет

Домой я, кажется, уже не попаду. Сегодня сразу после обеда ко мне зашел доктор Полинг, кардиолог. Сказал, что готовы результаты исследований и, если судить по ним, сердце у меня, как он выразился, не в лучшем состоянии. Он сообщил это так осторожно, что никаких сомнений у меня не осталось. Мне было за него неловко – могу представить, как тяжело приносить подобные вести. Я ему ответила, что давно жду встречи с тобой, а он улыбнулся, взял меня за руку и сказал: «Ничего, ничего».

Я хотела спросить, сколько мне еще осталось, но не решилась.

После его ухода меня посетило странное чувство. Безразличие. Отрешенность не только от всего вокруг, но и от себя. Разговоры долетали будто издалека, из другой комнаты. Медсестры входили в палату и выходили бесконечной чередой. Казалось, они где-то не здесь. И я где-то не здесь.

А время шло, жизнь не стояла на месте. Подоспел ужин, передо мной поставили тарелку, и это было так буднично, что рассеяло морок. Подали какое-то непонятное безвкусное мясо в подливке с комками, но я ела почти с аппетитом. Одолела даже десерт, рисовый пудинг, который ненавижу. И все это время сознание, что я умираю, омывало меня, как волны омывают берег – то накатит, то схлынет. Когда убрали посуду, я стала смотреть, как миссис Кокс переодевается из розовой ажурной ночнушки в сиреневую, тоже ажурную (скромности у нее ни на грош!), и меня поразила грация этой туши, когда она, подняв руки, стянула через голову старую и надела новую. Она глянула на себя в зеркальце (оно у нее всегда под рукой, на тумбочке), поправила волосы и, довольная, вернулась в постель.

Вечером, как водится, раздали лекарства. И Марта была опять в своем репертуаре.

По вечерам, когда таблетки уже разнесли, а свет еще не выключили, наступает затишье, и тогда она делится со мной мыслями. В этот час рассуждает она вполне складно.

– Я последняя осталась, – объявила она, когда тележка с лекарствами скрылась за двустворчатыми дверями. – Поумирали все. Нет ничего хуже, чем быть последней. Уж лучше умереть.

Я не была настроена ее выслушивать. И сказала сухо:

– Ничего, вам уже недолго ждать, потерпите немного.

Это отбило у нее всякое желание говорить. Но мне, разумеется, стало неловко, и спустя минуту я спросила устало:

– Кто поумирали? Ваши братья и сестры?

– Да, – отвечала она недовольно, но желание поговорить пересилило обиду. Поговорить о себе она любит, это ее конек.

– Сколько их у вас… было?

– Десять. Четверо братьев, шесть сестер.

– Большая у вас семья. Хорошо вы все ладили?

Марта в ответ лишь фыркнула. Рада отметить, что никогда так не делаю, когда мне задают вопрос.

– Ах, вот как, – отозвалась я. – Вы все ссорились или только некоторые из вас?

– Хуже всех сестры, – ответила она, понемногу оттаивая. – Мальчишки друг друга поубивать были готовы, но быстро остывали. А девчонки как заведутся – и пошло-поехало! Элис и Пегги, эти были всех хуже. Если уж обидятся, так обидятся, эти две кумушки. Еще школьницами поругались, уж не помню из-за чего, они и сами наверняка забыли, да какая разница, но так и не помирились. Больше друг с другом не разговаривали. Словечком не перемолвились. За всю жизнь. На свадьбах друг у друга не были, даже на похороны друг к другу не пришли.

– Ну так они и не могли, – заметила я вполне резонно. – Одна из них уж точно не могла.

– Да уж в любом случае нашли бы чем отговориться, – сказала Марта, глядя в пространство. – Если от чего-то хочешь увильнуть, всегда тысяча причин отыщется.

Она повернула голову, посмотрела на меня.

– Я думала, вам интересно про них послушать, – сказала она обиженно. – Или я что-то не так поняла?

Я подумала, что буду без нее скучать. И тут же спохватилась: что за ерунда, меня ведь уже не будет на свете.

Марте тоже недолго осталось, судя по всему. Она страшно худая, почти скелет, а живот как у беременной на девятом месяце. Причину никак не могут найти. Об этом она не говорит, и слава богу.

Я долго не могла уснуть. Мне было страшно, любимый. Отчего страшно? Почему мы боимся неизбежного и такого же естественного, как заход солнца? Я должна была бы это приветствовать, поскольку пусть я ни в Бога, ни в будущую жизнь не верю, но все равно ни минуты не сомневаюсь, что мы снова будем вместе. Понимаю, это противоречие – как мы можем быть вместе, если нет никакой «будущей жизни»? Но я так явственно чувствую, что ты рядом, во всех смыслах, кроме физического, что ничего другого и представить не могу. Ты, ученый до мозга костей, сказал бы, что это все от недостатка воображения плюс тяжелый случай самообмана. И все равно я в этом убеждена. (Представляю, как ты улыбнешься.)

Может быть, все дело во временах, в грамматике. Наша любовь была, есть и будет. В далеком будущем, возможно, не станет ни времен, ни грамматики. Что скажешь об этом как ученый?

Что-то у меня с головой. Надеюсь, перед смертью я не стану такой, как Марта. Как же я испугалась! Это был не сон, а что-то другое – средь бела дня, на больничной кровати, мне почудилось вдруг, что я снова в Гуэлфе и Аннет кричит на меня с перекошенным от гнева лицом, а Лайам протягивает руки и плачет, плачет. Меня так трясло, что я чуть не упала; я пыталась ее успокоить, хотела что-то сказать, но лишь беззвучно открывала рот, и кто-то сказал: «Ничего, миссис Орчард, все хорошо, вы здесь, мы рядом». Медсестра держала меня за руку, гладила мои пальцы. «Так-то лучше, – приговаривала она. – Намного лучше. Давайте вас усадим, вы сползли с подушек».

Полжизни я пыталась это забыть. Когда я была в Сент-Томасе, психиатр, доктор Линдер, говорил, что если придет в голову эта мысль или другая столь же тяжелая, то надо ее заместить – мягко, но решительно – чем-нибудь приятным. Он уверял, что все мы хотя бы отчасти хозяева своим мыслям. Сначала я ему не поверила, нельзя же забыть о невыносимой боли, но, как выяснилось, со временем можно. Хотя бы иногда.

И я пытаюсь. Методично, по порядку восстанавливаю в памяти подробности второй моей встречи с Лайамом. Это было без тебя, на следующей неделе после чаепития – в понедельник или во вторник, ты уже ушел на работу. Меня одолела тоска, и немудрено – меня так воодушевило знакомство с Лайамом, что спад был неизбежен. И вот около десяти утра раздался стук в дверь – точнее, не стук, а странные шлепки, – и я пошла узнать, в чем дело, а там Лайам. Он занес левую ладошку, растопырив пальцы, чтобы еще раз шлепнуть. В правой руке у него была палка, больше самого Лайама, – неизменный мальчишечий атрибут.

– Ну с добрым утром, Лайам. – Я постаралась скрыть бурную радость. – Как поживаешь?

Лайам призадумался, поигрывая палкой, затем посмотрел на меня и перешел сразу к делу:

– Можно печенья? – Впервые он заговорил при мне, в субботу Аннет ни слова из него не вытянула, кроме невнятного «спасибо». Голос у него оказался чуть с хрипотцой, необычной для такого малыша.

– За этим ты, оказывается, пришел? – отозвалась я. – Давай спросим у твоей мамы. Где она? И сестрички твои где? Они тоже придут?

Лайам решительно затряс головой: нет, не придут, с собой он их точно не звал.

– А мама знает, что ты здесь, Лайам?

Лайам увидел на полу букашку и занес над ней палку.

– Вот что, – предложила я, – давай возьмем печенья и отнесем к тебе домой, а то вдруг мама тебя ищет? Покажешь мне дорогу до своего дома? – Я хотела проверить, не шел ли он сюда по проезжей части, – к счастью, нет, он шел через пустырь между нашими домами, петляя меж берез.

На подходе к дому Кейнов мы услышали голоса остальных, они затеяли на заднем дворе игру в скакалку – Аннет вместе с одной из дочерей вертела веревочку, другая прыгала, потом девочки менялись. Были они – то есть девочки – хорошенькие, белокурые, голубоглазые, изящные, как мать, но мне показалось тогда, что Лайам их затмевает. Удивительно красивый был ребенок, даже ты замечал, Чарльз, а ты на такое редко обращал внимание. Блестящие темные волосы, мраморная кожа, чудесные золотисто-карие глаза – мне казалось, сестрам до него как до луны.

Аннет, увидев нас, опешила. Она не заметила, как Лайам улизнул, и теперь, разумеется, была вне себя от ужаса и стыда. Я постаралась ее успокоить – заверила, что к дороге он и близко не подходил, сказала, как я ему обрадовалась и какие у нее красивые дети. С благодарностью, что я ее не осуждаю, она предложила мне кофе, а я выложила на стол печенье.

Мы вынесли в сад два стула, поставили в тени за домом – солнце уже припекало вовсю – и сели пить кофе, наблюдая, как дети исследуют сад. Возле дома росли две яблони, и яблоки, уже созревшие, висели соблазнительно низко. Девочки прыгали, пытаясь до них дотянуться, и визжали от смеха всякий раз, когда не получалось. Лайам молотил палкой по нижним веткам. Аннет прикрикнула на него – осторожней, девочек не задень! – и он убрел прочь, на край сада, стал копаться на клумбе.

Над нами пролетел военный самолет, мы с Аннет проводили его взглядом.

– Ральф мне рассказывал, что Чарльз родом из Англии, – сказала Аннет.

– Да. Сюда он приехал двенадцать с лишним лет назад. Здесь в сельскохозяйственном колледже вели исследование, для которого у него на родине никак не могли выделить деньги, и он хотел участвовать.

– Есть у него в Англии родные?

– Только родители остались. Брат погиб в мае. В Дюнкерке.

Аннет помолчала.

– Родители в Лондоне?

– Да.

– Бедный Чарльз.

– Да.

Самолет скрылся за горизонтом, и бездонное лазурное небо вновь осталось пустым.

Аннет сказала:

– Ральф просился на фронт, но ему сказали, что в колледже пользы от него будет больше.

Я кивнула:

– Чарльзу сказали то же, слово в слово.

– И все-таки Ральфа, кажется, мучает совесть. Он, наверное, боится, как бы не подумали, что для него это лишь предлог отсидеться в тылу.

Меня чем-то насторожил ее тон. Я посмотрела на нее: интересно, разделяет ли она это мнение, и если да, что это говорит о ее отношениях с Ральфом?

– Это не предлог, – сказала я твердо, желая вывести ее из заблуждения. – Ральф, если не ошибаюсь, специалист по зерновым культурам? Как и Чарльз. В Англии страшные перебои с продовольствием, и нужно прокормить тысячи – сотни тысяч – бойцов. Потому и от Ральфа, и от Чарльза будет больше пользы здесь, где они смогут найти способ повысить урожаи пшеницы, чем в Европе с оружием в руках. Чарльз с оружием в руках был бы для всех обузой.

У Аннет вырвался сдавленный смешок, но на лице отразилось облегчение, и беседа продолжилась. Аннет расспрашивала про наш сад – я разбила там грядки во время акции «Сады победы», обещала помочь и ей развести огород, только поменьше, чтобы и детям было где играть. Разговор перешел на детсад, куда она собиралась отдать близняшек после Дня труда; с воспитательницей я была знакома – она сменила меня, когда я уволилась, и хорошо себя зарекомендовала. Пока мы беседовали, я наблюдала за Лайамом, бесцельно бродившим по двору.

Помню свое приподнятое настроение, оттого что мы с Аннет нашли общий язык. Это было полной неожиданностью, поскольку вначале она мне показалась суетливой и довольно поверхностной, не вызывала теплых чувств, но сейчас беседа шла легко и она явно рада была меня видеть. Казалось, мы могли бы почаще вот так встречаться за чашкой кофе – на досуге, по-дружески. А для меня это была бы возможность лишний раз увидеть Лайама.

Но вскоре все едва не расстроилось. Совершенно расслабившись, ведь мы так хорошо поладили, я перестала прислушиваться к ее словам и не сразу поняла, что она, оказывается, снова беременна.

Это случайность, сказала она с неловким смешком, и новость не самая приятная: вдруг опять близнецы? Положа руку на сердце, ей и с тремя детьми забот хватает. Речь не о девочках, девочки прелесть, а вот Лайам… Лайам очень трудный ребенок. Она от него устает, временами он ее прямо-таки с ума сводит.

Все это время Лайам был в нескольких шагах от нас. Он встрепенулся, услыхав свое имя, но Аннет сидела к нему спиной и не видела его. Зато я видела и поняла, что он все слышал. Может быть, не все в словах матери было ему понятно, но суть он ухватил верно, это было очевидно.

Я была вне себя, просто вне себя от злости. Только что надеялась и ликовала, а теперь просто плавилась от гнева, ревности и отчаяния. Меня возмущало все: ее вопиющее неуважение к чувствам сына, ее бесстыдная плодовитость, то, что она собирается дать жизнь нежеланному ребенку, а может, и двоим, в то время как я страстно мечтаю хотя бы об одном-единственном. Да, я преувеличивала – и сама это понимала, – но все вместе казалось мне возмутительным: говорить такое о Лайаме, не удосужившись проверить, рядом ли он, а еще раньше не заметить, что он ушел, а дорога в двух шагах!

Стиснув чашку, я смотрела вниз, на жухлую траву под ногами, тщетно пытаясь побороть или, на худой конец, скрыть свои чувства – не потому что это несправедливо по отношению к Аннет, а потому что я понимала: если она уловит хоть намек на них, малыш никогда больше не постучится в нашу дверь.

Выручила меня одна из близняшек – она врезалась лбом в дерево, пытаясь дотянуться до особенно аппетитного яблока, и в слезах прибежала к матери. Пока ее утешали, успокоилась и я, и вновь потекла наша беседа за чашкой кофе.

Мне даже удалось перед уходом спросить между делом, можно ли детям (я нарочно не сказала «Лайаму») заходить ко мне самим, если им захочется. Аннет забеспокоилась, не будут ли они мне в тягость, на что я ответила, что у нас с Чарльзом не получилось завести ребенка и мне в радость, если дети будут приходить. Аннет ответила сочувственно: конечно, пусть приходят. Мы с ней тут же придумали правила безопасности: детям нельзя выходить на дорогу, а я буду звонить после их прихода и перед уходом, чтобы она их встречала. Им запрещается есть больше одного печенья, а если будут озорничать, я их сразу же отправлю домой. Разумные правила разумных женщин, придуманные, чтобы уберечь детей.

Стоя у окна кухни, я видела, как Лайам шагает к нашему дому (всегда один, как я и предполагала) среди берез, с палкой, словно пилигрим, то и дело на что-то замахиваясь (а это на пилигрима уже не похоже!), затерянный в таинственной стране детства. Пока было тепло, мы устраивались на крыльце, он со стаканом молока и с печеньем, я с чашкой кофе. Вначале он заходил ненадолго и по делу – съедал печенье и уходил с чувством выполненного долга. Но вскоре он ко мне привык и стал задерживаться. Так приручают птиц: сыплешь крошки, стараешься не спугнуть, не ждешь слишком многого сразу.

Иногда у нас завязывалась беседа. Он мог задать вопрос: «Зачем на свете букашки?» – или поделиться наблюдением: «У тебя попа толще моей», но обычно мы говорили мало. Я требовала от него «спасибо» и «пожалуйста», а в остальном довольствовалась его молчанием. (Как и твоим, любимый. Вы оба были не из болтливых. Полагаю, у меня слабость к молчаливым мужчинам.)

Когда сидеть на крыльце стало холодно, мы переместились на кухню. Я купила игрушки – деревянную головоломку, пару машинок, книжку-раскраску, цветные мелки, газетную бумагу для рисования (рисовал он очень хорошо) – и несколько книг: «Винни-Пух», «Все о кролике Питере», «Фердинанд», «Собачка Бесс».

Все обычное, простенькое, недорогое. И видно было с порога: в доме есть ребенок.

9

Лайам

– В этом месяце нет. – Джим Пик просверлил в свежей доске аккуратную дырочку. – Да и октябрь под вопросом, заказов уйма. Вдобавок я без напарника остался. То есть его и напарником-то не назовешь, бесплатный помощник. А если точнее, сын. Удрал на юг – в университет, будь он неладен, – на ветеринара вздумал учиться. Работа не бей лежачего. Подумаешь, коровам в задницы лазить – разве это работа? Прохлаждаешься, деньги гребешь лопатой…

Он выпрямился и стал рыться в банке с шурупами.

– В лепешку расшибаешься ради детей, кормишь их – завтрак, обед, ужин, – крыша над головой, тепло-светло, ремеслу их учишь, а они? Уезжают, на ветеринара, видите ли, учиться. Я ему: любишь животных – ради бога, собаку заведи! Заведи лошадь! Да хоть слона! Всяко дешевле, чем диплом ветеринара. Разорить меня вздумал!

Этот верзила с суровым обветренным лицом так гордился сыном, что даже в глаза Лайаму не смотрел, чтобы гордость его не была заметна, но все равно она сквозила в голосе.

– Подайте-ка мне вон ту отвертку. Нет, ту, что поменьше. Ага.

Лайам объяснил:

– Вообще-то я дом хочу поскорей продать, а гнилые полы в ванной – кому это понравится?

Все эти полторы недели он избегал любых решений, важных и не очень, – как жить дальше, куда уехать отсюда, что есть на обед. Несколько дней он просто колесил по округе, изучал здешние красоты, а места были хороши, спору нет – дикий край, на мили кругом озера, скалы да леса (к лесам он уже почти привык). Время от времени он включал радио, и через гребни гранитных скал иногда пробивался сигнал, слышны были обрывки новостей: «…пятеро сотрудников Белого дома привлечены к суду за прослушивание правительственных телефонных переговоров…» И вновь тишина. «Журналистское расследование газеты “Вашингтон Пост”…» И опять звук обрывался.

Не считая поездок по окрестностям, он занимался только мелким ремонтом – подтянул разболтавшиеся петли на дверце буфета, заменил дверную ручку. За новой пришлось опять идти в хозяйственный магазин, и снова вышла дочь старика-хозяина, на этот раз с младенцем на руках – что может быть менее сексуальным?

Но пришло время браться за дела. Пусть еще по-летнему тепло, но это до поры до времени, а он решил во что бы то ни стало отсюда убраться до того, как упадет на землю первая снежинка.

– Почему бы тогда не постелить сверху линолеум? – предложил Джим Пик. – Никто ничего не заподозрит. А узнают только после переезда.

– Ну да, – отозвался Лайам. На самом деле ему почему-то хотелось привести дом миссис Орчард в идеальный порядок, прежде чем продавать. Дело было не в том, чтобы продать дом подороже, хоть он всем так и объяснял. Он и сам не знал почему – может быть, в благодарность этой женщине, которую он помнил лишь смутно. Его удручало, что он почти ничего не чувствует ни к ней, ни к ее мужу. По фотографиям в гостиной он узнал обоих, вспомнил, как гостил в их доме и как ему у них нравилось, но вспомнил одни лишь события, без всякого душевного отклика. Подробности от него ускользали. Какими были она и ее муж? Каким был он сам? Поэтому он не чувствовал за собой права жить в доме миссис Орчард, быть ее наследником.

Джим Пик удивился:

– Надо же, честный южанин! Неслыханное дело! Так вы сказали, это дом старушки миссис Орчард?

Ничего такого Лайам не говорил, но Джим Пик откуда-то знал. Еще бы, теперь весь город знает все до мельчайших подробностей. С самого его приезда к нему зачастили соседки, молодые и старые, все с улыбками и гостинцами. В дом он их не приглашал, даже хорошеньких. В их бескорыстие ему не очень-то верилось.

– Да. Может быть, вы бы просто посмотрели, что там с полом, и сказали, что делать, а я бы сам управился? Я вам заплачу за консультацию.

– В этом доме самое плохое не пол, – ответил Джим Пик. – Про пол в ванной забудьте, ерунда это. Самое плохое крыша. Надо было ее перекрыть лет десять назад, она все это время текла, страшно представить, что там творится. Подайте-ка мне еще один такой же шуруп.

Лайам полез в банку.

– Вообще-то я должен сначала Джеффу Паттерсону крышу перестелить, если теплые деньки еще малость постоят. В холод черепицу класть никак нельзя, держаться не будет, ветер посильнее дунет – и привет. Вдобавок я же один, грязную работу поручить некому, ругаться не на кого – тоска! Еще один шуруп, такой же. Спасибо. Крышу кроешь – намучаешься тяжести таскать. То доски, то черепицу, туда-сюда. Черепица только с виду хлипкая, каждая по отдельности вроде тонкая, а в тесте… – Он осекся на миг, поправился: – А вместе тяжелые, заразы, как свинец. А потом окажется, что труба вот-вот завалится, надо и ее чинить, и опять вверх-вниз по лестницам, то кирпичи таскаешь, то ведра с раствором, и на подхвате никого. В одиночку корячиться – втрое-вчетверо дольше, чем с напарником работать. Возьмитесь-ка за другой конец, перевернем.

Джим возился с тяжелой оконной рамой, лежавшей на козлах. В верхней половине еще были стекла. Лайам взялся за одну сторону, и они вдвоем перевернули раму. Весила она, должно быть, тонну.

– Я обещал Горду Бингу, что к концу недели будет готова, – Джим Пик указал на раму, – да и забыл. Быстрее было бы новую сделать, но он жмот, и я только негодные части заменяю. Так чем вы занимаетесь, мистер… забыл, как вас звать, на имена памяти никакой. Кейн, верно?

– Да. Я бухгалтер. Бывший бухгалтер.

– А теперь уже нет?

– Уже нет.

– А что?

– Бросил.

– Работа вроде непыльная, тут циферку прибавил, там циферку убавил. Почему бросили?

– Сыт был по горло. – Врать смысла не было. С другой стороны, не было смысла и задавать подобные вопросы, но что тут поделаешь, очень уж здесь народ любопытный.

Джим Пик загоготал во все горло:

– Ха! Детей, как видно, у вас нет?

– Нет.

Решение обойтись без детей принимала Фиона, и Лайам охотно с ней согласился. Счастливого детства у него не было, так с чего бы ему стать счастливым отцом?

– И что дальше делать собираетесь?

– Пока не знаю.

Джим Пик покачал головой – видно, и представить не мог, что в таком деле возможен выбор. Он размашисто, уверенно проводил рубанком по доске, под резцом курчавились светлые душистые стружки.

– Главное – строгать плавно, без рывков, – объяснил он. – А во-вторых, чересчур много не снимать. Точнее, это во-первых. Всегда надо проверять. Что состругано, назад не приставишь.

Он присел на корточки, смерил взглядом доску.

– Еще маленько, – сказал он. – Хотите попробовать?

– У меня дела, – отозвался Лайам. У Джима Пика словно на лбу было написано, о чем он думает. Ему нужен помощник, таскать кирпичи и черепицу, а тут подвернулся Лайам, безработный. Вот уж повезло так повезло!

Джим Пик провел еще разок рубанком.

– Сойдет. Но вот я к чему веду: даже если погода позволит, крышу я вам починить в ближайшие две недели не смогу, а значит, придется до весны отложить, если помощник у меня не появится. То есть вам остается одно из трех: или продать дом как есть, за бесценок, или съездить в Нью-Лискерд либо в Норт-Бей, узнать, нет ли там свободного мастера, готового сюда мотаться каждый день, в чем я лично сомневаюсь, а то помочь мне с нынешней работой, чтоб я поскорей освободился и занялся вашей крышей, если будет тепло, а если похолодает, то полом в ванной. Вам решать.

Лайам кивнул.

– Подумаю, – ответил он. – Спасибо за совет.

– Всегда пожалуйста! – весело отозвался Джим Пик. – За совет денег не беру.

Вернувшись к себе, Лайам стал бродить из комнаты в комнату, раздумывая над словами Джима Пика. О том, чтобы найти мастера в другом городе, можно забыть, как Джим и говорил. А значит, остается выбрать одно из двух (как же тяжело в последнее время дается ему выбор!): продать дом как есть, а это чем дальше, тем меньше ему нравилось, или таскать черепицу, рискуя надорваться. Ну же, решай, поторапливал он себя. Господи, да что это с ним?

А то, что голова забита всякой ерундой. Фиона повадилась навещать его по ночам, часа этак в три, в час неприкаянных душ. И нашептывала ему на ухо всякий обидный вздор: «Ну что тебе стоит, Лайам? Подумаешь, поразвлекать наших друзей часок-другой в субботу вечером – ты же от этого не умрешь. Сидишь бетонной глыбой, все, наверное, про себя гадают, что с тобой». Когда он отвечал, не скрывая зевоты, что это не их общие друзья, а ее, у нее глаза лезли на лоб: «Боже, а ведь правда! Прости меня, пожалуйста! У тебя так много друзей – кого из них ты хочешь пригласить на ужин? Подожди секундочку, возьму бумагу и карандаш, составим список».

В ее напоминаниях он не нуждался, он и сам все прекрасно понимал. Еще со школьных лет у него не получалось заводить друзей. Поверхностное общение – пожалуйста, близкая дружба – нет. От людей его словно отделяла река, неширокая, но глубокая, темная, и он не знал, как через нее перебраться.

Единственный его талант, что проявился со временем, – нравиться женщинам. Его считали красивым – только с этим ему и повезло в великой жизненной лотерее. Впрочем, долгие отношения у него ни с кем не складывались. Доходили до определенной точки, после чего он принимал решение расстаться. Единственное исключение – восемь лет с Фионой, и для него не секрет, почему они продержались вместе так долго, просто ни у одного из них не хватало духу признать поражение. Фиона не умела проигрывать, а он верил или внушал себе веру, что все у них будет хорошо, что ему удалось наконец перейти реку.

Когда крах стал очевидным, Лайам еще больше погрузился в себя, к ярости Фионы. «Ты ни с кем не способен ужиться, Лайам, – я имею в виду, что не со мной одной, а ни с кем, ни с одним человеком! По-моему, по тебе психиатр плачет. Я не шучу, ей-богу».

Вот горькая истина о семейной жизни, размышлял он в три часа ночи, глядя в потолок. Людей надо предупреждать: хорошенько подумайте, прежде чем давать брачные обеты, ведь нет горше, нет страшнее одиночества, чем в несчастном браке.

А вот еще одна горькая истина, думал он уже в три часа дня, стоя посреди кухни миссис Орчард: «Ты всю эту муть уже тысячу раз передумал, черт тебя дери! Хватит мусолить одно и то же, займись делом!»

Поднявшись на второй этаж, он еще раз осмотрел пол в ванной – все та же картина. И лучше не станет, если ничего не предпринимать. Обнаружилось еще одно мокрое пятно, возле унитаза, и Лайам не понимал, откуда оно взялось, пока не взглянул на потолок. Прав был Джим Пик, крыша течет. И в спальне то же самое. Лайам зашел в соседнюю спальню, маленькую, потом – в спальню миссис Орчард. И там и там сухо – значит, течет только с одной стороны дома.

Но, окинув взглядом спальню миссис Орчард, он подумал, что рано или поздно придется разбираться с ее вещами. Так почему бы не сейчас? Разобрать ее вещи – лучший способ отложить самое неприятное, починку крыши. У него нет никаких обязательств, кроме как перед самим собой, он сам решает, что ему делать, а от чего увильнуть.

Шкафы и комоды в комнате миссис Орчард оказались набиты ее одеждой, и Лайам счел, что не имеет права к этим вещам прикасаться. Надо узнать, не возьмется ли кто-нибудь из ее подруг все это разобрать. В маленькой спальне в глубине дома нашлись ее документы. К счастью, все в полном порядке – аккуратно разложены по папкам с ярлычками. Папки Лайам разделил на две стопки – те, что сразу можно выбросить, и те, что нужно перебрать. Приятно было возиться с бумагами, все равно какими. Это он умеет, здесь он в своей стихии.

Напоследок он заглянул под узкую односпальную кровать и обнаружил видавший виды чемодан. Вытащил, сел на корточки, открыл. И увидел рисунки. Не чертежи, не этюды начинающего художника – детские рисунки. О возрасте ребенка можно было судить приблизительно: не совсем кроха, так как большинство предметов можно узнать (к примеру, вот этот рисунок – пожарная машина, раскрашенная ярко-красным мелком, а на заднем плане размашисто намалеван пожар), но все-таки еще маленький, поскольку руке трудно было не вылезать за контур. На верхних уголках сохранились хрупкие, прозрачные остатки скотча: когда-то этот рисунок висел на стене. Лайам перевернул его. В правом нижнем углу четким наклонным почерком миссис Орчард было выведено: «Лайам, 4 года. Декабрь 1942».

Лайам от удивления едва не упал. Когда-то рисунками – его рисунками – в их доме была увешана целая стена. Где же – на кухне? Да, напротив холодильника. Миссис Орчард ее называла «галерея Лайама». В доме хранился запас чудесных мелков, карандашей, раскрасок, все в специальном ящике – его личном ящике, куда никакие сестры не доберутся, не испортят мелки, не искалякают рисунки, над которыми он самозабвенно трудился. Закончив очередную картинку, Лайам нес ее миссис Орчард, а та, посмотрев минуту-другую, говорила что-нибудь вроде: «Очень красиво, Лайам. Особенно мне нравится пожарная машина – вон как мчится! Взгляни, Чарльз, – правда, здорово? По-моему, так и просится в галерею, да?» Лайам вспомнил ее голос, в котором всегда чувствовалась улыбка, когда она с ним говорила. Она несла рисунок мистеру Орчарду, сидевшему с книгой – он никогда не расставался с книгой, – и он, тоже внимательно посмотрев на рисунок, со всей серьезностью соглашался: надо его повесить на стену.

Гордость, вот что ему вспомнилось. Гордость поднималась со дна души, словно помогая ему стать больше, выше ростом, увереннее. Стать особенным.

И пока он вот так сидел на корточках, припомнился ему еще один случай. В тот самый день, когда семья его уезжала в Калгари, он прибежал в дом мистера и миссис Орчард, а мать его догнала, увела и закрыла в машине.

Ближе к вечеру он притащил из продуктового магазина несколько пустых коробок и стал упаковывать вещи миссис Орчард. Не мебель – ее можно продать, вместе с домом или отдельно, – а всякую мелочь: безделушки, украшения, фотографии.

Начал он с гостиной – в основном они были там. Четыре коробки с его вещами остались на прежних местах – нет смысла их разбирать, если он скоро уедет.

Кое-что из вещей миссис Орчард он помнил. Резные фигурки из Квебека – очень тонкая работа, – четверо старичков за карточным столом. В Гуэлфе они тоже стояли на камине, как и здесь. Это была самая дорогая ему вещь в доме, он решил оставить ее себе. Дорожные часы на камине он тоже узнал, они всегда ему нравились, их он тоже решил забрать. И то и другое он аккуратно завернул в газету и убрал в коробку поменьше, вместе с тремя фотографиями в рамках – на двух мистер и миссис Орчард вместе, на третьей мистер Орчард с книгой на крыльце их дома в Гуэлфе. С остальными вещами он не церемонился, ничего с ними не случится.

Упаковав все, кроме книг, он решил, что на сегодня хватит, и пошел ужинать в «Горячую картошку». За неделю в Гармонии ему так надоели гамбургеры, что захотелось попробовать картошки с сыром – тяжелая пища, как он и предполагал, но на удивление вкусно, и он стал чередовать – день объедался мясом, день картошкой. Несколько дней он собирался с духом, чтобы попросить Гремучую Змею хоть иногда готовить картошку в мундире. Шкурка – это клетчатка, а клетчатки ему не хватает.

Пришел он в тот день раньше обычного, и, как выяснилось, зря – за одним из столиков засели шестеро подростков и никак не желали идти домой. Уплетали картошку фри, смеялись – как и положено подросткам. Их вожак выбирал песни в музыкальном автомате, древнем и слишком громком. Как ни странно, Гремучая Змея против шума не возражала. На это сборище она взирала благосклонно.

Лайам хотел прихватить с собой что-нибудь из библиотеки миссис Орчард, почитать за едой, но забыл, пришлось в третий раз перечитывать старый номер «Вестника», пролистнув страницу с фотографией пропавшей дочери Джордонов. Он невольно представлял ее в этой стайке подростков – месяц назад она вполне могла быть среди них. Ее младшую сестренку он замечал несколько раз, когда та возвращалась из школы, вид у девочки был потерянный. Неважно, ладила ли она со старшей сестрой, сейчас ей приходилось тяжко.

Он заказал картошку с сыром, выпил две чашки кофе и уже в темноте пошел к озеру.

Луна скрылась за облаками, но все равно можно было различить водную гладь, необычайно тихую, словно в ожидании чего-то важного – зимы, подумал Лайам, подняв воротник куртки и обхватив себя руками. Озеро ждет зимы.

Возвратившись домой, он включил в гостиной свет и с порога заметил, что в комнате все стало по-новому. Точнее, по-старому. Все, что он убрал, вернулось на прежние места, время отмотали назад.

Он застыл как вкопанный, и сердце сковал страх, сокрушительный, ледяной (и совершенно нелепый, как он подумал позже). Его словно выбросило обратно в прошлое. Лайам огляделся: не померещилось ли? Или ему только приснилось, что он разобрал вещи?

Наконец удалось привести мысли в порядок. Он, Лайам Кейн, сегодня сложил в коробки вещи миссис Орчард, а кто-то неизвестный в его отсутствие все вернул на прежние места. Никакой мистики. Вопрос в том, кто это сделал. И зачем. Он вновь не спеша оглядел комнату, ища подсказок. Ничего не бросилось в глаза. Он подошел к камину. Все безделушки были точь-в-точь где стояли, тютелька в тютельку, даже следы в пыли совпали, и выглядело это, признаться, жутковато. Тот, кто это сделал, знает дом как свои пять пальцев. Уборщица? Но она навела бы порядок, вытерла пыль.

Его тут же пронзила новая догадка: этот человек знал, что он, Лайам, ушел и вернется не скоро. Мятые газеты, в которые он заворачивал вещицы, были расправлены и аккуратно сложены в пустую коробку – кто-то не пожалел времени. Кто-то следит за домом? Следит за тем, чем занят он, Лайам? От этой мысли у него волосы зашевелились. А за первой мыслью последовала вторая, еще страшнее, – может быть, в доме кто-то есть?

Он бегло осмотрел комнаты нижнего этажа, заглянул в чулан, в тамбур, в стенной шкаф под лестницей и с бьющимся сердцем поднялся наверх, проверил все шкафы. Пусто. Никого. Все точно так же, как перед его уходом. Он вернулся на первый этаж. Как видно, кроме безделушек, ничего не тронули и уж точно не украли. Четыре коробки с его вещами стоят как стояли. Он подошел к задней двери – заперта, а переднюю открыл он сам. Окна тоже никто не открывал. Кто бы это ни был, у него есть ключ – эта мысль спокойствия не добавляла.

Он уже подумывал позвонить сержанту Барнсу. Но ничего не украли и не сломали – так что он ему скажет?

Внезапно сам собой пришел ответ: уборщица, кто же еще? У нее наверняка есть ключ, а пыль вытирать она просто не стала, теперь это не ее забота. Он вспомнил разговор с юристом: миссис Орчард завещала уборщице немного денег. Наверняка их связывали теплые чувства – скорее всего, уборщица к ней приходила уже много лет. Может быть, в этот раз она пришла сюда вспомнить прошлое, проститься с домом и огорчилась, не найдя на прежних местах знакомых вещиц. Почему бы и нет? Вот она и решила вернуть все как было, как при миссис Орчард, хотела полюбоваться напоследок. А что подумает Лайам, какая ей разница, в ее глазах он здесь чужак.

И то ли она по чистой случайности не застала его дома, то ли – что, если вдуматься, гораздо вероятнее – она, как и весь город, знала его распорядок дня с точностью до секунды.

Он собирался на другой день снова все упаковать, но на него опять нашло оцепенение, как в Торонто, а началось с того, что в три часа ночи ему вдруг подумалось: зря они с Фионой расстались. Надо им было приложить больше усилий, прежде всего ему – хотя бы постараться быть общительнее, заинтересованнее. В четыре он решил позвонить ей с утра, но утром, вспомнив, на что были похожи две трети их совместной жизни, передумал. Еще три дня он ни на чем не мог сосредоточиться и почти не трогался с места, и так могло бы тянуться неделями, не разбуди его однажды в семь утра громкий стук в дверь. Лайам чертыхнулся, натянул джинсы и пошел открывать.

– Планы поменялись, – выпалил с порога Джим Пик. На подъездной аллее позади машины Лайама стоял его грузовик, из кузова торчали две лестницы, листы фанеры и доски, подлиннее и покороче. – Повезло вам. Крыша Джеффа Паттерсона, говорите? На следующей неделе? Как выяснилось, с деньгами у него туго. Не платил налоги много лет, вот его и оштрафовало Канадское налоговое агентство на кругленькую сумму. Получается, крышу чинить ему не на что, в этом году точно. Погода стоит хорошая, а значит, за вашу можем взяться завтра с утречка. Сначала крышу, потом пол. Что скажете?

– М-м-м… отлично, – отозвался Лайам. – Замечательно.

– Все, договорились. Тогда мы сейчас поднимемся, посмотрим, насколько там все запущено.

Лайаму не понравилось это «мы», он так и сказал, но не прошло и десяти минут, а он уже сидел, оседлав конек крыши и изо всех сил стараясь не смотреть вниз. Внизу блестело озеро – с берега оно не выглядело таким огромным, а то, что Лайам принимал за дальний берег, оказалось всего-навсего островами, еще дальше терялись в тумане заливы и бухточки. Джим Пик, не удостоив пейзаж и взглядом, сразу принялся отдирать черепицу, ругаясь при виде того, что под ней.

– На этой стороне дома все это безобразие надо менять, – объявил он наконец. – Боже, вы только гляньте!

– Все это безобразие – а именно?

– Черепицу и фанеру под ней. То, к чему черепицу прибивают. Сплошная труха, вот что значит крышу долго не чинить. Вот, смотрите.

Он поднял кусок черепицы возле того места, где сидел Лайам, потыкал отверткой:

– Видали?

Лайам все видел. Отвертка погрузилась в фанеру, словно в губку.

– И видали, как черепица покоробилась? Это от солнца. Так бывает, если черепица старая.

– Сколько все это будет стоить?

– Материалы плюс работа. Работа стоит дороже, но если будете мне помогать бесплатно, скину треть.

– Вы же говорили, одному чинить крышу втрое-вчетверо дольше.

– Разве я такое говорил? – удивился Джим. – Не припомню. – Он ухмыльнулся: – Это я про квалифицированных работников говорил, а вы неквалифицированный. Только не обижайтесь.

– Я и не обижаюсь, – отозвался Лайам. – На самом деле я рад. Если говорите, что толку от меня не будет, так зачем я вам тут нужен? Тем лучше для меня.

Джим рассмеялся.

– Ладно, сойдемся на половине. Вы мне помогаете и платите половину – за мою квалифицированную работу, хотя она дороже половины стоит. Так что сделка для вас выгодная, я серьезно. Не упустите. Завтра и начнем.

Похоже, дело сдвинулось наконец с мертвой точки, и Лайам был, пожалуй, рад. Когда вступит в силу завещание миссис Орчард, он унаследует немалую сумму, но до этого еще несколько месяцев, а его сбережений надолго не хватит. Чтобы удержаться на плаву, придется продать дом, а пока что надо думать, как жить дальше.

Работа на крыше помогла ему очнуться от спячки, и остаток дня он посвятил домашним хлопотам – менял постельное белье, наводил чистоту на кухне, стирал. Перед тем как идти ужинать, он снова упаковал безделушки миссис Орчард. Управившись к шести часам, пошел в «Горячую картошку».

На обратном пути он привык спускаться к озеру, но на этот раз не стал, хотел побыстрее попасть домой. Он занят был мыслями о завтрашнем дне, о предстоящей работе с Джимом и, переступив порог, не сразу понял, в чем дело – то ли телевизор сам собой включился, то ли в гостиной кто-то есть. Его прошиб озноб. Он осторожно приоткрыл дверь гостиной.

Соседская девочка доставала из коробок безделушки, разворачивала, расставляла по привычным местам и при этом разговаривала сама с собой – во весь голос. «Я же на тебя не злюсь, – говорила она. – Просто в коробки залезать нельзя».

Сначала она его не заметила. Но вдруг обернулась, и на лице ее отразилось изумление, а следом – дикий страх. Надо ей что-то сказать, успокоить ее, но как? Что сказать чужой девочке, которая стоит посреди твоей гостиной и роется в твоих вещах, разговаривая сама с собой?

– Здравствуй, – сказал Лайам.

10

Клара

Клара приросла к месту. Она собиралась водворить на каминную полку одного из старичков, но рука зависла в воздухе. Впрочем, незнакомец вроде бы не злился, и страх ее отхлынул, уступив место гневу.

– Это не ваше! – сказала она горячо, не дав ему произнести ни слова.

Незнакомец опешил. Он ответил:

– Гм… На самом деле мое.

– А вот и нет! Не ваше, а миссис Орчард!

– Раньше было ее, – сказал он осторожно. – Но она это все оставила мне.

Клара не поняла, о чем речь. И переспросила:

– Что значит – оставила?

Незнакомец подумал.

– Это когда люди решают, кому достанутся вещи после их смерти. Миссис Орчард решила их отдать мне.

Ерунда какая-то! Клара возразила:

– Но она меня просила присмотреть за… – И чуть не сказала «за Моисеем», но вовремя остановилась. – Она меня попросила присмотреть за ее вещами, пока ее нет дома. Она в больнице, но скоро вернется, она обещала.

Незнакомец открыл было рот, хотел что-то сказать, но передумал. Сунул руки в карманы джинсов, выглянул в окно, нахмурился. Все, что он делал и говорил, плюс то, что миссис Орчард уже долго-долго не возвращается, плюс то, что родители не встревожились в ответ на ее слова, что чужой человек пакует вещи миссис Орчард, – все сложилось в голове у Клары, слилось в одну-единственную страшную мысль.

– Она умерла? – еле выговорила Клара, потому что в горле вдруг пересохло.

Незнакомец отвернулся от окна. Ему было явно не по себе.

– Да, – ответил он. – Прости. Я думал… ты уже знаешь.

Клара долго молчала, пытаясь осознать услышанное – огромное, невозможное. Это не укладывалось в голове. Она знала, что люди умирают; она смутно помнила, что было, когда умерла сестра миссис Орчард. Ее положили в ящик, выкопали глубокую яму, опустили туда ящик, а оттуда она каким-то образом должна была попасть на небо. Значит, Клара никогда больше не увидит миссис Орчард. Не попьют они больше чаю с печеньем, не посмотрят, как Моисей караулит мышку. И не поиграть ей больше с резными старичками. И с Мо. Что же теперь будет с Мо?

– И Моисея она тоже вам оставила? – спросила Клара обреченно.

– Моисея? – переспросил незнакомец.

– Да. Это ее кот. Я за ним ухаживаю. – По щекам покатились крупные жгучие слезы, Клара не сразу поняла, что плачет.

Незнакомец встревожился. Он поспешно ответил:

– Нет, про кота она не говорила – забирай его, если хочешь. Только никакого кота я здесь не видел.

– Он прячется, – сказала Клара сквозь слезы. – Не любит чужих. Но домой я его не могу забрать, у мамы аллергия.

– А-а, – протянул незнакомец. – Ну, что-нибудь придумаем. Но давай не сейчас. Сейчас тебе пора домой.

– А можно он останется жить здесь, но все равно будет мой?

– Конечно. Только…

– Можно я буду приходить с ним играть?

Незнакомец замялся.

– Не знаю. Потом подумаем, но теперь иди домой. А лучше я пойду с тобой. Мне нужно поговорить с твоими родителями, рассказать… про миссис Орчард…

– Они и так знают. – Клара тут же поняла, что знают. Она поставила деревянного старичка на место, к приятелям. – Знают, что она умерла. А мне не сказали, вот и все. Делали вид, будто она скоро вернется. Врали мне.

Папа отправил ее наверх, готовиться ко сну, и она не слышала, что говорил незнакомец, но после его ухода папа заглянул к ней в комнату. Клара сидела на Розиной кровати.

– Прости меня, малышка, – сказал папа, стоя посреди вороха Розиной одежды. – Зря мы тебе раньше не сказали, мама и я. Мы собирались, но Розы… здесь нет, не хотели тебя еще сильней расстраивать, вот мы и затянули…

Наверняка он ждал, что Клара подойдет, уткнется ему в живот и он скажет, что все хорошо, – да только нет, не хорошо. Ничего хорошего.

Папа сел с ней рядом, обнял за плечи. Клара пыталась представить, как это – миссис Орчард больше нет. Жила на свете старушка по имени миссис Орчард, а теперь ее не стало. Как так может быть? Посидев еще минутку, папа встал, поцеловал Клару в макушку и вышел. Слышно было, как скрипнула дверь спальни, как он тихонько заговорил с мамой.

Была и еще одна мысль, смутная, но связанная с тем, что узнала сегодня Клара. Маячила в темном уголке сознания. Что-то про ложь, про ложь родителей. Наконец она поняла: Роза. Вдруг Роза тоже умерла? А родители от нее скрыли, как скрыли смерть миссис Орчард. Если пойти к ним и спросить, ясно наперед, что они ответят – мол, Роза жива-здорова, просто они за нее немного волнуются, потому что не знают, где она, как они с самого начала и говорили. Клара им верила, и вера помогла ей продержаться все эти неспокойные недели. Раз родители сказали, что Роза жива, – значит, жива.

Теперь все изменилось, все по-другому. Больше она не сможет верить родителям на слово, никогда. От этой мысли в груди что-то сжалось в комок, тугой и твердый, словно грецкий орех, такой тяжелый, что стало трудно дышать. Клара сползла на краешек Розиной кровати, нагнулась, пытаясь отдышаться, но вдохнуть никак не получалось, и в ушах вдруг зашумело, словно завыл ураган, и в глазах потемнело, и Клара стала падать, падать, падать, и все исчезло.

Появился доктор Кристоферсон. Улыбнулся, пощупал Кларе лоб, поправил ей волосы и сказал:

– Знаю, тебе нелегко сейчас, Клара. Ты не больна, просто очень расстроена, и я прекрасно тебя понимаю. Я тебе сейчас дам лекарство, чтобы ты успокоилась, ладно?

За его спиной стояли родители. На Кларин взгляд оба ответили испуганными улыбками. Доктор подал ей стакан с каким-то лекарством. На вкус оно оказалось странное, сладковатое, и Клара его с горем пополам проглотила.

– Молодчина, – сказал доктор, когда она допила. – Мы пойдем вниз, поговорить, но я загляну еще разок перед уходом тебя проведать. А сейчас постарайся уснуть, хорошо?

Папа и доктор вышли, а мама задержалась, присела к ней на кровать, подоткнула ей одеяло, как раньше, когда Клара была маленькой. Укутала ее до самого подбородка, поцеловала в щеку.

– Спокойной ночи, солнышко, – шепнула она. Под глазами у нее темнели круги, и чувствовалось, как тяжело дается ей бодрый тон. – Все будет хорошо.

Когда мама тоже ушла, лекарство начало действовать, перед глазами все поплыло, но за секунду до того, как Клара провалилась в сон, ей вновь привиделся тот человек в гостиной у миссис Орчард.

«Она умерла?» – спросила у него Клара. Он спрятал руки в карманы, посмотрел в окно, как тогда, повернулся к ней, тоже как в тот раз, приготовился что-то сказать, но не успел и слова произнести, как она уснула.

Почти все выходные Клара простояла у окна гостиной. Заходили то папа, то мама, пристраивались рядом, мешая сосредоточиться на желании, чтобы Роза была жива и вернулась домой. Но прошло время, и они перестали стоять над душой, просто садились на диван или в кресло и читали или смотрели телевизор. Обычно они так рано не садились отдыхать, даже в выходные, для этого есть вечера. Видно, им просто хотелось побыть с ней рядом. Лучше бы они не приходили.

Мама больше не ложилась средь бела дня в постель. Клара видела, как она принимает таблетки, – наверное, доктор Кристоферсон ей прописал, для бодрости.

С неделю миссис Куинн разрешала Кларе на большой перемене посидеть в классе, если хочется, а Кларе всегда хотелось, но однажды день выдался солнечный и по-летнему теплый, и миссис Куинн сказала:

– Знаешь, Клара, хорошо бы тебе побыть сегодня на улице. Уже октябрь, погожих деньков будет все меньше и меньше.

Четверг тоже выдался погожим. Клара сидела на крыльце и рисовала палочкой на песке Моисея, как всегда. Ночью прошел дождь, и на песке засохла корочка, испещренная крохотными ямками, словно не капли падали на землю, а сыпалась галька. Когда Клара рисовала, корочка трескалась, и Моисей получился чуть лохматым.

На улицу Клара вышла с неохотой, но в итоге не пожалела, потому что всего через пару минут из-за куртины деревьев, где собирались на переменах девчонки постарше, посмеяться и пообсуждать мальчишек, показалась Молли Стил.

– Привет. – Молли улыбнулась Кларе. – Можно с тобой посидеть минутку?

Клара кивнула, отложила палочку.

– Да ты рисуй, – сказала Молли. – Здорово у тебя кот вышел. Это твой?

Клара, чуть помедлив, кивнула.

– Как его зовут?

– Моисей.

– Очень красивое имя. Меня зовут Молли, а как тебя зовут, я знаю. Клара, да?

Сердце у Клары заколотилось. Молли – сестра Рика, а Рик – друг Дэна, того самого, который думает, что Роза в него влюблена, и ждет от нее письма. Если Дэн захочет поговорить с Кларой, Молли ей передаст.

– Мой брат – друг Дэна Каракаса, – начала Молли. – Знаешь Дэна?

– Пришло письмо? – нетерпеливо спросила Клара.

– Не знаю, но Рик сказал, что Дэн с тобой хочет поговорить. Он тебя будет ждать сегодня после уроков. Там же, где и в прошлый раз. Он просил передать, чтобы ты шла домой той же дорогой, чтобы вы не разминулись. Помнишь место?

– Да. – У дороги, неподалеку от ее дома. Должно быть, что-то важное. Иначе не стал бы он пропускать автобус до дома.

День тянулся бесконечно. Да еще и миссис Куинн задержала их после уроков: кто-то стащил у кого-то линейку, и она ждала, когда виновный сознается. Но никто не сознавался, и миссис Куинн, рассерженная, отпустила всех по домам. Клара почти всю дорогу бежала.

– Привет, – сказал Дэн, когда она с ним поравнялась. Он снова курил, как будто с прошлого раза не прерывался. Под ногами у него валялось штук десять окурков.

Клара спросила, задыхаясь:

– Пришло письмо?

Дэн покачал головой:

– Нет. Но я тебе кое-что хотел сказать, очень важное. Никому не говори, поняла?

– Да. – От разочарования Клара не могла сосредоточиться на его словах. Почему столько времени прошло, а письма все нет?

– Если проговоришься, я пропал, – сказал Дэн. – Может быть, меня арестуют. Так что обещай молчать.

– Обещаю.

– Поклянись.

Клара поклялась.

– Хорошо. – Но тут Дэн замялся, не зная, как продолжить. С минуту он смотрел куда-то в сторону, в темноту чащи, и наконец вновь повернулся к Кларе: – Помнишь, когда Роза ко мне приходила накануне отъезда, она предложила ехать с ней? А я отказался, из-за урожая. – Он умолк.

Клара отозвалась:

– Да, ты в прошлый раз говорил.

– Это я просто напоминаю, Клара. На всякий случай, а то вдруг ты забыла. Вот что я тебе сказать хотел: Роза мне говорила, куда собирается, понимаешь? Чтобы я к ней приехал, когда уберем урожай. Она сказала, что едет в Торонто и там остановится в Ассоциации молодых христианок – в Торонто точно есть отделение, как и во всех больших городах, и ночлег там стоит дешево. Хотела там остановиться на пару ночей. А когда подыщет жилье, с другими ребятами, то будет раз в неделю заходить в ассоциацию, узнавать, нет ли от меня письма на ее имя. И как только переедет, напишет Рику, сообщит новый адрес, чтобы я мог писать уже туда, а потом приехать.

Он отшвырнул окурок, достал еще сигарету – последнюю в пачке, – закурил, щурясь от дыма, и затянулся так сильно, что закашлялся.

У Клары голова шла кругом от мыслей. Роза в Торонто, в огромном городе. Машин там сотни, даже больше, чем в Садбери, куда родители их возили однажды на Пасху. Всюду высотные дома, толпы чужих людей. Роза там никого не знает.

– А еще она сказала, – продолжал Дэн, – что сменит имя, а то вдруг ее станут искать – полиция или кто-то еще. Она себе придумала имя Ровена Джонс. Не знаю почему – наверное, ей просто нравилось, плюс инициалы совпадают. А еще, чтобы ее не узнали по фото, она решила подстричься, совсем коротко, как я, и перестать краситься.

Он затянулся, пустил дым из ноздрей, уставился в землю. Клара попыталась представить Розу с короткой стрижкой и без боевой раскраски. Ничего не получилось.

– И вот что, – Дэн вновь поднял глаза, – она так и не написала. Я и сам не любитель письма писать, плохо у меня получается, но я ей писал дважды в неделю, по воскресеньям и по средам, а в понедельник и в четверг отправлял. И чем дальше, тем больше беспокоился, что она молчит.

И в прошлые выходные поехал я в Торонто автостопом. Все два дня промотался. Зашел в Ассоциацию молодых христианок, спросил, нет ли у них писем на имя Ровены Джонс, и администратор ответила, что есть. В руки она мне их не дала, но показала конверты – все были от меня. Все мои письма там. То есть Роза их не забирала. Я спросил, ночевала ли Роза у них, назвал даты, она проверила и сказала: да, одну ночь. Через… через сутки после отъезда. Значит, Роза в первую ночь не добралась до Торонто, да и не смогла бы, слишком далеко, а добралась только на следующий день.

Дэн вгляделся в лицо Кларе.

– Прости, что все это тебе выложил, Клара. Ты еще маленькая, нельзя тебя расстраивать. Но я не знаю, что делать. Понимаешь, если ее полиция ищет, им надо знать, куда она поехала, и когда, и каким именем назвалась, и что она изменила внешность. Но ведь она с меня взяла обещание, клятву, никому не рассказывать. Я даже тебе не должен был говорить, но я вконец запутался, мозги набекрень, вот я и подумал, что тебе рассказать можно, ты не в счет.

Клара кивнула. Дэн, явно успокоенный, продолжал:

– Понимаешь, это называется сокрытие. Это преступление – скрывать что-то важное от полиции. Меня могут посадить. Или даже заподозрить, что это из-за меня она пропала, я ведь последний, кто ее видел. Не в Торонто, а здесь последний. Но я ей обещал, поклялся, что никому ни слова. Только уже больше месяца прошло. Вот и не знаю, может быть, все равно рассказать, ну и пусть Роза меня никогда не простит. Ну и пусть меня посадят. Но, черт подери, в тюрьму… Тогда мои родители…

Он докурил, затоптал бычок. Заглянул в пустую пачку, не завалялась ли там сигарета, и, скомкав ее, швырнул в кусты у обочины – нельзя так делать.

– А ты что думаешь? – спросил он. – Стоит ли нарушить слово?

Дал слово – держись, говорила Роза. А Дэн даже не просто слово, а клятву дал, нерушимую. Но если Роза в беде, значит, нужно, чтобы Дэн клятву нарушил, тогда сержант Барнс сможет ее спасти. Но вдруг сержант Барнс посадит Дэна в тюрьму?

Клара испугалась, до того было все запутано.

– Не знаю, – ответила она, кусая ноготь.

– И я не знаю, – сказал Дэн.

Говорить больше было не о чем, и они разошлись по домам.

Вечером Клара зашла, как обычно, в дом миссис Орчард (то есть мистера Кейна) покормить Моисея. Дождавшись, когда он поест, устроилась на полу, скрестив ноги, и стала смотреть, как Моисей забирается в коробки – теперь они его занимали больше, чем мышка. До сих пор Клара всякий раз торопилась уйти до прихода мистера Кейна, но на этот раз дождалась его.

Увидев ее, он застыл на пороге. Он вроде бы не разозлился, но и не сказать чтобы обрадовался. Моисей улепетнул, заслышав его шаги на крыльце.

Мистер Кейн вздохнул:

– Вот что, Клара, – тебя ведь Клара зовут, не Клер?

Клара кивнула.

– Ну так вот, Клара. Ты пришла с котом поиграть?

Клара опять машинально кивнула, не расслышав, слишком мучил ее вопрос, что вертелся на языке.

Он тоже кивнул. И продолжал:

– Хорошо, и мама с папой тебе разрешили сюда приходить, и я не против, только без меня. Но когда я дома, мне хочется побыть одному. Ты ни в чем не виновата, просто мне одному лучше. Так что иди домой, ладно?

Клара пропустила его слова мимо ушей. Когда он замолчал, выждала немного и спросила:

– Если человек что-то знает и обещал не говорить полиции, но все-таки сказал, потому что это очень важно, его посадят в тюрьму?

11

Элизабет

Марта, бедняжка, совсем извелась. Сегодня с утра к ней приходили врачи. Занавесили шторкой ее кровать и стали шептаться. Разговоры шепотом – всегда дурной знак. Вскоре медсестра отдернула шторку, и вся процессия двинулась дальше по палате. Я ждала, когда Марта поделится с нами подробностями, но Марта молчала – тоже дурной знак.

В конце концов она сказала чуть тише обычного, чтобы слышно было мне одной:

– Элизабет, соглашаться мне на операцию, если я не хочу?

Сердце у меня дрогнуло от страха за нее. Я приподнялась на подушках, медленно и с трудом, чтобы повернуть голову и лучше видеть Марту. Даже от столь ничтожного усилия я начала задыхаться, поэтому ответила не сразу. Жизненные силы как будто покидают меня, любимый. С каждой минутой, как отступает вода во время отлива.

Собравшись с силами, я ответила Марте:

– Не обязательно. Ваше здоровье – значит, вам и решать.

– Понятно, – отозвалась она.

И некоторое время молчала. А потом:

– Боюсь, уломают они меня.

Она тоже с трудом приподнялась в постели, повернулась ко мне. Во всем ее облике читался страх. Она продолжала:

– Если они будут настаивать, Элизабет, вступитесь за меня? Повторите им то, что сейчас сказали? Дескать, мое здоровье – мне и решать?

Я ответила:

– Ради бога, Марта, вы и сама им скажете.

– Я их боюсь, – призналась она. – Они такие все умные. Вы тоже ученая, по голосу видно. Вы найдете нужные слова.

– Может быть, операция небольшая, – ответила я. – Что у вас за диагноз?

– Они не знают. Говорят, разрежем – посмотрим. Но не хочу я, чтобы меня резали, мне семьдесят пять лет, Элизабет, не хочу, чтобы внутри у меня копались!

Мне были понятны и ее страх, и робость перед врачами. Я перед ними тоже робею, и неважно, что там видно по голосу. Если лежишь в пижаме, рычагов влияния у тебя немного. Тебя легко запугать. Но нужно доверять их суждениям, они же специалисты.

– Думаю, стоит вам посоветоваться с сестрой Робертс, – сказала я. – Спросите у нее, сложная ли операция, – может быть, пустяковая, и вы измените мнение.

Я ждала, что она ответит: «Ни за что на свете», но когда посмотрела на нее, по ее сморщенным пергаментным щекам катились слезы. Мне стало стыдно: я ведь как-никак тоже на нее наседала. Я сказала:

– Марта, простите меня, прошу. Поговорю с ними, конечно. Когда в следующий раз придут, скажу им, что мы хотим с ними посоветоваться, вы и я. Расспросим, что за операция, и если ваш ответ «нет», то я скажу «нет» за вас, раз уж вы так хотите.

Она как будто успокоилась, но ночью разбушевалась. Кричала на всех, плакала. Раньше она никогда не плакала.

Мне тоже не спалось. Ворочалась, пыталась побороть страх доводами рассудка, возвыситься над ним. Старалась мыслить в масштабе вселенной, а не отдельной личности, отодвинуть подальше свое «я», смотреть на свою жизнь как на частичку в бесконечном потоке времени. Представила, что я дома, на заднем крыльце, в мертвой ночной тишине (все-таки интересное выражение «мертвая тишина», правда?), смотрю в усыпанное звездами небо, – и сравнила свои жалкие семьдесят два года с жизнью звезд длиной в миллиарды лет.

Когда подбрасываешь в огонь полено, поднимается целый вихрь крохотных искр. Я не про те искры, что радостно взмывают к небу, а про самые маленькие, что вспыхивают и тут же гаснут. Вот моя жизнь, любимый, в сравнении с жизнью звезд. Сразу потухла, не успев разгореться.

У меня душа не на месте из-за Лайама. Перечитываю его письма, и тон последних меня тревожит. Все его письма я взяла с собой в больницу – их немного, пишет он мне всего пару раз в год, не считая открыток на Рождество, а переписка у нас завязалась восемь лет назад, после твоей смерти. Тогда я ему написала, нарушив данное тебе слово его не разыскивать, – ему было уже двадцать восемь, и я сочла, что обещание утратило силу, – ведь стоило, наверное, ему сообщить о твоей смерти. Он тебя любил, Чарльз. Я была уверена, что он тебя не забыл.

Адреса его у меня не было, но, разбирая твои бумаги перед переездом в Гармонию к Марджори, я наткнулась на листок с адресами твоих коллег, не только из Гуэлфа и Торонто, но и из других университетов по всей стране, был там и адрес Ральфа Кейна. Он преподавал в Университете Британской Колумбии, и я послала письмо через него. Из страха, что даже через столько лет он будет против моего общения с Лайамом, я не написала на конверте ни своего имени, ни адреса – ничего, кроме пометки «прошу переслать».

К моей несказанной радости, Лайам письмо не просто получил, он ответил, прислал мне чудесное письмо. По его словам, детских воспоминаний у него сохранилось не так уж много, но самые дорогие связаны с нашим домом. Он писал, что в доме у нас было всегда тепло, во всех смыслах. Тебя он запомнил очень молчаливым и очень добрым; ты все время читал, но всегда готов был отложить книгу, если он хотел что-то тебе рассказать о своем, о детском. Это ты его научил считать до двадцати на пальцах рук и ног. (По профессии он бухгалтер – как видишь, твоя наука не прошла даром.)

В конце он писал, что собрался жениться, что он и его невеста Фиона будут счастливы видеть меня на свадьбе. (Я, само собой, отказалась, зная, что там будут Аннет и Ральф.) Он рассказал мне в двух словах о Фионе – что она юрист, что они решили обосноваться в Торонто, где им очень нравится, купили дом, – словом, обрисовал мне картину своей жизни.

Я плакала над его письмом. За строками я видела его самого, и это была невероятная радость – беседовать с ним через столько лет, держать в руках доказательство, что Аннет, как ни старалась, не смогла его настроить против меня, знать, что он здоров, счастлив и тот случай его не искалечил.

Я попросила его прислать мне свадебные фотографии и, когда их получила, снова расплакалась: вот он, наш любимый мальчик, – лицо чуть вытянулось и стало жестче (и, если на то пошло, красивее); чуть растерянный, как многие мужчины в день свадьбы, словно их поймали за чем-то постыдным.

И первое его письмо, и остальные я перечитывала много-много раз, но дня два назад впервые перечитала их все подряд и обратила внимание, до чего изменился их тон. Поначалу письма были радостными, полными рассказов об их с Фионой делах и планах, но постепенно они стали… суше, другого слова не могу подобрать. Суше и короче, даже фразы сделались рублеными, и подробностями их жизни он почти перестал делиться. Самые недавние письма кажутся вымученными, как будто он с трудом находит о чем написать. Как будто ему стало нечего рассказать о своей жизни.

Может статься, я тревожусь на пустом месте и на самом деле он просто устал или занят. Но это вряд ли. По-моему, он несчастен. Из-за этого я с ума схожу. Вдруг после его первого письма я ошиблась, решив, что все хорошо, и с тех пор себя обманывала?

Я бы так хотела ему помочь, но в голову ничего не приходит, кроме помощи денежной. Деньги сами по себе ничего не решают, но могут облегчить жизнь. Как бы я мечтала облегчить ему жизнь!

Что-то странное творится со временем. То один день тянется, словно неделя, то целая неделя девается непонятно куда – раз, и снова пятница, и на обед снова рыба. Терпеть не могу рыбу.

Я стала забывчивой. Это еще одно напоминание о близком конце – можно подумать, я нуждаюсь в напоминаниях. Сегодня меня навестил мой юрист. Мистер Грант. Низенький и плотный, он весь обливался потом. Он был – о ужас! – в темном шерстяном костюме, несмотря на тридцатиградусную жару, и смахивал на переспелую сливу.

Я начисто забыла, что посылала за ним. Оказывается, на днях я попросила сестру Робертс позвонить ему в контору и вызвать его ко мне – дескать, срочно, мне недолго осталось.

Итак, он приехал, и я, собравшись с духом, сказала, что хочу изменить завещание и все оставить Лайаму. Вообще-то, поскольку у тебя родных нет, а Марджори умерла раньше меня, все мое имущество должно было достаться моим дальним родственникам, но живут они на западе и я их почти не знаю. Намного лучше будет завещать все Лайаму.

К моему невероятному смущению, оказалось, что завещание я уже изменила год назад. И это полностью выветрилось из памяти. Как будто воспоминания теперь прячутся в темный, затянутый паутиной чулан, а ключ потерян.

Я уже собиралась извиниться перед мистером Грантом – мол, зря потратила его время, – но тут вспомнила еще об одной просьбе. Я решила отдать Лайаму дом. Не завещать, а подарить, прямо сейчас. Дом чудесный, могу представить Лайама в нем. Он заживет там счастливо, и за Моисеем будет кому присматривать. Пока то да се, пока завещание утвердят… Да и вдруг я еще поживу? Кто знает, сколько мне предстоит здесь лежать – может быть, несколько месяцев, а значит, пройдет год или больше, прежде чем Лайам получит дом. Не могу отделаться от мысли, что ему нужна помощь, срочно нужна.

Мистер Грант, к которому, надо признаться, душа у меня никогда не лежала, – я к нему только потому обратилась, что он вел дела Марджори, – мою мысль не одобрил. Он предположил: а что, если я поправлюсь и захочу вернуться домой? – и я вспылила: я борюсь за каждый глоток воздуха, неужели не видно, что домой мне уже не попасть? Я отвечала в сердцах, что если случится чудо, то буду снимать квартиру в Садбери, пока не покину сей мир. Тогда он сменил тактику и сказал кротко (кроткий тон может звучать свысока, Чарльз, особенно в устах мужчины; ты и сам этим грешил иногда), что тому, кто живет и работает в Торонто, вряд ли нужен будет дом так далеко на севере, в Гармонии, это лишь прибавит ему забот. Я ответила: если так обернется, пусть Лайам продаст дом.

Мистер Грант отвечал мягко (и тоже свысока):

– Миссис Орчард, я вас прошу не усложнять, – и пустился в пространное объяснение, как бы это все усложнило. – А потому, – заключил он, – я буду счастлив, если вы просто завещаете ему дом, вместе со всем прочим.

К тому времени я выдохлась окончательно. И сказала:

– Мистер Грант, ваше счастье для меня сейчас далеко не на первом месте. Я хочу передать Лайаму дом немедленно. Прошу вас, устройте это. Хотелось бы все до конца недели уладить.

Тут он сдался и согласился к концу недели подготовить все нужные бумаги и принести мне на подпись. Наверняка три шкуры с меня за это сдерет, ну и пусть.

Думала, что когда все улажу, мне полегчает, да как бы не так. Тревога меня совсем одолела, любимый, – топчет меня, словно стадо бизонов.

Только сейчас сообразила: забыла ему сказать, что хочу лежать с тобой рядом на кладбище Маунт-Плезант в Торонто, и никаких похорон. Никаких. Боюсь, всплывет та история из прошлого, дойдет до моих друзей и знакомых из Гармонии. Не хочу, чтобы обо мне осталось в памяти вот это. Напишу ему завтра.

Мне все вспоминаются первые дни в Гуэлфе. Все, что было «до».

Однажды утром я зашла к Кейнам с запеканкой – вскоре после их приезда, в октябре или ноябре. Живот у Аннет был уже огромный (как выяснилось, она и вправду ждала близнецов), и, зная, что ей тяжело стоять у плиты, я несколько раз в неделю приносила ей домашние блюда. Впрочем, как и многие прихожанки из церкви, куда ходили Аннет с Ральфом, так что от стряпни она была почти избавлена.

Девочек уже отдали в детский сад, и Аннет целые дни проводила с Лайамом. Это время должно было стать золотым для них, Аннет впору бы радоваться, между тем она совсем вымоталась, издергалась.

В то утро я еще с порога услыхала плач Лайама и крики Аннет, а когда она открыла дверь, я увидела, что Лайам сидит на полу среди обрывков книги и безутешно рыдает.

Аннет, едва взглянув на меня, тоже расплакалась.

– Это справочник Ральфа, – выдохнула она, ломая руки. – Он так разозлится, не представляю, что я ему скажу. Лайам знает, что ему нельзя, Элизабет, знает, что нельзя заходить к Ральфу в кабинет, это единственная комната в доме, куда мы детей не пускаем. Он нарочно так делает, по глазам вижу, издевается надо мной – понимает, что нельзя, и нарочно делает!

В ту минуту я ее почти презирала, Чарльз. Еле удержалась, чтобы не сказать: в три года это нормально, Аннет, он добивается от тебя внимания, так почему бы не уделить? И, может быть, стоит днем запирать кабинет на ключ? А ключ спрятать, и все дела.

Но вместо этого я предложила забрать Лайама, а она бы отдохнула, перед тем как идти за девочками в сад.

Она посмотрела на меня так, будто я ей открыла секрет бессмертия. И ответила:

– Ах, Элизабет, вы это серьезно? Было бы… было бы замечательно…

Конечно, раз детей у меня нет, мне сложно представить, каково это, а значит, не мне судить. Прекрасно это понимаю. Я повидала за годы работы сотни матерей и знаю, что все они срываются на детей хоть иногда. Но дело в том, что Аннет всегда так обращалась с Лайамом. Не припомню, чтобы она смеялась с ним вместе или смотрела на него с любовью и гордостью. Ни разу.

День мы с ним провели прекрасно. Из маленьких картонных коробок мы смастерили товарный поезд, связав коробки ярко-красной шерстяной ниткой. В один «вагончик» насыпали разломанные на кусочки макароны, в другой – изюм, в третий положили шесть гороховых стручков, а четвертый вез кукурузные хлопья (тут я допустила промашку – весь вечер потом пришлось пылесосить.) И не беда, что поезд наш был без колес, – мы его таскали по всему дому на веревочке.

Наигравшись, мы высыпали из вагончика изюм и напекли печенья. А потом, устроившись на диване, читали про собачку Бесс, и Лайам уснул у меня на коленях. Я думала, мне не суждено держать на руках спящего ребенка. Это казалось почти чудом.

Ближе к вечеру, когда за Лайамом зашла Аннет, он потащил ее в комнату полюбоваться на наш поезд, на это чудо, сотворенное нашими руками, и стоял, заглядывая ей в глаза, пританцовывая от радости. Аннет посмотрела и сказала:

– Ах, какая затейница миссис Орчард, правда? Ты ей сказал спасибо за такой замечательный день?

Она не замечала, как он хотел поделиться радостью, как он жаждал ее похвалы. Не замечала, между тем видно это было невооруженным глазом.

Помню, как думала в то время, что высшие силы, едва не уничтожив меня, вдруг смилостивились и, можно сказать, толкают Лайама в мои объятия. Аннет должна была родить в январе. В те годы из роддома обычно выписывали дней через десять, и мать Аннет согласилась приехать на это время, присмотреть за детьми. Но незадолго до Рождества она поскользнулась на заледенелом крыльце и сломала ногу.

Аннет пришла в отчаяние. Мать Ральфа дала понять, что на нее рассчитывать не стоит. С деньгами у них было туго – ученым платили не очень хорошо, как и в нынешние времена, а когда в семье родятся еще двое детей, станет совсем тяжело. О том, чтобы нанять помощницу по дому, и речи не шло.

Собравшись с духом, я спросила тебя, не забрать ли нам Лайама на эти дни. Ведь пока мать в роддоме, Ральф остался бы с девочками, а они почти весь день в детском саду. Ты, как и следовало ожидать, засомневался – ты ведь почти не знал Лайама, – и я предложила сначала пригласить его к нам на выходные, для пробы. Как же я ликовала, когда ты согласился.

Помнишь, как он в первый раз у нас ночевал? Я боялась, что он проснется среди ночи и испугается, и мы поставили для него старую раскладушку в изножье нашей кровати. Улегся он туда с большим удовольствием. Мы готовы были к слезам, но он и не думал плакать.

Всю ночь я просидела в постели, любуясь им, мой дорогой. Смотрела, как он дышит. Не знаю, что я чувствовала, радость или муку.

12

Лайам

– Неделями она будто в трауре ходила, – рассказывал Джим. – Неделями! Нужен еще раствор. Жди тут, а я ведро подам.

Они чинили дымовую трубу, не Лайаму, у него все было в порядке, а миссис Вильярд – в ее доме так страшно крошился пересохший цементный раствор между кирпичами, что хоть ложкой черпай.

За неделю, работая с раннего утра до позднего вечера, они перекрыли Лайаму крышу и еще за два с половиной дня привели в порядок пол в ванной – и та и другая работа доставляла Лайаму странное, мучительное удовольствие. Он рад был, что занят делом, и хотя физически было тяжело, душой он отдыхал – ни за что не надо отвечать, не надо ничего решать, делай, что велят, и все. Когда ремонт завершили, он поблагодарил Джима, рассчитался и простился, сочтя свой небольшой экскурс в строительство оконченным, а себя – вольной птицей. Но одиночество и безделье с утра до вечера снова ввергли его в пучину тоски, он словно катился по наклонной в трясину горечи, сожалений и самоедства. Он мог бы собрать чемоданы, податься на юг и оттуда заняться продажей дома, но для этого пришлось бы принять решение – и он опять пошел к Джиму и сказал, что ступеньки крыльца нужно заменить, так, может, сделаем, как в прошлый раз?

И вот он стоит на верхней ступеньке приставной лестницы. Холод такой, что руки-ноги отваливаются; ночью ветер переменился, задул с севера, а утром, раздвинув занавески, Лайам готов был поклясться, что видел, как за окном невинно кружится первая снежинка – знак, что пора отчаливать.

– Неделями! Слонялась по дому, не спала, почти не ела. В три часа ночи встаю, иду в туалет, а она в гостиной, стоит в темноте, в окно смотрит. А там ничего не видать. Ах да, я же ведро принести хотел, прости.

Он начал спускаться по скату крыши с ведром в руке, но задел ногой пистолет для силикона, и тот заскользил вниз, все набирая скорость. Лайам дернулся, хотел его поймать, лестница пошатнулась, он схватился за край водосточного желоба, но лестница кренилась, уходила из-под ног.

– Господи, Лайам! Боже!

Джим, выпустив ведро, засеменил по крыше боком, по-крабьи. Лег животом на край крыши, протянул руку, Лайам ухватился за нее, и вдвоем они с огромным трудом поставили лестницу прямо.

– Черт, еще бы чуть-чуть – и все! – выдохнул Джим. – Там внизу каменная плита – выходит, я тебя чуть не убил! Что здешние девушки сказали бы? Впервые за много лет в Гармонии объявился красавец-мужчина, и вот на тебе! Они бы меня линчевали!

– Спасибо, – поблагодарил с бьющимся сердцем Лайам.

– Напугал меня до смерти. – Джим поднялся на ноги и зашагал по крыше.

Ведро валялось на земле. Лайам отдышался, слез с крыши и принес ведро обратно, уже с раствором.

– Ты как, живой? – спросил Джим.

– Ага. Спасибо еще раз.

– Не за что. Теперь если увидишь, как что-то с крыши падает, – пускай себе падает. Так на чем я остановился? Я тебе про что рассказывал-то?

– Как жена твоя по сыну скучает. – Лайам осторожно подобрался к куску брезента, что расстелил на крыше Джим, и, присев на корточки с молотком и долотом в руках, принялся сбивать со старых кирпичей раствор, чтобы кирпичи можно было пустить на что-нибудь еще. Он старался следить, чтобы крошки сыпались на брезент. Если на крышу попадут, предостерег Джим, на них можно поскользнуться – хрясь, и конец, а с них хватит и одного раза.

С женой Джима, Сьюзен, Лайам не был знаком. Неделю назад она велела Джиму пригласить его на ужин. Предложение было заманчивое: поток соседских запеканок поиссяк, пошли слухи, что Лайам нелюдим, – так оно и было, однако его это не волновало, а вот «Горячая картошка» уже поднадоела.

И все-таки от приглашения Сьюзен он отказался. Он и в лучшие времена был не мастер светской беседы, а весь вечер уклоняться от вежливых расспросов о своей личной жизни – небольшое удовольствие. И Джиму он ответил то же, что и всем, – дескать, вечерами он занят, разбирает вещи и бумаги миссис Орчард. Отговорка была так себе, Джим удивился, но настаивать не стал.

– Ну так вот, Сьюзен, – продолжал Джим. – Затосковала она, вконец затосковала. Мне и самому было несладко, но нам, мужчинам, проще. Всю свою жизнь – точнее, всю жизнь твоего ребенка – учишь его стоять на ногах, стараешься ему дать образование, чтобы у него был выбор и все такое, откладываешь по чуть-чуть каждый месяц, чтобы хватило на колледж, если он захочет учиться, и все получается, он уезжает, а у тебя вместо радости словно почву выбили из-под ног. Я не знал, чем ей помочь, она ходила как больная, даже похудела. В позапрошлые выходные я ее свозил в Норт-Бей, порадовать хотел – она деньгами сорить любит, глядишь, и полегчало бы. А она ничегошеньки не купила. Тут я испугался всерьез, можешь мне поверить. Где этот чертов… А, спасибо.

Он у нас единственный, понимаешь? Когда он родился, нам казалось, хватит с нас и одного, больше и не надо. Ты не поверишь, но если есть в доме хоть один малыш, кажется, что полон дом детей. И парнишка был чистое золото, понимаешь? С самого начала никаких хлопот с ним не знали – словом, не с чего было радоваться, когда он уехал. И остались мы вдвоем, я и она, по пустым комнатам слоняемся. И кажется, что песенка наша спета. И, думаю, так оно и есть, с точки зрения матушки-природы. Мы ей свой долг отдали, а что с нами дальше будет, ей все равно.

Он помолчал, глянул на Лайама:

– А потом… угадай что?

– Что?

– Угадай.

– Сдаюсь.

– Он возвращается домой. В воскресенье под вечер. Открывается дверь – и вот он, с сумкой через плечо… Как там у тебя с кирпичами? А то у меня кончаются.

Лайам с трудом выпрямился, принес Джиму кирпичей. Каждый мускул сопротивлялся при попытке двигаться – зато хотя бы мускулы у него появились, было чему сопротивляться. До Джима, ясное дело, ему было далеко, Джим мог подняться по лестнице с сорокакилограммовым ящиком черепицы, как будто там не черепица, а опилки, между тем Лайам вначале носил по пол-ящика (а Джим стоял рядом и посмеивался в кулак), но получалось у него день ото дня лучше. И на крыше он стал держаться увереннее. Даже купил рабочие ботинки – деньги на ветер, ведь ему уезжать через неделю-другую, зато не скользят, теперь не страшно, что свалишься с крыши.

– На чем я остановился?

– Пришел твой сын, с сумкой через плечо. – На самом деле Лайам не горел желанием узнать, чем дело кончилось, но уж лучше слушать, чем пережевывать свои мысли.

– Да, с сумкой. Говорит, насовсем. Не по душе пришелся ему Кингстон, слишком уж большой город. Слишком шумно, слишком людно.

Сьюзен и я так и застыли, рты разинули. Что сказать, не знаем, – не знаем, что думать, понимаешь? И рады его видеть, но… столько надежд, столько планов, столько труда… И вот на тебе! Встречайте! Не прошло и месяца!

Он посмотрел на Лайама. Лайам кивнул, пошевелил пальцами ног, чтобы не замерзали.

– Вот почему я тебе все это рассказываю? (Можно подумать, Джиму когда-нибудь нужен был повод.) Хочу услышать твой совет.

– Совет? – удивился Лайам.

– Ну, может, не совет, а мнение – это более подходящее слово. Или даже не мнение, называй как хочешь. Просто вот какая штука. Я всю жизнь прожил в Гармонии. Здесь родился, здесь и помру, больше нигде не был и не хочу. Скажешь, это неправильно, но такой я есть. Северянин я, такой уж уродился. И Сьюзен мне под стать.

Но для детей всегда хочешь большего, понимаешь? Желаешь им выйти в большую жизнь, мир посмотреть, пожить на всю катушку, добиться большего, чем ты. Дети и сами об этом мечтают – по крайней мере, те, у кого есть хоть на грош честолюбия. Мечтают отсюда вырваться. Но странное дело, Кол не один такой, кто вырвался – и пулей обратно. Таких много. Дети там, в большом мире, не выдерживают. Вот и не знаю, нормально это или места здесь заколдованные. Север держит детей в когтях с рождения и не отпускает. Ну так вот о чем я тебя спросить-то хотел: ты ведь в университете учился?

– Да.

– В своем городе?

– Нет. Я вырос в Калгари, а учился в Торонто.

– Ну и как, тяжело было? Тосковал по дому?

Нет, тоска по дому его не мучила.

Под конец выпускного класса мать, столкнувшись с ним однажды на лестнице, сказала своим обычным небрежным тоном:

– Да, кстати, Лайам, пока не забыла: на днях звонил твой отец, обещал тебе оплатить учебу в университете. Да ты наверняка и сам уже знаешь.

Это звучало как обвинение.

Лайам сдержанно кивнул:

– Да.

– И давно ты с ним поддерживаешь связь? Уж прости за любопытство.

– Пару лет.

Ему было шесть, когда родители развелись и отец перебрался в Ванкувер. Когда Лайаму исполнилось шестнадцать, отец, который десять лет о нем не вспоминал, написал ему, что приедет в Калгари на конференцию, и предложил вместе пообедать. Встреча вышла неловкой, разговор не клеился. Отец как будто хотел перед ним извиниться, во всем его облике читалось раскаяние. Позже, обдумывая их разговор, Лайам заключил, что отец все эти годы понимал или хотя бы догадывался, как безрадостна была жизнь мальчишки в доме, полном женщин, и не знал, чем ему помочь, пока Лайам был маленьким. С тех пор они виделись всякий раз, когда отец приезжал в город. Встречи получались не особо веселыми, но Лайам их ждал и был за них благодарен, тем более что отец, казалось, был благодарен тоже.

Они говорили о школе, поскольку других тем у них не было. Учился Лайам хорошо, особенно легко ему давалась математика, и когда пришло время, отец убедил его поступать в университет. «Раз у тебя способности к математике, изучай математику, – говорил отец. – Большинству людей она не дается, так что без работы точно не останешься».

Лайаму эта мысль пришлась по душе. Если разобраться, чем не способ вырваться из дома?

– Понятно, – сказала мать, по привычке сжав губы ниточкой. – Уже решил, куда поедешь?

– В Торонто.

– Тебя уже приняли?

– Да. Только выпускные экзамены осталось сдать на нужный балл.

– Значит, уезжаешь?

– Да.

– Плохо, что сразу не сказал.

Мать развернулась и зашагала дальше вниз по лестнице. Она не спрашивала, где Лайам будет учиться, где он будет жить, какие у него планы на будущее. Больше они к этому разговору не возвращались. В октябре он собрал вещи и уехал.

Так что ни о какой тоске по дому и речи не было.

– Нет, – ответил он, чуть подумав, Джиму. – Но обстоятельства были другие.

– А именно?

– Просто… другие.

Вечером он достал свои детские рисунки, которые так бережно хранила миссис Орчард, и разложил их в гостевой комнате, ища в них подсказки. Но рисунки ничего ему не говорили – детские каракули, и только. Он не помнил, чтобы после переезда в Калгари хоть раз взял в руки кисть или карандаш. Сохранилось смутное воспоминание: кто-то – уж точно не мать, наверное, учитель – уговаривает его хоть что-то нарисовать, а он отказывается. Эта дверца в нем закрылась навсегда. Мало того, вспоминая те годы, Лайам понимал, что вся душа его тогда закрылась на время. Пытаясь вспомнить себя в детстве, он представлял одинокого, заброшенного ребенка.

С годами жизнь его изменилась к лучшему. В школе ему в целом нравилось, он научился поддерживать разговор, ладить с одноклассниками. Некоторые мальчишки после уроков собирались компанией – посмеяться, поболтать, хлебнуть самогону, налитого в бутылку из-под кока-колы. Лайама тоже звали, но он не ходил – по-прежнему не отваживался перейти через реку. Не хотел рисковать, хоть и не знал, чего боится. Вдруг они поймут, что он за человек? Разглядят его ущербность? И он держался особняком, а потому прослыл заносчивым, но это еще куда ни шло.

Чтобы подольше не возвращаться домой после школы, он шел в библиотеку и учил там уроки. Домашнюю работу ему делать было не лень, на самом деле большинство предметов казались ему интересными, особенно математика. Его завораживали числа, их простота и глубина, неизменные и бесконечно мудрые законы, что ими управляют. Числа были устроены разумно, чего не скажешь о жизни в целом.

Когда Лайаму было лет пятнадцать, в библиотеку после школы стали наведываться девчонки – оказалось, очень многим из них нужна была помощь с математикой.

– Что непонятно? – спрашивал он.

– Да все непонятно.

Иногда так оно и было, и Лайам изо всех сил старался помочь. Но со временем он догадался, что интересует их вовсе не его ум и уж точно не математика. Еще он понял, что некоторые готовы отблагодарить сексом, и с тех пор жизнь стала намного интереснее.

Чтобы как можно меньше бывать дома, приходил он точно к ужину, минута в минуту. Сестры за столом трещали без умолку. Мать слушала, улыбалась, иногда вставляя вопрос или осторожное замечание. Лайам, можно сказать, был невидимкой. Он и чувствовал себя невидимкой. Отключался от разговоров, съедал свой ужин, не говорил ни слова, уходил.

Однажды мать ни с того ни с сего повернулась к нему и спросила:

– Неужели тебе совсем нечего сказать, Лайам? – В голосе ее звенела неприязнь.

Лайам, тупо уставившись на нее, отвечал:

– Нет.

Мать вымученно улыбнулась:

– Иногда я вообще не понимаю, зачем ты с нами за стол садишься.

– Чтоб пожрать. – Лайам встал из-за стола и ушел к себе в комнату.

А потом уехал и больше не возвращался.

На следующий день их с Джимом ждала большая работа – предстояло заняться ремонтом кухни для пожилой пары на окраине города. Закончив с трубой, они отправились туда сделать кое-какие замеры. В доме было тепло, хозяева не скупились на кофе с печеньем, и от мысли, что им предстоит здесь работать еще неделю-две, у обоих стало тепло на душе. Джим, по обыкновению, заболтался с хозяевами, и распрощались они поздно. Лайам, не заходя домой, поспешил в «Горячую картошку» и перед едой наскоро ополоснулся под краном в уборной.

В кафе он вполне освоился. Официантка по-прежнему смотрела на него косо, но завсегдатаи ему кивали, и школьники вечерами по будням обычно там не сидели. Он сел за свой любимый столик, открыл свежий номер «Вестника» (теперь газету он покупал) и не спеша принялся за бургер с жареной картошкой. Хоть он и сказал Джиму, что ему надо разбирать бумаги миссис Орчард, на самом деле он не спешил возвращаться в пустой дом, где всюду живет его детство и где нужно принимать решения.

Вернулся он, однако, не в пустой дом: в гостиной на полу, скрестив ноги, сидела соседская девочка. Со дня их первой встречи и разговора с ее отцом прошло две недели, с тех пор он больше ее не видел и надеялся пореже видеть и впредь.

– Вот что, Клара… – Хотя ему жаль было девочку, он не хотел натыкаться на нее у себя в гостиной и принялся терпеливо растолковывать: мол, пусть она приходит поиграть с котом, когда его, Лайама, нет дома, просто он любит побыть один, и когда он здесь, чужие в доме ему не нужны… И почти сразу понял, что она не слушает. От ее упорного взгляда Лайаму стало слегка не по себе.

– Так что иди домой, ладно? – закончил он.

Девочка, чуть выждав, спросила:

– Если человек что-то знает и обещал не говорить полиции, но все-таки сказал, потому что это очень важно, его посадят в тюрьму?

Лайам так растерялся, что отвечал наобум:

– Нет. Маленьких детей в тюрьму не сажают.

Клара задумалась и оторвала от него взгляд, теперь ее большие ясные глаза смотрели куда-то вдаль, за его левое плечо. Для ребенка вопрос был странный, необычайно далекий от жизни, и Лайам терялся в догадках, что за ним стоит. Тут она снова посмотрела ему в глаза и задала другой вопрос, и его словно окатили ледяной водой:

– А если он уже не маленький?

В ушах зазвенел сигнал тревоги – значит, вопрос не далекий от жизни.

– Сколько ему лет? – осторожно поинтересовался Лайам.

– Шестнадцать. Или уже семнадцать.

Не иначе как ее знакомый мальчик что-то знает о ее пропавшей сестре. Вряд ли она скажет, как его зовут, но если поддерживать с ней разговор, то вдруг удастся что-нибудь выведать? Однако поддерживать с ней разговор совершенно не хочется. Пусть ее родители стараются или сержант Барнс, да кто угодно, только не он. Так или иначе, проку от него не будет, он даже не знает, как ей ответить, потому что понятия не имеет, с какого возраста наступает в Канаде уголовная ответственность.

– В шестнадцать тоже вряд ли, но точно сказать не могу. Думаю, зависит от обстоятельств. Но надо срочно рассказать родителям, Клара. Сейчас же, сию минуту. Дело важное.

– Что значит – зависит от обстоятельств?

Клара решительно задрала подбородок. Наряду с досадой в душе у Лайама шевельнулось восхищение. Жизнь девочки рушится, но у нее созрели вопросы, и она твердо намерена получить на них ответы. Только вот обратилась она не по адресу.

– Клара, это очень важно. Надо сказать родителям.

– Я с ними больше не разговариваю.

Лайам был потрясен.

– Почему?

– Они мне врут.

– Не может такого быть. А если…

– Так и есть! – Клара вскочила, кипя от гнева. – Врут! Я их спрашиваю, а они врут!

– Ну ладно, – поспешно ответил Лайам, – допустим.

Казалось, сейчас она уйдет, хлопнув дверью, и пусть он мечтал поскорей ее выпроводить, но в то же время боялся отпугнуть. Но что делать дальше, что ей сказать? Ему редко приходилось иметь дело с детьми, он не знал, что способен понять ребенок в определенном возрасте, не умел с ними разговаривать. Ему оставалось одно – потянуть время, а там пусть кто-то другой с ней разбирается.

– Вот что, – начал он, – хочешь, я попробую узнать, могут ли в шестнадцать лет посадить в тюрьму за… за то, что сначала что-то скрыл, а потом сказал? Давай так договоримся?

Клара покосилась на него недоверчиво, взгляд ее забегал. Лайам невольно затаил дыхание.

– Да, – ответила наконец Клара.

– Тогда попробую. И скажу тебе завтра, когда вернешься из школы. Или если не завтра, то послезавтра. А сейчас беги домой.

Разумеется, надо сказать ее родителям. Неправильно, что он знает тайну, связанную с их детьми, а они – нет. Но Клара, похоже, настроена против них. Вдруг, если он им расскажет, она замкнется в себе?

Он вышел в коридор, позвонил. Ему ответил женский голос:

– Полиция.

– Сержанта Барнса можно к телефону? – начал Лайам.

– Его сейчас нет, – произнес женский голос отрывисто. – Что-то срочное?

– Не такое уж срочное. Но важное.

– Нельзя ли отложить до завтра?

Лайам заколебался.

– Пожалуй, можно.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Кейн. Лайам Кейн.

– А-а, мистер Кейн. Вы у миссис Орчард… к миссис Орчард в дом переехали?

– Да, – безропотно подтвердил Лайам.

– Да, поняла. Хорошо, завтра с утра передам.

Лайам поплелся на кухню, высыпал в рот пригоршню вялой голубики, купленной неделю назад. Зазвонил телефон.

– Мистер Кейн, – раздался бодрый голос сержанта Барнса, – вы звонили?

Лайам проглотил непрожеванные ягоды вперемешку с веточками и закашлялся в телефон.

– У вас все в порядке? – встревожился полицейский.

Лайам громко кашлянул, вытер забрызганную слюной трубку.

– Простите, голубикой подавился.

– Не спешите, – предостерег сержант. – Выбирайте веточки, их нарочно кладут, чтоб думали, что ягоды прямиком из леса. Ну как, прошло?

– Да. Извините.

– Ничего страшного. Чем могу помочь? Линде показалось, что голос у вас встревоженный, и она позвонила.

– А-а. Да, понял. Это связано с пропавшей дочкой соседей.

– Тогда сейчас еду. – Тон сержанта мгновенно стал деловым. – Минут через десять-пятнадцать буду. Жена сегодня в гостях, а я с детьми остался, надо ее вызвонить, она совсем рядом. Ждите.

Лайам замялся.

– Если можно, не хочу, чтобы здесь видели полицейскую машину. Может быть, встретимся где-нибудь? (Вдруг Клара решит, что он ее предал?)

– Конечно. Заходите ко мне домой, так удобнее всего. Живем мы близко, идите в сторону центра, первый поворот налево, дом номер восемь. Возле дома патрульная машина.

По сравнению с жилищем миссис Орчард дом казался безликим: новый, в два этажа, без веранды, совсем заурядный. Внутри, впрочем, оказалось уютно: с порога попадаешь в просторную кухню, за нею гостиная, еще просторней, квадратная, ее правильные пропорции нарушают только большая дровяная печь в одном конце и беспорядок повсюду, куда ни глянь. Возле печки два кресла и кофейный столик, выпиленный из цельного куска дерева; сержант Барнс указал на них, проводив Лайама в гостиную:

– Располагайтесь, я как раз кофе варю.

Лайам убрал с одного кресла носок, газету, комикс про утенка Дональда, смятый пакет из-под чипсов и ножницы и, не зная, куда их деть, положил на пол. Сел, но тут же вскочил, поднял ножницы и переложил на кофейный столик – раз тут носок валяется, значит, ходят босиком.

От дровяной печи исходил жар. Сквозь стеклянную дверцу видно было, как языки пламени лижут поленья. Печь была большая, под стать комнате, такую протопить нелегко. Уютный беспорядок, подумалось Лайаму. Не то что у них с Фионой в торонтской гостиной, где царила такая стерильная чистота, что боязно было сесть. Это был не дом, казалось ему теперь, а так, помещение. Возможно, у некоторых людей есть дар превращать помещение в дом – то, чего они с Фионой лишены. Может статься, они бы этому научились, но им не хватило старания, не хватило любви к дому и друг к другу.

В комнате слева был включен телевизор. Пальба, напряженная музыка – вестерн. «Ровно в полдень», судя по песне, неповторимо ужасной. Лайам представил, как мечутся по экрану зернистые силуэты. Наверное, если ты с детства привык к отвратительному качеству изображения, то учишься заполнять пробелы в уме. Или помехи для тебя норма, ведь ты не знаешь, как выглядит четкая картинка.

Сержант Барнс поставил на столик две кружки кофе, принес молоко, сахар и чайные ложки и сел во второе кресло, сбросив с него на пол меховые наушники, полотенце и водяной пистолет.

– Кстати, – начал он, – вот что я сказать хотел: ни к чему нам церемонии, меня зовут Карл.

– Понял. Лайам. – Его так и распирало от радости, как новичка в классе, которому неожиданно предлагает дружбу школьный вожак. Он отважился задать почти что личный вопрос: – Тяжело, наверное, быть полицейским там, где все тебя знают?

– Да не особенно, – ответил Карл. – Для тех, кто сидел за решеткой или, по моему мнению, должен сидеть, я сержант Барнс. А ко всем остальным это не относится. Если бы я требовал, чтобы все меня называли сержантом, то ни у меня, ни у моей семьи друзей бы не было, а без друзей одиноко. В соседних городах я держусь строже, с тамошними людьми не так коротко знаком.

– Значит, на всю округу больше нет полицейских? Никого?

– Да, я один. Да еще Линда-администратор. Несколько городов плюс лесозаготовки. Маленькие местечки. То там, то сям. Вот и отрастил брюхо. – Он похлопал себя по животу, но Лайам со своего места никакого брюха не видел. – Сидячая работа, день-деньской за рулем, – продолжал Карл. – В кофейнях торчу, сплетни выслушиваю. И все эти пироги с голубикой – тоже ведь часть работы. Иначе как узнаешь, что происходит? – Он улыбнулся. – Ну хорошо, давай-ка к делу. С самого начала. Со всеми подробностями.

Затрещал телефон. Карл ругнулся вполголоса, встал.

– Понял, – сказал он в трубку. – Велите им заколотить, а я с утра разберусь. Прошу прощения, – обратился он к Лайаму. – В хозяйственном магазине окно разбили кирпичом. Не удивляюсь, хозяин тот еще ублюдок, я бы и сам не прочь в окно ему кирпичом засветить.

Он снова тяжело рухнул в кресло.

– Ну ладно. Ты собирался мне все рассказать. Начинай с самого начала.

С самого начала – значит, с кота.

– Оказывается, у миссис Орчард был кот, – сказал Лайам и перешел к остальному. Когда он выложил Карлу все, что помнил, тот долго молчал, глядя на огонь в печи.

– Ну что ж, лучшая новость за день, – сказал он наконец. – А то и за весь год. Может, и в тупик заведет, но хоть какая-то версия. До нынешнего дня вообще ничего не было. Ни черта. А значит, и в Торонто у полиции ни одной зацепки, я ведь с ними на связи. Нельзя, конечно, сказать наверняка, там ли сейчас девочка, просто обычно ребята едут туда, это место у них с языка не сходит. Мечтают работу там найти, зажить припеваючи. Да выясняется, что нет там никакой работы и жить негде, вот и оказываются на улице. А на улице жить – никакого веселья. Одни опасности, тем более для девочек. Тут еще и зима на носу.

Из-за стены донеслись громкие залпы и ликующий детский визг.

– У тебя дети есть? – спросил Карл.

– Нет.

– Ну так я тебе скажу, что дети бывают разные, но все без исключения воображают, будто все на свете знают. И все они очень ранимые. – Он покачал головой. – Вот повезло, что ее сестренка к тебе пришла.

– Хоть убей, не знаю, с чего бы. Почему она обратилась к чужому человеку?

– Разве поймешь, почему дети поступают так, а не иначе? Ты рядом, в соседнем доме. Так, говоришь, она считает, что родители ей врут?

– Да. Скрывали от нее, что миссис Орчард умерла. Я поговорил с ее отцом, сказал, что обмолвился случайно. Он не рассердился – мол, все равно пришлось бы ей сказать. Поберечь ее хотели, ей и без того сейчас тяжело.

Карл задумчиво кивнул:

– Их можно понять. Но, может быть, потому она и пришла к тебе: все ее утешают, дескать, все хорошо, но она-то понимает, что ничего хорошего. А тут ты появился да и ляпнул случайно правду, вот она тебе и доверяет. Вот что я скажу: я в сельской полиции почти двадцать лет работаю, и все здесь держится на доверии. Не доверяют тебе люди – не станут с тобой разговаривать, а если с тобой не разговаривают, плохи твои дела. Сейчас главное, чтобы ты не утратил ее доверия, ни в коем случае.

Лайам невольно поежился.

– Гм… Я бы предпочел не вмешиваться, если позволишь. Не хотелось бы… – Он не знал, как это выразить словами.

– Чего бы не хотелось?

– Ну, сам понимаешь – чтобы девочка в дом приходила без взрослых. Оставаться с ней один на один. Мне это не по душе. А вдруг ее кто-нибудь увидит? Я бы лучше не вмешивался.

Карл смотрел на огонь. Лайам ждал.

– Согласен, положение не ахти, – ответил наконец Карл. – Мне бы тоже не понравилось. Но, увы, ничего другого придумать не могу, так что, боюсь, придется тебе потерпеть. – Он ободряюще улыбнулся. – Вот что я бы посоветовал. Дома ваши стоят друг к другу боком, так? Хорошо, если родителям всегда ее будет видно из окна гостиной.

Лайаму стало досадно: надо же, как легко сержант взял над ним верх, не оставив ему выбора.

– Не понимаю, с какой стати мне терпеть. Поговорил бы ты с ней сам, толку было бы больше.

– Я же полицейский. – Карл невозмутимо пропустил мимо ушей его тон. – Она защищает того мальчишку, кто бы он ни был, от таких, как я. Со мной она станет говорить в последнюю очередь.

– Тогда с ее родителями поговори. Пусть вытянут у нее правду.

– Ты ведь только что сказал, что с родителями она не разговаривает, – возразил Карл. – С кем хочет, с тем и делится, мы ей не указ. – Он встал, подбросил в печь еще полено – в открытую дверцу полетели искры – и вернулся в кресло. Некоторое время они смотрели, как пламя лижет свежее полено, словно пробует на вкус, прежде чем пожирать. Лайам затаил обиду.

Полицейский, глянув на него, поморщился.

– Ну ладно, на самом деле я не вправе тебя заставлять, а ты вправе мне отказать, ты же штатский и в деле не замешан. Но еще раз повторю, это у нас первая зацепка за все время, я сейчас и за соломинку готов хвататься. Чем дальше, тем меньше шансов на хороший исход. Нельзя упускать случай, мы просто обязаны выяснить, кто этот мальчишка и что ему известно.

Лайам молчал.

– А как только выясним – ты свободен. Запри дверь на засов, смени замки. Убей кота. Что это я, нет, кота пожалей. Речь-то всего о нескольких днях. Вдобавок ты собираешься дом продавать и скоро уезжаешь, так? Значит, люди не успеют ничего плохого подумать.

Он был прав. Лайам забыл на время, что скоро уезжает. Но он тут же подумал, что обманулся, что дружелюбие Карла и обращение по имени – не что иное, как способ усыпить его бдительность, заставить подчиниться. Да ну, ерунда, сказал он себе, ругая себя за подозрительность, разобиделся на пустом месте. Карл ведь не знал, что именно он собирается рассказать, не предполагал, что понадобится его помощь.

Карл сверлил его взглядом.

– Речь о жизни ребенка, Лайам. Шансы найти ее живой тают с каждым часом. А у тебя есть возможность помочь.

На это, ясное дело, возразить было нечего, и неважно, какие у Карла мотивы и методы работы. Но не Роза, что так дерзко смотрела на него с зернистой газетной фотографии, заставила его отбросить недовольство и согласиться – заставила его Клара, ее вопрошающий взгляд, потребность доверять ему – да хоть кому-то. Но можно ли ему доверять, неизвестно. Он явственно вспомнил себя в ее годы.

Лайам кивнул:

– Ладно.

– Вот и хорошо. Спасибо.

И, словно по заказу, в соседней комнате взревела кошмарная музыка – под такую герои уходят в закат. Карл, поднявшись с кресла, выглянул в коридор.

– Пора спать, – крикнул он. – Джеймс – зубы, Кэтрин – пижама, потом наоборот. Да поживей.

Он вновь опустился в кресло. За его спиной пронеслись вверх по лестнице две тени. Карл снова встал:

– Угостить тебя мороженым?

– Не откажусь, – ответил Лайам.

Карл исчез в комнате рядом с кухней и вернулся, держа в каждой руке по тазику.

– Шоколадное? Ванильное? И то и другое?

– Ванильное. Спасибо.

Карл, поставив тазики, снова вышел, на этот раз через боковую дверь, что вела в гараж (в комнату влетел порыв ледяного ветра), и вернулся с молотком и долотом.

– Домашнее, – сказал он. – Джо-библиотекарша делает. Это у нее и хобби, и подработка, мы у нее заказываем. Со сливками из молока от местных коров – если ты его не пробовал, считай, что и не жил. Только вот с консистенцией что-то не так, застывает, как цемент. Сколько мы об него ложек погнули!

Сняв с одного тазика крышку, он стал отбивать куски мороженого молотком и долотом. «Интересно, что этим долотом долбили до того? – подумал Лайам. – И что сделала бы Фиона, которая до ужаса боится микробов, если бы ее угостили мороженым, которое откалывают долотом из гаража?» Досадно все же, что он опять вспомнил о ней.

Заглянули дети Карла и, задержав на долю секунды взгляды на Лайаме, не нашли в нем ничего интересного и переключились на мороженое.

– О, здорово! – оживился мальчик. – А нам можно?

– Завтра, – ответил ему отец, орудуя долотом. – Это мистер Кейн. Поздоровайтесь – и наверх, спать.

– Здравствуйте, – сказали дети хором.

– Привет, – отозвался Лайам.

– А сейчас нам мороженого нельзя? – спросил мальчик.

– Я сказал. Вам уже спать пора.

– Так нечестно! – встрепенулась девочка. – Вы же едите.

– Мы завтра не будем, а вы будете. Идите спать.

– Но, папа…

– В последний раз повторяю, марш в кровать. Спокойной ночи!

Дети развернулись и поплелись вверх по лестнице.

– Итак, наш план, – начал полицейский. – Завтра… Как по-твоему, зайдет она к тебе после школы?

Лайам кивнул, а про себя восхитился: надо же, как просто этот человек воспринимает жизнь, даже сейчас, под грузом ответственности и тревоги. Как четко знает он свое место в жизни и доволен им, во всех смыслах.

– Итак, завтра ты ей скажи, что того мальчика не посадят за сокрытие, если он сейчас же пойдет и все расскажет нам.

– Так это правда? – спросил Лайам, возвращаясь мыслями к предмету разговора.

– Да.

– Его точно не отправят туда, где, по сути, тюрьма, хоть и не называется тюрьмой, – в исправительный дом или что-то вроде? Я не хочу ее обманывать. Мы ведь ее… можно сказать, используем.

– Ясное дело, используем. Я и тебя тоже использую. Раз все настолько серьезно, я бы кого угодно использовал, хоть родную бабушку. Но слово даю, за сокрытие ничего ему не будет. Если, конечно, он не замешан в преступлении, тогда это, понятно, меняет дело.

Лайам кивнул. Карл только что признал в открытую, что использует его. С облегчением – огромным до нелепости – он подумал: раз Карл об этом сказал честно, значит, он и дружбу предлагал честно. Карл говорит то, что думает, без обиняков.

– Хорошо. Ну скажу я ей, а дальше что?

– Будем ждать, свяжется ли с нами мальчик.

– Сколько ждать?

– Пока ты скажешь Кларе, а она мальчику, пройдет время, точно не меньше суток, а по мне, это слишком уж долго. Ты ее точно не уговоришь назвать его имя?

– Думаю, лучше и не пытаться, а то она и вовсе замолчит. А если ничего не выйдет, что тогда? Если он не объявится?

– Отправлюсь на охоту. Вообще-то я и так на охоте, только по-тихому.

Он протянул Лайаму ложку и миску с горой мороженого.

– Угощайся, – сказал он. – Зубы береги.

13

Клара

– Но вы точно знаете? – спросила Клара. Вдруг Дэна схватят и посадят в тюрьму на всю жизнь?

Когда она вернулась из школы, мистер Кейн стоял на крыльце и попросил ее зайти на минутку.

– Да, точно знаю.

– Откуда?

Лайам замялся.

– Спрашивал у полицейского.

У Клары от страха подпрыгнуло сердце.

– Ничего страшного, – поспешно заверил мистер Кейн. – Я же не говорил, кто этот мальчик. Я не знаю даже, как его зовут, ты же мне не сказала.

– Это сержант Барнс?

– Да. Он сказал, что… ничего этому человеку не будет, если он расскажет ему, сержанту Барнсу, все, что знает, прямо сейчас. Но только учти, Клара, прямо сейчас. Это очень, очень важно.

Значит, Розе грозит ужасная опасность, в эту самую минуту. Может быть, к ней крадется убийца с ножом. При этой мысли Клару сковал такой ужас, что она не сразу смогла заговорить. А потом сказала – точнее, прорыдала:

– Прямо сейчас не получится, потому что он ходит в школу старшей ступени, а значит, я должна передать одной девочке из нашей школы, а она передаст своему брату, который с ним дружит, чтобы он вышел из автобуса и дождался меня, – поэтому, значит, не прямо сейчас, а только через два дня.

Наступило молчание.

Мистер Кейн сказал:

– Прости, ты не могла бы повторить?

Клара повторила.

Мистер Кейн задумчиво глядел в окно. Его неподдельная тревога передалась и Кларе, наложилась на все ее прошлые страхи, и она не выдержала, заплакала – громко, взахлеб, ведь если Роза умрет, то виновата будет она, Клара, потому что не поговорила вовремя с Дэном.

Мистер Кейн сунул руки в карманы джинсов и отвернулся. Похоже, он не мог видеть ее слез, как не могла видеть их Роза. Клара изо всех сил старалась успокоиться, чтобы он не сказал: «Ступай-ка домой».

Мистер Кейн развернулся и вышел из комнаты – наверное, ему противно было смотреть, как она плачет, подумала Клара; но он вернулся с упаковкой бумажных платочков и протянул ей. Клара высморкалась и мало-помалу успокоилась.

– Можешь ему позвонить? – спросил вдруг мистер Кейн. – Тому мальчику. Прямо сейчас, отсюда, скажешь, чтоб он позвонил сержанту Барнсу.

Клара задумалась; она уже не рыдала, а всхлипывала.

– Я не знаю его телефона.

– Если фамилию знаешь, можем в справочнике посмотреть. Не хочешь, чтобы я увидел, – посмотри сама, я тебе покажу, как искать. Знаешь его фамилию?

Клара знала, но сейчас, как назло, вылетело из головы.

– А та девочка из вашей школы? Ее фамилию знаешь?

Клара знала, что знает, но от слез у нее разболелась голова, а страх за Розу мешал ей думать.

Мистер Кейн сел в большое кресло, где любила сидеть миссис Орчард, поставил локти на колени. Устремил взгляд в пол, почесал в затылке. И наконец сказал:

– Что ж, Клара, ты делаешь все, что можешь. А когда человек сделал все, что мог, нет смысла больше об этом думать. Просто скажи завтра той девочке.

Они посидели еще, и страх мало-помалу отступил. Сидеть на полу было холодно. Тихонько, чтобы не напоминать лишний раз мистеру Кейну о своем присутствии, Клара встала и перебралась в другое кресло, свое. Оба кресла мистер Кейн передвинул, и теперь они стояли прямо против окна, а Кларино подпирала одна из больших коробок, что так долго загромождали комнату.

– Что в коробках? – подала голос Клара, забыв, что не стоит напоминать о себе.

Мистер Кейн вздрогнул от неожиданности.

– Где? В коробках? Мои вещи. Из моего прежнего дома.

– А почему вы оттуда уехали?

Он снова уставился в пол.

– Мы с женой решили, что не хотим больше жить вместе.

– Разве вы друг друга не любили?

– Любили когда-то, а потом… разлюбили.

– Ох, – вздохнула Клара. Она не знала, что так бывает. И решила подумать над этим позже. – Почему вы их не разбираете?

– Потому что я скоро отсюда уеду.

Когда он здесь появился, Кларе хотелось, чтобы он сразу же уехал, а теперь уже нет.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Надо делами заниматься. – Губы его сложились в полуулыбку.

– А почему нельзя делами заниматься здесь?

– Может, хватит на сегодня вопросов?

– А когда вы уезжаете, уже скоро?

– Не знаю точно. – Он нагнулся, перевязал шнурок.

Раз он и сам не знает, значит, может быть, и через год, и через несколько лет, решила Клара, – вот и хорошо.

– Раз вы точно не знаете, можно коробки пока сдвинуть обратно к стене?

Казалось, вопросы с трудом достигают слуха мистера Кейна, не сразу до него доходят. Уж не пробки ли у него в ушах? – подумалось Кларе. У нее тоже были когда-то пробки, и слышно было как сквозь вату. Клара хотела было повторить еще раз, погромче, но тут он ответил:

– Почему бы и нет? Если хочешь.

– Так намного аккуратнее, – объяснила Клара, – и вы не будете все время об них спотыкаться. Но пустые коробки надо будет поставить поближе, пусть Моисей в них залезает.

Мистер Кейн то ли фыркнул, то ли засмеялся, перестал наконец изучать пол и улыбнулся Кларе. Впервые за все время. Оказалось, он симпатичный, когда улыбается.

– Ладно, – согласился он.

Оба встали, передвинули большие коробки к стене, а те, что поменьше, поставили ближе, для Моисея. В комнате стало уютней, хотя совсем без коробок было бы еще лучше. Словом, хоть что-то хорошее случилось за день.

Ждать Дэна было все равно что хотеть в туалет где-нибудь далеко от дома, в машине, когда до ближайшего туалета еще ехать и ехать. Невозможно было думать ни о чем другом. Наутро Клара сидела, съежившись, за партой, смотрела на миссис Куинн, но ни слова не слышала. На большой перемене она мигом выбежала на улицу, а сердце колотилось от страха: вдруг Молли нет в школе, вдруг у нее заболело горло или живот и она осталась дома? Но Молли была здесь и вышла навстречу, еще издали завидев Клару.

– Зачем он тебе нужен? – полюбопытствовала Молли, услышав Кларину просьбу. До сих пор она, к Клариной радости, никаких вопросов не задавала.

– Я обещала никому не говорить, – ответила Клара невнятно, потому что держала во рту пальцы с грызенными под корень ногтями. Грызть уже стало нечего.

– Это насчет твоей сестры?

Клара посмотрела на Молли с опаской. Вдруг она обо всем догадается и расскажет полиции, что Дэн что-то знает о Розе? Что тогда?

Молли коснулась Клариного плеча.

– Да ты не бойся, – сказала она дружелюбно. – Я не выдам.

За ужином Кларе кусок не шел в горло, и когда она все-таки начала есть, ее вывернуло наизнанку. Еду ей по-прежнему ставили на подоконник, хоть и незачем больше было стоять у окна – Роза в Торонто и домой уже не вернется, если Клара ее не спасет. И подоконник, и пол под ним – все было забрызгано. Зашла мама, воскликнула:

– Боже! Ничего, родная, сейчас уберу. Может, приляжешь на диван? А потом принесу тебе печенья.

Клара отказалась и объяснила, что ей хочется пойти покормить Моисея, поговорить с ним. Мама погладила ее по волосам:

– Хорошо. Моисей – верный друг, правда?

Покормив Моисея, Клара уселась на пол и стала смотреть, как он укладывается в коробке, сворачиваясь то шариком, то треугольником, то квадратом, но тут скрипнул в замке ключ мистера Кейна, и Моисей, вновь став обычным котом, улепетнул.

Мистер Кейн спросил:

– Все хорошо?

Клара уныло пожала плечами.

– Ты сказала той девочке?

– Да.

– Умница, просто здорово. Теперь ты сделала все, что могла.

Клара робко кивнула.

Мистер Кейн ждал в растерянности.

– Ты хотела мне что-то рассказать? Или о чем-то спросить?

– Может быть, распакуем еще коробку?

Мистер Кейн нахмурился:

– А домой тебе разве не пора?

– Я маме сказала, что подольше побуду.

Мистер Кейн не отвечал так долго, что Клара испугалась: сейчас он ее выпроводит, но наконец он кивнул:

– Ну тогда хорошо. Давай.

Он выбрал коробку с надписью «гостиная», сдвинул ее поближе к креслам и окну. Принес из кухни нож, одним махом разрезал пленку и открыл коробку.

Там оказалось полно всякой всячины. Сначала он достал две настольные лампы на квадратных деревянных подставках и кожаный чемоданчик, а в нем ножи, вилки и ложки с красивыми ручками – он сказал, что ручки сделаны из кости, неизвестно чьей. В деревянной коробке с крышкой на крючке были ячейки, в каждой шахматная фигурка; мистер Кейн объяснил, что шахматы – это игра для взрослых, и рассказал, как называются фигуры – где король, где конь, где слон, хоть на слона тот вовсе не похож. Крышка была расчерчена клетками, и мистер Кейн, разложив коробку на столике возле кресла миссис Орчард, показал Кларе, как правильно расставлять фигуры. Под конец он достал вазу, кремового цвета, с ржаво-красным узором и танцующими черными человечками. Кларе ваза особенно понравилась.

– Можно мне ее забрать, когда вы умрете? – спросила она, и мистер Кейн усмехнулся: да, конечно.

– А старичков с картами тоже можно забрать? Я их больше всего люблю.

– Правда? – переспросил мистер Кейн. – Надо же, у меня они тоже любимые. Забирай и их, когда я умру. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась Клара. – Больше ничего не надо.

Они расставили все, что лежало в большой коробке, а чемоданчик со столовыми приборами мистер Кейн отнес на кухню. Со всеми этими вещами, да еще вещами миссис Орчард в гостиной стало немного теснее, но мистер Кейн, казалось, был не против. Он сложил большую коробку, а Клара свернула оберточную бумагу, и мистер Кейн все это вынес в тамбур.

Когда они навели порядок, пришла пора ложиться спать, и Клара отправилась домой без напоминаний.

Она поднялась в спальню, надела пижаму, почистила зубы, спустилась пожелать маме спокойной ночи, но не застала ее на кухне.

– Мамочка! – позвала Клара. Тишина. Клара заглянула в гостиную, проверить, нет ли там мамы, и увидела в окно, что мама возле дома, разговаривает с мистером Кейном. О чем они говорят? Клара заволновалась. Говорили они долго, кивая друг другу по очереди. Клара грызла ногти. Потом они друг другу улыбнулись, еще раз кивнули, и мама зашла в дом.

Клара спросила испуганно:

– Что ты говорила мистеру Кейну?

– Да так, беседовали, – ответила мама. – Он меня увидел, когда я выносила мусор, и подошел сказать пару слов.

– Вы говорили про меня?

Мама осторожно отвела Кларе волосы со лба.

– Совсем чуть-чуть. Не волнуйся, родная. Он сказал, что ты ему вовсе не мешаешь, разрешил приходить кормить Моисея. – Клара совсем было успокоилась, но мама добавила: – Но вообще-то, Клара, Моисея он мог бы и сам кормить. Тебе теперь можно не приходить.

Клара в ужасе округлила глаза. Если она перестанет кормить Моисея, то больше не увидит ни его, ни мистера Кейна!

– Я должна! Я обещала миссис Орчард, значит, должна! И Моисей его боится, правда боится. И ему нужно, чтобы я с ним играла, мистер Кейн с ним не играет! Я должна приходить! – Клара почти сорвалась на крик.

Мама ответила:

– Ради бога, Клара! Хорошо, только не сиди там долго, когда мистер Кейн дома, и не мешай ему, вечером ему надо отдохнуть.

Словом, все уладилось.

14

Элизабет

К Марте приходил сегодня врач-консультант. Мы только что поели, и к нижней губе Марты пристал кусочек сухого завтрака. Я делала ей знаки вытереть губы, но она не видела, так и просидела до конца разговора.

Сестра Робертс договорилась с врачами, чтобы и я участвовала в беседе. Нас отгородили шторкой. Врач-консультант был жизнерадостный толстяк, Марта от одного его вида лишилась дара речи, и с самого начала говорила я одна.

Я попросила объяснить поподробнее, что за операция предстоит Марте. Он бодро отвечал, что будет сделан разрез вдоль брюшной стенки и, возможно, другой – поменьше, поперечный.

– Останется шрам, – сказал он, – но со временем сгладится. Да ведь бикини вы носить не станете, верно, миссис Уиллис?

Марта вытаращила глаза. В них читался дикий ужас.

Я спросила, для чего нужна операция, и он ответил: есть большие подозрения на «новообразование». Я спросила: если найдут и удалят, то на этом все кончится и Марта пойдет на поправку? – и он ответил, на этот раз мягче (немой ужас Марты был так велик, что сообщился и ему), что одной лишь операции, скорее всего, будет мало и в дальнейшем понадобится лечение. Но даже тогда, продолжал он, о «выздоровлении» речь не идет. Речь только об отсрочке. Я, облизнув пересохшие губы, спросила:

– А если не делать операцию, тогда?.. сколько?..

Врач понял и объяснил:

– Положение критическое, так что, видимо, недолго.

– Миссис Уиллис семьдесят пять лет, – сказала я.

А он кивнул и ответил:

– Это, конечно, тоже надо учитывать.

Мы молча смотрели друг на друга, он в костюме с иголочки, я в пижаме, а между нами на койке – в белой ночной сорочке с воротником, расшитым ромашками, и с крошкой на губе – лежал человек в смертельном ужасе.

Обсудить мы ничего не успели. Марта так разнервничалась, что после ухода консультанта дежурный врач дал ей успокоительное, и она проспала весь день. По правде сказать, я и сама не отказалась бы от успокоительного. Чувствую себя ужасно. Сердце ухает так, что страшно становится.

Надеюсь, эту ночь я переживу. Совсем не так мне хотелось бы умереть, любимый, я мечтаю о мирной кончине. Хочу в последние минуты чувствовать, что ты рядом.

Под утро я снова перенеслась в Гуэлф. Вот я стою на улице, ночь на дворе. Ничего не видно. Пробираюсь ощупью вдоль стены дома. И вот я уже на кухне, шлепаю босиком по полу. В прихожей замираю. В кромешной тьме слышен стук, громкий-громкий. Перестаю дышать, а стук не умолкает, сейчас он всех разбудит, разбудит Аннет. Но проснулась не Аннет, проснулась я.

Я подумала, что умираю, любимый. Проснулась от стука собственного сердца и никак не могла отдышаться. Своими хрипами я напугала дежурную медсестру, она поправила мне подушки, принесла стакан воды и придерживала его, пока я пила, и я поняла, почти с сожалением, что поживу еще немного.

Столько раз я спрашивала себя, как докатилась до такого. Теперь, спустя тридцать лет, ответ очевиден: постепенно.

Роды у Аннет начались среди ночи, на две недели раньше срока. Я обещала, что когда будет нужно, в любое время дня и ночи, присмотрю за детьми, пока Ральф отвезет Аннет в больницу, и потому когда морозной январской ночью, в три часа, раздался стук в дверь, мы сразу поняли, в чем дело.

Роды были тяжелые. У Аннет открылось кровотечение, и она потеряла много крови. Дети (к искренней радости матери, девочки) родились с очень маленьким весом, и врачи сказали, что придется их с Аннет подержать в больнице, пока не окрепнут, – скорее всего, несколько недель. К нам зашел Ральф, расстроенный и виноватый – мол, мы предложили забрать его сына на десять дней, а теперь он просит продлить уговор на неопределенный срок.

Я ответила: с радостью (ты еще не вернулся с работы). Это была правда – во всяком случае, насчет меня, я была счастлива, но даже если бы нет, разве могла я ответить иначе? К твоей чести, ты, вернувшись с работы, согласился, выразив в ответ лишь легкое недоумение.

Аннет с детьми пробыла в больнице четыре недели. И все это время ее маленький сын был нашим, во всех смыслах.

У меня нет причин сожалеть о том времени, милый. Разве станешь жалеть о радуге из-за того, что она связана с дождем? И не было тогда ничего прекрасней, чем смотреть на вас с Лайамом. Я не ожидала, что вы сблизитесь, – ты был такой сдержанный, замкнутый, и до сих пор тебе редко приходилось иметь дело с детьми. Но Лайам раскрыл тебя с новой стороны, неожиданной для меня, да и для тебя самого, наверное, тоже. Почему-то – может быть, потому, что ты, не умея разговаривать с детьми, призвал на помощь игру – с первого дня, когда Лайам поселился у нас, ты стал изображать английского дворецкого при лорде. Помнишь?

– Доброе утро, ваша светлость, – говорил ты по утрам, когда Лайам вставал с постели. (Когда его оставили у нас надолго, ты попросил только об одном – переселить его в «детскую». Ты хотел вернуть наше былое уединение, и мне нечего было на это возразить. Мы с Лайамом вместе украшали комнату: на стенах, на уровне его глаз, нарисовали по трафарету вереницу синих слонов – трудились три дня, и вышло очень красиво.) – Как изволили почивать? Прикажете набрать вам ванну? (Лайам, еще сонный, расплывался в улыбке.)

– Ванну я лучше потом наберу, – говорила я из своего угла. – А то на работу опоздаешь.

– Миледи предлагает попозже, а пока что не угодно ли облачиться во вчерашний наряд и откушать? Что нам нужно… белье, одежда, еще одежда… вот так. И могу ли предложить носки? Полы в старых замках ледяные.

Трогательное зрелище: ты помогаешь Лайаму надеть носки. При всех своих талантах, ловкостью рук ты никогда не отличался, а у четырехлетнего малыша (Лайаму исполнилось четыре всего за день до того, как у его матери начались роды) руки и подавно неловкие, да и с ногами он не очень-то умеет управляться.

– Будьте любезны, вытяните пальчики на ногах, ваша светлость. Хм, нет… Не могли бы вы их направить вниз? В сторону носка. Вот, уже лучше, но не совсем получилось. Может быть, вот так?..

Утро проходило в суете, а днем ты обычно был на работе, но иногда тебе удавалось вернуться пораньше и успеть почитать Лайаму перед сном, а это прекрасно – видеть, как детская фантазия летит на всех парусах.

Вскоре ты стал много ездить – по фермам, то в Онтарио, то в Манитобу – и Лайама видел теперь гораздо реже, но за те четыре недели вы успели крепко сдружиться. Я не утверждаю, что ты любил Лайама так же, как я, но ты был очень, очень к нему привязан. И он тебя тоже любил, не сомневаюсь.

В начале марта, во вторник утром, через четыре недели после рождения двойняшек, Аннет вернулась с ними домой. Приходили соседи, приносили в подарок вязаные одежки – розовые кофточки, шапочки, носочки – и угощение: картофельные салаты, сытные рагу, яблочные пироги. Накануне приехала мать Аннет, в гипсе, водворилась на диване да так и просидела там три недели с кислой миной.

Лайама я привела после обеда, как просила Аннет. Она встретила нас в дверях, измученная.

– Лайам! – Она на ходу обняла его. – Пойдем! Посмотри, какие у тебя сестрички!

(Она не сказала: «Как я по тебе соскучилась! Как я рада, что ты дома!» Или, на худой конец: «Как тебе жилось у тети Элизабет с дядей Чарльзом?» Сказала лишь: «Посмотри, какие у тебя сестрички!» Понимаю, все понимаю – усталость, гормоны, тревога за малышек.)

Старшие девочки, словно Мадонны-близняшки, сидели в большом кресле, каждая с младенцем на руках. Младенцы морщились, размахивали кулачками и пищали на два голоса.

Аннет подвела Лайама к квартету сестер.

– Правда, прелесть? – Она погладила одну из малышек по щечке. – И смотри, какие крошечные! Ты теперь старший брат, должен о них заботиться. На то и нужны старшие братья!

Лайам отвернулся и побрел прочь.

– Этого я от него и ожидала, – устало вздохнула Аннет, проводив его взглядом.

– Известно, мальчишка, – глубокомысленно заметила ее мать. – Вы-то должны знать, – обратилась она ко мне, – вы же педагог.

– Ах, простите, я вас даже не познакомила, – спохватилась Аннет. – Мама, это Элизабет. – Мы обменялись любезностями, и Аннет добавила: – Я маме все уши про вас прожужжала. Мы не знаем, как и благодарить вас с Чарльзом. Что бы мы без вас делали? Надеюсь, Лайам вас не изводил.

Я ответила, что Лайам – просто золото, что нам обоим он был в радость и мы будем счастливы его принять в любое время. Я сказала:

– Приводите, Аннет, не стесняйтесь. Ей-богу, не стесняйтесь.

Меня страшила мысль о возвращении в пустой дом, но после этих слов, к моему стыду, во мне затеплилась надежда. У Аннет на руках пятеро детей, муж и больная мать. Иные женщины справились бы с такой нагрузкой не моргнув и глазом, но Аннет не из их числа, даже в лучшие времена она была безалаберна, нерасторопна и, чуть что, опускала руки. И с Лайамом ей будет нелегко, это ясно было с той минуты, когда она открыла дверь.

Продержалась она чуть больше недели. В следующий четверг с утра в дверь постучали, я открыла, на пороге стояли Аннет и Лайам. Глаза у обоих были заплаканные, Аннет всхлипывала. Мела метель, а Лайам был в куртке и шапке, но без варежек и в домашних туфлях, полных снега. Аннет даже пальто набросить не успела. Я поскорей завела их в дом и захлопнула дверь.

– Проходите, садитесь. – Я была в ужасе от того, как выглядела Аннет. Нечесаная, неумытая, в свитере поверх пижамной кофты. Казалось, она не спала с тех пор, как вернулась домой, и, как выяснилось, так оно и было. По ее щекам ручьями катились слезы, словно вода из подтекающего крана. Аннет слез не замечала и не утирала.

– Это все от усталости, – оправдывалась она. – Малышек ведь нужно кормить каждые два часа, а Лайам ночью тоже просыпается, вот я и не сплю совсем. Возьмете его до обеда, Элизабет? Моя мама… мама жалуется, что он… Можно он у вас побудет всего пару часов? Вы нас так выручали, я бы не стала просить, но, помня ваши слова…

Я отвечала решительно, что возьму его на весь день и на ночь, а еще лучше на две ночи, чтобы она выспалась как следует. И тут она разрыдалась в голос, на сей раз от облегчения.

Проводив ее, я зашла на кухню, где Лайам, ползая на коленках по полу, раскрашивал картинку, водя мелком по бумаге так яростно, что мелок крошился. Когда я вошла, на меня он даже не взглянул.

– Твоя мама очень устала. – Я села с ним рядом на корточки, пригладила ему волосы. Под глазами у него залегли синие тени, лицо пылало. – Потому что твои сестрички все время плачут. Скоро ей станет легче. Но я так рада тебя видеть, так рада! Повеселимся на славу, да?

Лайам поднял голову, вскочил и, выронив мелок, протянул ко мне руки – это была редкость, ласкаться он не любил. Я подхватила его на руки. Он прильнул ко мне, запрокинул голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и сказал:

– Я тебя люблю больше, чем ее.

Я ответила: нельзя так говорить, мама тебя очень любит. Но сердце у меня рвалось на части, Чарльз. От жалости и… даже не знаю, как это назвать… от какого-то безумного, исступленного торжества. Как будто я близка к победе. Или уже победила.

Как могла я допустить подобные мысли, ведь я так его любила, желала ему счастья? Как я могла?

В тот вечер мы с тобой повздорили. Нет, «повздорили» – слишком сильно сказано, всего лишь разошлись во мнениях, однако наши разногласия потрясли меня до глубины души. Началось все с того, что ты, против моих ожиданий, не очень-то рад был снова видеть у нас Лайама.

– Всего-то на одну-две ночи, – сказала я. – Пусть Аннет немного отдохнет. Не думала, что ты будешь против.

– Я не против, – ответил ты. – Не обо мне речь, но все-таки неправильно это, согласна? Он должен быть дома, знакомиться с младшими сестричками, снова влиться в семью.

– Только лишь на пару ночей, ему не повредит. Ему понравится – сам видишь, как он любит у нас гостить.

Ты кивнул, не сводя с меня глаз, а минуту спустя сказал:

– Потому любит, что ты ему уделяешь больше времени и внимания, чем в состоянии уделить сейчас мать.

– А ему как раз и нужны время и внимание, Чарльз. И вот что я тебе скажу: мать ему этого не просто не уделяет, она и раньше, до рождения младших, не уделяла. Она больше любит дочерей. Бывает, смотришь, и сердце разрывается.

Ты мне ответил загадочным взглядом.

– Что? – переспросила я.

– Это чужой ребенок, Элизабет. Не наше дело, сколько Аннет ему уделяет времени. Ты ведь это понимаешь?

– Понимаю, конечно, – ответила я скороговоркой, – все понимаю. Просто это бросилось мне в глаза, потому и сказала. Но это неважно. Главное, что Аннет была в слезах, когда его привела. Она почти не спит. Она спросила, не возьму ли я его до обеда, но видно было, что она бы рада отдать его нам на одну-две ночи, вот я и предложила. Ничего? Это вся моя просьба. Я, конечно, могу и отказать…

Ты поднялся, пошел на кухню, плеснул себе еще кофе, а мне даже не предложил – для тебя, с твоими манерами, это было неслыханно, – и вернулся на свое место. Я надеялась, что ты сменишь тему, да как бы не так.

– Я не только о Лайаме беспокоюсь, – продолжал ты, – но и о тебе.

– Чарльз, я счастлива, как никогда в жизни!

– Знаю, вот это меня и тревожит. Потому что это ненадолго, и что будет, когда все закончится? Когда жизнь войдет в колею и Лайам вернется домой. Как ты это перенесешь? Если не держать его на расстоянии… – Ты умолк, посмотрел в чашку с кофе, потом на меня. – Боюсь, ты к нему уже привязалась, как к родному, Элизабет. И обращаешься с ним, как с родным – на днях он что-то искал, а ты ему сказала: «В твоей комнате». Это не его комната, он здесь просто гость. Не стоит ее так называть, он запутается.

Ты помолчал.

– Если честно, боюсь, ты уже слишком его успела полюбить, это тебе во вред. И ему тоже во вред.

Я слушала тебя с тревогой и ужасом. Я испугалась, что ты попробуешь положить конец чуду, что свело меня с Лайамом. Я чувствовала, что могу его потерять. Потерять и этого ребенка. Я отвечала бездумно, гневно, зная, что передергиваю, ну и пусть. Я подчеркивала, что я педагог, и использовала свои знания как оружие.

– Чарльз, я десять лет с малышами работала, и вот что я тебе скажу: перелюбить ребенка невозможно. Любовь ребенку необходима, чтобы вырасти спокойным и уверенным. Сейчас Лайам не получает любви от родителей, должен же он от кого-то ее получать! Если бы он голодал, ты бы пожалел для него куска хлеба? А ведь ребенку для полноценной жизни любовь нужна ничуть не меньше. Как хлеб, как вода! Без любви обойтись он не может!

Я как могла старалась тебя убедить, голос у меня дрожал, сердце колотилось, к щекам прилила кровь.

Ты смотрел на меня в упор, откинувшись в кресле. Я уставилась на тебя в ответ гневно, с укором, как будто ты прогнал с порога голодного ребенка.

– Ну ладно, – сказал ты наконец, не сводя с меня глаз. – Ладно. Делай как знаешь.

Теперь мне понятны твои чувства. Мое горе было еще свежо у тебя в памяти, и ты боялся меня ранить, разрушить хрупкое счастье, что принес в мою жизнь ребенок. И знал, какие тяжелые времена сейчас в семье у Лайама, и хотел все устроить как лучше, для меня и для него.

Должно быть, ты решил, что разумней будет все оставить как есть – по крайней мере, пока – и надеяться на лучшее.

15

Лайам

Вечером Лайам согласился быть тайным помощником Карла, а с утра сын Джима Пика стал снова работать у отца. Лайам успел за эти дни вдоволь о нем наслушаться от Джима, и ему не терпелось посмотреть на паренька, но тот оказался точной копией отца – рослый, плечистый (но худой как палка – видно, успеет еще заматереть), красивое открытое лицо, светло-голубые глаза. Не считая возраста, Кол от отца отличался лишь молчаливостью. Наверное, оттого, что ему всю жизнь не давали вставить слова, заключил Лайам.

– Здравствуйте. – Кол застенчиво улыбнулся, подал большую квадратную руку. Лайам стиснул ее, ответил «рад познакомиться», а про себя подумал, не отправит ли Джим его домой, раз рабочее место занято. Но прогонять его не спешили. Перед тем как устанавливать новую кухню, предстояло разобрать старую, и работы хватило на всех. Хотели оборудовать в бельевом чулане временную кухню, чтобы мистер и миссис Бейкер могли нормально жить, пока идет ремонт, но те решили перебраться на эти дни к дочери. А значит, к их услугам остался теплый дом с электричеством, чайником и полной банкой печенья – ну чем не работа мечты?

Джим все утро болтал, а Кол изредка его поправлял:

– Это корова была, а не лошадь, папа, и у мистера Ливера, а не у мистера Шнорта, и не было у мистера Ливера никакого перелома стопы, просто сильный ушиб.

– Неважно.

После перекуса (Сьюзен снабдила их бутербродами с ветчиной на десятерых, и ели они, сидя на стульях, составленных рядком в коридоре) Джим понес на свалку старую плиту, а Лайам с Колом остались сдирать ветхий, растрескавшийся линолеум и отскребать скопившуюся за много лет по краям грязь.

Минуты две они работали молча. Лайам сам с собой поспорил на десять долларов, что Джим велел сыну попросить у него совета насчет учебы, и еще на десять – что Кол первым делом заговорит именно об этом.

– Папа просил с вами посоветоваться насчет университета, – начал Кол, выдирая клещами гвозди, которыми был прибит край линолеума.

Лайам выиграл сам у себя двадцатку. Решил потратить ее на новые джинсы, а остаток – на фруктовый пирог в «Горячей картошке». Как выяснилось, в меню, кроме гамбургеров и картофеля с сыром, были еще и пироги – яблочный, тыквенный, голубичный, лимонный со взбитыми белками, один другого вкуснее. Тамошний повар был просто гений по части выпечки.

– Да?

– Да, извините. Можем об этом и не говорить, просто надо было спросить. Так что дело сделано.

– Я не против поговорить. О чем ты хотел спросить?

– Наверное, что мне делать дальше. Возвращаться или нет.

– Думаю, это никто за тебя не решит.

– Знаю. – Кол потянул гвоздь за шляпку. – Как по-вашему, зачем было линолеум прибивать двухдюймовыми гвоздями? Чтоб не сбежал? Вы не жалеете, что в университете учились?

– Нет, не жалею. В целом было на пользу.

Кол кивнул, выдернул гвоздь и, не удержав равновесие, повалился на спину.

– Победа! – воскликнул он. С трудом встал на ноги и взялся за следующий гвоздь.

Лайаму казалось, что кругозор у Кола шире, чем у его отца, что он больше знает о мире, хоть и прожил всю жизнь на одном месте. Возможно, это благодаря телевидению. Когда Джим рос, телевизоров в домах не было. В наши дни, должно быть, жить без телевизора все равно что жить на Луне.

– Знаю, я должен сам решать и все такое, – сказал наконец Кол, – но вообразите, что вас приперли к стенке, приставили к виску пистолет и говорят: «Посоветуйте ему, что делать, или башку отстрелю». Что бы вы сказали?

– Это означает «по принуждению».

Кол сверкнул улыбкой.

– Да, получается, что добровольно-принудительно.

– Пожалуй, я бы сказал – возвращайся.

– Правда? – В голосе Кола сквозило разочарование. – Почему?

Взглянув на него, Лайам понял, что Кол боится большого чужого мира, боится будущего. А это вполне объяснимо. Тут и вправду есть чего бояться.

– Это новый жизненный опыт, новые возможности. Да и бросить всегда успеешь, если убедишься, что душа не лежит, а если поймешь через пару лет, что ошибся, вернуться к учебе будет не так-то просто.

Кол обреченно кивнул:

– Что ж, ваша правда. Спасибо.

Лайам был бы рад спросить кого-нибудь под дулом пистолета, что делать ему самому. Со дня приезда определенности у него ничуть не прибавилось.

Освободились они к трем часам. Лайам решил до прихода Клары съездить в библиотеку, заказать там ванильного мороженого. Библиотека была в новом здании, приземистом и уродливом – при строительстве, как видно, экономили на всем. Внутри оказалось точно так же неказисто, радовал глаз лишь луч света, что лился из окошка в потолке, освещая библиотекаршу, сидевшую за большим захламленным столом. Была она светловолосая, симпатичная, хоть и не красавица – слишком уж худая, лицо вытянутое, с резковатыми чертами. Да и если приглядеться, не первой молодости, на пару лет старше него.

Голос у нее оказался приятный – спокойный, бархатный. Голос значит очень много. Глаза можно закрыть, а уши – нет. Она разговаривала со старушкой, что нашла у себя в шкафу книгу, взятую в библиотеке в 1942-м, – другими словами, просроченную с возвратом на тридцать лет. Они обсуждали штраф. И в итоге решили: никаких штрафов.

– Что ж, справедливо, – сказала старушка и заковыляла вниз по лестнице.

Библиотекарша улыбнулась Лайаму:

– Здравствуйте. Вы, случайно, не мистер Кейн?

Лайам подтвердил.

– Рада познакомиться, мистер Кейн, я о вас наслышана. Я Джо Каслик. Решили в библиотеку записаться? Она у нас прекрасная.

– Я… Вообще-то я мороженого хотел заказать.

Библиотекарша склонила голову набок.

– Извините, но мороженое у нас только для читателей, – сказала она строго.

Лайам ответил: раз так, записываюсь.

– Отлично! – обрадовалась она. – Новым читателям мы всегда рады, сейчас заведу вам читательский билет. Какие книги вас интересуют? Уж наверняка не беллетристика. Может быть, история? Биографии? Не хотите ли что-нибудь выбрать, пользуясь случаем? За один раз можно взять до трех книг.

Лайам задумался. Библиотекарша рассмеялась и сжалилась над ним.

– Вам какого мороженого, мистер Кейн? Я делаю голубичное, шоколадное и ванильное – ванильное у меня есть сейчас в запасе, могу вам сегодня отдать, если вечером зайдете.

– Ванильное очень люблю, – отозвался Лайам, подумав про себя, ограничится ли дело только мороженым. – Да, вечером зайду непременно. Спасибо.

На обратном пути его поразила мысль, что прежняя его жизнь, до приезда на север, чем дальше, тем больше смахивает на старый фильм, который когда-то смотрел увлеченно, а теперь вспоминаешь о нем как о пошлом и неубедительном – ни красок, ни сюжета. Зато в Гармонии и сюжета, и красок хватает – может быть, даже перебор. Гармония кажется во всех смыслах более настоящей, чем Торонто с его бесконечными торговыми центрами, пробками и блестящими карьерами.

Впрочем, возможно, вернись он в Торонто, все стало бы с точностью до наоборот. Не исключено, что поживи он в Торонто месяц-другой, и Гармония с ее узкими переулками и убогими магазинчиками показалась бы ему сном, а живописные пейзажи поблекли, как отпускные фото, забытые на солнце.

Подъезжая к дому, он думал о Кларе – как убедить ее срочно поговорить с тем загадочным мальчишкой и при этом не отпугнуть – и лишь в паре сотен метров от дома заметил на подъездной дорожке автомобиль. И сразу узнал машину Фионы.

Фиона стояла возле распахнутой дверцы, как будто только что приехала. Она сделала стрижку – спереди волосы чуть длиннее, на затылке чуть короче, совсем как в первую пору их знакомства, когда один вид ее пробуждал в нем желание. Она была по-прежнему красива, а может быть, даже еще похорошела.

– Привет, – сказала она, когда Лайам вышел из машины. – Хотела тебе сюрприз сделать.

Лайам никогда не был любителем сюрпризов.

– Привет.

Молчание затянулось. Нарушил его Лайам, с неохотой:

– Ты от самого Торонто ехала без остановок?

– Нет, ночевала в Норт-Бее.

Лайам заметил, что оделась она по такому случаю особенно тщательно: полусапожки, джинсы, водолазка, стеганая куртка – все новое и, можно поклясться, наивысшего качества. Фиона приехала не под влиянием душевного порыва, она все продумала. Лайам не мог разобраться в своих чувствах. В первую очередь ему было тревожно. Но и любопытно.

– Просто хотела узнать, как ты поживаешь. – Она улыбнулась. – Хотела убедиться, что все у тебя хорошо.

Хватило бы и телефонного звонка. Номер она знает.

– Все хорошо, – ответил Лайам. – А у тебя?

– Тоже все хорошо. Да не то слово, чудесно, просто чудесно.

– Я рад. – Лайам окинул взглядом дорогу – вдруг придет из школы Клара, увидит у него чужого человека и испугается?

Фиона указала на дом:

– Так вот он, подарок! Не лишен очарования, правда? Старинный.

– Да, красивый.

Фиона поежилась, переминаясь с ноги на ногу, у нее вырвался смешок.

– Но какой здесь холод! Намного холодней, чем дома. Зайдем? Хочу посмотреть, как там внутри.

– Э-э… не сейчас, – замялся Лайам. – У меня встреча. Ко мне должны прийти. Лучше позже, если не передумаешь.

– Интересно! Это насчет продажи дома, ждешь покупателя? Могу изобразить другого покупателя, сделаю вид, что я просто влюблена в этот дом, помогу тебе цену поднять. – Фиона улыбнулась, глаза ее сияли.

– Нет, – рассеянно ответил Лайам. Он, кажется, заметил вдалеке Клару. – Дом тут ни при чем. Мне, вообще-то, готовиться надо. Ты уж прости, но не могла бы ты… Здесь, в городе, есть кафе, называется «Горячая картошка». Встретимся там позже, если ты не против. Через полчаса или около того.

Фиона задрала подбородок.

– Девушка, да? – поддразнила она. – Просто замечательно, Лайам! Я за тебя так рада! На самом деле я еще и потому приехала, что я тоже теперь не одна и хотела убедиться, что ты не в обиде. Как же хорошо, что мы оба начинаем новую жизнь!

– Мне пора, – сказал Лайам. – До скорого.

Поговорив с Кларой, он позвонил в полицейский участок, ему срочно нужен был Карл. Ждать, когда Клара увидится с тем мальчиком, который что-то знает о Розе, придется дольше, чем они рассчитывали, – Карла это наверняка не обрадует. Но Карл куда-то подевался – разъезжал по округе, ища неприятностей. Лайам попросил передать, что будет вечером дома, пусть он перезвонит. И отправился в центр.

Фиона выбрала один из самых дальних столиков и сидела лицом к двери. Если она искала уединения, то могла и не стараться – зал был пустой, не считая официантки. Завидев Лайама, Фиона улыбнулась, и он кивнул в ответ. Он заставил ее ждать почти час, но Фиона не выказала ни тени недовольства – просто небывалый случай.

Перед ней стояла недопитая чашка кофе. Интересно, как Фиона поладила с официанткой? – подумал Лайам.

– Что тебе заказать? – спросила Фиона, когда Лайам сел напротив.

– Я бы кофе выпил, – ответил Лайам. – Спасибо. – Его мысли до сих пор занимала Клара: как отчаянно она беспокоится за сестру, как она сдерживала слезы, а потом почти сразу попросила сдвинуть коробки, хотела расставить их аккуратно. Видно, в ее жизни недостает сейчас порядка.

– Кофе здесь скверный, – заметила Фиона, – и ждать тебе придется долго. Мне она принесла только через полчаса.

– Да, она не торопится.

Фиона, подняв руку с безупречным маникюром, сделала знак официантке, чей взгляд был устремлен на дорогу. Она стояла к ним спиной у окна, подбоченясь и широко расставив ноги.

– Это что, и вправду лучшее кафе на весь город? – спросила Фиона, даже не утруждаясь понизить голос.

– Это единственное кафе на весь город.

– Делаю вывод, что ты не слишком часто ходишь в кафе.

– Почти каждый вечер.

Фиона округлила глаза.

Официантка обернулась, увидела Лайама, и на лице ее отразились удивление и радость (радость!). Она подошла к их столику.

– Кофе, сэр? – спросила она с вежливой миной.

– Спасибо, – отозвался Лайам. Он не ожидал, что она способна на любезность. Это все, разумеется, в пику Фионе, которую она невзлюбила с первого взгляда, но его это даже позабавило.

– Кусочек голубичного пирога?

– Да, не откажусь. Спасибо.

Официантка лучезарно улыбнулась – день был богат на сюрпризы, – поспешила прочь и мигом принесла кофе и пирог.

Когда она ушла, Фиона тряхнула головой, словно ей что-то мешало.

– Ну и ну! – удивилась она. – Вот это да! – И провела в воздухе ладонью, будто отмахиваясь от досадной помехи. – Ну, как твоя встреча?

– Встреча? – переспросил Лайам. – Нормально.

Фиона покачала головой:

– Ни к чему отпираться, Лайам, я за тебя так рада!

Лайам поддел вилкой кусок воздушного, сочного голубичного пирога.

– С женщинами ты скор, – заметила Фиона. – Впрочем, так было всегда. – Чувствовалось по голосу, что она улыбается, но Лайам так на нее и не взглянул. – К тебе, наверное, целая очередь стояла – еще бы, в городе появился богатый, свободный, невероятно красивый мужчина… Но если ты встретил подходящую кандидатуру, рада за тебя.

Лайам чуть не спросил, считает ли она подходящей кандидатурой себя, но в последний момент передумал. Надо осторожно, вежливо выяснить, что ей от него нужно.

– Кто же твой новый избранник? – спросил он дружелюбно.

Фиона растерялась.

– Да так, на вечеринке познакомились. Он тоже юрист, только не из нашей фирмы. Очень славный, очень симпатичный. И с чувством юмора все у него в порядке. Нам весело вместе. А без этого никуда, правда ведь?

Лайам кивнул. Нет у нее никого. Он совершенно по-детски обрадовался.

– И чем ты занят здесь, в глуши? – с усмешкой спросила Фиона. – Наслаждаешься отдыхом? Любуешься красками осени? А они здесь великолепны, не находишь? Я дорогой обратила внимание.

– Работаю.

– Вот как? Здесь, на севере, бухгалтеров не хватает?

– Не бухгалтером, а рабочим. Помощником строителя.

– Боже ты мой! – ахнула Фиона. – Это еще зачем?

– Да так, интересно.

– Сколько он тебе платит?

– Нисколько. Ему нечем. – Он уже собирался объяснить, что у них с Джимом бартер, но Фиона, запрокинув голову, рассмеялась.

– Разумеется, нечем! Ах, Лайам, Лайам! – Смеялась она так звонко, что официантка обернулась.

– Зачем ты приехала, Фиона?

Вопрос прозвучал сухо, резко, и Фиона поспешно отвела взгляд. Меж ними легло молчание, и Лайам не желал его прерывать. Фиона потупилась, изучая пенку на кофе.

– Я все думаю о нас, – сказала она наконец. – Все ли мы сделали для того, чтобы наш брак был счастливым. Я чувствую, что мало вложила, и меня мучает совесть. – Она подняла голову, заглянула ему в глаза.

Лайам не помнил, когда она в последний раз на него так смотрела – без гнева, без насмешки. Вопреки всему, у него заныло сердце.

– У нас с тобой все так хорошо начиналось, Лайам. Вот что: давай еще раз попробуем? Попробуем все вернуть.

От пирога остались одни крошки. Лайам собрал их вилкой дочиста, съел. Он пытался разобраться. Сомнения и колебания – это по его части, Фионе они не свойственны, а совесть… В ее лексиконе этого слова нет. Так откуда в ней столь резкие перемены? Скорее всего, заключил Лайам, за эти месяцы, с тех пор как они расстались, Фиона пережила несколько неудачных романов. У нее в фирме часто устраивают корпоративы, а Фиона есть Фиона, ей стыдно показаться на людях без пары. Возможно, она обнаружила, что подцепить нового мужчину стало сложнее, – ей уже тридцать пять, как и Лайаму, – и она решила, что лучше с ним, чем одной. Другими словами, она хочет его вернуть, потому что ей нужна пара, а он – лучшее из доступного.

Впрочем, Лайам сомневался. Допустим, все указывает на это, но за последние недели он осознал, как ему вредят подозрения и мнительность – все время где-то маячат, мешают делать выводы, портят жизнь. Откуда нам знать, о чем думает другой человек? Даже своя душа потемки, а чужая тем более. Может статься, Фиона говорила искренне. Она преодолела длинный путь из Торонто, последние пятьдесят миль – сплошь по ухабам, просидела час в скверной забегаловке с хамоватой официанткой и не ушла. Судя по всему, эта встреча для нее что-то да значит.

Вдобавок его с самого начала посещали те же мысли – что они совершили ошибку, слишком рано опустили руки. Когда-то Фиона олицетворяла для него надежду. Ближе человека у него в жизни не было.

Но все это не перевешивает остального: последние годы брака его почти доконали.

– Лайам, – нарушила молчание Фиона, – скажи что-нибудь.

От него не укрылось, как напряженно она щурит глаза. Она будто в один миг постарела. Видно было, что ей одиноко. Как и ему. Да только в браке ему было точно так же одиноко.

– Не знаю, что и сказать, – отозвался Лайам. – Надо подумать.

Фиона на секунду опешила, потом овладела собой.

– Понимаю. Ладно.

Лайам глянул на часы:

– Уже седьмой час. Хочешь бургер?

– Нет. Во всяком случае, не здесь.

– Больше негде.

– Может, вернемся к тебе?

– Там ни крошки.

– Что-нибудь да найдется.

– Кукурузные хлопья. Хлеб.

– Ни сыра, ни яиц?

– Сыр, кажется, есть, не помню точно.

Фиона вгляделась в него.

– Не хочешь, чтобы я заходила, да? Боишься – чего же ты боишься, Лайам? Прячешь в спальне новую подружку?

– Нет.

– Так что тогда? Боишься, что я тебя соблазню? Что если я переступлю порог, ты уже от меня не избавишься? – Она наклонилась к нему через стол, подперев руками подбородок, уголки губ приподнялись в улыбке. – Так?

Отчасти дело было в этом. Без сомнения, если они окажутся у него дома, Фиона попытается затащить его в постель, и у нее может получиться. Лайам знал по опыту, что если в нем борются похоть и здравый смысл, то похоть обычно с легкостью берет верх. Проснувшись утром, они снова будут вместе.

Но была и другая причина, более важная: Клара сейчас у него, кормит Моисея, и Лайам, сам не зная почему, не хотел знакомить Фиону с Кларой. Нет, Фиона Клару не обидит, как раз наоборот. Лайам заранее мог представить, как все это будет: Фиона присядет на корточки, чтобы смотреть Кларе в глаза, – или, хуже того, устроится рядом с ней на полу, скрестив ноги, и примется осторожно, сочувственно ее расспрашивать, а то даже приобнимет за плечи и, избави бог, даст ей выплакаться и станет ее утешать, прижимать к себе, гладить по волосам. Притворится, будто понимает, каково это, если твой мир рушится, если у тебя пропал близкий и ты не знаешь, что с ним, не знаешь, что дальше, не в силах ему помочь. Фиона, ничего не понимая, прикинется заботливой, и все ради того, чтобы произвести на него впечатление, показать, какой она чудесный человек, добрая душа, а потом встанет и уйдет, а о Кларе и думать забудет.

– Лайам, можешь со мной поговорить?

– Если хочешь, приходи посмотреть дом, но только после восьми.

Клара к этому времени точно уйдет.

– Сплошные тайны! И мне ничего не рассказываешь! Прямо-таки детективная история!

– Расскажу, раз уж тебе интересно. У соседей есть дочка, с миссис Орчард она очень дружила. Приходила кормить ее кота, когда та лежала в больнице, и сейчас приходит. Она очень тоскует по миссис Орчард, а когда с котом играет, ей веселее.

– Ну и почему, спрашивается, нельзя зайти в дом, если там девочка с котом играет? – удивилась Фиона. – Можешь мне объяснить?

– У нее сейчас тяжелые времена. Сестра у нее пропала – несколько недель назад, ее полиция ищет и все такое. Родители места себе не находят. Мне кажется, в доме миссис Орчард она отдыхает душой. Он для нее как святая святых. Не хочу ей добавлять волнений.

– Думаешь, мое появление в доме ее расстроит?

– Расстроить не расстроит, Фиона, – ответил Лайам устало, – но согласись, для нее это лишний груз.

– А твое присутствие в доме для нее не лишний груз?

– Я стараюсь уйти из дома, если знаю, что она придет.

– Боже! Вот уж не ожидала, что ты у нас такой деликатный, Лайам! Кто бы мог подумать! Восхищаюсь тобой!

Лайам сухо сказал:

– Ну так что, хочешь бургер прямо сейчас или хлеба с сыром после восьми, если найдется?

– А что, если мы поедем к тебе и я посижу в машине, пока ты все объяснишь девочке, – кстати, как ее зовут?

– Клара.

– Пока ты объяснишь Кларе, что у тебя гость и ей нужно уйти домой. Только в этот раз.

– Не хочу так делать. Иногда ее тянет поговорить.

– Только в этот раз, Лайам, пока мы обсуждаем важное решение – возможно, самое важное в нашей жизни.

– Давай здесь обсудим.

– За жирным гамбургером, который нам принесет через сто лет гигантский ленивец?

– Да какая разница?

– Знаешь что, – Фиона положила руки на стол, ладонями вниз, – мне кажется, мы уже обсудили.

Лайам кивнул:

– Согласен.

Когда Фиона ушла, он заказал бургер с жареной картошкой и стал есть не спеша, разглядывая крохотную дырочку в обивке сиденья напротив. Он слышал скрип двери, когда входили люди, шарканье официантки, смех в глубине зала. Официантка подлила ему кофе, не дожидаясь просьбы.

Посидев в кафе подольше, чтобы уж наверняка не застать Клару, он поехал домой. Постоял нерешительно, потом сел на крыльцо, уперев локти в колени, уронив ладони. Он мысленно видел, как они с Фионой сидят в кафе, разговаривают, и одна фраза цепляется за другую, как будто они читают сценарий и финал заранее известен; они сказали друг другу именно это, потому что они такие, как есть, а разговор – продолжение их прежних бесед. Тут даже не до раздумий, правильное ли он принял решение, потому что ничего он не решал, просто отвечал на реплики Фионы, пока та не ушла. Если и была возможность все наладить, он ее проморгал, как и все возможности в своей жизни. И вот он сидит на крыльце в полном одиночестве.

Зазвонил телефон. Не иначе как Фиона. Должно быть, очаровала хозяина бензоколонки и он разрешил позвонить оттуда. Когда Лайам возьмет трубку, она скажет: «В этот раз не очень получилось, да? Попробуем завтра еще разок. Переночую в мотеле, а утром вернусь». Что он на это ответит?

Телефон все не умолкал. Собрав все силы, Лайам встал, зашел в дом, взял трубку.

– Ну, как успехи? – раздался голос Карла.

– Боже, Карл!

Как, он уже в курсе? Должно быть, кто-то их видел в кафе, и спустя секунды новость, облетев весь город, ворвалась в окно полицейского участка. Откуда тут взяться нераскрытым преступлениям? Здесь даже высморкаться спокойно нельзя, сразу весь город узнает.

Карл осторожно спросил:

– Все в порядке, Лайам?

– Да, не считая того, что все здесь, черт подери, судачат о моих личных делах!

Последовало молчание. Карл сказал:

– Ты просил перезвонить. Я думал, насчет разговора с Кларой.

– А-а, – понял Лайам. Казалось, все это из другой жизни. – Прости. Я думал, ты… Ладно, не бери в голову. – Он закрыл глаза, с трудом пытаясь переключиться.

– Так, с самого начала. Как все прошло?

– Нормально. – Лайам пытался собраться с мыслями. – Все хорошо. Но для Клары связаться с тем мальчиком – дело непростое.

– Почему непростое?

– Ей надо в школе поговорить с одной девочкой, та передаст своему брату, а он – тому мальчику, и тот должен сойти с автобуса и перехватить Клару по дороге из школы. Но с той девочкой она сможет поговорить только завтра, в школе, потому что ни фамилии ее не знает, ни телефона, то есть просьба дойдет до адресата, до того мальчика, лишь послезавтра. Через два дня.

Вновь последовало молчание.

– Еще раз повторить? – спросил Лайам.

– Не надо, я, кажется, понял. Но тут вот в чем штука, двумя днями не обойдется, три дня понадобится, потому что мальчик после разговора с Кларой пойдет домой, чтобы все обдумать. А если он ей не поверит, то и к нам не придет и имени его мы так и не узнаем.

– Черт, – выдохнул Лайам.

– Именно.

На заднем плане слышны были возбужденные детские голоса. Карл сказал в сторону: «Мардж, закрой дверь». А потом уже четко, в трубку:

– Он выйдет из автобуса возле ее дома, потому что домов там меньше, а значит, меньше и риск, что его увидят. Буду их там караулить.

– А если он будет отмалчиваться?

– Арестую его.

– Нельзя, если ты ему даже не дашь времени подумать! – Лайам обещал Кларе, что с мальчиком ничего не случится, и она поверила.

– Имею право, потому так и сделаю, на кону жизнь ребенка. Сожалею.

Злость на прошлое и настоящее, на Фиону, на себя, на всю свою жизнь захлестнула Лайама волной и выплеснулась в трубку:

– Да плевал я на твои сожаления! Ты обещал мне, а я обещал – слово дал – семилетней девочке!

Наступило молчание. Наконец Карл сказал невозмутимо, вполголоса, словно пытался урезонить громилу с ножом:

– Давай все обдумаем как следует – хорошо, Лайам? Для меня три дня слишком долго, а как ускорить дело, не знаю. Но я жду предложений.

Лайам молчал, потрясенный собственной вспышкой.

– Может быть, я что-то упускаю, – продолжал Карл. – Какие-то другие возможности.

– Я уверен в одном, – Лайам старался, чтобы голос не дрожал, – арестовывать мальчишку ты права не имеешь.

Карл ответил:

– По-твоему, пусть шестнадцатилетняя девчонка еще одну ночь проведет на улице, где могут и убить, и изнасиловать, лишь бы младшая сестра, которая ждет ее дома живую, не подумала о тебе плохо? Правильно я тебя понял, Лайам?

Лайам бросил трубку. Несколько минут он простоял неподвижно, отдуваясь, не сводя глаз с телефона. Потом перезвонил.

– Я их найду, – пообещал он. – Я с ним поговорю.

– Как же с тобой тяжело, черт тебя дери, – хмуро ответил Карл. – Не все ли равно, кому с ним говорить, тебе или мне?

– Я же не полицейский, арестовать его не могу, и он знает, что Клара мне доверяет. – Лайам еле удержался, чтобы не добавить: «Кто тут недавно распинался о доверии?»

Молчание тянулось очень долго.

– Ладно, – нехотя согласился Карл. – Но вот что, Лайам, я буду у тебя на хвосте, хоть ты меня и не увидишь.

Лайам зашел на кухню, заглянул в холодильник – шаром покати. И вдруг вспомнил – он же обещал забрать мороженое. У Джо-библиотекарши. Он решил пойти – в крови еще клокотал гнев, надо было подвигаться, иначе ему сегодня не уснуть. Он взглянул на часы, думая, что скоро полночь, а оказалось, что всего лишь начало девятого.

Джо ему расписала маршрут, жила она недалеко – в Гармонии все недалеко. Вечер был холодный, при такой погоде мороженое точно не растает на обратном пути, и он решил идти пешком. Шагал он бодро, дорогу освещала прозрачная, словно льдинка, луна, от его дыхания струился пар, и остатки гнева – жар внутри, частый пульс – потихоньку улеглись, и он сам удивлялся, с чего так рассвирепел. Сила гнева потрясла его до глубины души. Должно быть, что-то с ним не то, нормальные люди так не вспыхивают.

Дом был крохотный, одноэтажный, обшитый белой вагонкой и отчаянно нуждался в слое свежей краски.

– Заходите. – Джо впустила его в дом и поспешно закрыла дверь, чтобы не задувало холодом. В прихожей, оглядев его при свете лампы, сказала: – Вам, похоже, не помешало бы выпить кофе.

– Гм… вообще-то… – промычал Лайам. Он пришел сюда только за мороженым, ему было не до светской болтовни, слишком уж длинный, тяжелый и печальный выдался день.

– Сюда, пожалуйста. – Джо провела его в тесную гостиную, совмещенную с кухонькой. У стены – раковина, плита и кухонная стойка, посреди комнаты обеденный стол со стульями, в углу дровяная печь, перед печью два приземистых кресла. В здешних краях все жмутся вокруг огня, нетрудно понять почему. Джо указала на кресла: – Присаживайтесь.

Из двух кресел только одно было потертое, продавленное, и Лайам сделал вывод, что Джо живет одна. Между креслами был втиснут журнальный столик с лампой и стопкой книг. Вдоль стен тоже стояли книги и, на взгляд Лайама, были тут к месту. Возле очага лежал выцветший почти добела коврик. Больше в комнате ничего не было: ни шкафов, ни безделушек, ни красиво расставленных ламп, ни картин. И все же здесь было довольно уютно, печка лучилась мягким теплом. Лайам упал в кресло, и от усталости у него закружилась вдруг голова. Надо выпить кофе и под благовидным предлогом уйти.

– Прежде чем покупать, попробуйте. – Джо поставила на конфорку кофейник. – Оно дорогое, сливок там очень много, потому сначала убедитесь, что вам по вкусу. И еще предупреждаю – оно, когда замерзает, твердое.

Лайам открыл было рот, хотел сказать, что пробовал у Карла, но Джо уже скрылась за дверью в пристройку, что лепилась к задней стене дома. Спустя минуту она вернулась с большим судком.

– Мой личный запас, для гостей. И для меня, если день выдался тяжелый. Или если просто хочется, бывает иногда.

Из ящика возле раковины она достала молоток, долото и принялась долбить.

– Это меня Карл научил. Карл Барнс – вы с ним, полагаю, знакомы. Нет, точно знакомы. Как и с Джимом Пиком. Эти двое, как видно, скучать вам не дают.

Она улыбнулась. Волосы ее, в библиотеке собранные в узел, теперь рассыпались по плечам и, когда Джо наклонилась, закрыли ей лицо плотным занавесом. Она откинула их мимолетным грациозным движением. Мгновенно непрошеные, даже пугающие, замелькали перед глазами знакомые картины секса, танец тел: объятия, поцелуи в губы, в шею… И сразу же он подумал, не пойти ли домой спать, и это желание победило. Он сам себя не узнавал – уж не заболел ли он чем-нибудь серьезным. Или у него нервный срыв? Или он просто стареет?

– Со сливками? С сахаром?

– Только сливки. Спасибо.

Джо, протянув ему кружку, поставила вазочку мороженого на стопку книг.

– Не спешите. Наслаждаться нужно не спеша.

Она наковыряла еще вазочку для себя и, отставив судок, села в другое кресло, поджав ноги. В комнате было так тесно, что протяни Лайам руку, он мог бы ее коснуться. Оба смотрели на огонь. Стояла глубокая тишина. Лайам поднес ко рту ложечку мороженого.

Позже, вспоминая тот вечер, он вынужден был признать, что хоть мороженое и было превосходное, однако не могло оно перевернуть ему душу, доставить почти мистические переживания – вкусное мороженое, только и всего. Просто он чувствовал упадок духа, давно уже не бывало ему так тяжело, он был измотан, печален, ненавидел и клял себя, а кресло оказалось уютное, в теплой комнате пахло ванилью, и женщина, сидевшая рядом, не разрушила чары болтовней, а молча смотрела на пляшущие языки пламени. Он ел мороженое не спеша, давал ему растаять во рту, и постепенно снизошел на него покой – большая редкость в его жизни.

Доев мороженое, он поставил вазочку на стопку книг, откинулся в кресле. Надо бы что-то сказать, подумал он, – поблагодарить ее, похвалить мороженое, сказать, что он будто заново родился, – но он боялся спугнуть волшебство и потому молчал. Джо сидела с пустой вазочкой на коленях, по-прежнему глядя на огонь. Лайаму был виден только ее профиль, но казалось, она о чем-то напряженно думает. А ему, напротив, хотелось полной свободы от мыслей, и на какое-то время, пока голова покоилась на спинке кресла, а в воздухе витал аромат ванили, ему удалось этого достичь.

Наконец Джо решительно поднялась. Отнесла в раковину вазочки из-под мороженого, а вернувшись, встала перед ним, склонив набок голову, как в библиотеке, устремила на него взгляд, и волосы волной упали на плечи.

– Ну как? – спросила она.

16

Клара

Дэн встрепенулся:

– Он рассказал полиции? Рассказал сержанту Барнсу? – В глазах его мелькнул страх, и Клара тоже испугалась.

– Он только спросил у сержанта Барнса, посадят ли в тюрьму за то, что ты что-то скрыл, а потом рассказал.

– Да, но сержант Барнс все поймет, Клара! Он не дурак, все поймет!

– Но ведь он даже не знает, как тебя зовут! – Зря она пошла за советом к мистеру Кейну, зря! Но Роза, Роза!

– Но кто этот тип? Ты его даже не знаешь! Может, он сыщик! И его подселили в соседний дом, там же никто не живет и все такое.

– Никакой он не сыщик! Это теперь его дом, миссис Орчард ему подарила, мне папа сказал! И он хороший! – Клара умолкла, отдышалась. – Он говорит, в тюрьму тебя не посадят, если все расскажешь сержанту Барнсу, прямо сейчас, потому что Роза в опасности! Значит, надо сейчас же ему рассказать! Надо!

Дэн отшвырнул недокуренную сигарету, даже не посмотрев, куда она упала, – запросто мог бы лесной пожар устроить. Вытряхнул из пачки другую, выкурил в три затяжки, так что на конце подрагивал серой гусеницей пепел. Уронив под ноги окурок, Дэн застыл понурившись, качая головой. Клара следила за ним с тревогой.

– Не знаю, – сказал Дэн. – А вдруг это ловушка?

Издалека, со стороны дома, показалась машина. Дэн ругнулся и скользнул в чащу.

– Полиция? – спросил он, прячась за деревом.

– Нет, – заверила Клара. Она узнала машину мистера Кейна.

– Не оглядывайся, – сказал Дэн с нажимом. – Сделай вид, будто идешь из школы, как обычно. Не останавливайся, пока он не скроется, а потом возвращайся.

Клара так и сделала, но машина приближалась быстро и затормозила с ней рядом, не успела она пройти и нескольких шагов. Мистер Кейн опустил стекло:

– Здравствуй, Клара.

– Здравствуйте.

– Виделась с тем мальчиком?

Клара не знала, что ответить. Лучше бы он говорил потише, а то Дэн услышит.

– Как я понял, да, – сказал мистер Кейн, помолчав. – Что он говорил? Пойдет он к сержанту Барнсу?

Клара смутилась.

Мистер Кейн продолжал:

– Клара, что ж ты не скажешь, что он тебе говорил? Это все ради Розы, понимаешь?

Он старался не показать виду, что сердится, но в голосе прорывалось недовольство, и от этого Кларе стало еще страшнее.

– Он сказал, что не знает, как быть.

Мистер Кейн почесал в затылке.

– Давно ты с ним разговаривала?

Клара сунула в рот палец.

– Он уже пошел домой?

Клара впилась в палец зубами – все ногти она уже изгрызла под корень.

Мистер Кейн откинулся поглубже в кресле и, сурово сжав губы, глянул на нее, потом на дорогу. Мимо промчалась машина и скрылась вдали. Мистер Кейн наклонился и, прищурившись, стал разглядывать что-то впереди, на земле. Клара посмотрела туда же, куда и он. В пыли на обочине лежали горкой окурки. Белые-белые, не запыленные, не смоченные дождем.

Мистер Кейн вновь откинулся в кресле. Помолчал, потом повернулся к Кларе и заговорил чуть громче обычного:

– Клара, я сейчас выйду из машины. Я никуда не пойду, просто хочу, чтобы он меня увидел, если он рядом. Заставлять я его не буду, пусть сам решает. Если ты знаешь, где он, прошу, подойди к нему и скажи: если он хочет, я его сам отвезу к сержанту Барнсу, посижу рядом, пока они разговаривают, а потом подброшу его до дома. Скажи ему, что я слово даю: если он выйдет сейчас, ничего ему не будет. Так и передай.

Клара совсем растерялась. Хотела пойти к Дэну и сказать, но передумала, ведь тогда мистер Кейн увидит, где он прячется. К тому же Дэн и сам наверняка все слышал.

Мистер Кейн вышел из машины, облокотился на капот, руки сунул в карманы. Клара стояла и ждала, возя по земле носком туфли. Наконец из зарослей вышел Дэн, сел в машину, а следом мистер Кейн, и они умчались.

– Сегодня вторник, – сказала она вечером Моисею. Он тыкался мордочкой в ее сложенные ковшиком ладони и мурлыкал так громко, что Клариным пальцам было щекотно. – А в четверг к вечеру Роза будет уже дома. Или в пятницу. Может быть, в пятницу, но это крайний срок, ведь в полиции уже знают, как она выглядит и каким именем назвалась, и в два счета ее найдут.

Она представила, как Роза зовет ее перед сном: «Ложись рядышком», и как она залезает под одеяло и засыпает в Розиных объятиях, и Роза сопит ей в шею, а утром, когда она проснется, Роза никуда не денется. А потом Розе скажут, что это Клара ее спасла, и Роза ее обнимет, станет укачивать и приговаривать: спасибо, сестренка, спасибо, моя умница!

Прежде чем лечь, Клара достала из шкафа всю Розину одежду и свалила в кучу на полу, в знак приветствия.

В среду на большой перемене Клара не осталась на крыльце, а пошла на залитый бетоном пятачок возле беленого забора, где ее бывшие подруги – Рут, Дженни, Шэрон и Сьюзен – играли в двойную скакалку. Шэрон и Рут крутили веревочку, а Дженни и Сьюзен прыгали. У Сьюзен плохо получалось, она все время путалась. Клара прыгала здорово – вернее, когда-то умела. Она ждала, что и ей предложат попрыгать. Сначала ей не предлагали, лишь поглядывали на нее, рассеянно улыбаясь, но вскоре Рут перестала вертеть скакалку.

– Привет, – сказала Рут.

– Привет.

– Хочешь попрыгать?

– Да.

Завертелась веревочка, и Клара запрыгала, но от радости и волнения почти сразу же сбилась.

– Я разучилась, – сказала она, выпутываясь из прыгалки.

Шэрон ответила:

– Попробуешь еще раз, когда вспомнишь.

За обедом миссис Куинн заметила:

– Ты выглядишь бодрее, Клара. Хорошие новости?

Клара ответила:

– Пока нет, но скоро будут.

И миссис Куинн, погладив ее по голове, сказала:

– Совсем другое дело. Молодчина.

Миновал четверг. В пятницу на большой перемене Клара, пристроившись рядом с подругами, смотрела, как они прыгают, но в игру не вступала. В голове стоял туман, и она знала, что наверняка собьется. После уроков она бежала во весь дух почти до самого дома – ведь на кухне ее будет ждать Роза, точно будет ждать.

В субботу она все утро стояла у окна и напевала – точнее, гудела на одной ноте. Ни о чем не думала, просто гудела.

После обеда Клара пошла поиграть с Моисеем, и он был тоже какой-то рассеянный. Во все коробки он залезал уже столько раз, что ему надоело, и мышку он давно перестал караулить. Может быть, мышки больше нет, может быть, она тоже умерла, как миссис Орчард.

Будь здесь мистер Кейн, было бы полегче, но мистер Кейн все не возвращался – у них с мистером Пиком привалило работы, они трудились допоздна и только по воскресеньям отдыхали. А по вечерам мистер Кейн ужинал, как всегда, в «Горячей картошке», но иногда так задерживался, что Клара уходила домой спать, не дождавшись его. Ей хотелось спросить его, почему Роза до сих пор не вернулась домой. А еще просто хотелось, чтобы он там был. Без него не то.

Кларе не сиделось на месте даже с Моисеем на коленях, она осторожно его спустила на пол и принялась бродить по дому, заглядывая в шкафы и ящики, сама не зная, чего ищет.

В шкафчике под потолком на кухне у миссис Орчард (у мистера Кейна) Клара нашла круглый аквариум для золотых рыбок. Она его помнила с давних пор – аквариум мисс Годвин, сестры миссис Орчард, которая умерла от старости. Как-то раз Клара спросила у миссис Орчард, не завести ли золотую рыбку, но та возразила, что Моисей рыбку тут же съест, и аквариум так и остался на полке.

И вот Клара, придвинув поближе стул, залезла на него, а оттуда на кухонную стойку и осторожно достала аквариум. Отнесла в гостиную и поставила на пол.

– Это аквариум для золотых рыбок, – объяснила она Моисею. – Нравится? – Моисей подкрался, оглядел его с подозрением. Аквариум был не такой большой, каким казался на полке. – Маловат, – разочарованно вздохнула Клара. – Ты в нем не поместишься.

Моисей обошел два раза вокруг аквариума, оперся передними лапками о край, заглянул внутрь.

– Видишь? – сказала Клара, но Моисей ей не поверил. Он перевесился через край, словно тряпочка, и стал смотреть по сторонам, вися вниз головой. – Если весь туда влезешь, то уже не вылезешь, – предостерегла Клара, но не успела она и глазом моргнуть, как Моисей крутанул сальто; он завертелся в аквариуме вихрем, пытаясь поймать свой хвост, и наконец ему это удалось, и получился полный аквариум кота!

Клара взвизгнула от радости.

– Где у тебя голова? – закричала она. – Мо, куда ты девал голову? – Моисей вновь завертелся вихрем – и из-за стекла торжествующе уставился на Клару огромный глаз.

Ей так хотелось это показать мистеру Кейну, и мистер Кейн появился, словно по волшебству, но лишь скрипнул в замке ключ, как мгновенно закружил в аквариуме пушистый вихрь, и Моисей вылетел оттуда пулей и выскочил через черный ход в ту же секунду, когда вошел мистер Кейн.

– Вы пропустили! – закричала Клара. – Вы чуть-чуть опоздали, а он только что сделал чудо, я так хотела вам показать!

Мистер Кейн ответил:

– Я уже начинаю сомневаться, есть ли Моисей на самом деле. Может, ты его выдумала?

Клара возмутилась про себя – как ему такое в голову взбрело? Но тут мистер Кейн засмеялся – значит, он ее просто дразнит, как когда-то Роза.

В воскресенье ей было полегче: теперь она хотя бы знала, что полиция найдет Розу, скорее всего, не сразу – мистер Кейн ей объяснил почему. В понедельник она пошла в школу, как обычно. По пути туда и обратно она считала шаги, но без конца сбивалась, и это ее тревожило – плохая примета. Когда Клара пришла домой, встретила ее миссис Рэнд, соседка, – выбежала в прихожую, когда Клара открыла дверь, и сказала:

– Ах, детка моя дорогая, идем на кухню, мама там.

Сердце у Клары подпрыгнуло – Роза! – но когда она зашла в кухню, то увидела за столом маму, бледную, заплаканную. Клара, застыв в дверях, окликнула:

– Мамочка!

Мама подошла к ней, обняла.

– Доченька, – сказала она, – нашли девочку, но не знают, Роза это или нет, и папа поехал узнать, она или не она. Так что неизвестно. Но, возможно, и она – возраст тот же.

– Разве она не сказала, как ее зовут? – не поняла Клара.

– Нет, родная. Нет, она… не могла. Папа нам позвонит, когда ее увидит, но это может быть и завтра утром, он туда доберется только поздно вечером. Он нам позвонит и все расскажет.

Еще одна мамина подруга, миссис Тернер, тоже пришла, когда узнала; они заварили чай, предложили Кларе молока и печенья, но Клара мотнула головой.

Мама снова села, протянула руки, приглашая Клару к себе на колени. Миссис Тернер сказала:

– Ну, давай, утешь маму.

Но у мамы на коленях будет жарко и душно от невыплаканных маминых слез, и ее подруги будут говорить и говорить, предлагать Кларе печенье. Клара покачала головой – мама очень расстроилась, ну и пусть, ну и пусть, – и Клара, развернувшись, вышла вон из кухни и отправилась в дом мистера Кейна.

Она уселась в гостиной на полу, прислонившись спиной к стене. От пола и от стены шел холод, но Кларе надо было остудить внутренний жар. Подошел Моисей, понюхал ее и отступил, словно почуяв, что от Клары пахнет несчастьем. Но вскоре он передумал, забрался к Кларе на колени и свернулся клубочком. Но он не мурлыкал, как будто понял, что не время сейчас мурлыкать.

Прошло много времени, и вот повернулся в замке ключ, Моисей спрыгнул с ее колен, и зашел мистер Кейн. Замер на миг, глядя на Клару, и тихо сказал:

– Это, скорее всего, не она, Клара. Ее… ту девочку… нашли в Виндзоре, а Роза собиралась в Торонто, твой друг Дэн нам говорил. А еще у той девочки волосы длинные, а Дэн сказал, что Роза хотела коротко подстричься, помнишь? Значит, скорее всего, не она.

Клара кивнула.

Спустя минуту, не дождавшись от нее ответа, мистер Кейн предложил:

– Хочешь, разберем еще коробку?

Во вторник ни свет ни заря позвонил папа. Мама разрыдалась в трубку, и Клара окаменела от страха, но мама, повесив трубку, сказала:

– Это не Роза, та мертвая девочка не Роза. Ах, Клара, как же это ужасно – радоваться, что это чей-то чужой ребенок.

Мертвая девочка стала являться ей в мыслях. Скажем, чистит Клара зубы или сидит за партой в школе – и вдруг представляет эту девочку прямо перед собой, на полу. Лица она никогда толком не видела, видела лишь, что глаза закрыты, как обычно у мертвых. Или стоит она на площадке, смотрит, как девочки прыгают через скакалку, и кажется ей, что за забором лежит мертвое тело, – и сердце заходится, не давая вдохнуть.

По ночам ей снилось, что мертвая девочка идет по улице, на несколько шагов впереди. Клара приближается к ней сзади, девочка оборачивается, все так же с закрытыми глазами, – и оказывается, что это все-таки Роза. Клара вскрикивала и просыпалась. Вбегали мама с папой, мама обнимала ее, говорила, что это сон. Все, что случилось, – сон, думала Клара в первый миг. Но на самом-то деле не все.

В пятницу после школы ее поджидал Дэн, и Клара ему обрадовалась: он-то знает, каково это, когда Розы нет. Но еще издали Клара поняла, что ничего нового он ей не скажет, – он стоял понуро, пуская дым сигареты в землю.

– Привет, – сказал он, когда Клара приблизилась, и протянул ей сигарету – вот ведь глупость, ей же всего семь лет, и курить она никогда в жизни не станет, не выносит табачной вони. Клара мотнула головой, и Дэн сказал: – Прости. Сам не знаю, что на меня нашло. Роза меня бы прибила.

Дэн долго молчал, просто курил, глядя в чащу по ту сторону дороги, и наконец сказал:

– Одного не пойму, почему они ее так долго ищут, уже больше недели прошло. Мистер Кейн ничего тебе не говорил?

– Он просто сказал, что на это нужно время, ведь Торонто очень большой город.

– Да, – кивнул Дэн. – Понимаю, большой. Но вот же черт…

Они еще немного постояли рядом. Было ветрено и очень холодно.

Дэн поднял воротник куртки. И сказал:

– Пора, пожалуй, по домам. Ветер с севера, будет холодать. – Он глянул на Клару, хитро улыбнулся и добавил: – Когда Роза вернется, не рассказывай ей, что я тебе покурить предлагал, ладно? Она меня убьет, ей-богу. Роза терпеть не может, когда я курю.

Клара почему-то после этих слов почувствовала облегчение. Как будто Роза стоит рядом и злится на Дэна, как в прежние времена, до ухода из дома.

Среди ночи Кларе стало плохо. Ее бросало то в жар, то в холод, ломило кости. Утром, когда она встала с постели, голова болела нестерпимо, до слез. Зашла мама, потрогала ее лоб и велела снова лечь. Принесла полтаблетки аспирина в клубничном джеме и стакан горячего лимонного сока с медом.

Два дня Клара пролежала в постели, вставала только в туалет. На второй день вечером мама предложила ей спуститься в халате на кухню и поесть супа, и Клара спустилась. Осилив несколько ложек супа и крекер, вернулась в постель.

Ей приснилось, что в комнату зашла Роза – не та мертвая девочка, а сама Роза, живая, – и села к ней на кровать. Сон был так похож на явь, что Клара проснулась. За окном уже стемнело, но часы на комоде показывали десять минут девятого – значит, мама с папой еще не легли. Когда Клара встала, каждый удар сердца отдавался в голове, но вскоре это почти прошло. Она до сих пор была в плену сна, такого живого и явственного, как будто Роза рядом. Клара вышла в пижаме на верхнюю площадку лестницы. Из кухни долетали голоса родителей, но тихие, приглушенные – наверное, дверь закрыта. Пошатываясь, держась за перила, Клара спустилась по лестнице, зашла в гостиную, встала у окна. При выключенном свете из окна хорошо было видно улицу; небо было ясное, с миллионами звезд, и яркая холодная луна серебрила дорогу. В соседнем доме окна были темны – значит, мистер Кейн еще не вернулся, хотя перед домом стояла его машина.

Клара прижалась лбом к холодному стеклу, тихонько загудела, и звук отдавался в груди. Это она звала Розу, звала домой.

Спустя время вдалеке мелькнули фары, и дорога из серебристой сделалась золотой, и деревья на обочине выступили из темноты, словно бледные тени. Клара умолкла. Она ждала, что машина свернет в один из соседних дворов, но машина все приближалась, постепенно замедляя ход, и Кларе подумалось, не сон ли это. Но тут машина свернула во двор, к ним во двор, зашуршал под колесами гравий, и Клара зажмурилась от слепящего света фар. Водитель заглушил мотор, погасли фары – Клара это почувствовала даже сквозь опущенные веки и открыла глаза.

При свете луны Клара увидела: полицейская машина. Открылись обе передние двери, из одной вышел сержант Барнс, а из другой – доктор Кристоферсон. У Клары перехватило дыхание. Доктор открыл заднюю дверь и помог выбраться кому-то худенькому, невесомому, укутанному в одеяло.

Роза.

Папа расплакался, прямо здесь, на крыльце, при докторе Кристоферсоне и сержанте Барнсе. Он обнял Розу так крепко, что почти слился с ней, и плакал, уткнувшись в ее неровно подстриженные, совсем коротенькие светло-русые волосы. Мама стояла рядом, слегка пошатываясь, и от радости вся так и сияла. Сержант Барнс и доктор Кристоферсон улыбались, застыв на нижней ступеньке крыльца. Клара смотрела на Розу. Ей хотелось подбежать, обнять ее, но было боязно.

Когда папа разжал объятия, Роза слегка попятилась, посмотрела невидящим взглядом, и сердце у Клары сжалось: а вправду ли это Роза? И не в том дело, что Роза была на себя не похожа без косметики и почти без волос, а в том, что она их будто не узнавала. Мама обняла ее, поцеловала и шепнула:

– Идем в дом, родная, здесь холодно. Пойдем греться.

Доктор Кристоферсон подошел к папе, шепнул ему, что заедет завтра, сел вместе с сержантом Барнсом в машину, и они укатили прочь. Мама повела Розу в дом, Клара с папой пошли следом. Закрылась дверь, и вот вся семья снова в сборе, как полагается. Но как бы не так.

К понедельнику все уже всё знали. В школе миссис Куинн обняла Клару и сказала:

– Вот видишь? Что я тебе говорила? Все хорошо, что хорошо кончается.

Рут сказала:

– Мой брат говорит, мужчины заставляли ее делать всякие ужасы. Какие, не рассказывает, просто говорит, что ужасы.

А Дженни:

– Моя мама сказала, что она наверняка беременна. Она беременна?

По ночам Роза металась в постели и кричала, прибегали родители. Кто-то из них садился на кровать, обнимал Розу, успокаивал, и она затихала, уткнувшись в стену.

Мама сказала Кларе, что лучше ей пока спать у себя в комнате.

– Это ненадолго, пока Розе не станет лучше.

Клара мотнула головой: нет.

Каждый день, вернувшись из школы, она поднималась в спальню, садилась на кровать и наблюдала за сестрой. Иногда блуждающий взгляд Розы скользил по Клариному лицу. Однажды ее взгляд задержался, и Клара шепнула: «Привет, Рози», но Роза даже не моргнула.

Дэн поджидал Клару на том же месте.

– Как она, ничего? – спросил он, когда Клара приблизилась.

Клара неуверенно кивнула.

– То есть?

– Она все время молчит.

– Что-нибудь ест, пьет?

– Поела печенья. И воду пьет иногда.

Дэн призадумался, потом спросил:

– Как думаешь, пустят меня к ней ваши родители?

– Не знаю.

– Они про меня знают? Ну… про все?

– По-моему, нет.

– Я пойду с тобой, – сказал Дэн угрюмо. – Спрошу, можно ли с ней поговорить.

– Папы еще нет дома.

– Спрошу тогда у твоей мамы.

Мама разрешила, и Дэн поднялся к Розе в комнату, сел на Кларину кровать и стал смотреть на спящую Розу. На другой день он тоже пришел, и на третий. Если Роза просыпалась, он что-то ей говорил. Роза как будто не слышала, но Дэн все равно говорил.

– Джима Руста сегодня исключили из школы. Он открыл газовый кран в кабинете химии и поджег, и Роландс его выгнал. Вообще-то так ему и надо, балбесу!

Знаешь ту гору на подъезде к Куперс-Корнер? Ту, что сразу за поворотом? Утром она совсем заледенела, автобус даже въехать не мог, все время скатывался вниз, а потом сполз в кювет. Завалился набок, медленно-медленно, мы все попадали друг на друга, вот умора! Все целы, просто выбрались и пошли дальше пешком.

Наверное, Розе было на пользу, что Дэн приходил, но Клара не могла посидеть с Розой, при нем она стеснялась. В своей комнате Кларе делать было нечего, и все книги ей разонравились, истории там были выдуманные. Можно было бы пойти на кухню, мама всегда там, но мама по-прежнему вела себя так, будто Роза просто устала. И Клара уходила играть с Моисеем или шла в гостиную и смотрела в темнеющее окно, как если бы все еще ждала Розу.

Надо было поговорить с мистером Кейном, но не получалось его дождаться, даже в среду, когда Клара ждала допоздна, и мама пришла за ней, отругала и увела домой.

Наконец, уже в четверг вечером, мистера Кейна удалось застать. Клара от облегчения даже разозлилась, хотела на него накричать, но одумалась: вдруг он ее выставит? Но когда она у него спросила, почему Роза с ней не разговаривает, он ответил: спроси лучше у родителей, и Клара так рассердилась, что все-таки на него накричала.

Но выгнать ее он не выгнал, а разрешил разобрать еще коробку, с надписью «разн», это значит «разное», то есть все остальное.

В воскресенье Дэн к Розе не заходил, потому что воскресенье – день семейный, в гости никто не ходит, с утра все идут в церковь, а потом до вечера тихонько сидят по домам, и Клара получила Розу в полное свое распоряжение. Она поднялась в спальню с раскраской и цветными мелками и раскрашивала, сидя на полу, пока Роза спала.

После обеда Роза уснула очень крепко, и Клара, увидев, что мистер Кейн дома, зашла к нему (это не считается «в гости», это же мистер Кейн), и они разобрали последнюю коробку. Там лежала очень красивая меховая шапка – мистер Кейн разрешил Кларе ее забрать, когда он умрет, – и две любимые фотографии миссис Орчард, Клара их поставила на сервант, на прежнее место, и оказалось, что мальчик за завтраком на фото – это мистер Кейн. А потом настала ужасная минута: мистер Кейн отдал Кларе старичков с картами и позволил забрать домой – значит, он скоро умрет, подумала Клара и онемела от ужаса. Но оказалось, что мистер Кейн отдает ей старичков просто так, и можно с ними играть здесь, у него, – и это было очень, очень хорошо.

Когда Клара пришла домой, Роза уже не спала и выглядела намного лучше. Клара, сев на кровать, принялась грызть ногти, гадая, что же в ней переменилось. Сначала Роза на нее не смотрела, но наконец взглянула, и Кларе показалось, что впервые со дня своего возвращения Роза ее увидела по-настоящему.

Клара шепнула:

– Я так рада, что ты дома, Рози. Я так рада, так рада, что ты вернулась.

Роза молчала, но глаз с Клары не спускала, и Клара осторожно встала и медленно, на цыпочках, подкралась к Розиной кровати, как будто Роза – птичка, того и гляди спугнешь. И застыла у постели, держа во рту палец и глядя на Розу.

Роза встретилась с ней взглядом, и вид у нее был совсем другой, хоть под глазами еще темнели круги и лицо было землистое. Она потянулась к Кларе и вынула палец у той изо рта.

– Перестань грызть ногти, – шепнула она.

– Ладно, – отозвалась Клара тоже шепотом.

– Обещай.

– Обещаю.

17

Элизабет

Сегодня после обеда я передала Марте слова врача-консультанта. Ясно было, что от страха она ничего не поняла, а у меня не спросит, потому что боится услышать ответ, а значит, мне придется решать, говорить ей или не говорить. Я сочла, что лучше ей знать правду.

– Только вам и решать, – заключила я. – Если вы не хотите ложиться на операцию, он все поймет. Никто вас не заставляет.

Марта молчала. Чуть выждав, я посмотрела на нее, но она отвернулась. Живот у нее растет на глазах, не понимаю, почему у нее нет болей. При этой мысли у меня сердце сжимается от ужаса – просто невыносимо представлять, что Марту мучают боли. Сама не знаю, почему именно ее мне так жаль. Может быть, потому что она такая беззащитная.

Я пыталась отвлечься. Пыталась думать о тебе, любимый, но не чувствовала, что ты рядом.

После долгого молчания Марта сказала хрипло:

– Спасибо, что с ним поговорили вместо меня.

– Не стоит благодарности, – отозвалась я. – Если хотите обсудить, всегда пожалуйста. – Но Марта ничего обсуждать не стала – видно, не хотела.

Случилась среди мрака и одна очень трогательная сцена. Миссис Дюбуа, пятый месяц прикованной к постели после операции на позвоночнике, разрешили каждый день ненадолго садиться, и перед часом посещений медсестры бережно усадили ее среди подушек, и когда ее муж привел малышей, она восседала, словно королева, бледная, но безмятежная, а черные волосы разметались по подушкам в романтическом беспорядке.

Мистера Дюбуа о торжественном событии предупредили заранее, и кроме цветов и огромной коробки конфет (конфеты, как велела жена, он любезно предложил соседкам по палате) он принес подарки детям – пусть у них тоже будет праздник; завернул он их довольно неумело, но это не беда. Мало того, он тайком передал свертки жене, чтобы подарки были как бы от нее. Мне хотелось его расцеловать (что и сделала его жена). Сколько в этом заботы и такта! В свертках, разумеется, были машинки, и, как и следовало ожидать, малыши не поделили одну. Просто смех и слезы, до того все предсказуемо. И, с радостью признаю, оба, отец и мать, это понимали.

Они идеальные родители. Глядя на них, я возблагодарила богов, хоть я в них и не верю, за то, что есть на свете эти люди, и за то, что они оказались сегодня здесь. Новая жизнь, в противовес всем скорбям мира.

Марта смотрела, что происходит, но как будто не видела. Вскоре после того, как детей увели, она обратилась ко мне:

– Есть у меня к вам еще одна просьба, Элизабет. Можете сделать еще одно доброе дело?

Мне показалось, что этот вопрос она хотела задать уже давно, но выжидала, видя, что я любуюсь детьми, и не желая меня отвлекать. Обычно она не отличается тактом, но на сей раз все было именно так.

– Хорошо, – ответила я. – Слушаю.

– Побудете со мной? В самом конце побудете со мной?

Я повернула голову, чтобы видеть ее.

– Марта, не могу ничего обещать. Мне тоже недолго осталось, неизвестно, кто из нас кого переживет.

– Понимаю, но если сможете, побудете со мной? До последней минуты?

– Да. Если смогу, побуду. Я рядом.

Чуть позже, несмотря на бурю чувств, что бушевала во мне, я все-таки задремала – зависла на грани сна и яви. В безмятежности. Услыхав свое имя, я не поняла, сплю я или уже проснулась.

– Что? – спросила я осторожно, все еще теряясь в догадках.

– Вы здесь?

Тут я проснулась окончательно.

– Да, Марта, здесь. – Если откровенно, меня кольнула досада, очень уж сладко мне дремалось. – Вы что-то хотели? – спросила я, пытаясь скрыть недовольство.

Марта не отозвалась.

– Марта? Вы что-то хотели? – Я повернула голову, а она спит, некрасиво раскрыв рот. Разбудила меня, а сама не дождалась, уснула. – Марта?

Сердце у меня сжалось. Я с трудом приподнялась на подушках.

– Марта! Ох! Сестра! Сестра, скорей сюда!

Вбежали медсестры, и тут послышался вопль – пронзительный, скорбный, словно стон привидения. Я не сразу поняла, что это кричу я.

Никто не ожидал, что ее не станет так скоро. Позже одна из медсестер мне призналась: все думали, что она еще поживет. Возможно, она хотела умереть поскорей. Возможно, предсмертные муки так ее страшили, что она силой воли приблизила свой конец. Если так, то я ей завидую. Как бы мне хотелось обладать такой волей!

Ночью мне было холодно. Холодно и пусто на душе от горя. Из-за Марты, из-за тебя, любимый. Тебя не стало раньше срока, тебе бы жить да жить, и ничем ты не болел, кроме аппендицита. Это была трагическая случайность – что-то пошло не так с наркозом. Я ждала, что тебя привезут в палату на каталке, с сонной улыбкой, но когда распахнулись двери, зашли врач и медсестра, потрясенные. Я ничего не понимала из того, что они говорили. Понять это было невозможно.

Боюсь, я снова впадаю в тоску. Не хочу умирать в таком состоянии.

Чтобы отвлечься, я написала прощальное письмо Лайаму и записку моему юристу с просьбой передать ему письмо после моей смерти. Я попросила у медсестры большой конверт, положила туда письмо, записку и две фотографии в рамках, что я взяла с собой в больницу (ту, где ты в Чарльстоне, и ту, где ты кормишь Лайама завтраком). Наклеила на конверт последние марки из своих запасов – что ж, по-своему символично.

Над обратным адресом мне пришлось задуматься. Хотела написать «Мир иной», но не стала. А потом оказалось, что я забыла адрес юриста. Он у меня где-то записан, но нет сил искать.

Конверт я пока не запечатала и могу доставать фотографии и любоваться когда хочу. То есть по много раз на дню.

Я уже не пытаюсь стереть свое прошлое, любимый. Теперь я понимаю, что это часть моей жизни, часть меня. Отречься от этого значило бы отречься от себя.

Тот вечер, когда мы с тобой повздорили и ты сказал, что я слишком сильно привязываюсь к Лайаму, стал для меня переломным. Для меня и для нас. С тех пор наши отношения надолго изменились.

Думаю, вряд ли ты это чувствовал. Это не упрек, у тебя было полно забот, ты то разъезжал по стране, то засиживался допоздна на работе. Иногда у тебя выпадало свободное воскресенье или вечером ты нежданно-негаданно приходил пораньше, а в остальное время дома тебя было почти не застать.

Меня одолевали противоречивые чувства: я по тебе скучала, конечно, но мне грех было жаловаться – в Европе люди каждый день гибли на поле боя, а я хотя бы знала, что ты в безопасности. Да и, спору нет, там, где дело касалось Лайама, твое отсутствие мне было на руку. Ты не представляешь, сколько времени мы с ним проводили вместе.

Но вернемся к нашей размолвке: вся беда в том, что ты пытался воззвать к моему разуму, а я в то время разумом не руководствовалась. Ты подчеркивал, что трудности в семье Кейнов временные, что рано или поздно Аннет придет в себя и Лайама мы станем видеть намного реже. Но о будущем я тогда не задумывалась, любимый, точнее, я создала свою картину будущего, где Лайам, по невероятному стечению обстоятельств, станет нашим. Скажем, Аннет и Ральф умерли, мать Аннет забирает девочек, а от Лайама отказывается, и мы его усыновляем. Или Аннет увидит, как крепко мы друг к другу привязались, и решит отдать его нам на воспитание, для его же блага и для блага семьи.

Конечно, я сознавала, что это чепуха. Безобидные фантазии, казалось мне. Но ты, Чарльз, невольно подкреплял мои мечты – когда ты был дома, ты великолепно играл роль приемного отца. Трудно устоять, когда ребенок, увидев тебя, сияет, словно солнышко, и ты не был исключением. Помнишь воскресенья? Хотя бы завтраки наверняка помнишь. Карточную систему тогда еще не ввели, и можно было достать бекон, яйца, а иногда и сосиски. Мы затевали, по твоему выражению, «настоящий английский завтрак»: ты сам готовил и подавал, чинно-благородно, в черном костюме, в фартуке, с накрахмаленным полотенцем, небрежно переброшенным через руку, – вылитый Дживс. Лайам был в полном восторге, как и я.

Впрочем, даже в такие дни я старалась при тебе не задерживать на нем взгляд надолго, не выплескивать бурно свою радость. А в его отсутствие не заговаривать о нем слишком часто, а если все-таки говорила, то вскользь. На твои расспросы, как прошел день, я отвечала: «Дай бог памяти… с утра закатывала клубнику для акции “Джем для Британии”, а после обеда Аннет привела Лайама, и мы с ним пекли печенье. Я ему поручила красить маргарин, это его любимое занятие». (Помнишь маргарин? Он продавался в пластиковой упаковке, вместе с пищевым красителем ядовито-оранжевого цвета, который нужно было втирать, чтобы маргарин стал желтым, словно масло. Ты каждый раз возмущался – дескать, это очень вредно.)

Выслушав меня, ты говорил с улыбкой: «Ты, я вижу, не скучала», и на твоем лице читалось облегчение. Похоже, я спокойна и счастлива, так что не о чем тревожиться.

Зачастую Лайам большую часть недели проводил со мной. Он перестал слушать мать, когда та к нему обращалась, и Аннет это доводило до белого каления – впрочем, как и почти все, что он делал. Она звонила мне на взводе, в трубке слышны были крики Лайама и плач малышей, и когда она спрашивала, могу ли я забрать Лайама, я неизменно отвечала «да».

Бывало, он приходил притихший, помалкивал, прятал взгляд. Я уводила его в гостиную, и мы сидели рядом на диване. В такие дни он не хотел, чтобы я читала ему вслух, – думаю, ему тяжело было сосредоточиться. Иногда, не очень часто, он забирался ко мне на колени. Как видно, ему хотелось быть ко мне поближе. Он вертел на пальце мое обручальное кольцо или водил пальчиком по манжету моего свитера, вверх-вниз, снова и снова.

Немного придя в себя, он устремлял на меня взгляд. Я тихонько спрашивала: «Встаем?» – и он, кивнув, сползал с дивана и топал на кухню за раскрасками или за бумагой для рисования – когда он был расстроен, его всегда тянуло рисовать, и, как ни странно, именно в плохом настроении у него получалось иногда особенно хорошо.

У тебя вошло в привычку после работы любоваться его рисунками, Чарльз. Ты расспрашивал о них Лайама, и у него от радости заплетался язык; он так спешил рассказать тебе о них, что заикался, а сам не сводил с тебя глаз. Ты сдержанно кивал и каждый рисунок хвалил не общими фразами, а за какие-то достоинства. «Именно так и выглядит самолет в полете, – говорил ты. – Тебе удалось ухватить самую суть».

Однажды в июле, в дождливую среду, мы с Лайамом вы́резали из картона двенадцать птичек, раскрасили и наклеили на дверцу холодильника – получилась стая, взмывающая ввысь, – а вечером Лайам отказался идти домой. Аннет зашла за ним перед ужином, благодарила меня взахлеб, как обычно, – и, как обычно, не замечала тех сокровищ, что показывал ей Лайам, а лишь сказала:

– Надеюсь, ты хорошо себя вел. Идем обуваться, скоро ужин.

Лайам не шелохнулся, застыл, тыча пальцем в разноцветную птичку.

– Ну же, шевелись, – поторопила Аннет.

Лайам мотнул головой, внимательно наблюдая за матерью.

– Лайам, прошу тебя, обувайся.

Лайам ответил – без намека на дерзость, лишь констатируя факт:

– Не хочу больше, чтобы ты была моей мамой. Пусть лучше моей мамой будет тетя Элизабет.

Мы с Аннет переглянулись, потом посмотрели на Лайама.

Аннет принялась уговаривать:

– Не дури, Лайам. Обувайся.

– Хочу жить здесь, – заявил Лайам. – Хочу, чтобы тетя Элизабет была моей мамой, а папой – дядя Чарльз. Я их больше люблю, чем тебя.

Я сказала поспешно – чересчур поспешно:

– Лайам, брось глупости. Обувайся и иди с мамой домой, завтра еще поиграем.

После этих слов все было потеряно, Чарльз. Лучше бы я ободряюще улыбнулась Аннет и сказала, как ты выражался, своим «директорским» голосом: «Ничего страшного, это дело обычное. Сколько детей в садике заявляли мамам, что пойдут домой со мной, – не сосчитать. Через час он об этом и думать забудет». Произнеси я эти слова, дальнейшие события не произошли бы и наша жизнь повернулась бы иначе. Но вместо этого, стыдясь своих тайных желаний, я поторопилась с ответом, и Аннет насторожилась. С минуту она смотрела на меня, хмурясь, не понимая, в чем дело, и я, к своему ужасу, залилась краской. Через миг Аннет вспыхнула точно так же, до самой шеи.

Она прошептала:

– Чего вы ему наговорили, Элизабет?

– Ничего! Ради бога, Аннет, что за вопрос! Лайам, не дури. Пора домой.

Лайам ответил:

– Пойду к себе в комнату, – развернулся и вышел из кухни в прихожую. Аннет пустилась вдогонку, я за ней. Лайам зашел к себе в комнату, достал из шкафа «Фердинанда», тогдашнюю свою любимую книгу, устроился на кровати и стал листать, подчеркнуто не замечая нас.

Аннет, застыв в дверях, изучала комнату. Она здесь бывала уже не раз, но на многое не обращала внимания, зато теперь обратила – увидела и слонов, гордо шествовавших вдоль стен, и полки, ломившиеся от детских книг, и столик с нарисованной на столешнице автостоянкой, а на нем машинки Лайама, и темно-синий коврик с золотыми зверюшками, купленный несколько недель назад на аукционе в помощь фронту.

Теперь Аннет все увидела по-настоящему. И устремила на меня вопрошающий взгляд.

– В голове не укладывается, – сказала она. – Вы все подстроили. Все заранее продумали, да? С самого начала.

– Аннет…

– Заманивали его сначала печеньем, потом всем этим. Заслонили меня собой, – она вскинула руку, делая мне знак молчать, – настроили его против меня, чтобы дома он капризничал, хотели разрушить нашу семью, испортить нам жизнь. И злорадствовали – мол, с вами он просто золото, как будто это все я виновата, как будто я плохая мать…

Меня трясло.

– Аннет! Это неправда! Что за ужасы вы говорите! Ужасы!

Аннет шагнула за порог, и Лайам, сидевший на кровати, посмотрел на нас и закричал:

– Это моя комната! Тетя Элизабет сказала, что моя! Тебе сюда нельзя!

Аннет подлетела, схватила Лайама за руку и грубо столкнула с кровати; книга шлепнулась на пол, рот у него раскрылся, глаза округлились от ужаса. Я подалась вперед, но она меня оттеснила и поволокла орущего Лайама в прихожую. Я пыталась ее догнать, остановить, достучаться до нее, но она напустилась на меня, не помня себя от гнева.

– Вас за это посадят! – визжала она, заглушая крики Лайама. – Посадят за похищение ребенка! Вы его похитили, вы…

– Аннет, хватит! Вы на меня наговариваете. Перестаньте! Вы не в себе!

– Я не в себе?! Это я-то не в себе?! Да вы сама чокнутая! Не подходите больше к нему, никогда! Держитесь подальше от нашего дома. Чтоб ноги вашей у нас не было, никогда, или я полицию вызову!

Тебя в тот вечер дома не было, Чарльз. Ты был где-то в Манитобе и вернуться должен был только через сутки. Связаться с тобой не было возможности.

Часы напролет я не могла ни о чем думать. Несколько раз меня вывернуло наизнанку. Пыталась лечь, но, не в силах оставаться в постели, ходила кругами по дому. Наконец, около девяти вечера, мне пришло в голову: надо поговорить с Ральфом, объяснить ему, в чем дело. Он, скорее всего, уже вернулся с работы.

Я пошла к их дому. Долго простояла под дверью, не решаясь постучать, а ноги так тряслись, что пришлось уцепиться за косяк. Если бы открыла Аннет, не знаю, что бы я сделала, но на стук вышел Ральф.

Я прошептала:

– Мне нужно с вами поговорить. Обязательно.

Ральф угрюмо кивнул:

– Да. Только не сейчас…

Говорил он тихо, но Аннет все-таки услышала и примчалась из гостиной. Лицо и шея были у нее в красных пятнах, глаза безобразно опухли от слез. Увидев меня, она рванулась навстречу и набросилась бы, не удержи ее Ральф. Я развернулась и выбежала вон.

Я была сама не своя, Чарльз. Мне казалось, что если ничего не предпринять, то я больше никогда его не увижу, а этого невозможно было вынести.

До полуночи просидела я на кровати, пытаясь унять сердцебиение, потом схватила сумочку, ключи от машины, взяла одеяло с кровати Лайама, отсыпала печенья в коричневый бумажный пакет, налила в термос воды, отнесла все в машину и вернулась к себе. Сквозь деревья между нашими домами виден был огонек в одной из спален в глубине дома Кейнов. Не у Лайама – я знала, где его спальня, он мне показывал несколько раз, – а у младших – наверное, Аннет их кормила. Я ждала, дрожа и задыхаясь, ходила из угла в угол.

Свет погасили через полчаса. Надо выждать минут десять, подумала я. Или пятнадцать, на всякий случай.

Спустя десять минут свет зажегся снова – все никак не угомонятся. Я ждала. Свет погас. Я подождала еще. Десять минут. Двадцать.

Не шуметь, главное, не шуметь. Я скинула туфли и оставила в машине, прокралась босиком меж деревьев. В темноте пришлось пробираться ощупью к задней двери, шаря ладонью по шершавым кирпичам. Я боялась, что дверь заперта, но она оказалась открыта, и я скользнула в кухню, а оттуда в прихожую. Остановилась, прислушалась. Затаила дыхание. Тишина. Но младшие могут проснуться в любую минуту. Я прокралась через коридор, поднялась в комнату Лайама. Он спал так крепко, как спят одни только малыши – хоть бери его за лодыжки и раскачивай, словно маятник, все равно не проснется, – и все же, когда я взяла его на руки, то испугалась, как бы не разбудить его стуком собственного сердца. Я двинулась обратно с Лайамом на руках, сама не своя от страха, и, выйдя за порог, чуть ли не бегом бросилась к машине.

Я бережно положила Лайама на переднее сиденье, села рядом, повернула ключ. Взревел мотор. Я в ужасе оглянулась, но свет в окнах не зажегся, никто не схватился за ручку дверцы, не дернул. С облегчением выдохнув, я переключила передачу и вырулила со двора.

На шоссе я свернула влево, сама не знаю зачем. Никакого плана у меня не было, я ехала куда глаза глядят. Просто вела машину, а рядом на сиденье спал Лайам.

Когда уже рассвело, я съехала на обочину по нужде. Мы были за городом – я не знала где, – а дорога была пуста, и я просто присела за машиной. Вернувшись, боялась разбудить Лайама, хлопнув дверью, но он не проснулся. Хотелось есть. Я достала из пакета печенье и принялась жевать, любуясь спящим Лайамом. Он посапывал и ни о чем не ведал. Я задумалась, что делать дальше, куда нам ехать, но в голове не было ни единой мысли. Так и не утолив голода, я запустила руку в пакет, выбирая обломки печенья, чтобы целые оставить Лайаму, и когда подняла голову, в окно постучали. Я вздрогнула, выронив пакет. Снаружи кто-то стоял. Полицейский. У него за спиной – патрульная машина, я и не слышала, как она подъехала.

Полицейский открыл дверцу, заглянул в салон, посмотрел на Лайама, потом на меня.

– Миссис Орчард? – спросил он ровным голосом. Лицо было непроницаемо.

Не в силах вымолвить ни слова, я запоздало кивнула, и он, кивнув в ответ, достал из зажигания ключ.

– Прошу пересесть с ребенком ко мне в машину.

Многие из дальнейших событий прошли мимо меня, любимый. Ты страдал намного тяжелее меня. Словами не передать, как я сожалею об этом.

Был, разумеется, скандал, в Гуэлфе он вытеснил с первых газетных полос войну. Ты об этом и словом не обмолвился ни когда навещал меня, ни когда я вернулась домой, но я все знала – кто-то неизвестный пересылал мне газеты. Так я узнала, что Аннет с детьми уехала в Калгари, к родителям, чтобы избежать пересудов. Ральф поехал следом, как только подвернулась первая же возможность. Ты сначала решил остаться в Гуэлфе, но, не выдержав, перевелся в Торонтский университет. Я убеждала себя (и убеждаю до сих пор), что из-за войны и из-за характера твоей работы неважно было, где ты находишься, а значит, карьеру я тебе не разрушила.

Но, как бы то ни было, тебя подобные вопросы не беспокоили. Ты беспокоился обо мне.

Меня признали виновной в похищении – без отягчающих обстоятельств, к ярости Аннет. Мне было все равно. С самого ареста я жила в постоянном страхе, что из-за меня пострадает Лайам, что Аннет станет вымещать на нем злобу и боль. Мне безумно, безумно хотелось знать, что все у него хорошо. Если бы я понимала тогда, что знать мне этого не дано – и неведение будет мне наказанием, – не представляю, как бы я это выдержала.

Поэтому мне было безразлично, какой вынесут приговор. В отличие от тебя – ты так и кипел от ярости. Никогда я не видела тебя в таком состоянии – смотрела и диву давалась. Тебе было ясно как день, что я тогда собой не владела и вернула бы Лайама родителям, как только пришла в себя, – следовательно, дело должно быть закрыто.

Помню беседу с нашим адвокатом – пожилым, опытнейшим, невозмутимым. Помню, как ты ему доказывал свою точку зрения, а он внимательно слушал, сочувственно кивал и, подумав, ответил мягко, что суд тебя не поддержит. Они сочтут, что я была полностью в здравом уме и отдавала себе отчет, что нарушаю закон, – иначе зачем я в мертвой тишине дожидалась глубокой ночи («глубокой ночи, в мертвой тишине» – вот ведь привязалась ко мне эта «мертвая тишина»), чтобы похитить Лайама? К тому же, продолжал он, невменяемость нам не доказать, поскольку депрессия – это не сумасшествие, она не лишает человека способности различать добро и зло. Он убеждал меня признать вину и надеяться, что судья учтет обстоятельства дела и мое душевное состояние. Так мы и поступили в итоге.

Помню, что я смотрела не на судью, а на тебя, когда зачитывали приговор: год в заведении со страшным названием «Женский исправительный дом Эндрю Мерсера» в Торонто. Я видела, как ты вздрогнул от ужаса, Чарльз, и лишь тогда поняла, какое зло я тебе причинила. Я видела, как ты, само благоразумие и выдержка, силишься овладеть собой. Ты был так уверен, что судья, человек умный, учтет смягчающие обстоятельства – мое душевное состояние, отсутствие плана, мою безупречную репутацию, раскаяние – и вынесет другой приговор – условное наказание. На самом-то деле он все это учел – за похищение могут дать срок до семи лет, то есть он проявил милосердие. Но, думаю, ты боялся, что у меня не хватит душевных сил вынести год в тюрьме.

Ты опасался не зря. До той поры я вела тихую, уединенную, безмятежную жизнь. И я оказалась совершенно не готова лишиться всего – свободы, покоя, независимости, репутации, дома, любимого мужа, – из меня словно вынули душу. По всем разумным меркам я не особенно страдала – меня не били, не мучили. И все же под конец срока я была в таком состоянии, что наш тюремный доктор отправил меня прямиком в Кингстон, в психиатрическую лечебницу Сент-Томас.

Помню свой ужас. Помню, как по дороге туда меня стошнило в машине. Вот ведь ирония судьбы, поскольку Сент-Томас оказался моим спасением. Когда мы приехали, мне казалось, я не продержусь и десяти минут, что уж говорить обо всей оставшейся жизни. Для меня стало поистине откровением, что здесь могут помочь таким, как я, собрать воедино душу, если та разбита вдребезги.

Но, что ни говори, без твоей преданности, Чарльз, без твоих приездов, писем, без твоей безграничной любви и неустанной поддержки мне не смогли бы помочь. Никто бы не смог мне помочь, потому что жизнь моя потеряла бы смысл.

На кровати Марты лежит теперь новая пациентка. Модная стрижка, умелый макияж. Вид у нее кислый, жизнь явно обманула ее ожидания. Я от души надеюсь, что она не станет со мной откровенничать. Заметь, привез ее сюда муж, и будь я замужем за таким субъектом, я тоже сидела бы с кислым лицом. Спесь уродует человека.

Я попыталась обойтись почти без любезностей. И это удалось без труда, мне так тяжело дышится, что я при всем желании не смогла бы поддерживать разговор. Я лишь молча наблюдала, как движется по дальней стене солнечный луч, неумолимо отмеряя время.

Я все вспоминаю Чарльстон. Помнишь? Ты меня повез туда в отпуск, отпраздновать конец войны, – первый наш отпуск «за границей». Мне было боязно уезжать так далеко от клиники – я всего год как вернулась домой и должна была знать, что смогу снова лечь, если мне станет хуже, – но ты обещал, что если будет нужно, мы немедленно полетим домой.

Гостиница, где мы жили, была маленькая, слегка обшарпанная, зато в самом сердце старого города, с внутренним двориком, утопавшим в цветах, посреди дворика был фонтан, а по краю – столики в нишах. Мы с тобой и представить не могли, что есть на свете такая красота. Там были колибри, помнишь? Порхали с цветка на цветок, сверкая на солнце, словно самоцветы. Мы прожили там неделю. Чудесно!

Только что сестра Робертс, пробегая мимо, остановилась возле меня и спросила:

– Как вы себя чувствуете, дорогая миссис Орчард? Вы сегодня как будто где-то далеко.

Я ответила, что, наоборот, сегодня я как никогда близко к тебе, – совсем не то хотела сказать, но сказала именно это. Или вообще ничего не сказала. Она улыбнулась, погладила меня по руке и умчалась.

Но ты и вправду ко мне так близко, любимый. Я чувствую, что ты рядом.

Когда убрали посуду после обеда, я попросила медсестру унести часть подушек и помочь мне повернуться набок. На правый бок, попросила я. Как с тобой. Она испугалась, не будет ли мне трудно дышать, но я обещала ее позвать, если станет трудно. А если лежишь весь день на спине, все тело затекает. Приятно свернуться клубочком, хоть и дышится так труднее. Приходится дышать мелкими частыми вдохами, словно глотками.

Когда лежишь на боку, лучше виден пол, и я заметила кое-что любопытное. Под кроватью у миссис Кокс (той, у которой коротенькие сорочки в рюшечках и безобразные ноги) стоят две пары пушистых тапочек, одни розовые, другие сиреневые. То есть под цвет ночнушек. Я и не знала, что такое бывает. Представь, как много я упустила в жизни с моими строгими пижамами и теплыми носками. Представь, скольких радостей я тебя лишила!

Помнишь ту мою пижаму, голубую в белую полоску? Самую любимую мою пижаму. На штанах были чудесные глубокие карманы, и когда мы ложились спать, ты нащупывал карман и прятал туда руку на ночь, словно в норку.

Я до сих пор чувствую твою руку, любимый. Она и сейчас там, в эту самую минуту, согревает меня.

18

Лайам

Патрульная машина поравнялась с Лайамом, когда тот шел с работы. Весь день они с Джимом и Колом устанавливали технику в очередной кухне – теперь, когда на воздухе уже не поработаешь, все принялись за ремонт кухонь.

– Тебя подвезти? – Карл опустил стекло. – Я и так собирался вечерком тебе позвонить.

Он звонил Лайаму, когда нашли Розу, и еще раз через пару дней, когда ее привезли домой, но это было десять дней назад, и с тех пор они не разговаривали.

– Я тебя так и не поблагодарил как следует за помощь, – сказал он, когда Лайам садился в машину. – Прости, что так затянул. Сначала на лесозаготовках заваруха случилась, потом в Терстоне серия поджогов, а потом Марджи слегла с гриппом, совсем я закрутился.

– Ты меня три раза благодарил по телефону, когда ее домой привезли, – ответил Лайам, бросив на заднее сиденье куртку.

– Правда, что ли?

– Время было позднее, и голос у тебя был… – он глянул на Карла и широко улыбнулся, – такой радостный.

– Еще бы не радостный! – ответил Карл, будто оправдываясь. – А как же!

– Это не в упрек. Как она сейчас?

– Не очень. Я рассказывал подробно, что с ней случилось?

Лайам покачал головой.

– Ее и еще нескольких девчонок нашли в заброшенном доме на краю квартала под названием… есть там Капустный городок? Плохой район?

– Да. Сейчас там стало поспокойней, но не везде.

– А почему Капустный городок? Просто любопытно.

– Район был из беднейших. Там растили капусту прямо во дворах, по рассказам местных.

Карл кивнул.

– Ну так вот. В тех местах банда орудовала, полиция была в курсе, но ни состава ее не знали, ни где у них притон. Оказалось, что они занимали три дома, в разных концах этого капустника. В одном нашли пять девушек, в том числе Розу. Их держали связанными, насиловали подонки, которым подавай молоденьких. В торонтской полиции предполагают, что Роза там оказалась через день-два после приезда в город. Схватили на улице, затолкали в машину. Кстати, по короткой стрижке ее и нашли. Особая примета. Люди помнили, где ее видели.

Полицейские выломали дверь, взяли двоих, так что они довольны – это я про полицию. Девочек сразу увезли в больницу. Мне позвонили насчет Розы, я позвонил доку Кристоферсону, а он – в больницу, поговорил с врачами, те разрешили ее забрать. Он за ней присматривает. Вот пока и все.

Конец, как видишь, не совсем счастливый. Не бывает в таких историях счастливых концов, в лучшем случае душевные травмы. Думаю, всей их семье в ближайшее время тяжко придется. Но главное, дочку им вернули.

Лайам вспомнил о Кларе, как она радовалась возвращению сестры и чем все обернулось в итоге – неопределенностью, душевной болью.

– А теперь о приятном, – сказал Карл, помолчав. – Слыхал я, ты мороженое покупал.

– Да. Было дело, покупал, – ответил Лайам небрежным тоном, но без нарочитости, чтобы Карл ничего не заподозрил.

– Как тебе Джо?

– По-моему, славная.

Карл свернул к Лайаму во двор, выключил двигатель. Лайам под его взглядом принялся шарить по карманам, сделав вид, будто ищет ключи.

– Это да, – кивнул Карл, – она и вправду славная. Переехала сюда из Норт-Бея несколько лет назад. Но предупреждаю, жизнь ее потрепала. Два раза была замужем, первый муж ее избил, да так, что она полтора месяца в больнице пролежала, второй ее обобрал и сбежал. Причем забрал не только деньги – все из дома вынес подчистую, даже лампочки выкрутил. Так что мужчины для нее далеко не на первом месте. Это я на всякий случай говорю. И если есть у тебя мысли в этом направлении, не трать время.

– Нет у меня мыслей ни в каком направлении. – Лайам открыл дверцу и вышел. – Но за заботу спасибо. И спасибо, что подвез.

Он застыл в раздумье посреди гостиной. За две недели, что миновали с того первого вечера, с Джо он виделся раз шесть. Если на то пошло, он сразу заметил ее настороженность, и это ему было по душе, поскольку он и сам не торопился сближаться. Теперь же, узнав причину, он задумался, стоит ли продолжать. И решил, что стоит. В конце концов, она сама захотела, это она его соблазнила. А значит, они оба ищут одного и того же – близости, человеческого тепла, секса. Без лишних сложностей.

В ту ночь Джо сказала:

– Ты, наверное, все теперь про меня знаешь. В том числе про моих мужей.

– На самом деле про твоих мужей я совсем недавно узнал.

Они лежали бок о бок под одеялом, и нагие тела их поблескивали от пота. Джо повернула голову, посмотрела на него:

– Вот что интересно: ты случайно узнал или кто-то тебя просветил?

Лайам, помолчав, ответил:

– Карл рассказал сегодня, когда с работы меня подвозил.

Джо нахмурилась:

– Карл вообще-то не сплетник.

– Это не сплетня была, а предупреждение.

– А-а, – отозвалась Джо. И немного спустя добавила: – Как думаешь, он знает?

– Вряд ли. Мне кажется, он просто… хотел тебя уберечь.

– Да, такой он, Карл. Иногда чересчур серьезно относится к своей работе. Что ты ему ответил?

– «Спасибо, что подвез».

Джо рассмеялась.

Лайам спросил:

– Как так получается, что в этом городе все всё друг про друга знают? Здесь что, в каждом доме жучки установлены?

– Не исключено. Тебя это расстраивает?

– Временами. Самую малость.

– Но есть и плюс. Раз уж мы всё друг про друга знаем – значит, не придется рассказывать.

Лайам кивнул:

– Да, это плюс.

Они полежали еще, глядя в потолок, и Джо сказала:

– Самое трудное – заставить себя об этом не думать.

– Тем более в три часа ночи.

– Тем более в три часа ночи.

Она коснулась под одеялом его руки. И все началось снова.

Потом Джо сказала:

– Ты, кажется, любишь пироги мистера Ли.

– Мистера Ли?

– Повара из «Горячей картошки». Он китаец.

– Китаец? Серьезно?

– Без шуток.

– Почему же он не готовит китайские блюда?

– Глория против.

– А кто это – Глория?

– Официантка твоя, она же хозяйка «Горячей картошки». И «Перекуса» через дорогу.

– Ее что, и правда зовут Глория? Родители ее назвали Глорией? По-латыни «слава»?

– Как видишь.

Лайама разобрал смех. Он подумал о поваре: надо же, человек сюда приехал издалека и мечтал открыть здесь, на севере, первый ресторан китайской кухни.

– Жаль, что она ему не дает готовить китайские блюда. Почему?

– Говорит, здесь на них спроса нет.

– Откуда ей знать? – удивился Лайам. – Откуда всем знать?

– Верно. Но хотя бы пироги у нас есть.

Для конспирации он немного изменил свои привычки – выпивал после ужина в «Горячей картошке» по две чашки кофе и подольше бродил по берегу озера, чтобы идти к Джо, когда на улице уже не встретишь прохожих. Фонарей в переулках не было, и вряд ли его кто-то увидел бы. Чтобы не внушать ни себе, ни ей ложных надежд, он до сих пор не позволял себе навещать ее каждый вечер.

Джо тоже не торопила события и никогда не спрашивала, придет ли он снова, а если да, то когда. Оба очень старались держать друг друга на расстоянии.

И все же оба, как водится, кое-что узнали друг о друге. Лайам, к примеру, узнал, что Джо родилась и выросла здесь, в Гармонии, что в Галифаксе у нее брат, что она, окончив школу, добралась автостопом до Нью-Йорка, проработала там год в кулинарии, а потом ее потянуло домой, на север. Сначала она поселилась в Норт-Бее, устроилась в библиотеку. Вышла замуж, развелась. Когда ее родители заболели, вернулась в Гармонию, чтобы за ними ухаживать. После их смерти стала работать в здешней библиотеке. Вышла замуж, развелась.

– Хотела бы ты жить здесь всю жизнь? – спросил Лайам, чтобы уйти от бракоразводной темы.

Джо повернулась на бок, к нему лицом:

– Я стараюсь не заглядывать далеко в будущее, не загонять себя в рамки. А заодно и о прошлом стараюсь поменьше думать.

– Весьма мудро.

– Хотя бы на словах, – отозвалась Джо.

Вечера он проводил с Джо, поэтому Клару в последнее время стал видеть реже. Уверял себя, что это к лучшему. Несколько недель, пока искали Розу, Клара вечерами подолгу у него просиживала, и его это беспокоило. Он говорил с ее матерью – дескать, он не против, просто хочет удостовериться, не против ли она, однако у него такое чувство, что в доме миссис Орчард, среди ее вещей, Кларе спокойнее. Может быть, дело в знакомой обстановке. Он рассказал, что Клару интересуют коробки, и миссис Джордон улыбнулась.

Лайам смущенно добавил:

– Она всегда в гостиной. В другие комнаты я ей ходить запретил.

Миссис Джордон на миг встретилась с ним глазами, и в ее взгляде он прочел мучительную тревогу и страх за вторую дочь.

– Спасибо, – сказала она. – Карл Барнс с нами… поговорил. – Она вновь слабо улыбнулась. – Клара вас, похоже, присвоила, мистер Кейн. Спасибо, что терпите.

– Зовите меня просто Лайам.

Она кивнула:

– А вы меня Дианой.

С души у него будто камень свалился, и все же его беспокоило, что Клара к нему так привязалась; тяжело ей будет, когда он уедет. А уедет он скоро – октябрь на исходе, ночи холодные.

Значит, это даже к лучшему, что он реже видит Клару, твердил он себе.

– А где Кол? – спросил Лайам. Дело было в понедельник, вся техника в кухне работала исправно, из кранов текла вода, оставалось покрасить стены и навести порядок.

Джим сел на корточки, открыл ящик с инструментами, лязгнув крышкой.

– Уехал.

– Уехал? – Лайам уставился Джиму в макушку с довольно заметной плешью. Джим не поднял головы. – То есть как, на юг? В университет?

– Угу.

– Просто взял и уехал?

– Угу.

– Когда?

– С утра.

Если б он знал, что парень всерьез воспримет его совет, то лучше бы застрелился. А теперь все на его совести: будущее мальчика, вся его жизнь с нынешнего дня; за все он в ответе, да еще и Джим ничего не рассказывает. Казалось бы, облегчение, раз в кои-то веки он помолчит, но легче отчего-то не становилось.

– Сьюзен зовет тебя завтра вечером к нам на ужин, – сказал Джим угрюмо, роясь в ящике. – И лучше не отлынивай, а то у нас дома как в склепе. – Он посмотрел на Лайама, прищурившись: – Не отвертишься.

По дороге домой Лайам свернул к озеру, постоял на холоде, втянув голову в плечи, глядя, как накатывают на берег волны. Серо-стальная гладь озера сливалась с небом того же оттенка. Вдоль кромки воды наросла шершавая ледяная корочка. В небе со скорбными криками тянулись длинным клином гуси – прочь отсюда, на юг. «И тебе тоже пора, – сказал себе Лайам. – Ей-богу, пора».

В вышине парил хищник – то ли орел, то ли скопа. Кол говорил, их можно отличить по полету, у одной из птиц изогнутые крылья, но Лайам забыл, у кого именно. Надо проверить – у Джо в какой-то стопке есть атлас птиц, с великолепными иллюстрациями.

Вдруг хищник на огромной скорости спикировал вниз, у самой поверхности воды вытянул лапы, выпустил растопыренные когти, а когда вновь поднялся, в когтях яростно билась огромная рыба. Лайам смотрел как зачарованный. Рыба была такая тяжелая и так отчаянно сопротивлялась, что хищник не мог взлететь, его тащило обратно в воду. Наконец он поднялся в воздух, изо всех сил хлопая крыльями, взметая тучи брызг, и устремился к дальнему берегу, а рыбина висела у него под брюхом, словно бомба.

В четверг всему настал конец.

– Угостить тебя гренками? – предложила Джо.

– Не откажусь.

– И ванильного мороженого на гарнир?

– Еще лучше!

Они встали, торопливо оделись – спальня была на северной стороне дома, а теплоизоляция почти нулевая. В кухне Лайам наковырял долотом мороженого, пока Джо взбивала яйца и делала гренки. Потом они устроились с тарелками в креслах у огня и слушали, как в щелях завывает ветер. Завтра надо принести герметик, заделать щели.

– Кленовый сироп – объеденье!

– Сама делала. Настоящий.

– Правда?

– У моих родителей было пять акров леса, после их смерти я дом продала, а лес оставила. Там десятка два сахарных кленов. Я сок каждый год собираю.

– Вот это да! Как это делается?

– Сверлишь в стволе дырку, вставляешь туда трубку, а под ней вешаешь ведро. Вот и все. Самое сложное – нет, не сложное, самое долгое – его уваривать, из сорока литров сока получается литр сиропа. На это уходит несколько дней. Когда наберется достаточно, разливаешь по бутылкам и продаешь туристам за смешные деньги. Это прошлогодний. Собирать надо ранней весной, когда днем уже тепло, а по ночам еще подмораживает. Тогда деревья «просыпаются».

– Что ж, оно того стоит. Итак… мороженое, кленовый сироп… что еще ты умеешь делать?

– Кленовый сироп и мороженое – вот и все мои таланты.

– Зато какие! И у тебя на два таланта больше, чем у меня.

Джо вскинула голову:

– Ну хоть что-нибудь ты ведь наверняка делать умеешь.

Лайам призадумался.

– Я умею складывать и вычитать. Это тоже талант?

– Складывать и вычитать – два таланта.

Лайам засмеялся, вымакал остатки мороженого и сиропа последним кусочком хлеба. Джо, тоже покончив с едой, свернулась клубочком в кресле и смотрела на огонь. В печке будто сверкало расплавленное золото. Лайам встал, подошел к стопкам книг у стены. Стопки напомнили ему коробки у него дома. Клара уж точно захотела бы привести их в порядок – выстроила бы книги рядком вдоль стены, ровно, аккуратно, да еще расставила бы по размеру или по цвету.

Лайам нашел атлас птиц и отнес к себе в кресло, но так и не открыл, а все смотрел, как играют блики на лице Джо, и удивлялся, почему он до сих пор не видел, какая она красивая.

Спустя минуту он сказал:

– Заметил я одно свойство твоего мороженого. Не могу с тобой не поделиться.

Джо озадаченно покосилась на него:

– Что за свойство?

– Кажется, это афродизиак.

– Вот как? – Джо улыбнулась. – Хочешь добавки?

Потом Джо, выпростав из-под одеяла голую руку, укрыла их обоих поплотнее, тепло прильнула к нему.

– Надо купить второе одеяло, – заметила она. – Я все забываю.

Тогда-то – не в тот миг, когда он заметил, какая Джо красивая, и не в постели, а потом, просто-напросто осознав, какая это роскошь, чувствовать ее рядом, – он понял, что влюбляется в нее, уже влюблен, и едва он успел об этом подумать, как на него обрушилось прошлое, словно все время маячило где-то на задворках сознания, и его оглушил голос Фионы, вестницы провала и отчаяния: «Ты не умеешь любить, Лайам. Не умеешь доверять, не умеешь заботиться, не умеешь отдавать. Вот что такое любовь, а ты любить не способен, тебе это недоступно».

Он пытался заглушить ее голос, но напрасно. Пытался вспомнить хоть один свой добрый жест, хоть одного человека, которого любил по-настоящему, в доказательство ее неправоты – и не мог. Он вспомнил, сколько, по словам Карла, натерпелась Джо от мужчин, а теперь ради него она снова все ставит на карту. «Ты все испортишь, – сказал он себе, и внутри разверзлась пропасть. – Через неделю, или через месяц, или через год ты все испортишь и уйдешь. А она человек хороший, нельзя с ней так поступать».

Чуть выждав, он начал:

– Я должен кое-что тебе сказать.

– Что?

– Скоро мне уезжать. Надо деньги зарабатывать, а здесь никакой работы нет.

Это была ложь. В то утро Джим предложил платить ему деньги – негусто, но на жизнь вполне хватило бы, наверняка это Сьюзен его надоумила; Лайаму она понравилась, и вечер у них в гостях удался. Но ничего убедительней он придумать не смог.

Джо повернула голову, заглянула ему в глаза.

– А-а, – сказала она, чуть помедлив. – Поняла. Спасибо, что предупредил.

Лайам попытался не выдать своих чувств.

– Хочешь, чтобы я больше не приходил?

– Наверное, так будет лучше.

Ночью, весь больной от горя, он сказал себе: надо отсюда уезжать, срочно. Не откладывая. Сесть за руль и мчать куда глаза глядят. Завтра с утра сказать Джиму, побросать все в машину – и в путь.

Но утром он вспомнил о Кларе. Нельзя просто исчезнуть, не сказав ей. Значит, через пару дней – пусть она освоится с этой мыслью.

Он пошел на работу, а Джиму ничего не сказал – тот засыплет его вопросами, а ему сейчас не до объяснений. Закончив работу, он вернулся домой, дождался появления Клары.

– Как дела? – спросил он, когда та зашла. Вид у Клары был неважнецкий.

– Она совсем не разговаривает, просто лежит на кровати. Почему она со мной не разговаривает?

– Клара, – сказал он ласково, видя, что ей больно, – об этом стоит спросить у родителей. Тебе нужно с ними поговорить. Ведь только они…

– Они говорят, что Роза устала, но скоро поправится! Только это одно и твердят!

Клара чуть не плакала от злости. Нет, нельзя ей сегодня говорить об отъезде.

Кларе захотелось разобрать еще коробку, этим они и занялись. Ему бы сейчас, наоборот, собирать вещи, а он разбирает, ну да ладно.

В воскресенье они разобрали последнюю коробку. Сверху лежала шапка-ушанка – это безобразие подарила ему Фиона на Рождество, сказав, что в этой шапке он вылитый Омар Шариф; он и сам не знал, почему до сих пор ее не выкинул. Рядом с шапкой лежал пухлый конверт с его именем и торонтским адресом. Он сразу вспомнил – этот конверт он получил, когда грузил в машину коробки перед отъездом в Гармонию, уезжал он в такой спешке, что сунул письмо в коробку, хотел прочесть потом и, как водится, забыл.

Клара примерила ушанку. Шапка сползла ей на глаза, и Клара, сдвинув ее, посмотрела на Лайама. Лайам вымученно улыбнулся:

– Тебе идет!

– Можно я посмотрю в зеркало в ванной?

Дальше гостиной он ее никуда не пускал, но ведь через пару дней он уедет, так не все ли равно?

– Конечно.

Когда Клара вышла, он распечатал конверт. Внутри оказался еще один конверт вместе с сопроводительным письмом от юриста миссис Орчард. Во втором конверте лежало еще одно письмо и две фотографии в рамках. Лайам начал с письма.

Дорогой Лайам!

Пишу тебе из больницы, попрошу кого-нибудь переслать письмо.

Прилагаю две фотографии, я взяла их с собой в больницу, и все это время они были рядом. Может быть, тебе они будут нужны. На одной Чарльз во время нашего отпуска в Северной Каролине много лет назад. На другой – ты и Чарльз, когда ты однажды в выходные гостил у нас. В то время (тебе было тогда четыре года, и у мамы твоей было много забот с твоими младшими сестричками) ты часто бывал у нас. Если тебя приводили на выходные и Чарльз был дома, за завтраком он затевал с тобой игру, которую все мы очень любили.

Чарльз был родом из Англии (истинный джентльмен!), он готовил нам «настоящий английский завтрак», как сам его называл, – яичницу с беконом и прочее – и подавал по всем правилам (мне даже салфетки приходилось крахмалить), как будто ты аристократ, а он дворецкий. Все мы веселились от души. Надеюсь, тебя порадует и фотография, и воспоминания о Чарльзе.

Понимаю, что могу тебя смутить, Лайам, но хочу, чтобы ты знал, как счастливы были мы с Чарльзом от того, что ты есть в нашей жизни. Ты не представляешь, сколько радости ты нам дарил. Я всегда желала, чтобы в памяти у тебя осталось прежде всего то, как бесконечно тебя любили.

Пусть в будущем все у тебя сложится хорошо.

Элизабет Орчард

P. S. Твои письма последних лет мне очень дороги, Лайам. Спасибо за то, что писал мне, и за то, что снова впустил меня в свою жизнь.

У Лайама перехватило горло; судорожно вдохнув, он застыл на миг, потом отложил письмо и взял в руки фотографию, о которой говорила миссис Орчард. Вот он, совсем еще маленький, в красном свитере, с улыбкой до ушей. Рядом – мистер Орчард в черном костюме, белой рубашке и галстуке-бабочке, с аккуратно сложенной салфеткой и серебряным блюдом. Он застыл в легком поклоне, учтивом, но не подобострастном – и даже тридцать лет спустя Лайам помнит его голос: «Что подать, кроме бекона, сэр, – сосиску? Да? Всего одну? Или две? Значит, две. Итак, омлет – яйца свежие, сэр, только что из-под курицы, служанка с утра принесла. Ложку? Вот так? Чуть побольше? И правда, сэр, жаль такое не попробовать. Может быть, омлета чуть побольше, а сосисок поменьше – давайте я одну уберу, отложу про запас? Эту сосиску оставить, а вот эту убрать? Пожалуйста, сэр. Прекрасно. Я ее отложу для вас, сэр, больше никто не возьмет».

Лайам вспомнил, как тепло ему было в их доме. Здесь им дорожили, его любили. Отсюда ему никогда не хотелось возвращаться домой. Знала ли об этом мать? – наверняка знала. Клара намного старше, чем он был тогда, а у нее все чувства наружу. Это многое объясняет.

Застучали по лестнице шаги, и Лайам поспешно отогнал эту мысль.

Клара зашла в гостиную, одной рукой придерживая шапку, чтобы не падала на глаза. Она так и сияла. Лайам подивился ее жизнелюбию – если только дать возможность, в ней пробивалась радость.

– Тебе идет, – сказал Лайам, а шапка ей и впрямь шла, хоть и была велика; Клара в ней была просто прелесть.

– Можно я ее заберу, когда вы умрете?

– Забирай, конечно. А сейчас кое-что тебе покажу. Узнаешь вот эту фотографию?

Клара, сдвинув на затылок шапку, выхватила у него фотографию.

– Да! Миссис Орчард ее больше всех любила! Она ее взяла с собой в больницу. А вот эта тоже ее любимая, это мистер Орчард! Откуда они у вас?

– В коробке лежали. Миссис Орчард их мне из больницы прислала. Знаешь, кто этот мальчик?

– Как зовут его, не знаю, но жил он рядом с Орчардами, в соседнем доме. Они его очень-очень любили, хоть он и был им не родной.

– Это я, – сказал Лайам. – В детстве.

Клара уставилась на него разинув рот.

– Мне здесь года четыре.

По лицу ее видно было, как она свыкается с этой мыслью, осознает, – и вот губы ее медленно растянулись в улыбке, глаза засияли.

– Так вот почему миссис Орчард отдала вам дом? Потому что вы и есть тот мальчик?

– Думаю, да.

Лайам не собирался ей говорить, что уезжает, но надо, а сейчас как раз подходящая минута, когда она видит, что все меняется, люди вырастают, жизнь не стоит на месте.

Фотографии Клара отнесла на сервант, к остальным.

– Сейчас покажу, где они должны стоять, – сказала она тоном знатока. – Вот эту сюда, – она поставила фотографию точь-в-точь на место, – а эту рядом, вот так. – Она отступила на шаг, посмотрела, чуть поправила одну, улыбнулась Лайаму, желая, чтобы он разделил ее радость.

– Здорово, – похвалил Лайам. – Красота, да и только. И, кстати, они мне кое о чем напомнили – у меня к тебе вопрос. Хочешь забрать старичков с картами, прямо сейчас? К себе домой?

Клара отшатнулась, как от пощечины. Он-то думал, что она обрадуется, подбежит к камину и заберет старичков, тут он ей все и объяснит, и она не очень-то расстроится, старички подсластят ей пилюлю. Но Клара застыла, глядя на него, а улыбка и румянец слиняли с ее лица.

– Что с тобой? – встревожился Лайам.

Клара ответила не сразу.

– Вы скоро умрете?

Лайам чуть было не прыснул, но сдержался, увидев ее глаза, полные страха. Сначала его тронуло, что она так огорчилась при этой мысли. Но это из-за всего, что она пережила, подумал он. Ей не хочется больше перемен, вот и все. Она беспокоится, что кот без него пропадет.

– Нет, что ты, умирать я не собираюсь. До этого еще ох как далеко.

– Вы заболели? Вам нужно в больницу?

– Нет, не заболел. Я совершенно здоров, не о чем волноваться.

Клара вглядывалась в его лицо, словно пытаясь прочесть его мысли, – она бы не постеснялась, если б могла, подумал Лайам; забудьте о том, что нельзя вскрывать чужие письма, и обо всех прочих правилах вежливости, она вскрыла бы ему черепную коробку и изучила каждую клетку мозга, без зазрения совести.

Казалось, он ее не убедил. Она спросила:

– А можно старички останутся здесь, но будут моими? И я буду приходить к Моисею и к вам и с ними играть? Потому что здесь их место. Как и у фотографий.

Лайам уставился на Клару. Неужто она знала наперед, что он собирается сказать, и нарочно все это задумала, чтобы ему было труднее и сказать, и уехать? Неужели маленькая девочка способна на такое коварство? За этим вопросом последовал другой: а коробки зачем было распаковывать – и это тоже часть плана? Ерунда, осадил он себя, ей всего-то неполных восемь лет! Но он мысленно видел, как Клара запирает дверь на засов, забивает досками окна, лишь бы не дать ему выбраться. Бесполезно ждать подходящей минуты, рассудил он. Надо ей сказать, и дело с концом. Надо со всем этим развязаться.

– Конечно, – ответил он. – Можешь держать их здесь.

Когда Клара ушла, он стал бродить по дому, не в силах усидеть на месте, и сам себе удивлялся. «Да что с тобой, черт возьми?» – безмолвно досадовал он. Лайам пошел на кухню, заглянул в холодильник, постоял перед открытой дверцей и снова закрыл его. «Ты уже несколько недель как должен был уехать, – думал он. – Засиделся ты здесь, успел за это время стать частью ее жизни. Сторож кошачий, черт тебя дери. И проторчишь здесь до конца дней только ради того, чтобы кот не остался на улице? Да ради бога, вообрази худший сценарий. Предположим, будет в доме новый хозяин, вышвырнет кота. Она поплачет и забудет, родители ей купят собаку, или попугайчика, или другого питомца, через месяц она про кота и не вспомнит. Дети многое забывают. И я тоже многое забыл. Ну, почти».

Он подошел к холодильнику, достал мороженое от Джо, наковырял себе полную миску и принялся есть, стоя возле раковины. Покончив с едой, подставил миску под кран и стал смотреть, как утекает в слив белесая жижа. И долго стоял, глядя, как постепенно струя из мутной становится чистой, а в голове кружились мысли, сумбурные, беспокойные, и наконец одна выделилась из общей массы, представ во всей своей очевидности: «Не обманывай себя, тут дело не только в девчонке с котом».

Оставив миску в раковине, он вышел в коридор, обулся, надел шарф, куртку, перчатки, шапку и шагнул в темноту.

Холод был адский, мела метель, снег залеплял глаза. Лайам еле дошел до озера, хотел потянуть время, все обдумать, но очень уж тяжело было стоять на ледяном ветру, да и решение он уже принял – точнее, оно вызрело давно, без его ведома, – и он повернул назад и, подгоняемый ветром, двинулся обратно в город. Пошел по главной улице, свернул в первый переулок налево, потом направо и в конце концов очутился у дверей Джо.

Она открыла ему, перечеркнув тенью дверной проем.

– Не могу я уехать, – сказал Лайам. – Не могу… и все тут.

– Не можешь? – хмуро переспросила Джо, кутаясь поплотнее в свитер. – Хочешь, заходи, поговорим.

Когда он добрался до дома, снега на крыльце намело почти по колено. Все мысли его были о Джо, и все же, переступив порог, он заметил в доме перемену. Постоял в прихожей, прислушался: ни звука, только ветер. Осторожно открыл дверь гостиной, включил свет.

Прямо посреди комнаты сидел дымчато-серый кот, положив хвост на лапы, и смотрел на него.

– Здравствуй, Моисей, – сказал Лайам. – Рад познакомиться.

Благодарности

Город Гармония существует лишь в моем воображении, но местность вполне реальная: часть Канадского щита на севере провинции Онтарио, живописный край лесов, озер и скал. Эти места я выбрала для книги, чтобы побаловать себя: представляя и описывая эти пейзажи, я мысленно переношусь домой.

За сведения, которых не найти ни в книгах, ни в интернете, огромное спасибо следующим людям: Биллу Колеру с острова Манитулин, Онтарио, – за подробности жизни полицейского на севере Онтарио «в прежние времена»; Бену Дж. М. Роджерсу – за удивительно точные и полные ответы на мои вопросы об уголовном судопроизводстве в Канаде в 1972 году; Мори Шлайфер и Энтони Феррелли – за рассказ о трудностях строительства на севере. Откуда бы еще я узнала, что упаковка гибкой черепицы весит сорок килограммов или что черепицу нельзя класть в холодную погоду? Детали – дело важное.

Кстати, о деталях: с голубикой я допустила вольность – Лайам покупает ее в сентябре. Северяне знают, что в это время она уже сошла, но мне нужно было, чтобы он ею подавился – ею и ничем другим.

В очередной раз спасибо еженедельнику «Тимискамингский вестник» за бесценные местные новости того времени и Шэрон из библиотеки Хейлибери за то, что отксерокопировала для меня столько страниц.

Как всегда, от всего сердца благодарю своего блестящего агента Фелисити Рубинштейн из агентства «Лютьен и Рубинштейн» и своих чудесных редакторов Поппи Хэмпсон из Великобритании и Линн Хенри из Канады за их знания, чутье и внимание. И, как всегда, благодарю Элисон Самьюэл за неустанную поддержку и воодушевление.

Спасибо моим родным по обе стороны Атлантики, в первую очередь моим сыновьям Нику и Натаниелу и братьям Джорджу и Биллу за внимательное чтение и советы, а Биллу еще и за то, что находил замечательных людей, с которыми можно проконсультироваться.

И, самое главное, спасибо моему супругу Ричарду и моей сестре Элинор, помогавшим мне в работе над всеми книгами с самого начала. Без вас я бы не справилась.

Content

Мэри Лоусон
Городок, что зовется Гармония

1 Клара

2 Элизабет

3 Лайам

4 Клара

5 Элизабет

6 Лайам

7 Клара

8 Элизабет

9 Лайам

10 Клара

11 Элизабет

12 Лайам

13 Клара

14 Элизабет

15 Лайам

16 Клара

17 Элизабет

18 Лайам

Благодарности