Майкл Дж. Салливан

Эра смерти. Эра империи

Michael J. Sullivan

LEGENDS OF THE FIRST EMPIRE

AGE OF DEATH

AGE OF EMPYRE

© Michael J. Sullivan, 2019, 2020

© Map copyright. David Lindroth Inc, 2016

© Перевод. М. Прокопьева, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Эра смерти

Эта книга посвящается моему брату Джону Патрику Салливану, который познакомил меня с жанром фэнтези, когда я был еще ребенком.

От автора

Что ж, финал близок! Если вы читали предыдущие книги, но хотите освежить их в памяти, вы можете найти краткий пересказ всех романов по адресу www.firstempireseries.com/book-recaps. Во-вторых, вы можете посмотреть «Глоссарий имен и названий» по адресу www.firstempireseries.com/age-of-death-glossary.

Там нет спойлеров, и мы обновляем информацию по мере выхода книг, чтобы предоставить дополнительную информацию по мере раскрытия новых тайн. Почему мы перенесли эти данные в интернет? Причин несколько, и все они связаны с тем, насколько большим и сложным стал глоссарий. Если вы читаете книгу в электронном формате, он дает неправильное представление о том, сколько страниц вам осталось. Некоторые на это жалуются. Если же вы читаете печатное издание, то составление глоссария может задержать выход книги в твердом переплете. Учитывая все это, мы решили перевести его в легко обновляемый формат.

Теперь скажу пару слов о написании этой книги. «Эра войны» должна была стать финалом серии, и этот роман действительно закрывает много сюжетных линий, но не все. Когда я начал писать книгу, которую считал заключительной, мне в голову пришла идея, которая позволила бы мне погрузиться в основание мира Элан и исследовать его происхождение. Я знал, что короткой эта история не будет, и даже не был уверен, что смогу воплотить все задуманное, но решил попробовать.

Получив новое направление, четвертая книга все росла и росла и наконец стала еще длиннее. Со временем история разрослась настолько, что ее стало невозможно уместить в один том. Да, мы могли бы поменять размер шрифта, уменьшить межстрочный интервал или использовать более тонкую бумагу. Но даже так мы уперлись бы в лимит ширины корешка в два с половиной дюйма, ограничивающий большинство типографий. А еще пришлось бы выбросить кое-какие желательные дополнительные материалы в начале и в конце, а именно мои авторские заметки и послесловие Робин. Мы не хотели этого делать, потому что я все еще читаю печатные издания, и внешний вид и текстура для меня важны. Мне не нравятся книги со слишком мелким шрифтом или межстрочным интервалом. А я хотел, чтобы мне понравились все версии моей книги.

Со временем мне пришлось уделить внимание более практическим аспектам издания книг. Объективно оценив всю историю, я понял, что у меня имеется пьеса в трех актах, и два ключевых момента могли бы послужить концовками. Но проблему представлял баланс. Я мог бы выпустить одну обычную книжку и один двойной том, но это показалось мне неправильным. К тому же мне нравится идея двух трилогий, объединенных одной эпичной историей. С точки зрения рассказчика мне понравились две кульминации, и я решил, что они очень драматичны.

Кроме того, если представить вторую часть серии в виде трех книг, а не двух, история разбилась бы ровно на две половины. С точки зрения равновесия и симметрии мне это нравилось. Не могу толком объяснить причину, но одна книга вдвое длиннее других казалась мне чем-то кривобоким. Поскольку это было в наших силах, мы так и поступили. Следуя традиции «Властелина колец», мы разбили одну длинную историю на три тома.

Итак, проблема решена. Но появилась другая. В отличие от прошлых книг (в каждой из которых представлена законченная история), во второй половине «Легенд» появляются открытые концовки. Я ожидал гневных отзывов (и таки получил несколько). Однако хвалебных отзывов было гораздо больше. К тому же я знал, что, когда выйдут все книги, открытые концовки будут иметь не такое большое значение. Значит, надо было как можно быстрее выпустить эти книги. И нам это удалось: следующие две книги – «Эра смерти» и «Эра империи» – мы выпустили в течение десяти месяцев.

В общем, это все, что я хотел сказать перед началом данной книги, и повторю то, что говорил уже раньше: я очень ценю письма своих читателей, поэтому продолжайте писать мне по адресу: michael@ michaelsullivan-author.com. Письма читателей мне не в тягость, напротив, это – честь и привилегия.

Теперь, когда введение закончено, соберемся вокруг уютного вечного огня в чертоге. Приглашаю вас вернуться в эпоху мифов и легенд, в то время, когда люди именовались рхунами, а эльфов считали богами. Позвольте мне провести вас в «Эру смерти».

Майкл Дж. Салливан Октябрь 2019 г.

Глава первая

Великие врата

Хорошая новость в том, что смерть – не конец, но это также и плохая новость.

«Книга Брин»

О, Великая Мари, что я наделала?

Эта мысль посетила Брин слишком поздно. Трясина уже затягивала ее. Чем дальше, тем явственнее слышался засасывающий звук. Жижа, сковавшая ноги, тянула вниз, и Брин казалось, будто она проваливается в пасть беззубой змеи. По ногам иголками побежали ледяные мурашки, каких она никогда не испытывала; они добрались до талии, поднялись выше. Ее держала, словно в ловушке, не мутная болотная вода и не грязь, а нечто, похожее на густую, ледяную смолу, которая казалась живым существом. Брин дрожала от ужаса, а жижа дюйм за дюймом ползла вверх по ее груди; дышать становилось все труднее.

Тэш закричал так, будто ему тоже грозила смерть – его жизнь заканчивалась вместе с жизнью Брин.

Как я могла так поступить? Он так сильно любит меня, а я…

Словно рука мертвеца из кошмарного сна, жижа сомкнулась вокруг ее шеи. Погружаясь все глубже, Брин запрокинула голову в отчаянной попытке удержать лицо над мутной поверхностью трясины. Когда слизь покрыла рот и глаза, она уже не смогла сдержать крик.

Жижа хлынула ей в рот, и крик получился беззвучным. Тэш никогда не узнает, что последним ее словом было его имя. Погрузившись с головой, Брин из последних сил старалась не сделать вдох. Инстинкт подсказывал ей, что это важнее глотка воздуха.

Героические мысли, подвигшие ее прыгнуть в болото, вмиг улетучились, а вслед за ними и все остальное: рассудок, мысли, сознание. Осталась лишь прерывистая череда образов: блики солнечного света на листве, дождь, барабанивший по воде в ведре, нарезанные кусочки моркови, мамин смех, затянутый льдом пруд. Ужас окончательно сковал разум, и тогда тело непроизвольно пришло в движение и забилось в безнадежной борьбе за жизнь. Устремившись вверх, рука на мгновение вырвалась на поверхность и ощутила воздух – воздух!

Так близко.

Но это был лишь краткий миг. Пальцы вновь скрылись в трясине.

Руки ослабли, движения стали медленнее. Ноги отказывались подчиняться и перестали шевелиться.

В сознании снова замелькали образы: очаг в доме, овцы во время урагана, рука Тэша в ее руке, слова на странице.

Тело решило, что попытка сделать вдох, возможно, приведет к тому, что она захлебнется, но она точно погибнет, если вообще не будет дышать. И она вдохнула. Жижа хлынула в нос и рот. Дальнейшие попытки глотнуть воздуха пресеклись так же внезапно, как полет птицы, врезавшейся в окно. Брин невольно закашлялась, пытаясь прочистить горло, но пользы от этого было столько же, сколько от попыток испуганного ребенка криком остановить бурю.

Ужас рассеялся. На нее снизошло спокойствие. Она неподвижно висела в холодном, безвременном пространстве.

Постепенно к ней вернулся рассудок. Снова появились мысли, и первая из них была самой очевидной.

Я совершила ошибку – последнюю в жизни.

Брин терпеливо ждала, когда за ней придет смерть.

Время шло. Ничего не происходило.

Все кончено? Я уже…

В абсолютной тьме Брин попыталась понять, открыты у нее глаза или нет – глупая мысль, ведь сейчас она вообще не знала, есть ли у нее глаза.

Я умерла? Скорее всего.

Эту мысль сопровождало странное, спокойное смирение, на удивление разумный конец необыкновенной ситуации. Вывод не был очевиден, поскольку она так и не получила явного подтверждения собственной смерти. Ужас отступил, равно как и неприятное чувство удушья, и ей больше не было холодно. Но само по себе это никоим образом не означало, что она умерла. На мгновение она решила, что все еще жива и просто потеряла сознание.

Она попробовала пошевелиться; руки и ноги вновь слушались ее. Движения стали свободными, их больше не сковывала вязкая болотная жижа.

Вода. Я в воде.

Через секунду ее голова поднялась над поверхностью. Брин жадно вдохнула и со всплеском заработала руками.

Неужели я каким-то чудом выжила? Я…

Вокруг по-прежнему царила чернота, но кое-что ей было предельно ясно. Она не в трясине, не где-то на острове, уже не рядом с ведьмой. Тэш исчез, теперь он навеки недосягаем.

Река Смерти.

Брин знала все эти истории. Те, кто побывали на грани смерти, но выжили, рассказывали о мощном, темном потоке, уносившем их к яркому свету. Брин не видела никакого свечения и не чувствовала себя мертвой. У нее свободно двигались руки и ноги, и плавала она так же плохо, как и раньше. Расслабившись, она перестала бороться и безвольно опустила руки. Однако вместо того чтобы пойти ко дну, она лишь дрейфовала, покачиваясь на воде. В этой тишине она ничего не ощущала: ни света, ни звука, ни запаха, ни вкуса, ни прикосновения. Брин обнаружила, что плывет в пустоте, и в голове возник вопрос: Может, мне только кажется, что у меня есть руки и ноги? Но как это проверить? В этой бездне нет ничего, что можно было бы потрогать, к чему можно было бы прикоснуться. Брин никак не могла отогнать нарастающий страх.

Я все еще существую? На смену этой мысли тут же пришла другая, еще более ужасающая: Была ли когда-нибудь девушка по имени Брин? Произошло ли все то, что я помню из своей жизни, на самом деле?

Четких ответов не было. Мысли нуждались в подтверждении, опоре. Ничего подобного она не имела. Ей казалось, что вслед за ускользающими ощущениями исчезает и она сама.

Я…

Чувство воды пропало, а с ним и ощущение покачивания.

Я существую?

Находясь в абсолютной пустоте, Брин не могла поддерживать какое бы то ни было самоощущение.

Я не тону. Я растворяюсь.

То немногое, что от нее осталось, разламывалось, рассеивалось и таяло. Ей казалось, она вот-вот исчезнет совсем, а потом…

Потом появился свет.

Брин увидела его. Крошечный огонек, похожий на далекую звезду.

Есть что-то еще – значит, и я существую. Я не совсем исчезла.

Маленький лучик света разрастался. Сияние озарило реку – темную, чернильную ленту, змеившуюся по огромному каменному каньону. Увидев проплывавшие мимо скалы, Брин поняла, что движется в определенном направлении. Это вселяло надежду, и Брин на секунду задумалась, начала вспоминать. Ее тут же, будто ножом, пронзило воспоминание о том, как закричал Тэш. Этот звук остался с ней. Кошмарный крик преследовал ее.

Прости меня, – думала Брин, а свет между тем становился все ярче и ярче.

Сияние, не желтое и не оранжевое, казалось блеклым, бледным, словно вечер в разгар зимы, когда за пеленой туч не видно солнца. По мере приближения свет позволил разглядеть, что ждало ее впереди, и Брин различила невероятно высокие, острые скалы, вздымавшиеся по обе стороны от нее. Река кончалась заводью возле омытого светом берега, где двигались какие-то силуэты.

Люди! Да, здесь точно есть другие люди.

Свет горел у них за спинами, поэтому она различала лишь смутные очертания сотен сбившихся в толпу людей. За ними Брин увидела источник света – массивные врата с высокими, как башни, створками. Врата были наглухо закрыты, однако свет, мощный, яркий, проливался сквозь щели между створками и столбами.

Неожиданно ноги коснулись песчаного дна. Брин слегка толкнуло вперед, но она тотчас обрела равновесие и встала.

– Брин! – Навстречу ей бежала Роан.

Подруга отнюдь не выглядела мертвой и ничем не отличалась от той, что вошла в трясину. На ней не было ни следа грязи. Роан помогла Брин выбраться из воды.

Следом подошла Мойя и крепко обняла Брин.

– Дурочка! – Разомкнув объятия, Мойя подняла руку и смахнула прядь волос с лица Брин. – Говорила же я тебе не идти за нами! Даже приказала. Почему? Почему ты не послушалась?

– Я поняла кое-что, чего раньше не понимала, хотя должна была. Имя Мьюриэл упоминалось в табличках Агавы вместе с Ферролом, Дроумом и Мари. Если она богиня, значит, ее отец тоже бог. Тресса права насчет Малькольма, а он хотел, чтобы я пошла.

– Так что, ты теперь тоже верующая? И твоей веры хватило, чтобы покончить с собой?

– Это не все. Малькольм говорил, что «Книга Брин» – возможно, самое важное творение человечества. Он знал, что я все запишу. Он хочет, чтобы я рассказала правду, и думает, что я найду ее здесь.

– Все равно не надо было этого делать, – сурово сказала Мойя. – Персефона мне этого не простит.

– Простит, если у нас все получится.

– Я бы на это не рассчитывала.

Вместе они подошли к Гиффорду, Трессе и Дождю, которые стояли тесной группкой возле толпы у ворот. Взглянув на Брин, все трое безрадостно улыбнулись и кивнули, словно их объединяла некая торжественная тайна. Брин знала, в чем дело. Они вместе – однако они мертвы.

Дождь не потерял кирку, Мойя сохранила лук, а Тресса была одета в ту же мешковатую рубаху, подпоясанную веревкой, которую взяла у Гэлстона. Брин так и не дошила платье, которое обещала Трессе в обмен на согласие учиться читать, и от мысли о том, что ей придется целую вечность ходить в лохмотьях, ощутила угрызения совести.

Осмотрев Брин, Мойя бросила взгляд на воду поверх плеча Хранительницы. Ее глаза потемнели.

– А Тэш?..

Брин с натянутой улыбкой покачала головой.

– Он меня отпустил, – ответила она бодрым тоном, который даже ей самой показался фальшивым.

Мойя грустно кивнула.

– Он пытался меня остановить, и убедить его оказалось нелегкой задачей. Я боялась, что вы уже ушли и я не сумею вас разыскать.

– Это вряд ли. – Гиффорд указал на толпу, собравшуюся у великих врат. – Тут, похоже, очередь.

Роан резко обернулась.

– Гиффорд? – Она в изумлении уставилась на него.

– Что?

– Ты только что… Что ты сказал?

Гиффорд пожал плечами:

– Ну, просто я подумал, что, скорее всего, произошло какое-то большое сражение, раз тут столько мертвых…

– Ну вот, опять! – Роан воодушевленно подскакивала на месте.

– Что опять?

– Гиффорд, ну-ка произнеси мое имя!

Он нахмурился и окинул остальных озадаченным взглядом.

– Роан, о чем ты… – И тут он округлил глаза, раскрыв рот.

– Ты можешь говорить так же, как все. – Роан ласково коснулась его губ.

– Роан, – повторил он громче. – Роан, Роан, Р-р-роан!

Гиффорд обхватил жену руками, и оба радостно рассмеялись.

Брин улыбнулась. Все они улыбались, кроме…

– А где Тэкчин?

– Пошел к вратам… – Что-то со стороны толпы привлекло внимание Мойи, и она помахала луком над головой. – Вон он.

Бежавший к ним фрэй двигался с такой же легкостью, как при жизни.

– Заперто крепко-накрепко. Никто не может пройти, и никто не знает почему. Все сошлись на том, что здесь что-то не так.

– Да не то слово! – Мойя нахмурилась. – Мы приложили столько усилий, чтобы умереть, а в результате просто застряли здесь? Мы хоть знаем наверняка, куда ведут эти врата?

– Ага. И вправду в Пайр. Обычно они открыты, – объяснил Тэкчин. – Свет, что льется из них, привлекает только что умерших. А за воротами их встречают родные и друзья.

– Откуда тебе все это известно?

– Я встретил женщину, которая тут раньше бывала, но ее засосало обратно в тело. Во всяком случае, так она мне сказала. А если верить парню, который скончался от лихорадки где-то в южном Рхулине, ворота уже давно закрыты.

– Как давно, не знаешь?

Тэкчин указал в темноту за ними:

– Да разве тут поймешь?

Мойя повела остальных к вратам. Толпа состояла почти целиком из рхунов, и ее обеспокоило большое число детей. Фрэев здесь не было, кроме Тэкчина, зато встречалось немало гномов. Все выглядели одинаково испуганными, потерянными и озадаченными.

Здесь все мертвые.

Мойе трудно было привыкнуть к этой мысли. Никто из присутствующих не походил на призрака. Обычные люди, просто странно одетые. За исключением ее спутников, немногие носили дорожную одежду. Большинство дам были облачены в платья, а мужчины, вероятно, щеголяли в лучших рубахах. Ни у кого не было ни плащей, ни вьюков, ни даже сумок, зато у каждого имелся камень. У некоторых он висел на шее, но большинство крепко сжимали его в кулаке.

– Дорогу, дорогу!

Тэкчин прокладывал путь сквозь толпу, и люди услужливо сторонились. Его вытянутая вперед рука, словно нос корабля, разрезала море духов. Похоже, эта бесцеремонная напористость никого не оскорбляла. Напротив, уверенное поведение их группы, видимо, связывалось с некоей значимостью, властностью, и в их адрес посыпались просьбы и жалобы.

– Тут какая-то ошибка, – сказал человек, мимо которого они проходили. Изорванная одежда висела на нем лохмотьями. В отличие от большинства, у него не было камня. – Я вообще не должен быть здесь. Я даже не болел. Я был в лесу…

Они отошли так далеко, что уже не могли расслышать дальнейших слов, и Мойя почувствовала облегчение от того, что не узнает, чем закончилась его история.

– Мои малютки, мои малютки… – Они поравнялись с плачущей женщиной, которая сидела, обхватив себя руками, и покачивалась из стороны в сторону. Она посмотрела прямо на Мойю: – Как они будут жить без меня?

Богато одетая женщина сурово поглядела на них, плотно скрестив руки на груди, и перевела взгляд на врата.

– Мы что, должны ждать здесь целую вечность? Если люди продолжат умирать, на берегу станет слишком тесно.

Тэкчин ухватил Мойю за руку, и они начали проталкиваться в гущу толпы. Вблизи ворота были еще больше, чем казались издалека. Над ними плечом к плечу, взирая на толпу сверху вниз, возвышались три каменных изваяния: мужчина-гном и две женщины, рхунка и фрэя. В ногах у них, на притолоке, были вырезаны какие-то существа, бросавшие камни. Под ними располагались массивные двери, намного выше ворот Алон-Риста – выше даже огромного входа в Нэйт, – и как будто отлитые из золота. Обе створки украшали рельефные изображения людей, борющихся с постигшим их несчастьем. Одни падали с высоты. Другие, подняв руки, защищались от камнепада с притолоки. Третьих пронзали мечом, душили или рубили им головы. Внимание Мойи притянула панель внизу, на которой на женщину обрушивались гигантские, чудовищные волны. Женщина вытянула руку в мольбе о помощи, которой никогда не получит.

Двери обрамлял сочившийся сквозь щели свет, единственное освещение на берегу.

Как будто за ними скрывается луна.

– Куда это вы торопитесь? – спросил гном, мимо которого протиснулся Тэкчин. – У вас что, какие-то особые дела?

Галант кинул на него злобный взгляд, и гном умолк. Тэкчин продолжал отталкивать людей и угрожающе смотреть на них, пока вся группа не добралась до самых врат. Прижавшись вплотную к дверям, Мойя прикоснулась к холодному камню и ощупала лицо утопающей женщины.

– Какая у них тут симпатичная резьба. Так и тянет забежать внутрь. Как думаешь, кто те трое наверху?

– Понятия не имею, – ответил Тэкчин. – Что же до того, как попасть внутрь, у тебя есть на сей счет какие-нибудь соображения?

Он вопросительно взглянул на нее и хитро улыбнулся. Что бы ни делал Тэкчин, обычно это сопровождалось какой-нибудь веселой усмешкой. Жизнь была для него нескончаемым приключением. К счастью, смерть не умерила его жизнелюбия.

Он любит меня. Великий галант, некогда бог с другого берега реки, любит меня, Мойю – непутевую дочь прачки Одри.

Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что ради нее Тэкчин выбросил больше тысячи лет жизни. За все то время, что они провели вместе, он ни разу не сказал: «Я люблю тебя». Но в тот удивительный миг самопожертвования, когда он взял ее на руки и отнес к трясине, он доказал свою преданность.

Мойя осмотрела гигантские двери и пожала плечами.

– Стучать не пробовали? – обратилась она к стоявшим рядом.

– Ты с ума сошла? – воскликнула нетерпеливая женщина.

Мойя кивнула:

– Возможно.

Отыскав наиболее гладкий участок дверного полотна, она подняла руку и трижды громко хлопнула по нему ладонью.

Стук получился громче, чем она рассчитывала, но ничего не произошло.

Мойя со всей силы толкнула ворота, но и это ни к чему не привело. Ее лишь слегка отбросило назад.

Вспыльчивая дама недовольно закатила глаза.

– Но попробовать-то надо было, – пожала плечами Мойя.

Привстав на цыпочки, она посмотрела на реку, катившую воды вдали, за толпой. Прибывали все новые люди. Их головы покачивались на воде, словно обломки затонувшего корабля, и очередные покойники выбирались на песчаный берег.

– Здесь, должно быть, несколько сотен человек, а то и больше. – Она повернулась к мужчине в ночной сорочке с желтыми пятнами на груди и под мышками; усы и борода у него сделались жесткими от засохших соплей. – Сколько нам ждать?

– Мне-то откуда знать? – Он с хмурым видом теребил свое грязное одеяние. – Я спал в своей кровати. А когда проснулся, очутился здесь!

В ответ Мойя состроила страдальческую гримасу.

– Ах, бедняжка! Умер в собственной постели, да? Как печально! Кое-кто из нас утонул в отвратительной болотной трясине. А вон того несчастного ублюдка, – она указала на мужчину в рваных лохмотьях, – судя по всему, задрал медведь. А на врата ты смотрел? Видел изображения? Неплохо бы тебе задуматься, как еще ты мог бы умереть. – Она покачала головой. – Умер во сне! Вот несчастье, честное слово!

Мужчина отступил и скрылся в толпе, оставив их у ворот.

Когда Сопливый Бородач исчез, Мойя повернулась к Дождю:

– Ладно, и как эта штука работает? Ну… сам-знаешь-что?

Гном выпрямился и замер, как будто его поймали на чем-то нехорошем.

– Что? О, э… точно. – Как и Мойя, он быстро осмотрелся, словно желая убедиться, что рядом нет посторонних. Затем тихо сказал: – В общем… ключ надо вставить в замок.

– А что это такое? – спросила Мойя.

– Ну… это такое отверстие, маленькая дырочка, куда просовывается ключ.

Они с недоверием осмотрели огромную поверхность врат.

– Их тут десятки, – сказала Мойя, указывая то туда, то сюда. – Вон там, наверху, изображена пещера, а тут дверной проем. Какое из них нам подойдет?

– Можно попробовать все, – предложил Гиффорд.

Мойя покачала головой:

– На глазах у целой толпы свидетелей? Если помнишь, об этом никто не должен знать!

– И то верно, – язвительно сказала Тресса. – Так что давайте просто ждать вечно, в прямом смысле слова.

Мойя нахмурилась.

– Зря я надеялась, что после смерти ты перестанешь быть такой злюкой…

– Я такая, какая есть, – отрезала Тресса, театрально всплеснув руками, словно с гордостью демонстрируя новое платье.

– Оно не может быть наверху, – заключил Дождь. – Слишком трудно им пользоваться. Обычно замки делают так, чтобы до них легко было дотянуться. Так удобнее. Вот, смотрите. – Он указал примерно на середину правой панели, где был изображен медведь, задирающий трех человек. Рядом виднелось солнце в виде лица мужчины с всклокоченными волосами. Сквозь его широко раскрытый рот в камне просматривалось отверстие. – Вот Этон, а у нее его ключ. – Он повернулся к Трессе: – Вставляй зубцами вверх, то есть частью с резными кончиками, а потом крутани вот так. – Он повернул запястье.

– Может, лучше это сделаешь ты? – неуверенно сказала Тресса. В ее голосе послышались нотки страха. – Ты-то ведь знаешь, как с этим управляться…

– Нет, – перебила ее Мойя. – Малькольм вручил ключ тебе, и именно ты нас во все это втянула. Так что не пытайся перевалить ответственность на чужие плечи.

Тресса бросила настороженный взгляд на разинутый рот, потом оглянулась на толпу.

– Но если я попробую туда дотянуться, они увидят.

Тресса смотрела на Мойю, словно той были известны ответы на все загадки мироздания. Конечно, это было не так, да и смерть в любом случае означала, что правила изменились.

Роан что-то прошептала на ухо Гиффорду.

– Я все улажу, – заявил тот. – Только будьте готовы.

– Готовы к чему? – начала выяснять Мойя, но больше ничего не успела сказать – Гиффорд уже шагал вниз по склону в сторону толпы. – Что он собирается делать? – спросила она Роан.

Та улыбнулась:

– Сейчас увидишь.

Гиффорд сорвал с ноги лубок, отбросил его и гордо вышел на берег реки.

– Всем привет! – крикнул он. Из висевшей на боку сумки он достал три камня. – Может, кто-нибудь из вас меня знает. Я Гиффорд из Далль-Рэна. Когда-то я был гончаром.

– Я знаю! – радостно, как будто выиграла приз, воскликнула женщина в толпе. – Однажды я купила в Вернесе горшок, сделанный гончаром по имени Гиффорд из Рэна. Хороший горшок. Просто отличный. – Потом озадаченно добавила: – Но мне говорили, его сделал калека.

– Верно! – выкрикнул Гиффорд. – Это я. Я и есть тот самый бедолага. Всю жизнь не мог говорить, как положено. Ни слова не мог выговорить правильно, даже имя моей прекрасной жены. Кстати, ее зовут Роан… Р-р-рОАН! – прорычал он. – Пока был жив, не мог сказать «верно», «град», «дурацкий» или «кошмарный». – Гиффорд широко улыбнулся, и его улыбка отразилась на лицах в толпе.

Стоя возле Мойи и Брин, прижав руку ко рту, Роан в восхищении наблюдала за ним. От счастья она подскакивала на цыпочках и, казалось, вот-вот засмеется и заплачет одновременно.

– Да, я был совсем плох. Спина вся кривая, будто морковка, выросшая на каменистом огороде. Даже ходить без помощи не мог.

Так ноги приволакивал, что в моем далле меня прозвали Гоблином. В общем, был полным ничтожеством, а теперь… посмотрите!

Гиффорд принялся жонглировать тремя камнями, которые дала ему Сури. Народ внимательно следил за движением его рук, за взлетавшими в воздух камнями. Мойя сочла подобные трюки приятным развлечением для тех, кто неизвестно сколько времени прождал на берегу. Все, включая Трессу, смотрели как завороженные.

– Эй! – сквозь зубы прошипела Мойя, дергая женщину за руку. – Сейчас! Давай! Скорей!

– Ах да… – Тресса сунула руку под рубаху и выудила висевший на цепочке изогнутый кусок металла.

– А теперь посмотрите вот на это! – донесся до них возглас Гиффорда.

Мойя не видела, что он делает, но на толпу его действия явно произвели впечатление: вслед за дружным «Оооооо!» послышалось восторженное «Ууууу!».

Тресса вставила ключ в рот Этона и повернула. Раздался лязг – довольно громкий. Мойя оглянулась, но люди не сводили глаз с Гиффорда, который ловил камни у себя за спиной.

Выдернув ключ, Тресса снова упрятала его под рубаху.

Мойя легонько толкнула обе створки ворот, и они подались внутрь. Свет становился все ярче. Это привлекло внимание толпы, и все повернулись, желая узнать, что происходит.

Двери продолжали открываться, словно их тянули на себя великаны. Просвет становился все шире, и сияние ослепило всех присутствующих.

Глава вторая

Поиск виновного

За каждую ошибку кто-то должен нести ответственность и быть наказан. Считать иначе – значит думать, что мы не являемся центром вселенной, а мир не вращается вокруг нас.

«Книга Брин»

Холодный ветер проникал под бреконмору Персефоны, стоявшей под скрытым за пеленой облаков утренним солнцем. В воздухе игриво кружилась снежная пыль. Это подобие снега придало травянистому холму более светлый оттенок зеленого. Персефона отошла от лагеря всего на пару сотен ярдов, но была уверена, что ее никто не потревожит. Она стояла с подветренной стороны чудовища. Крылатый змей, лежавший на гребне холма – но не спавший, – до сих пор почти всех приводил в ужас. Глаза громадного зверя были закрыты. Персефона часто навещала его, но дракон всегда лежал неподвижно и заговорил лишь однажды, в тот раз. Одного раза хватило.

Персефона держалась от зверя на расстоянии. И она испытывала перед ним ужас, однако приходила сюда почти ежедневно. Рано утром или поздно ночью, когда никто не видел, она взбиралась на холм и, стоя рядом с чудовищем, рассказывала ему о своих страхах и неудачах, надеждах и мечтах. Она знала: оно все слышит и понимает; верила, что каким-то образом он слушает ее. Она понятия не имела, как работает магия, но была уверена: когда она обращается к дракону, Рэйт слышит ее.

– Они должны были уже вернуться, – сказала она зверю. – Я беспокоюсь. Они должны были только разведать, что там в болоте, и сразу вернуться. Ну сколько на это нужно времени, день-два, уж никак не больше трех.

Она сжала в кулак сначала одну руку, потом другую.

– Я отправила с ними Мойю… для защиты. Тэкчин тоже пошел. Да и Тэш с ними, значит, все должно быть в порядке. Так почему они до сих пор не вернулись? – Она не ждала ответа и не получила его. Дракон даже глаз не приоткрыл. – Почему я их отпустила?

Персефона выдохнула облачко пара в морозный воздух, сосредоточив внимание на огромных когтях зверя.

– Я жутко боялась, что небо потемнеет от твоих сородичей, вот почему. Мне и сейчас страшно. – Глядя в серое небо и чувствуя легкое, похожее на поцелуй прикосновение снежинок к щекам, Персефона представила громадные черные тени, похожие на рой саранчи. – Нам нужно еще одно чудо, Рэйт.

Персефона упала на колени, стиснула пальцы и склонила голову, словно в молитве.

– В планы Нифрона я верю не больше, чем в свои собственные. Мы отправили Элисана на север вести переговоры с великанами, а половина второго легиона ушла на юг искать удобную переправу через реку. На это я тоже особенно не рассчитываю. В последнее время кажется, будто мы только и делаем, что посылаем людей в чащу на съедение. Я уже не знаю, что делать. Мы не знаем, что делать. Хотя Нифрон никогда в этом не признается – ни себе, ни мне, – думаю, он испытывает то же отчаяние – как будто течение снова изменилось, и на этот раз мы утонем. Все кажется таким безнадежным и глупым. Когда мы впервые услышали, что фрэи собираются уничтожить далли, смириться с потерями было легко. В Тирре, когда у нас не было ни кинига, ни оружия, вполне разумно было ожидать, что мы погибнем. Даже в Алон-Ристе успех казался недостижимой мечтой. Однако каким-то образом мы всегда выживали. Столько раз оказывались на волосок от смерти, столько чудес повидали…

Персефона вспомнила голод, болезни, клановые междоусобицы, которые Рэн выдержал за ее жизнь. Ничто из этого не могло сравниться с тем, что они пережили за последние несколько лет. Человечество напоминало слабенькое пламя, которое ветер упрямо намеревался погасить, но каждому его новому порыву всегда что-то препятствовало – неожиданная удача, при нормальных обстоятельствах казавшаяся невозможной.

– Такое чувство, словно…

Позади послышалось чье-то пыхтение и хруст заиндевелой травы. Обернувшись, Персефона увидела высокий, худощавый силуэт закутанного в плащ мужчины. Взбираясь на холм, он опирался на копье, как на трость – знакомое, но неожиданное зрелище.

– Малькольм?

– Доброе утро, – весело сказал он. – Так и думал, что найду тебя здесь.

Поднявшись на ноги, Персефона уставилась на него, ощущая странную смесь радости и раздражения.

– Мы не виделись несколько лет. Где ты был?

– Где я только не был! В Тирре, Кэрике, Нэйте и на небольшом мысе в Зеленом море.

– Не знаю, известно тебе или нет, но идет война. Что заставило тебя уйти? У нас каждый человек на счету.

Взобравшись на холм, Малькольм оперся о копье и улыбнулся.

– Я по тебе тоже скучал.

– Я… – Она смутилась. – Прости. Я не хотела тебя отчитывать. Я на самом деле очень по тебе соскучилась.

Она и сама не осознавала, насколько это правда. Она обняла его, как старого друга, которым он стал. Но Малькольм был для нее не просто другом. До своего исчезновения скромный «хвостик» Рэйта превратился в ценного советчика. После Грэндфордской битвы Роан говорила, что в нем есть нечто особенное, но замечания Роан нередко отличались недосказанностью, и их трудно было понять.

Скрытые таланты Малькольма Персефона испытала прежде всего на себе, когда он предсказал рождение Нолина. И ведь не просто угадал, что у нее в скором времени будет ребенок. Он сказал ей, что она родит сына Нифрона в шатре на берегу реки Берн в долине Высокое Копье во время первого сражения будущей весны. Смелое заявление, учитывая, что тогда она была еще в Алон-Ристе и сомневалась, что вообще когда-либо вновь увидит Нифрона, не то что выйдет за него замуж. Персефона и раньше знавала провидцев, посему ее не слишком удивил явный дар предвидения у Малькольма, пусть и проявившийся совсем недавно. Сури и Тура гадали на костях и выражались туманными загадками, признавая, что сами не знают, что именно произойдет; предсказания же Малькольма всегда отличались определенностью и звучали как утверждения конкретных фактов.

Персефона отпустила Малькольма и печально улыбнулась.

– Просто дела идут неважно, вот я и…

Он с пониманием кивнул, улыбнувшись уголком рта.

– Ты в ужасе. Боишься, что фрэи уничтожат все человечество.

Персефона моргнула.

– Ну да.

– Но это не все, о чем ты думаешь, не так ли?

– А разве этого недостаточно?

– Для большинства – достаточно, но шансов, что рхуны одолеют фрэев, всегда было мало. Твои страхи более личные. – Малькольм посмотрел на дракона. – Ты считаешь, у тебя на руках кровь Рэйта, посылать Сури в Авемпарту было чистейшей воды глупостью, а отпустить ближайших друзей в болото Ит значило обречь их на верную смерть.

Его слова больно ранили, но она сурово отрезала:

– Кажется, я поторопилась с заявлением, что соскучилась по тебе. – Он не сказал ничего, кроме правды, но слышать такое, да еще из уст друга, было невыносимо. – Ты вернулся лишь для того, чтобы напомнить мне, какая я неудачница?

Он отвел взгляд от чудовища и повернулся к ней, сочувственно выпятив нижнюю губу.

– Вовсе нет. Помимо прочего, я здесь, чтобы показать тебе, как сильно ты заблуждаешься.

– Как ты можешь говорить такое? Я отправила птиц, по глупости рассчитывая на мир. Я должна была догадаться, что Сури нужна фэйну не для переговоров. Я отдала ему наше самое ценное оружие, и Лотиан заставит ее раскрыть тайну создания драконов. Я проиграла войну, Малькольм. Я все испортила.

Он покачал головой:

– Победа или поражение в этой войне зависит не от птиц или драконов, не от жадности или ненависти, но от храбрости и добродетели тех немногих, кто готов пожертвовать всем ради спасения будущего. Так всегда бывает, понимаешь? Гордыня, жадность, мстительность не способны изменить мир – по крайней мере, к лучшему. Они не могут этого сделать, не имеют возможности. Это как просить рыбу летать. Приносить жертвы ради других – не в их природе. Но те, кто отправился в болото, понимают, как важно делать то, что нужно, когда приходит время, и они не единственные.

– О чем ты?

– О тебе, Персефона. Принесенные тобою жертвы сыграли важную роль и продолжат играть ее.

Она грустно рассмеялась:

– Обо мне? Может, в прошлом я и сделала что-то хорошее. Поход в Нэйт и переезд в Алон-Рист помогли нам выиграть немного времени, но я уже много лет не делала ничего важного.

– Правда? Ты так думаешь? – Он бросил взгляд на дракона. – Почему ты предпочла Рэйту Нифрона?

– Не понимаю, какое отношение к делу имеет мой выбор мужа.

– А я понимаю, да и ты тоже. Почему тебе так не хочется говорить об этом вслух? Скажи мне.

Она не хотела отвечать, но после стольких потерь осталось всего несколько человек, с которыми она могла говорить откровенно, и Малькольм был одним из них. Она вздохнула. Ей было стыдно признаваться в этом.

– Потому что он лучше всех подходил на роль…

– На роль кого? Возлюбленного? Отца? Советника, которому ты доверяешь?

– Нет. – Она опустила глаза.

– Так кого же?

Его настойчивость несколько обескуражила Персефону. Раньше Малькольм так рьяно не спорил.

– Правителя, – наконец сказала она.

– Да. – Малькольм кивнул. – Это не совсем то, что большинство женщин ищет в мужчине. Но почему это важно? У рхунов есть вожди.

– Мир изменился. Мы больше не можем жить разрозненными кланами, как было раньше. Теперь мы увидели, насколько полезен единоличный правитель.

– Но ты уже киниг. Ты – вождь всех рхунов, не так ли?

– Пока это так, но мне уже за сорок. Повезет, если увижу, как возмужает Нолин. Когда я думала, что у нас есть шанс на победу, Нифрон казался мне твердым и справедливым правителем. Муж из него так себе, в нем нет ни страсти, ни верности, но он сильный, практичный – наш лучший шанс на светлое будущее. Скорее всего, он проживет еще тысячу лет. За это время он обеспечит нашему народу стабильную жизнь и сделает много хорошего.

– И потому ты принесла в жертву свое будущее – счастье, которое могла бы испытать с Рэйтом. Ты сделала это на благо всего мира и будущих поколений. И так будешь поступать до конца жизни.

Персефона тяжело вздохнула и покачала головой:

– Одно дело, когда это касается только тебя, но ведь все сложилось иначе. Из-за меня погиб Рэйт. Я лишила его жизни!

– Вовсе нет. – Малькольм обратил взор к облакам, будто в ожидании плохой погоды, тогда как Персефона упорно продолжала разглядывать траву под ногами. – Рэйт погиб не потому, что ты ему отказала. Более того, Сури отправилась в Авемпарту не потому, что ты ее об этом просила, а Брин, Мойя, Роан и Гиффорд ушли не потому, что ты это допустила. Задумайся на минутку. Прекрати изводить себя чувством вины и сожаления и подумай о том, что все это, возможно, произошло потому, что так должно было случиться. Каждому отведена своя роль. Своя собственная роль. Причина не в тебе, а в них. Они приносят жертвы ради всеобщего добра так же, как делала ты.

– То есть ты пытаешься сказать, что весь мир не вращается вокруг меня?

Он улыбнулся:

– Более-менее. Вот что я имею в виду: во многом, что произошло, бесспорно, есть твоя заслуга, однако в том, за что ты себя коришь, твоей вины нет. Ты ни в чем не виновата. Ни в войне, ни в смерти Рэйта, ни в том, что Сури оказалась в плену.

– Тогда кто в этом виноват?

Малькольм замялся и оглянулся, будто что-то услышав.

– А где Нолин? – неожиданно спросил он, словно только теперь заметил, что мальчика здесь нет.

– Что? – Резкая смена темы ошеломила Персефону.

– Понимаю, еще рано, но разве мальчишки не встают с рассветом?

– Он с Джастиной.

Малькольм кивнул.

– Ну разумеется, – протянул он. В его тоне явственно слышался упрек.

– Что?

Малькольм нахмурился. Неодобрительно, осуждающе.

– Да просто интересно… Нифрон когда-нибудь проводит время с ребенком?

– Ты избегаешь ответа на мой вопрос.

– Г-м-м? – пробормотал он.

Персефона скрестила руки на груди.

– Кто в этом виноват, Малькольм?

Копьеносец нахмурил брови и со вздохом опустил плечи.

– Виноват. Любопытное слово, не находишь? Став кинигом, ты не спрашивала, кто в этом виноват, а между тем вожди гулов, уверен, спрашивали. О вине речь заходит, лишь когда случается что-то плохое. Успех свободен от подобной ноши. Может, лучше повременить с суждениями и не искать виновного, когда это может и не понадобиться.

Тура просто сказала бы: «Не знаю». Сури, вне всякого сомнения, заговорила бы о бабочках, или облаках, или о чем-нибудь в равной степени бессмысленном. Малькольм знал ответ – в этом Персефона не сомневалась, – но скрывал его.

Почему? – задумалась она.

При взгляде на него Персефоне в голову пришла новая мысль. Провидцами называли тех, кто умел порой распознавать мистические знаки, указывавшие, что произойдет в будущем. Насколько она знала, никто из них не умел создавать будущее.

Разве это вообще возможно?

Когда Тресса заявила, что Малькольм рассказал ей, как можно спасти Сури, Персефона не придала этому значения. Но теперь…

Малькольм был с Рэйтом, когда тот убил Шегона – поворотный момент, благодаря которому рхуны стали сомневаться в божественности фрэев. Когда Персефона впервые встретила Рэйта, именно Малькольм помог убедить его вернуться в Далль-Рэн, как раз вовремя, чтобы встретить Нифрона и его галантов. А когда Арион прибыла, чтобы арестовать Нифрона, Малькольм ударил ее камнем по голове, из-за чего и предводитель галантов, и миралиит остались в Далль-Рэне.

Неужели все это совпадения?

– Малькольм! Откуда ты узнал, что Сури возьмут в плен, за несколько лет до того, как это случилось?

– На самом деле ты ведь не об этом хочешь узнать, правда?

Он прав; не об этом.

– У нас все еще есть шанс на спасение человечества?

Несуразный тощий человек с острым носом кивнул.

– Наверняка ничего сказать не могу. За время своего отсутствия я узнал кое-что, что делает положение еще более шатким. Но я здесь, чтобы сообщить тебе: планы приведены в действие, и я еще не утратил веру в их осуществление. Я хочу, чтобы ты тоже продолжала верить.

– Ты говоришь о тех, кто ушел в болото, да? С ними все в порядке? Что с ними произошло?

– Тебе, наверное, лучше присесть.

– О, милостивая Мари!

Персефона пошатнулась. Встав на колени, она ждала ответа, чувствуя себя преступницей, над которой занесен топор палача.

Малькольм тоже опустился на колени и взял ее за руки.

– Мойя, Тэкчин, Брин, Роан, Гиффорд, Тресса и Дождь… они…

– Что?

Он неловко поежился.

– Говори! – закричала она.

– Они… мертвы.

Персефоне показалось, что у нее остановилось сердце. Время тоже замедлило бег.

– Невозможно! Этого не может быть. Не может. Они просто пошли посмотреть… только на разведку, и все. Они ушли не на битву.

– Ты права. Битвы не было. Они утонули.

Персефона неистово качала головой:

– Все? Нет… нет…

О, милостивая Мари, только не они тоже. Сколько еще человек должно погибнуть?

– Но… – Малькольм помедлил и, сдержанно улыбаясь, добавил: – Все хорошо.

Она не сразу поняла, правильно ли расслышала, но его лицо – эта слабая улыбка – подтверждало его слова. Нет, не слова, слово.

– Во имя Элан, как все может быть хорошо?

– Потому что, – Малькольм выпрямился и расправил плечи, – велика вероятность, что они вернутся.

Она уставилась на него. На сей раз ей не составило труда посмотреть ему в глаза.

– Ты спятил?

Он покачал головой и протянул руки, чтобы успокоить ее или, возможно, защититься.

– Это… э… будет нелегко. По правде говоря, все оказалось сложнее, чем я предполагал.

– Ты знал, что они на это пойдут? – От резкого осознания правды у нее перехватило дыхание. – Ты все это спланировал. – Она начала качать головой. – Это не я во всем виновата, а ты!

– Да. – Он кивнул. – Во всем. Но это еще не конец. Позволь объяснить, куда они отправились. Видишь ли, Персефона, я послал их…

– На смерть. Ты убил их!

– Это правда. – Он поднял палец. – Но я отправлю кое-кого на помощь.

Глава третья

Хозяева тайн

Учение не дается просто так; любой по-настоящему ценный урок оставляет шрам.

«Книга Брин»

Все умершие фэйны покоились в собственных усыпальницах, украшенных изображениями их многочисленных подвигов. Эти священные чертоги служили не только местом вечного упокоения, но и памятником величию вождей. Каждая усыпальница являла собой архитектурное чудо, и представители племени эйливин не поскупились на их возведение. Все пять мавзолеев располагались на почетном месте недалеко от площади Флорелла в центре Эстрамнадона и были доступны любому фрэю, пожелавшему явиться сюда, дабы испытать должный восторг и вдохновиться деяниями величайших представителей своего народа.

Однако место это мало кто посещал.

Имали подобное положение дел изрядно огорчало, ибо в отсутствии интереса к знаменитым предкам она усматривала очередное доказательство того, что основы фрэйского общества рушатся, а значит, весь уклад жизни на грани падения. В то же время усыпальницы, где редко кто бывал, обладали неоспоримым преимуществом, поскольку предоставляли удобное убежище, скрытое от посторонних глаз.

– Зачем мы здесь? – спросил Нэнагал, когда Имали закрыла дверь в мавзолей Гилиндоры Фэйн.

– Нэнагал, ты ведь эйливин, – весело сказала Имали. – Не мог бы ты, уж не сочти за труд, сконструировать еще один огонь в той жаровне в углу? Как-то здесь мрачновато, не правда ли?

– Огонь не нужно конструировать. Его нужно просто разжечь.

– Ах да, метко замечено. Тогда не мог бы ты это сделать, дорогой? При твоем росте не составит труда дотянуться до жаровни. – Она улыбнулась.

– Ты не ответила на вопрос Нэнагала, Имали, – заметил Эрмон. Коренастый и необычайно волосатый для фрэя, он сегодня не успел побриться, и лицо его покрывала густая щетина. – Мы собираемся призывать мертвых? Попробуем поговорить с твоей прабабкой? – Он посмотрел на Волхорика. – Кстати, Феррол дозволяет подобное?

– Ни в коем случае, – скрестив руки на груди, ответствовал верховный жрец.

– Мы здесь собрались не для подобных глупостей, – горячо возразила Имали. – Во имя Феррола, мы находимся в усыпальнице моей прародительницы. Выкажи немного уважения, хорошо?

– Тогда зачем? – спросил Эрмон.

– Чтобы провести очередное заседание.

Жаровня загорелась, осветив внутреннее убранство усыпальницы. Мерцающий желтый свет выгодно подчеркивал золотое и серебряное покрытие. Стала видна дальняя часть крипты, а вместе с ней и саркофаг Гилиндоры. Каменное изваяние на крышке совсем на нее не походило. Слишком скованное, лишенное изящества, оно никоим образом не передавало истинного духа первой фэйн.

– Заседание? – спросил Нэнагал, отпустив качавшееся на шнуре кресало. – Возможно, ты запамятовала, но чуть дальше по улице у нас есть прекрасное место для встреч. Называется Айрентенон – хорошее местечко, с колоннами и скамейками, построено специально для подобных мероприятий.

– Нет, не для подобных, – возразила Имали.

В усыпальнице присутствовали почти все старшие племенные вожди: Нэнагал из племени эйливин, Осла из племени асендвэйр, Эрмон из племени гвидрай и Волхорик, представитель умалинов. Несмотря на отсутствие миралиита Видара, им хватало советников для кворума. И хотя члены Аквилы собрались не в Айрентеноне, их решения будут признаны законными.

– Я пригласила вас сюда, потому что этот августейший орган – возможно, единственное, что препятствует полному уничтожению нашего общества. Мне необходимо узнать ваше мнение по поводу фэйна Лотиана и его способности править – ваше истинное мнение.

– И ты сочла мавзолей наиболее подходящим местом для этой цели? – спросила Осла.

Лишь недавно ставшая членом Аквилы Осла редко подавала голос, и то, что первой высказалась именно она, показалось Имали любопытным. Более опытные выжидали.

– Да, – сказала Имали. – То, что мы делаем в Айрентеноне, становится достоянием общественности. То, о чем мы говорим здесь, останется здесь. – В последние два слова она вложила достаточно яда, чтобы угроза стала очевидной.

– Что именно ты желаешь знать? – ни к чему не обязывающим тоном спросил Нэнагал.

Нэнагал не был глупцом, но он не терпел туманных предположений, предпочитая, чтобы все четко и ясно разложили по полочкам.

– С тех пор как Лотиан взошел на престол, кто-нибудь из вас одобряет его действия?

Все промолчали.

– Я с вами согласна, – заявила Имали. – С тех пор как он занял трон, мы пережили восстание миралиитов, едва не уничтожившее Айрентенон, бунт племени инстарья и войну, которая вполне может обрушить всю нашу цивилизацию. А ведь он был фэйном всего несколько лет – в сравнении с полноценным временем правления фэйна это лишь один удар сердца. Все, что с нами случилось, не было необходимо или неизбежно, и всему виной его действия или отсутствие оных.

Имали разгладила складку на ассике, чтобы дать всем возможность осознать услышанное.

– А почему его правление постигла череда неудач? Потому что Лотиан не спрашивает нашего совета. С момента восшествия на престол он редко посещал Айрентенон, разве что для того, чтобы зачитать эдикт, выдвинуть ультиматум или представить манифест. Так быть не должно. Аквилу создали в помощь властителю, чтобы мы посредством нашей общей мудрости могли направлять его решения. Но Лотиан не желает подобной помощи, его не интересует чужое мнение. И до сей поры все его действия только подтверждают ошибочность его суждений.

– К чему ты клонишь, Имали? – Голос снова подала Осла – единственная, кто действительно не понимал.

– Ну, пока что ни к чему. Просто задаю вопрос. Но, возможно, стоит выразиться иначе, поэтому позвольте высказать следующую мысль: если бы существовала возможность сменить фэйна, вы бы этого захотели?

– Лотиан – избранник Феррола, – заявила Осла, как будто это утверждение служило неоспоримым доказательством бессмысленности риторического вопроса Имали.

Имали искала в глазах всех остальных ту же бездумную приверженность традициям, но не нашла ее. Волхорик уже был на ее стороне, поскольку они вместе придумали план. Теперь она ждала Нэнагала и Эрмона. Оба молчали, вперив в нее подозрительный взгляд.

– Лотиана избрал не один Феррол, – продолжала она, – и, возможно, это мы подвели нашего бога, выбрав в соперники Лотиану Зефирона, а не кого-то более сильного. Но сейчас речь не о прошлом. Речь о будущем. Неужели никто не ответит на мой простой, невинный вопрос? – Скрестив руки на груди, Имали оперлась о выложенную узорчатой плиткой стену.

– Ты говоришь об измене, – сказала Осла.

– Нет, милая. Я только задаю вопрос. Мы просто разговариваем. Никто не предлагает взять в руки оружие и отправиться на штурм дворца – вот это была бы измена. Я лишь спрашиваю мнения и ищу совместной мудрости Аквилы. Ее ведь для этого создали, не так ли?

– Однако встречаемся мы здесь, а не в Айрентеноне, поэтому не надо делать вид, будто это всего лишь невинные расспросы, – обвиняющим тоном заявила Осла.

Имали склонила голову, отказываясь спорить.

– Так или иначе, я все еще не получила ответа.

Вперед выступил Нэнагал:

– Полагаю, это зависит от того, кто придет ему на смену.

В отличие от Имали, державшейся нарочито небрежно – тонкий расчет, чтобы вызвать доверие, – он стоял прямо и выглядел напряженным.

– Разумно, но тогда позволь спросить: что должен сделать Лотиан, чтобы вы предпочли ему любого другого фрэя?

На лицах собравшихся появились слабые ухмылки, послышались сдавленные смешки.

Нэнагал пожал плечами в ответ на абсурдный вопрос.

– Не знаю. Наверное, если бы он сошел с ума и оказался неспособен к разумной мысли…

– Значит, ты признаешь, что при определенных обстоятельствах может возникнуть необходимость сместить фэйна? Скажем, если его присутствие на троне станет угрожать самому существованию народа фрэев? В таком случае вы бы предприняли необходимые шаги, чтобы убрать его?

Улыбки погасли.

Нэнагал повернулся к Волхорику:

– Сумасшествие считается нарушением обета, данного Ферролу? Разве в таком случае наш господь не потребует смещения фэйна?

Волхорик покачал головой:

– В строгом соответствии с Законом Феррола фэйн имеет право делать все, что хочет, независимо от того, утратил он рассудок или нет. Лишь традиция – а не предписания Феррола – требует, чтобы он трудился на благо фрэев. Полагаю, он мог бы без суда казнить всех фрэев до последнего, если бы захотел. – Волхорик поднял палец. – Однако лишь традиция требует от нас подчинения ему. В Законе Феррола прямым текстом не сказано, что мы должны его слушаться.

– Учитывая неспособность Лотиана править как должно, – с нажимом произнесла Имали, – следует ли нам позволить ему продолжать, или же мы обязаны сделать так, чтобы трон занял справедливый и умный властитель? Если пустить все на самотек, Лотиан действительно может уничтожить всю нашу расу. Думаете, Феррол этого хочет? Разве мы не должны вмешаться?

Они переглянулись.

В поисках чего? Помощи? Поддержки? Указаний?

В прошлом Имали всегда ценила мягкотелость членов Аквилы, но сейчас предпочла бы, чтобы они проявили больше твердости.

– Не уверен, – сказал Нэнагал, обводя взглядом остальных. – Мы ведь точно не знаем, чего именно хочет Феррол…

– Значит, вы бы закрыли глаза на деяния безумного фэйна, убивающего всех нас? – спросила Имали. – Не означает ли это, что вы поощряете подобное поведение? Однако, будучи членами Аквилы, разве вы не несете ответственность за племена, которые представляете?

– Ну, я не…

– В таких обстоятельствах, – вмешался Волхорик, – думаю, наш долг перед Господом Ферролом – убрать его.

– Да. – Нэнагал нехотя кивнул. – Да, наверное.

Имали перевела взгляд на Эрмона.

– Вынужден согласиться с Нэнагалом, – сказал тот.

Разумеется, – подумала Имали. – Ты всегда с ним соглашаешься.

Погруженная в свои мысли, Осла разглядывала ноги, сжав кулаки перед собой.

– Я согласна, но… Я утверждаю, что все это только предположения. Угроза, исходящая от Лотиана, пока не достигла того уровня, о котором говорит Имали. Пускай он несведущ в некоторых делах, но это привело лишь к тому, что война с рхунами зашла в тупик. Ничто не говорит об их теперешнем превосходстве над нами. Серьезной угрозы всему нашему народу нет. К тому же я не понимаю: как мы вообще можем… – Она запнулась. – Есть ли какой-нибудь пункт в законах, позволяющий Аквиле сместить с трона фэйна?

– Нет, – ответил Волхорик.

– Тогда как же мы…

– Придется его убить, – без колебаний заявила Имали.

Осла раскрыла рот от изумления.

– Но ведь так мы нарушим Закон Феррола.

– Да, конечно, – согласилась Имали. – И я считаю, что это ничтожно малая цена за спасение всего Эриана. Мы – вожди своих племен. Нам вверили защиту нашей цивилизации, и иногда эта ноша требует не только заседаний в роскошном здании и пустой болтовни.

Эхо ее слов на мгновение повисло в воздухе, а затем в мавзолее воцарилась мертвая тишина. Члены совета в ужасе смотрели на Имали.

Однажды Гилиндора сказала ей, что один из секретов плетения корзины – умение понять, до какой степени можно согнуть прут, не сломав его. Особо жесткий прежде нужно намочить или даже оставить в воде на ночь, а при необходимости и на более длительное время. От этого он становился более гибким.

«Пока я сделала достаточно», – подумала Имали.

– Ну что ж, неплохой вышел разговор, правда? И я согласна с Ослой. Времена пока еще не столь мрачные, и, как я уже говорила, это всего лишь предположения. Об этом стоит задуматься на всякий случай, который, если на то будет воля Феррола, может, и вовсе не наступит. – Имали открыла дверь, пропуская внутрь дневной свет. – Хочу поблагодарить вас за то, что пришли.

С помощью пары веревок команда Вэсека подняла гроб и поставила его на край зияющей ямы. Волхорик не пустил Вэсека на кладбище Эстрамнадона, но лес за городом прекрасно подошел для его целей.

Ящик, в который Вэсек поместил мистика, был настоящим гробом – шестисторонним ларцом, сужавшимся от плеч к лодыжкам. Хотя Лотиан приказал отправить Сури в «Нору» – череду небольших камер под бараками Львиного корпуса, – приказ фэйна похоронить ее подал Мастеру Тайн идею испробовать еще более радикальный метод. Известный страх рхунки перед замкнутым пространством вполне можно было использовать как рычаг давления, и в то же время это помогло бы избежать дополнительного риска причинения ей физического вреда.

Он подобрал тесный гроб, в котором невозможно было сдвинуться с места. Если заключить рхунку в столь тесное пространство, это принесет наибольшие плоды. Он был уверен, что звук и запах падающей на крышку земли, отсутствие проникающего сквозь щели света и полная тишина могилы отлично сумеют разговорить пленницу.

Главное – правильно рассчитать время. Если слишком мало держать рхунку в гробу, она продолжит упрямиться; если же, напротив, передержать – может случиться так, что она утратит способность разговаривать. Задумка Вэсека на время похоронить пленницу была опасна не только для рхунки, но и для него самого. Если он сломает или убьет добычу фэйна, следующим Лотиан наверняка засунет в этот ящик его.

Работа не доставляла Мастеру Тайн удовольствия. Рхуны не вызывали у него никаких особых чувств. Истории о том, что они подобны диким зверям – злобные, жестокие и безмозглые, – были сущей ерундой. Кому, как не ему, знать об этом, ведь большую часть таких сказочек он сам и сочинил. Требовалось изобразить рхунов свирепыми, но низшими существами. Подобное сочетание помогло возбудить во фрэях страх, но не отчаяние. Целью было побудить их к действию, а отчаяние только помешало бы в этом. Лотиан нуждался в поддержке своего народа, а не в его гневе. Фэйн являлся абсолютным властелином, воплощением Феррола в мире Элан, однако ужас разрушал даже самые священные символы.

Как обычно, Вэсек всего лишь решал задачу, поставленную перед ним фэйном. А задача заключалась в том, чтобы добыть скрытый в сознании рхунки секрет. Если бы фэйн велел вытащить из яйца желток, Вэсек подошел бы к делу точно так же. И все же где-то в глубине души он надеялся, что рхунка выживет, по той же причине, по какой люди сожалеют, что убили божью коровку, по ошибке приняв ее за комара.

Из гроба не доносилось ни звука, и у Вэсека внутри все перевернулось.

Прошло всего два часа!

Крышку поддели с помощью ломов, и Вэсек приготовился увидеть мертвую рхунку и, возможно, собственное будущее. Крышка открылась, скользнула в сторону, и вот рхунка перед ним, лежит с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль тела, а грудь ее медленно, ровно вздымается.

Жива!

За этой мыслью незамедлительно последовала еще одна, не менее удивительная: Она спит.

Жизнь вообще редко соответствовала ожиданиям. Весна была не такой чудесной, каковой представлялась в мечтах во время суровой зимы, перелом оказывался не таким болезненным, как думалось поначалу, и Сури подозревала, что смерть окажется величайшим разочарованием из всех. Большую часть жизни люди думали о том, что произойдет, когда они умрут. Собравшись вокруг очага, рассказывали друг другу многочисленные истории, и все эти истории были невероятными; какая ирония, если задуматься. Реальность никак не могла соперничать с десятилетиями ожиданий. Такие мысли пронеслись у Сури в голове, когда ее поместили в гроб.

Сури с трудом пережила мгновение, когда на гроб опустилась крышка, но потом по ней застучали комья земли, которую лопатами бросали могильщики, и стало еще хуже. Земля попадала внутрь сквозь щели между досками, в том числе через плохо подогнанное сочленение прямо над ее лицом. Руки были вытянуты вдоль тела, она не могла пошевелить ими, и приходилось уворачиваться от падавшей на лицо грязи, чтобы иметь возможность хоть как-то дышать. Тогда Сури поняла, что это конец. Но не эта мысль более всего поразила ее, а осознание того, что она не кричит.

Сначала она подумала: Вот и все. Наконец я лицом к лицу встретилась со своим самым страшным кошмаром.

После одного происшествия большую часть жизни Сури чувствовала себя неуютно в четырех стенах, в пещерах и в любом замкнутом пространстве. В шесть лет она забралась в дыру, какое-то отверстие, вырытое в песчаном склоне неподалеку от берега реки, и потом не смогла оттуда вылезти. Сури думала, что это была лисья нора. Маленькая, худенькая девочка полагала, что поместится там, и отчаянно желала увидеть, как живут лисы. Ей рассказывали, что эти животные очень умные, и она вообразила себе крошечные столы – миниатюрные копии того, которым пользовались они с Турой, – заставленные крошечными чашечками и тарелочками.

Интересно, есть ли у них маленькие кроватки? Свечи? Праздничная одежда, которую они от всех прячут и надевают только по особым случаям, когда ночью в лесу устраиваются тайные празднества?

Сури давно подозревала, что обитатели Серповидного леса устраивают тайные праздники, о которых помалкивают в ее присутствии. Эта нора давала ей шанс разузнать правду, а затем она намеревалась спросить первого встреченного ею зверя, почему ее никогда не приглашают.

Как выяснилось, проблема заключалась в том, что она была не так мала, как лиса. На полпути Сури застряла, а когда попыталась вылезти, песок обвалился и накрыл ее. Отчаянные попытки выбраться наружу оказались тщетны и только усугубили положение. Песок завалил выход из норы. Вокруг стало темно, пахло землей, воздуха не хватало. Сури кричала до тех пор, пока измученное горло не отказалось издавать звуки. Ее спасла Тура. Старуха-мистик нашла и откопала ее… три дня спустя.

С тех пор любое тесное помещение, из которого Сури сразу не могла найти выход, наводило на нее ужас. В той лисьей норе она потеряла часть себя. То ли оставила ее там, то ли эта часть погибла, задохнувшись в грязи. С того дня Сури ложилась спать на улице, а в дом к Туре заходила только в самые холодные ночи.

Странно, что теперь она не кричала, хотя звук падающих комьев земли становился все глуше по мере того, как ее зарывали все глубже. И тем не менее ужаса она не испытывала.

Я должна бы уже сойти с ума. Почему этого не происходит? Почему я так спокойна?

А ведь это худший кошмар Сури, номер один в ее списке ужасных исходов.

Вот только это уже не так.

Сури спокойно прыгала с водопадов, одна встречалась со стаей волков, в разгар бури забиралась на высоченные деревья… Однако так было не всегда. Откуда-то из глубин памяти всплывали времена, когда все это пугало ее. Минна придала ей храбрости. Маленькая волчица была бесстрашна. Сури не могла позволить щенку обойти себя, стало быть, гордость вынудила ее встретиться лицом к лицу со страхами, и она обнаружила, что страх подобен трусливому забияке – сплошь пустые угрозы. Успешно прыгнув разок с водопада, Сури не могла взять в толк, чего она так боялась.

Пребывание в тесных местах, будь то маленькие комнаты или клетка, в которой ее везли в столицу фрэев, было похоже на погребение заживо, но похоже не значит то же самое. Ее преследовал страх испытать это на деле, и тем, что всегда парализовало ее, было ожидание – фактор неизвестности. Пока прислужники Вэсека не похоронили ее, Сури не приходилось по-настоящему встречаться с величайшим страхом своего детства.

Но что же изменилось?

Ответ нашелся быстро. Сури было уже не шесть лет, и время, проведенное в могиле, помогло ей разглядеть в этом страхе всего лишь кошмар ребенка. Сури выросла и по мере взросления узнала, что в жизни есть куда более страшные вещи.

По сравнению с созданием гиларэбривна быть погребенной заживо – пустяк.

Вместе с этим она поняла кое-что еще: уже много дней она не могла как следует выспаться, а потому, воспользовавшись темнотой, просто заснула.

– Как она? – спросила Имали.

Куратор Аквилы говорила нарочито тихим голосом и не сводила глаз с Двери в Саду.

– В том же состоянии, в каком, подозреваю, была бы ты, если бы тебя заперли где-нибудь без еды и воды. – Вэсек, Мастер Тайн, как обычно, говорил ровным тоном, хорошо скрывавшим его истинные чувства. – Уверен, ей бывало и получше.

Они сидели на одной из множества каменных скамей в Саду, служившем центром фрэйского города Эстрамнадон. Имали устроилась слева, положив руку на подлокотник, а Вэсек – справа, на достаточном от нее расстоянии, чтобы можно было разговаривать тихо, но в случае чего сделать вид, что они не вместе.

Осень уступала место зиме. Роскошный дендрарий обронил листву, и остались лишь голые ветви унылого бурого, черного и серого цветов. В культурном и религиозном сердце фрэйского мира не было посетителей. С одной стороны, это давало возможность поговорить наедине; с другой – у любого обилие пустых скамей вызвало бы вопрос: почему эти двое уселись на одной скамье, если пришли не вместе? Впрочем, это было не так уж важно, поскольку в поле их зрения находился только один посетитель.

Трилос сидел на своем обычном месте. Погода его, кажется, не беспокоила, да и на пару, занявшую самую дальнюю от него скамью, он вроде бы не обращал внимания.

– Меня волнует не ее физическое состояние, – прошептала Имали. – Как она держится?

– Одно идет рука об руку с другим, ты так не считаешь?

– Если бы я знала ответ, то не спрашивала бы. Она рхунка. Я их не понимаю.

– Я тоже.

Имали осторожно подбирала союзников. Волхорик был необходим, поскольку контролировал доступ к рогу. Макарета была ее тайным оружием, но если бы Имали могла выбрать лишь одного напарника, лишь одного подельника, это был бы Вэсек, хотя он же представлял наибольшую угрозу. Умный, хитрый и опытный, он мог с легкостью предать ее.

– Каковы шансы, что рхунка выдаст секрет драконов? – спросила Имали.

– Невелики, – уверенно ответил он. – Я всерьез сомневаюсь, что он ей вообще известен. Отправить к нам того, кто владеет необходимыми нам сведениями, – редкостная глупость, а по моим источникам, Нифрон отнюдь не дурак. Слишком уж идеальный подарок. Я чую ловушку. Наверняка она здесь с каким-нибудь самоубийственным заданием. Скорее всего, в ее задачу входит саботаж, сбор информации или, возможно, даже убийство. Хотя не понимаю, какую угрозу может представлять для кого-либо эта рхунка, тем более для фэйна. Однако меня беспокоит, что я так и не сумел выяснить природу данной угрозы.

– Ну а вдруг она действительно знает секрет?

– Тогда она приложит все усилия, чтобы сохранить его.

– Думаешь, ты сможешь заставить ее заговорить?

Вэсек помедлил:

– Сегодня утром я бы сказал «да», но сейчас уже не столь в этом уверен.

– Почему? Что произошло?

– Мы откопали ее, рассчитывая, что она пойдет на что угодно, лишь бы снова не угодить в гроб, но…

– Что вы сделали? – Имали забыла о необходимости притворяться, что они пришли сюда порознь, и уставилась на него: – Вы ее похоронили? В земле? Ты с ума сошел? Она же могла погибнуть!

Не сводя глаз с двери, Вэсек ответил своим раздражающе спокойным голосом:

– Она провела там всего пару часов. Воздуха в гробу хватило бы еще на столько же. Мне донесли, что рхунка испытывает ужас перед тесным пространством, но это, видимо, неправда.

– Ты пошел на чудовищный риск. Откуда ты знаешь, сколько воздуха в гробу?

– Поверь мне, тебе совсем не следует знать, каким путем я это выяснил.

– С ней все в порядке?

– В порядке. Судя по всему, слух оказался ложным. Рхунка воспользовалась возможностью, чтобы подремать.

– Хвала Ферролу за это! Она может сыграть важную роль после того, как мы… ну, ты понимаешь.

Она огляделась по сторонам. Трилос их не слышал, но Имали становилось не по себе, когда она заводила разговор на эту тему в общественном месте.

Вэсек, очевидно, был с этим согласен и тихо ответил:

– Как продвигается… это твое… ну, ты знаешь?

Имали потерла ладони друг о друга, согревая их.

– Медленно, но многообещающе.

– Это ничего не значит, – сказал Вэсек. – Покажи мне результаты, и я подумаю над тем, чтобы принять меры и поддержать твое успешное дело.

– То есть ты скорее станешь союзником Лотиана? Веришь, что он выиграет эту войну? Ты уже признался в своих сомнениях по поводу действительных познаний рхунки, которые он хочет использовать. А даже если она что-то и знает, твое умение убеждать на нее не подействовало. Лотиан ходит по краю бездны, его удерживает лишь обещание получить драконов. Ты веришь, что мы сумеем выиграть войну без них?

– Нет.

Ответ был ожидаем, но не быстрота, с которой Вэсек его дал. Он ни на секунду не задумался. Значит, Вэсек уже давно, возможно, очень давно пришел к такому выводу.

– Ни малейшего шанса? – спросила она.

– У нас недостаточно миралиитов, чтобы охранять весь Эриан. Со временем Нифрон это поймет – а может, уже понял, просто упорно хочет перейти на другой берег Нидвальдена. Когда-нибудь он отправит войско в обход наших миралиитов. Возможно, они уже в пути. На юге, на востоке и на крайнем севере у нас слабая оборона. Наше население уменьшается, тогда как рхунам ничто не помешает заполонить собой весь Эврлин и размножаться. – Он покачал головой: – Полагаю, у нас вообще никаких шансов, разве что Феррол лично вмешается и встанет на нашу защиту.

– Вэсек, когда Лотиан уехал в Алон-Рист, я получила предложение от рхунов, посланное с птицей. Они предлагали заключить мир между нашими народами. Если – согласна, это смелое предположение, – но все же если наш план приведет к успеху, нам все равно придется разбираться с войной, которую, как ты признаешь, мы не можем выиграть. Если нам все-таки повезет и мы добьемся успеха, я бы не хотела ссориться с этой рхункой. Поэтому могу ли я попросить тебя обращаться с ней получше?

– Хочешь, чтобы я ослушался приказа фэйна?

Она вздохнула:

– Нет, фэйн велел тебе выяснить секрет драконов, но ты не веришь, что она его знает. Нельзя получить несуществующие сведения. Но если без драконов победы нам не видать, почему бы не задуматься о мирном решении вопроса с рхунами? Если Лотиан начнет задавать вопросы, скажи ему, что пробуешь новую тактику, поскольку прежняя не принесла должных плодов. Объясни, что иногда пряником добиться чего-то проще, нежели кнутом.

– Что ты предлагаешь? Пригласить рхунку на чай?

– Неплохое было бы начало, но почему бы тебе хотя бы не перестать обращаться с ней как с врагом и не отнестись к ней как к гостю? Ты мог бы предложить ей хорошую еду, ванну, одежду получше и удобную комнату.

Вэсек нахмурился:

– Где, например?

– Не знаю. Это ты Мастер Тайн.

Вэсек задумчиво откинулся на спинку скамьи.

– Полагаю, я мог бы предоставить ей удобную комнату во дворце.

Имали резко выпрямилась, перестав опираться на спинку, и сделала вид, что смахивает что-то с колен, будто туда приземлилась поздняя осенняя пчела.

– Нет, – с нажимом произнесла она. – Не так. Во имя Феррола, давай держать ее подальше от Лотиана.

– Хочешь взять ее к себе?

– Ни за что. – Мысль о том, чтобы поселить у себя и рхунку, и Макарету – о которой она Вэсеку пока не рассказала, – привела Имали в ужас. – Раз ее вверили тебе, почему бы не выделить ей гостевые покои у тебя дома?

– У меня?

– Ты живешь один. Это идеально. А ведь пригласить кого-то к себе домой – отличный способ наладить отношения, не так ли?

– Я не…

– Всем нам придется пойти на жертвы, Вэсек.

– И чем будешь жертвовать ты?

Перед глазами Имали всплыло доверчивое лицо Макареты. Видение опечалило ее. Но благодаря годам, проведенным в политике, ей удалось сохранить бесстрастное выражение.

– Подозреваю, моя жизнь закончится чрезвычайно болезненно. Если мне не удастся сместить Лотиана с трона, все укажут на меня. А мы оба знаем, как Лотиан любит устраивать предателям публичную казнь. Но меня больше беспокоит другое.

– И что же?

– Что ты ошибаешься, и эта рхунка на самом деле знает, как создавать драконов. Как ты думаешь, что тогда произойдет?

– Ну, если предположить, что мне не удастся выведать секрет с помощью обаяния, Лотиан возьмет все в свои руки. Он применит собственное умение убеждать, и она расскажет ему все, что знает. Тогда Лотиан все-таки выиграет войну, станет народным героем, как Фенелия, и это лишит тебя возможности отстранить миралиитов от власти.

Имали кивнула:

– Принимая это во внимание, мы должны выяснить наверняка, что именно ей известно.

– Похоронил в гробу! Она мертва? – воскликнул Волхорик. – Этот идиот Вэсек убил ее?

Верховный жрец ждал Имали за пределами Сада, делая вид, что подстригает окружавшую его живую изгородь. У его ног валялась кучка сучьев, а в руках он держал крошечную пилу, которой размахивал, подчеркивая свои слова.

– Нет, с ней все хорошо, – ответила Имали, отступив назад из опасения, что Волхорик случайно заденет ее пилой.

– Правда? Разве после такого кому-то может быть хорошо? Нам нужно, чтобы она была на нашей стороне или хотя бы сочувствовала нашему делу. Это наш единственный путь к миру. Ты ему это объяснила?

– Да.

Волхорик опустил садовую пилу и вздохнул:

– И что Вэсек собирается делать теперь? Отрезать ей пальцы?

– Возможно, именно этим он и занялся бы, но я убедила его попробовать другой подход. Нельзя допустить, чтобы она нас возненавидела.

Волхорик с сожалением посмотрел на пилу:

– По-моему, это дерево уже рухнуло.

– Не сомневаюсь, но есть и хорошая новость: вся ненависть рхунки направлена на Лотиана, а это может пойти нам на пользу. Однако в данный момент для нас это не главное.

– А что же главное?

Имали нагнулась и, подняв несколько сучьев, срезанных жрецом, с многозначительным видом протянула их Волхорику:

– Мы должны снова посадить дерево, а это твой ход.

– Мой? – Он уставился на ветки. – Чего ты от меня хочешь?

– Ты возглавляешь племя умалинов. Мне нужно заручиться поддержкой одной из твоих учениц – жрицы Феррола. Хочу, чтобы она поговорила с рхункой и помогла ей почувствовать себя как дома.

– Полагаю, ты имеешь в виду кого-то конкретного?

– Да. – Она сжала сучки в ладони. – Подозреваю, во всем Эстрамнадоне рхунка пожелает довериться одной лишь Нирее.

Волхорик округлил глаза:

– Ты шутишь?

– Нет. А что?

Он провел рукой по лицу:

– Трудно вообразить менее подходящую кандидатуру.

– А что с ней не так?

– Она непреклонная фанатичка, холодная, как замерзшая река Шинара в разгар зимы. Даже если бы я убедил ее подружиться с рхункой ради спасения Эриана, сомневаюсь, что ей бы это удалось. Она совсем не умеет лгать.

– О нет! Лгать нельзя. – Имали бросила сучья и вскинула обе руки: – Эту рхунку уже не раз обманывали. Она к этому готова. Нужно, чтобы Нирея вела себя откровенно, поэтому не давай ей никаких приказов, кроме как слушаться указаний Вэсека.

Волхорик ошеломленно уставился на Имали. Опустив руку с пилой, покачал головой:

– Разве это может привести к чему-то, кроме катастрофы?

– Говорят, рхунка и Арион были близки. Миралиит погибла у нее на глазах. Я надеюсь, что общая утрата поможет им разделить боль и сблизит их.

– Тут есть одна загвоздка, – сказал Волхорик, смахивая с живой изгороди остатки мертвых листьев. – Нирея ненавидела Арион.

– Но Арион – ее дочь, – изумленно проговорила Имали.

Волхорик кивнул:

– Говорю же, холодная, как Шинара.

Глава четвертая

Любимые – потерянные и найденные

В том мире за завесой смерти мы обнаружили, что те, кого мы считали навеки утраченными, всего лишь оказались в ином месте.

«Книга Брин»

Мойя умерла в тридцать два года, и хотя для незамужней, бездетной женщины уже не считалась молодой, все же она еще не достигла того преклонного возраста, когда принято приводить дела в порядок. Посему мысли о загробной жизни посещали ее весьма редко. Однако истории она слышала. Отважные воины попадали в Элисин, посмертный рай; все остальные – либо в Рэл, либо в Нифрэл. Хорошие люди попадали в первое царство, плохие – во второе. Нифрэл считался местом возмездия, бесконечной пытки и страданий. Мойя сомневалась, что в Рэле намного лучше, ведь ей описывали его как существование без солнца, полное печали и сожаления. Все это Мойя слышала от матери, но поскольку Одри была известна недальновидностью и мрачным взглядом на всеобщее будущее, Мойя решила, что она, скорее всего, заблуждается. С таким же успехом загробный мир мог оказаться чудесным местом, где еды и питья хватало всем. Она честно не знала, чего ожидать, никаких заранее сложившихся представлений о загробном мире у нее не было: ну, наверное, там темно; возможно, кругом туман; наверняка холодно. Все знали, что Пайр находится под землей, и визит Мойи в Нэйт делал все три предположения похожими на правду.

Ее удивил лившийся сквозь врата свет, но проход через них напоминал вход в освещенный дом темной ночью. Снаружи и издалека все казалось ярким, словно звезды. Внутри яркость слегка померкла, зато за воротами все поглотила непроглядная, черная мгла.

Рэл оказался вовсе не холодной, темной пещерой, но и не яблоневым садом с фонтанами, полными пенного пива. В юности Мойя обращала мало внимания на окружавший жилища ее клана Серповидный лес, но, покинув Далль-Рэн и увидев бесплодные, пыльные равнины большого мира, она вдруг почувствовала любовь к деревьям и ощутила ностальгию, превратившуюся из по-детски горькой в по-взрослому сладкую. Здешние деревья отличались от рэнских. Их мощь, высота и значительный возраст показались Мойе умиротворяющими, будто привычный старый плащ, накинутый на плечи в начале долгого пути.

Местность здесь была не только лесистой, но и холмистой, хотя идти было довольно легко. Между камнями и холмами, извиваясь, журчал ручеек. Вдалеке вздымались ни на что не похожие горы. Исполинские, занесенные снегом каменные вершины выстроились в ряд, будто гора Мэдор подарила жизнь ватаге одинаковых по росту детей. Над всем этим возвышалось нечто вроде небесного купола, хотя Мойя не увидела ни солнца, ни намека на синеву. Рассеянный белый свет озарял все, не создавая ни теней, ни тепла. Хотя бы в этом мать Мойи оказалась права: в загробном мире не было солнца.

– Ха, – задумчиво проговорил Дождь, когда все они впервые увидели вечный мир.

Всего одно слово, даже и словом-то не назовешь, но Мойя почувствовала, что оно точно выражает ее собственные чувства.

– Я ожидал чего-то большего, – разочарованно произнес Тэкчин, разглядывая вершины далеких гор.

– Я ожидала меньшего, – с облегчением признала Тресса. – Или, может, больше кое-чего другого.

– А по-моему, тут здорово, – заявил Гиффорд, сияя белозубой улыбкой.

– Солнца нет… тогда откуда свет? – тихо спросила Роан, обращаясь скорее к самой себе.

Брин сказать было нечего, но она то и дело вертела головой, глаза разбегались, стремясь охватить взглядом все, что их окружало.

По ту сторону врат начиналась дорога, аккуратная улица из белого кирпича – известняка или, может, алебастра. По обочинам застыла в ожидании еще одна толпа, куда больше той, что застряла снаружи. Поначалу Мойя решила, что они пытаются выбраться, но вскоре поняла, что это не так. Стоило вратам открыться, как недавно усопшие бросились внутрь и оказались в гуще матерей, отцов, дедов, детей. Вслед за изумлением последовали объятия и слезы – череда грандиозных воссоединений. Далее пришла пора знакомиться. В огромной толкающейся толпе Мойя не столько видела, сколько слышала все это.

– Это твой прапрадед, Кобальт Сир! Ты с ним не знаком. Тебя назвали в его честь. Он скончался до твоего рождения.

– Я твоя мать. Я умерла, давая тебе жизнь. Казалось, это произошло только вчера, но ты посмотри на себя!

Поначалу Мойя опасалась, что кто-нибудь заметит, как Тресса пользуется ключом, но сейчас все ее страхи рассеялись. В эти драгоценные минуты воссоединения все остальное было забыто.

– Брин! Брин! – прокричал знакомый голос. – Брин!

Не успела Мойя понять, что происходит, как Брин уже бросилась в объятия хорошо знакомых мужчины и женщины. Разумом Мойя понимала, что находится в Рэле, загробном мире, но лишь теперь ощутила это нутром. Глядя, как Дэлвин и Сара обнимают дочь, Мойя почувствовала себя так, словно ее ударили в живот.

Это правда. Мы действительно мертвы.

Сара и Дэлвин пришли не одни. Вместе с ними подбежал, заливаясь веселым лаем, знакомый черно-белый пес. Мойя помнила несчастную старую пастушью овчарку, доживавшую свой век после того, как дряхлость уже не позволяла ей пасти овец. Сейчас это был совсем другой Дарби – молодой и полный сил, – однако Сара и Дэлвин выглядели точно так же, как в момент смерти. Мойя понимала, что что-то упускает из виду – много чего, наверное, – и подозревала, что собака – ключ к этому, равно как и обретенная Гиффордом способность нормально говорить.

Я совсем не умею разгадывать загадки.

К Тэкчину подошел красивый фрэй в белой мантии и тепло похлопал его по плечу.

– Тэкчинри! – широко улыбнулся он.

– Прайло? – Тэкчин ошеломленно уставился на фрэя, затем сказал Мойе: – Это мой отец. Он погиб во время войны с дхергами.

– Рада познакомиться, господин.

– Прайло, а где мама?

Фрэй закатил глаза.

– Она еще жива, дурень ты этакий!

Слева от Мойи с десяток гномов окружили Дождя. Они обнимали, хлопали копателя по плечам и бранили его.

– Ну что, наконец докопался достаточно глубоко?

– Смотрите! Он кирку с собой притащил! Вот дурачина!

– Эти деньки закончились, парнишка! Ты достиг дна.

Мойе эти замечания казались обидными, однако они сопровождались улыбками и объятиями.

Какие же дхерги странные.

Когда Сара отпустила Брин, Дэлвин крепко обнял дочь, как делал тысячу раз при жизни. Знакомая картина пробудила в Мойе давно забытый укол застарелой, неприятной зависти.

Мойя, зарабатывавшая на жизнь прядильным делом вместе с семьей Брин, всегда наблюдала за возвращением Дэлвина после долгого дня на овечьем пастбище. Сара встречала мужа поцелуями. Затем к нему подбегала Брин и что-нибудь ему показывала. Все это – запах приготовленного ужина, улыбки, счастье и любовь – вынуждало Мойю ускользнуть из дома, иначе остальные, заметив слезы в ее глазах, стали бы приставать с расспросами. Мойе не хотелось объяснять, какую пустоту она ощущает при мысли, что ничего подобного ей не суждено испытать.

Наблюдая за воссоединением семьи Брин, Мойя почувствовала ту самую пустоту. Она огляделась в поисках собственной матери, но Одри нигде не было.

Кое-что никогда не меняется.

Сара заметила Мойю. С полным сочувствия взглядом женщина, бывшая ей ближе родной матери, подбежала к ней и крепко обняла ее. Оказавшись в ловушке Сариных объятий, Мойя не смогла сдержать слез.

– Все хорошо, – успокаивала ее Сара. – Теперь все будет хорошо.

Сара обнимала ее, вызывая в памяти тоску по трескучему огню в очаге и умиротворяющим запахам шерсти и только что испеченного хлеба – убежищу, которое Мойя когда-то обрела в соседском доме.

– Твоя мама обязательно придет. Те, кто имели сильную духовную связь с кем-то из умерших, знают, когда это происходит. В ушах начинается звон, прямо как перед обмороком. Поэтому мы здесь. Одри приходила сюда раньше, но она… ну…

– Она меня ненавидит, – ответила Мойя. – Всегда считала меня ужасной дочерью.

Сара выглядела смущенной, как будто к ней неожиданно явились гости и застали в доме беспорядок.

– Ничего подобного! Я в этом уверена. Просто врата были закрыты, и никто не знал, надолго ли, вот некоторые и ушли, не дождавшись. Уверена, Одри вернется. – Сара отерла слезы Мойи. – В любом случае мы здесь, и ты можешь побыть с нами, пока вы с матерью не найдете друг друга.

– О… мама, – сказала Брин, вытирая глаза и щеки, – прости, но мы здесь не задержимся. Нам надо идти дальше…

Родители удивленно посмотрели на нее.

– Ах, милая… – начала Сара.

– Ты ведь понимаешь, что ты… что ты умерла? Да? – спросил Дэлвин.

– Конечно понимаю, и должна признать, что не горю желанием делать это дважды.

– Дважды? – Сара бросила озадаченный взгляд на мужа.

Мойя неловко рассмеялась:

– Вы же знаете нашу Брин, такая шутница…

Сара строго посмотрела на нее – так она всегда смотрела на девочек при жизни, когда Мойя и Брин являлись домой перепачканные с ног до головы. В ее взгляде читалось: Во что это вы обе вляпались? И еще: А виновата в этом ты, уж я-то знаю. Потом, будто вспомнив, что оставила обед на огне, Сара прижала руки к щекам и окинула взглядом всех остальных.

– А как вы все сразу здесь оказались? Неужто фрэи захватили Драконий лагерь?

– Нет, не в этом дело. Просто… эй, погоди-ка. Откуда ты знаешь про лагерь? Я жила там после… после… – Брин запнулась.

– После нашей смерти, да. – Сара кивнула.

Люди вокруг прекратили здороваться и двинулись по мощеной дороге в сторону домов – маленьких круглых хижин, как в Далль-Рэне. Брин узнала не всех, но некоторые показались смутно знакомыми – лица, которые она видела в детстве, но ничего не могла о них вспомнить.

– Люди умирают, дорогая, – объяснила Сара. – И приносят новости. – Она помолчала. Глаза ее подернулись печалью. – В последнее время много народу погибло, война все-таки. До нас доходили удивительные рассказы о тебе, о Персефоне, Мойе, Роан и Гиффорде и о твоей дружбе с мальчиком из Дьюрии, Тэшем, который, наверное, уже не мальчик. Надеялись скоро услышать, что стали дедушкой и бабушкой. Видимо, теперь этого не произойдет.

– Кстати, о мальчиках… Этот тоже возмужал. – Дэлвин хлопнул Гиффорда по спине, отчего гончар пошатнулся. – Ты, смотрю, похорошел, а?

– Да, господин.

– Пойдемте-ка в дом! – предложила Сара, размахивая руками и подгоняя их, словно овец. – Посидим у огня, и вы расскажете нам, что творится в мире. Мы живем вон там, совсем близко.

Сара указала в сторону колодца, и Мойя готова была поклясться, что это копия того самого, что стоял в центре Далль-Рэна, где произошла легендарная вылазка к колодцу, когда она вынудила Тэкчина наполнить для нее тыквы.

Я Тэкчин. Самый красивый и искусный из всех галантов.

Шрам утверждает обратное. В том и в другом отношении.

– Этот колодец как две капли похож на тот, что был у нашего дома. Разве такое возможно? – спросила Мойя.

– Он здесь, потому что все мы его помним, – объяснила Сара. – Это по-прежнему наш общий колодец, но теперь мы берем из него не воду, а кое-что другое. Кое-что более глубокое и жизненно важное. Здесь важны воспоминания. Они помогают создавать мир вокруг. – Повернувшись к Брин, она добавила: – Твоя бабушка Брингильда ждет вместе с детьми. Я просила их остаться дома. Не хотела тебя ошарашить. Некоторые приходят целыми кланами, но я знаю, как попадание сюда сбивает с толку. Я так и думала, что это, наверное, ты. Даже смерть не отнимет материнскую интуицию, а я ведь помню, что ты не любишь нырять, а предпочитаешь входить в воду постепенно.

Сара взяла Брин за руку и пошла вперед.

– Подождите! – сказал Гиффорд.

Все остановились и оглянулись. Гончар вглядывался в расступавшуюся толпу, и вскоре перед ними появилась хрупкая женщина – молодая, худощавая, с короткими прямыми волосами. Когда толпа разошлась, женщина сделала несколько медленных, робких шагов вперед. Руки у нее тряслись, на глаза навернулись слезы… она не сводила взгляда с…

– Роан? – тихо проговорила Рианна, приближаясь к ней мелкими шажками.

Мать и дочь были невероятно похожи, хотя Роан, как ни странно, выглядела немного старше. Мойя напомнила себе, что мать Роан умерла совсем молодой.

Они обнялись не сразу, а когда заключили друг друга в объятия, им недоставало той бурной радости, которую выказали Брин с Сарой. Поначалу женщины, вытянув сжатые в кулаки руки, словно подкрадывались друг к другу. Затем мать медленно, осторожно преодолела расстояние между ними и обхватила Роан, как будто дочь была сделана из тонкого фарфора. Некоторое время они так и стояли, потом Рианна начала тихонько гладить дочь по голове.

И Роан заплакала. Мойя редко видела, чтобы ее подруга так плакала. Громко всхлипывая, Роан безудержно рыдала.

Сгорбившись, они прильнули друг к другу. Жизнь, полная страха, превратила этих женщин, которые могли бы быть красивыми и гордыми, в жалкое подобие самих себя.

При жизни они не просто отбрасывали на мир крошечные тени; они сами были тенями.

Разглядывая лица вокруг, Мойя крепче обхватила лук. Указав на Роан и Рианну, она спросила:

– Никто не знает, где обосновался Ивер-резчик? – Она посмотрела на мощеную дорогу в надежде увидеть чудовище, которое слишком долго принимала за человека. – Хотелось бы пустить в это подлое ничтожество стрелу, а может, штук шесть-семь.

– Что такое стрела? – спросил Дэлвин.

– Вот. – Она показала ему одну из своих.

– Это причиняет боль?

– Обычно да.

– Здесь не получится, – сказала Сара. – В Рэле боль приглушена, как и свет. И я ни разу не видела здесь Ивера. Может, он где-то дальше. Большинство из нас далеко не заходит. Нам нравится наша деревенька. Пойдемте покажу.

Гиффорд не хотел вмешиваться. Он оставил Роан наедине с матерью и зашагал по дороге с остальными, но остановился у колодца, чтобы не упускать жену из виду. Видеть мать и дочь вместе было одновременно чудесно и жутко – трагическое подобие чуда, будто великолепие разрушенной горы, после которой остался невероятной красоты утес. Он смотрел на них так, как мог бы смотреть на радугу, пытаясь охватить взором всю ее целиком. Поняв, что таращится во все глаза, он отвернулся, чтобы дать им побыть наедине.

Гиффорд обнаружил, что стоит посреди деревни, на удивление похожей на Далль-Рэн. Многие дома напоминали те, что он помнил. Однако они были в отличном состоянии, никаких следов ветхости или разрушения. Толстые, ровные балки и свежая ярко-желтая солома. Крыша нигде не погнулась, не покосилась. И еще одно явное отличие: от колодца в центре лучами расходились тысячи, возможно, даже десятки тысяч построек. Все это были типичные рхулинские круглые хижины, но опять же не совсем. Перед домами Гиффорд заметил костры, как и должно быть, однако не почувствовал ни запаха стряпни, ни даже дыма.

Проходя мимо Гиффорда, многие махали ему рукой, все улыбались и вели себя весьма дружелюбно. Среди них не было ни одного исхудавшего, бледного или больного. Никто не хромал и не кашлял. Он разглядывал лица в поисках отца, которого едва помнил, и надеялся наконец встретиться с матерью. О ней он знал лишь по чужим рассказам. Судя по всему, Ария была удивительным человеком. Она умерла в шестнадцать, но оставила в душе каждого, кто знал ее, глубокий след. Чаще всего ее описывали как смелую, добрую и мудрую, и Гиффорд с годами стал идеализировать женщину, намеренно пожертвовавшую собой, чтобы он мог выжить. Он хотел бы с ней встретиться, хотя бы сказать ей спасибо, но не знал, как она выглядит, да и она бы его не узнала.

Может, она пришла к вратам, но не поняла за кем? Может, мы разминулись, даже не осознав этого.

Нет, решил он. Уж Дэлвин и Сара наверняка знали Арию и помогли бы матери воссоединиться с сыном. Теперь он задумался о том, почему родители Брин сказали, что Одри вернется за Мойей, но про его семью не сказали ничего.

Что это значит? С ними что-то случилось?

Может, его родители, как Мик, бродили по миру Элан, а дороги в Пайр так и не нашли. От этой мысли Гиффорду вдруг стало одиноко.

Брин ушла в дом к родителям. Мойя стояла рядом с Тэкчином, разговаривая с несколькими фрэями, на которых она произвела удивительное, но несколько пугающее впечатление. Дождь продолжал болтать с гномами. Как ни странно, все общались на рхунском.

Наверное, они говорят на родных языках, но поскольку я мертв, то могу понимать их. Может, когда я говорю, они слышат фрэйский или язык бэлгрейглангреан.

Улыбнувшись при мысли о том, что говорит по-фрэйски (интересно, каково это на слух?), Гиффорд заметил у колодца Трессу. Он подошел и присел на перевернутое ведро.

– Ну что, два отщепенца снова вместе? Как будто сидим на крыльце Приюта Пропащих.

– Нет, – ответила Тресса. – Тебе там не место.

– Как это? Почему? Из-за того, что я теперь лучше говорю?

Тресса покачала головой:

– Нет. Мы тебя много лет назад выперли.

– Правда? А мы – это кто?

– Наверное, я. Я ведь единственная, кто остался, да? В любом случае у тебя есть она. – Тресса указала на Роан. Мать и дочь продолжали разговаривать, касаясь друг друга лбами. – Ну и то, что ты несколько лет назад взял и спас все человечество. Это окончательно подорвало твое положение изгоя. Тебя теперь считают героем. В Приюте Пропащих героям не место.

– Ты не изгой, Тресса.

– Что-то не вижу, чтобы народ становился в очередь поблагодарить меня за все хорошее, что я сделала в жизни.

– Это еще не конец.

– Конец, – с чудовищной уверенностью заявила Тресса. – Ну и наделала же я дел, да?

– Что такого ужасного ты натворила? Неудачно вышла замуж? Миллионы женщин так ошибаются.

Тресса покачала головой:

– Я не могу винить в этом Коннигера. Конечно, я не знала, чем он занимается, но ведь должна была, разве нет? Что это за жена, которая не знает, что ее муж убивает людей? Да я и до встречи с ним на всех производила дурное впечатление. Меня с восьми лет прозвали стервой – с восьми! Не знаю почему. Я даже не понимала, что это значит. Я пыталась быть хорошим человеком, привела назад корову Киллианов, когда та заблудилась. Всю ночь ее разыскивала, платье порвала, за что отец меня избил. Глупая скотина застряла в чаще и вполне могла сломать ногу и подохнуть. Впрочем, меня никто не видел, так что и похвалить было некому. И это я заставила Хита Косвелла вернуть Тоупу Хайленду нож – помнишь, у него был отличный нож? Я заставила Хита его вернуть; пригрозила всем рассказать, если не вернет. Он вернул, и я сдержала обещание, ни слова не проронила. Конечно, никто не знал, что это я. Я тогда подумала, это, наверное, хорошо, понимаешь? Видимо, ошиблась. Я часто ошибалась. Забавно, как четко все начинаешь видеть после того, как уже ничего не можешь изменить.

Роан смотрела в их сторону, жестом подзывая Гиффорда подойти.

Он встал, радуясь, с какой легкостью теперь поднимается на ноги. Сделав шаг, остановился.

– Идем со мной, – сказал он Трессе.

– Необязательно со мной миндальничать, Гиффорд. Все нормально.

– Нет, не нормально. И да, обязательно.

– Почему?

– Потому что ты мне нравишься.

Тресса рассмеялась:

– Я отобрала у Персефоны Второй Трон, помнишь? А толку от нас с Коннигером не было никакого, хотя мы должны были руководить кланом. И я пыталась выдать Мойю замуж за Обрубка. Ты ведь об этом не забыл?

Гиффорд нахмурился:

– Ты прилагаешь много усилий, чтобы отталкивать людей, Тресса.

– Вот и хорошо.

– Но я…

– Не надо. – Тресса встала. – Знаю, ты считаешь, я заслужила то, что получила. Уверена, вы все так считаете. Просто некоторые – вроде тебя – ведут себя повежливее, что ли. Но жалость мне ни к чему. Пускай уж лучше ненавидят.

Она торопливо зашагала прочь.

Внутри дом родителей Брин до мурашек напоминал тот, где она выросла. Картины, нарисованные ею на стенах, и отпечатки рук ребенка, которым она когда-то была, – все оказалось на своих местах. Подробности были невероятными, и если это результат воспоминаний, то Брин наконец-то поняла, откуда у нее талант Хранительницы.

Как только Брин вошла, навстречу ей бросилась небольшая толпа. Пятеро детей чуть не сбили ее с ног. Все они были одеты в шерстяную одежду, украшенную узором Далль-Рэна. Каждый взволнованно смотрел на нее.

– Дети, это ваша младшая сестричка, Брин, – сказала Сара и, по очереди указывая на каждого ребенка, представила их: – Это Уилл, вон тот – Дэлл, там Рен, Дэйл, а эта малышка – Мэдоу. Они умерли до твоего рождения. Рен прожила дольше всех.

– Я заболела, – сказала девочка. – Ты побила мой рекорд на четырнадцать лет.

Все дети имели общие фамильные черты; каждый ребенок слегка напоминал Брин – те же глаза, тот же рот, – однако все они были уникальны, словно картины, рожденные воображением одного художника. Брин знала, что у нее были братья и сестры, но подробности потонули во мгле детских сказок. А теперь они с ней разговаривали.

– Я… – Брин не успела договорить, как Мэдоу обняла ее. Она была самой младшей, с огромными глазами и пухлыми щечками.

– Это было… это было ужасно? – спросил Дэлл. – Я про твою смерть.

– Дэлл! – укорила его Сара. – Что за вопрос?

Брин помнила рассказы о Дэлле, первенце Сары. Его нарекли в честь отца, и все называли его Малыш Дэлл. Говорили, что мальчик терпеть не мог это имя.

– Ну, прости… Мне просто любопытно.

Брин не знала, что сказать. Вдаваться в подробности точно не стоило, потому что рано или поздно пришлось бы упомянуть ключ, а она считала, что об этом лучше помалкивать, даже в кругу семьи.

К счастью, Сара сменила тему, и объяснять ничего не пришлось.

– Это твоя бабушка, Брингильда, – сказала Сара, представив женщину, не соответствовавшую никаким ожиданиям.

Брин всегда воображала свою бабку злобной каргой, еще более уродливой сестрой Тэтлинской ведьмы. Эта миловидная женщина выглядела моложе Сары.

– Я бы пришла к вратам, – сказала Брингильда, – но ты бы меня все равно не узнала. А ведь это я дала тебе имя. Так давно хотела с тобой познакомиться, милая.

Женщина обняла Брин.

– Твои дядья и их семьи наверняка подойдут попозже, – продолжала Сара. – Все захотят узнать, что происходит в мире, так что будь готова: тебя забросают вопросами. Хоть на какое-то время это тебя развлечет, а то дни здесь обычно все одинаковые. Скучновато, когда нечем заняться.

– Почему? – Брин огляделась.

– Это место ожидания, – громко произнес отец и, как будто в доказательство своих слов, опустился на стул рядом с полным дров кострищем. – Место без всяких желаний.

– Но это же хорошо, разве нет? То есть вам не нужно постоянно трудиться в поте лица, верно? Не нужно колоть дрова, работать на ферме. При жизни вы оба работали не покладая рук, так что заслужили отдых. У вас больше нет ни трудностей, ни страхов.

– И делать нам нечего, – сказала Сара. – Я никак не могла дождаться, когда же дети вырастут и мы с вашим отцом наконец сможем передохнуть. В какой-то момент я поняла, что этого никогда не будет. Всегда что-нибудь найдется. В этом вся жизнь: только разберешься с одним, тут же на смену приходит другое. Борешься и страдаешь, чтобы достичь цели, а потом понимаешь, что всему этому конца-края не видно. Из-за нескончаемой череды испытаний и несчастий жизнь казалась мне бедствием. Но теперь я понимаю, что в этих трудностях – весь смысл жизни. Если их убрать… смысл исчезает. Как будто жизнь – игра, но теперь состязание закончилось. Мы все здесь, ждем, слушаем про тех, кто еще может играть. Это не ужасно, но и не увлекательно.

– В чем-то теперь лучше, – сказал Дэлвин. – Мы, похоже, забыли об этом, но ты права. Нет страха и беспокойства. Появилось много времени, чтобы отдохнуть, поговорить, подумать.

Брин показалось, что отец изо всех сил старается приукрасить их теперешнее существование.

– И, может быть, как раз для этого Рэл и предназначен. Он дает время остановиться и порассуждать, задуматься о жизни, о том, что мы сделали не так, что могли сделать лучше.

Сара вытерла чистые руки полотенцем без единого пятнышка.

– Ни наше существование, ни мир не должны были быть такими. Мир сломан, и мы продолжим так существовать, пока его не починят. Ну, во всяком случае, так говорят. Все должны были жить вечно – вон там. – Она указала на потолок.

– Брин? – позвала снаружи Мойя. – Нам пора.

На секунду Брин почудилось, что это происходит много лет назад: Мойя пришла позвать ее прогуляться по берегу реки, или пройтись вдоль кромки леса при свете светлячков, или пуститься в очередное приключение. Об этом Брин никогда не писала в своей книге, хотя, наверное, стоило бы.

Книга! Я же им не рассказала!

– Я записываю все, что происходит в мире! – выпалила она и покачала головой, удивляясь собственной глупости. Они же не поймут. – Я делаю отметки на…

– Брин! – Таким тоном говорила не сирота, которую приютила семья Брин, но Щит кинига.

– Что такое? – Выйдя за порог, Брин с удивлением обнаружила там почти всю компанию.

– Нам пора. – Мойя опасливо осмотрелась и прибавила потише: – У нас неприятности. – Она кивнула в сторону Дождя. – Среди гномов ходит слух, что правитель этого царства ищет тех, кто открыл врата, которые он приказал запереть.

– В Рэле есть правитель?

Мойя кивнула:

– И судя по всему, он недоволен.

– А где Тресса? – спросила Брин.

– Я думала, она с тобой.

Брин покачала головой:

– Ты же не думаешь, что она… В смысле… как думаешь…

– Не знаю, но ее нужно найти… и поскорее.

Тресса дошла до самых врат. По правде говоря, она никого не искала и даже рада была, что не объявились ни Коннигер, ни ее родители. Никого из них она видеть не хотела, а потому во избежание каких-либо вопросов села на траву и сделала вид, что сосредоточенно поправляет ремешки на сандалиях, которые ни в чем подобном не нуждались. Наверное, со стороны это выглядело очень глупо – ну сколько времени можно поправлять ремешки? Она чувствовала себя ребенком, который один не получил подарка на Праздник Зимы. Это смущало и расстраивало ее, но не потому, что ей чего-то не дали, а от сознания, что все остальные свои подарки получили.

Тресса понимала, о чем думали все, кто бросали взгляды в ее сторону.

А она-то здесь как оказалась?

Ей тут не место.

Для таких, как она, есть другое место.

Следующее место, подумала она, гадая, почему не попала сразу в Нифрэл.

Тресса понятия не имела, откуда она это знает – возможно, оттуда же, откуда знала, что Малькольм – бог, – но была уверена: стоит ей войти в следующий мир Пайра, и обратно она не вернется. Вот подходящее для нее место – Нифрэл, «под Рэлом», самое дно. Там она встретит множество друзей – друзей и родных.

Как это обычно бывает? Люди, которым суждено попасть в другие миры, как по волшебству оказываются в Нифрэле либо Элисине, стоит им пройти через Врата Рэла? Может, души разделяют не сразу. Или, может быть, за мной кто-нибудь придет, чтобы проводить к месту вечного упокоения.

Все эти мысли казались Трессе неправильными, и она задумалась, уж не вмешивается ли ключ в естественный ход вещей. Наверняка она знала лишь одно: вряд ли ей удастся разгадать эту загадку. Может, Роан удалось бы, но не ей.

А что будет, если я просто не пойду в Нифрэл?

Она могла бы отдать ключ Мойе и остаться в Рэле навечно, вроде как обвести смерть вокруг пальца. Вот только это было бы сродни тому, что мог бы сделать Коннигер, а его планы никогда не срабатывали. Кроме того…

Меня отправил сюда Малькольм. Должно же это хоть чего-то стоить…

Она носила ключ при себе, но до сих пор так и не поняла, почему Малькольм отдал его именно ей или почему остальные с этим согласились. Хотелось верить, что это ее второй шанс, возможность что-то изменить, но она понимала: это пустые мечты. Об этом Малькольм не сказал ни слова, никогда ни на что подобное даже не намекал. У нее не было ничего, кроме ощущения, которое шло рука об руку с уверенностью, что все закончится в Нифрэле.

Обязательно либо одно, либо другое?

Она вздохнула и нахмурилась. Наверное, сначала одно, потом другое. Так логичнее. Она нужна Малькольму, а когда выполнит работу, он выбросит ее, как обгрызенную куриную косточку.

Никто, кроме меня самой, в этом не виноват.

Она могла найти немало доказательств, опровергавших эту мысль, однако понимала, что сама себя обманывает. При куче недостатков Тресса отнюдь не была глупой. Люди всегда находили оправдания своим действиям и считали собственное поведение приемлемым, даже когда ненавидели других за то же самое. Но поддерживать такой самообман стало слишком затруднительно. Когда она вошла в трясину, все казалось очень ясным, но теперь ее сознание снова затуманилось. У нее было время, чтобы обзавестись новыми мыслями и свежими сомнениями.

Если Малькольм – бог и знает все на свете, почему он вообще допустил, чтобы все так запуталось? Почему гибнут хорошие люди? Например, почему он убил…

– Тресса?

Услышав голос, она встала и обернулась.

В нескольких футах стоял и таращился на нее Гэлстон. Он выглядел точно так же, как когда она приходила в Приют Пропащих. Она стучала в дверь, но он не отвечал. Тогда она заходила сама. Увидев ее, он замирал на месте без всякого выражения на лице, будто ничего не понимает. В хорошие дни он помнил ее имя, но кроме этого, как правило, ничего. В плохие дни он вообще ее не узнавал, поднимал шум, кричал, велел ей убираться из его дома. Это всегда сбивало с толку: дом ведь был не его.

Тресса внутренне подготовилась к худшему: озадаченное выражение лица Гэлстона означало, что сейчас начнутся обычные вопли. Но на сей раз этого не произошло. Напротив, он сделал кое-что настолько неожиданное и поразительное, что Тресса совсем растерялась.

Он заплакал.

В его глазах появились слезы, потекли по щекам. Он не пытался их сдержать или хотя бы вытереть. Просто стоял на месте, пока она тоже не прослезилась. Затем Гэлстон неожиданно подошел и крепко обнял ее. Он был высокий, и ее лицо оказалось прижато к его груди. Она ощутила, как большая, широкая ладонь нежно обхватила ее затылок. Его тело содрогалось от всхлипов, и он обнимал ее, как будто…

– Спасибо, Тресса, – наконец сумел прошептать Гэлстон, когда ему удалось сделать вдох – вдох, который ему явно не был нужен. – Я пытался… Я хотел… Я так давно хотел тебе это сказать. – Он снова сделал резкий вдох. – О, Великая Праматерь, благодарю, что позволила увидеться с ней. Я никогда не сумею выразить, как… Словами не описать, как я тебе благодарен за все, что ты для меня сделала. Я так боялся, что ты пробежишь по Рэлу на пути к Двери, и я не успею тебе сказать.

Он отпустил ее. Подняв голову, она встретилась с ним взглядом.

– Ты знаешь?

– Я был с тобой, когда Малькольм все объяснил, помнишь? – дрожащим голосом ответил Гэлстон. – Я был там, но ничего не мог сказать. С того несчастного случая я чувствовал себя таким одиноким. Настоящий кошмар. А потом появилась ты. А я к тебе так ужасно относился. Я не мог управлять собой, собственным телом. Кричал, вопил, швырялся вещами. Даже ударил тебя… Нет. – Он помотал головой. – Все гораздо хуже. Я тебя избил. Да, избил. Помню, ты едва могла открыть глаза. Ты вернулась на следующий день и почти ничего не видела. – На лице у него отразился ужас.

Тресса вытерла глаза, всхлипнула и кивнула:

– Ты не виноват. Ты испугался, принял меня за незваного гостя. Ты… ты решил, что какая-то чокнутая вломилась к тебе домой. Оно и понятно, с чего тебе думать иначе?

Гэлстон покачал головой. Из глаз у него снова потекли слезы, да с такой силой, что все лицо стало мокрым.

– Мне так жаль. О, Тресса… И ведь ты никому не рассказала!

Она пожала плечами:

– Меня никто не слушает. К тому же это никого, кроме нас с тобой, не касалось. На самом деле, это был не ты. Я знаю.

– И ты возвращалась – день за днем. Я так боялся, что ты не придешь. Но ты приходила каждый день, ни одного не пропустила. Ты была для меня единственным лучиком света в океане тьмы. Тресса… – Он взял ее лицо в ладони. – Я люблю тебя, Тресса.

Он снова обнял ее, и тут она поняла, что они не одни.

Отстранившись, она увидела всех остальных. Роан, Гиффорд, Брин, Тэкчин, Дождь и Мойя – все они наблюдали.

– Ну надо же, – сказала ей Мойя. – Годы тщательно поддерживаемой стервозности сведены на нет простым добрым делом.

– Поцелуй меня в задницу, Мойя!

И тут она услышала звон, звук в ушах, заглушавший все прочие. Судя по лицам ее спутников, они его тоже услышали.

Кто-то из их знакомых скончался и прибыл к вратам.

Глава пятая

Жрица-лебедь

У Сури и Арион были сложные отношения с матерями. Может, на том они частично и сошлись. Мистик провела со своей всего несколько часов, а миралиит предпочла бы, чтобы с ней было так же.

«Книга Брин»

Новые покои Сури, куда ее поселили после недолгого пребывания семечком, посаженным в лесу, оказались самым приятным жилищем, какое ей до сих пор предоставляли. Ей нравилось, что, в отличие от грандиозного чертога в башне Авемпарты, эта комната оставляла приятное впечатление жилого помещения. Удобную кровать с матрасом и деревянным изголовьем покрывало лоскутное одеяло с бело-коричневым ромбовидным узором. На затертом деревянном полу просматривалась затоптанная дорожка, ведущая от двери к кровати. Стены были сложены из оштукатуренных балок, в окнх стояли единые толстые стекла. Обстановку дополняли пустые полки и непокрытый стол. Сури заметила чистые от пыли места, свидетельствовавшие о том, что из комнаты поспешно убрали какие-то личные вещи. Конечно, постель из травы и потолок из звезд больше пришлись бы ей по душе, но времена, когда она испытывала непреодолимый ужас перед стенами, канули в прошлое.

Она нашла оставленную на полке веревочку и сложила петлю. В эту игру она не играла уже много лет, и ей нравилось сидеть на кровати и сплетать пальцами различные узоры. Вскоре отворилась дверь, прервав ее развлечение, и вошел Вэсек в сопровождении женщины.

Незнакомка показалась Сури очень миниатюрной, даже для фрэи. Длинной шеей, тонкими чертами лица и грациозными движениями она напоминала лебедя, как напоминала его Арион. Приглядевшись, Сури заметила, что сходство на этом не заканчивается: тот же маленький нос, тонкие губы, выразительные глаза и высокие скулы. Единственным существенным различием были волосы. Арион брила голову, а у гостьи волосы были длинные, белые как снег.

Настоящий лебедь.

Подобие Арион вошло в комнату, держа в руках завязанный веревкой сверток. Рядом с этой женщиной Вэсек казался огромным и неуклюжим. Сури встала с кровати. Она надеялась, они примут это за знак уважения, первый шаг на пути к исполнению плана Арион.

– Это Нирея, – сказал Вэсек. Как всегда, голос его звучал не дружелюбно, но и не холодно, скорее вежливо и равнодушно. Это была его работа, одно задание из многих. Возможно, он служил тюремщиком сотен пленных. – Глава нашего религиозного племени подумал, что тебе следует с ней познакомиться. Это мать Арион.

Нирея озадаченно посмотрела на Вэсека:

– Она тебя не понимает. Это рхунка.

Арион… что?

Сури и Арион редко обсуждали своих матерей и почти никогда на них не жаловались. Арион лишь говорила, что они с Ниреей… далеки друг от друга.

Голос Ниреи показался Сури очень похожим на голос Арион, однако тон был совершенно другим. Арион была теплой и дружелюбной, а в словах Ниреи сквозило ледяное превосходство. Ей не нравилось быть здесь, и она хотела, чтобы Вэсек знал о ее недовольстве.

Далеки.

– Уверяю тебя, она говорит по-фрэйски, но убедись в этом сама. – Вэсек указал в сторону Сури.

Нирея разинула рот от возмущения:

– Неужели ты рассчитываешь, что я стану разговаривать с этим?

– Да.

Нирея вскинула брови, рот ее претенциозно округлился.

– Какой абсурд! Я не собираюсь делать вид, что веду беседу с животным!

Тогда Сури заговорила:

– Я не животное, хотя беседовала со многими из них, и большинство вполне приятны в общении. Конечно, иногда натыкаешься на рассерженного барсука или белку, которая слишком занята, чтобы болтать. Но в целом я нахожу их весьма радушными.

Нирея сделала шаг назад. Лицо ее вытянулось от изумления.

Губы Сури тронула легкая улыбка. Она поняла, что Вэсек пытается ею манипулировать. Он хотел заставить Сури говорить, и она готова была подыграть ему. Не для того, чтобы шокировать Нирею, и не потому, что Сури много времени провела в одиночестве. Она делала это, потому что Арион хотела начать переговоры с фрэями. Персефона попросила ее помочь заключить мир, но Арион ставила более великую цель. Она верила, что Сури поможет изменить мнение, уничтожить предрассудки, порожденные невежеством. Даже выиграй Персефона войну или заключи она шаткий мир, ненависть между рхунами и фрэями никуда не денется, а может, даже усилится. Фрэи будут просто терпеть перемирие. Они не примут его как должное, ибо не видят в людях равных себе. Первый шаг на пути к истинному взаимопониманию двух народов – это развенчание их заблуждений. Нирея, казалось, идеально для этого подходила. Далекая мать Арион – прекрасный пример настоящей войны, той, которую видели, наверное, лишь Сури и Арион.

– Я вас покидаю, чтобы вы могли познакомиться. – Задержавшись на пороге, Вэсек протянул руку, чтобы закрыть дверь.

– Не надо! – хором воскликнули Нирея и Сури, а потом удивленно переглянулись.

Нирея в ужасе уставилась на нее, как будто Сури, поддержав немногословный протест, каким-то образом испортила ей репутацию.

Сури возразила не из-за страха, а потому, что в комнате стояла страшная духота, и если закрыть дверь, исчезнет приятный ветерок, появившийся с приходом Ниреи.

Сури подозревала, что у Ниреи иные причины. Женщина отступила к выходу.

– Я не позволю тебе запереть меня здесь наедине с этой тварью! Это отвратительно – это извращение! Прекрасный пример того, что происходит, когда на троне безбожник-миралиит.

Вэсек нахмурился:

– Это Волхорик приказал тебе прибыть сюда. Хочешь, приведу его, чтобы он напомнил тебе о принесенных тобой клятвах?

Нирея остановилась и поджала губы, стиснув в руках сверток.

– Останься. Поговори с ней, – велел Вэсек.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала? И почему я? Я ничего про них не знаю. Я жрица, а не следователь. Я не знаю, чего ты от меня хочешь. Это безумие.

– Все очень просто, Нирея, – терпеливо ответил Вэсек. – Я хочу, чтобы ты с ней поговорила. Словами. Заведи беседу. Тебе же знакомо это понятие? Я хочу, чтобы вы лучше узнали друг друга.

– Это рхунка! Рхунка! Какой смысл с этим разговаривать?

– Она дружила с твоей дочерью. Волхорик считает, ты могла бы играть роль посредника. Почему бы тебе не расспросить ее об Арион?

– Да ты шутишь! – Нирея посмотрела на Вэсека так, будто ее сейчас стошнит, и покачала головой.

Он сочувственно улыбнулся:

– Это твой долг. Сделай это ради Феррола.

– Не делай вид, что тебе ведома воля нашего Господа, ничтожный червяк!

Оскорбление никоим образом не отразилось на лице Вэсека.

– Волхорик и другие старшие члены Аквилы сочли это важным, а значит, ты сделаешь так, как они просят. Сделай это ради фэйна, ради своего народа, ради Эриана, ради Волхорика. Честно говоря, мне все равно, что именно придаст тебе сил, но ты это сделаешь. Мы ведь не просим тебя заставить ее раскрыть какие-то тайны. Мы лишь просим познакомиться с ней. Не забывай о вежливости. Считай себя представителем нашего народа. Веди себя прилично.

– Сколько мне здесь оставаться?

– Столько, сколько потребуется.

Нирея точно окаменела и стояла неподвижно, прижимая сверток к груди и нервно глядя на Сури.

Вэсек давно ушел, но фрэя не сдвинулась с места и не раскрыла рта. Сури на нее не давила. Нирея напоминала ей загнанного в угол кролика. Лучше подождать, пока она сама успокоится и расслабится.

Удивительно, но Вэсек учел их пожелания и оставил дверь открытой. В этом она усмотрела знак доверия. Хотя… возможно, не так уж он ей доверяет и на самом деле притаился где-нибудь поблизости. Но она не сделает ни шага к выходу. Попытка побега нарушит хрупкое доверие, а она хотела доказать, что достойна его жеста доброй воли.

Глядя на Нирею, которая уже не раз бросала косые взгляды на дверь, Сури догадывалась, что бежать собралась как раз фрэя.

Вот ирония. Сури улыбнулась.

– Ты чего осклабилась? – укорила ее Нирея, как будто улыбка – это преступление.

– Просто подумала, что побега ожидают именно от меня.

На хмуром лице Ниреи проступило подозрение, смешанное с любопытством.

– Это какая-то магия, да? – Она осмотрела потолок и стены. Подалась вперед, пытаясь, не сходя с места, заглянуть Сури за спину. – Это фокусы миралиитов. Они где-то прячутся и делают так, что ты разговариваешь.

– Миралииты не показывают фокусов. И это не магия. Это называется Искусством, хотя мне не известны плетения, заставляющие человека говорить. Однако те, кто владеет Искусством, способны на многое: вырастить горы, управлять погодой, повернуть реку в другое русло. О, а ты знала, что Арион это однажды сделала? Да, она мне рассказывала, что как-то упала с лошади в реку и так разозлилась, что не смогла удержаться. По-моему, ты путаешь владеющих Искусством с волшебниками, которые действительно показывают фокусы и называют это магией.

Нирея наклонила голову и прищурилась:

– Ты говоришь, как… – Она замолчала. В глазах ее мелькнуло сомнение.

– Арион мне про тебя рассказывала. Говорила, вы не ладите, потому что она покинула умалинов, чтобы стать миралиитом. Она упоминала, что ты одна из вождей своего племени и твоя работа – общаться с Ферролом или вроде того.

– Вроде того? – Возмущения Ниреи хватило бы, чтобы заполнить океан. – Я – жрица нашего Господа Феррола.

– Ага. – Сури кивнула. – Так она и говорила. По ее словам, ты сочла предательством ее отказ следовать твоему пути. Она об этом сожалела. Говорила, скучает по тебе.

Нирея гневно посмотрела на нее. Она злилась, но Сури не могла понять почему. Может, она задела ее за живое? Сури попробовала зайти с другой стороны.

– Арион помогла мне выучить фрэйский язык. Сначала у меня плохо получалось, но она была превосходным учителем, хотя иногда бывала чересчур надоедлива. Вечно придиралась: тут надо говорить «меня», а там «я», как будто это имеет значение. В конце концов, она же понимала, о чем я.

– Это имеет значение. – Нирея выпрямилась. – Небрежность неприемлема ни в каком виде. – Окинув Сури взглядом, она прибавила: – Как и расхлябанность.

Сури осмотрела свое мешковатое платье, которое дала ей Трейя. Эта тряпица и раньше-то выглядела не ахти, а теперь и вовсе вся измялась и покрылась пятнами. Достав Сури из могилы, Вэсек обращался с ней на удивление хорошо. Ее кормили дважды в день, поселили в новых покоях и по большей части не беспокоили. Вот только новой одежды не дали.

Сури обратила внимание на белоснежную ассику Ниреи. Ни единой складочки в неположенном месте.

– Ты принимаешь ванну каждый день, да?

– Дважды в день, как любое цивилизованное создание.

Сури кивнула и приподняла грязное платье.

– Ты полагаешь, я так выгляжу, потому что я рхунка. А тебе не пришло в голову, что мне не позволяют купаться, у меня отобрали красивую одежду, заперли в клетке и притащили сюда против воли? Если бы с тобой так поступили, ты выглядела бы не лучше. Арион говорила, ты склонна осуждать других, и я могу понять твое презрение. Но как ты могла возненавидеть родную дочь? Из всех, кого я когда-либо встречала, Арион более других приблизилась к совершенству, но тебе этого было недостаточно.

Нирея сердито смотрела на нее.

– Она лишь хотела, чтобы ты одобрила ее путь. Арион рассказала мне о вашей последней встрече. Она тогда хотела все исправить. Она боялась, что вы больше не увидитесь, и оказалась права. Неужели ты ни о чем не жалеешь? Теперь, когда ее не стало, ты хотела бы сказать ей, что тебе жаль?

Нирея замерла, крепко сжав губы.

Если так ведет себя мать, то хорошо, что я не знала своей.

– Она не могла понять, почему ты отказывалась принять ее.

Нирея круто развернулась и сделала шаг в сторону двери, но потом остановилась. Несколько секунд она стояла спиной к Сури, затем резко обернулась. Ее лицо покраснело, как спелое яблоко.

– Арион меня предала! Я правильно воспитала ее, дала ей все. Она должна была стать первой верховной жрицей племени умалинов. Я бы это устроила. Она была умной, красивой, обаятельной и способной. Арион могла бы стать величайшей в нашем ордене. Она могла бы стать фэйном. Первый правитель народа фрэев из племени умалинов! А вместо этого она…

Нирея заплакала. Стиснув зубы, смахнула слезы.

– Вместо этого моя дочь, – с отвращением продолжила она, – которой я посвятила всю свою жизнь, стала миралиитом. – Она гневно покачала головой: – Я так не могу. Я не могу здесь оставаться.

Нирея сделала еще один шаг к двери.

– Она любила тебя, – сказала Сури.

– Прекрати! Прекрати сейчас же! – закричала Нирея так громко, что Сури отшатнулась и врезалась спиной в стену.

Слезы обильным потоком текли по лицу Ниреи, и она не успевала их вытирать.

– Я только сказала…

– Она не любила меня. Никогда! Это я любила ее и была готова посвятить ей всю себя, все свои достижения! Но она отказалась от моей помощи, отринула меня и наше племя.

– Нет, дело не в этом. Просто она стала собой, а не тем, кем ты хотела ее сделать.

– Ты ничего не знаешь! Ни обо мне, ни о моей дочери. Ты еретичка и дикарка. Не смей даже думать о том, чтобы учить меня, кем была или не была Арион.

Бросив в Сури сверток, Нирея выбежала из комнаты.

– Арион когда-нибудь просила тебя стать миралиитом? А если бы попросила, ты бы решила, что она заботится о твоем благополучии? – крикнула Сури ей вслед.

Она подождала, но в дверях появился Вэсек.

– Вышло не очень удачно, – заметил он.

– Я не собираюсь рассказывать вам, как создавать драконов.

– Я тебя об этом и не прошу. – Он указал на сверток. – Нирея так торопилась, что не успела вручить тебе подарок. Это новая одежда. Да, и отныне, если пожелаешь, для тебя будут готовить ванну. Только попроси.

– Это тоже не сработает. Как бы хорошо вы ко мне ни относились.

Вэсек на мгновение задумался, затем бросил взгляд в том направлении, куда убежала Нирея.

– Не знаю, каким образом ты усмотрела в визите Ниреи признак моего хорошего к тебе отношения. Я бы на твоем месте счел это изощренной пыткой, и хотя ты мне, скорее всего, не поверишь, я готов заявить, что пытать тебя мы не собирались. Возможно, Волхорик слишком наивен. У него нет моего многолетнего опыта изучения, как реагируют на вещи личности вроде Ниреи. – Он покачал головой и грустно вздохнул: – Как и Нирея, большинство умалинов непреклонны в своих суждениях. Если уж она во что-то верит, бесполезно с ней спорить или приводить доказательства, она все равно не изменит мнения. Ты сама видела, чем больше на нее давишь, тем отчаяннее она защищается и становится глуха. Закрытый разум – как дверь, которую нельзя открыть. Скорее даже стена. – Он повернулся к выходу, но помедлил: – Задумайся: хотя стены созданы для защиты, они в то же время разделяют, что делает их препятствием на пути к прочному миру.

Глава шестая

Приглашение

Удивительно, что иногда все оказывается точно таким, как ты себе представлял, а иногда наоборот. Еще удивительнее, когда все одновременно и так, и не так.

«Книга Брин»

У Великих врат Рэла собралась огромная толпа. Поначалу Мойя испугалась, решив, что произошло крупное сражение и многие погибшие прибыли одновременно. Однако она слышала звон лишь один раз, и интуиция подсказывала, что смерть была только одна, а толпа – признак того, что скончался кто-то важный.

Узнав, что правитель Рэла отправил слуг на поиски отряда Мойи, она подумывала, не стоит ли использовать это как отвлекающий маневр и незаметно ускользнуть. Ее останавливали кое-какие знания, которые она почерпнула в пастушьей общине Далль-Рэна. Всем известно, что если где-то появляется стая волков, отару покидают лишь глупые овцы, которые долго не проживут.

Кроме того, ей было любопытно и в то же время страшно. Она хотела узнать, кто скончался, но до ужаса боялась этого. Не одна Мойя услышала звон, и это главное. Брин, Гиффорд, Тресса и Роан тоже его слышали. Дождь и Тэкчин ничего не слышали, а значит, список кандидатов был короткий и не предвещал ничего хорошего.

– Это Сури, да? Мы потерпели неудачу, – с тревогой сказала Брин.

Вся группа держалась вместе, стараясь слиться с толпой.

– Мы этого не знаем, – ответила Мойя, а про себя подумала: Возможно, это Персефона, и я не знаю, что хуже.

Мойя велела им не углубляться в толпу, чтобы иметь возможность быстро уйти. Нужно было только узнать, кто прибыл. Потом они могли разойтись вместе с остальными и продолжить путь. Она пока не представляла, куда именно они направятся, но решила, что начать стоит с дороги.

– Она рассказала им секрет, и они ее убили.

– Успокойся, Брин. Мы не…

В толпе Мойя заметила Туру и почувствовала, как исчезает надежда. Разглядывая ряды лиц, она узнала Кобба, Бергина, Филсона, Тоупа Хайленда с сыновьями и все семейство Киллианов, кроме еще живого Бригама. Были здесь и Бейкеры, и Уипплы, и Холиман Хант, и большинство Уэдонов. Рядом с ними стоял красивый, не знакомый Мойе мужчина.

Холиман не знает Сури. Значит, это Персефона.

С этой мыслью пришло осознание: был вариант хуже, и боги выбрали его.

В этот момент кое-кто из собравшихся заметил ее. За изумлением последовало недоумение и даже легкое раздражение, как будто, умерев, Мойя совершила что-то постыдное.

– Мойя?

Обернувшись, она увидела Арион. Фрэя выглядела так же, как обычно, и была одета в ту же ассику, в которой ее похоронили.

– Ты здесь, потому что Сури…

– Вот они! – Задранный медведем мужчина, которого они встретили за вратами, разговаривал с небольшой группой людей в развевающихся серых мантиях. Он указал в сторону Мойи и добавил: – Врата открылись после того, как появились они.

Шесть облаченных в мантии фигур направились прямиком к ним. Это были не фрэи, хотя двигались они с той же грацией и изяществом. Все были высокими и гладко выбритыми, значит, не дхерги, хотя лица выглядели такими же каменными, а челюсти – такими же мощными. Мойя никогда не видела подобных им существ.

Нас ищут слуги правителя Рэла.

Когда один из шестерки выступил вперед, Тэкчин придвинулся ближе к ней. У мужчины – Мойя решила, что это создание более всего похоже на мужчину – были такие же зеленые глаза, как у Мьюриэл. Гладкие, прямые черные волосы выглядели так, словно он окунул их в чернила Брин. Белая кожа напоминала алебастр, а серая мантия развевалась, несмотря на полное безветрие.

– Его Безупречнейшее, Безмятежное и Прославленное Величество, властитель Рэла, решил почтить вас правом на аудиенцию. Вы проследуете за нами и предстанете перед его сиятельными очами.

– Вот здорово, – сказала Мойя. – Но мы сейчас заняты. Пожалуйста, передайте Его Величеству, что придется отложить встречу до следующего раза.

Мужчина удивленно изогнул брови, его лицо приняло серьезное выражение.

– Это не просьба.

– Да и манеры у вас так себе, – прибавила Мойя, с удовольствием наблюдая за тем, как его брови снова ползут вверх.

– Следи за словами. Его Величество властвует здесь безраздельно. – Мужчина в сером широким жестом указал вперед, давая понять, что они должны идти обратно по вымощенной кирпичом дороге в сторону деревни.

– Рада за него. – Мойя не сдвинулась с места.

Остальные тоже.

Мойя чувствовала, что на нее все смотрят. Этой неожиданной перепалкой она отодвинула в тень основное мероприятие. Повисла долгая тишина. Возможно, на деле она длилась не дольше удара сердца, но отсчитывать время сердцебиением Мойя уже не могла.

– Ты подчинишься своему господину, – с оскорбительной уверенностью заявил бледный мужчина с чернильными волосами.

Мойя знала, что умной ее не назовешь. Об этом мать напоминала ей с самого рождения. Она не умела творчески мыслить, не была физически сильна, не могла сшить платье, постричь овцу или приготовить пригодное для еды кушанье. До изобретения лука Мойя ни в чем не проявила себя – зато умела натворить бед. Делала она это не намеренно и в большинстве случаев сожалела о своих поступках, но что-то внутри нее отказывалось уступать. Мойей никто не повелевал. Ни мужчина, ни женщина, ни фрэй, ни дхерг и никакой правитель загробного мира не заставит ее подчиниться.

– Скажите вашему повелителю, что если он желает, чтобы мы оказали ему честь своим визитом, он должен попросить вежливо. Я привыкла к тому, чтобы мне говорили «пожалуйста» и «спасибо».

Жутковатый бледный мужчина – впрочем, возможно, он выглядел бледным только потому, что его лицо обрамляли волосы столь насыщенного черного цвета – уставился на нее в смятении.

– Вы немедленно последуете за мной, – потребовал Чернильноволосый и повернулся к ней спиной.

– Поцелуй меня в задницу, – ответила Мойя.

Брин положила руку ей на спину. Прикосновение Хранительницы Уклада было легким, но на языке жестов ее пальцы почти кричали.

Мужчина резко развернулся и с таким гневом уставился на Мойю, что та едва не потянулась за стрелой. Тэкчин положил руку на эфес меча.

– Чего хочет от них твой господин? – спросила Арион.

– Тебя это не касается, фрэя, – не глядя на нее, ответил Чернильноволосый.

Мойя понимала, что в мире мертвых правила другие, но ее все равно поразило, что кто-то может обращаться к Арион с таким неуважением. Возможно, после смерти она перестала быть тем страшным миралиитом, каковым была при жизни, или же они просто плохо ее знали.

– Это мои друзья, посему я решила, что это меня касается, – объяснила Арион на удивление ровным тоном, от которого веяло утонченностью и изяществом. – Кроме того, когда я впервые оказалась здесь, меня не пригласили насладиться его великолепным обществом, так что я чувствую себя несколько уязвленной.

– Они должны подчиниться приказу Его Величества, – настаивал Чернильноволосый.

– А иначе? – спросила Арион.

Эти слова она произнесла небрежно, но смысл был предельно ясен. Выражение шока на лицах одетой в серое шестерки давало понять, что они, видимо, все-таки знали Арион, во всяком случае, кое-что о ней им было известно.

– Его Величеству не понравится твое вмешательство, фрэя.

– Эзертон, мы это уже проходили. Я предпочитаю, чтобы меня называли Арион, а если Дроуму не нравится, что я делаю, пускай обсудит это со мной лично. Я не веду переговоры через посредников.

– Ты сказала, Дроуму? – переспросил Дождь. – Неужели ты имеешь в виду…

Арион кивнула:

– Бога бэлгрейглангреан, да.

Дождь, обычно спокойный, как столетний вяз, пошатнулся.

Эзертон окинул Арион свирепым взглядом:

– Наш правитель покарает тебя за вмешательство.

В ответ Арион улыбнулась. Если бы Мойя не слышала их слов и вынуждена была интерпретировать разговор лишь с помощью языка тел, она могла бы поклясться, что они ведут две разные беседы.

– Эзертон, ты ведь знаешь, что в этом утверждении нет ни слова правды. Он не мой правитель, и я, честно говоря, не верю, что он рискнет потерять своего лучшего партнера для игры в скиб из-за подобной мелочи.

– Это не мелочь, и ты должна величать меня Слово Дроума.

Арион закатила глаза.

– Иди-ка ты приставать к кому-нибудь другому. Разве не видишь, что мы собрались, чтобы поприветствовать кого-то из близких?

Фыркнув, Эзертон (или Слово Дроума) повернулся и торопливо зашагал со своей свитой по мощеной дороге.

Арион посмотрела им вслед и, нахмурившись, повернулась к Мойе:

– Это было не очень умно.

Мойя фыркнула:

– Ненавижу, когда кто-то считает себя вправе мне указывать.

– Знаете, что меня беспокоит? – спросил Тэкчин.

Роан, не проронившая ни слова с тех пор, как вернулась от Рианны, высказала предположение:

– То, что у каждого из них на левом сапоге нечетное количество завязок, а на правом – четное? – Остальные так внезапно повернулись к ней, что Роан, смутившись, сжалась. – Не это?

– Нет… э… я не об этом думал, – ответил Тэкчин. – Вообще-то я хотел сказать, что ни у кого из них не было оружия. Ни оружия, ни доспехов.

– Все уже мертвы, а Сара говорила, что здесь не чувствуешь боли, – напомнила ему Мойя. – Так какой смысл в оружии? Они ведь не смогут причинить нам вред.

Тэкчин ухмыльнулся:

– Подозреваю, мы им тоже. Если бы все пошло наперекосяк, я собирался рубить головы. Может, это не навсегда, но хоть на время задержало бы их, верно?

– Да что с вами обоими? – ошеломленно спросила Арион.

– Дурное воспитание, – ответила Мойя. – По крайней мере, у меня такое оправдание. – Помолчав, она улыбнулась Роан: – Знаешь, а я вообще не обратила внимания на шнурки.

– Правда? – удивилась Роан. – Я ни о чем другом думать не могла. Меня это до сих пор сводит с ума. Кто придумал такой стиль и зачем?

– Мойя, я знаю, что мое поведение выглядело легкомысленным, но вам и правда следует проявить осторожность, – сказала Арион. – Дроум действительно безраздельный властелин этих мест. Обычно он добродушный и большей частью развлекается у себя в замке, но он – эсир, и его интерес к вам кажется мне дурным знаком.

На Мойю это не произвело должного впечатления.

– Какая разница? Если ему не нравится мое отношение, пусть убьет меня… ой, подожди-ка, он ведь не может. Я уже мертва.

– Ну, вообще-то… – замялась Арион.

Эти слова Мойе не понравились.

– Вообще-то что?

– Смерть в Рэле – это не так уж плохо. Ты воссоединяешься с теми, кого любишь, не чувствуешь боли, не боишься старости, но в Пайре все-таки есть угрозы. Постоянные.

– Например?

– Можно перестать существовать.

– Как это? – спросил Гиффорд.

– Мы существуем лишь до тех пор, пока верим в это, но без веры можно исчезнуть.

– Разве можно не верить в собственное существование? – спросила Мойя.

– Это легче, чем кажется. – Тон Арион сделался более серьезным, и Мойю перемена насторожила. До сих пор фрэя говорила приятным, успокаивающим голосом, но теперь он напоминал ледяной ветер. – Пока живешь, всякие раздражающие мелочи, вроде голода или необходимости спать, напоминают, что ты жива. Но в Рэле подобных раздражителей нет, поэтому можно начать сомневаться, есть ли ты на самом деле. Здесь о нашем существовании нам напоминает общение с другими. Если лишить тебя этого, ты легко утратишь самоощущение.

– Это точно, – заметила Тресса.

Мойя не обратила на нее внимания.

– Но Дроум не может сделать этого с нами, правда?

Арион пожала плечами:

– Вряд ли. По правде говоря, Дроум не так ужасен. Он не такой безумный, как его сестра. По-моему, он ее боится. Дроуму нравится, когда в его владениях тишина и порядок; вы сюда только явились, а уже мутите воду. Я лишь хочу сказать, что дразнить медведя прямо в его берлоге – не лучшая идея.

– Ничего страшного. Мы не собираемся здесь задерживаться. – Мойя широко улыбнулась. – Мы идем дальше, в Нифрэл. – Арион, кажется, не удивилась, услышав это. Интересно, почему? – Ты, случайно, не знаешь, где вход?

– Все знают. Ну, все, кто провел здесь какое-то время. – Она указала в сторону удалявшихся фигур в сером. – Эта дорога ведет туда. Она связывает один конец Рэла с другим. По правде говоря… врата в Нифрэл находятся прямо рядом с замком Дроума.

Улыбка Мойи погасла.

– Вот она! – Крик в первых рядах собравшихся привлек всеобщее внимание.

Кричал Красавчик – юноша, который стоял рядом с Холиманом Хантом. Он указал в сторону реки.

Мойя протиснулась вперед и увидела выходившую из воды покойницу, которую сразу безошибочно узнала. Несмотря на охватившую ее печаль, Мойя все же испытала облегчение, поняв, что это не Персефона и не Сури.

– Падера, любовь моя! Как же долго я тебя ждал!

Красивый юноша бросился к ней, обнял ее, и они поцеловались, как влюбленные.

Присутствующие захлопали в ладоши.

Вздохнув с облегчением, Мойя наблюдала за трогательной сценой. К ней подошла Брин. Хранительница выглядела озадаченной. Когда влюбленные оторвались друг от друга, старуха заметила их.

– Мойя? Брин? Великая Праматерь, а вы-то что тут делаете?

– Тебе, наверное, можно задать тот же вопрос, – сказала Мойя.

– Ну, скажешь тоже! Мне сюда давно пора было, не такой уж это сюрприз. – Заметив остальных членов группы, старуха удивилась еще больше. – Я слышала, что вы собрались в болото, но, если честно, не думала, что это опасно. Судя по тому, что говорила Брин…

– Это долгая история, – прервала ее Брин. – Но ты… когда я уходила, с тобой все было в порядке. Простыла немножко, но я не думала, что это серьезно, а теперь ты здесь и выглядишь так…

– Брин! – Взмахом руки Падера перебила девушку. – Тебе это покажется странным, но у меня для тебя послание. Я думала, передам, когда ты вернешься, но раз ты здесь… ну…

– От Малькольма, да? – спросила Тресса.

Падера удивленно повернула голову:

– Да. Как ты догадалась?

– Да не важно! Что он сказал?

– Не кипятись! Померла, а все такая же нетерпеливая.

– Поживее, карга!

Падера отвернулась от Трессы и обратилась к Брин:

– Я устала – телом и душой – и как раз укладывалась спать, как вдруг вошел он. Я удивилась. Его ведь не было много лет, и большинство мужчин не зайдут к женщине в шатер без приглашения.

Лицо красивого юноши, поцеловавшего Падеру, посуровело. Она похлопала его по руке и тепло улыбнулась:

– Да он не за этим пришел! Не волнуйся. Ой, кстати, это мой муж. Мелвин, это Брин, Роан, Гиффорд, Мойя, Тресса, а те два чужеземца – Тэкчин и Дождь.

Юнец выглядел не старше восемнадцати, но был сложен, как крепость дхергов, а по спине у него струились прекрасные длинные волосы цвета позднего кленового сиропа.

– Это твой муж? – спросила Мойя.

Падера ухмыльнулась беззубой улыбкой и кивнула:

– Красавчик, правда?

– Он такой… – Мойя сглотнула. – Юный… Не обижайся, Падера, но мне как-то не хочется смотреть на твое старое морщинистое лицо, когда ты с ним лобызаешься.

– Она выглядит точь-в-точь как в день нашей свадьбы, – озадаченно произнес Мелвин.

Падера рассмеялась, посмотрела на свои руки, потерла их друг о друга.

– Ага, гладкая, как попка младенца. Рада избавиться от темных пятен и дряблой кожи. В свое время я была совсем как Мойя, а Мелвин был… – Она посмотрела на мужа и покачала головой: – Нет, другого такого, как Мелвин, не было никогда.

– О чем вы? Падера вообще не изменилась, – сказала Мойя.

– Никто из нас раньше не встречал Мелвина, поэтому мы, скорее всего, видим его таким, каким его помнит Падера, – пробормотала Роан нечетким голосом, каким обычно говорила сама с собой. – Или, быть может, мы видим то, как Мелвин сам себя представляет. И то и другое возможно. Но непонятно, почему Мойя по-прежнему видит Падеру старухой. Мне она кажется молодой и красивой.

Тресса вновь вскипела:

– Клянусь толстым задом Мари, мне плевать, кто как выглядит. Ты сказала, Малькольм просил тебя передать послание. О чем оно, женщина?!

– Ах да! Что ж, как я уже говорила, Малькольм навестил меня в ночь моей смерти. Я неважно себя чувствовала и не хотела принимать гостей. Я свернулась калачиком под покрывалами, а он просто стоял и смотрел на меня. Мне это показалось странным. У него были такие грустные глаза… Потом он сказал: «Когда снова увидишь Брин, передай ей: “Когда деревья научатся ходить, а камни – говорить”».

– И? – спросила Брин.

– Это все. Я тоже подумала, что должно быть какое-то продолжение, но он сказал, это все послание.

– Но это бессмысленно. Наверное, я должна что-то сделать, когда это произойдет. Должно быть что-то еще.

– Нет. Это все. Я тогда решила, что он пьян. Потом он сделал кое-что еще более странное. – Падера смущенно покосилась на Мелвина, и Мойя заметила, что она покраснела. – Он поцеловал меня.

Мелвин открыл рот.

Она остановила его.

– Да не так поцеловал! Это было… – Она осеклась, и на глаза ей навернулись слезы. – Короче, после этого он ушел, а я заснула. А потом оказалась в воде с камнем в руках. Меня несло к свету, и вот я здесь.

Мойя вспомнила разговор с Мьюриэл на болоте.

Неужели наш Малькольм, который даже сапоги не способен правильно надеть, поможет нам в Пайре?

Если захочет.

В Рэле прощались так же редко, как праздновали дни рождения, и уход дочери озадачил Сару с Дэлвином. Они спросили, куда это она направляется. Вместо объяснения, которое вышло бы долгим и неуклюжим, Мойя попросила о помощи Падеру. Женщина, которую Мойя по-прежнему видела как древнего матриарха, заверила всех, что тем, кто прибыл вместе с Мойей, нужно отлучиться по делам. На этом, как Мойя и рассчитывала, вопросы закончились. Хотя старейшая жительница Далль-Рэна только что прибыла в Пайр, окружающие по-прежнему доверяли ее мудрости. После объятий и долгих прощаний Мойе все же удалось вынудить компанию двинуться в путь.

Следуя наставлениям Арион, они пошли по мощеной дороге в глубь Рэла. Гиффорд предложил взять Арион с собой, но Мойя полагала, что чем меньше народу знает про ключ, тем лучше. Тресса также заметила, что если бы Малькольм считал, что Арион им нужна, он бы сказал об этом. Сапоги Мойи приятно стучали по ярко-белым кирпичам. После изнурительных скитаний по полям и болотам легкая прогулка по ровной дороге казалась заманчивой. Учитывая, что ничто не могло быть страшнее, чем утонуть в ведьмином омуте, Мойя была уверена, что их ждет светлое будущее.

Миновав множество домов и переулков, за которыми скрывалось еще больше построек, они вышли за пределы деревни Рэн. Появились и поселения других сообществ – оштукатуренные каркасные дома клана Нэдак, а затем и глинобитные хижины Дьюрии, выстроившиеся по обе стороны дороги и резко контрастировавшие с чистейшим белым кирпичом.

Они прошли мимо коловшего дрова человека, и Гиффорд, указав на него, спросил:

– Как думаете, зачем они это делают? Ну… зачем рубят дрова? Ведь здесь не холодно, и вряд ли кто-нибудь ест, стало быть, огонь им не нужен.

– Это приносит им радость, – объяснила Брин. – Тэш всегда жаловался, что в Дьюрии так мало леса, что дрова считаются роскошью.

– И все-таки это как-то… скучно, что ли. – Тэкчин, нахмурившись, наблюдал за другим мужчиной, который укладывал дрова. – Я люблю хорошее вино, но не хотел бы пить его постоянно.

Брин посмотрела на Тэкчина, как будто тот изрек нечто глубокомысленное.

– Мама тоже жаловалась на скуку. Говорила, так быть не должно. Очевидно, что-то сломалось.

– Сломалось? Что, например? – спросил Гиффорд.

– Она не сказала. Наверное, сама не знает.

– Малькольм знает, – с гордостью заявила Тресса.

– Тресса, хватит, – устало сказала Мойя. – Ты уже сто раз сообщила нам о том, какое Малькольм чудо. Надоело!

– Нет, она права, – вмешалась Роан. – Он об этом упоминал. Той ночью в кузнице, когда Сури создала гиларэбривна, Малькольм сказал, что мир сломан.

Тэкчин фыркнул:

– Это был бы тот еще подвиг. В каком смысле сломан? По-моему, все нормально.

– Кажется, он этого не объяснял. – Роан посмотрела на остальных. – Но помню, он сказал, что это его рук дело.

Мойя рассмеялась:

– Малькольм сломал мир?

Роан кивнула с серьезным видом. Впрочем, она как-то заявила, что мир, скорее всего, круглый. В рассуждениях Роан никогда нельзя было отделить воображение от действительности.

– Он сказал, как это сделал? – озадаченно поинтересовался Тэкчин.

Те, кто могли это знать, покачали головой.

– И вы не стали расспрашивать? – подала голос Мойя.

– Не до того было, – ответила Тресса. – Фрэи готовили атаку, Сури собиралась убить лучшего друга, Рэйт вот-вот должен был умереть, так что…

– Рэйт! – воскликнула Мойя, вглядываясь в многочисленные глинобитные хижины.

– Ты его видишь? – спросила Брин.

– Нет. Но я только что поняла, что его не было ни у врат, ни в доме твоих родителей. Тебе это не показалось странным?

– Может, он не совсем мертв, – предположила Тресса. – Может, он все еще внутри дракона… по крайней мере, какая-то его часть.

– Или мы с ним просто разминулись, – возразил Тэкчин. – Матери Мойи там тоже не было. Если честно, я понятия имею, как тут можно кого-то отыскать. Звон дает понять, что умер кто-то из твоих знакомых, но ты не знаешь, кто именно или даже как они будут выглядеть. Задумайтесь о том, сколько миллионов рхунов, фрэев, дхергов, моклинов, грэнморов и бог знает кого еще погибли за все прошедшие тысячелетия. Пайр должен быть забит до отказа. Я и сам помог преумножить население загробного мира. Галанты убили сотни существ, а нас было всего восемь! Подумайте о войнах! Здесь должно быть яблоку негде упасть, однако посмотрите вокруг! Довольно просторно, и все, кого мы знали, живут неподалеку друг от друга.

– Волосы и ногти, – сказала Роан.

Остальные оглянулись на нее и Гиффорда, державшихся за руки.

– Роан? – спросила Мойя.

– А? – Роан неотрывно смотрела себе под ноги и ступала очень осторожно, стараясь не угодить в щели между кирпичами.

Мойя улыбнулась:

– Милая, ты это вслух сказала. Про волосы и ногти. Что это значит?

– О, э… Я просто подумала, что Рэл не набит битком, потому что все время растет, увеличивается в размерах. Когда нужно больше места, оно создается у источника – в Рэле это, скорее всего, река.

– И все просто сдвигается дальше? Странно как-то.

– Ну, точно я не знаю. Может, река отходит назад, но, как сказал Тэкчин, если бы размеры Пайра были постоянными, со временем он бы переполнился. Поэтому он должен расширяться. Это логично и многое объясняет, правда?

Многолетний опыт подсказывал Мойе, что Роан всегда полагала, будто остальные видят то же, что и она, и Мойе казалось странным, что Роан, обычно подмечавшая все, никак не могла уяснить, как часто это не соответствовало действительности.

– Что именно это объясняет, Роан?

– Ну, люди рождаются, потом умирают, а это означает, что число душ постоянно растет, до бесконечности. Глупо было бы вынуждать новичков идти до самого конца. Гораздо удобнее добавить пространства там, куда они приходят. Поэтому в ближайшем к вратам месте собираются недавно умершие, а кто уже давно скончался, находятся дальше. – Она указала на глинобитные домики. – Клан Нэдак был уничтожен после Дьюрии, а Рэн разрушен еще позже. Как я понимаю, мы прошли эти места в обратном порядке. В некотором роде мы идем назад во времени, по крайней мере, в отношении умерших.

– Но мои родители погибли до войны, а многие другие – в Грэндфордской битве, – сказала Брин. – Почему нам не пришлось идти мимо них, чтобы добраться до дома моих родителей?

– Может, и пришлось, во всяком случае, мимо некоторых. Но здесь, как и в мире Элан, люди переезжают и селятся сообществами. Если бы твои родители умерли сто лет назад, они могли бы оказаться в той части Рэла, которая напоминает Серповидный лес. Допустим, они пошли прогуляться, встретили соседей и перебрались поближе к ним. Они оказались бы немного дальше, но не слишком далеко, если учесть, сколько времени прошло с начала мира. Они бы все равно были сравнительно близко к входу. А вот если бы надо было разыскать Гэта из Одеона, подозреваю, это было бы труднее и пришлось бы идти дальше.

– Вот почему родители Брин и фермер Уэдон живут рядом, хотя умерли с разницей в несколько лет, – заключил Гиффорд.

– Ну конечно, – улыбнулась Роан.

Путешествие продолжалось. Они миновали и другие поселения. Не все принадлежали людям. Где-то жили фрэи, где-то дхерги. От кирпичной дороги расходилось много троп, разрастаясь по обеим сторонам и образуя дополнительную сеть дорог и путей. Мойя заметила, что кое-какие поселения были совсем отрезаны от мощеной дороги, окружены уединенными лугами, лесами и болотами. Рассмотреть их вблизи было невозможно, но даже издалека их постройки показались Мойе совсем не знакомыми.

Кто же захочет жить на болоте? – удивилась она.

Вспомнив слова Тэкчина об усопших, Мойя не смогла побороть любопытства.

– А кто такие моклины? – спросила она.

– Это значит «слепые». Тебе они известны как гоблины.

– Думаешь, гоблины после смерти попадают сюда? – ошеломленно спросила Мойя. – Ты полагаешь, у них есть души?

– Откуда мне знать?

Мойя обернулась и посмотрела на болото. Может, и есть.

Дорога от реки постоянно шла вверх. Мойе это показалось странным: всем известно, что Нифрэл расположен под Рэлом. Она пришла к выводу, что, хотя вход может быть наверху, сам Нифрэл, возможно, уходит глубоко вниз.

Разве что это не имеет отношения к расположению. Возможно, Нифрэл под Рэлом в другом смысле.

Поднявшись выше и бросив взгляд назад, они увидели, что низина вблизи Врат Рэла населена гуще всего. Скученные круглые домики, хаотично выстроившиеся вдоль петлявшей дороги, были разбросаны, как ил после наводнения. В гуще человеческого осадка виднелись небольшие каменные постройки гномов и даже, то тут, то там, несколько домов из кирпича и дерева, похожих на жилища фрэев в Алон-Ристе.

Задумавшись над предположением Роан, что Рэл со временем разрастается, Мойя заметила, что кое-какие участки вдоль дороги заселены плотнее, чем другие.

Может, передо мной урожайные и голодные годы? Военное и мирное время?

Чем дальше они продвигались, чем выше поднимались, тем реже встречались густонаселенные места. Даже дома выглядели более грубыми, более примитивными.

– Не понимаю, откуда все это берется, – сказала Брин, указывая на протянувшиеся до горизонта хижины. – Дом моих родителей выглядел в точности так же, как тот, где я выросла.

– Не совсем, – поправил Гиффорд. – Он был красивее.

Брин кивнула:

– Да, наверное. Но как желания воплощаются в материальные вещи?

Роан шла, уставившись себе под ноги, и теребила волосы.

– Арион сказала, мы существуем, потому что верим в это. – Она задумалась. – Когда мы умерли, наши тела остались в мире Элан, однако… – Она ткнула в себя пальцем. – У меня есть тело. – Она подняла взгляд. – У Мойи с собой лук, а у Дождя – кирка. Но это ненастоящее. У них с собой орудия, потому что они в это верят. По той же причине мы выглядим как обычно – мы в это верим. Возможно, в мире, где нет ничего физического, сила воли и вера формируют реальность вокруг нас.

– А почему все дома выглядят лучше, чем в жизни? – спросил Гиффорд.

– Гордость, – объяснила Тресса. – Если есть выбор, любой создаст себе идеальный дом, разве нет?

– Да ну? – усмехнулась Мойя. – Тогда почему ты все еще носишь эту жалкую рубаху? Или я вижу лишь то, что ожидаю увидеть?

Тресса осмотрела себя и пожала плечами:

– Ты видишь меня такой, какая я есть.

– Мы видим то, во что ты веришь, – сказал Гиффорд.

– Возможно, – предположил Дождь, – но ведь у каждой стены две стороны.

Роан кивнула:

– Впечатление основано не только на нашем самоощущении, но и на ожиданиях окружающих.

– Ты меня совсем запутала, Роан, – сказала Мойя.

– Ну… это как с Падерой.

– Правда?

– Да! – широко улыбаясь, воскликнул Гиффорд. – Все верно. Роан, ты гений! Вот почему Мойя видела Падеру старухой, а ты – молодой.

Мойя грозно посмотрела на Тэкчина, на лице которого отражалось то же смятение, какое чувствовала она сама.

– Надеюсь, ты не разберешься во всем этом раньше меня.

Фрэй покачал головой:

– У меня нет ни малейшего шанса. Среди галантов я славился не умом, а красотой. – Он подмигнул ей.

– Дело вот в чем, – объяснил Гиффорд. – Мойя увидела Падеру старухой, потому что такой ее помнит. Память Мойи сильнее, чем представления Падеры о себе. Это понятно, ведь суждения Мойи… ее воля… ну, она…

– Упертая, – подсказал Тэкчин.

Гиффорд смутился:

– Я хотел сказать «сильная».

– А ты какой увидел Падеру? – Мойя сурово посмотрела на Тэкчина.

– О, мы с тобой оба упертые донельзя.

Роан кивнула в знак согласия, а потом округлила глаза и тихонько вздохнула.

– Что такое? – спросила Мойя.

– Я кое о чем подумала.

– Это мы поняли. Вопрос, о чем именно.

– О… я подумала о колодце на мощеной дороге. Ты его видела?

– По-моему, мы все его видели. И что?

Роан озадаченно посмотрела на Мойю.

– Он прямо посередине дороги – прямо на кирпичах.

Мойя нахмурилась и покачала головой:

– Я что, одна здесь такая тупая? Кто-нибудь еще понимает, что она имеет в виду?

В ответ все молча покачали головой, и Мойя почувствовала себя чуть лучше. Роан несколько раз удивленно моргнула:

– Почему так важно, что колодец расположен на дороге?

– Потому что, мне кажется, этот колодец не реальнее дома Сары или твоего лука.

Мойя осмотрелась и, к счастью, увидела на пяти лицах отражение собственного недоумения.

– Надо поподробнее, Роан.

– Правда?

– Э… да.

– Ну ладно. Колодец стоит поверх кирпича. Его создали после кирпича, которым выложена дорога. А кирпич, надо полагать, сотворил правитель этих земель.

Тэкчин кивнул:

– То есть кто-то внес изменения в работу Дроума. А это значит, что у кого-то силы больше, чем у бога. Кто в Рэне мог это сделать?

– Ой, я знаю! – воскликнула Брин. – Все. Вот что имела в виду мама, когда сказала, что они берут из колодца не воду, а кое-что другое. Нечто более глубокое и жизненно необходимое, по ее словам. Это сообщество. Они все.

Мойя собиралась спросить, что именно мать Брин брала из колодца без воды, но тут снова раздался звон.

– Кто-то только что скончался, – объявил Гиффорд. – Я слышу звон.

– По-моему, мы все его слышим, – прибавила Мойя.

На сей раз звук донесся даже до Тэкчина с Дождем, и Мойя была уверена, что это дурной знак.

– Как думаете, кто это? – в отчаянии спросила Брин.

– Не Сури, – уверенно заявила Мойя. – Точно не она. И мы не станем возвращаться, чтобы проверить. У нас дела, а мы и так уже потратили кучу времени. Пошли.

Они продолжали идти дальше по мощеной дороге в молчании, каждый погрузился в свои мысли. Мойя более-менее представляла, о чем они думают. Она не хотела знать, кто в данную минуту выбирается на берег реки у Великих врат Рэла. Кто бы это ни был, Мойя уже ничем не могла ему помочь. Другое дело Сури – если она жива. Все они умерли ради миссии, которую задумали Малькольм и Тресса, и Мойе оставалось лишь идти вперед.

«Ты-то храбрая, с первого взгляда ясно, – сказала ей Мьюриэл. – Без доблести в Пайре никуда».

Мойю тревожила тишина – не просто отсутствие звуков, но отсутствие жизни. Будучи живой, она не могла, даже сидя в помещении, не обращать внимания на гул живого мира. В зарослях тростника шумел ветер; сквозь окно доносились человеческие голоса и птичье пение. Глубоко под землей, в Нэйте, она постоянно слышала стук собственного сердца, звук дыхания. Раньше она совсем не замечала этих звуков, но сейчас их отсутствие сводило ее с ума. Вскарабкавшись на вершину крутого холма, Мойя должна была задыхаться, но у нее не появилось даже легкой одышки.

– Кому-нибудь еще трудно привыкнуть к тому, что он не дышит? – нарушила она тягостную тишину.

– Я, по-моему, дышу, – сказал Тэкчин.

– Но тебе это не обязательно. – Повернувшись, Мойя попятилась назад и раскинула руки, призывая остальных оценить, какой путь они прошли. – Посмотрите. Поглядите, как высоко мы забрались. Кто-нибудь из вас устал? У кого-нибудь что-то болит? Жутковато. Жутковато, говорю вам!

Они ни разу не сошли с белой дороги, которая, не прерываясь, змеилась все выше и выше. Несмотря на крутые подъемы и спуски, они весьма быстро преодолели расстояние между Вратами Рэла и горами. По крайней мере, Мойе так показалось. Непросто оценивать время, когда нет солнца, когда не чувствуешь усталости и потребности во сне или отдыхе – даже не слышишь ударов собственного сердца. Возможно, они шли уже много часов, дней или недель. Как это определить? Разве что вспомнить все, что встретилось им на пути. Только в одном Мойя была уверена: зашли они далеко и поднялись высоко над долиной, равнинами и холмами. Впереди высились заснеженные стены из серого камня.

Иногда на пути по-прежнему встречались деревеньки, хотя теперь совсем крошечные и вовсе не похожие на те, что они видели в долине. Люди в высокогорной местности были ниже ростом, с более густой растительностью на теле, а их убогие хижины были сложены из гнутых ветвей с натянутыми на них звериными шкурами. Фрэи обитали в простых глинобитных домишках, носили скромные повязки и имели не слишком заостренные уши. На удивление высокие дхерги скрывались в пещерах. Встретилась им и еще одна раса, странные существа в красных мантиях, с огромными глазами и длинными руками. Все они кололи камни и строгали палки, гневно сверкая глазами. А потом на долгое время и деревни, и люди иссякли. Поднявшись еще выше, путники оказались в девственных, никем не заселенных диких землях.

В горах дорога сделалась ýже. Раньше пятеро могли идти в ряд; теперь же им приходилось шагать друг за другом, пробираясь через извилистые ущелья и вдоль уступов, откуда открывались потрясающие виды на долину.

Что будет, если я упаду? – спросила себя Мойя. – Пролечу тысячи футов, ударюсь о землю, а дальше что? Встану и пойду? Просто начну все сначала?

Еще выше земля оказалась покрыта снегом, и Мойя, вглядываясь в бледное небо, подумала:

Был снегопад? Или же снег здесь никогда не тает?

Преодолев очередной подъем, они увидели огромную крепость. Каменное сооружение не было врезано в склон горы, как Нэйт, и не стояло на вершине, как Авемпарта. Замок Рэл сам был горой. Вдвое больше Мэдора, крепость упиралась в облака, которых Мойя раньше не замечала. Лес черно-белых шпилей из обсидиана и алебастра дерзко пронзал серое небо. Совершенные башни, похожие на копья, напоминали оружие, бившее по самой природе подземного мира. Создатель замка вложил в него ярость, сделал его свирепым символом неповиновения. В царстве мира и смирения Замок Рэл напоминал облеченное в камень ругательство. Но Мойя вынуждена была признать его красоту. Таких прямых линий и точных изгибов она никогда не видела. Вся конструкция обладала настолько идеальным равновесием, что Мойя против воли улыбнулась. Ей никогда не доводилось созерцать ничего более прекрасного и в то же время пугающего – словно красивый цветок, целиком состоящий из шипов.

– Ух ты! – Тэкчин вытянул шею, пытаясь разглядеть вершину. – Впечатляет.

Выступив вперед, Дождь разинул рот.

– Само совершенство.

– Он меня пугает, – сказала Брин.

– Есть такое дело, – согласился Гиффорд.

– Вот Врата Нифрэла. – Роан указала туда, где заканчивалась дорога.

Прямо напротив ворот замка возвышалась огромная арка, а в ней – как будто лист черного стекла. Подступ к вратам преграждала небольшая группа одетых в серое существ.

– Наверное, теперь жалеешь, что оскорбила Эзертона, а? – спросила Тресса Мойю.

– Ой, как будто ты поступила бы иначе!

– Ты что, гордишься тем, что такая же дура, как я?

Мойя открыла рот, но поняла, что ответить нечего.

– Что будем делать? – спросила Брин.

– Сколько их там? Двадцать? Тридцать? – спросила в ответ Мойя.

– Сколько у тебя стрел? – поинтересовался Тэкчин.

– Восемь.

– На сей раз они вооружены, – заметил Гиффорд.

Выстроившись в шеренги, стражники направились в сторону путников. Они не бежали, не торопились, двигались медленно, не нарушая идеального строя.

Мойя нахмурилась, повернулась к Тэкчину и вздохнула:

– Арион сказала, что Дроум вообще-то добродушный, так?

– Да.

– И мы не знаем, зачем он хотел нас видеть. Может, все не так уж плохо?

– Верно.

Когда солдаты приблизились, Мойя узнала Эзертона. Как и сказал Гиффорд, на сей раз тот имел при себе меч.

– Вы сейчас же проследуете за мной, – приказал он и повернулся в сторону замка.

Солдаты разделились на две колонны. Эзертон шел между ними.

Мойя взяла Тэкчина за руку.

– Держись поближе ко мне.

– Как клещ на собачьем ухе.

Она покосилась на него. Тэкчин пожал плечами:

– Так я говорил Нифрону. По отношению к нему это звучало лучше.

На подходе к замку солдаты перегруппировались и последовали за путниками. Разглядывая вход – открытый арочный проем, напоминавший широко разинутый рот, готовый проглотить целиком всех и каждого, Мойя поняла три вещи. Многие люди называли фрэев богами. Некоторые миралииты считали богами себя. Но когда фрэя-миралиит, обитающая в загробном мире, называла кого-то богом, стоило к ней прислушаться. Мойя крепче сжала руку Тэкчина. Переступив порог, они вошли в замок.

Глава седьмая

Конец эпохи

На месте Нифрона я бы выбрала дерево. Дерево не внушает врагам ужас и не вдохновляет ни на что, кроме мира и роста, и, наверное, поэтому он остановил выбор на драконе.

«Книга Брин»

Земля покрылась тонким слоем снега, и на фоне этой белизны свежий черный курган, перед которым стояла Персефона, казался уродливым шрамом. Курган был одним из многих, превративших плоское поле в холмистую равнину – как будто земля, переболевшая оспой, носила на себе следы страшной болезни. Наверное, можно и так сказать. Долгие годы войны взрастили обильный, горький урожай.

– Холодно, – пожаловался Нолин, потянув ее за палец.

– Тише, человечек, – сказала стоявшая позади Джастина.

Человечек? Это что-то новое?

Персефона не помнила, слышала ли она раньше, чтобы сына так называли. Ей понравилось.

Хорошо, что ему об этом напоминают. Когда-нибудь он, возможно, забудет.

– Отвести его домой, госпожа? – спросила Джастина.

Персефона посмотрела на сына. Щеки и уши у него покраснели от ветра, из носа текло, а опущенные вниз уголки рта выражали отчаяние. Нолин стойко выдержал прощание и бросил на могилу горсть земли. Он выполнил свой долг. Эгоистично было бы задерживать его здесь, хотя возможность держать его за руку успокаивала Персефону.

– Да, – сказала она. – Спасибо.

Она почувствовала, как он отпустил ее, услышала торопливые удаляющиеся шаги сына.

– Не задерживайтесь, госпожа, – сказала Джастина. – Холодает.

– Да, – не оборачиваясь, ответила Персефона. – Это правда.

Когда Джастина увела Нолина, Персефона осталась в поле одна. На похороны вообще мало кто пришел. Персефона всегда считала, что, когда Падера наконец отойдет в мир иной, ей устроят пышные проводы, но та пережила всех. С ее смертью закончилась целая эпоха. Старуха была последним истинным осколком прошлого – эпохи каменного оружия и богов за рекой.

На похороны пришли двое сыновей фермера Уэдона, Брент и Оскар, теперь уже мужчины, и Хест, дочь Вив Бейкер и невеста последнего оставшегося в живых Киллиана. И, конечно, Хэбет – ее неизменное утешение. Все они родились в Далль-Рэне, но были слишком молоды, чтобы помнить, каким он был. Они лишь одной ногой стояли в старом мире, но опирались в основном на другую ногу. Миновали дни, когда зимой все собирались в чертоге послушать сказания Мэйв о Гэте из Одеона. Никто теперь не сидел плечом к плечу с друзьями и соседями при мерцающем свете, не делился жареным барашком. И уверенность, которую давало знание, что завтрашний день будет таким же, как день сегодняшний, уже не вернется.

Никого не осталось.

Персефона рухнула на колени, стискивая на шее ткань бреконморы.

Падера, Рэглан, Манн, Мэйв, Сара, Дэлвин, Гэлстон, Ария и… нет, только не они!

Персефона покачала головой. Ее не покидала надежда, что те, кто ушли в болото, вернутся, ибо так сказал ей Малькольм. Это странное заявление даровало ей невероятно тонкую нить, за которую она держалась. Как бы абсурдно это ни звучало, Персефона вцепилась в эту надежду, словно лишь она отделяла ее от грани безумия. Но с каждым днем даже эта надежда ослабевала, нить истончалась.

Персефона повернулась в сторону лагеря и вздохнула:

Почему я чувствую себя такой одинокой, хотя в лагере полно народу?

Она любила Нолина, Джастина стала для нее благословением, а Хэбет – утешением. Они помогали ей жить дальше, но те, кого она любила больше всего, те, рядом с кем она сражалась и проливала кровь, ушли. Без них она чувствовала себя слабой и беззащитной.

Наступила зима, и даже старуха Падера покинула ее. Тогда-то Персефона и осознала правду.

Конец эпохи – это не Падера, а я. Без Брин и ее книги все, что я когда-либо знала и любила, будет забыто. После моей смерти дни Далль-Рэна превратятся в эру мифов.

– Как у них дела, Падера? – спросила Персефона курган. – Вели им поторопиться, хорошо? Скажи им, что они обязаны вернуться, ведь они так нужны мне. Они все нужны мне.

Персефона заплакала, сама не зная, по ком льет слезы.

Нифрон шел по пустой, открытой равнине между местом, ныне известным как Драконий лагерь, и лесом.

Дракон. Вот что должно быть моим символом, моим знаменем.

Он не имел к зверю никакого отношения. Не он его сотворил, не он просил его призвать. Если бы он знал, что такое возможно, то приказал бы сотворить штук двадцать. У них был только один, но этот уникальный крылатый зверь спас всех в Алон-Ристе и в течение долгих лет войны стерег Драконий лагерь. Народ видел в нем символ силы и защиты.

Нифрон нахмурился. Они должны видеть это во мне.

Таков был план, но планы Нифрона далеко не всегда воплощались в жизнь.

Петляя по полю, он заметил кости и остановился. Рука – то, что когда-то ею было – почти целиком скрытая травой и припорошенная снегом. Торчали только кончики пальцев, словно хозяин руки, превратившийся в скелет, пытался выбраться из ловушки, процарапав себе путь на поверхность. Здесь прошло последнее открытое сражение, в ходе которого войска противника по глупости попытались не дать им войти в лес. Как всегда случалось на полях, колесницы Нифрона одержали победу.

Но война до сих пор не выиграна.

– Интересно, кем ты был? – обратился он к руке. – Рхуном или фрэем? Другом или врагом?

Кем бы ни был покойник, Нифрон испытал к нему почти родственные чувства. Надежды похороненного существа тоже не сбылись.

Вернувшись к колеснице, он прислонился к колесу и посмотрел на восток, в сторону леса. Он пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, подумать – не о драконах, уже нет. То, что некогда давало ему шанс на спасение, теперь уничтожит его. Скоро фэйн получит драконов – в этом он не сомневался, – но пока их у него нет. В этом Нифрон тоже был уверен. Лотиан не стал бы медлить ни секунды и сразу же отправил бы новое оружие за реку. Он попросит столько драконов, сколько захочет, и получит их. Пока в небе не было ничего, кроме снега, и Нифрон знал, что еще есть время… но для чего?

Что же мне делать дальше?

Круговерть снега покрыла все вокруг смутной серой пеленой. Это был даже не настоящий снег, а лишь призрачный предвестник грядущей зимы. Ничего, кроме деревьев, разглядеть было невозможно.

– В последнее время мне совсем не везет, – сказал он и, обращаясь к белым костлявым пальцам, добавил: – Ты же понимаешь? Что тебя убило? Меч? Стрела? В моем случае это, скорее всего, будут зубы дракона.

Да, – вновь подумал он, – я должен был выбрать своим символом дракона.

Об этом следовало подумать много лет назад. Его знамя должно было символизировать силу и власть. Как правило, на знаменах изображали львов и медведей, но он намеревался подняться выше королей и фэйнов. Ему нужен более величественный символ, а что может быть величественнее дракона? И что с того, что рхуны решили сделать предметом обожания, которое заслужил он, наколдованное чудовище? Он получил власть над Десятью кланами посредством женитьбы на Персефоне и точно так же мог добиться желаемого поклонения, связав себя с драконом. Через несколько столетий никто не будет знать разницы. Нифрон Дракон, защитник народа – эти два титула слились бы в один. Судя по тому, что он знал о рхунах, на это могло уйти всего несколько десятилетий. Они быстро все забывали.

Со стороны лагеря Нифрон заметил какое-то движение. К нему приближалась одинокая фигура в плаще с капюшоном. Человек – это он определил по неуклюжей походке.

– Прости, что потревожил, – сказал Малькольм, подойдя ближе.

Остановившись, он отбросил назад капюшон и попробовал отдышаться, выпустив при этом огромное облако пара.

Нет, все-таки не человек.

Он и правда не имел ни малейшего представления о том, кто такой Малькольм. Тот выглядел как рхун, двигался как рхун, но рхуном определенно не был. Его истинная природа по-прежнему оставалась тайной. Нифрон не отправил этого нечеловека в изгнание лишь потому, что тот исчез сам.

– Я думал, ты уехал.

– Вернулся на похороны и… по делам. – Малькольм заметил руку скелета. – Твой приятель?

Нифрону вопрос не показался забавным.

– Так почему ты не на церемонии?

– Я там был. Она закончилась.

– Думаешь, я поверю, что ты исчез на столько лет и вернулся из-за смерти старухи?

– Ее звали Падера, – напомнил Малькольм. – Но, как я уже сказал, у меня есть и другие дела. – Он бросил взгляд на костлявые пальцы. – Скажем, помочь там, где это возможно. Проверить, как все идет, кое-что поправить.

– Ты же не собираешься просить меня дать еще один обет? Потому что я обменял его на обещание, которое, похоже, вряд ли исполнится.

Малькольм покачал головой и печально улыбнулся:

– Нет, я не об этом. Тебе покажется странным, если я скажу, что беспокоюсь о тебе?

Вопреки мрачному настроению Нифрон рассмеялся.

– Думай, что хочешь, – сказал Малькольм. – Но твое благополучие и успех для меня очень важны.

– С каких это пор?

– С тех пор, как погиб твой отец. – Малькольм с тревогой рассматривал костлявую руку, что озадачило Нифрона.

Как он может казаться таким слабонервным? Таким человечным?

– Ты имеешь в виду, что меня, вероятно, ждет такая же судьба? Для меня это не новость. Война идет из рук вон плохо, и то, что Лотиан унизит меня так же, как отца, – лишь вопрос времени. Вообще-то я, знаешь ли, пришел сюда, чтобы побыть подальше от людей. В том числе от тебя, кем бы ты ни был.

Малькольм повернулся к Нифрону:

– Ты пришел сюда подумать. А я пришел тебе помочь.

– Уверен, что подумать я в состоянии без чьей-либо помощи.

– Ты расстроен, разочарован и опечален, поскольку полагаешь, что все потеряно. Но хуже всего то, что ты теряешь веру в меня.

– Я никогда в тебя не верил.

Малькольм со вздохом всплеснул руками.

– В том-то и проблема. Почему мир не заселен одними Трессами?

– Что?

– Да так, ничего. Главное, я обещал тебе, что ты станешь правителем мира Элан, и ты им станешь.

– Тебя здесь не было, может, ты не знаешь, но Сури скоро выдаст Лотиану драконов.

– Нет, пленение Сури для меня не новость. Я давно об этом знал. Между прочим, еще до того, как это случилось.

Наверняка все это пустая болтовня, – подумал Нифрон. Однако его удивило, что Малькольм не стал отрицать тот факт, что Лотиан получит драконов. Он ожидал возражений. Отсутствие препирательств повергло его в замешательство, и на секунду он потерял нить своих размышлений.

Ему нравится сбивать меня с толку, но почему?

Опыт научил Нифрона не доверять никому; вернее, доверять настолько, насколько это не угрожает твоей безопасности. А такое возможно лишь с тем, кого ты хорошо знаешь. Нифрон помнил Малькольма с малых лет, однако ничего не знал об отцовском слуге.

– У нас нет защиты от драконов, – продолжил он оборвавшийся разговор, – и без Сури нет даже надежды на выживание.

– Правильно. У тебя неплохо получается.

Нифрон нахмурился:

– Ты явился, чтобы еще больше испортить мне настроение? Насладиться моей болью?

Малькольм вздохнул:

– Ненавижу, когда люди меня не слушают. Нет, наверное, слушают, просто не слышат. Пойми, я сказал, что пришел помочь, но обманом мне этого не сделать. – Осмотревшись в поисках местечка, где можно было бы присесть, Малькольм ничего не нашел и нахмурился. – Да, исход войны неясен, но как бы трудно ни было, думаю, тебе стоит успокоиться и не мешать естественному ходу вещей. Мне не нужно, чтобы ты и дальше вмешивался.

– Вмешивался? С чего ты взял, будто я что-то замыслил?

– Потому что ты Нифрон, а не Петрагар. И потому что я знаю, что ты отправил Элисана на север с тайным заданием.

– Не такое уж оно тайное, раз тебе о нем известно.

Малькольм смерил его пугающим, не совсем человеческим взглядом – рхуны не посмели бы так открыто смотреть на него. Для этого требовалось отсутствие страха смерти, а все люди боялись смерти.

– Я пытался построить мост, – сказал Нифрон. – Не вышло. Персефона предложила тоннель, но дхергам эта мысль не понравилась. Сказали, что предпочитают быть похороненными своими людьми, а не миралиитами. Не сказать, чтобы я их за это винил.

– Да, а еще ты отправил войска на юг к подножию водопада в поисках брода через реку. Вот видишь? Ты вмешиваешься. И кончится это множеством ненужных смертей, поскольку не выживет ни один из отрядов.

– Ты этого не можешь знать.

– На юге гхазлы, на севере великаны. И те и другие любят человечину, а иногда могут закусить и фрэем.

– Я отправил много народу – вообще-то половину Второго легиона.

– Не важно.

– Что ж, значит, буду рассчитывать на Элисана. Видишь ли, проблема не в реке, а в самой воде. Руны дхергов на воду не наложишь, это повторяют все, кого я отправляю в Харвуд. Но что, если бы удалось избавиться от воды?

Малькольм покачал головой:

– Он не сумеет убедить великанов построить дамбу на севере.

– Построить дамбу, повернуть реку, да хоть выпить ее – мне все равно, что они сделают, лишь бы течение ненадолго прекратилось и позволило мне перебросить войска к Эстрамнадону. У Фургенрока есть гигантские родичи. Он и сам-то немаленький, но его дядюшки, которые спят веками, могли бы просто перекрыть воду ладонями. Если Элисану удастся их убедить, они перекроют поток, Нидвальден пересохнет хотя бы на некоторое время, и Тэчлиоры пойдут в атаку, перебив миралиитов в Авемпарте. Тогда войско хлынет в Эриан через пустое русло.

– И ты надеешься добиться этого прежде, чем Лотиан начнет создавать драконов.

– Таков мой план.

– И каковы шансы на успех?

– Паршивые. Великаны Хэнтлина нас ненавидят. У них нет причин помогать. Поэтому я велел Элисану пообещать им все, что угодно.

– Все?

Нифрон пожал плечами:

– Какое нам дело? Если они перекроют воду, я сумею разгромить единственные силы в мире Элан, которые могут мне угрожать. А после смерти фэйна мы поработим великанов или, если это окажется невозможным, просто сотрем их с лица земли.

– И Персефона одобрила этот план?

В свое время Малькольм помог Нифрону, подав ему идею жениться на Персефоне ради выгоды, однако не секрет, что к ней Малькольм всегда относился лучше, нежели к нему.

– Ей необязательно о нем знать, – едва заметно улыбнувшись, сказал Нифрон.

– А ты не думаешь, что ей хотелось бы высказать свое мнение по поводу полного уничтожения целой расы, поскольку именно это фрэи пытаются сделать с ее народом?

– Я думаю, ей необязательно об этом знать, ведь когда начнется война с великанами, она давно уже будет мертва.

Малькольм вскинул брови:

– Хочешь сказать, что…

Нифрон удовлетворенно рассмеялся. Наконец-то ему удалось сбить Малькольма с толку – единственная радость за много месяцев.

– Да не собираюсь я убивать эту женщину. Вообще-то она моя жена.

– Люди и раньше убивали жен, и за меньшие проступки, чем отправить в лапы врага единственную надежду.

– Я не человек.

Малькольм промолчал, с сомнением глядя на него.

Нифрон закатил глаза:

– Честное слово, мне нравится Персефона. Она хорошая жена и мать.

– А киниг?

Он кивнул:

– И киниг тоже.

– Потому что предоставляет решение военных вопросов тебе?

– Но это разумно. Вынужден признать, хоть и неохотно, у нас получился хороший союз. Она мне не перечит, не жаждет славы. Если бы мне пришлось заключить союз с мужчиной, пусть даже с кем-то из инстарья, например, Сикаром или Тэкчином, мы бы давно уже рассорились. Персефона мудрее, чем я поначалу думал. Нет, я имел в виду, что проблемой грэнморов, скорее всего, придется заняться не раньше чем лет через пятьдесят-шестьдесят, а к тому времени Персефона вряд ли еще будет с нами.

В ответ на это Малькольм лишь кивнул.

– Но ты не думаешь, что Элисана ждет успех, – сказал Нифрон.

– У фрэев, особенно инстарья, на севере дурная репутация.

– А как насчет войска, которое мы отправили на юг? – спросил Нифрон. – Мы только велели им отыскать надежный переход в низовьях реки, а потом найти способ подняться на утес на другом берегу. Почему ты считаешь, что их постигнет неудача?

Малькольм повернулся лицом к востоку, как будто видел в снегопаде что-то, чего не видел Нифрон.

– На юго-востоке – на Пустошах и на островах – лежат разрушенные и затопленные останки древних разоренных земель. Они принадлежат уберрэнам. Так было всегда.

– Уберрэнам?

– Твой народ зовет их моклинами – слепыми. Люди прозвали их гоблинами, а бэлгрейглангеане – гхазлами. Но сами они называют себя уберрэнами – едиными с Убером, верными детьми Уберлина, великими. Они – преданные, благочестивые, единственные последователи, не покинувшие первого правителя мира Элан.

– Кого это?

– Рекса Уберлина.

Нифрон усмехнулся:

– Может, они и дети злого бога, но при этом они всего лишь гоблины, примитивные и неуправляемые.

– Как и все прочие, они не всегда были такими. Когда-то они были верны своему королю, но он плохо отплатил им за преданность. Оставшись без вождя, они позволили памяти о его эгоизме и жестокости извратить себя. Со временем любой осадок всегда опадает на дно чашки. – Малькольм наконец оторвался от созерцания востока и повернулся к Нифрону с извиняющейся улыбкой. – Называй их как хочешь, но те, кого ты к ним отправил, будут съедены. В этом можешь быть уверен.

– Посмотрим.

Поднявшийся ветер с воем пронесся по равнине. Снег повалил гуще, танцуя среди камней. Нифрон вновь обратил взор к лесу.

– Мне не видно реку. Ожидание сигнала от Тэчлиоров сводит меня с ума.

– Почему бы тебе не отправиться туда самому?

Нифрон, нахмурившись, покачал головой:

– Не смею. Вести войну с тыла… – Он вздохнул. – Это так раздражает. Гораздо больше, чем я когда-либо мог предположить. Но если бы я оказался на берегу, а вода остановилась…

Он положил руку на рукоять меча, а сделав это, понял, что не помнит, когда в последний раз вынимал его из ножен.

– Закон Феррола – это проблема, не так ли? – с высокомерной улыбкой спросил Малькольм. – Но пусть тебя это не слишком тревожит. Как я обещал, ты станешь правителем мира. У нас ведь сделка, помнишь?

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, чего ты хочешь?

– Скоро дам знать. Просто помни, что я был прав и ничего не изменилось: ты станешь императором.

– Кем стану?

– Тебе незнаком термин «империя»? Наверное, нет. Это слово племени эйливинов, и оно не имеет отношения к завоеваниям. Оно означает «объединять, строить, делать единым». Эйливины ставят перед собой задачу жить в гармонии. Этим словом они называют среду, позволяющую существовать в гармонии с природой, с богами и друг с другом. Вот что я хочу создать. Ты поможешь мне построить империю для всех.

– Ты хочешь создать? – переспросил Нифрон.

Малькольм пропустил вопрос мимо ушей.

– Только представь, что можно осуществить, если войны отойдут в прошлое и все будут трудиться вместе.

– По-моему, это скучно. – Нифрон вновь окинул Малькольма пристальным взглядом. Высокий, худощавый нечеловек не чувствовал страха, но по его виду нельзя было определить почему. Он навевал жуткое ощущение, будто говорящая рыба. Казалось бы, это невозможно, но вот он – говорящая рыбка, обещает исполнить величайшие мечты Нифрона… пусть и не бесплатно. – Почему у меня складывается впечатление, будто ты что-то недоговариваешь? Ты словно один из тех демонов, которые исполняют желания, но не так, как этого ожидаешь. Если попросишь никогда не стареть, они тебя убьют. Правильно?

Малькольм надел капюшон и улыбнулся, но не радостно, а с сожалением:

– В жизни не всегда все получается так, как мы того хотим, но не следует полагать, что это не к лучшему. Запомни мои слова. Вдруг пригодятся? – Он поднял глаза к небу. – Хотя… вряд ли. Демону нет смысла объяснять, почему смерть лучше бессмертия. Чтобы понять такое, надо испытать это на себе.

Глава восьмая

Вопросы без ответа

Теперь я понимаю, что эсир – синоним слова «бог». Их всего пятеро, и, как ни странно, это одновременно слишком много и слишком мало.

«Книга Брин»

В обители Дроума Мойю приветствовали два ряда массивных колонн, по пять в каждом. По обе стороны от них изгибались дугой широкие мраморные лестницы, словно пара исполинских рук, обнимавших великолепный зал. Все – от вымощенного плиткой пола до высоких стен и арок – было либо черным, либо белым. Даже факелы не мерцали привычным желтым огнем; от них исходило неподвижное бледное сияние, напомнившее Мойе снежный покров, отражающий серое зимнее небо. Одри часто рассказывала дочери мрачные истории о Пайре, но никогда не упоминала, что в загробном мире господствовал тиран, обожавший все черно-белое. Конечно, Мойя ей не поверила бы, но теперь, оглядываясь назад, поняла, что предпочла бы узнать об этом заранее.

Внутри было пусто. В огромном, внушительном зале не было ничего, кроме камня. Солдаты остались там, а Эзертон повел гостей наверх. Оказалось, что обе лестницы ведут к одному балкону и сходятся перед одной и той же аркой. Сияющий пол был вымощен камнем цвета бронзы с геометрическим узором, а в центре была изображена сфера, похожая на солнце. От нее расходились лучи, напомнившие Мойе рисунки, которые она видела в Нэйте. По обе стороны возвышались статуи. Мужчина слева держал в одной руке короткий меч, в другой – факел. Напротив располагался тот же мужчина, но на сей раз в одной руке у него был какой-то треугольный инструмент, а в другой – молоток. Из покоев за аркой лился яркий свет.

Лестница оказалась не слишком крутой и длинной, однако после подъема по ней Мойя начала задыхаться и почувствовала страшную усталость.

– Кому-нибудь еще трудно дышать?

– Мне как-то… тяжело, – пробормотал Тэкчин. – Я даже устал.

Остальные закивали.

– Что происходит? У нас же нет тел, как мы можем выбиться из сил? Роан?

– Не знаю.

– Похоже, правила меняются, – сказала Мойя.

– Как вы думаете, что это за свет? – щурясь в сторону дверного проема, спросил Гиффорд.

– Ну, глаз у нас нет, – сказала Роан, – значит, это что-то, что мы воспринимаем как свет. Может, сила?

– Это присутствие Дроума, – заключил Дождь.

– Правда? Он сам по себе светится? – Мойя закатила глаза.

– Почему бы и нет? Все-таки он бог.

– Малькольм не светится. – Мойя покосилась на Трессу, провоцируя ее, но та не стала отвечать.

Эзертон остановился перед аркой.

– Узрите: Господь Дроум, властитель Рэла. – Он жестом пригласил их войти.

Охваченная сомнениями, Мойя сделала несколько шагов вперед. Внутри сияние ослепляло, и она подняла руку, прикрывая глаза. Сквозь пальцы она увидела перед собой тронный зал, облицованный белым мрамором. Вместо колонн крышу – если таковая имелась – подпирали статуи великанов. Их руки с трудом удерживали небо. С неописуемой высоты низвергались водопадами реки золота и серебра, проливаясь на украшенные рельефами стены. В центре всего этого на помосте, к которому вела еще одна лестница, возвышался гигантский трон.

На нем восседал Дроум.

Огромный, улыбающийся и внушающий ужас, он выглядел настолько крепким, широкоплечим и коренастым, что его можно было бы принять за очередную статую, если бы не исходившая от него энергия. Высокие скулы застыли в радостном предвкушении, лицо с широко поставленными глазами и плоским носом обрамляли густые волосы, золотистые с серебристыми, будто тронутыми сединой прядями. Мойя не сомневалась, что он стар, однако цвет его волос и бороды не имел отношения к его возрасту.

– Что за тени Элан вошли в мою обитель? – спросил бог.

Могло быть и хуже, – подумала Мойя. – Он не стер нас с лица земли. Может, я неправильно истолковала намерения Чернильноволосого. Пожалуй, надо перестать так его называть или вообще перестать думать.

На некоторое время воцарилась тишина, и Мойя стояла неподвижно, вслушиваясь в плеск водопадов из драгоценных металлов.

Дроум переставил ноги, придвинув их к основанию трона, и наклонился вперед. Длинные косы его бороды свились в кольцо на полу. Указывая на каждого из присутствующих, он перечислил их имена.

– Мойя, Тэкчин, Брин… – Он помедлил. – А… Роан! Да, Роан и Гиффорд. – Он перевел взгляд на Трессу и прищурился. – Г-м-м, а ты кто… ах да, жена Коннигера. – Его взгляд скользнул мимо нее к кому-то другому. – И, разумеется, Дождь! – Он задержал взгляд на гноме, и его улыбка стала еще ярче. – Приятно видеть кого-то из моих.

Бог откинулся на спинку трона и скрестил ноги. Из-под пурпурной с золотом и серебром мантии торчали мускулистые волосатые икры.

– Я бы поприветствовал вас в своих владениях, но вы, конечно же, незваные гости. Вы самозванцы, нарушители границ, хулиганы – подстрекатели, задумавшие недоброе и явно пришедшие сюда с дурными помыслами. Никогда раньше я не закрывал Врата Рэла, но, когда сестра предупредила меня о том, что вы идете, я внял ее совету. Мы близнецы, а потому поделили все, что делает нас теми, кто мы есть. Она присвоила себе прозорливость, я же взял все остальное. – Он снова сосредоточил внимание на Дожде. – Ты знаешь, о чем я.

Дождь никак не отреагировал на его слова, разве что добровольно обратился в камень.

– Итак, перейдем к цели вашего визита. – Дроум снова подался вперед, на сей раз положив обе огромные квадратные ладони на крепкие подлокотники трона и выпрямившись. – Как вы вошли?

Дроум ждал ответа, но гости не проронили ни слова.

– Вам кто-то помог? Кто-то изнутри? Может быть, Арион?

Чем громче делался голос Дроума, тем больше возрастал страх Мойи. Она припомнила слова Арион: «Дроум действительно безраздельный властелин этих мест … он – эсир, и его интерес к вам кажется мне дурным знаком».

Что такое эсир? – задумалась Мойя. – И почему мне кажется, что это нечто нехорошее?

Мойе достаточно было посмотреть на Дроума, на исходивший от него свет, который Роан считала воплощением его силы, чтобы понять: не следует доводить его до исступления.

Поначалу ей захотелось все ему рассказать. Это была не просто пришедшая в голову мысль, но непреодолимое желание, бороться с которым казалось почти невозможным. Если дать ему то, что он хочет, это спасет их – их всех. Это желание было столь велико, что Мойя непроизвольно открыла рот, однако из духа противоречия промолчала – ее остановила врожденная склонность стоять, когда велят сидеть, и непременно сказать «нет», когда все кругом говорят «да».

Несмотря на дурную репутацию, Мойя спала не со всеми парнями Далль-Рэна. Она сказала «да» Хиту Косвеллу, но всего один раз. Мойя пожалела мальчишку, потому что тот рыдал и умолял на коленях, клялся в любви и утверждал, что не вынесет ее отказа. Будучи молодой и глупой, она согласилась, а Хит оказался тем еще мерзавцем. Растрезвонил на всю деревню, будто она его соблазнила, потому как ни за что не рассказал бы правду о той ночи. Мойя разозлилась, а ее мать пришла в ярость. Увидев, какую боль слухи причинили Одри, Мойя не стала их отрицать, и они разрослись, как сорняки в огороде. Вскоре все уже пребывали в уверенности, что она прыгает в постель к каждому, кто предложит, но это было неправдой. После вранья Хита она сотню раз говорила «нет». Всякий раз это вызывало изумление, за которым ей нравилось наблюдать. Слово «нет» – отказ подчиняться, плыть по течению, ублажать – стало частью ее и помогло стереть ту глупую ошибку из памяти. Неповиновение было одной из главных черт ее натуры, и смерть этого не изменила.

Несмотря на всю свою силу и славу, Дроум был всего лишь очередным мужчиной, который спрашивал: «Ты согласна?» Нет… он требовал от нее повиновения. Бог он или нет, но губы Мойи искривились в привычной усмешке.

– Души попадают в Рэл после смерти. Мы умерли. Раз ты бог, то, полагаю, знаешь, как это происходит.

Дроум прищурился, но не разозлился. Он лишь откинулся на спинку трона, а губы его тронула легкая усмешка.

– Не всяк способен выстоять перед моим светом и уж тем более проявить наглость. Ты прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю. Я запер врата. Как вы их открыли?

Мойя похлопала ресницами.

– Наверное, запор расшатался… Я толкнула, и они открылись. Но раз уж ты сам заговорил об этом… зачем ты их запер? Я слышала, ты здесь безраздельный властелин. Странно, что ты подчиняешься приказам сестры.

– Это был не приказ, а пожелание. – Бог долгое время внимательно разглядывал ее, а затем сказал на удивление спокойно: – Сама-то ты единственный ребенок, Мойя, дочь Одри. Ты и понятия не имеешь, каково иметь сестру, тем более злобного близнеца. Феррол… давай говорить начистоту, хорошо? Она ужасна – мерзкая, кошмарная, вредная, злобная, жестокая тварь. Но она умна. Она первой покинула Эреб и забрала с собой другие блестящие умы. И все же она не так умна, как думает. Феррол считала, что ее уход смертельно ранит Уберлина. – Дроум широко улыбнулся и, разразившись смехом, хлопнул себя по бедру, от чего по комнате разнесся грохот, чуть не сбивший Мойю с ног. – Мы едва заметили ее отсутствие! Все эти блестящие умы – ни один из них не был нам нужен. – Он продолжал хохотать, раскачиваясь на троне. Наконец успокоившись, он скривился и снова посмотрел на путников. – Но иногда она все же демонстрирует мудрость и проницательность. Так что нет, маленькая рхунка, я не подчиняюсь приказам, но ее просьба меня заинтриговала. Если вы ей нужны, на то должна быть веская причина. Но приз достался мне… и за это вы должны быть благодарны. Теперь передо мной два любопытных вопроса: почему моя сестра вас ищет, и как вы открыли запертые врата? Не желаете ли помочь мне отгадать эти загадки? – Дроум окинул взглядом каждого из них в поисках добровольца.

Никто не заговорил и не поднял руки.

Бог выглядел искренне разочарованным, даже слегка обиженным.

– Страх мне понятен. Вы считаете меня каким-то чудовищем, не так ли? – В голосе Дроума слышалась оскорбленная невинность. – Это я могу понять. Особенно после того, как упомянул свою ужасную сестрицу-близнеца. Но я не так жесток, как она. Вы все так молоды. Вы понятия не имеете, что такое настоящий страх. Вас еще не было, когда миром правил Уберлин с его острыми как бритва когтями и каменными сапогами. Его слово – закон, нерушимый и абсолютный. Его кара – быстрая и безжалостная. – Откинувшись назад, Дроум усмехнулся: – Как это ни забавно, но мы с вами очень похожи. Вы отказываетесь повиноваться мне точно так же, как я однажды выступил против Уберлина. Во времена его правления мы – я, мой брат и сестры – были героями, желавшими спасти мир от злого тирана. Однако Трилос погиб, а Феррол ушла. Поскольку она сбежала первой, ей достались такие прекрасные владения. – От его хохота завибрировал камень. С явной гордостью Дроум сказал: – Я ушел вторым и забрал с собой всех ремесленников Эреба. Уж поверьте, это не прошло незамеченным.

– Значит, Эреб – это место? – спросила Брин.

Вряд ли она задала вопрос намеренно. Хранительница Уклада говорила тихо, будто сама с собой, но не могла скрыть охватившего ее волнения.

Дроум услышал ее и вновь наклонился вперед, глядя вниз. Он улыбнулся Брин, словно добродушный старик, с радостью обнаруживший, что ребенок его слушает.

– Ты ведь Хранительница, правда?

Брин промолчала, но не отступила, не отвела взгляда. Она бы выпила чаю с рэйо, если бы ей пообещали хорошую историю, а эта история наверняка была самой лучшей.

– О да! Был такой город, Эреб. Нет, не так, это был самый главный город, колыбель всего сущего. Ну ладно, может, не всего. Тифоны тогда уже были заперты, а их дети бродили не пойми где, пожирая камни. Наверное, Этону не было до них дела. Но все остальные жили в Эребе. Такое прекрасное место, совершенное место. А потом жадность и высокомерие Уберлина положили всему этому конец.

– А что он сделал? – спросила Брин.

Дроум нахмурил кустистые брови:

– Готов поспорить, тебя снедает любопытство, да? Ты хочешь знать – не только про великого Рекса Уберлина, но про все, всю историю целиком. Хочешь узнать, как Этон и Элан породили Свет, Воду, Время, Четыре ветра, троих тифонов и Элурию, самую любимую из всех? Или рассказать тебе, почему Этон сотворил загробный мир и похоронил Эрла, Тота и Гара? Нет, наверное, ты предпочла бы, чтобы я начал с истории о том, как Элан украла у Этона пять зубов и что с ними стало. Вот с чего на самом деле все началось. Это объясняет, как члены одной семьи пошли друг на друга войной, оставив мать опустошенной, бесплодной и оторванной от мужа. А это, дорогая моя девочка, и впрямь очень грустная история. – Дроум хлопнул ладонями по подлокотникам. – Уберлин был первым, кто создал трон. Ты это знала? Он его изобрел. Рекс Уберлин – Великий Король. Я сражался в Первой войне. О, Брин, как насчет обмена? Расскажи мне, как вы открыли мои врата, а я наполню тени светом. Ты расскажешь мне то, что я хочу знать, а я расскажу то, что нужно знать тебе. Согласна?

– Извини. – Мойя покачала головой. – Нам ничего не нужно. Мы просто пришли сказать спасибо за приглашение. Рады были познакомиться. Пожалуйста, попрощайся за нас со Словом Дроума, когда увидишь его. О, и не стоит нас провожать. Мы сами найдем выход.

Мойя сделала шаг, всего один. Ее ноги застыли на месте, и она чуть не упала. Глянув вниз, она поняла, что по самые щиколотки погрузилась в каменный пол. Сзади послышались вздохи отчаяния, и, обернувшись, она увидела, что остальных постигла та же участь, – как будто мрамор растаял, а затем тут же снова окаменел.

– Отвечайте на мои вопросы! – вскричал Дроум, отчего весь зал содрогнулся.

Мойя чувствовала, как в несуществующих ушах стучит ее воображаемое сердце, и на нее вновь накатило желание преподнести богу ключ.

– Это как-то связано с Голроком? – спросил Дроум.

Снова тишина – и, разумеется, никто не сдвинулся с места.

Дроум потер бороду, разглядывая путников, затем встал, спустился по лестнице и остановился перед Дождем. Тот смотрел на бога с необъяснимым спокойствием, как будто Дроум устроил не слишком увлекательное представление. Подобное выражение никогда не сходило с лица гнома. Лишь оказавшись в ловушке загробного мира перед лицом непостижимого, могущественного, сияющего бога, Мойя осознала, насколько это выражение всегда казалось ей неуместным. Возможно, каменное лицо – особая гномья добродетель, воплощением которой являлся Дождь. Это, несомненно, объясняло, почему люди считали, что дхерги рождаются из камней.

– Я твой господь, Дождь! Скажи мне, как ты вошел в мои владения.

Мойя скривилась: Разве можно отказать собственному богу?

– Через врата, – без колебаний ответил Дождь. – Когда я подошел, они уже были открыты.

Дроум прищурился, разглядывая гнома.

– Как они открылись?

Все остальные следили за Дождем, а бог тем временем угрожающе шагнул к нему:

– Как?

Если бы Дождь сломался, Мойя не стала бы его винить. Ей и самой хотелось рассказать, а ведь Дроум даже не был ее богом. Отчасти она надеялась, что Дождь признается; тогда все закончится. От одного присутствия бога было больно, как если бы у нее на глазах кто-то грыз лезвие ножа. Зубы-то не ее, но она все равно взмолилась бы, чтобы это прекратилось.

Ну же, давай, расскажи ему! Сделай это, и мы сможем…

Сверху послышалось хлопанье крыльев, и все, включая Дроума, подняли глаза.

В зал, полный отполированного камня и водопадов из драгоценных металлов, влетела птица. Ворон. При каждом взмахе его крыльев по залу разносилось страшное эхо, напоминавшее барабанный бой. Ворон облетел зал по кругу и приземлился на трон. Зловеще наклонив голову, как иногда делают птицы, он посмотрел на них и разразился пронзительным карканьем. Твердый, непроницаемый камень отразил звук.

Дроум уставился на птицу и нахмурился.

– Ладно, – сказал он, оглянувшись на тех, кто застрял в черно-белом каменном полу. – Я не тороплюсь, а вот у тебя, кажется, времени в обрез.

Мойя не поняла, к кому он обращается: к кому-то из них или же к птице.

Дроум улыбнулся:

– На моей стороне вечность. Оставайтесь, сколько пожелаете. Я не прочь и подождать. Но вы не уйдете до тех пор, пока не расскажете мне то, что вы… – Он повернулся и посмотрел на ворона, – и, судя по всему, моя сестра пытаетесь от меня утаить.

Он хлопнул в ладоши. Из пола поднялись каменные пласты и, образовав стены, замуровали путников. Достигнув высоты вдвое больше их роста, они сошлись наверху в виде купола с крошечным окошком сбоку. Слишком маленькое, чтобы просунуть кулак наружу, оно пропускало единственный лучик света, падавший прямо в лицо Мойе. Вряд ли это было случайно.

– Когда будете готовы ответить на мои вопросы, просто сообщите Голлу, он даст мне знать.

Кто такой Голл? Птица? Имя или фамилия Чернильноволосого? Или кто-то еще?

Ноги Мойи по-прежнему не двигались, и она была обречена стоять лицом к трону Дроума, возможно, целую вечность.

Сколько времени прошло с тех пор, как мы умерли? Сколько еще пройдет до того, как Сури выдаст тайну драконов или погибнет? Когда наши тела разложатся в болотной жиже? Сколько нам осталось до того, как мы погибнем по-настоящему и навсегда?

За стенами темницы вновь закаркал ворон.

Глава девятая

Равноценный обмен

Для многих говорить правду – нечто само собой разумеющееся. Для остальных разговор – это поиск лжи и скрытых значений.

«Книга Брин»

Дверь открылась, и снова вошла Нирея. Она по-прежнему была одета в белоснежную ассику, но выражение ее лица изменилось. Опустив голову, она искоса поглядывала на Сури, как виноватый ребенок смотрит на рассерженного родителя.

– Я… э… – начала она и, замявшись, закрыла дверь. Что бы она ни намеревалась сказать на сей раз, она хотела сказать это наедине. Нирея сделала три шага в глубь комнаты. – Когда я была здесь в прошлый раз, я… э… – неуверенно мямлила Нирея. На ее лице сменялись неловкие гримасы. – Ты застала меня врасплох, и я скверно себя повела. – Судя по тону, она извинялась, вроде бы даже искренне.

Нирея сделала еще три шага, на два больше, чем в прошлый свой визит.

– Ты, э… выглядишь лучше, – наконец выдавила она.

Сури осмотрела себя. Вэсек сдержал обещание, и Сури смогла принять ванну – она даже сама себе казалась грязной, а еще ей хотелось произвести на фрэев хорошее впечатление. Новая одежда – якобы подарок Ниреи, но на самом деле явно задумка Вэсека – была простым льняным платьем. Сидело оно плохо, зато было чистым и удобным.

– Тебе, наверное, интересно, почему я вернулась? – спросила Нирея.

На самом деле нет, но Сури радовалась возможности поговорить еще раз. Несмотря ни на что, она все еще надеялась осуществить план Арион и считала Нирею самым подходящим для этого кандидатом.

Сцепив пальцы, фрэя прижала руки к груди.

– Я пришла, потому что хочу знать, почему Арион нас предала. Я сама так и не смогла найти ответ на этот вопрос, может, ты мне поможешь. Почему она отринула свое наследие и Феррола? Как она могла примкнуть к рхунам и предать свой народ? Ты была права: меня опечалило, что она решила стать миралиитом. Это отвратительно, но я могу понять ее решение. Сейчас они правящий класс, а Арион всегда жаждала власти и почитания.

– По-моему, мы говорим о разных людях, – возразила Сури. – Арион никогда к этому не стремилась. Ей нравились игры в веревочку, ванны и хороший чай. А миралиитом она стала не для того, чтобы оказаться у власти, а потому, что такова ее природа. Я никогда не встречала никого лучше, чем она. Жаль, что ты не знала ее так, как знала я.

– Но это не объясняет, почему она пошла против собственного народа. Почему она это сделала?

– Она этого не делала.

Маску дружелюбия на лице Ниреи исказила вспышка гнева.

– Ну разумеется, сделала! Она убила сотни своих сородичей!

Сури покачала головой:

– Нет. Это неправда.

Нирея выбросила вперед руку, указывая на стену, отчего рукав одеяния задрался до локтя.

– Она создала дракона, который перебил все наше войско и едва не убил фэйна!

Сури вновь покачала головой:

– Нет, Арион никогда бы не сделала ничего подобного, даже если бы умела. А она, между прочим, и не умела.

На секунду Нирея застыла с открытым ртом. Потом вновь сложила руки и пристально посмотрела на Сури.

Сури сомневалась, надо ли продолжать. Не хотелось еще больше злить Нирею, однако рискнуть стоило. Эта пауза могла оказаться ее единственной возможностью.

– Когда твоя дочь приехала в Рхулин, она раскрыла невероятную тайну, – мягко начала Сури. – Видишь ли, как и ты – как и все здесь, – она считала рхунов чем-то вроде животных. Она поняла свою ошибку, обнаружив, что мы существа, у которых есть мысли, чувства, надежды, мечты и страхи. Ее это удивило. Но что действительно поразило Арион, так это то, что мы тоже умели применять Искусство.

Нирея прищурилась, слегка нахмурившись:

– То есть как миралииты?

– Да, именно. Арион стала моей наставницей, но я кое-что умела еще до ее появления. – Сури провела рукой по волосам и криво улыбнулась: – Она хотела, чтобы я побрила голову, но я отказалась. Купание – достаточная жертва с моей стороны.

Нирея бросила на нее скептический взгляд.

– Ты мне не веришь? – спросила Сури.

– Нет, не верю. Если бы ты умела пользоваться магией, кто бы удержал тебя в плену?

Сури дернула за ошейник:

– Здесь нарисованы знаки, которые называются Оринфар. Они создают преграду между мной и Искусством. Пока на мне этот ошейник, магия не действует. Я согласилась надеть его, потому что только так могла добиться аудиенции с вашим фэйном. Арион считала, что, если Лотиан увидит нас, увидит меня, он поймет, что рхуны имеют такое же право на жизнь, как и фрэи. Я приехала сюда с одной целью: вести переговоры о прекращении войны. Я рисковала жизнью, чтобы заключить мир между нашими народами, потому что этого хотела твоя дочь.

Нирея покачала головой:

– Нет. Нет… быть не может. Она сражалась против нашего народа. Она нарушила Закон Феррола! Она убила сотни солдат фэйна в Алон-Ристе, сотворив дракона.

– Нет. Существо, которое ты называешь драконом, сотворила я. Арион никогда никого не убивала, ни фрэя, ни кого бы то ни было еще. Да, она помогала рхунам защищаться, но сама никогда не нападала. Никогда. А вот про Лотиана и его сына я такого сказать не могу. Твоя дочь погибла у меня на глазах. Она оттолкнула меня в сторону и спасла мне жизнь. Мовиндьюле напал и убил ее.

– Принц? Это он?..

Сури кивнула:

– Убил ее, объявив предательницей. Но она никого не предавала. Все, чего когда-либо желала Арион, это мир.

Долгое время Нирея внимательно разглядывала Сури, затем подошла чуть ближе и рассмотрела ошейник.

– Так… а если эту штуку снять? – Она указала на сдерживающее устройство на шее Сури. – Что произойдет?

Сури улыбнулась:

– Все существенно изменится.

Имали сидела на табурете у камина, пытаясь согреться после прогулки до дома Вэсека под ледяным дождем, и слушала рассказ Ниреи о последней встрече с Сури. Дом Мастера Тайн – крошечное, скромное жилище для столь важной фигуры – располагался в полумиле от главной площади. Имали представила себе раздражение, которое испытывал Вэсек, вынужденный пешком ходить во дворец для ежедневных докладов фэйну.

Многие заподозрили бы, что недовольство Вэсека фэйном – прямой результат обиды, нанесенной ему Лотианом, однако Имали считала, что его поводок порвался от тысячи мелких трещин, копившихся столетиями. Как бы то ни было, она радовалась возможности иметь Вэсека в числе союзников, по крайней мере, пока.

Как и следовало ожидать от Мастера Тайн, в доме отсутствовали предметы роскоши и какие-либо милые мелочи, но не все объяснялось положением Вэсека. Здесь не было не только украшений, картин и подушек, но даже цветов. Мебель почти отсутствовала. Кроме табурета, на котором разместилась Имали, сесть было некуда. Вместо стола имелась лишь крошечная полочка, на которой стояла одинокая пустая чашка. Вэсек жил так, будто готовился в любой момент исчезнуть – как дерево без корней.

По сравнению с ним Нирея словно принадлежала к другому виду. Она целиком состояла из корней. Жрица жила в той же деревушке, где родилась, и редко покидала ее. Последний раз Имали видела Нирею более столетия назад, но это не имело значения. Жрица относилась к тому типу существ, которые никогда не меняются. Продолжительность жизни фрэев составляла тысячи лет, однако немногие правильно использовали отпущенное им время. Даже Вэсек, переставший играть свою роль, шел по прежнему пути. Фрэи находили для себя удобный угол и оставались там, если ничто не вынуждало их его покинуть. Нирея была примером подобной крайности. Она рано достигла успеха в племени умалинов, а ее детская вера так удачно нашла продолжение во взрослой жизни, что ее карьеру можно было счесть судьбой, дарованной свыше. Нирея, несомненно, так и думала. Если перчатка хорошо сидит, нет смысла искать другую. За этим неизбежно следовала уверенность в своих убеждениях. В бесцветном доме Ниреи с задвинутыми шторами и запертыми дверями мир оставался удобно черно-белым.

Когда жрица завершила доклад, Вэсек сказал:

– Спасибо, Нирея. Мы ценим твою помощь в данном деле и передадим Волхорику, как сильно ты нам помогла. Думаю, тебе не нужно возвращаться.

Эти слова удивили Имали, но она предпочла показать, что они с Вэсеком заодно, и кивнула:

– Да. Можешь ехать домой. Дальше мы сами справимся.

Они ждали, когда Нирея уйдет, но та, замешкавшись, неуверенно провела языком по передним зубам.

– Что-то еще? – спросил Вэсек.

– А… есть одна вещь. Сури сказала, что Арион… – Последовала пауза, во время которой, казалось, сомнение пришло на смену двум тысячам лет убежденности.

Сури? Нирея впервые назвала рхунку по имени.

– Ну, она сказала, что Арион только защищалась от нападений, – продолжила жрица. – Если верить ей, моя дочь ни разу не нарушила Закон Феррола. Значит, она не была предательницей. Если это так, не мог бы фэйн сделать публичное заявление, чтобы очистить имя моей дочери?

И вывести пятно, испортившее твою репутацию? – подумала Имали.

– Мы рассмотрим этот вопрос. Спасибо за то, что уделила нам время. До свидания, Нирея, – сказал Вэсек.

После ее ухода Имали, закрыв дверь, повернулась к Вэсеку:

– Почему ты отправил ее домой?

– Потому что терпению Лотиана приходит конец. Я так и не смог показать ему, что мы хоть как-то продвинулись, и скоро он возьмет все в свои руки.

– Это очень плохо, особенно теперь, когда мы узнали, что рхунка прибыла сюда в поисках мира.

– Неужели? С чего ты взяла, что рхунка говорит правду? Я не верю ни единому ее слову и считаю, что тебе тоже не стоит.

– Но она подтвердила слова Лотиана. Она признала, что умеет создавать драконов.

– Это совершенно ничего не значит, кроме того, что она придерживается истории, с которой прибыла сюда. Не вижу повода менять свое мнение по этому вопросу.

– Признаюсь, я так и не решила, кому верить. Ты привел разумные доводы, но Лотиан и Мовиндьюле давно утверждали, что дракона сотворила именно рхунка, а не Арион. А рхунка, находящаяся у нас под стражей – та самая, которой приписывают этот подвиг, – не опровергла их утверждения.

– Думаю, «утверждение» здесь главное слово. Весьма трудно вообразить существование рхуна-миралиита, но возможно ли, что кто-то из них знает больше, чем фэйн – сын первого заклинателя?

С другой стороны, Арион превосходно владела Искусством и преподавала в академии. Она победила Гриндала, а Фенелия дала ей прозвище Цензлиор. Разве не более вероятно, что дракона сотворила именно она? Но помимо предположений о том, кто знает, как их создавать, есть один неоспоримый факт.

– Какой?

– Дракон всего один. Почему? Очевидно, смерть помешала Арион сотворить для Нифрона других драконов. Если бы рхунка это умела, мы бы сейчас это не обсуждали. Небо уже потемнело бы от драконов, и они уничтожили бы наш народ. Как ты объяснишь, что мы до сих пор живы?

Имали покачала головой:

– Никак, но это не единственное, что мне непонятно.

– А что еще?

– Нирея упомянула ошейник. Он действительно существует?

– Да, но это вовсе не означает, что он мешает ей колдовать. Я мог бы заявить, что ботинки, которые я ношу, мешают мне летать, но это неправда.

– Тогда зачем она его носит? У меня сложилось впечатление, что ее доставили сюда в клетке. Не вижу необходимости в ошейнике. Его когда-нибудь использовали, чтобы ограничить ее передвижения? Может, ее раньше сковали цепями, а тот, кто освободил ее, забыл снять ошейник?

Вэсек на мгновение задумался, водя глазами из стороны в сторону.

– По правде говоря, если подумать… там негде прикрепить веревку или цепь, разве что просто сделать петлю.

– А ключ у тебя есть?

– Нет, но он мне и не нужен.

– Если нет необходимости его снимать, значит, не должно было быть причины надевать его. Ты со мной не согласен?

Вэсек не ответил.

– Там есть рисунок?

– Не заметил.

Имали вновь послышался вызывающий трепет голос Трилоса.

У тебя недостаточно деталей, чтобы составить целостную картину. Тебе нужен второй миралиит, Имали, иначе ничего не выйдет. Вот чего ты не знаешь и пока не можешь понять – второй миралиит не обязательно должен быть фрэем.

Если бы эти слова произнес кто угодно, кроме Трилоса, Имали давно выбросила бы их из головы. Но теперь она не могла думать ни о чем другом.

Вэсек пребывал в задумчивости. В отличие от Ниреи, даже остановившись на том или ином предположении, он никогда не отбрасывал любую другую возможность, какой бы абсурдной она ни казалась. Имали поднялась с табурета и подошла к окну. Ледяной дождь лил как из ведра. Ветви деревьев обледенели, и вся улица блестела.

– О чем ты думаешь? – спросил Вэсек.

– О том, что мне пора поговорить с этой рхункой. – Имали кивнула, словно подтверждая принятое решение.

– Что ты надеешься узнать?

– Правду.

Фрэи передвигались очень тихо. Сури никогда не слышала их шагов, хотя знала, что кто-то всегда стоит на страже. Дверь в ее комнату была закрыта, однако, насколько она знала, не заперта на засов. И все же закрытая дверь беспокоила ее, пусть и не так сильно, как раньше. У Сури больше не тряслись поджилки от страха, но воспоминание об этом состоянии преследовало ее как дурное послевкусие от еды, из-за которой ей когда-то стало плохо. Ей выделили удобные покои, через окно проникал солнечный свет, однако она ни на минуту не забывала, что ее держат в плену. Кому же понравится быть пленником?

Сегодня из-за ненастной погоды свет был тусклым. До слуха Сури доносился тихий стук града по крыше и оконным стеклам. В такой день она, скорее всего, и сама предпочла бы не покидать жилище, но это был бы ее выбор. Иметь выбор – вот что по-настоящему важно.

Дверь открылась. Сури ожидала снова увидеть Нирею или же Вэсека. Вместо них в комнату, зацепившись краем ассики о щеколду, неуклюже вошла высокая, крепкая незнакомка с седыми волосами и широкоскулым лицом.

Совсем не похожа на лебедя.

– Добрый день. Меня зовут Имали, – громким, басовитым голосом представилась незнакомка. – Я куратор Аквилы. Хотела бы с тобой поговорить. Можно войти?

Можно что? Сури в смятении моргнула, но тем не менее кивнула.

Фрэя добродушно улыбнулась и сделала то, чего не делал никто из фрэев. Пройдя по комнате, она протянула руку:

– Тебя зовут Сури. Верно?

Сури уставилась на раскрытую ладонь куратора. Рука у нее была крупная, мясистая, покрытая морщинами и как будто выцветшая.

– Я слышала, что пожимать руки – рхунский обычай, – объяснила Имали. – Вроде бы это показывает, что ты не скрываешь оружия. Доказательство доверия.

Сури никогда раньше не пожимала руки, но решила попробовать. Пальцы Имали, мягче и теплее, чем можно было подумать, сомкнулись вокруг ее пальцев. Женщина крепко сжала руку Сури, дернула ее разок вверх и вниз и отпустила. Учитывая, что обе они ни разу не прибегали к этому ритуалу, у них, по мнению Сури, получилось неплохо.

Имали указала на кровать:

– Можно присесть?

Сури кивнула, и странная – но явно вежливая – фрэя устроилась в изножье, аккуратно сложив руки на коленях.

– Посиди со мной, пожалуйста. Это может занять некоторое время.

Это? Сури стало интересно, что она имеет в виду.

– Прежде чем начать, я хочу кое-что тебе передать. – Из складок ассики фрэя вынула знакомую небольшую сумку. – Вэсек говорит, сумку доставили вместе с тобой. Видимо, Джерид думал, что пригодится. Это ведь твое?

Сури взяла сумку и кивнула. Открыв ее, она достала маленькую вязаную шапочку, при виде которой на губах ее заиграла улыбка.

– Прежде всего я хотела бы извиниться за то, как с тобой здесь обращались. Я не имею к этому отношения, и когда я об этом узнала, тотчас приняла меры, чтобы исправить ситуацию. Полагаю, это удобная комната? Тебя стали лучше кормить?

– Да, – ответила Сури, выискивая пальцами крошечные прорехи среди швов вязаной шапочки Арион.

– Хорошо. – Имали наклонила голову и некоторое время рассматривала свои сцепленные пальцы. Затем, подняв глаза, снова сосредоточилась на Сури. – Итак, насколько я понимаю, ты прибыла к нам, чтобы провести мирные переговоры. Наши вожди договорились об этом заранее посредством голубиной почты, но, как выяснилось, Лотиан тебе солгал. Все это оказалось ловушкой, организованной для того, чтобы помочь ему узнать секрет создания драконов. Правильно?

Сури испытала робкое чувство облегчения.

Сначала она спрашивает разрешения, а теперь это?

– Вы правы, – ответила Сури. – И вы первая, кто это признал.

Имали улыбнулась:

– Просто я желаю мира между нашими народами и надеюсь, – она покачала головой и вздохнула, как будто все это вызывало у нее глубочайшее омерзение, – ликвидировать последствия фиаско Лотиана, насколько это возможно.

Сури лишь приблизительно представляла себе, что значит «ликвидировать», и понятия не имела насчет «фиаско», но решила не показывать свое невежество перед первым фрэем, отнесшимся к ней как к личности.

– Препятствие на пути к миру – сам Лотиан. Он не прислушивается к моим советам и никогда не согласится на мирное решение. Фэйна устроит лишь полное истребление рхунов и инстарья. Будучи фэйном и миралиитом, он считает себя богом, а божества не идут на компромисс. – Имали понизила голос. – Это лишь одна из причин, по которым я и некоторые другие надеемся сместить его. Найти ему замену. К сожалению, это не так просто.

– Если бы вы сняли с меня это, я могла бы помочь. – Сури потянула за ошейник, плотно облегавший ее шею; он не душил, но глотать мешал.

Имали перевела взгляд на ошейник:

– Что ты сделаешь, если я сниму его?

– Вы, видимо, хотите спросить, не разнесу ли я эти стены и не пролью ли на город огненный дождь?

Дружелюбная улыбка исчезла. Куратор Аквилы выпрямилась, округлив глаза, и медленно кивнула:

– Да, именно об этом я и спрашиваю.

Сури посмотрела мимо нее на ледяной дождь, стучавший в окно. Она не раз думала об этом. Сури представляла себе, каково будет восстановить связь с Искусством. Как прекрасно будет призвать силу, скопить ее, а затем выпустить резким взрывом.

Это привлечет их внимание, потребует от них уважения. Они выслушают меня так же, как сделал это Гронбах. Вот только…

– Я прибыла сюда не просто так и не за этим.

Имали пристально разглядывала ее.

– Хотелось бы тебе верить.

– Могу сказать то же самое, а ведь у меня больше поводов сомневаться в вашей искренности. Вы признали, что меня обманули и со мной дурно обращались. Я доверилась вашему фэйну, а он меня предал. Если вы и правда хотите ликвидировать последствия… – Она снова потянула за ошейник. – Неплохой первый шаг – снять это.

Имали, нахмурившись, продолжала смотреть на металлическое кольцо.

– Это сложнее, чем ты думаешь.

– Долото или пила вполне справятся.

Имали улыбнулась:

– Я не это имела в виду. Я говорила не о том, чтобы снять его физически… – Она замолчала и прищурилась, внимательно глядя на шею Сури. Что-то привлекло ее внимание, что-то новое. Имали потянулась рукой к ошейнику, но замерла. – Можно?

Опять демонстрирует хорошие манеры.

Вместо ответа Сури пожала плечами.

Имали коснулась ошейника. Сури почувствовала, как тот едва заметно сдвинулся, и услышала металлический щелчок. На мгновение Сури решила, что Имали расстегнула его, но кольцо не стало свободнее. Ничего не изменилось.

– Как странно, – произнесла Имали, убрав руку. – В замке на твоем ошейнике нет замочной скважины.

– Что это значит?

– Это значит, что его нельзя снять, кроме как… ну, как ты и сказала, срезав его.

Имали поджала губы. Ее что-то беспокоило.

Сури не могла понять, в чем дело, и решила, что раз Имали не готова об этом говорить, лучше подождать.

Имали успокоилась, то ли приняв решение, то ли на время отложив его принятие. Бросив взгляд на дверь, она спросила:

– Сури, зачем Нифрон прислал тебя? Он не дурак, а отпустить сюда того, кому известна тайна создания драконов, – большая тактическая ошибка. Зачем ему рисковать кем-то настолько ценным?

Сури фыркнула:

– Нифрон никуда меня не посылал и никогда не считал меня ценной. Он годами называл меня ни на что не годной, потому что я отказывалась создавать других гиларэбривнов. Вы называете их драконами. Нифрон с вашим фэйном во многом похожи. Ни один из них не заинтересован в мире. Но Арион была в нем заинтересована, и Персефона тоже, и это она меня прислала. Ну, «прислала» – наверное, не совсем подходящее слово. Она попросила, и я согласилась. Согласилась, потому что так хотела Арион.

– Кто такая Персефона?

– Вождь нашего народа. Мы называем ее киниг, это то же самое, что ваш фэйн. Нифрон командует ее войском.

Имали с трудом удалось сохранить равнодушное выражение лица, но ее изумление не укрылось от глаз Сури. Пожилая фрэя долго молчала, прежде чем продолжить:

– И все же, разве эта женщина, Персефона, не боялась, что ты… что мы заставим тебя выдать тайну создания драконов?

– Может быть. Не знаю. Она думала только о том, что меня могут убить, но я владею Искусством, так что ни одна из нас особенно не волновалась. Думаю, надежда на спасение жизней и воцарение мира была слишком желанным призом, чтобы отказаться от него из-за страха. Конечно, никто из нас не ожидал этого ошейника. А тайна создания драконов – как вы их называете – не так ценна, как вы думаете. За сотворение каждого из них приходится платить ужасную цену.

– Что ты имеешь в виду?

– Жертву. Не ягненка или козу, но жизнь невинного существа, хорошего существа. Кого-то, кого ты любишь.

Имали округлила глаза.

– Хочешь сказать, что каждый раз, как фэйн будет создавать дракона, ему нужно будет приносить в жертву… фрэя? Невинного фрэя?

– Полагаю, что да. – Сури кивнула. – Вряд ли Лотиану есть дело до рхунов или гномов.

Имали выглядела так, будто ей внезапно дали под дых. Она резко вдохнула. Ее взгляд заметался по углам комнаты, словно замечая ранее скрытые вещи.

– Сури, идя сюда, я боялась двух вещей. Во-первых, что ты не знаешь, как создавать драконов и Лотиан убьет тебя, пытаясь раскрыть тайну, которой ты не владеешь.

– А во-вторых?

– Что тайна тебе известна, Лотиан узнает ее и использует это знание, чтобы уничтожить твой народ.

– Я понимаю, почему это плохо для нас, но почему это беспокоит вас?

– Потому что этот конфликт, эта война предоставляет прекрасную возможность избавиться от Лотиана. Если он победит, мы упустим шанс свергнуть его. Он – проклятие нашей расы, поскольку ставит свое племя выше остальных фрэев. Это противоречит воле Феррола. Задолго до твоего появления, еще до войны, я искала способ свергнуть его и восстановить нашу цивилизацию, однако передо мной стояла одна непреодолимая проблема. Думаю, ты только что нашла ей решение. Если Лотиан убьет невинного фрэя, это даст мне основание для его свержения. Убрав его, мы сможем заключить мир. Тебе надо всего лишь выдать Лотиану тайну, которой он желает обладать, и его собственная жажда власти, его высокомерие все сделают за нас.

– Так вы говорите. – Сури нахмурилась. – Но я чувствую себя белкой, которая отказывается верить волку, утверждающему, что его пасть – удобное, уютное местечко для сна.

– Но я предлагаю тебе то, ради чего ты пришла. Мир.

Сури с улыбкой покачала головой:

– Я предлагаю то же самое, однако вы хотите получить мир и возможность завоевать нас. Если я отдаю тарелку клубники, то не приму в обмен горстку желудей.

– Тогда что ты предлагаешь?

Сури пожала плечами:

– Драконы позволят Лотиану управлять рхунами. Мне потребуется что-то в этом духе, что-то, что даст мне равноценную власть над фрэями.

Имали ненадолго задумалась.

– Есть кое-что, но… – Она вздохнула.

– В чем дело?

– Я могу дать тебе то, что ты просишь, но тебе все равно придется сначала дать фэйну то, чего желает он.

Сури нахмурилась.

– Мне жаль, но порядок обмена должен быть именно таким, – сказала Имали. – Только так это сработает.

– Вы говорите, как Джерид, перед тем как он надел на меня ошейник.

Имали сердито нахмурилась и, расправив плечи, ответила с видом искренне оскорбленного достоинства:

– Я не Джерид.

– Я не знаю, кто вы. – Сури вновь позволила себе провести пальцами по вязке шерстяной шапочки Арион. – Впервые вас вижу.

Но я точно знаю, что вы требуете от меня силу в обмен на обещание, тогда как ваш народ уже дважды предал меня. То ли вы считаете меня невежественной рхункой, которую легко обмануть, то ли полагаете, что у меня ужасная память. Разве я могу вам верить?

Взгляд Имали снова задержался на ошейнике.

– А если я сниму с тебя эту штуку? Сниму до того, как ты выдашь тайну? Это ведь восстановит твою магию? Сделает тебя такой же сильной, как миралииты? И при желании ты сможешь убить меня. Словом, я сделаю то же, что и ты: поставлю на кон свою жизнь ради надежды на мир. Этого будет достаточно, чтобы ты стала мне доверять?

Сури сделала вид, что колеблется. Имали не знала – возможно, не могла себе представить, – что если снять ошейник, Сури сумеет обеспечить честное выполнение условий сделки. Баланс сил изменится: они смогут рассчитывать на то, что получат драконов в будущем, но она сама станет драконом у них на пороге – на пороге, в настоящее время не защищенном миралиитами. У обеих сторон будет возможность уничтожить противника.

– Да, пожалуй. Снимите ошейник, и мы сможем совершить обмен. Так что вы предлагаете?

– Арион когда-нибудь упоминала нечто под названием Рог Гилиндоры?

Глава десятая

Голл

Поначалу было страшно, но интересно, неприятно, но терпимо, трудно, но выполнимо. Потом… что ж, потом все изменилось. Теперь я помню лишь крики и слезы.

«Книга Брин»

Мысленно Брин пыталась повторить все, что сказал Дроум. Сведений было столько, что она боялась что-нибудь упустить. Мэйв учила ее использовать повторение как один из способов укрепления памяти.

Это как поднимать тяжелые снопы сена: чем больше ты это делаешь, тем легче становится.

Она только что стала свидетелем беседы с Дроумом, богом бэлгрейглангреан и правителем Рэла.

Настоящий бог! Эреб – это город! Город! Прародина человечества… нет, всех рас.

Это известие ошеломило и поразило ее. Сначала она не поверила ни единому слову, но причиной тому была лишь гордость, ее собственное упрямое нежелание покончить со столетиями ложных традиций. Когда ей наконец удалось это принять, все сложилось в единую картину.

Некоторые считают, что фрэи, дхерги и рхуны сродни. Так сказал Малькольм много лет назад в хижине Роан, когда все принимали его лишь за неуклюжего бывшего раба с непомерным аппетитом.

Дети Эреба восстали и свергли своего отца. Так Брин перевела отрывок с табличек Агавы. Изначально она решила, что под словами «Эреб» и «отец» подразумевается одно лицо, а не место, откуда они пришли, дом, где они родились. От осознания своей ошибки Брин дрожала всем телом.

Если Эреб – это место, возможно ли его найти? Скорее всего, он расположен далеко на востоке. Во всех легендах говорится, что люди бежали от какого-то древнего зла, которое там завелось. Считалось, что первый киниг, Гэт из Одеона, вместе со всеми человеческими кланами пересек море и обосновался в Рхулине во времена великой опасности.

Брин страшно боялась забыть то, что узнала, ведь она понимала, что небрежно брошенные Дроумом слова – не просто рассказ о прошлом. Возможно, это еще и суть настоящего и, вероятно, предупреждение о будущем. Не имея при себе пера и бумаги, она полагалась на старые методы.

«Главное – все правильно устроить и распределить, – учила ее Мэйв. – Мозг Хранителя подобен череде комнат, в каждой из которых вдоль стен стоят маленькие ящички. Чтобы запомнить ту или иную вещь, ты должна положить ее в определенное место. Важно использовать группы. Из слов можно составить предложение; из набора предложений складывается история. Смысл зависит от того, куда ты помещаешь то или иное знание. Это имеет решающее значение. Можно найти все, что угодно, если знаешь, где искать».

– Дождь? – спросила Роан. – О чем ты задумался?

Копатель разглядывал свои застрявшие в камне ноги.

– Ты говорила, здесь все можно изменить, если верить, что это возможно, так?

– Дождь, – сказала Мойя, – ты на моих глазах меньше чем за пару минут разрубил каменную стену в Нэйте.

– Это другое, – ответил Дождь и, почесав бороду и проведя языком изнутри по нижней губе, продолжил изучать состояние своих ног.

– Верно, – согласилась она. – На самом деле, это даже не камень. Это всего лишь идея, да?

– Ага, – ответил гном. – Всего лишь идея.

– Может, это как Искусство, – высказался Гиффорд. – Арион говорила, важно верить в себя. Если веришь, что можешь что-то сделать, битва наполовину выиграна.

– То же самое и с настоящими битвами, – заявил Тэкчин. – Это не раз спасало мою шкуру на протяжении столетий, которые я провел в военных кампаниях с Нифроном.

Дождь кивнул:

– Ну, про это я ничего не знаю, зато когда имею дело с камнем, уверен в себе на все сто. – Сняв со спины кирку, он занес ее. – По мне, так это самый что ни на есть камень. – Изящным, легким движением Дождь вонзил острие кирки в пол.

Погруженную в свои мысли Брин застал врасплох громкий треск, который в глухом пространстве стен показался еще более резким. Это был не звук металла, ударившего о камень, а скорее столкновение двух противоборствующих идей: воли бога и стремления одного из его последователей к свободе. Кусок камня откололся, а на мраморном полу образовалась выбоина.

– Это не так много, – заметила Мойя.

– Ага, но уже кое-что, – заверил ее Дождь и вновь опустил кирку.

Божественный мрамор поддавался с трудом. По крошечной темнице градом посыпалась каменная крошка. Каждый последующий удар расширял дыру, и наконец Дождю удалось высвободить сначала одну ногу, а затем и вторую.

Лицо его осветила широкая улыбка.

– Теперь, когда я могу двигаться, мне будет проще управиться со всеми вами.

Он подошел к Мойе. Та вздрогнула, когда он разбил пол возле ее лодыжек.

– Осторожно, – сказала она. – Пальцы мне еще могут пригодиться.

Брин снова попыталась отгородиться от шума и сосредоточиться. Ей предстояла важная работа. Если она когда-нибудь вернется в мир живых, знания, которые она принесет с собой, окажутся ценнее любого тайного клада. Но их было так много, а понимала она так мало. Она чувствовала, что в глубине ее разума таится какая-то мысль – пугающая, неуловимая, где-то на грани сознания. Это ощущение было сродни раздражению, которое возникает, когда знаешь, что чего-то недоделала, но понятия не имеешь, что это может быть.

– Тэтлинский зад! – выругалась Мойя.

Брин решила, что Дождь задел Мойю, но та уже освободилась из каменного плена.

Мойя подошла к окошку и выглянула наружу.

– Что? – спросил Тэкчин. Дождь как раз взялся за камень вокруг ног галанта.

– Толщина стены футов пять.

– Замечательно. А время работает против нас, – сказал Тэкчин.

Мойя прижалась лицом к окошку, загородив тусклый свет, и темница вновь погрузилась во мрак.

– Что там снаружи? – спросил Тэкчин.

– Ну… Дроум ушел. Не вижу его, но… ой, здрасьте! – Мойя отдернула голову от окна в тот самый миг, когда что-то с грохотом врезалось в стену.

Брин почувствовала, как содрогнулся камень. Мойя отскочила, и внутрь снова пролился луч света, однако нечто снаружи придвинулось ближе, опять загородив окно. Но света хватило, чтобы Брин успела разглядеть огромный глаз. Он заглянул внутрь, дважды моргнул и исчез.

– Именем Феррола, что это было? – спросил Тэкчин.

– Думаю, это Голл, – ответила Мойя.

– Дождь, освободи меня, – сказал Тэкчин. – Я хочу это увидеть.

Для освобождения ноги фрэя Дождю пришлось приложить вдвое больше усилий. Но гном уже освоился и работал споро и аккуратно.

Звяк, звяк, звяк.

Грохот кирки раздражал Брин, мешая выполнять обязанности Хранителя.

Эреб – это город, место рождения всего сущего.

Но Брин знала, что это не совсем так. Что-то существовало и до него, Дроум упоминал об этом…

Звяк, звяк, звяк.

Брин в отчаянии сжала кулаки, пытаясь в точности вспомнить слова Дроума.

Так кого же там не было?

Когда вторая нога Тэкчина наконец освободилась, он подался вперед и осторожно выглянул в окно, не подходя к нему вплотную.

– Значит, у нас теперь есть страж? По виду довольно большой.

– Да, – сказала Мойя, даже не пытаясь вернуться к окну. – А еще у него когти и острые зубы. Носа нет, большие уши и всего один глаз, но очень большой.

– Что-то мне не нравится этот Голл, – пробормотал Гиффорд.

– Да уж, он явно не кажется… – Тресса вздрогнула, когда Дождь приступил к высвобождению ее ног, – дружелюбным.

– Грэнмор? – работая киркой, спросил Дождь.

Тэкчин пожал плечами:

– Может быть, но что-то я сомневаюсь. У грэнморов два глаза, нет когтей, и от них ужасно воняет. Мне ли не знать, ведь я жил с одним из них.

– Тифон? – предположил Дождь.

Вот оно! – Брин с облегчением улыбнулась. – Вот кого не было в Эребе.

– Кто они такие? – спросила она.

– Тифоны? Ты не знаешь? – Тэкчин удивленно посмотрел на нее: – Но ты же…

Брин смущенно покачала головой:

– Моя наставница внезапно скончалась. То ли она сама не знала, то ли мы просто не дошли до этого на уроках.

Тэкчин передернул плечами:

– Григор мне кое-что рассказывал. Говорил, их трое, Эрл, Тот и Гар, и они сотворили грэнморов. Тифоны – боги великанов. По его словам, они старше, чем наши. Но мне как-то не верится. Послушать Григора, так у грэнморов все больше и лучше, чем у фрэев. – Тэкчин покачал головой: – Но нет, вряд ли Голл – тифон. Он похож на необычайно огромного великана со странными чертами лица. Судя по тому, как Григор описывал тифонов, это не великаны, а скорее силы природы – и они уж точно не стали бы прислуживать кому-то вроде Дроума.

– Так это хорошо… да? – Мойя закивала.

Упоминание тифонов помогло Брин вспомнить кое-что еще.

Хочешь узнать, как Этон и Элан породили Свет, Воду, Время, Четыре ветра, троих тифонов и Элурию, самую любимую из всех?

В темноте Брин улыбнулась, одержав победу над собственной памятью, но стук кирки эхом отдавался у нее в голове, как будто что-то еще пыталось вырваться на волю.

Или рассказать тебе, почему Этон сотворил загробный мир и похоронил Эрла, Тота и Гара? Нет, наверное, ты предпочла бы, чтобы я начал с истории о том, как Элан украла у Этона пять зубов и что с ними стало. Вот с чего на самом деле все началось. Это объясняет, как члены одной семьи пошли друг на друга войной, оставив мать опустошенной, бесплодной и оторванной от мужа.

Брин чувствовала, что все это как-то связано между собой, хотя пока не понимала, как именно. Дроум не просто так дразнил ее фрагментами сокровища; он что-то говорил ей, что-то, что Хранительница Уклада должна была понять. Но почему он не сказал прямо, почему говорил намеками? разве что полагал, она ему не поверит. Немногие могут оценить дарованное, заработанное всегда дороже.

– Хорошо, предположим, Дождь сумеет прорубить проход через стену, – начала Мойя, – но как мы проберемся мимо старины Голла?

– Глаз всего один, к тому же большой, такой легко закрыть стрелой, – предложил Тэкчин. – Просто заставь его опять заглянуть сюда. Ты выстрелишь из окошка, а потом мы выбежим из зала и вниз по лестнице.

– А солдаты, которые нас сюда привели? Они разве не внизу? – спросила Тресса. – Как мы пройдем мимо них?

Скривившись, Мойя нахмурилась и язвительно сказала:

– Господи, Тресса, отвяжись от меня! Я впервые в загробном мире, так что уж прости, но у меня нет ответов на все вопросы.

– А я искренне полагала, что есть.

– Ой, – пробормотала Мойя, будто врезавшись в стену. – Ах… извини… Я не привыкла к тому, что ты стала менее стервозной.

Брин снова попыталась отвлечься от посторонних разговоров и сосредоточиться на мучившем ее вопросе. Что она упустила? Мысль упорно ускользала от нее, отказывалась подчиняться… а Брин чувствовала, как с каждой минутой возрастает необходимость поймать ее.

Дождь долбанул киркой по полу у ног Гиффорда, и в это мгновение Брин вспомнила, как Дроум ударил рукой по подлокотнику своего…

Уберлин был первым, кто создал трон. Ты это знала? Он его изобрел.

Брин озадаченно задумалась.

Почему Дроум об этом упомянул? Почему это важно?

Рекс Уберлин – Великий Король. Я сражался в Первой войне… Ты расскажешь мне то, что я хочу знать, а я расскажу то, что нужно знать тебе.

Что мне нужно? Почему мне нужно знать о тронах, о первом городе и злом боге по имени Уберлин?

Освободив Гиффорда, Дождь принялся за Роан. Оставалась только Брин. Она надеялась, что Дождь отшлифовал свою технику. Как и Мойя, она предпочла бы сохранить все свои пальцы – пусть даже это были десять маленьких идей.

Дождь отложил кирку, чтобы передохнуть, и это удивило Брин. Усталость, которую они ощущали в присутствии Дроума, прошла, и Дождю не требовался отдых. Гном расправил плечи и снова взял в руки кирку.

– Небось зря я этим занимаюсь. Раз Дроум – бог, он же может просто призвать нас к себе?

– По опыту могу сказать, что боги – да и вообще кто угодно – всегда слабее, чем люди думают. – Глянув на Тэкчина, Мойя добавила: – Когда-то я и его принимала за бога. Представляешь, какое разочарование?

Тэкчин изогнул брови и с напускным удивлением округлил рот.

Дождь принялся колоть камень у ног Брин. При каждом ударе кирки она вздрагивала. Удар за ударом гном выбивал крошечные осколки камня. Прервавшись, он осмотрел острие кирки и фыркнул. Кончик заметно затупился.

– В чем дело? – спросила Брин.

Гном вздохнул и покачал головой.

– Не можешь ее освободить? – Мойя подошла поближе, чтобы посмотреть.

– Думаю, могу, но… – Он окинул взглядом стены. – Говоришь, они футов пять толщиной? Не уверен, что кирка сдюжит.

Мойя нахмурилась и прикусила губу.

– Продолжай. Просто сделай, что можешь.

Дождь вновь занес кирку и продолжил орудовать ею, осыпая голени Брин острыми каменными обломками.

Брин не могла смотреть, как он огромной киркой долбит камень прямо возле ее щиколоток. Жуткое зрелище, пусть даже на самом деле это не ее настоящие ноги. При каждом ударе все внутри замирало, и она ничего не могла с собой поделать. Чтобы отвлечься, она сосредоточила внимание на Мойе, единственном человеке, которого впотьмах могла как следует разглядеть.

Крепко обхватив лук обеими руками, Мойя вперила взгляд в окно темницы, где они, казалось, проведут вечность. Свет падал ей на лицо, и на фоне окружающей темноты оно казалось бесплотным.

Какая же она смелая, – подумала Брин.

Стиснув зубы, Мойя упрямо смотрела в окно. Храбрость – это стойкость и решительность перед лицом ужаса. Совсем не бояться глупо. Если они не сумеют освободиться, если не попадут в Нифрэл, Сури погибнет, они проиграют войну, и человечество будет уничтожено. Каждый из них бросился в омут, уверовав, что каким-то образом они смогут все это изменить и, возможно, даже вернуться назад. Сейчас это не просто казалось маловероятным – похоже, они еще и испортили себе ту жалкую загробную жизнь, которой могли бы насладиться. Вместо того чтобы поселиться с родными и близкими в вечной деревне, имитирующей жизнь, они навеки останутся погребенными в мраморной могиле. Мойя все это знала, но лицо ее не выражало ни страха, ни сомнений. Вот это настоящая храбрость.

Брин не отличалась смелостью, но, к счастью, в темноте этого никто не мог заметить. Она не плакала – все-таки не ребенок, – но была уверена, что на лице у нее кислое выражение. Если бы Брин попала в морскую бурю, то Мойя была бы скалой, к которой она бы плыла.

– Интересно, много ли мы прошли, – проговорил Гиффорд, вглядываясь во тьму. – В смысле, наверху, в мире Элан. Думаете, мы уже перешли Нидвальден? Или это по-другому происходит?

– Гиффорд! – Резко развернувшись, Мойя указала на него пальцем, словно в чем-то его обвиняя. – А ты ничего не можешь сделать? Скажем, при помощи магии увеличить размер дыры или что-то в этом роде?

Гиффорд покачал головой:

– Здесь нет силы, не из чего ее брать.

Мойя кивнула:

– В Агаве было так же, но Арион удалось…

– Она брала силу у нас, – пояснила Роан. – Из нашей жизненной силы, но теперь мы все мертвы.

– Так… погодите. – Нахмурив брови, Мойя посмотрела на свои руки. – Каким образом Дроум воздвиг эти стены? Как он нас засунул в камень? По мне, так это и есть магия.

– Он же Дроум, – сказал Дождь, как будто больше тут обсуждать нечего. – Он бог. Это его владения.

Посмотрев вниз, Брин увидела, что вот-вот сможет вытащить левую ногу.

– Значит, на этом все. – Тэкчин всплеснул руками, признавая поражение. – Либо мы его отдадим, либо останемся здесь навечно.

– Нельзя его отдать, – сказала Тресса.

– У нас нет выбора. Теперь нет смысла его хранить.

Мойя покосилась на него:

– Без него нам не справиться.

– Мы и так уже потерпели неудачу.

– А еще мы не сможем выбраться из Пайра, – напомнила Брин. – Отдав его, мы обречем себя на смерть.

– Глупости, – с непоколебимой уверенностью произнесла Тресса. – Малькольм не отправил бы нас сюда, если бы…

– Дроум такой же бог, как Малькольм! – перебила Мойя и покачала головой. – Поверить не могу, что сказала это.

Малькольм – бог. Слова прогремели в голове Брин так же громко, как стук возле ее ног, одна из которых почти освободилась из каменной ловушки. На память ей пришли слова Мьюриэл: «Ни разу не слышала о боге по имени Малькольм. Наверное, из новых».

– Кому покровительствует Малькольм? – спросила Брин.

Мойя посмотрела на нее так, словно Брин превратилась в Роан.

– Помните, Мьюриэл нас об этом спрашивала? Все боги кому-то покровительствуют. Феррол – бог фрэев, Дроум – бог… бэлгр… бэлгриг… э… народа Дождя. Мари – наша богиня. Тифоны – боги великанов, Этон – бог неба, Элан – богиня мира. То есть… если Малькольм – бог, то кому он покровительствует? Что он сотворил?

– Интересный вопрос, Брин, но не вижу, чем это нам поможет. – Мойя неодобрительно уставилась на Трессу. – Хотя наводит на определенные мысли: возможно, Малькольм вовсе не бог.

– Бог, – настаивала Тресса. – И он наверняка предвидел, что мы окажемся в плену.

Мойя шлепнула ладонью по стене.

– Тогда что же он не сказал, как нам отсюда выбраться?

– Сказал, – возразила Роан, снова будто разговаривая сама с собой.

– Ты дергаешь и жуешь свои волосы, Роан, – ухмыляясь, заявила Мойя. – Это знак, что в твоей прославленной голове что-то происходит.

Роан пожала плечами:

– Мало что.

– В твоем случае мало что может изменить ход войны. Положение вроде как отчаянное, так что уж прости, если я кажусь немного надоедливой.

– Ну, просто… – Роан уставилась на Трессу, словно обращалась только к ней. – Разве ты не говорила, что ключ может открыть любой замок в Пайре? Не только двери, да? А мы заперты.

– Образно выражаясь, – возразил Дождь. – Нельзя вставить ключ в нечто образное.

Округлив глаза, Тресса поднесла дрожащую руку к груди.

– Должно помочь.

Сунув руку под рубаху, она поспешно шагнула в луч света.

– Подожди, – остановила ее Мойя. – Что ты собралась делать?

– Не знаю, – призналась Тресса. – Может, просто приложу ключ к стене и помолюсь.

Мойя облизнула губы.

– Рано пока. – Она выглянула в окошко и стала натягивать лук. – А ну как получится, а нам ведь еще с Голлом разбираться.

– Получится, – заявила Тресса.

Мойя сдвинула брови.

– По правде говоря, я начинаю тебе верить, но это так раздражает. Почему Малькольм просто не пошел с нами?

– Не мог, – ответила Тресса. – Он мне об этом говорил. Он бессмертный. С Мьюриэл та же история. Сюда пускают только мертвых.

Этот сукин сын меня проклял, – вспомнила Брин слова Мьюриэл. – Подарил вечную жизнь. Я его ненавижу.

И тут все встало на свои места. Все фрагменты сложились в идеальную, ужасную, упорядоченную картину.

Мьюриэл сказала: «Я его ненавижу. Всеми фибрами души».

Мать Брин говорила: «Ни наше существование, ни мир не должны были быть такими. Мир сломан, и мы продолжим так существовать, пока его не починят».

Дроум поведал: «А потом жадность и высокомерие Уберлина положили всему этому конец».

Но главным изобличающим фактом было признание Малькольма в том, что это он сломал мир.

От следующей мысли Брин едва не задохнулась.

О, благословенная Мари! Да ведь Малькольм и есть Уберлин!

– Наверное, в этом есть смысл, – сказала Мойя.

Брин ошарашенно подняла голову, но быстро поняла, что Мойя отвечает Трессе. Не важно. Наконец она сообразила, что, по мнению Дроума, ей нужно было знать.

Малькольм – бог зла.

Дождь перестал долбить камень киркой и посмотрел на нее:

– Ты свободна.

Глядя в узкую щель, Мойя дожидалась Голла. Гигант не стоял на месте. Он бесцельно расхаживал туда-сюда, иногда останавливаясь без всякой видимой причины, а затем переходил на другое место. Одноглазое создание то и дело било себя по голове, кашляло или наносило удары по воздуху. Наблюдая за ним, Мойя пришла к выводу, что он не намного умнее камня.

Да еще этот его единственный глаз… По правде говоря, глаз более всего беспокоил Мойю. Мало того, что у него нет пары, так он еще и слишком большой. И дело не в том, что глаз больше головы Мойи, а в том, что его пропорции не соответствовали голове Голла. Глаз занимал чересчур много места, размещаясь посередине лба и спускаясь ниже того места, где должен был находиться нос. Это уродство дополнял безжалостно зубастый рот, и оба органа едва умещались на яйцеобразной голове Голла.

Роан назвала задумку, которую они намеревались осуществить, планом, ибо так работал ее мозг. Мойя считала это отчаянной авантюрой, потому что так она относилась ко всему. Большую – и лучшую – часть своей жизни она провела, совершая один безрассудный поступок за другим. Азартные игры становились навязчивой идеей для тех, кто достиг хотя бы минимального успеха, а рискованные действия Мойи превратили ее из деревенской потаскушки в Щит кинига. Это положение было настолько уважаемым, что мужчины часто называли ее «сэр». То ли они забывались, то ли считали женскую форму обращения недостойной ее ранга, но чувства они испытывали подлинные. Ее уважали. Никто не мог этого отнять: ни мертвая мать, ни вождь или муж, ни даже одноглазый монстр. Она любила рисковать еще и потому, что встретилась с таким же заядлым игроком. Они подпитывали друг друга. Зевки, смех, слезы, прыжки с утеса – все это заразно. Многие не поняли бы последнего, но Тэкчин и Мойя понимали – и собирались снова это сделать.

Наложив на лук одну из восьми оставшихся стрел, она нашла в темноте губы Тэкчина, упругие и влажные. Ни малейшего сомнения – как всегда. Он не бог, но весьма к этому близок.

– Я просто хочу сказать, что умереть с вами было для меня честью. – Мойя сделала шаг назад, ступив прямо в луч света, и посмотрела по очереди на Дождя, Роан, Брин, Гиффорда и, наконец, на Трессу. – И я правда имею в виду всех вас.

– Мы это переживем, – сказал Тэкчин.

– Он прав, – согласилась Тресса. – На нашей стороне Малькольм.

– Конечно, – сказала Мойя. – Непременно. Почему бы, Рэл побери, нет?

– Ты начинаешь меня пугать, – сказал Тэкчин, хотя вовсе не казался испуганным.

Хуже всех выглядела Хранительница. Судя по той части ее лица, которая была видна Мойе, девушку вот-вот могло стошнить.

– Ты в порядке, Брин?

Та помедлила:

– Нет, но сейчас это, по-моему, не важно.

– Ну ладно. – Мойя кивнула в сторону Трессы. – Приготовься. – Она проверила лук, слегка натянув тетиву и ощутив сопротивление. – Отпирай!

Тресса сделала шаг вперед, в темноту. Мойя услышала позвякивание тонкой цепочки.

– Начинаю, – предупредила Тресса.

Все напряглись в ожидании. В темноте ничего не было видно, слышался лишь тихий скрежет металла по камню. Скрежет продолжался, и с каждой секундой Мойя все яснее осознавала, что ничего не получается. Не сказать, чтобы ее это удивило. Конечно, у нее теплилась надежда, но Мойя привыкла к разочарованиям, а шансов у них с самого начала было мало.

– Тэтлинские сиськи! – выругалась Тресса.

– Ты не виновата, Тресса, – заверила ее Мойя. Ну надо же – как далеко они зашли, если она утешает потерпевшую неудачу Трессу.

Затем Тресса истерически расхохоталась.

– Тресса? – обеспокоенно спросила Мойя. Только не хватало, чтобы она спятила!

– Я дура.

У Мойи на языке уже вертелось очередное ехидное замечание, но волнение в голосе Трессы, едва ли не сумасшедший восторг, заставили ее промолчать.

– Я держу его не той стороной. Секундочку!

Мгновение спустя их ослепил яркий свет.

Стены темницы растворились. Со всех сторон лился белоснежный свет. После проведенных в полной темноте нескольких часов – или дней? – яркость казалась невыносимой. Мойя так сильно сощурилась, что в первые секунды ничего не видела. Очень некстати, ведь первым делом у нее по плану было ослепить Голла выстрелом из лука. В это время остальные должны были броситься вниз по лестнице. Они надеялись, что солдат, которые сопровождали их в замок, не будет. Слабая надежда, но все-таки…

Зачем им стеречь нас, если мы замурованы в камне?

Не будучи оптимисткой, Мойя не слишком рассчитывала на то, что на выходе вообще нет стражи, и собиралась убить любого, кто встанет у них на пути. Тем временем остальные, воспользовавшись суматохой, выбегут наружу. Тресса откроет Врата Нифрэла, и остальные смогут запрыгнуть туда. Затем она захлопнет дверь, и останется лишь надеяться, что у Голла с Дроумом нет возможности проникнуть в другой мир. Конечно, это рискованное предприятие строилось исключительно на обнадеживающих предположениях, но у него было и бесспорное преимущество: простота. По опыту Мойя знала, что простота – это всегда хорошо. Однако, несмотря на очевидную простоту их плана, она предчувствовала его провал. Так или иначе, любая стратегия приводила к неудаче, даже самая простая. Неожиданности, глупости или просто невезение сговаривались на этапах Планирования и Подготовки, чтобы обрушить любую стратегию. Поэтому простые планы работали лучше сложных: чем меньше составляющих, тем меньше возможностей что-либо испортить. Но даже простые планы часто шли не так, как задумывалось. Казалось бы, что может быть проще – ослепить чудовище и бегом броситься к вратам в Нифрэл? Но на деле оказалось, что ослепли как раз они, а Голл бросился бежать – прямо на них.

Мойя не могла разглядеть его. В первые несколько секунд она вообще ничего не видела. Обиднее всего было, что неудачу она потерпела по собственной глупости. К счастью, со слухом проблем не возникло, и она слышала и даже чувствовала топот гиганта по мраморному полу. От его топота она содрогалась всем телом. На случай, если что-то пойдет не так, Тэкчин предложил другой подход: он отвлекает Голла, а остальные бегут. Он убедил ее, применив обманчивую логику: ему не придется этого делать, если ей удастся ослепить чудовище, а остальные успеют скрыться. Она в этом сомневалась, однако, путешествуя с галантами, Тэкчин повидал куда больше сражений, чем она, и помимо самоуверенности у него было больше опыта.

Когда Голл бросился в атаку, Мойя услышала, как Тэкчин ударил по чему-то мечом. К тому времени перед глазами у нее проступили размытые белым светом очертания комнаты. И все же ей удалось разглядеть Тэкчина, который бежал прочь и колотил клинком по колоннам.

Звонок к обеду!

Мойя не знала, ест ли Голл людей, но великаны их ели. Конечно, в Рэле, судя по всему, вообще никто ничего не ест, но Мойя решила, что Голла это не остановит. На вид он непривередлив и вряд ли легко сдастся. Всему виной один-единственный глаз. Просто невозможно выглядеть разумным, когда у тебя только один глаз.

Рассмотреть Голла Мойя смогла, лишь когда монстр был уже на полпути к Тэкчину. Он был огромный, едва ли не больше дракона на холме и выше некоторых деревьев. Руки и ноги напоминали мощные каменные колонны. Кожа на груди обнаженного до пояса Голла своей белизной могла сравниться лишь с мрамором. Повязка вокруг бедер, напоминавшая необъятный шатер, была застегнута булавкой размером с копье. Оружия у него не было. Мойя не сомневалась, что оно ему и не нужно. По его лицу, большую часть которого занимал огромный глаз без ресниц, напоминавший яичный желток, увенчанный прогнувшейся посередине косматой бровью, невозможно было понять, какие чувства испытывает гигант: раздражение, гнев, восторг, а может, и голод.

Голл услышал звонок к обеду и бросился к Тэкчину.

Мойя встала в стойку и натянула тетиву. Выпустив стрелу, она тем самым дала возлюбленному понять, что к ней вернулось зрение.

Никто, кроме Мойи, не стрелял из лука с такой точностью, и ни у кого, кроме нее, не было такого лука, как Одри. Она назвала его в честь матери – оба были весьма несговорчивые. Строго говоря, у Мойи сейчас не было оружия, но была память о нем. Огромный лук отправил стрелу в полет со скоростью света, и та вонзилась прямо в середину глаза Голла, уйдя внутрь по самые перья.

Голл завопил. Наверное, от боли, хотя Мойя полагала, что в Рэле едва ли кто-то способен чувствовать боль. Может, он испытывал лишь ярость, гнев или страх. Мойе было все равно. Пора уходить.

– Бежим! – крикнула она, и все бросились врассыпную, как жуки из-под поднятого камня.

Тэкчин пошел в обход с противоположной стороны, остальных Мойя толкнула к лестнице.

Голл пошатнулся и схватился за глаз, однако не упал.

Бежавшая впереди Брин первой достигла лестницы, перескакивая через три или четыре ступеньки за раз. За ней мчался Гиффорд, тащивший Роан за руку. Мойя специально задержалась на верху лестницы, наложив на тетиву вторую стрелу.

Голл шарахнул ногой по полу.

Одного раза оказалось достаточно. Как только гигантский сапог ударил о пол, весь замок содрогнулся. Колонны и куски мрамора, из которых были сложены стены, обрушились. Две статуи, поддерживавшие потолок, накренились, и беглецы повалились наземь, как будто весь мир вздрогнул от икоты. Сквозь пелену мраморной пыли Мойя увидела, как Голл, точно занозу, вырвал стрелу из глаза.

– Вставайте! – закричала Мойя. – На ноги! – Она подхватила Трессу и толкнула ее к ступеням.

Перекатившись, Тэкчин поднялся и рванул не к лестнице, а к Голлу.

– Тэк! – крикнула Мойя. – Сюда!

Не успел галант сделать и нескольких шагов, как Голл снова ударил ногой по полу.

Вновь подскочивший пол опрокинул беглецов, а еще – и это было во сто крат страшнее – от мощных ударов гиганта покрылся огромными трещинами, которые, разрастаясь, побежали во все стороны.

– Сын Тэтлинской шлюхи! – выругалась Мойя. – Бежим! Быстро!

Звук ее голоса привлек внимание Голла, и тот сделал широкий шаг к лестнице. Все пошло не так, как задумывалось, однако Мойя восприняла это как еще одну возможность и выпустила следующую стрелу, снова ослепив Гола. Гигант споткнулся, зашатался и упал. Может, тифоном Голл и не был, но размерами отличался немалыми. Когда его массивное тело рухнуло на мрамор, пол провалился.

Под аккомпанемент камней Мойя упала, как и все остальные, словно осколок льда в гуще каменной бури. Приземлилась она удачно, а отсутствие боли создало у нее ложное впечатление, что ничего страшного не случилось.

На пути вниз по лестнице и прочь из дворца Дроума Брин не встретила ни одного стражника. Она первой выбралась из замка и преодолела уже полпути к покинутым всеми вратам, но, заметив, что с ней никого нет, бросилась обратно.

Не успели Гиффорд, Роан, Тресса и Дождь выскочить из дворца, как стены рухнули. Из дверей изверглось огромное облако пыли и каменной крошки, и крыша замка Дроума обвалилась.

– Мойя! Тэкчин! – Брин не могла войти обратно – вход загородили тяжелые каменные плиты.

– Брин? – позвала ее Роан. – Что нам делать?

– Не знаю… я… думаю, надо придерживаться плана. Идите к воротам. Идите! Тресса, отопри дверь и держи ее открытой. Я приведу Мойю с Тэкчином.

Размахивая руками, Брин попыталась разогнать повисшую в воздухе пыль. Гигантские мраморные плиты упали так, что ей пришлось проползти под развалинами.

– Мойя! Тэкчин! Где вы?

– Брин! – отозвалась Мойя.

Пробравшись по разбитым плитам и под опрокинутыми колоннами, Брин нашла подругу лежащей на земле.

– Мойя, вставай. Нужно…

– Не могу!

Только сейчас Брин заметила, что нога Мойи чуть ниже колена придавлена огромным куском мрамора.

– А Тэкчин… – Полными слез глазами Мойя посмотрела на гигантскую кучу камней в том месте, где упали Голл и большая часть второго этажа. – Он там, под всем этим…

Повсюду висели облака пыли, а сверху градом продолжали падать тяжелые обломки камней.

– Тэк! – закричала Мойя.

Глаза ее расширились от ужаса, по щекам размазались слезы и грязь.

Брин навалилась на камень, придавивший Мойю, но он был вдвое больше нее.

– Отойди! – Из пыльной мглы показался Дождь с киркой в руке и ударил ею по камню.

– Тэкчин! – отчаянно крикнула Мойя.

Рядом бухнуло что-то покрупнее каменных осколков, и Брин заметила копье. Затем мимо пролетело еще одно, едва не угодив в Дождя.

– Тэтлинская задница! – вскричала Мойя, ударив рукой по полу. – Он приближается. Брин, чувствуешь? Тяжесть вернулась. Брин, Дождь, вам пора! Оставьте нас. Уходите! Сейчас же!

– Нет! – Брин упрямо покачала головой. – Не могу.

– Ты должна.

Сквозь пелену пыли видно было, как подступают войска Дроума. Солдаты прибывали из другой части дворца и пытались найти проход через руины.

– Уходите! – крикнула Мойя.

– Мойя, я не могу тебя бросить. – Брин посмотрела на Дождя, которому удалось пробить лишь небольшую выбоину в камне.

Копатель мрачно покачал головой.

– Проклятье, уходите! – сквозь стиснутые зубы прорычала Мойя. – Это приказ!

На стену и пол обрушились копья, но Брин по-прежнему медлила.

– Брин, прошу тебя… – заплакала Мойя. – Пожалуйста. Умоляю. Оставь нас. Уходи, спаси Сури. Пожалуйста!

Все, что произошло потом, Брин с трудом могла вспомнить. Позже ей казалось, что все это случилось с кем-то другим, а она как будто наблюдала сверху. Она знала, что схватила Дождя, и вместе они бросили беспомощную Мойю на произвол судьбы, в ловушке на некогда черно-белом полу, который после обрушения приобрел мутный, мрачный серый оттенок.

– В ворота! – крикнула Брин тем, кто ждал ее там.

Они не послушались.

– Что с Мойей? – спросил Гиффорд. – Где Тэкчин?

Брин покачала головой:

– Остаются здесь. Немедленно проходите через врата!

В замке снова что-то грохотнуло, и Брин ощутила еще большую тяжесть.

Хозяин дома уже близко.

– Мы не можем их бросить, Брин! – заявил Гиффорд.

Не дав ему опомниться, Хранительница схватила его за локоть и поволокла за собой.

– Придется! Он идет!

– Открыто! – объявила Тресса.

Глядя сквозь дверной проем в Нифрэл, Брин не увидела ничего, кроме тьмы, но это почти не имело значения: она и так едва не ослепла от слез, застивших глаза.

Она дернула Гиффорда за руку.

– Стойте! – раздался откуда-то – может, сразу отовсюду – возглас Дроума.

Разбежавшись, Брин потянула за собой Гиффорда, и вдвоем они проскочили сквозь врата в царившую за ними тьму.

Глава одиннадцатая

Герой

Могу лишь представить себе страх, охвативший народ фрэев в те годы, когда мы осаждали Авемпарту. Обитатели Рхулина давно смирились с тем, что каждый день может стать для них последним, но для фрэев Смерть была незваной гостьей, объявившейся лишь недавно.

«Книга Брин»

Коридоры и залы Тэлвары никогда не утомляли Мовиндьюле. Годами он развлекал себя, проверяя, какое расстояние сможет преодолеть, скользя по отполированному полу, постоянно пытался плюнуть в реку с балкона зала с картами или качался на портьерах в большом зале. Однако в последнее время все это перестало его занимать.

Может, никогда и не занимало. Просто больше у меня ничего не было.

Служба в Аквиле, встреча с Макаретой и поход на войну открыли ему новый мир, на фоне которого поблекли маленькие радости юности. Последняя поездка в Авемпарту окончательно сломала его. Три дня туда и три назад – он впервые покинул дом один. Конечно, его сопровождала Трейя, но ее присутствие не в счет – не станешь же ты учитывать, скажем, одеяло с лошадью. Это путешествие впервые позволило ему вкусить подлинной независимости, свободы. Он испытывал и страх, и возбуждение. Не такое, как с Макаретой, но все же путешествовать было лучше, чем скользить по коридорам. К тому же он открыл для себя еще кое-что – ощущение, что чего-то достиг. Этому сопутствовала неудовлетворенность, чувство, что Тэлвара, всегда казавшаяся необъятной, душит его.

– Ты действительно упрочил свое положение народного героя, – сказала Имали, спускаясь по ступеням Айрентенона по завершении подводившего итоги недели заседания Аквилы.

Мовиндьюле больше не посещал собрания совета. Слишком много неприятных воспоминаний. Он ждал снаружи. С тех пор как он вернулся, у него не было возможности поговорить с Имали, но он хотел знать, что она думает о его поездке и добыче.

– Правда?

– Сперва ты защитил Аквилу и Айрентенон, а теперь это. – Имали передвигалась по ступенькам неуклюже, но, впрочем, все ее физические действия грацией не отличались. – Идем. Проводи меня домой. – Она пошла вперед.

– Что ты имеешь в виду под этим?

– Пошел слух, что рхунка, которую ты привез, обладает ключом к нашей победе. Это правда?

– Пока неясно, – сказал Мовиндьюле. – Вэсеку поручили узнать у нее тайну создания драконов. Прошло уже много дней, а он пока что ничего не выведал. В итоге отец завел привычку швыряться вещами. Если Вэсек в ближайшее время не добьется успеха, Мастера Тайн ждет судьба очередного разбитого винного бокала.

– Почему ее допрашивает Вэсек? Почему правды от этой рхунки добивается не Синна или ты? Наверняка при помощи Искусства можно скорее разговорить упрямцев.

Мовиндьюле кивнул:

– Обычно да, но эта рхунка носит особый ошейник, который препятствует применению Искусства.

На лице Имали отразилось смятение.

– Почему его не сняли? Если бы мы взяли в плен вражеского воина, то не позволили бы ему носить доспехи.

– О, она носит его не по собственному желанию. Джерид силой надел его на нее. Ошейник и ей мешает применять Искусство.

– Значит, она и правда рхунка-миралиит?

Мовиндьюле пожал плечами:

– Некоторые высказывают такое предположение. Джерид явно так думает, но я вообще-то ни разу не видел, чтобы она что-либо делала.

– И все же она может представлять опасность, разве нет? Ну… если снять с нее ошейник. – Имали возмущенно покачала головой. – Твой отец приказал тебе привезти это чудовище в наш город? Вдруг кто-нибудь отопрет ошейник? Сколько фрэев погибнет, прежде чем…

Мовиндьюле покачал головой:

– Не волнуйся. Ошейник нельзя снять.

– У твоего отца множество врагов. Вдруг какой-нибудь наивный дурак выкрадет ключ и…

Мовиндьюле снова прервал ее:

– Ключа не существует. Замок запечатан с помощью Искусства.

– Его все равно можно разрезать. Подойдет обычная пила или зубило.

– Защищен и замок, и весь ошейник.

Имали нахмурилась:

– Я думала, ошейник нейтрализует магию.

– Верно. Руны Оринфар нанесены на внутреннюю поверхность. Это позволяет наложить плетение снаружи. Что-то вроде лакового покрытия, чтобы защитить дерево от порчи. Плетение весьма прочное.

– Значит, его вообще нельзя снять?

– Сделать это может только миралиит, а все они служат моему отцу. Пока он жив, от ошейника ей не избавиться. Вот почему всю грязную работу выполняет Вэсек. Все приходится делать вручную.

Имали обдумала услышанное и кивнула:

– Понятно. Что ж, по крайней мере, она не представляет угрозы. Спасибо, что успокоил меня. Не знаю, что бы мы без тебя делали.

Они миновали мавзолеи усопших фэйнов. Проходя мимо склепа Фенелии, Имали сказала:

– Знаешь, многие считают тебя истинным продолжателем ее наследия. Говорят, талант вождя перескочил через поколение.

Стало холоднее. Голые ветви сбросивших листву деревьев гулко, оцепенело рукоплескали, ветер трепал одежду. Имали натянула капюшон.

Мовиндьюле вспомнил предостережения Видара о том, что Имали доверять нельзя, что она опасна, но теперь он понял, что все это лишь стариковские бредни. С первой встречи она расположила его к себе и стала единственной настоящей опорой в его неспокойной жизни. Услышав из уст Имали слова, которые подтверждали его недавние мысли, Мовиндьюле осознал, что во всем мире Имали – его единственный настоящий друг. Жаль, что она такая старая и уродливая.

Удаляясь от склепа, Имали тихо сказала:

– Из твоего отца вышел не очень хороший фэйн, Мовиндьюле, но ты будешь лучше. Более того, всем это ясно.

Мовиндьюле ощутил прилив тепла. Он не привык к подобным похвалам, хотя льстили ему с рождения. Восхваляли его внешность, одежду и положение сына фэйна. Все это было чрезмерным, громким и фальшивым – пустое сотрясание воздуха. Похвалы не имели никакого отношения к его достижениям и исходили не от тех, чье мнение он уважал. Но Мовиндьюле, как и большинство фрэев, испытывал восхищение перед Имали. Ее высоко оценивали даже те, кто ее ненавидел, а врагов у нее было предостаточно. Ему нравилось в ней еще кое-что. Она шла своим путем, двигаясь против течения и заставляя поток следовать за собой, и ей было наплевать на враждебность, которую вызывало подобное поведение. Она права, остальные не правы; сомнения были ей чужды. Он хотел быть таким же. Став фэйном, он намеревался вести себя подобным образом.

Гордость за себя превратила застенчивую улыбку на губах Мовиндьюле в широкую ухмылку.

Имали обвела рукой улицы вокруг них.

– Все знают, что произошло. Все видели, как твой отец барахтался в чересчур глубокой воде. Он бы утонул и утащил за собой нас всех. Ты отличился во время Грэндфордской битвы, а он… ну, он бежал. В городе все знают, как ты взял в плен рхунку и доставил ее сюда. Знают, что именно ты…

– Но это был совсем не я. На самом деле ее поймал Джерид.

– Брехня. – Имали взмахнула рукой.

Брехня?

Хотя ему нравилась Имали, но иногда то, что она говорила, ставило его в тупик.

– Не так уж трудно поймать рхунку. Но ты! Ты убил Арион, – сказала Имали. – Страшно даже представить, что бы произошло, не сделай ты этого. Кто знает, со сколькими драконами нам пришлось бы столкнуться? – Она широко улыбнулась, и он заметил, что зубы у нее не в лучшем состоянии.

– Тебе известно, что это был я? Немногие об этом знают.

– О, ты удивишься, как разносятся новости. Я – куратор Аквилы, поэтому слышу все, а народ отзывается о тебе самым лестным образом. Словами не передать, как приятно это видеть в наши трудные времена. Знаешь, чего хочет народ? Что ему нужно? Я тебе скажу: верить в героев. Не говори мне про Джерида с Лотианом. Никому не нужен старый чиновник или беспомощный трус. Народ желает следовать за храбрым юным принцем, который спас Айрентенон и Аквилу во время восстания Серых Плащей. Тем самым героем, который, ослушавшись отца, захватил в плен рхунку с ее тайной, что может спасти всех нас от истребления.

– Я не ослушался отца. Он сам меня отправил.

– Кому нужны такие подробности! История выглядит лучше, если ты отправился в поход по своей воле. Так народ и подумает. Именно это они и запомнят.

– Но это же неправда…

– Мовиндьюле, лучшие хроники – всегда неправда, по крайней мере, не вся правда. Будь уверен: именно легенды определяют нас как личности и как цивилизацию. Нас будут помнить через много веков после нашей смерти. И эти воспоминания образуют основу нашей личности, наших ценностей, того, во что мы верим, за что выступаем и против чего сражаемся. Правда зависит от того, кем мы себя видим и как нас видят другие. Чем лучше истории, тем более великое наследие мы оставляем после себя и тем достойнее мир, который мы создаем.

Они пересекли площадь и направились к старому кварталу. Только сейчас Мовиндьюле заметил, что возраст придает архитектуре более интересные очертания и характер.

– Скоро ты все поймешь, – продолжала Имали. – Ты изменил ход войны. Так думает народ, и ему нужно в это верить. Именно ты – а не твой отец – храбро отправился на границу и вернулся с ключом к нашему спасению. Ты – наследник Фенелии, тот, кто пришел нам на помощь в час величайшего отчаяния.

Имали остановилась возле своего дома, некогда бывшего скромным жилищем первой правительницы.

– Я хорошо знала Фенелию. Мы не во всем друг с другом соглашались. Часто спорили о политике. Я боролась с ней по поводу полноты власти, которой обладали миралииты, и напоминала ей, что в нашем обществе принято делиться властью. Я выступала против выделения миралиитов в отдельное племя, потому что Гилиндора Фэйн завещала, что племен должно быть шесть, а не семь. Твое племя очень сильно, и когда-то я была убеждена, что миралииты уничтожат нашу цивилизацию. Ох, как мы с ней из-за этого ругались! Клянусь, чуть до рукоприкладства не доходило. Но потом я встретила тебя – миралиита, которому доверяю. Ты даешь мне надежду, Мовиндьюле. Я хочу тебя за это поблагодарить. – Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

До знакомства с ней подобное действие вызвало бы у него тошноту, но сейчас он прослезился. Это честь. Она оказывала ему честь.

Возможно, она заметила слезы у него в глазах, потому что поспешно продолжила:

– Знаешь, а ведь Фенелия однажды бросила в меня чашку. Можешь себе представить? – Имали тепло улыбнулась.

Мовиндьюле понятия не имел, как Имали может с такой теплотой вспоминать это событие. Арион поступила с ним так же, и это была лишь одна из причин его ненависти к ней в длинном списке. Но он пока так и не разобрался до конца во всех причудах Имали.

– Эта чашка разбилась о стену в Айрентеноне. Осколок оцарапал мне щеку, вот здесь. – Она указала на едва заметный алый шрам и снова улыбнулась, еще сильнее озадачив Мовиндьюле. – Старая фэйн, поднявшая самые высокие горы мира, основавшая Авемпарту и единолично едва не стеревшая с лица земли всю расу дхергов, бросила в меня чайную чашку! – Имали засмеялась. – Но пускай мы враждовали, пускай спорили, я видела ее величие. Фенелия была особенной. Это слышалось в ее голосе, было видно в ее походке и глазах. Она была величественна.

Имали положила обе руки ему на плечи.

– В тебе я вижу то же самое. У тебя ее глаза. Боюсь – вернее, знаю, – что величие Фенелии действительно перескочило через поколение. – Имали понизила голос до шепота: – Давай молиться Ферролу, чтобы он дал нам силы выдержать ожидание. Знаю, прозвучит ужасно, но иногда я даже жалею, что мятеж Серых Плащей окончился неудачей. Возможно, Макарета и ее товарищи были не так глупы, как мы думали. Я часто думаю о ней. Интересно, что с ней стало.

– И мне, – тоже шепотом ответил Мовиндьюле. – Иногда я представляю, что вижу ее в толпе.

– Как бы ты поступил, если бы это произошло на самом деле?

Он и сам задавал себе тот же вопрос. Раньше Мовиндьюле всегда знал ответ, но сейчас лишь покачал головой:

– Не знаю.

Распрощавшись с Имали на пороге ее дома, Мовиндьюле отправился бродить по улицам. Отец пребывал в столь отвратительном настроении, что ему совершенно не хотелось возвращаться во дворец, но больше идти было некуда – по крайней мере, так он думал.

Возможно, всему виной были замечания Имали; из-за них он пошел обратно речной дорогой. Или это была случайность. Так или иначе, Мовиндьюле обнаружил, что шагает вдоль Шинары. Заметив Розовый мост, он остановился и почувствовал, как оживают похороненные под ним воспоминания. Под тяжелым серым небом все казалось мертвым: деревья напоминали скелеты, опавшие листья приобрели ржаво-коричневый цвет, ломкая трава пожухла. Он попытался представить это место таким, каким оно было давным-давно, на заре раннего лета: ярким и пышным, полным густой зелени. Фрэи смеялись, пели и пили, строили планы и мечтали. Он вспомнил вкус вина, звуки музыки, прикосновение ее руки – ничего этого больше не было. Боль утраты сдавила ему грудь, словно кулак, сжавший сердце.

Он подумывал о том, чтобы спуститься к реке, но берег выглядел мокрым и грязным, и отовсюду торчали шипы.

Это место изменилось. Все изменилось.

Казалось, будто он стоит возле могилы. Налетел порыв ледяного ветра. Принц поежился и вздохнул.

Пора возвращаться к себе, – подумал он, но продолжал глядеть на то место, где Макарета обняла его. Он попытался вспомнить, как она выглядела. Она всегда улыбалась порозовевшими от вина губами. Он подумал о том, как приятно было оказаться в ее теплых объятиях, какой аромат от нее исходил. Но воспоминания настолько стерлись, что от попытки возродить их ему стало холодно и грустно. Он терпел горечь в поисках последней капли сладости.

Я любил ее.

Это откровение только умножило его страдания, добавив к боли ощущение праведности. Он был мучеником. В этом он нашел ту каплю сладости, которую искал: жалость к себе. Боль и горе он переносил в одиночестве, и это делало его благороднее, смелее, достойнее восхищения. С Макаретой он мог бы обрести себя. В этом он был уверен как никогда раньше. Лишь она могла бы дополнить его, лишь с ней он обрел бы счастье, но их совместное будущее закончилось, толком не начавшись.

Надо перестать приходить сюда. Это слишком больно.

Холодный ветер задул сильнее.

Она говорила, что из меня выйдет хороший фэйн. Имали тоже так сказала.

Мовиндьюле надел капюшон.

Из твоего отца вышел не очень хороший фэйн, Мовиндьюле, но ты будешь лучше. Более того, всем это ясно… Давай молиться Ферролу, чтобы он дал нам силы выдержать ожидание.

Нащупав завязки капюшона, он потуже затянул их.

Может, Макарета не была предательницей.

Ветер дул все сильнее, с воем проносясь над открытым руслом реки.

Он услышал слова отца: «Когда мне доложили, что ты замешан в мятеже Серых Плащей, я почти поверил. А что мне оставалось думать? Мой сын – либо заговорщик, либо идиот».

Начался ледяной дождь, отчего по поверхности Шинары пошли пузыри; деревья заскрипели.

Может быть, Макарета все-таки была права.

Глава двенадцатая

Блуждая в сумрачном лесу

Дроум и Феррол – близнецы в том же смысле, в каком день – двойник ночи, а добро – двойник зла. Подземные владения, которыми они правили, были зеркалами, отражающими их свет – или его отсутствие.

«Книга Брин»

На клочке земли, заросшем мертвой травой, сидел, наблюдая за ними, ворон. Во всяком случае, Брин так решила. Это была большая черная птица, и Брин раньше не раз видела, как ее собратья стерегут падаль, но сейчас ничего подобного на земле не было, и птице незачем было здесь сидеть. И все же ворон устроился менее чем в шести футах от путников, наблюдая за ними с презрением, достойным тура весом тысячу фунтов.

Их шумное появление должно было его спугнуть, поскольку каждый раз, когда кто-то входил в Нифрэл, портал издавал громкий щелчок. Они ворвались во тьму Нифрэла с криками и возгласами. Брин преодолела порог в слезах.

Мы потеряли Мойю и Тэкчина!

Мойя была лучшей подругой Брин. После смерти Одри Сара приютила у себя сироту, которую называла «наказанием». Мойя стала для Брин старшей сестрой-хулиганкой. Она дурно влияла на Брин, бранилась, вечно вляпывалась в неприятные истории, но Брин без оглядки восхищалась ею. Мойя научила Брин танцевать, дала ей впервые попробовать медовуху, устраивала ей запретные приключения в лесу и убедила Брин, что та может стать героиней собственных историй. Ради Брин Мойя солгала Саре, взяв на себя вину за сломанную педаль ткацкого станка. За это Сара лишила Мойю ужина. Той ночью Брин не могла заснуть. Мойя всегда защищала ее, и все те годы, что они прожили в Далль-Рэне, Брин ни разу никто не обидел. Не посмели бы. С Мойей она всегда была в безопасности. Достигнув самого дна загробного мира, стоя на коленях в страшном, темном, мрачном лесу, Брин больше не чувствовала себя в безопасности.

Вытерев глаза, Брин заметила, что Гиффорд смотрит на порог, держа меч наготове, видимо, ожидая, что вот-вот войдут Дроум или тот здоровенный одноглазый гигант. Тресса, положив руки на бедра, вглядывалась в зловещий лес голых деревьев – Нифрэл. Дождь сжимал в руках кирку, не зная, куда повернуться, а Роан кусала нижнюю губу – она всегда так делала, если кто-нибудь к ней прикасался.

– По-моему, они не придут, – прошептал Гиффорд, придвинувшись к порталу, который с этой стороны казался гладкой завесой бледного света.

Протянув свободную руку, он коснулся преграды, и его пальцы погрузились в нее.

Что-то дернуло Гиффорда вперед. Он громко вскрикнул.

Дождь и Брин схватили его и с силой потащили назад. На помощь им пришли Роан и Тресса, и совместными усилиями им удалось освободить его руку.

– Кто-то с той стороны схватил меня за пальцы, – прижимая к груди пострадавшую руку и свирепо глядя на дверной проем, сказал Гиффорд. – Похоже, они не могут сюда пройти.

Брин кивнула:

– Надеюсь, ты прав.

– Что случилось? – спросил он.

Брин попыталась ответить, но у нее перехватило дыхание.

– На них рухнул замок, – ответил за нее Дождь. – Тэкчина совсем завалило, а Мойю придавило камнем размером с целую хижину. Я, как ни старался, сумел оставить лишь небольшую выбоину. Мойя приказала нам уходить. – Гном посмотрел на Брин. – Чуть ли не угрожать начала, чтобы заставить ее уйти.

Гиффорд печально кивнул:

– Стало быть, остались только мы.

Брин всхлипнула:

– Похоже на то.

Они повернулись спиной к вратам, чтобы рассмотреть это новое место, второе царство Пайра.

Стволы деревьев скрипели и стонали. Шуршала голосами тысячи призраков горстка засохших листьев, еще крепившихся к белым, словно кости, ветвям. Брин не чувствовала ветра, но голые ветви щелкали и трещали, издавая гулкие, траурные звуки.

Цветущим это место никак не назовешь.

– По сравнению с этим болото Ит кажется приятным, верно? – подвел итог Гиффорд, тоже вглядываясь в темноту леса.

– Это та самая птица из Рэла? – спросил Дождь, пристраивая кирку за спину.

– Не знаю. Может быть, – ответила Брин.

– По-моему, да… Странно.

– Ты что, шутишь? – Гиффорд уставился на гнома. – Из всего, что ты видишь, только птица кажется тебе необычной?

Дождь пожал плечами:

– Как она здесь оказалась? Ведь никто не прошел через врата. Почему прошла птица?

– Пора двигаться дальше, – сказала Тресса, все еще вглядываясь в темноту перед ними.

– А как же Мойя? – спросила Роан. Падавший через порог свет, заливавший крошечную поляну, озарял ее лицо. Глаза блестели. – Может, если мы… Возможно, мы могли бы…

– Дальше она не пойдет, – отрезала Тресса.

Брин оцепенела. Сквозившее в голосе Трессы холодное равнодушие привело ее в ярость, тем более что Брин чувствовала себя виноватой в том, что бросила подругу. Тресса снова превратилась в бессердечную стерву, которая швырнула страницы ее книги в реку.

– А если бы на ее месте была ты, Тресса?

Женщина горько усмехнулась:

– Если бы там лежала я, все бы уже давно ушли. – Она вперила в Брин отчаянно честный взгляд. – И ты это знаешь.

– Неправда, – возразил Гиффорд.

Тресса нахмурилась:

– По правде говоря, я бы не возражала. Я была бы к этому готова, потому что дело не во мне. Мы все знали, на что идем. Я-то точно знала, а если Мойя не знала, значит, она просто дура.

– Как ты можешь быть такой холодной? – спросила Брин.

– Мне холодно, – сказала Роан.

– Что? – Брин удивленно и слегка раздраженно посмотрела на нее.

Ее переполняли сомнения и ненависть к себе, и легкомысленное замечание ей не понравилось. Через мгновение Брин вспомнила, что Роан никогда ничего не говорит просто так.

– В смысле, мне холодно, – пояснила Роан и принялась энергично растирать руки.

Тресса с презрением покачала головой:

– Да неужели? Ты что, ребенок? Мне тоже холодно. Всем холодно. Ничего, потерпишь. Мы должны…

– Нет, она права, – перебил Гиффорд, с подозрением осматриваясь, как будто темнота и мертвые деревья что-то затевали против них. – С тех пор как я умер, я ничего не чувствовал. А сейчас дрожу от холода. В Рэле такого не было.

Теперь и Брин это заметила. Холод был не такой явный, как зимой, но стало зябко, по телу поползли мурашки. Они словно танцевали на ее коже. Что-то изменилось, она это чувствовала…

Щелк, треск, хрясь. Среди выбеленных деревьев что-то зашевелилось – что-то большое.

Ощущение холода усилилось. Брин устремила взгляд в чащу. В Нифрэле царила темнота – не непроглядная чернота, как на дне Нэйта, где она не видела собственных рук, а тусклая и расплывчатая. Все в этом новом мире было серым, оттенки которого постепенно перетекали в черноту неба. Источников света, позволявших видеть, здесь вроде бы не было, но зачем нужен свет, если у тебя нет глаз? Она больше не видела мир, но воспринимала его иначе.

– Что это? – спросила она.

Треск!

Брин не могла понять, откуда донесся звук: то ли сломалась большая ветка, то ли хрустнуло что-то рядом.

Гиффорд обнажил меч.

Доселе сидевший неподвижно ворон зашевелился. Взмахнув черными крыльями, он взлетел на нижнюю ветку ближайшего дерева. Даже он уже не чувствовал себя в безопасности.

Напряженно всматриваясь в размытые очертания ветвей, Брин наконец различила движение. Это был огромный зверь с вздыбившейся на загривке шерстью.

– Что это?

– По-моему… – прошептал Гиффорд. – По-моему, это медведь… очень большой медведь.

– Это… – начала Тресса, но осеклась. – Неужели это…

Из тени неуклюже вышел зверь, гигантский бурый медведь. Встав на задние лапы, он зарычал так громко, что вокруг задрожали деревья.

– Бурая! – выдохнула Брин.

Она никогда не видела медведицу, которая убила Коннигера и многих других, но по рассказам знала, как та выглядит: рыжеватый мех цвета запекшейся крови, необычайно гигантские размеры – ведь она постоянно питалась человечьим мясом. Мэйв стала ее жертвой, и Сури тоже погибла бы, если бы не…

– Огонь! – выпалила Брин. – Будь у нас огонь…

Роан посмотрела на Брин, и глаза молодой кудесницы загорелись. Не сказав ни слова, она отчаянно бросилась навстречу медведю.

– Назад! – в ужасе закричали ее спутники.

Далеко она не ушла. Не добежав до деревьев, Роан схватила несколько упавших веток и бросилась обратно.

– Что ты делаешь? – крикнул Гиффорд.

– Огонь! Она его испугается! – Роан швырнула хворост на землю и распахнула сумку.

Дождь опустился рядом с ней и начал ломать ветки на части.

– Нужны ветки побольше, – сообщила Роан остальным, вытаскивая из сумки необработанную шерсть и кусок ткани. Она вручила их Дождю и продолжила рыться в сумке.

– Это здесь вообще работает? – спросила Тресса.

Медведица приближалась, угрожающе рыча. До слуха Брин доносился звук ее тяжелых шагов по ковру из мертвых листьев.

Дождь помог Гиффорду подтащить бревно, а Роан тем временем ударила по камню зазубренным куском металла. Полетели искры. Она опустила голову и подула на уложенные Дождем дрова. Вспыхнул свет – прекрасное желтое пламя, породившее множество теней, пустившихся в пляс по бледному лесу. Крошечная поляна превратилась в место, которое хотелось защищать, в лагерную стоянку, преобразив чащобу в цивилизацию.

Глядя на мерцающие тени среди деревьев, Гиффорд сказал:

– Нужен большой костер.

– Будем надеяться, она по-прежнему боится огня. – Тресса нашла крепкую палку и подняла ее, как дубину. – Либо он ее отпугнет, либо мы… ну, мало ли… а вдруг свет ее только привлечет.

– Что? По-твоему, это гигантский рычащий медведь-мотылек? – спросил Гиффорд.

– Посмотри вокруг. Думаешь, здесь это невозможно?

Не ответив, Гиффорд отправился собирать еще хворост.

– Роан, в твоей чудесной сумке, случайно, не найдется копья? Оно бы сейчас очень пригодилось.

Роан подняла голову:

– Могу сделать.

Гиффорд улыбнулся в ответ:

– Может, в следующий раз.

– Вот, возьми. – Роан подожгла острый конец ветки и протянула Гиффорду. С мечом в правой руке и факелом в левой он двинулся в сторону медведя.

– Что ты задумал, Гифф? – неуверенно воскликнула Тресса. Она явно сомневалась в правильности его действий.

– Надеюсь ее отпугнуть.

Гиффорд взмахнул перед собой горящей веткой. Медведица, находившаяся все еще далеко от них, фыркнула и отступила, вновь опустившись на все четыре лапы.

– Получается.

Гиффорд шел в атаку, наступая и тесня медведицу факелом. Бурая яростно зарычала, а когда Гиффорд достиг первых деревьев, повернулась и бросилась обратно в лес.

– Ха! – воскликнул Гиффорд, провожая ее взглядом. – Только посмотрите!

– Как жестоко, – послышался голос из огня.

Роан и Дождь отскочили от огня, который, невзирая на скудное топливо, разросся до размеров огромного костра. На глазах у путников, отступивших к краю освещенного участка, умиротворяющее желто-оранжевое пламя приобрело зловещий бело-голубой оттенок. В глубине его проявилось лицо – женское лицо с высокими, острыми скулами, тонкими, словно лезвие, губами, носом, похожим на нож, и свирепым взглядом сверкающих глаз.

– Моя медведица всего лишь хотела поприветствовать вас, и вот как вы с ней обошлись! – притворно обиженным тоном произнесла дама в огне и улыбнулась, скривив тонкие черные губы. – Наверное, она могла бы вас сожрать. Ничего не поделаешь, такова ее природа. Но все равно вы повели себя ужасно грубо.

– Кто вы такая? – спросила Тресса.

Брин поразило, что та нашла в себе смелость заговорить. Собственный голос застрял у Брин где-то глубоко в глотке. Может, это была всего лишь иллюзия, но она никогда в жизни не видела ничего страшнее огненного образа.

Огненный лик выглядел удивленным, даже несколько обиженным.

– Ну как же, дорогая! Я – правительница этого места. Я – Феррол, третья дочь Этона и Элан, императрица Тьмы, богиня фрэев, повелительница проклятых, королева Белой башни. Приходите на нее взглянуть; в это время года она просто великолепна. Кость так и сверкает на фоне темного неба.

Дроум говорил, они близнецы, но Брин не увидела между ними ничего общего. По сравнению со своей сестрой бог гномов был веселым старым дедушкой с причудливым чувством юмора.

– Я решила проявить участие и пригласить вас в гости. Мы могли бы устроить приятный ужин или по крайней мере сделать вид, что нам приятно. Меня легко найти. Я живу в огромной башне в самом центре. Ко мне ведут все дороги. Только обязательно принесите с собой тот чудесный ключик.

Если бы у Брин еще билось сердце, сейчас бы оно точно остановилось. Голубые отсветы костра, падавшие на лица ее спутников, подчеркнули, что те испытывают похожие чувства.

– Чему вы так удивляетесь? Думали, сумеете войти сюда, а я не узнаю о вещице, которую вручил вам Турин? – Феррол издевательски выделила голосом это имя. – А вы знали, что ключ ему не принадлежит? Он украл его так же, как крадет все. Типичный случай неоправданного доверия, вот что это. Вы работаете не на того, на кого надо. – Огненные глаза переметнулись к Гиффорду: – Особенно ты. Трессу я еще понимаю, но тебя, бедный мальчик, нет. Ты из благородных. Не тебе служить злому богу. Разве ты не должен это чувствовать? Неужели не видишь разницы? Мы несем добро, мы добродетельны, верим в свободу, доброту, сострадание и любовь. Турин – тиран. Он убивает, лжет, обманывает, крадет, и ему удалось заточить в темницу всех, кто готов пойти против него. Это его маленькая яма забвения, место, куда он изгоняет всю неприятную правду, неудачи и страхи. Но этот ключ – который по праву принадлежит моему отцу – поможет освободить нас. Получив его, я выпущу на свободу всех, кто несправедливо страдал взаперти целую вечность. Принесите его мне.

– Мы здесь не для того, чтобы что-либо вам приносить, – сказала Тресса.

– Однако вы это сделаете. Здесь правлю я. – Огонь вспыхнул сильнее. Голубоватые отсветы лишили все лица цвета, а бледные деревья засияли. – Вам некуда пойти, негде спрятаться. И будьте уверены: я не такая, как мой брат. Он добрый… но глупый. Принесите мне ключ, и я прощу ваши преступления. Если ослушаетесь, я сама отберу его. А в качестве платы за доставленные мне неудобства сброшу вас всех в Бездну коротать вечность в обществе тифонов.

Бездна. Тифоны. Брин попыталась запомнить это, но думать, когда ты охвачена ужасом, непросто.

– Если бы вы были так сильны, как говорите, то не стали бы умолять нас, – заявил Гиффорд.

Огненные глаза сверкнули.

– Подойди, милый мальчик, – сказала Феррол. – Позволь показать, как в моих владениях наказывают за непослушание.

Гиффорд неуклюже сделал шаг вперед. Даже будучи калекой, он двигался с меньшим усилием, с меньшим напряжением. Шаг за шагом, скривившись от натуги, он полз к костру.

– Во владениях моего брата нет боли, – сказала Феррол. – Есть лишь вечность, мерное, серое существование. Но здесь, в моем царстве, ты почувствуешь свои ошибки. Разве можно достичь чего-либо, если нечего терять?

Огонь разгорелся ярче, вспыхнув белым в сердцевине, отчего Брин пришлось прищуриться, чтобы лучше видеть.

– Подползи ближе, искалеченный паршивец, и почувствуй…

Яростно зашипев и изрыгнув клубы дыма, пламя погасло, и лицо Феррол исчезло. Возле раскаленных красных угольков стояла Роан, держа в руках пустой бурдюк для воды.

– Плохой костер, – сказала она.

Визит королевы Белой башни заставил их скорее двинуться в путь. Никому не хотелось оставаться рядом с тлеющими углями того костра. Как и в Рэле, здесь была дорога. В отличие от белых кирпичей Дроума, Феррол пустила между узловатыми деревьями и обветренными камнями лишь истоптанную тропу. И все же дорога явно куда-то вела, и они просто пошли по ней. Не нужно было принимать никаких решений, размышлять над возможным выбором. Впереди шел Гиффорд, рядом с ним – Роан. Остальные в хаотичном порядке следовали за ними. Строй менялся в зависимости от ландшафта и возникающих на пути препятствий, но Брин постоянно держалась в хвосте и часто оглядывалась. Она никак не могла выбросить из головы мысли о Мойе.

Взял ли Дроум ее в плен? Станут ли ее пытать? Возможно ли это в Рэле?

После встречи с королевой в огне Брин начала подозревать, что царство Дроума не такое уж безобидное.

А что с Тэкчином? Он останется погребенным навечно?

Брин была убеждена, что ничего хуже недавнего погружения в омут с ней уже не произойдет, однако теперь начала в этом сомневаться. В Рэле она была уверена, что их ждет успех. Дважды умереть невозможно, а божественная природа Малькольма лишь подтверждала, что успех неизбежен. Ей казалось, что ее ждет замечательное приключение, дающее возможность вновь увидеть родных и близких, не говоря уж о ни с чем не сравнимом шансе узнать истинную природу мироздания, что сделает «Книгу Брин» самым невероятным начинанием, которое она могла вообразить. С тех пор Брин узнала, что существует нечто пострашнее смерти, и пришла к выводу, что Малькольму, возможно, не стоит доверять.

Неужели мы правда работаем на злого бога? Неужели Дроум и Феррол правы?

Брин всегда нравился Малькольм. Он был добрым, дружелюбным, тихим и немного неловким, поэтому рядом с ним было приятно находиться. Никто не говорил о нем ничего плохого – пока они не встретили Мьюриэл. Она его ненавидела. Тэтлинская ведьма оказалась совсем не такой, какой ее представляла Брин. Вместо уродливой злобной карги перед ними предстала красивая, добросердечная женщина. А еще Дроум, которого Арион считала добродушным. Он назвал Малькольма злым тираном, правившим миром с помощью «острых как бритва когтей и каменных сапог».

Теперь и Феррол высказала похожее мнение.

Не тебе служить злому богу. Разве ты не должен это чувствовать? Неужели не видишь разницы?

Однако Роан, гномы и Тресса преклонялись перед Малькольмом. Брин понятия не имела, что произошло в кузнице в ночь гибели Рэйта, и не понимала, почему именно Тресса так ему преданна. Добродетельной супругу Коннигера точно не назовешь.

А вдруг Малькольм привлек Трессу как раз тем, что он бог зла? Неужели он всем нам лгал?

В голове мелькнула мысль, не рассказать ли об этом всем остальным – и она рассказала бы, будь с ними Мойя, – однако Брин чувствовала, что сейчас, когда они блуждают по темному лесу Нифрэла, а за ними по пятам следуют богиня и медведица, всем и без того плохо. Нельзя обрывать последнюю нить надежды, за которую они держатся. Вероятность того, что Малькольм – зло, потрясет Роан и Дождя и уничтожит Трессу. И хотя Брин начала сомневаться в том, что им стоит продолжать поход, другого выхода у них не было, и она решила, что не следует пробивать дыры в лодке, пока не видно берега.

Похоже, Тэш, ты все-таки был прав. Великая Элан, как же я по тебе скучаю.

Интересно, что с ним сейчас?

Он уже выбрался из болота? Горе подтолкнуло его действовать быстрее, и он убил Нифрона? Может, тот звон, который мы слышали, возвещал о смерти предводителя галантов? А может, с тех пор, как мы оказались в Пайре, прошли годы, и Тэш нашел другую и забыл меня.

Ворон держался поблизости.

Брин не всегда замечала его. В лесу трудно было что-либо рассмотреть. Весь мир окутывал мрак, напоминавший туманную дымку. Повсюду торчали деревья – тысячи мертвых белых палок. Понятно, почему от Бурой было столько шума: ветви тут были слабые и ломкие. Брин попыталась протиснуться между двумя ветками, и обе, сломавшись, рухнули на землю и разлетелись на мелкие кусочки. Лес не был живым существом. Как и те, кто проходили по нему, лес был мертв.

– Куда попадешь ты? – спросила Роан Гиффорда свойственным ей необъяснимым образом, то есть ни с того ни с сего.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда все закончится, в каком из царств Пайра окажешься ты? По словам Феррол, ты из благородных. Так и есть. Я никогда не встречала никого более смелого, любящего и преданного. Думаю, тебе предначертано попасть в Элисин.

– Нет. – Он усмехнулся. – Ты так говоришь потому, что видишь меня таким. Я уверен, что попаду в Рэл. Сомневаюсь, что поездки на спине Нараспур хватит, чтобы я попал куда-то еще. У нас с тобой будет домик в деревне рядом с семьей Брин. Разве не здорово?

– А вдруг я попаду не в Рэл? – спросила Роан едва слышным шепотом, который заглушил бы мышиный выдох. – Вдруг я окажусь здесь?

– Здесь? – Гиффорд засмеялся. – Почему ты… ах! – Он перестал смеяться и, помолчав, шепотом продолжил: – Нет. Нет, здесь ты не окажешься.

– Сюда попадают плохие люди, разве нет?

– Роан, ты не плохой человек.

– Но я…

Гиффорд остановился и повернулся к ней лицом:

– Ты не плохой человек, Роан. Вовсе нет.

– Откуда ты знаешь? Как это можно узнать?

Брин ждала ответа, но Гиффорд молчал.

Хлоп! Хлоп! В пустой тишине раздались резкие звуки. За ними последовал ужасный крик, от которого кровь стыла в жилах.

– Это портал? – дрожащим голосом спросила Брин.

– Кажется, нам надо прибавить шагу, – сказал Гиффорд.

– И сойти с дороги, – добавила Тресса.

– А вдруг заблудимся? – спросил Гиффорд.

– Невозможно. Мы и так не знаем, куда идем. По-моему, будет гораздо хуже, если нас найдут.

Они сошли с дороги и углубились в лес. Брин думала, пробираться по лесу будет трудно, но деревья, все такие же сухие и ломкие, рассыпались от малейшего прикосновения. Это было и хорошо, и плохо. Идти было легко, но за ними тянулся отчетливый след, который мог увидеть любой, кто взялся их преследовать. Не говоря уже о хрусте и треске. Брин не знала, есть ли у этого места какое-то название, но про себя назвала его Мертвый лес по очевидным причинам, и если ей удастся вернуться в мир живых, такое же название он получит в «Книге Брин».

Впереди она заметила поджидавшего их ворона. Тот сел на ветку, не сломав ее. Птица беспокоила Брин, было в ней что-то… ненормальное. Брин едва не рассмеялась – до чего же глупые мысли приходят в голову…

А что значит «нормальное»?

В подобном месте невозможно определить, что нормально. И все же птица, несомненно, следила за ними. Обычное это явление или нет, Брин не знала. Черные глаза-бусинки напоминали ей о лике в огне. Деревья впереди начали редеть. Путники приближались к окраине Леса костей. Стоило Брин подумать об этом, как она решила, что это название нравится ей даже больше.

Позади раздались какие-то звуки, и путники остановились. Кто-то шел по их следу. Слышался топот тяжелых шагов, треск ломающихся веток, пыхтение и даже сдавленные вскрики. Инстинктивно пригнувшись, все посмотрели назад, на проломленный между стволами коридор, который они оставили за собой, свернув с тропы.

Тресса прижала палец к губам и окинула своих спутников суровым, внимательным взглядом. Они ждали и прислушивались. На какое-то время звуки стихли. Брин показалось, она слышит отдаленные голоса. Затем топот и треск возобновились, на сей раз ближе.

– У нас неприятности, – прошептала Тресса. – Оно видело, где мы сошли с дороги, и теперь преследует нас.

– Идите вперед, – сказал Гиффорд и тихо вытащил меч. – Я останусь здесь… задержу его или хотя бы попытаюсь. А вы попробуйте найти кого-нибудь, кто сможет помочь.

Никто не сдвинулся с места.

– Я серьезно, – прошептал он, скорчив самую строгую мину, на какую был способен. – Вперед!

В ответ Роан помотала головой и сжала его руку.

Брин ожидала увидеть белый свет, но его не было. Ну, хотя бы Дроум не явился. Но что за чудовище он отправил за ними?

Наконец они увидели силуэт с двумя головами и тремя ногами, бредущий к ним медленной, нетвердой походкой.

Брин подготовилась к худшему. Она схватила самую толстую палку, которую сумела найти среди ломких древесных костей. Роан отпустила Гиффорда, и тот шагнул вперед, обхватив рукоять меча обеими руками. Дождь уперся ногами в землю и выхватил кирку. Затем существо вышло из тени деревьев, и оказалось, что на самом деле их двое – мужчина и женщина.

Онемев, Брин уставилась на пару, выступившую из мрака.

– Тэш? – выдохнула она.

– Мойя! – воскликнул Гиффорд.

То ли загробный мир играл с ними злые шутки, то ли Тэш и впрямь оказался здесь и поддерживал Мойю, прыгавшую на одной ноге.

– Брин! – позвал Тэш. – Помоги мне!

Хранительница бросилась вперед. Ее охватила буря эмоций, наполовину радость, наполовину горе. Мойя выбралась, но была ранена, а раз Тэш здесь, значит, он умер.

– Мойя! – прошептала Брин. – Твоя нога… Что случилось?

Прикусив нижнюю губу, девушка с трудом справлялась с болью. Лицо ее покрылось испариной, тело колотила дрожь. Левую ногу отрезало чуть выше колена. Кровь пропитала ткань ее штанов, рука была в крови; на лице темнело еще одно размазанное пятно, припудренное белой известковой пылью, прилипшей к щеке, когда Мойя лежала на полу дворца.

– Я не смог сдвинуть камень, – виновато признался Тэш. Он тоже был забрызган кровью, но не ранен. – Ее придавило, плита была слишком тяжелая. Это, – он указал на отсутствующую ногу Мойи, – все, что я мог придумать. В Рэле было не так плохо. Мойя ничего не чувствовала. Но как только мы прошли через врата, она упала и закричала от боли. Мне пришлось едва ли не тащить ее на себе.

Обрубок ноги Мойи стягивал пояс Тэша, но этого было недостаточно. Из раны все еще сочился прерывистый поток крови.

– Положи ее, – велела Брин. – Нужно сдавить сильнее.

– Падера всегда использовала палку или топор, чтобы крепче затянуть жгут, – сказала Роан.

– Правильно, – подтвердила Брин. – Вот, возьми. – Она передала Роан палку, которую подобрала для самообороны.

Роан закрепила жгут. Мойя снова вскрикнула.

– Можно развести костер, прижечь обрубок, чтобы закрыть рану, – сказал Тэш.

Роан покачала головой:

– Плохая мысль.

– Что будем делать? – спросил Гиффорд.

– Найдите кого-нибудь, кто сможет помочь, – процедила Мойя сквозь стиснутые зубы.

Тресса кивнула.

– Должен же в этом проклятом царстве быть кто-то, кроме Феррол, способный что-нибудь сделать.

– Я пойду, – вызвалась Брин и бросилась к редеющим деревьям.

– Брин, будь осторожна! – крикнул ей вслед Тэш.

Брин всегда бегала быстро, но в загробной жизни она, казалось, научилась летать. Нещадно ломая ветки, она промчалась сквозь Мертвый лес и вскоре выбралась из чащи на открытую равнину. За ней она увидела оранжево-алое зарево, расплывавшееся вдоль горизонта подобно лучам предрассветного солнца. В таком сером мире приятно было встретить немного цвета, но это был не рассвет. Сияние поднималось из-за края утеса и тянулось до горизонта, и на его фоне все остальное казалось темнее, от камней и редких деревьев остались лишь чернильные силуэты. Откуда-то снизу доносилось тихое шуршание, похожее на нежный шелест листвы на ветру, вот только здесь не было ни малейшего дуновения, да и шелестеть было нечему.

Перейдя на шаг, Брин направилась к краю, чтобы узнать, что творится внизу, однако даже не видя, догадалась, в чем дело. В отличие от солнечного, этот свет рдел и мерцал. Звуки издавал не ветер – то был сливающийся воедино монотонный рев множества голосов. Еще через несколько шагов Брин увидела страшную картину. Огонь. На дне каньона бушевал пожар. В пламени она заметила здания: едва ли не на каждом холме, утесе и пике возвышалась огромная крепость. Среди них выделялась вздымавшаяся посреди долины высокая белая башня. Высотой она превосходила все прочие постройки и напоминала одинокий бледный перст, сияющий, словно полная луна, поднимающийся, как показалось Брин, до самой крыши мира, до задымленного неба, напоминавшего покрытый черной сажей потолок. Заметив какое-то движение между крепостями, Брин от изумления разинула рот. Долину наводнили сотни тысяч, возможно, миллионы душ, и все они сражались друг с другом.

Брин никак не могла понять, что происходит внизу. В схватке смешались самые разные фигуры: мужчины, женщины, множество зверей. Существа, похожие на туров, но намного крупнее, тащили массивные деревянные башни. Великаны шли в атаку с пылающими клинками. Над бесконечными шеренгами солдат реяли потрепанные знамена. В воздухе носились самые разные крылатые существа, ныряя вниз и выхватывая беспомощных жертв. По полю мчались сгустки огня, оставляя за собой длинные хвосты черного дыма. Крики, лязг металла и рев смешались в один несмолкающий звук, беспрерывный шум, словно грохот низвергающегося на камень водопада. Все это было таким необъятным, таким всеобъемлющим и в то же время таким крошечным на расстоянии, что если не приглядываться, можно было принять происходящее за тлеющие угли костра.

Почувствовав за спиной какое-то движение, Брин повернулась и резко выдохнула. Завороженная картиной внизу, она не сразу заметила приближавшуюся к ней закутанную в черный плащ женщину. Сложив руки на груди, незнакомка шла молча, словно тень в саване. Когда она подошла ближе, Брин увидела, вне всякого сомнения, самое прекрасное создание, какое ей когда-либо доводилось лицезреть. Яркие веселые глаза сияли над идеальной линией губ, сложившихся в улыбку. Синие глаза, светлые волосы…

Это не обычная женщина. Фрэя.

– Нам нужна помощь! – воскликнула Брин, отчаянно надеясь, что перед ней не какая-нибудь злодейка или прислужница королевы. – Моя подруга ранена. Рана тяжелая. Ей ужасно больно.

– Где? – спросила фрэя.

Брин не стала тратить время на разъяснения. Схватив фрэю за руку, она потащила ее назад по усеянной сломанными ветками тропе, и вскоре они наткнулись на остальных, медленно бредущих им навстречу.

Тэш и Гиффорд с трудом волокли Мойю, поддерживая ее с обеих сторон. Завидев Брин, они остановились и положили раненую на землю. Мойя застонала от боли.

Все глаза задержались на незнакомке, затем с тревогой вопросительно уставились на Брин. Но ответить на немой вопрос ей было нечего. Брин отправили за помощью, но она понятия не имела, насколько успешно выполнила поручение.

– Можете ей помочь? – спросила Брин.

Фрэя сняла капюшон. На лице ее появилось выражение изумления, но смотрела она не на Мойю, а на гнома.

– Тебя, случайно, не Дождь зовут? – Она говорила ровным, слегка настороженным голосом.

– Верно, Дождь, – ответил он.

– Значит, это правда. – Фрэя покачала головой. – Поразительно.

– Вы можете спасти мою подругу? – Дождь указал на Мойю.

Фрэя бросила на нее взгляд и несколько озадаченно спросила:

– Спасти от чего?

– Ты что, совсем дура? – прорычала Мойя. – Мне отрезали ногу. Я истекаю кровью!

Казалось, Мойя готова была оскорбить всякого, кто попадется под руку; впрочем, она только что лишилась Тэкчина и половины ноги, а такое кого угодно выведет из равновесия.

– Пожалуйста, не могли бы вы ей помочь? – умоляющим тоном добавила Брин.

Фрэя улыбнулась, будто ее это позабавило.

– Пожалуйста? Ну, это другое дело. – Бросив взгляд на Дождя, потом на Брин, она наконец посмотрела на Мойю и пожала плечами: – Разве я могу ответить отказом на столь вежливую просьбу?

Фрэя расстегнула плащ и, легко взмахнув запястьем, накрыла им нижнюю часть тела Мойи.

– Так, успокойся. Расслабься. Все будет хорошо.

Мойя захрипела, с отчаянным усилием втягивая воздух и резко выдыхая. На кончике ее носа повисла капелька пота.

– С твоей ногой все в порядке. Ничего…

– Мне отрезали ногу, тупая сука! – Мойя затряслась от боли. Одной рукой с побелевшими костяшками она сжимала руку Гиффорда, а другой стискивала пальцы Брин.

– Вовсе нет. – Фрэя, облаченная в невероятной красоты зеленое платье, говорила успокаивающим, уверенным и авторитетным тоном.

– Ты чокнутая, что ли? Моя нога…

– В полном порядке, цела и совершенно здорова.

Брин ни за что бы не осмелилась возражать разъяренной Мойе, но прекрасная дама в зеленом не собиралась сдаваться. Она даже не вздрогнула.

Тон фрэи стал еще тверже, словно ей надоело поведение упрямого ребенка.

– А теперь прекрати устраивать этот глупый спектакль.

– Моя нога… – начала Мойя.

– На своем месте. – Фрэя указала вниз.

Все посмотрели туда и резко вздохнули. Под плащом просматривались очертания обеих целых ног.

Мойя разинула рот от изумления.

– Ну же, – с лукавой улыбкой сказала фрэя. – Пошевели пальцами.

Так и не закрыв рта, Мойя смотрела, как ее стопа двигается из стороны в сторону.

Будто выполняя волшебный трюк, дама в зеленом откинула свой плащ, открыв взорам ноги Мойи – обе ноги. Кровь исчезла, и даже ткань штанов выглядела неповрежденной.

– Как ты это сделала? – спросила Мойя. Выражение боли и страдания исчезло с ее лица.

Фрэя рассмеялась:

– Вы в Нифрэле недавно, не так ли?

– Только вошли, – ответил Тэш.

Все они не сводили с Мойи ошеломленных взглядов. Та осторожно поднялась, боязливо ступая на покалеченную ногу, и улыбнулась.

– Действительно, все в порядке.

Брин сжала ее в объятиях и поцеловала, а потом бросилась к Тэшу:

– О, благословенная Мари, как же я по тебе скучала!

Чуть не повалив его на землю, Брин принялась осыпать Тэша поцелуями. Когда его руки нашли ее, она ощутила знакомые тиски его объятий, и если бы еще дышала, то задохнулась бы от его поцелуев.

– Ну, хватит, хватит, – со вздохом сказала фрэя. – Тела восстановлены, возлюбленные, судя по всему, воссоединились, теперь-то мы можем поговорить о важных делах? – Она уставилась на Дождя.

Гном напрягся:

– Чего вы от меня хотите?

– Совсем ничего. Я пришла лишь для того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. Похоже, пари я проиграла. Но я знаю кое-кого, кто давно тебя ищет. По правде говоря, она просто жаждет с тобой встретиться.

– Феррол? – осторожно спросил Дождь.

– Это правда? Вы служите королеве-стерве? – обвиняющим тоном спросила Тресса.

Тут объявился ворон. Он уселся на ближайшую ветку, которая покачнулась под его весом. Брин вновь удивилась, как это ветка его держит. Видимо, тяжести в вороне было столько же, сколько в беглом взгляде.

– Я не присягала королеве Белой башни, – заявила фрэя. – Кстати, об этом. – Она перевела взгляд на ворона. – Здравствуй, Орин, – обратилась она к нему, потом, окинув взглядом всех остальных, прибавила: – Вы знакомы? Он – слуга королевы. Один из многих. Орин – ее глаза и уши. – Наклонив голову, она рассматривала ворона. – Орин, надеюсь, ты понимаешь. Ничего личного.

Ее слова спугнули птицу. Оттолкнувшись от ветки, ворон поднялся в воздух, но успел лишь дважды взмахнуть крыльями, как вдруг с громким хлопком превратился в облако черных перьев. Все резко вздохнули. Брин сделала шаг назад, глядя, как некогда принадлежавшее птице оперение медленно опадает на землю, образуя крошечную кучку.

Фрэя рассмеялась, наблюдая за тем, как падают перья.

– Этот трюк никогда не устаревает.

Она подняла черные перья, скатала их в комок и бросила его в воздух. Падая, они превратились в мертвые листья, устилавшие равнодушную землю.

Разговор умер вместе с птицей. Брин спросила себя, не собирается ли фрэя и с ними проделать нечто подобное. Судя по лицам остальных, в голове у них крутились те же мысли. Единственным исключением была Мойя.

Щит кинига снова крепко стояла на ногах – в прямом и переносном смысле. Она шагнула между фрэей и гномом.

– Мне все равно, кто ты и чего хочешь. Если у тебя какие-то претензии к Дождю, значит, и ко мне тоже.

– Перестань шипеть! Я не враг Дождю. Между прочим, у нас нет причин для вражды. – Фрэя сладко улыбнулась.

Мойя лишь нахмурилась:

– Раз ты не служишь Феррол, я не… Кто ты и что тебе надо от Дождя?

– Меня зовут Фен, и я здесь не для того, чтобы затевать ссору.

Мойя покосилась на мертвые листья, явно подозревая фрэю во лжи.

– А для чего ты здесь?

– Видишь ли, я поспорила с Беатрис, что здесь, в горах возле Врат Рэла, нет никакого бэлгрейглангреанина по имени Дождь. Я пришла убедиться в своей правоте. – Фен накинула на плечи плащ. – Не получилось… Благодаря вам теперь я в долгу у Беатрис, да она еще и хвастаться будет.

– Беатрис? – спросил Дождь.

– Она уже много веков о тебе говорит.

– Кто она такая? – удивился Дождь. – Откуда она знала, что я…

– Долгая история, а у нас на это сейчас нет времени. Орин не единственный слуга Феррол. Скоро королева узнает о вашем прибытии и начнет вас искать.

– Она уже знает, – пробормотала Роан.

– Прошу прощения? Что?

– Мы уже повстречались с королевой, – сказал Гиффорд.

– Полагаю, невозможно править миром целеустремленных существ, если ты глупа или медлительна. Но почему вы еще здесь, если…

– Роан от нее избавилась, – взяв жену за руку, с гордостью сказал Гиффорд.

Фен подошла поближе и, нахмурившись, окинула Роан скептическим взглядом.

– Не хотелось бы показаться невежливой, но ты не похожа на того, кто может одолеть Феррол.

– Она хотела причинить боль Гиффорду, – сказала Роан. – Заставить его обжечься огнем, который я развела, чтобы отпугнуть Бурую Грин. Вот я и погасила огонь.

На лице Фен отразилось смятение. Она обвела взглядом Роан, Гиффорда и остальных, потом снова посмотрела на Мойю.

– В чем дело? – спросила Мойя.

– Ты преодолела лес на одной ноге, терпя страшную боль. – Она указала на Роан. – А она развела костер и прогнала королеву. – Фен покачала головой. – Вы очень странная компания.

Фен провела их назад по лесу до того места, где впервые встретилась с Брин. Несмотря на свои первоначальные опасения, Мойя последовала за фрэей, а остальные – за Мойей. Замыкали шествие Брин и Тэш – все хотели дать только что воссоединившейся паре возможность побыть наедине.

– Тэш, – сказала Брин, обхватив обеими руками его руку. – Поверить не могу, что ты здесь. Я так по тебе скучала! Я хотела, чтобы мы были вместе, но была жестокой и эгоистичной. Я о стольком жалею. Но что случилось? Как ты сюда попал?

– Прыгнул в омут. – Он опустил голову.

– Как это?

– Мне стыдно, что это заняло столько времени.

– Почему?

– Ты знаешь почему. – Тэш посмотрел вперед, на остальных. – Ты им рассказала?

Брин покачала головой:

– Почему?

– Пришлось прорываться в загробный мир; я встретила родных и выяснила, что нас разыскивают представители местной власти, которых Мойя оскорбила; потом бог рассказывал нам истории, и мы подрались с огромным одноглазым чудищем; а после этого разрушили дворец и сразились с королевой Феррол и бессмертной медведицей. – Она пожала плечами. – Времени не нашлось.

Тэш молча кивнул.

Они шли дальше. Брин терпеливо ждала его рассказа, но Тэш, всегда такой стремительный в бою, медленно подбирал слова.

– То, что ты сказала… – тихо начал он. – Ну… что я становлюсь таким же, как они. Я не мог понять, почему ты сказала нечто настолько обидное и почему вдруг возненавидела меня. Я разозлился. После того как ты шагнула в омут, Мьюриэл все еще оставалась на берегу, наблюдая. Я сказал ей: «Я думал, она меня любит. Как она могла просто так меня бросить? Как она могла так поступить со мной?» Мьюриэл ответила: «Возможно, она поняла, что на самом деле ты ее не любишь». «Как вы можете так говорить?» – закричал я. А она сказала: «Любовь всей твоей жизни только что покончила с собой в надежде спасти кого-то, а ты думаешь лишь о собственных чувствах? Я не знаток, но, думается мне, любовь на такой почве растет не очень хорошо». – Он вздохнул. – Потом ведьма оставила меня. Я сидел в одиночестве и смотрел на этот кошмарный омут. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний о том, как ты тонула, и собственных мыслей.

– Почему ты не ушел? Не вернулся в Драконий лагерь?

– Хотел бы я сказать, что осознал твою правоту и нашел способ преодолеть ненависть, но это не так. Если честно… думаю, дело в боли. Я хотел, чтобы она прекратилась. Я вспоминал твои последние минуты, страх в твоих глазах, когда ты ушла под воду. Я никогда не испытывал ничего столь невыносимого. Я не мог с этим жить. Я был на берегу омута и хотел умереть, так что броситься в него казалось очевидным решением. Не лучшая идея. Выходит, я подвел всех. Разочаровал родных, не выполнил долг перед кланом и подвел тебя, раз не сумел убедить тебя жить. Прости меня, Брин.

– Тэш, не извиняйся. Это я должна просить прощения. Я тебя в это втянула. Поставила перед ужасным выбором. Но сохрани меня Мари – знаю, это неправильно, – я очень рада, что ты здесь. Я так по тебе скучала.

Тэш кивнул, но печально сдвинутые брови говорили сами за себя. Ее слова не успокоили его. Ничего больше не говоря, она сжала его руку, поцеловала ее и пошла дальше, положив голову ему на плечо.

Пройдя по тропе сквозь поредевшие деревья, они вышли на утес. Далеко внизу продолжалось сражение. Увидев это зрелище, все, как и Брин в первый раз, застыли от ужаса.

– Это война, – сказал Гиффорд, лицо его осветило оранжевое зарево.

Фен указала вниз.

– У короля Мидеона самая мощная повстанческая крепость в Нифрэле. Мы направляемся вон в то бэлгрейглангреанское укрепление. Оно станет вашим пристанищем в бурю.

Дождь подошел к краю обрыва.

– Король Мидеон там?

– Да. И ради Беатрис я готова сопроводить вас.

– Туда? – в страхе спросила Тресса. – Но там идет битва… страшная!

Фен глянула вниз, будто не сразу заметила сражение. Она выпятила нижнюю губу и кивнула, оценивая происходящее.

– У Ателлы дела идут лучше, чем обычно. Конечно, теперь с ним Хэвар. – Тихим, небрежным тоном, будто беседуя с друзьями о спортивных состязаниях, она добавила: – Он обменял на него Риста во время прошлых переговоров с Мидеоном. Если подумать, это большое дело. Впрочем, все равно не поможет; мимо Орра проскользнуть так и не получается. Мидеон – единственный, кто может хотя бы попробовать сразиться с драконом, но он отказывается покидать крепость. – Она покачала головой, и на лице ее появилось выражение безнадежности и презрения. – Пока у Феррол есть Орр, никто не сможет пробить даже внешние стены. Ателле все равно. Он готов целую вечность колотить в одну и ту же дверь. Впрочем, это и делает его Ателлой, не так ли? Прошли уже тысячи лет, но он почему-то так и не научился проигрывать.

– И это происходит каждый день? – спросил Гиффорд.

Фен кивнула:

– Ну да, но здесь ведь всегда один и тот же день. Итак, раз Феррол проявила к вам интерес, не следует ждать легкого пути. Остается лишь надеяться, что она не знает, что я с вами. Решит, что вы просто блуждаете по лесу всемером. Можете отказаться от моей помощи, но, если хотите скрыться от Феррол, вам лучше спуститься отсюда, и я знаю короткий путь. Быстрее будет только прыгнуть. Это вы, конечно, можете, но будет так больно, что трудно даже представить. А если вы все такие, как она, – фрэя указала на Мойю, – то слишком долго будете приходить в себя.

Они переглянулись, будто Фен говорила на неведомом языке.

– Ну что? – спросила она. – Нужна вам моя помощь?

– Я склонен согласиться, – сказал Гиффорд.

– А я нет, – возразила Тресса, скрестив руки на груди. – Мы ничего о ней не знаем.

– Она помогла Мойе, – напомнила Брин.

– Это ничего не говорит о том, кто она и что задумала.

– Хотите узнать обо мне? – Фен выглядела удивленной, будто не считала себя значимой персоной. – Что ж, вы уже знаете, что я фрэя – по крайней мере, была ею при жизни. Это должно быть очевидно. Там, внизу, у меня тоже есть своя башня. Отсюда ее почти не видно. Я часто хожу в гости в Бастион – это крепость Мидеона. Я одна из немногих фрэев, которых он пускает без сопровождения вооруженной стражи. Можно сказать, мы в некотором роде друзья. Хотя бы потому, что у нас общая история. Забавно, поскольку при жизни мы были смертельными врагами. Я очень горжусь нашим новым сотрудничеством.

Дождь с резким вздохом отступил на два шага назад.

– В чем дело? – спросила Мойя.

– Я знаю, кто она. – Дождь гневно указал на фрэю. – Темная колдунья ильфов. Она убила десятки тысяч моих соплеменников.

– Вовсе нет! Какая чушь! – Фен покачала головой и грустно прибавила: – Я убила сотни тысяч.

– Сотни тысяч? – в оцепенении переспросил Тэш.

– Теперь я тоже знаю, кто она, – вставила Брин. – Арион мне рассказывала… для книги. Она чуть ли не боготворила ее.

– Арион? – удивленно спросила Фен. – Арион Цензлиор? Вы знаете мою Арион?

– Мы с ней дружили, она была…

– Была?

– Да, – сказала Брин. – Она погибла во время первого сражения в нашей войне с фрэями. Много лет назад.

– Правда? – удивилась Фен. – Интересно, почему я не слышала о ее прибытии.

– Она в Рэле.

– Неужели? Что она… о да, наверное, это имеет смысл. Несмотря на все ее таланты, она всегда была очень непритязательной.

– И кто, по-твоему, эта фрэя? – обратилась Мойя к Брин.

– Я вообще-то прямо перед тобой, – не без сарказма заметила Фен, с притворно оскорбленным видом скрестив руки на груди.

Брин обвела фрэю рукой:

– Это фэйн Фенелия Мира, любимая наставница Арион. Правительница фрэев до Лотиана и первая из миралиитов. Она единолично сотворила гору Мэдор и башню Авемпарту.

Фен улыбнулась:

– Думаю, вы скоро поймете, что здесь не до формальностей.

– Я считаю, ей можно доверять. – Брин посмотрела на Мойю. – Это мое мнение Хранительницы.

Мойя облизнула губы и окинула взглядом обе свои ноги.

– Мне этого достаточно. – Она перевела глаза на Фенелию. – Кстати, спасибо за помощь. Итак, что будем делать?

Фенелия снова улыбнулась.

– Двигаться надо быстро. С этой минуты действуем стремительно. – Она бросила взгляд на бушующую внизу битву, а потом на Дождя. – Наконец-то и я повеселюсь. По крайней мере, возможно, сумею выиграть одно сражение. Следуйте за мной.

Глава тринадцатая

Точка невозврата

Те, кто владеет Искусством, могут создавать предметы невероятной красоты. Сури не раз описывала становление Художника как процесс превращения в бабочку. Не могу не думать, что величайшим творением Сури была она сама.

«Книга Брин»

– Плохая идея, – сказала Макарета, когда они с Имали подошли к двери дома Вэсека.

Имали заметила на лице девушки знакомое страдальческое выражение. Когда Имали только приютила ее, Макарета была наивной и боязливой, как кролик. За прошедшие шесть лет юная миралиит изменилась; за горем последовало меланхоличное смирение, сменившее панику. Теперь же кролик вернулся – однако безобидным он не был.

– Если придется, я его убью.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – ответила Имали, стараясь говорить тихим и ровным голосом. Несмотря на внешнее спокойствие, куратор испытывала ужас, и не только оттого, что собиралась представить преступницу, которую укрывала годами, главному блюстителю законов. Это был момент истины. Она собиралась преступить черту, и обратного пути уже не будет. – Просто не снимай капюшон. Сейчас зима, холодно, и это никому не покажется странным. Вэсека оставь мне. Ничего не говори и не делай. Он нас ждет.

– Ждет… тебя?

– Нет, нас. Я сказала ему, что приведу миралиита.

– Но ты не говорила, что это буду именно я?

– Все будет хорошо.

– Это ты так думаешь. – Макарета принялась сгибать и разгибать пальцы, разминая их.

Имали вздохнула:

– Послушай, Мак, весь план и без того держится на волоске. Итак, ты готова сотрудничать, или нам лучше просто пойти домой? Ты согласилась прийти, но твое отношение к делу не облегчает нам задачу.

Макарета промолчала, и Имали восприняла это как знак согласия. Она тихо постучала в дверь маленького дома, где жил Мастер Тайн. Он открыл почти сразу и жестом пригласил их войти.

Здороваться он не стал. Вэсек не любил тратить слова попусту, как не любил лишнюю мебель.

– Итак, кто это? – спросил он, закрыв за ними дверь. – К чему вся эта таинственность?

Имали предвидела вопрос. Это было первое из множества опасных для жизни препятствий, которые ей придется преодолеть до конца дня. Имали обдумала имеющиеся у нее варианты и, как бы безумно это ни звучало, решила не скрывать правду. За обман Вэсека она могла заплатить слишком высокую цену. Если он ее не поддержит, ничего не выйдет.

– Мы одни? – спросила Имали.

Вэсек кивнул.

– Не считая рхунки у меня в спальне.

– Сними капюшон, – велела Имали, и Макарета с явным волнением подчинилась.

Возглас, потеря равновесия, испуганный крик – ничего из этого не удивило бы Имали, но Вэсек лишь кивнул.

– Я все думал, что стало с убийцей-неудачницей. – Он внимательно разглядывал Макарету, однако обращался к Имали. – Она все это время была у тебя?

В ответ Макарета гневно посмотрела на него и процедила:

– Не твое дело.

Вэсек прищурился и поджал губы.

– Мак! – огрызнулась Имали, затем сняла зимний плащ, почувствовав, как тело покрывается потом.

Ну да, разумеется, во всем виноват плащ.

– Макарета права. Тебя не касается, как она здесь оказалась. Я говорила, что приведу миралиита; вот она. После того как мы уйдем, можешь забыть, что вообще ее видел.

Вэсек продолжал пожирать Макарету взглядом.

– Сделаю все возможное.

– Будем надеяться, этого хватит.

– Имали, – медленно, серьезным и определенно зловещим тоном произнес Вэсек, – ты знаешь, насколько это опасно? Если рхунка действительно владеет Искусством, возможно, это ловушка, которую Нифрон задумал с самого начала: вырвавшись на свободу в сердце Эстрамнадона, она может всех нас уничтожить.

– Макарета – миралиит, к тому же могущественный. Уверена, она справится с любыми непредвиденными последствиями. Кроме того, у меня не осталось других вариантов. Мы и так на пути к уничтожению, и не важно, какой дорогой мы туда идем. Если у тебя есть предложение получше, я готова слушать.

У Вэсека его не было, и он отошел в сторону.

Имали повернулась к девушке:

– Мак, ты готова?

Не сводя глаз с Вэсека, Макарета кивнула.

– Тогда ладно. Вперед, и да хранит нас всех Феррол.

Сури дремала у Вэсека на кровати, когда вдруг открылась дверь.

Вошли две фрэи. Сначала Имали, следом за ней незнакомка.

– Сури, это Макарета, – сказала Имали. – Она миралиит.

Девушки посмотрели друг на друга.

– Попробуй поздороваться, Мак, – посоветовала Имали.

– Здравствуй, – сухо сказала Макарета.

– Здравствуй, – ответила Сури. – Приятно познакомиться.

Макарета округлила глаза, и Имали раздраженно провела рукой по лицу.

– Что тебя так удивляет? Я же говорила тебе, она – миралиит. По крайней мере, рхунский эквивалент. Как и ты, Сури училась у Арион Цензлиор. И мы верим, что она умеет создавать драконов, а такое недоступно даже самому фэйну. Но тебя поразило, что она выучила фрэйский язык?

– Просто… – Макарета посмотрела на Имали и нахмурилась. – Извини.

– Извиняйся перед ней, а не передо мной. Это ее ты оскорбила.

Сури было трудно понять этого нового миралиита. Она не была похожа ни на Арион, ни на Джерида, ни на Лотиана, ни на Мовиндьюле. Она не выглядела злобной или жестокой, хотя пока сказала не так много. Без Искусства Сури сложно было судить.

Макарета перевела взгляд на Сури:

– Я не имела в виду… – Она мотнула головой в сторону Имали. – Она мне ничего не рассказывает и при этом ждет, что я сама все пойму. – Взгляд молодой фрэи остановился на ошейнике, и на ее лице вновь появилось выражение любопытства. – Значит, ты умеешь плести? Можешь касаться струн, но эта штука тебе мешает?

Сури кивнула.

Макарета рассмотрела металлическое кольцо, затем бросила взгляд на Имали.

– На нем плетеная печать. Тебе ни за что не удалось бы его разрезать. Но заклинание на удивление сложное. Оно нанесено только снаружи, как будто нарисовано.

– На внутренней стороне руны Оринфар, – сказала Сури.

– Теперь понятно. – Макарета кивнула. На лице у нее отразилось сочувствие. – Каково это носить?

– Как будто ослепла, оглохла и оцепенела, – сказала Сури, а затем прибавила: – И глотать тяжело.

– Можешь его снять? – спросила Имали.

– Легко. Как только уберу плетение, смогу отпереть замок, и ошейник раскроется.

– А как же Оринфар? – спросила Имали. – Есть ли плетение, которое позволяет от них избавиться?

Макарета покачала головой:

– Нет. Оринфар одновременно блокирует Искусство и является защитой от него. – Она повернулась к Сури и указала на ошейник. – Можно?

Сури кивнула.

Макарета подошла и осмотрела ошейник.

– Обычная бронза. Руны, скорее всего, вырезаны. Неудивительно, что он сидит так туго – чтобы сложнее было что-то испортить. Но как только мы снимем ошейник, нейтрализовать Оринфар будет не так уж трудно. Необязательно избавляться от всех знаков, достаточно исказить несколько из них. Наверняка у Вэсека есть зубило или что-то в этом роде. Чтобы кое-что подправить, хватит нескольких минут. Потом я смогу надеть ошейник обратно и восстановить печать, и никто не заметит разницы. Вот только…

– Вот только что? – спросила Имали.

Макарета кивнула в сторону Сури:

– Сейчас с точки зрения Искусства она представляет собой своего рода мертвую зону. Оринфар создают пустое пространство. Как только мы уберем руны, оно исчезнет.

– Это плохо, – сказала Имали. – Нельзя, чтобы кто-то узнал, что мы…

Макарета подняла руку.

– Зная правильное блокирующее плетение, она может создать подобное пустое пространство. Тогда ни Лотиан, ни любой другой миралиит не почувствуют ее Искусство. Я могу научить ее, если Арион этого не сделала.

Имали вздохнула, отчасти с облегчением, отчасти с беспокойством.

– Сури, во время нашей прошлой беседы я говорила более чем серьезно. Я собираюсь рискнуть так же, как ты. Ради установления мира я вверяю тебе свою жизнь. Мне придется тебе довериться. – Она сделала глубокий вдох. – Мак снимет этот ошейник. Обещаешь, когда она это сделает, не причинить вреда ни мне, ни Мак, ни кому бы то ни было в Эстрамнадоне?

Подумав, Сури кивнула.

– Да, но только до тех пор, пока ты выполняешь свою часть уговора.

– И ты расскажешь Лотиану тайну сотворения драконов?

– Расскажу, но если ты обещаешь… – Сури умолкла. Напряженное лицо Имали и то, что она не стала говорить об их соглашении подробно, давало понять, что та не до конца доверяет Макарете. – Выполнить свою часть договора до того, как фэйн перебросит войско на другой берег реки Нидвальден. Я не позволю ему напасть на мой народ.

Даже если убрать ошейник, сделка оставалась односторонней. Сури придется выполнить свою часть договора первой, что поставит ее в невыгодное положение. Но Сури знала кое-что, чего не знали ни Имали, ни фэйн. Гиларэбривны имели ограниченный радиус действия. Она догадывалась, что первые несколько драконов будут созданы в городе. Даже если их сотворят на берегу реки возле башни, никто из этих созданий не сможет преодолеть Харвуд. Драконий лагерь будет вне пределов досягаемости, а войска, оказавшиеся рядом, смогут отступить туда. Если Имали не выполнит свои обещания, у Сури будет время, чтобы поправить положение. В конце концов… она снова овладеет Искусством.

Глава четырнадцатая

Погружение во тьму

В бушующем пламени царства Феррол вера, любовь и надежда – три нежные снежинки в поисках безопасного места для приземления, но подобного убежища не существует.

«Книга Брин»

Тропка, по которой они шли, то и дело резко обрывалась, крутые подъемы чередовались с покатыми спусками. Острые камни, похожие на кости коренья, причудливо переплетенные ветви, с трудом различимые в тусклом свете, – все это требовало напряженного внимания. Большую часть пути их сопровождали отсветы далеких, буйных пожаров войны в долине. Раньше Тэш никогда не видел ничего подобного. Со стены над воротами Алон-Риста он наблюдал за Грэндфордской битвой, во время которой более тысячи эльфов и великанов схлестнулись с объединенными войсками Рхулина и гулархунов. Постепенно общие воспоминания очевидцев утроили масштабы того сражения, придав ему значимости, и Тэш тоже вспоминал его как схватку не на жизнь, а на смерть во имя судьбы мира. Но по сравнению с тем, что творилось сейчас в долине, Грэндфордская битва казалась потасовкой деревенских ребятишек.

Вскоре тропа – если так можно было назвать каменистый карниз шириной два фута – обогнула скалы и протиснулась внутрь гигантского утеса. Отсюда уже не было видно сражения. Лишь зарево многочисленных костров, освещавшее скалу, говорило о том, что битва продолжается. Это было хорошо, потому что вид множества языков пламени, взметавшихся на сотни футов, словно фонтаны, мощные орудия и небо, заполненное несметным числом летучих тварей, напоминавших косяки рыб, только отвлекали Тэша. Размах этой войны не укладывался в голове. Даже находясь рядом, невозможно было поверить в происходящее. При такой ширине тропы и высоте, с которой можно было сорваться, лучше ничего этого не видеть.

Их проводница, Фенелия, легко шагала по коварной тропе, будто прогуливалась по берегу спокойного озера. Она часто поворачивалась и отвечала на вопросы прямо на ходу – задом наперед. Тэш едва передвигал ноги, для верности цепляясь рукой за скалу, неровную, болезненно шершавую и покрытую выбоинами с острыми краями. Каждое прикосновение к камню не только сопровождалось неприятными ощущениями, но и причиняло боль.

Впервые Брин с Дождем оказались впереди колонны, тогда как они с Трессой плелись в хвосте. Как и в болоте Ит, Тэш снова начал жалеть, что отпустил Брин так далеко вперед, но догнать ее он не мог. Он не смел оставить Трессу, которая тоже с трудом передвигала ноги. К своему удивлению, Тэш заметил, что Брин спокойно шагает, размахивая руками. Дождь, судя по всему, тоже чувствовал себя свободно, и у Тэша от страха перехватило дыхание, когда он увидел, как оба с легкостью перепрыгнули через широкую трещину в тропе.

Тэш и сам не мог понять, чего так боится. Он сражался с Сэбеком, охотился на смертоносных фрэйских лучников и утопился в болотном омуте. Вряд ли что-то могло быть страшнее этого. И все же этот каменистый карниз вселял в него ужас.

Как такое возможно? Я же мертв. Чего мне бояться?

Пайр вызывал у него недоумение. Все здесь оказалось совсем не таким, как он себе представлял. Великие воины должны были попадать в Элисин, прекрасное царство с зелеными полями. Вместо этого он очутился в блеклом сером мире, где встретил призраков своих родителей. Гордо сообщив, что отомстил за их смерть, объявив войну галантам Нифрона, он надеялся услышать от отца слова благодарности. Однако ответ, который Тэш получил, привел его в замешательство: «Если бы я мог что-нибудь пожелать, так это чтобы в тот день ты погиб вместе с нами. Случись это, мы остались бы вместе. А теперь она тебя заберет».

Тэш спросил, кого отец имеет в виду, кто такая она, но мать зарыдала и убежала обратно по дороге из белого кирпича. Не сказав ни слова, отец со слезами на глазах последовал за ней.

Ничего не понимаю. Но мне хотя бы удалось отыскать Брин.

Расспрашивая всех, кто повстречался ему на пути, Тэш выяснил, что она отправилась в глубь Рэла по дороге из белого кирпича. Он пошел следом и добрался до Врат Нифрэла уже после обрушения невероятно мощной каменной крепости. Вход был завален огромными булыжниками. Опасаясь, что Брин осталась внутри, он осторожно пробрался туда, но нашел только Мойю, чью ногу придавила гигантская мраморная плита. От нее он узнал, что Тэкчина завалило камнями, а остальные сбежали через портал в Нифрэл. Годы сражений научили Тэша мириться с необходимостью ампутировать конечности. Не видя иного выхода, он обнажил меч. Мойя не издала ни звука, когда одним ударом он освободил ее. Может, она просто испытала шок. Так или иначе, ее молчание было им на руку, поскольку менее всего Тэш хотел, чтобы кто-либо обнаружил их присутствие. Он взял Мойю на руки, вынес из разрушенного замка и пронес через портал. Кричать она начала только на другой стороне.

– Да вы что, издеваетесь? – воскликнула Тресса, останавливаясь перед гигантской трещиной в тропе.

– Тут не так уж широко, – оглядываясь, заверил ее уже перескочивший на ту сторону Гиффорд, дополнительно выделяя голосом два последних слова; способность правильно выговаривать звук «р» продолжала приводить его в восторг.

Тресса опустилась на колени, затем легла на живот и посмотрела вниз.

– Тут нет дна. Тут нет проклятого дна!

– Не смотри вниз, – посоветовала Роан.

Она тоже остановилась и выглядывала из-за плеча Гиффорда, чтобы поддержать Трессу.

– Ты с ума сошла? Хочешь, чтобы я прыгала с закрытыми глазами? Как, во имя Мари, я должна преодолеть… преодолеть… Не могу!

– Да все ты можешь, – небрежно, даже несколько озадаченно сказал Гиффорд, улыбаясь, словно принял возмущение Трессы за маленький каприз.

– Нет, она права. Это безумие, – согласился Тэш. – Должен быть другой путь.

– Спасибо! – выпалила Тресса.

Гиффорд изумленно посмотрел на Роан.

– Но… Это же крошечная трещинка. Через нее можно просто перешагнуть. Смотрите… – К ужасу Тэша, Гиффорд прыгнул обратно. – Видите? И не забывайте, я ведь калека.

Развернувшись на месте, он снова прыгнул, затем повернулся и жестом поманил их.

– Ну, давайте! Теперь ваша очередь.

Разинув рот, Тресса и Тэш уставились друг на друга. Если когда-то можно было усомниться в легенде о невероятной смелости Гиффорда, теперь эти сомнения испарились. А еще он явно слегка безумен. При одной мысли о прыжке у Тэша перехватило дыхание. Тресса отступила на шаг и прижалась к нему, и он не мог понять, кто из них дрожит на самом деле.

– Это легче, чем кажется, – сказала Роан.

Она говорила более серьезным тоном, полным сочувствия, но, очевидно, как и ее муж, была не в своем уме.

– Нечего терять. Нечего терять. Нечего терять, – повторяла Тресса тоном, который совсем не соответствовал смыслу слов.

Она продолжала повторять эти два слова, приближаясь к краю на подкашивающихся ногах, а потом вдруг выпалила:

– Малькольм, дай мне сил!

Тресса рванулась вперед и прыгнула.

Тэш, затаив дыхание, проследил, как она пролетела по воздуху и удачно приземлилась на противоположной стороне, после чего задрожала и разрыдалась. Гиффорд тут же обнял ее и посмотрел на Тэша.

– Давай, Тэш, ты же и глазом не моргнул, когда эльфы в тебя стреляли. Что такое прыжок через трещинку в камне в сравнении с этим?

Трещинку? Он издевается?

Гиффорд вовсе не был храбрецом – он был сумасшедшим.

Но ведь Тресса перепрыгнула… Она не слишком ловкая, но все же ей удалось оказаться на той стороне. Почему же мне так трудно?

– В чем дело? – раздался спереди голос Мойи.

– Ждем, пока Тэш перепрыгнет через расщелину, – ответил Гиффорд.

– Ты имеешь в виду эту маленькую трещину в камне? – уточнила Брин.

Маленькую трещину? Они что, все с ума посходили?

Гиффорд вновь совершил невозможное: отпустив прижавшуюся к скале Трессу, он обошел ее на узком карнизе и вернулся к краю трещины.

Гиффорд протянул руки:

– Я поймал Трессу, поймаю и тебя.

Тэш покачал головой:

– Если я на это пойду, если прыгну, могу случайно тебя столкнуть.

Гиффорд усмехнулся:

– Сомневаюсь, что такое возможно.

– Я тяжелее тебя. Это и правда опасно.

Гиффорд попытался подавить смешок, но у него не получилось.

– Я готов рискнуть.

Тэш глубоко вдохнул и почувствовал, как воздух дрожит у него в горле.

Чего я так боюсь? Высота никогда меня не пугала.

Ни разу в жизни он не испытывал такого страха, как сейчас: ни когда сражался с Сэбеком, ни когда вошел в тот проклятый омут. Даже прощаться с Брин было легче. Тэш попробовал сделать шаг вперед, но не смог. Ноги отказывались повиноваться.

– Тэш? – позвала его Брин. Она вернулась и тоже обошла остальных. – Что с тобой?

– Слишком… слишком далеко. Не думаю… не знаю, как мне…

Она непонимающе осмотрела тропу.

– Что тебя пугает? Это всего лишь трещина.

Обойдя Гиффорда, она встала на самом краю. Носки ее башмаков повисли над бездной. Она взволнованно посмотрела на него и протянула руку:

– Возьми меня за руку.

За руку? До нее не меньше мили!

Даже если бы он мог прикоснуться к ней, он не стал бы этого делать.

– Нет, я только утащу тебя за собой.

Она посмотрела на него, как будто это он лишился рассудка:

– Не утащишь.

– Утащу. – Он опустил глаза к бесконечной, темной бездне внизу.

– Тэш, ты мне доверяешь? – Ее голос заставил его посмотреть ей прямо в глаза. – Доверяешь?

Он хотел ей верить, в прошлом всегда верил, и он помнил презрение в ее глазах, когда она сказала: «Ты не избавишь мир от чудовища, а сам займешь его место». Даже тогда ему было не так больно, но сейчас он вновь почувствовал боль. Словно страдания, что он тогда испытывал, возродились, но не в теле, а где-то глубже.

Взгляд Брин стал более сосредоточенным. С ней так бывало: вот она легкомысленная, влюбленная девчонка, а вот совсем другой человек – мудрее, сильнее. Ее лицо смягчилось, на нем отразились понимание и доброта.

– Тэш, ты умер – покончил с собой, чтобы последовать за мной. – Она бросила взгляд на огромную пропасть под ногами. – Так неужели ты остановишься сейчас?

Его трясло.

– Возьми меня за руку, Тэш. Обещаю, все будет хорошо.

– Ты не можешь этого знать!

– Просто доверься мне.

Собрав волю в кулак – всю, до последней капли, – он протянул руку и сделал шаг вперед. Пропасть была такой глубокой, а Брин так далеко. Словно по волшебству, он почувствовал ее руку, и она потянула его на себя. Тэш потерял равновесие, вскрикнул и начал падать.

Мгновение спустя он оказался в объятиях Брин. Она крепко держала его своими маленькими ручками, и он почувствовал себя в безопасности.

– Вот видишь? – прошептала она. – Все не так страшно, правда?

Она дала ему минуту на то, чтобы привести в порядок дыхание – которого не существовало, но в котором он нуждался, – а затем потащила его вперед за собой. Тогда он рискнул оглянуться в поисках пропасти, но не увидел ее. На ее месте была лишь небольшая трещина в широкой, исхоженной тропе.

Остаток пути оказался значительно легче. Каменный карниз стал удивительно широким, препятствий больше не возникало. Тэш продолжал следовать за Брин почти вплотную, а та часто оборачивалась, проверяя, все ли с ним в порядке. Почему ему казалось невозможным перепрыгнуть через бездну? Наверное, это действие какого-то заклинания, и не надо далеко ходить, чтобы отыскать виновника. Дождь назвал ее Темной колдуньей… Она фрэя. Эльфийка.

Мойя согласилась принять помощь Фенелии, но Тэш ей не доверял. И Тресса тоже.

Только мы с Трессой не соглашались идти за ней, и именно у нас возникли трудности. Совпадение?

Идти за Фенелией было ошибкой. Он понял это с самого начала, и чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее он в этом убеждался. С каждым следующим шагом он будто делался тяжелее, идти становилось все труднее.

Тоже магия?

Они добрались до долины, стало заметно темнее. Вокруг вновь возвышался лес, на сей раз мертвые сосны. Серые иголки едва держались на ветвях, создавая иллюзию тумана, клубившегося между деревьями. Тэшу показалось, что когда-то он видел это место во сне, но, как большинство снов, оно осталось в памяти размытым видением. В этом лесу часть иголок упала на землю, образовав мягкий ковер и подчеркивая зловещую тишину. Свет костров сюда не доходил. В темноте Тэш все видел, хотя и не совсем понимал, как это возможно. В тусклом, как в облачную ночь, сумраке лица вокруг напоминали призраков, деревья походили на тени, ориентироваться было невозможно. Не было ни луны, ни звезд.

Так тоже бывает во снах, да?

Теперь, сойдя с карниза, все они бежали за Фенелией, как щенки в надежде на угощение. Все, кроме Трессы, которая плелась в хвосте. До встречи с Трессой в палатке Гиффорда и Роан Тэш не знал ее лично, лишь слышал о ней. Чаще всего о ней отзывались как о «стерве», «убийце» и «предательнице». Он не знал почему. Да и не так это важно – Тресса ему понравилась. Они оба бойцы. Еще до того, как испытать одинаковый страх перед прыжком, он знал, что они похожи. Может, они и склонны к саморазрушению, но просто так не сдадутся.

– Можно задать вопрос о вороне? – обратился Гиффорд к фрэе. – Ты избавилась от Орина при помощи Искусства, но после смерти я не нашел никакого источника силы, никакой возможности коснуться струн.

– Ты владеешь Искусством? – спросила Фенелия.

– Я бы так не сказал, но я кое-что делал и знаю, что для этого нужна сила, а здесь ее взять неоткуда.

– Я не пользовалась Искусством. С виду так могло показаться. Ты новичок в Нифрэле и пока не понимаешь, как тут все устроено. Подозреваю, что тебя смущают многие стороны загробного мира.

Например, скажи мне, в чем разница между царствами Пайра? – спросила Фенелия.

– Э… – Гиффорд замялся.

– Большинство душ отправляется в Рэл, – ответила Брин. – В Элисине оказываются герои, а Нифрэл – это… – Она замолчала и смущенно посмотрела на Фенелию.

– Место, куда попадают злодеи? Ну да, так думают почти все новички. – Фенелия поджала губы и наклонила голову. – В некотором роде ты права, однако необходимо понимать, что зло и добро – понятия относительные. Нет по-настоящему хороших душ, как нет и по-настоящему злых. Правда в том, что Рэл предназначен для тех, кто при жизни находил радость в малом – или нашел бы, если бы жизнь была добрее. При всем своем могуществе Арион мало заботило применение силы. Ей ничего не требовалось, и она могла ощутить радость в тишине. Поэтому она остается в Рэле. Сюда попадают те, кто никогда не испытывает удовлетворения, чего бы ни добились. Вот за что я так люблю Арион. У нее были талант и трудолюбие, но совсем не было жажды добиться большего.

– То есть Нифрэл – место для жадных? – спросил Гиффорд.

– Это тоже не вполне верно, слишком упрощенно. Жадность – всего лишь симптом, как высокомерие и тщеславие. Это результат – плоды одного и того же дерева: древа амбиций. В Нифрэл отправляют тех, кто наслаждается вызовами, состязаниями, конфликтами. При жизни мы были вождями – и плохими, и хорошими, – потому что не могли перестать стремиться к величию. Это часть нас. Поэтому здесь, в Нифрэле, у нас есть – как бы сказать – переизбыток желания преуспеть. Его можно перевести в своего рода магию. Ее воздействие напоминает осознанное сновидение.

– Я не знаю, что это, – признался Гиффорд.

– С тобой когда-нибудь бывало, что ты осознавал, что спишь, но при этом не просыпался? Понимал, что это сон и все, что происходит вокруг, существует лишь у тебя в голове?

Гиффорд пожал плечами:

– Не думаю.

– Так вот некоторые из тех, кто это осознает, могут взять все в свои руки. Могут влиять на события, творить магию. Но это не по-настоящему, не Искусство, не навсегда. Это просто сон.

Лицо Гиффорда по-прежнему выражало непонимание.

– Посмотри на это так: если ты достаточно силен, то в Пайре сможешь менять нашу совместную иллюзию. Потому что мир вокруг нас повинуется воле окружающих.

– То есть это значит, что здесь мы можем колдовать? – спросила Брин.

– Вы уже это делаете. На тебе какое-то одеяние с брошью. У тебя длинные волосы, и ты очень симпатичная. У кого-то из вас есть оружие, но оно, как и ваши тела и одежда, осталось в верхнем мире. Все, что у вас есть с собой, как и вы сами, – это воплощение вашей воли, вашего самоощущения. Знаю, это сложно считать магией. В конце концов, вы видите лишь то, что видели всегда. Однако вам еще предстоит понять, что ваши способности распространяются не только на внешность и вещи. То, что я сделала с Орином, показалось вам чем-то мистическим, но эта женщина, – она указала на Роан, – говорит, что разожгла костер.

Гиффорд посмотрел на жену:

– Но это не магия.

Фенелия молча усмехнулась.

– Что я упускаю?

– Вы в другом мире, – сказала фрэя. – Вернее, в том же, но не в царстве живых. Думаете, вы пробирались через настоящий лес? Верите, что там были настоящие деревья? То, что вы видите, это образ, созданный Феррол. Ее творение. Мы существуем внутри ее сна, если угодно.

– Скорее уж, извращенного кошмара, – сказала Мойя.

– У нее и правда необычные вкусы в том, что касается оформления. Но уверяю вас, развести костер здесь так же невозможно, как в чужом сне.

– Но… – начала Роан. На ее лице появилось испуганное выражение, как будто она совершила преступление. – Я не хотела портить ее деревья. Я даже не знала, что они принадлежат ей. Просто поступила так, как поступаю обычно.

Фенелия кивнула.

– В основном так и бывает. Здесь все так работает. Наверное, мы могли бы взлететь, если бы достаточно сильно в это верили. Воля связана с уверенностью в себе. Мы можем делать что-то, если знаем, что можем. Ты знала, что можешь разжечь костер, вот и разожгла. Я уверена в своей способности менять мир, потому что очень часто делала это при жизни, и теперь для меня это нечто естественное. На самом деле, это не Искусство, но результат тот же самый. – Фенелия задержала полный любопытства взгляд на Брин. – А ты… – Ее тихий смех действовал Тэшу на нервы. – Не могу даже представить, чего ты могла бы здесь добиться. Ты, очевидно, не такая, как остальные. Ты каким-то образом пробилась внутрь этого царства, что странно, потому что все остальные хотят из него выбраться.

Слова фрэи как будто расстроили Брин. Тэш не знал почему.

Дорога продолжала идти под откос, и Тэш понял, что дна долины они все-таки не достигли, хотя подошли уже близко. Он снова увидел бушующее пламя ложного рассвета.

– Вам необходимо понять, что каждое существо состоит из двух частей, – объясняла фрэя. – Живое тело – порождение Элан, и дух – творение Этона. Для того чтобы существовать, телу нужна Элан, и со временем она забирает его себе, освобождая дух. Наши бесплотные души вынуждены жить здесь, глубоко в недрах Элан, в темнице Этона. Сюда не попадает свет, не допускается ничто живое. Здесь существуем только мы, но мы не лишены силы. В конце концов, мы дети Этона. Силу нам дают наша воля, целеустремленность, сила личности и самоощущение.

Они спустились в овраг, будто промытый в холме дождевой водой. Если верить фрэе, все это ненастоящее. Холм и долина – проявления чьего-то воображения, чьего-то кошмара. Тэш внимательно рассматривал землю и камни. Ему они казались вполне настоящими.

– А как насчет Элисина? – спросил он. – Кто попадает туда?

– Думаю, самые лучшие из обоих миров. Те, кто наделены великим талантом, но лишены амбиций. Те, кто никогда не желали славы или почестей, но не бездействовали, если видели, как бедствуют другие. Вы называете их героями. Полагаю, если бы Арион захотела, она могла бы туда войти.

– А Священная Роща? Что нужно сделать, чтобы попасть туда? – спросила Брин.

– Роща не является частью Пайра. Она в мире живых, и туда нельзя попасть. – От взгляда Фенелии Брин стало не по себе, и она отшатнулась. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто… я… э…

– Брин – наша Хранительница Уклада, – вставила Мойя. – Ей все интересно.

Некоторое время Фенелия разглядывала их обеих, но Тэш издалека не мог определить, что выражает ее лицо: любопытство или подозрительность.

– Я видела Рощу лишь мельком, но могу вам сказать, это воистину священное место. Это источник всего живого, однако там обитают лишь двое: Элурия и ее хранитель, единственный, заслуживший право на это, величайший из героев.

Она отвернулась и зашагала быстрее, чем раньше.

К тому времени, как они вышли из леса и оказались в долине, которую Фенелия называла равниной Килкорт, пошел редкий снег. Ледяная крошка, больше похожая на песок, падала косо, будто гонимая ветром, хотя никакого ветра не было. Тэш недоумевал, откуда в этом месте без неба берется снег. Остальные наверняка тоже не знали.

Фенелия в смятении поглядывала вверх.

– Что-то не так? – спросила Мойя, шагая по скапливающимся наносам белых гранул. Она втянула голову в плечи, пытаясь защитить затылок.

Тэш последовал ее примеру. Он чувствовал уколы острых снежинок, жгучую боль от их соприкосновения с кожей, но холодно ему не было. Холод не пробирал до костей, как зимой, но был жестоким и сильным.

– Никогда не видела непогоду в Нифрэле, – сказала Фенелия.

– Ее создает королева, да? – спросила Мойя.

Фенелия натянула капюшон и убрала под него выбившийся золотистый локон.

– Она пытается нас задержать. Ей нужно время, чтобы развернуть войска. Вы прибыли в неудачное – для нее – время. Вам повезло.

– Это не везение, – сказала Тресса, хотя Тэш сомневался, что ее кто-нибудь услышал.

Тресса шла за ним. Ссутулившись, поджав губы, она как будто испытывала непрерывную боль. Эти слова она пробормотала себе под нос, но Тэш и не думал, что она обращалась к кому-то конкретно.

– Феррол делает все, чтобы нас отвлечь, – сказала Фенелия. – Наверное, мы движемся быстрее, чем ей хотелось бы.

Огромные воюющие орды должны были быть где-то впереди, но усилившийся снегопад мешал Тэшу разглядеть их. К тому же он почти ничего не слышал. Только что выпавший снег поглощал даже звук их собственных шагов. Черный сланец, по которому они шли, был испещрен похожими на шрамы трещинами. Эти острые пасти скрывали под собой бездонные пропасти. Через маленькие трещины путники перескакивали. Большие они обходили стороной или использовали череду самодельных мостов. По всей равнине Килкорт встречались хаотично разбросанные переправы. Тут были и крепкие насыпи, достаточно широкие, чтобы по ним прошло целое войско, и продолговатые камни, которые шатались при каждом шаге.

– Если королева управляет всем, – сказала Мойя, – почему она просто… ну, не знаю… не призовет нас к себе в башню или, скажем, не замурует в камне?

– Она управляет отнюдь не всем, – ответила Фенелия. – Да, Феррол – самое сильное существо в Нифрэле, но никто здесь не обладает абсолютной властью. Ее ограничивают расстояние и противоборствующая воля. Здесь довольно весомым определителем силы являются высокомерие и жадность, а в этом мало кто способен соперничать с королем Мидеоном. При жизни этот мерзавец был самым богатым, самым могущественным правителем в мире. Он развязал войну между нашими народами, потому что я отказалась дать ему доступ к дереву, плоды которого даровали вечную жизнь. И не важно, что таких плодов не было и в помине. В погоне за ними он принес в жертву сотни тысяч своих подданных. А делиться бессмертием не собирался. Он лишь хотел получить его сам. Подобное высокомерие дает могущество здесь. Мидеону удалось отвоевать у Феррол значительный кусок земли, ставший его царством, но он все равно не соперник королеве. Возможно, всех нас вкупе недостаточно, чтобы одолеть ее. В конце концов, Феррол – эсира, одна из пяти, третья, рожденная из зубов Этона.

Ноги скользили по снегу, и Тэш чувствовал тяжесть во всем теле. Так же, как и на пути вниз, он обнаружил, что ему труднее передвигаться, чем большинству его спутников. К его изумлению, Брин едва ли не подпрыгивала. Гиффорд оказался менее проворным, однако ни он, ни Дождь явно не испытывали особых трудностей. Роан шла медленно, цепляясь за руку Гиффорда. Тяжелее всех приходилось Трессе. Каждый шаг давался ей с неимоверным трудом.

Возле пирамиды из камней Фенелия объявила привал. Похлопав по ней рукой, она смахнула облако снега.

– Это Эон-Вер, а значит, скоро будет интересно.

– В каком смысле? – спросил Тэш, нагнувшись и пытаясь восстановить воображаемое дыхание.

Фенелия ухмыльнулась, и на ее настороженном лице промелькнула искорка жадного восторга, благодаря чему она, вероятно, и оказалась в этом мрачном царстве.

– Между этим местом и Серыми вратами замка Мидеона есть стратегическая точка с тремя мостами. Феррол ждет, когда мы окажемся там. Вот где она нападет на нас.

– А другим путем пойти нельзя? – спросила Мойя.

– Нифрэл – одно большое поле битвы. Мы всегда воюем, и так было с начала времен, всеми возможными способами. Принято считать, что не существует новых тактик и неопробованных стратегий. Все уже применялось много раз. Вот в чем одно из главных разочарований этого места. Все отточено до такой степени, что осталось лишь несколько разумных маневров, горстка методов нападения и защиты. Все их знают, отчего уже не получается командовать по наитию, а это скучно. Обойти не получится. Это лучшая доступная нам переправа, и, как только мы там окажемся, подвергнемся атаке.

– Как подсказывает тебе опыт, велика ли вероятность, что мы доберемся до замка Мидеона? – спросил Тэш.

– Нет, – сказала Фенелия. – По правде говоря, у нас почти нет шансов. Если будем действовать по этому сценарию, то подойдем близко, но все равно не дойдем.

– Умеешь же ты подбодрить войска, – сказала Мойя. – А я-то понадеялась.

Фенелия улыбнулась, но в ее улыбке не было ни тепла, ни радости, лишь смесь веселья и раздражения, как будто она хотела сказать: Мило. А теперь помолчи, пока старшая говорит. Снег ложился на Фенелию морозной вуалью, как и на всех ее спутников, отчего она выглядела еще более таинственной и впечатляющей. В этом месте настроение и внешний вид явно играли главную роль.

– У нас два преимущества. Одно из них – то, что я ненавижу проигрывать.

Фенелия подмигнула. Ее глаза лучились все тем же жадным восторгом.

– Но Феррол – твой бог, – озадаченно сказала Брин. – Как ты можешь в открытую выступать против нее?

Фенелия рассмеялась:

– Думаю, скоро ты поймешь, что в Нифрэле мы все боги. По крайней мере, так мы себя воспринимаем. Если бы это было не так, нам не было бы здесь места. – То, как фрэя поглядывала на Брин, беспокоило Тэша.

– А какое второе преимущество? – спросила Мойя.

Фенелия посмотрела вверх, на круговерть снежинок, и пожала плечами:

– Снег.

– Как это?

– Раньше такого никогда не было.

Мойя подняла руки ладонями вверх и окинула взглядом своих спутников.

– И что?

– Феррол известно больше, чем нам. Так было всегда. Это, судя по всему, объединяет всех эсиров. Поэтому я, как и вы, задаюсь вопросом: почему пошел снег? Если я знаю, что шансы добраться до Бастиона малы, то Феррол и подавно это знает, однако она сочла необходимым устроить снегопад, чтобы задержать нас. Почему? – Она посмотрела на Мойю, как будто та знала ответ, затем перевела взгляд на других. – У кого-нибудь из вас есть особые способности, которых я не вижу?

Мойя мотнула головой в сторону Тэша.

– Он неплохо орудует мечами.

– Насколько неплохо?

Мойя сдвинула брови и несколько смущенным шепотом добавила:

– Наверное, лучше всех.

Фенелия долго разглядывала Тэша и наконец покачала головой:

– Возможно, так было при жизни, но сейчас он мертв.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Тэш.

– Ты не можешь сражаться. Тебе слишком тяжело.

– О чем ты?

– На каждого здесь что-то давит. На меня, на Мидеона, даже на Феррол. – Она повернулась к Трессе: – Вот у нее вообще непомерная ноша. – Подойдя к женщине, Фенелия сочувственно нахмурилась. – У тебя серьезные проблемы, дорогая, а Феррол эту ношу не облегчает.

Тресса напряженно подняла голову и кивнула.

Фенелия перевела взгляд на Тэша.

– Твоя ноша тоже тяжела, а значит, ты будешь двигаться медленно и не сможешь сражаться.

– Все равно не понимаю, – сказала Брин. – Что вызывает эту тяжесть?

– Вина, сожаления, страх. – Перечисляя, Фенелия один за другим загибала пальцы. – Если ты всю жизнь что-то делаешь, а не сидишь сложа руки, то обязательно совершаешь ошибки. Эти ошибки не умирают вместе с телом. Как и любовь, они произрастают из духа, поэтому переносятся в загробный мир вместе с тобой.

Указав на Мойю, Тэш заявил:

– Она неплохо управляется с луком.

– С чем? – Фенелия повернула голову, разглядывая гнутую палку с прикрепленной к ней тетивой. – Что это? Ты хорошо разводишь костры?

Мойя засмеялась:

– Эта штука стреляет маленькими копьями, которые называются стрелы, – объяснил Гиффорд. – Они летят очень быстро и далеко.

– Да, вот только… – Мойя нахмурилась. – У меня закончились «маленькие копья».

– Закончились? – Фенелия озадаченно разглядывала лук. – Как это «закончились»?

Мойя показала ей колчан:

– Осталось всего шесть.

Фрэя еще сильнее прищурилась и покачала головой.

– И что?

Мойя раздраженно всплеснула руками.

– Ну-у-у-у… чем, по-твоему, я должна поразить врага? Своей блистательной улыбкой?

– Создай еще.

– Даже если бы у меня было подходящее дерево – а его нет, – на это ушло бы несколько дней. Как я, по-твоему…

– О чем ты говоришь? – Фенелия раздраженно повысила голос и укоризненно добавила: – Сделай то, что тебе нужно. Ты создала лук, теперь создай побольше маленьких копий. Разве это сложно?

– Во-первых, это не я смастерила лук. Все так говорят, но это Роан сделала его много лет назад из сердцевины Магды.

– Нет, – возразила Фенелия. – То оружие все еще в мире Элан. А это все ты, милая.

– Но я… – Мойя фыркнула в отчаянии. – Если это была я, то я точно не помню, как это сделала. А как в таком случае мне сделать стрелы?

– Ты помнишь, как вырастила себе новую ногу? – спросила Фенелия.

– Это не я, а ты…

– Ничего подобного. Я просто накрыла тебя плащом так, чтобы казалось, будто под ним выпуклость в форме ноги. Остальную работу сделало твое самоощущение. Большую часть своего существования ты провела на двух ногах. Ты хотела верить, что я способна вернуть тебе ногу, и желание твое было столь сильно, что ты поверила в это. На самом же деле это ты вообразила, что у тебя снова есть нога.

Мойя прищурилась:

– Это невозможно.

– Ты сейчас в Нифрэле. Здесь мало невозможного. Когда я сняла плащ, у тебя было две ноги, потому что ты в это верила. Именно вера сделала это реальностью. Уверенность, убеждение, отсутствие сомнений – вот инструменты и оружие этого царства. Ты сотворила лук по наитию, не задумываясь, равно как создала себе тело и одежду. Тебе нужно лишь увидеть этот футляр полным крошечных копий, и так и будет.

Мойя задумчиво смотрела на лук и колчан.

– Как думаешь, с кем нам придется сражаться? – спросил Тэш.

Ему не понравилось, как фрэя отозвалась о его боевых навыках, но в то же время нельзя было отрицать, что, оказавшись в Нифрэле, он ощущал странную тяжесть. Это чувство лишь усилилось, когда они покинули равнину. Он мог бы нести стройную Мойю на руках и даже бежать, чтобы догнать остальных, но не попытался этого сделать. В Нифрэле он ни разу не обнажил мечи и теперь сомневался, сможет ли вообще их поднять.

– С банкорами, – ответила Фенелия.

– Ага… ясно. – Тэш растерялся. – Кто они такие и сколько их будет?

– Наверное, рой, – отмахнулась Фенелия.

– Рой? То есть они мелкие? – спросил Гиффорд.

– Мелкие? Вот уж не сказала бы. Представьте себе рысь с размахом крыльев в двенадцать футов, огромными клыками и длинными острыми когтями. – Фрэя заметила выражение ужаса на лицах слушателей. – На самом деле, когти и клыки – это не так страшно. Больно, конечно, и они могут выбить вас из строя, если попытаются напасть, но истинная опасность в том, что они схватят вас и сбросят в Бездну.

– Куда? – воскликнула Мойя.

Фенелия указала на одну из множества расщелин вокруг и топнула.

– Все это ненастоящее. Большую часть того, что вы видите, создала королева. Это как пол дома. Его можно сломать, поменять, делать с ним, что хотите, потому что это всего лишь идея. Однако под ним находится дыра, очень глубокая дыра, дно Пайра. Мы называем ее Бездной, и если туда упасть, то назад уже никогда не вернешься.

– А что там? – спросила Брин.

Бывшая фэйн с серьезным видом пожала плечами.

– Никто не знает. Ходит слух, что там Этон заточил тифонов и туда же упал Трилос. Но доказательств ни у кого нет. Говорю же, никто оттуда не возвращается. – Она протяжно вздохнула, затем выпрямилась и указала вперед. – Думаю, нет смысла давать Феррол дополнительное время.

Снегопад не прекращался, но и не становился сильнее. Ледяная крошка врезалась в землю, подпрыгивала и, оседая, создавала наносы. Тэш не мог понять, как это получается, – ведь ветра не было. Потом он заметил, что большая часть снега скапливается перед трещинами в земле, скрывая ловушки. Страх упасть стал еще сильнее, и он понял, что Фенелия права: сражаться он не сможет. Он будет так же беспомощен, как Сэбек в тот день, когда Тэш безжалостно убил раненого галанта в постели.

– Держитесь ближе друг к другу и будьте готовы в любой момент бежать, – наставляла их Фенелия. – И, Мойя, не стреляй этими своими маленькими копьями, пока не погаснет голубой свет.

– Какой голубой свет?

Фенелия не ответила. Она молча сделала три шага вперед и вытянула руки.

Мгновение спустя сверху послышался шум. Вначале он напоминал жужжание, затем хлопанье крыльев и, наконец, рев. Подняв голову, Тэш увидел, что небо, и без того мрачное, потемнело еще больше.

– О, Великая Праматерь! – взвизгнула Брин.

– Мать Тэта! – закричала Мойя.

Над ними кружила целая туча крылатых чудовищ, различить которых можно было лишь по редким просветам между ними. Их было так много, что сквозь образовавшуюся плотную завесу не могли пробиться даже ледяные снежинки.

Тысячи.

Туча клыкастой саранчи весом двести фунтов обрушилась вниз. Оцепенев от изумления и ужаса, путники смотрели, как рой пикирует на них. Тэш предполагал увидеть птичьи крылья, но у банкоров не было перьев – только натянутая на кости голая тонкая кожа. Мордами они напоминали летучих мышей с плоскими носами и острыми как нож зубами. Страшнее всего Тэшу казались крошечные красные глазки, горевшие зловещим огнем.

Чудовища хлынули вниз.

Мойя подняла лук и наложила стрелу, застыв в ожидании. Гиффорд обнажил меч. Тэш последовал его примеру, но мечи, как он и опасался, показались ему намного тяжелее, чем раньше.

Нам не выжить.

Темнота сгущалась – рой мчался вниз.

– Где там этот свет? – в страхе прошипела Мойя.

Брин и Роан вскинули руки, чтобы защититься от тварей. Тресса рухнула на колени. Тэш поднял оба меча острием вверх.

Застонав от натуги, Фенелия развела руки в стороны.

С грохотом, напоминавшим раскаты грома, банкоры врезались в купол мерцающего голубого света. При ударе чудовища разлетелись горстями камней, пыли и гальки. С щитом столкнулось такое множество банкоров, что на смену быстрым барабанным ударам пришел ужасающий непрерывный рев.

Фенелия дрожала, руки ее слабели и тряслись. Лоб блестел от пота. Сквозь стиснутые зубы вырвался стон. Тяжело дыша воображаемым воздухом, она так сильно сжала губы, что они побелели, а лицо побагровело.

– Готовьтесь! – прорычала она.

Брин прижалась к Тэшу. Она была так близко, что могла помешать ему, но его это не заботило. Ему было приятно, и он почувствовал, как мечи становятся легче.

Как это вообще может на что-либо повлиять?

Грохот перешел в отрывистые удары, Фенелия упала на колени. Зависшие в воздухе или вовремя остановившиеся банкоры теперь круто развернулись и ринулись вниз. Те, кто уже приземлились, неуклюже прыгали на двух ногах. Большие крылья, хлопавшие, как полы шатра во время сильного ветра, затрудняли движение. Они бросились в атаку. Было ясно, что обычно они предпочитают нападать не так, ведь двигались они медленно. Тэш колол и резал, с радостью обнаружив, что от одного-единственного сильного удара твари разлетались облаками грязи.

– Там! – крикнула Брин, указывая на чудовище в прыжке.

Скрестив мечи, Тэш обратил монстра с мордой летучей мыши в груду каменных осколков.

Но долго гордиться собой ему не пришлось: слева от него Гиффорд зарезал сразу троих.

– Во имя всех богов… Мойя! – взвизгнула Брин.

Решив, что ей угрожает опасность, Тэш резко обернулся и увидел нечто потрясающее. Теперь, когда рассеялся мерцающий голубой купол, Мойя стреляла из лука. Прославленная лучница, как всегда, попадала в цель, но с одним невероятным отличием. Вместо того чтобы вытаскивать стрелы из колчана и накладывать на тетиву, она просто касалась ее. При этом каждый раз появлялась новая стрела. И без того хваленая скорость Мойи стала просто невероятной. Она поворачивалась то вправо, то влево, лихорадочно играя на Одри, как на струнном инструменте. Прямо у них на глазах она начала пускать по две-три стрелы за раз.

Вокруг скопилась груда обломков – результат купола Фенелии и стрельбы Мойи. Туча банкоров замедлила ход, затем и вовсе остановилась. Те, кто был на земле, улетели.

– Мы победили? – не веря своим глазам, радостно спросил Гиффорд.

Он улыбался от уха до уха, одной рукой обнимая Роан, а другой с победоносным видом сжимая меч.

Фенелия с трудом поднялась на ноги, покачала головой и указала на небо.

– Два роя? – Она вновь покачала головой.

Высоко-высоко шел в атаку еще один такой же вихрь банкоров.

– Это уже лишнее, Феррол! – вскричала фрэя, обращаясь к небу. – Теперь ты меня просто злишь. Мидеон однажды так поступил; теперь на лике Элан есть новая гора и на несколько сотен тысяч меньше бэлгрейглангреан!

От крика Фенелии Тэш и все остальные содрогнулись. В этот миг все ее тело охватил яркий белый свет, который резал глаза. Прищурившись, он увидел, что Фенелия превратилась в раскаленный белый шар, а из ее блистающих очертаний вырвалась молния. Бесчисленные тонкие нити, словно пульсирующие щупальца слепящего света, разошлись в разные стороны. Когда они касались банкоров, тела тварей взрывались и осыпались дождем дымящихся останков, отчего снег вокруг тотчас растаял.

Мойя снова начала стрелять, встав на колено, чтобы лучше сохранять равновесие, и осыпая стрелами падающие небеса.

Вторую атаку чудовищ удалось отразить быстрее, чем первую, и вновь повалил снег.

Тяжело дышавшая Фенелия выглядела не менее изможденной, чем Тресса.

– Шевелитесь!

Она повела хаотичный, недисциплинированный отряд сквозь снега. Заметно ослабевшая Фенелия двигалась медленно, но Тэш все равно отставал.

Хуже того, Тресса едва могла пошевелиться. Ее шатало из стороны в сторону, казалось, она вот-вот упадет.

– Гиффорд! – крикнула Роан. – Помоги Трессе!

Какие бы препятствия жизнь ни ставила перед калекой, в Пайре все изменилось. Тэш видел перед собой настоящего Гиффорда, невидимку в ловушке искалеченной плоти. Тэш никогда не смог бы себе такого представить, хотя знал, что следовало бы. Гончар был феноменальным художником и настоящим героем, и все это он делал, будучи калекой, а значит, обладал невероятной силой воли. Сильный и грациозный, он подхватил Трессу, осторожно поднял ее и с легкостью понес на руках.

Тэш остался в конце колонны. Каждый шаг давался ему все труднее.

И кто из нас теперь калека?

Сквозь завесу снега стали видны призрачные очертания сооружений размером с горы. Тэш никогда не видел ничего крупнее цитадели короля Мидеона. Чудовищная крепость ощерилась множеством смыкающихся башен, похожих на перевернутые пивные кружки, с невысокими куполами. Размытые тени двух массивных столбов обозначали ворота – высокие и серые. От входа отряд отделяла широкая зигзагообразная трещина, будто разорвавшая землю надвое. Доступ к замку обеспечивал перекинутый через пропасть последний мост.

Те, кто оказались впереди, бежали изо всех сил, огибая трещины или перескакивая через них. Вид замка с его открытыми воротами дал Тэшу надежду на то, что хотя бы Брин успеет войти. Тэш знал, что у него самого ничего не выйдет. Проклиная собственную слабость, он сжал кулаки и попытался обрести силу. Раньше ему такое удавалось. Будучи уверенным, что проигрывает сражение, он выходил за рамки возможного и обретал новую силу. Так он поступил и сейчас, пытаясь отыскать скрытый запас энергии.

Ничего.

– Тэш! – остановившись, позвала Брин.

– Не останавливайся! Беги! Я догоню, – солгал он.

Она повернулась к нему:

– Мы же договаривались, помнишь? Беги!

– Но…

Секунду спустя ничто уже не имело значения; их всех сбило с ног. Фенелия пострадала больше всех; взрыв камня и снега подкинул ее в воздух. Прямо перед ней на поверхность вырвалось гигантское чудовище. Размером с дракона Сури, оно чем-то походило на него, разве что было длиннее – как змея, если бы нашлась особь длиною сто футов. Ног у него не было, зато имелись руки. Спину покрывали рога и шипы. Чудовище отвратительно заверещало. Его рев, под стать разоренному пейзажу, разорвал воздух.

Все сумели подняться на ноги, кроме Фенелии, неподвижно лежавшей перед монстром.

– Что это? – спросил Гиффорд.

– Копатель, – сказал Дождь, не скрывая восхищения.

– Фен? – крикнула Мойя, нацелив лук на чудовище. Фрэя неподвижно лежала на снегу.

Монстр поднялся, как змея перед ударом, но нападать не стал. Вместо этого он снова заверещал.

– Что он делает? – спросил Гиффорд.

Он по-прежнему держал на руках Трессу, постоянно поглядывая на мост. Возможно, прикидывал, сумеет ли промчаться мимо змея.

– Ничего не делает, – ответила Мойя, держа лук наготове, но пока не стреляя. – Просто истошно орет.

– Почему?

– Вот почему, – крикнул Тэш, указав назад.

Снегопад прекратился. Исчезла туманная завеса. По огромной равнине прокатился глубокий, ритмичный грохот. Приближались три войска. Люди, фрэи, дхерги, великаны, гоблины и горстка существ, названий которых Тэш не знал, маршировали идеально ровными шеренгами примерно по сто воинов в каждой. Неизвестно, сколько их было на самом деле. Вооружены они были копьями и щитами, головы защищали шлемы с различными символами и плюмажами. С древков безжизненно свисали знамена и колокольчики. Огромные барабаны, закрепленные на гигантских зверях, отбивали бесконечный ритм.

– Во имя Элан! – Мойя подняла Одри, прицелилась в преграждавшего путь огромного змея и выпустила залп темных стрел.

Они со свистом летели друг за другом так быстро, что не успела первая достичь цели, как за ней вылетело еще десятка два. Мойя целилась в глаза, и шесть стрел попали в цель. Четыре пронзили морду змея. Он смахнул их рукой и снова взревел.

– Сын Тэтлинской шлюхи! – выругалась Мойя.

– Дождь! Стой! – крикнул Гиффорд, когда гном бросился навстречу гигантскому червю.

Тот не остановился. Впереди ревел змей, позади стучали барабаны, и гном вряд ли вообще расслышал призыв Гиффорда.

С жадным интересом змей сосредоточил внимание на гноме. Наконец Дождь остановился всего в нескольких ярдах от него. Он вынул кирку, и Тэш решил, что гном намеревается драться. Гигантский червь, видимо, подумал о том же и напрягся, но оба ошиблись. Вопреки ожиданиям Дождь вонзил кирку в каменный уступ. Потом ударил по земле еще несколько раз. Он наносил удары с ошеломляющей скоростью, и каждый раз в воздух взлетали струи каменных обломков и пыли. Наконец он замер, и змей, прекратив кричать, расслабил бугрившиеся мышцы и опустил голову, разглядывая гнома.

Мойя переводила взгляд с войск на змея, который, как ни странно, не пытался сожрать Дождя. Опустив лук, она бросилась к Фенелии.

– Очнись! – встряхнув ее, крикнула она. – Очнись!

Фрэя подняла голову.

– Позади нас целая армия, а впереди огромное змееподобное чудище. Нам бы сейчас очень пригодилась эта твоя молния, потому что от стрел, Тэт их подери, проку никакого!

Фенелия вяло помотала головой.

– Банкоры – выдумки, а не души. – Она указала на змея. – Этот эрифэйс настоящий, равно как и солдаты позади нас. Они не исчезнут.

Дождь по-прежнему стоял на расстоянии вытянутой руки от огромного червя и не сводил с него глаз.

В мгновение ока рядом с Тэшем появилась Брин, и он почувствовал, как она схватила его за руку. Ее била дрожь.

– Мне страшно, – прошептала она.

– Не ты ли прыгнула в болотную трясину?

Брин попробовала улыбнуться, но вышло какое-то подобие жалкой гримасы.

– Мне и тогда было страшно.

Тэш взял ее за плечи.

– Послушай, ты дала мне слово. Сказала, что убежишь и оставишь меня, если понадобится. Помнишь?

– Мне некуда идти, Тэш.

Он бросил взгляд на Дождя, медленно подбиравшегося к змею.

Тэш указал на войска. Они подошли уже так близко, что он мог различить глаза воинов в передних рядах.

– Против них у нас шансов нет, но, возможно, ты сможешь пробежать мимо змея.

Брин покачала головой:

– Но Тэш…

– Замолчи и послушай меня. Я не справлюсь. Понимаешь? – Его полный отчаяния голос дрожал от напряжения. – Ты наверняка заметила, какой я стал медлительный.

– Тэш…

– Я совсем не могу бежать, Брин. Но ты…

– Тэш, я не могу…

– Проклятье, ты можешь бежать! Ты всегда быстро бегала, но сейчас… Я наблюдал за тобой. Ты сдерживалась. То, что давит на меня, каким-то образом придает тебе сил. Ты ведь даже не устала? По глазам вижу. Я на последнем издыхании, едва держусь на ногах, а ты выглядишь свежей, как новорожденный олененок. Вряд ли остальные справятся. Понимаешь, что это значит? Брин, ты должна взять у Трессы ключ и бежать к мосту.

– Но я…

– Возьми его и беги со всех ног.

– Но…

– Беги к мосту и не останавливайся, пока не войдешь в те серые ворота на другой стороне.

– Но Тэш!

– Обещай!

– Тэш! – Брин схватила руками его лицо и повернула в сторону моста.

Змей исчез. Путь был свободен.

– Отряд! – закричала Брин. – Бежим к мосту! – Ее высокий голос был хорошо слышен, и первой среагировала Мойя. Она помогла Фенелии встать. – Вперед! Вперед! Вперед!

– Элан мне свидетель, Этон мне судья… – ошеломленно прошептала Фенелия.

Не только она заметила, что у них все еще есть шанс. Затрубили рога, и с громогласным ревом тысячи солдат прервали стройный марш и бросились в атаку.

Не выпуская из рук Трессу, Гиффорд помчался вперед. Роан не отставала. Мойя бросилась за ними, таща пребывавшую в полуобморочном состоянии Фенелию. Брин потянула за собой Тэша, и тот попытался бежать, но мог лишь медленно идти. Ноги отяжелели и двигались неуклюже, словно он тащил полные воды ведра. Надежды не было.

Тэш вырвал руку из ее хватки.

– Ты обещала!

– Тэш, у нас все получится.

– У тебя получится. У меня нет. У меня больше не работают ноги. Иди!

– Но… Тэш!

Он видел пряжки на ремнях атакующих солдат, слышал звон их снаряжения. Одни были вооружены обычными копьями, другие метательными.

– Брин, я тебе не нужен! Беги!

Она не двигалась.

– Ошибаешься. Нужен!

– Нет, ты пришла сюда не из-за меня. Ты не из-за этого погибла. Иди спасать Сури. Все хорошо. Я не могу умереть. Это уже произошло.

Первое метательное копье полетело в спину Брин. Тэш загородил ее.

В груди разлилась боль. Он почувствовал ее, даже не имея физического тела. Ноги подкосились, и он рухнул на колени.

Брин схватила его за руки и попыталась тащить.

– Беги! – Он захлебнулся кровью и оттолкнул Брин. – По… пожалуйста. Ты обе…

В слезах, объятая ужасом, Брин в последний раз посмотрела на него; и наконец повиновалась.

Она бросилась бежать.

Поначалу Тэш испугался, что ее поразит еще одно копье. Затаив дыхание, он смотрел, как она убегает. Ее невозможно было догнать. Он был прав: до этого она сдерживалась. Девушка превратилась в луч света.

Глава пятнадцатая

Драконьи тайны и мышиные башмачки

Воистину бедны непогрешимые, ведь неудача – залог процветания.

«Книга Брин»

Вторая встреча Сури с фэйном состоялась не в тронном зале. На сей раз ее под удвоенной охраной сопроводили в небольшие покои во дворце. Первым, что ей бросилось в глаза, был длинный стол из полированного дерева. Ей велели занять место в дальнем конце комнаты. Сури это обрадовало, поскольку стул находился рядом с высоким окном. Она устроилась на стуле боком, чтобы хоть украдкой взглянуть на улицу. У нее не было возможности повидать Эриан, а вид отсюда открывался очень красивый. С высоты нескольких этажей над Эстрамнадоном она видела площадь у далекого холма, увенчанного белым зданием с куполом. Пейзаж пестрел деревьями. Большинство из них сбросили листву, а оставшаяся пожелтела и побурела. Без листвы солнечный свет падал прямо на землю. Дома, лавки и мокрые от росы улицы блестели.

Ошейник Сури оставался на месте, но руны Оринфар перестали действовать. Сури была свободна и снова связана с миром Искусства. Она с первой попытки освоила блокирующий щит, который показала Макарета, отчего молодая миралиит наградила ее взволнованным и полным изумления взглядом. Если фэйн снова попробует предать Сури, она удивит и его.

Прошло немало времени, прежде чем вошел Лотиан, но Сури все равно показалось, что он появился слишком скоро. Его сопровождали двое телохранителей – мужчина и женщина, которых она видела раньше, одна высокая, второй низкорослый. Фэйн выбрал место во главе длинного стола, что показалось Сури довольно глупым, ведь было много стульев, стоявших ближе. Еще даже не сев, он спросил:

– Ты готова рассказать мне тайну создания драконов?

– Да, – ответила Сури.

Правитель фрэев приказал охране покинуть комнату и сел. Оставшись наедине с Сури, он склонился набок и оперся локтем о подлокотник стула. Глаза на спокойном с виду лице сияли, подобно звездам. Он задумчиво потер нижнюю губу. Фэйн и мистик молча разглядывали друг друга. Оконное стекло пропускало свет, но не звуки: ни ветра, ни птичьего щебета, ни шелеста голосов. Весь мир будто смотрел на Сури, ожидая увидеть, что произойдет.

Сури подумала об Арион.

Ты на это рассчитывала? Таким ты видела этот момент?

– Прежде чем сообщить вам, как создавать драконов, я вынуждена просить, чтобы взамен мне даровали Ферролову Защиту.

Сури ожидала, что фэйн вспылит, заявит, что она не имеет права о чем-либо просить, но он этого не сделал.

Имали настаивала, чтобы она заручилась его обещанием, прежде чем что-либо ему рассказать, а также предостерегала Сури не запутаться в терминологии. Куратор ясно дала понять, что настаивать следует именно на Ферроловой Защите, а не на Защите Феррола, поскольку это совершенно разные вещи. Ферроловой Защитой назывался указ бога фрэев о запрете убивать фрэев; второе же относилось к рогу и избранию нового предводителя.

Немного помолчав, фэйн сказал:

– Я думал, ты хочешь только мира.

Сури нахмурилась:

– Мне дали понять, что это невозможно.

– Ясно. И кто же велел тебе искать Ферроловой Защиты?

Имали не просила Сури сохранить в тайне то, как она узнала о законе, однако, учитывая положение, Сури решила, что не стоит называть имена, по крайней мере, тех, кого фэйн мог наказать.

– Арион мне много рассказывала о вашей культуре.

Лотиан принял этот ответ без возражений, как будто ожидал чего-то подобного.

– Если я исполню твою просьбу, это сделает тебя почетной фрэей, однако должен предупредить, что Ферролова Защита не даст убить тебя только другим фрэям. На меня этот эдикт не распространяется.

– Мне говорили, даже вы не можете убить кого-либо без причины.

– Могу. Я фэйн и могу делать, что пожелаю, но убивать того, кто под Ферроловой Защитой, действительно было бы неразумно. – Лотиан подался вперед. – Хорошо, я исполню твою просьбу. Однако на тебя будут наложены другие ограничения. Во-первых, ты никогда не покинешь Эстрамнадон. Во-вторых, к тебе будет приставлен надзиратель, задачей которого станет денно и нощно не спускать с тебя глаз. А если ты помышляла вернуть свою силу, знай: ошейник запечатан с помощью магии, следовательно, его невозможно снять.

– Вы уверены, что хотите получить тайну драконов? Пока что условия не очень заманчивые.

– Тебе сохранят жизнь, ты получишь достаточно свободы и дозволение жить до конца дней своих в нашем великолепном городе. Ты предпочла бы смерть? Ведь, на мой взгляд, это единственная альтернатива для тебя. Все еще хочешь Ферроловой Защиты?

– Да. – Сури кивнула.

– Что ж, ладно. – Лотиан вытянул руку и махнул в ее сторону. – Дарую тебе Ферролову Защиту и постановляю, что, согласно закону, убить тебя не дозволено ни единому фрэю, за исключением, как уже было сказано, меня. – Он равнодушно усмехнулся. – Впрочем, последнее не так уж важно. Дав мне то, что я хочу, ты окончательно перестанешь меня интересовать. Сегодня мы видимся в последний раз.

Сури подумала было попросить что-нибудь еще, но решила, что настаивать неразумно. Она получила то, что советовала потребовать Имали, а знаний для дальнейшего торга ей явно не хватало.

– Итак, скажи мне. Как я могу сотворить дракона?

Сури кивнула и начала:

– Начнем с того, что на самом деле это не дракон.

После встречи с фэйном Сури вернули Вэсеку, и тот отвел ее к Имали. Вместе они отправились в дом куратора. Прогулка на свежем воздухе от дворца до дома показалась Сури слишком короткой. Закутанная в тяжелый плащ с большим капюшоном – то же самое одеяние, в котором Макарета предстала перед Вэсеком, – она почти ничего не смогла рассмотреть, пока они шли по улицам, избегая любых фрэев, которые могли проявить любопытство. Всего через несколько минут они были уже у дверей маленького дома с плотно занавешенными стеклянными окнами.

В доме Сури ждал приятный сюрприз. В отличие от аскетичного жилища Вэсека, это место было по-настоящему обжитым. На двери был вырезан рельеф дерева. Балки были украшены так же. На одной среди покрытых листвой ветвей прятались звери. На другой улыбающиеся существа стояли друг у друга на головах. От времени и прикосновения множества рук дерево сделалось гладким. На полках выстроились всякие вещицы: чашки, тарелки, свечи, статуэтки. Мебель выглядела удобной, и у Сури сложилось впечатление, что в каждом уголке этого жилища таилась какая-нибудь история, каждый его дюйм мог что-нибудь поведать.

– Знаю, ты об этом и слушать не желаешь, – сказала Имали, – но и в самом деле было бы лучше, если бы ты оставалась здесь и не выходила на улицу.

В такие моменты Сури жалела, что не может зарычать, как Минна. Пришлось выразить неудовольствие, заскрипев зубами.

Имали подняла руки, предотвращая ожидаемый отказ.

– Я же не говорю, что ты не можешь. Просто это было бы неразумно. И это не навсегда. Все изменится. Должно измениться. И очень скоро.

Сури хотела было ответить и поставить кое-какие собственные условия, но ее отвлек какой-то шорох в доме. Она в напряжении замерла, когда из темной комнаты вышла еще одна фрэя. Ею оказалась Макарета. Без плаща с капюшоном молодая фрэя не походила на других миралиитов. Обернутый вокруг головы разноцветный платок не мог скрыть торчавшие в разные стороны пряди песочного цвета. Одета она была в старую блузу, мятую и покрытую пятнами. На руках виднелись остатки засохшей грязи, нос тоже не отличался чистотой. Для миралиита это, конечно, было странно, но больше всего Сури заинтересовали туфельки Макареты. Их украшала вышивка, а на носках красовались усатые мышиные мордочки. Макарета еще не произнесла ни слова, но Сури, едва увидев эти туфельки, поняла, что фрэя ей нравится.

– Ах, вот ты где, Мак. Подойди. И ты тоже. Начнем с того, что вы обе должны мирно сосуществовать, – по-родительски властно объяснила Имали. – Я не потерплю никаких волшебных выкрутасов. Если не пойдешь мне навстречу, Мак, выгоню вон. А ты… – Она повернулась к Сури: – С тобой мы заключили соглашение. Я выполню свою часть и от тебя жду того же.

Сури не знала, о каких «волшебных выкрутасах» говорит Имали и почему ее беспокоит, что Сури и Макарета не поладят между собой. Возможно, Имали считала, что владеющие Искусством склонны защищать свою территорию, подобно белкам, барсукам или орлам. Как странно, что, живя в лесу, престарелая фрэя, судя по всему, не знакома с его порядками. Территорию защищают только самцы; самки же редко ведут себя агрессивно.

Лицо Имали смягчилось.

– Мы втроем должны сотрудничать. Как бы странно это ни звучало, теперь мы – странная маленькая семья, ибо нам угрожает одна и та же опасность, и у нас одна и та же цель. Одно это уже делает нас родными друг другу. – Она покачала головой. – Двое миралиитов – рхунка и преступница. Умею же я подбирать заблудшие души, правда?

Макарета продолжала озадаченно смотреть на Сури.

Еще минуту Имали переводила взгляд с одной на другую, затем глубоко вздохнула и опустила плечи.

– Мне надо выпить, – сказала она. – Ведите себя хорошо и не громите дом.

Когда Имали покинула комнату через одну из арок, Сури повернулась к Макарете:

– Что такое «преступница»?

Макарета посмотрела на пол.

– Того, кто нарушает правила, следует наказывать. Сбежать от наказания – значит выйти за рамки правил, оказаться вне закона. Это значит, ты преступила закон. Преступник, как правило, считается плохим.

– Мне ты не кажешься плохой, – сказала Сури. Не считая Арион, Макарета казалась ей самой нормальной из всех встреченных ею фрэев. Она одевалась в грязную одежду и носила мышиные мордочки на ногах. – Что ты сделала не так?

– Я… я убила фрэя, – не отрывая взгляда от пола, сказала Макарета.

– Только одного?

Макарета встревоженно подняла голову:

– Этого достаточно.

– Что с тобой сделают, если поймают? Какое наказание тебя ждет?

– Убьют – медленно, болезненно и у всех на виду. А потом… после этого… не знаю.

Макарета помрачнела, наморщила нос и плотно сжала губы. Она снова опустила глаза.

Сури последовала ее примеру.

– Мне нравятся твои туфельки.

С лица Макареты исчезло тоскливое выражение. Фрэя пошевелила пальцами ног и улыбнулась.

– Имали считает их дурацкими. Говорит, я выжила из ума.

– А по-моему, очень милые.

Макарета улыбнулась, посмотрела на босые ноги Сури и окинула взглядом ее всю.

– А ты… это рхуны так… это твоя обычная одежда?

Сури покачала головой:

– Я приехала в красивой ассике. Ее отобрали. А это мне Вэсек подарил. – Сури подергала простую рубаху.

– Ох… – Макарета нахмурилась. – Тебе в ней не очень удобно, верно? Я бы… – Макарета повела рукой, и в этом жесте Сури узнала намек на плетение, которое, если его завершить, могло бы изменить одежду. – Но… – Покосившись в том направлении, куда ушла Имали, Макарета прошептала: – Мне вообще запрещено применять Искусство. Единственное, что я смогла сделать за много лет, это снять твой ошейник. Она боится, что за домом следят миралииты. Паникует, что они что-нибудь почувствуют и придут проверить. – Она пожала плечами. – Не то чтобы это было невозможно, но, по-моему, нет смысла так осторожничать.

Тогда Сури почувствовала ее. Сила миралиита была теплой, мощной и яркой. В то же время она ощутила раздражение, поверх которого сверкал, подобно утренней росе, слой печали, в равной степени смешанный со страхом и сожалением.

Недовольно разглядывая платье Сури, Макарета поманила ее за собой.

– У меня тоже почти ничего нет, но мы подберем тебе что-нибудь получше. Может, и туфельки тебе сделаем. Тогда Имали нас обеих сочтет сумасшедшими.

Комната Макареты была маленькой и тесной. На полу лежал коврик, который Макарета сразу свернула и спрятала за глиняные горшки. У стены притулился матрас, в углу – платяной шкаф и столик, на котором стояла миска с водой и поблескивала горка глины. Там же лежал десяток деревянных инструментов – маленьких и заостренных либо широких и плоских. То, что сначала показалось Сури кучей грязи, оказалось незаконченной скульптурой. Вырисовывались неоформленные очертания двух неясных силуэтов.

Были в комнате и другие скульптуры, в основном крошечные, но все очень красивые. Сури заметила идеально выполненную цаплю и оленя. На высокой полке как будто росло хрупкое деревце. Из десятка фигурок внимание Сури привлекла одна на подоконнике. Солнечный свет озарял совершенную фигурку волка.

Ребенком я находила в себе смелость ночевать в темном логове, потому что спала, положив голову на колени Минне. Она заменяла мне свет.

У Сури неприятно скрутило живот. Она стиснула зубы.

– Все хорошо? – спросила Макарета.

– Нет, – ответила Сури.

Фрэя молчала, ожидая продолжения, но Сури больше ничего не сказала.

Макарета кивнула:

– Понимаю. – Глядя на недоделанную скульптуру, Макарета вытерла навернувшиеся на глаза слезы. – Жизнь ужасна, правда? И становится только хуже. – Макарета плюхнулась на матрас. – Ты когда-нибудь теряла того, кого любила?

– Да, – ответила Сури.

– Ты была в этом виновата?

– Да… да, была.

Макарета подняла голову. В ее глазах сверкнули слезы. Она прижала руку к груди.

– Я тоже. Чувствую себя опустошенной.

Сури кивнула и посмотрела на волка на подоконнике.

– Часть меня исчезла, уничтожена навсегда. Возможно, лучшая часть.

Макарета глядела на нее и, кивая, кусала губу.

– Да… верно. Я лишилась души и не знаю, как быть. Имали хочет, чтобы я себя чем-то занимала. – Она с раздражением махнула рукой на глиняный зверинец. – Но мне трудно найти причину дышать, не говоря уже о лепке. Раньше я любила это занятие, но теперь нет. Теперь все кажется таким бессмысленным.

Сури села рядом, и обе они уставились в окно, за которым виднелся сад Имали.

– Поверхность листа – не место для бабочки.

– То есть?

– Гусеница все время ползает по листьям и ест, но бабочку такое занятие уже не удовлетворяет. Думаю, не стоит размышлять о том, что потеряно. Надо сосредоточиться на том, что приобретено.

– Ничего не было приобретено.

– Потеря всегда дает что-то взамен. Ты теряешь двадцать ног, чтобы приобрести два крыла. Меняешь прошлое на будущее.

– А что, если в будущем нет ничего? Если нет будущего?

Сури с улыбкой посмотрела на Макарету:

– Значит, мы сами должны его создать.

На мгновение задумавшись, Макарета кивнула:

– Ты мне нравишься, Сури.

– Ты мне тоже, я это поняла, как только увидела твои туфельки.

Макарета посмотрела вниз и тут же вскочила:

– Одежда! Чуть не забыла!

Открыв двери деревянного платяного шкафа, она показала Сури ряд одеяний, сшитых из того же переливчатого материала, как те, что носила Арион.

– Какое тебе больше нравится? – спросила Макарета.

Сури подошла к шкафу и коснулась синей ткани. Она никогда не видела ткань такого цвета. Эта ассика переливалась, словно вода на солнце.

Макарета улыбнулась:

– Хороший выбор.

Она сняла ее и надела на Сури через голову. Ассика оказалась слишком большой. Застегнутый на пряжку пояс болтался на талии Сури, и его пришлось завязать. Еще хуже дело обстояло с длиной. Макарета отошла к столу и, порывшись в шкатулках, нагнулась и начала закреплять ткань булавками.

– Придется отрезать подол и подшить его, тогда будет как раз по тебе.

Пока Макарета стояла на коленях, Сури изучала незаконченную скульптуру.

– Что это? – Она указала на глину.

Вынув пару булавок изо рта, Макарета сказала:

– Пока ничего.

– Похоже на пару в объятиях друг друга.

Сури почти сумела разглядеть обнимающихся мужчину и женщину.

– Это фантазия, мечта о том, чего никогда не произойдет. На остальных мне, честно говоря, плевать, но… – Она вытерла рукой глаза. – Но ему я хотела бы все объяснить. Понимаешь? Рассказать, почему я это сделала. Может, тогда… – Она горько вздохнула. – Он считает меня мертвой, и я никогда не смогу сообщить ему, что жива. Никогда не смогу попросить прощения.

– Я в этом не уверена, – сказала Имали. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди. Остановив взгляд на скульптуре, она кивнула: – Возможно, тебе стоит все объяснить. Да, по-моему, отличная идея. – Заметив Сури, она нахмурилась: – Великий Феррол, это что, моя выходная ассика?

Глава шестнадцатая

В чертогах короля гномов

Я мало знала о гномах: об их обществе, традициях или культуре. Тому есть причина – Гронбах. Мидеон никоим образом не изменил моего мнения о тех, кого фрэи называли мерзкими кротами.

«Книга Брин»

Брин бежала быстрее, чем когда-либо, едва различая путь перед собой. Все вокруг казалось размытым, и не только из-за слез. Она бежала быстрее, чем это возможно, когда в твоем распоряжении всего лишь обычные человеческие ноги. Змей исчез, и путь к мосту был свободен. Остальные уже шли по нему. Все, кроме Тэша.

Брин стремглав преодолела оставшееся расстояние. Чем ближе она подходила к замку, тем выше оказывались его стены. Ограничения мира живых в этом месте не действовали. Суровая реальность возвестила о себе, заглушив рев войска у нее за спиной взрывами впереди. Из темных бойниц по всей протяженности крепости извергся оглушительный грохот. Слева направо посыпались искры, из амбразур вырвались огненные шары, которые, взрываясь, сотрясали все вокруг. Охваченные пламенем снаряды устремились вперед, таща за собой шлейфы дыма. Залпы следовали один за другим без перерыва. Потрясающая череда взрывов была не самым невероятным из того, что увидела Брин: на подходе к замку она готова была поклясться, что до невозможности высокая стена поднялась еще больше и начала двигаться.

Брин вбежала в узкие серые врата, откуда падал луч теплого желтого цвета, в котором уже скрылись остальные. Гиффорд, Тресса и Роан лежали во внутреннем дворе, рухнув на землю то ли от изнеможения, то ли от страха. Скорее всего, и от того и от другого. Фенелии нигде не было. Мимо сновали мужчины, женщины, фрэи, бэлгрейглангреане и грэнморы. Большинство из них взбирались на каменные парапеты, чтобы посмотреть сквозь узкие окошки на бушующую внизу битву. Брин о битве забыла. Она стояла в воротах, глубоко втягивая в себя воздух. Она знала, что в этом нет необходимости, но каждый вдох казался жизненно важным, поскольку движение груди помогало ей обрести равновесие. Все вокруг слилось в размытое пятно и гул непрерывных звуков. Ни о чем ином, кроме копья, пронзившего тело Тэша, она думать не могла. Снова и снова четко, в мельчайших деталях она видела этот момент – вплоть до похожих на слезы капель крови у него на подбородке.

– Где Тэш? – спросила подбежавшая к ней Мойя.

Хранительница не ответила. Просто не могла.

– Брин? – Мойя взяла ее за руки. В ее голосе послышались нотки страха.

Врата закрылись.

Брин даже не пыталась говорить. Она покачала головой, и Мойя, все поняв по выражению ее лица, сжала ей руку.

Наконец слова выплеснулись вместе с потоком слез.

– Он защитил меня от копья… Ради меня он уже дважды умер.

Мойя обняла ее, и как раз вовремя – у Брин подкосились ноги. Подруга сжала ее в крепких объятиях, поддерживая и не давая упасть.

– Он не может снова умереть. Он уже мертв. Помни об этом. Это для него не конец… как и для Тэкчина.

– Тресса, все в порядке? – спросил Гиффорд.

Она не двигалась с тех пор, как он опустил ее на землю.

Над головой продолжался непрерывный грохот, слабо приглушенные быстрые удары молотов. Гиффорд и Роан оставались рядом с Трессой. Он держал ее за одну руку, Роан за другую.

Тресса подняла голову и кивнула:

– Уже лучше. Меньше давит. Снаружи было такое чувство, будто меня вот-вот расплющит. Становилось все хуже, словно воздух делался плотнее, тяжелее. – Она отпустила их руки и провела ладонями по земле. – Вы только посмотрите, трава.

– И звезды. – Роан указала наверх.

Они подняли глаза к небу. Обычно оно их мало привлекало, но в этом царстве само его существование казалось чудом.

– Ненастоящая, – сказала Тресса, продолжая исследовать пальцами траву. – Но трогать приятно.

К ним подошел какой-то гном. Несмотря на явно солидный возраст, это был самый маленький бэлгрейглангреанин, которого Гиффорд когда-либо видел. Карлик даже среди гномов, ростом не выше пятилетнего ребенка, он имел неуклюжие, короткие ручки и ножки, но при этом настолько большую голову, что, казалось, она вот-вот перевесит и потянет тело за собой. Он появился из царившего кругом хаоса и заметил Дождя, смахивавшего пыль с одежды.

Гиффорд так и не понял, что произошло с огромным червем, которого Фенелия назвала эрифэйс. Он знал лишь, что Дождь начал копать, и чудовище последовало его примеру. На какое-то время оба они исчезли из виду. Потом Дождь прошел через ворота сразу за Брин, и выглядел он так, словно только что вспахал пыльное поле.

Гном-карлик обратился напрямую к Дождю:

– Назовите ваши имена, чтобы я мог представить вас его величеству как подобает.

– Э… – Дождь посмотрел на Мойю.

– Давай, – сказала она. – Ты у нас тут важная персона.

Дождь представил каждого из спутников, а маленький гном в свою очередь представился сам. Гиффорд не до конца расслышал его имя – оно было длинным и сложным и заставило Гиффорда задуматься над тем, как же бэлгрейглангреане любят выдумывать слова намного длиннее, чем нужно.

– Его величество король Мидеон желает видеть вас сию секунду.

– Ладно, – сказал Дождь.

– Замечательно, – воскликнул гном-карлик и жестом пригласил гостей следовать за ним.

– С тобой все нормально? – спросила Мойя у Брин.

– Нет, – ответила Хранительница, с трудом выжимая из себя слова. – Но идти могу. Копье ведь пронзило не меня… хотя кажется, что…

Мойя кивнула – не равнодушно или небрежно, но со знанием дела. Она держала Брин за руку и, похоже, не собиралась отпускать.

Только теперь Гиффорд заметил, что Тэша с ними нет.

Покидая двор, Брин оглянулась и посмотрела на ворота, вероятно, надеясь увидеть там Тэша. Гиффорд тоже обернулся. Он постарался представить, как Тэш, прихрамывая, проходит через массивные двери, чудесным образом догнав остальных, как случилось у входа в Нифрэл. Но двери так и не открылись. За ними никого не было.

Замок короля Мидеона представлял собой пещеру. Огромную и великолепную, но все же пещеру. Сооружение поражало своим размахом. Проходя сквозь двери по покоям и залам Гиффорд никак не мог взять в толк, зачем нужны такие высокие потолки, до которых даже не доходит свет фонарей, или столь просторные покои, где массивные двери издалека кажутся крошечными мышиными норами. Они бесконечно долго шли все дальше и дальше – по сверкающим полам, по лестницам и коридорам, украшенным парадоксально большими статуями гномов. Вскоре Гиффорд окончательно перестал ориентироваться.

Наконец они остановились в тускло освещенной прихожей. Гном-карлик дал им понять, что они должны подождать, а сам скрылся за очередной парой невероятно огромных дверей. Ему не удалось плотно закрыть их, и сквозь щель на пол упал длинный, косой луч света, разрезав надвое царивший здесь полумрак.

– Что ты сделал с тем большим змеем? – прошептала Роан Дождю, пока они ждали.

– Ничего, – ответил гном. – Мы оба копатели.

– И что это значит? – спросила Тресса. – Это какой-то клуб по интересам?

Похоже, женщина окончательно пришла в себя, и к ней вернулся прежний запал.

Дождь кивнул:

– Вроде того. Редко встретишь копателя – настоящего, а не того, кто просто умеет копать. Не важно, кто или даже что он такое, но с ним чувствуешь себя на равных, как с братом, если угодно. Это трудно объяснить. Наверное, если умеешь летать, это как встретить еще одну птицу. Думаю, у тех, кто умеет летать, есть общий язык, как и у тех, кто копает.

– Видимо, это чем-то похоже на историю о Рэне и льве, – сказал Гиффорд. – Во время своих путешествий, до того как основать далль, вождь Рэн однажды устроил льву торжественные похороны, потому как храбрость, с которой тот сражался, вызвала у него уважение. Правда, Брин?

Хранительница не ответила. Они с Мойей не отходили друг от друга и все еще держались за руки.

– И что, Дождь? Вы с этой тварью теперь братья? – спросила Тресса, но прежде чем он успел ответить, двойные двери распахнулись.

Тронный зал короля гномов предстал перед ними во всем своем потрясающем великолепии. От невероятно высокого потолка с позолоченными украшениями и мрачных статуй гигантского размера до обилия драгоценных металлов и камней, украшавших почти любую поверхность, все здесь свидетельствовало о том, что Мидеон не чурается показной роскоши. Он явно обожал все оттенки золота и сияющие материалы. Еще королю нравился огонь. По всему залу пламенели небольшие пруды с горящей жидкостью, извергая в воздух огненные фонтаны, свет от которых бликами разлетался повсюду.

Мидеон занимал расположенный на возвышении трон в форме солнечных лучей. Кресло было настолько огромным, что Гиффорд с трудом разглядел на нем монарха. По правде говоря, сначала он заметил топор. Мидеон держал в руках рукоять самого большого топора, который гончар когда-либо видел. Двойное лезвие упиралось в пол. Гиффорд не сомневался, что сдвинуть его не под силу ни человеку, ни фрэю, ни бэлгрейглангреанину.

Сам Мидеон тоже был гигантом – футов двенадцати ростом.

Это бэлгрейглангреанин?

Поначалу Гиффорд пришел в изумление, однако потом понял, что, скорее всего, Мидеон воспринимал себя после смерти иначе, нежели при жизни. В своем собственном сознании король был великаном. Длина заплетенной в косы бороды втрое превышала его рост. Одет он был в рубаху, разумеется, сотканную из блестящих золотых нитей. На плечах покоилась мантия – тяжелый алый плащ с меховой отделкой, двигавшийся сам по себе.

Он был не один. На мерцающих трибунах Гиффорд заметил Фенелию и множество других. Прежде всего в глаза бросалась устроившаяся рядом с наставницей Арион прекрасная бэлгрейглангреанка с длинными белыми волосами. Она наблюдала за прибывшими с нетерпеливой улыбкой.

– Добро пожаловать в чертог Мидеона, – низко поклонившись, сказал гном-карлик.

– Спасибо, – ответила Мойя, возглавлявшая процессию. Ноги гулко стучали по отполированному полу. Путники встали в шеренгу перед троном. Позади потрескивали костры, и свет придавал всему залу зловещую атмосферу. – Привет.

– Привет? – расхохотался король. – Привет! Слышите?

По залу разнеслись вежливые приглушенные смешки. Гном-карлик скривился от сочувственного смущения.

Все еще потряхивая головой от смеха, король сказал:

– Тебе явно чужд придворный этикет, да?

– Точно, – ответила Мойя. – Еще б знать, что это такое.

– Ха-ха! – Король снова разразился хохотом и шлепнул себя по бедру, как будто Мойя его здорово повеселила.

Она не смеялась и совсем не находила это забавным. Гиффорд хорошо знал выражение у нее на лице. Она начинала закипать, словно горшок на огне.

– Большинство из тех, кто стоит перед этим троном, опускаются на колени и называют меня «ваше великолепие»! – пожурил ее король. – Или говорят: «Приветствую, ваше дивное и восхитительное королевское величество». Тебе стоит пересмотреть свое поведение, девочка.

– Ага. – Мойя кивнула. А потом, положив руку на бедро и нагловато усмехаясь, ответила: – Знаете, раз уж вы так любите, когда вам целуют задницу, может, стоит пересесть на кресло пониже.

В зале воцарилась тишина. Никто не засмеялся, а некоторые даже перестали дышать.

Король Мидеон гневно смотрел на Мойю, нахмурив кустистые брови, скрывавшие глаза, и поджав полную нижнюю губу с выражением осуждения. Опираясь о рукоять огромного топора, он наклонился вперед, чтобы получше разглядеть гостей, и задумчиво почесал бороду.

– Гм-м-м, – протянул он, бросив взгляд на белокурую женщину. – Может, ты и права.

– Я всегда права, – горячо ответила та.

Король продолжал разглядывать гостей, переводя взгляд с одного на другого.

– Фен, ты уверена, что они – те самые?

– Я нашла их в горном лесу неподалеку от Врат Рэла. Именно там, где предсказывала Беатрис.

Белокурая бэлгрейглангреанка соскользнула с сиденья. Великаншей она не была, но впечатление тем не менее производила. Ее глубокие, яркие глаза сверкали, словно лунный свет на поверхности тихого пруда. Волосы тоже сияли. Шелковистые локоны отливали звездным серебром, но то была не старческая седина. Пройдя по кругу, она подошла прямо к Дождю. Остановившись перед ним, прижала обе руки ко рту, как будто готова была вот-вот разрыдаться.

– Так это он, Беатрис? – спросил король.

– Да, – с непомерным восхищением ответила та. – Это Великий Дождь.

– Я не великий, – едва слышно, учитывая размеры зала, ответил Дождь.

– Не спорь с моей дочерью, парень, – сказал ему Мидеон. – У Беатрис дар. Слушай, когда она тебе что-то говорит. Верь ей. Жаль, я этого не сделал, когда она сказала мне не воевать с фрэями. – Мидеон покосился на Фенелию. – Это оказалось ужасной тратой времени и сил.

– Кстати, о трате времени, – сказала Мойя. – Никого не беспокоит атака снаружи? На случай, если вы не заметили, там довольно большое войско пытается пробиться внутрь.

– А ты напористая. – Мидеон облизнул губы. – Мне нравится.

– Беатрис, – сказала Фенелия, – не хочешь объяснить?

– Ты о чем? – рассеянно спросила та, не сводя глаз с Дождя.

– Почему нам пришлось пройти весь этот лабиринт препятствий? Что заставило королеву поставить на уши все царство и объявить охоту на этот отряд? Почему стены крепости твоего отца осаждает войско? Происходит что-то важное. – Фенелия указала на Брин. – Посмотри на нее. Она бросается в глаза, как кровь на снегу.

– Беатрис? – обратился король к своей белокурой дочери.

– Что? – с невинным видом спросила та, не отрывая взгляда от Дождя.

– Не прикидывайся! Тебе ведомо все.

– Не всегда.

– Это тебе ведомо. Ты так давно говорила об этом дне, что я уже не помню, когда это началось.

– Раньше ты не обращал внимания на мои слова. – Беатрис упрямо игнорировала отца, продолжая восхищаться Дождем.

– Раньше это была всего лишь байка. Но время пришло, и твои путаные пророчества сбылись. Ты знаешь, в чем дело, так расскажи нам! – Он хлопнул рукой по подлокотнику огромного трона, и звук эхом разнесся по залу.

– Да, – подтвердила она. – Знаю.

Гиффорд рассматривал белокурую красавицу. Стройная, грациозная, сияющая, она была полностью поглощена Дождем и смотрела на него так, словно он был окном, через которое открывался вид на много миль вокруг.

Что ей известно?

– Ну? – поторопил король.

– Что «ну»?

– Поведай нам!

Беатрис фыркнула и наконец повернулась лицом к отцу:

– Нет, не стану. – Она окинула взглядом собравшихся в зале. – Я никому из вас не стану рассказывать, что происходит, но могу подтвердить, что Фенелия, как всегда, права. – Она одобрительно кивнула в сторону фрэи. – Кое-что действительно происходит… нечто чрезвычайно важное.

– Насколько важное? – спросила Фенелия.

Беатрис минуту помолчала. Затем, сложив ладони, произнесла:

– Я могла бы сказать, что от отряда, который вы видите перед собой, зависит все: будущее мира Элан, все наши души и даже исход Голрока. Но скажи я так, вы бы мне не поверили. Решили бы, что я преувеличиваю. Но если честно, это даже преуменьшение. Вам придется поверить мне, потому что больше я ничего не скажу, лишь буду настаивать на том, чтобы этим людям обеспечили безопасный путь.

Гиффорд слышал и понимал каждое слово Беатрис, но все вместе они не имели смысла. Потом его осенило:

Она ничего не знает. Все это она выдумала. Но зачем?

– Путь куда? – спросил Мидеон.

– В Элисин, – ответила его дочь.

Присутствующие разразились хохотом. Сидевшие на трибунах громко смеялись или хихикали – все, кроме Фенелии, Беатрис и короля.

Гиффорд тоже не смеялся. Одно лишь слово заставило его изменить мнение.

По крайней мере, это ей известно.

– Дверь в рай заперта, войти могут лишь величайшие герои, – заметил мускулистый лысый мужчина, который сидел, положив ноги на перевернутую бочку. – А эти на таковых не похожи.

– Я не прошу отпирать ее для них, – сказала Беатрис. – Я лишь прошу помочь им добраться до нее. Феррол сделает все, что в ее силах, чтобы помешать им перейти мост и добраться до ворот. Мы должны остановить ее.

Лысый покачал головой:

– Глупцы всегда уверены, что оказались не в том царстве. «О нет! Я должен был попасть в рай для воинов!» – говорят они, не осознавая, что они уже там. Если никто из нас не может пройти, они уж точно не сумеют.

– Могу я узнать твое имя? – спросила Мойя куда вежливее, чем ожидал Гиффорд. Но потом добавила: – Предпочитаю знать, кто меня оскорбляет. Не ровен час, пригодится.

Лысый изумленно вскинул брови:

– Ты меня не знаешь?

– А должна?

– Мое имя – Ателла.

Гиффорд заметил, как Брин вздрогнула и неосознанно подалась назад.

От Мойи это тоже не укрылось, и она прошептала краешком рта:

– Брин! Объясни.

На сей раз Хранительница заговорила:

– Ателла – это миф. Во всяком случае, так считается. Герой далекой эпохи, величайший из воинов. Никто не мог убить или хотя бы одолеть его на поле брани – кроме той, которую он любил больше всех на свете.

Мойя прищурилась:

– Тебя убила твоя возлюбленная?

– Это был несчастный случай. Она не хотела. Я упал на землю, и она в замешательстве затоптала меня.

– Как можно умереть от того, что на тебя кто-то наступил?

– Ее звали Йолан-Ог, прекрасная слониха, – ответил Ателла.

– Что такое слониха? – спросила Мойя.

– Понятия не имею, – сказала Брин. – Ну, в древних легендах она описывалась как огромный зверь, но описание какое-то бессмысленное: длиннющий нос, короткий хвост, морщинистая кожа и огромные уши.

– По всему видно, красотка, – добавила Мойя.

– Ну и кто тут кого оскорбляет? К твоему сведению, я вас не оскорблял. Если бы я хотел нанести обиду, уж поверь, вы бы заметили. Я утонченностью не отличаюсь. То, что я сказал, – факт. Пробивать путь к двери бессмысленно, потому что никто не может ее открыть.

Беатрис сделала шаг назад и махнула рукой в сторону прибывших.

– Они могут.

– Как? – спросил Мидеон, еще сильнее наклоняясь вперед и осматривая каждого из путников. – Не хочешь же ты сказать, что это герои?

– Я ничего не хочу сказать. – Беатрис повернулась и хитро улыбнулась отцу. – Как я уже сказала, тебе придется поверить мне на слово.

Мидеон поднял гигантский топор и шарахнул обухом по полу, отчего зал содрогнулся.

– Не можешь рассказать родному отцу?

– Честно? Не считая Феррол, ты – последний, кому я бы стала рассказывать.

Король выпрямился:

– Ты ранишь меня, дочь.

Беатрис уперлась руками в бедра и сурово посмотрела на него:

– Ты убил сотни тысяч наших сородичей и уничтожил Нэйт ради фруктового салатика!

Мидеон разозлился:

– Почему ты… ты никогда раньше так себя не вела.

– Значит, тем более стоит прислушаться, не так ли? Ты ведь только что выразил сожаление, что не послушал меня. Так последуй собственному совету, отец. Что до всех вас… – Она развернулась к тем, кто сидел на мерцающих трибунах, и ее великолепные волосы разлетелись веером, глаза засияли еще ярче, в голосе послышались зловещие нотки. – Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь этим шестерым добраться до Элисина, и чем скорее, тем лучше. Если при жизни и после смерти вы во что-либо верили, поверьте в это. Я не говорю о том, чего не знаю. Сейчас я говорю от имени Элурии, Элан и Этона и породившего их Хаоса. Послушайте меня, все вы! Помогите этим героям, иначе вас ждут ужасные последствия.

Король продолжал гневно смотреть на дочь. Та отвечала тем же.

– Она оказалась права насчет того, что Дождь будет в горах, – вмешалась Фенелия, глядя на даму из гномьего народа. – Похоже, я перед тобой в долгу, Беатрис. Надеюсь, в разумных пределах.

Белокурая девица-гном улыбнулась:

– Тебе это покажется сущим пустяком.

Фенелия сосредоточила взгляд на короле.

– Что бы здесь ни происходило, Мидеон, Феррол бросает на это все силы. Когда она в последний раз атаковала твой дом? За крепостными стенами собралось целое войско. Она пустит в ход все, что у нее есть, ни перед чем не остановится. Твои стены крепки, но она разрушит их. Это очевидно. – Фенелия подняла палец, и в наступившей тишине стали слышны глухие выстрелы оборонительных орудий Мидеона. – Если эти шестеро останутся здесь, королева уничтожит Бастион. Твоя великая крепость превратится в груды развалин у ее ног. Этот отряд не стоит той цены, которую придется за него заплатить.

– Но почему для Феррол это так важно? – спросил король. – Что в них такого особенного?

– Они изменят мир, – сказала Беатрис. – То, что однажды было разбито, наконец станет целым.

Так, это она точно выдумала, – поразился Гиффорд словам Беатрис. – Я бы ни за что не смог провернуть подобный трюк, особенно на публике. Какую ложь она плетет! Они ей не поверят. Ни за что. Кто же примет нас за героев? Разве что Мойю, но…

– Будущее станет лучше? – спросила Фенелия.

– Да, я в этом уверена. – Беатрис приблизилась к трону и обратилась к королю: – Я твоя дочь. Я всегда действовала только в твоих интересах. Ты можешь мне доверять. Ты знаешь, я вижу будущее. Сколько раз я уже это доказала? Сколько раз ты не слушал меня и потом страдал? После войны с фрэями ты рыдал, уткнувшись мне в платье. Просил прощения и говорил: «Больше никогда». И вот мы снова здесь, отец. Мы снова здесь. Если не хочешь слушать меня, прислушайся хотя бы к себе. Или ты так опустился, что не можешь сделать даже этого?

Зал погрузился в тишину. Мидеон мрачно размышлял. Положив подбородок на сплетенные пальцы рук, он вглядывался в пламя костров. Затем осмотрелся и наконец повернулся к Фенелии:

– Чудесный ведь замок, правда?

Бывшая фэйн кивнула с приятной улыбкой:

– Самый мощный в Нифрэле. Жаль будет, если он падет.

– Я тоже так подумал.

– Мне на Бастион плевать с высоты полета банкорской задницы, – крикнул Ателла и встал. Затем он улыбнулся: – Но прорубить путь к вратам рая сквозь войско королевы доставило бы мне радость.

– Это уж точно было бы что-то новое, – заявил незнакомый мужчина. Гиффорд готов был поклясться, что у него на одежде узор клана Рэн. – Королева не ожидает перехода в наступление, а ее войска уже заняты. Мы могли бы прорваться, найти слабое место и атаковать…

– Поможешь? – спросил Мидеон Фенелию.

Глаза фрэи заблестели. Она пыталась подавить улыбку.

– Наверное, я могла бы поддаться на уговоры.

– Если действовать сообща… – Мидеон кивнул, – может, и получится.

Беатрис всплеснула руками:

– Конечно получится. Честное слово, старик! Как будто ты первый день меня знаешь.

Глава семнадцатая

Напиток

О браке Персефоны с Нифроном постоянно ходили пересуды. Со стороны он казался тяжелым, холодным и неудобоваримым, но устрицы тоже такие, а в некоторых из них можно найти жемчуг.

«Книга Брин»

– Она там? – раздался за тонкими полотняными стенами шатра голос Нифрона.

Персефона только что уложила Нолина спать в кроватку, изготовленную для него Морозом и Потопом. Когда Персефона поблагодарила их за великолепную работу, они скромно ответили, что им просто было скучно и хотелось чем-то заняться.

Отодвинув полу шатра, за которой снаружи горела жаровня, Нифрон вошел. Поверх доспехов он был облачен в плотный плащ, а под мышкой держал шлем и бутылку.

– Вот ты где, – улыбнулся он.

– Тихо! – Она прижала палец к губам. – Я только уложила Нолина. – Бросив взгляд на кроватку, она взяла Нифрона за руку и вывела его из шатра на улицу.

Там не было никого, кроме Хэбета. Стоя на коленях, он сосредоточенно поддерживал огонь. Теперь, когда похолодало, его работа приобрела большую важность. Стоял мороз, огонь излучал тепло, а над головой ярко сверкали звезды.

– Где стражники? – спросил Нифрон. – Должно быть по одному с обеих сторон от входа.

– Они мне не нужны. Когда было тепло, я терпела их ради тебя, но я не стану просить людей часами стоять на холоде, когда ближайшая угроза находится за много миль от нас. – Персефона села на одну из больших подушек рядом с Хэбетом. Вокруг кострища их было много, поскольку у огня часто происходили встречи. – Итак, чему обязана такой честью, как твой визит?

Вопрос, кажется, удивил Нифрона.

– Разве мужу нужна причина, чтобы увидеться с женой?

– Очевидно. Ты редко меня навещаешь.

– Я был занят, – сказал он, присаживаясь рядом с ней.

– Правда? Завидую тебе. Жаль, мне не на что тратить время.

– Я-то думал, мальчишка тебя загонял.

Персефона покачала головой:

– О нем в основном заботится Джастина. К тому же он растет. Я уже не так ему нужна. Похоже, я никому не нужна. – Она пристально посмотрела на него, но супруг, никогда не обладавший особой проницательностью, упустил намек.

Она не стала настаивать. Персефона давно смирилась с их договоренностью. Она не была скромной, юной невестой и не мечтала о муже, который стал бы лелеять ее. Те дни остались в далеком прошлом. Весну и лето своей жизни она провела с Рэгланом, испытала недолгое осеннее потепление с Рэйтом, но теперь наступила зима. Она прекрасно знала, чего ждать от Нифрона. Это не столько брак, сколько торговое соглашение.

– Что в бутылке? – спросила она.

Нифрон посмотрел на бутылку так, словно удивился ее присутствию в собственных руках.

– Ах да! – Он поставил высокий сосуд из темного стекла на землю перед ними. В отблесках огня содержимое сверкало и блестело золотистыми переливами, словно мед. – Это эривитье, ликер из особой смеси ягод, собранных в тайной роще в лесных дебрях Эриана. Их собирают в полночь и только во время полной луны на Праздник Лета. Тогда плоды самые спелые. В Эстрамнадоне этот ликер очень высоко ценится, а на этом берегу Нидвальдена его почти не найти.

– Однако у тебя целая бутылка?

– На самом деле половина. Я хранил ее несколько лет. Надеялся, ты разделишь ее со мной.

Округлив глаза, Персефона бросила взгляд на Хэбета. Она надеялась, хранитель огня поймет, насколько странно звучало заявление ее супруга, но тот, как обычно, лишь улыбнулся.

– Ты же знаешь, я редко пью. Не стоит тратить на меня такой ценный ликер.

– Особый случай, – сказал он.

– Правда? Какой?

– Твой день рождения.

– Нет, он не сегодня.

Ответ как будто ошеломил Нифрона, и он тоже посмотрел на Хэбета в поисках поддержки, однако получил все ту же приятную, но бесполезную улыбку. Он снова задумался.

– Значит, наша годовщина.

– Нет, она тоже не сегодня.

– Правда? Гм-м… Ну, тогда мой день рождения.

Она с сомнением посмотрела на него, и Нифрон пожал плечами:

– Почему бы и нет? Если честно, то я понятия не имею, когда мой день рождения. По правде говоря, меня изумляет, что ты помнишь о своем. Столь незначительное событие.

– Прошу прощения? – Персефона выпрямилась и с негодованием посмотрела на Хэбета. Хранитель костра ворошил поленья и был полностью поглощен искрами, взвивавшимися в ночное небо.

– Ничего личного, – сказал Нифрон. – Ничей день рождения не имеет значения. Важно то, что совершаешь потом.

Персефона разглядывала его. Предводитель галантов, главнокомандующий Военных сил Запада уперся локтями в колени и свесил руки. В меланхоличном молчании он не сводил взгляда с озаренной пламенем костра бутылки.

Нифрон не был склонен предаваться долгим мрачным размышлениям. Копаться в себе представлялось ему делом столь же неловким, как двигаться задом наперед. Прошлое бессмысленно. Ценно лишь будущее, поэтому размышлять о произошедшем – значит попусту тратить время. Зная убеждения супруга, Персефона не могла понять, откуда взялось это желание что-либо отметить. Он делал это, только когда…

– О, – сказала она, вдруг осознав смысл его предложения. – Это прощальная бутылка, не так ли?

Нифрон кивнул:

– Я купил ее в Эстрамнадоне, когда отец бросил Лотиану вызов и собрался сражаться за Лесной Трон. Я хотел отметить его победу. Но он погиб, и я вскрыл бутылку, намереваясь выпить все до дна. Однако смог осилить лишь один глоток, который посвятил его памяти. – Он нащупал камень и бросил его в костер. Из огня полетели искры, а Хэбет восторженно захлопал в ладоши. – С тех пор это стало чем-то вроде традиции. Следующим был Мэдак, потом Сэбек, Григор, Ворат, Эрес и Анвир.

Персефона прищурилась:

– Почему ты достал бутылку сейчас? И зачем решил поделиться со мной?

– Ты была права, сейчас особенно нечем заняться. А мы оба ненавидим сидеть сложа руки и ждать. – Нифрон медленно вздохнул и повернулся к ней: – Люди, которых ты отправила в болото на поиски отряда Мойи и Тэкчина… Я пошел с ними. Мы только что вернулись.

– И?

– Нашли Нараспур привязанной неподалеку от болота. Мы разбили лагерь и начали искать. Территория небольшая, и мы весьма тщательно все осмотрели. Не нашли ничего, кроме следов лагеря на песчаном участке и нескольких вещей. Персефона, я…

– Они утонули, – сказала она. – Все. Они мертвы.

– Ты знала?

Она кивнула:

– Малькольм рассказал мне об этом некоторое время назад, но я хотела убедиться.

– Малькольм, – произнес Нифрон, как будто имя было проклятием. – Значит, ты тоже с ним говорила? Он сводит меня с ума. То исчезает без предупреждения на несколько лет, то вдруг возвращается, чтобы напомнить, что я ему должен, но все равно никак не скажет, чего он от меня хочет. Что он тебе сказал?

Персефона выпятила нижнюю губу, изучая звезды.

– Сказал, что мои друзья погибли, но, возможно, еще вернутся. – Она посмотрела на него и расправила плечи. – Звучит безумно, да?

Нифрон долго смотрел на нее, затем потянулся за бутылкой.

– Что, ничего не скажешь? – спросила Персефона.

Нифрон покачал головой:

– Сейчас? Нет. И это ничего не изменит. Тэкчин погиб. Все они теперь мертвы, мои галанты и твои.

– У меня нет галантов.

С громким, резким хлопком Нифрон вытащил пробку из бутылки.

– Конечно же есть. Мойя, Сури, Роан, Арион, Брин, Гиффорд и Падера – твой передовой отряд искателей приключений, твои друзья.

– Сури жива… насколько нам известно. – Персефона посмотрела на блестящую бутылку. – Может, я и выпью.

Нифрон подал ей сосуд.

– За героев, которых я любила. – Персефона прижала край горлышка к губам. Ликер оказался теплым и сладким, не похожим на то, что она пробовала раньше. Он пролился ей в горло, словно солнечный свет в облачный день. – Хорошо, что этот напиток редкость, а то я могла бы пристраститься.

Нифрон взял бутылку и поднял высоко над головой.

– Прощай, Тэкчин. До встречи, друг мой, на зеленых полях Элисина. – И он сделал большой глоток.

Вдвоем они смотрели на костер, молча наблюдая за неистовой пляской пламени. Искры взлетали к звездам, но слишком быстро гасли в безбрежной, холодной тьме.

– Это они, – наконец сказала Персефона, указывая на отдельные искорки. – Вот Мойя, а вот Гиффорд, Роан и Брин. Их души летят к звездам. Наверное, Сури и правда там. Скоро мы все обратимся в пепел.

– Правильно ты говорила, что не умеешь пить, – сказал Нифрон.

– Что? Почему ты так считаешь? – Повернувшись к нему, она почувствовала легкое головокружение – все вокруг будто накренилось.

Он весело улыбнулся:

– Эривитье очень крепок и опьяняет на удивление быстро, особенно на пустой желудок.

– Я сегодня ела. Кажется. Но только одно печенье. – Персефона снова повернула голову, удивляясь тому, как расплывается перед глазами огонь. – А с тобой что происходит? Коли ты так хорошо умеешь пить, то, наверное, вообще ничего не чувствуешь.

– Я бы так не сказал. Есть еще одна причина, почему в бутылке до сих пор столько осталось. От одного глотка кружится голова, от второго подкашиваются ноги.

– А от третьего?

– Не знаю. Из тех, кто пробовал, никто не выжил.

– Это ты так шутишь?

– Видимо, не очень удачно, раз ты спрашиваешь.

В наступившей вновь тишине они продолжали смотреть на огонь. Раньше Персефона не замечала, какими завораживающими, замысловатыми, даже волшебными могут быть сполохи костра. Снова взметнулись искры, наводя на мысль о новых улетающих душах.

– Что ты думаешь о Малькольме? – спросила она.

– Я стараюсь о нем не думать.

– Почему?

– Он меня раздражает.

– А меня успокаивает. Иногда, когда я там… когда мне грустно, он приходит проведать меня. Он считает, ты слишком мало времени проводишь с сыном.

– Хороший пример.

– Знаешь, после того как он сообщил, что все мои друзья мертвы, он сказал, что отправит кое-кого им на помощь. В ту же ночь умерла Падера. Думаешь, совпадение?

– Подозреваешь, что это он ее убил?

Персефона потерла лицо. Оно все горело, но она не могла понять почему: то ли от жара костра, то ли от ликера.

– Не знаю. Я уже ни в чем не уверена.

– Смотри.

Нифрон наклонил бутылку, капнул ликер себе на палец и метнул каплю в огонь. Тут же вспыхнуло ярко-голубое пламя.

Хэбет расплылся в улыбке и вновь одобрительно захлопал в ладоши.

– И мы это пили? – ужаснулась Персефона.

– К счастью, мы это делали сидя.

Она откинулась назад, надеясь остудить горевшую огнем кожу.

– Почему ты так редко навещаешь сына? Он… кажется тебе отвратительным? Потому что наполовину рхун? Ты бы предпочел…

– У меня нет времени.

– О да, ты так занят… мы оба так заняты. Этот конфликт много лет назад загнал нас в тупик, и мы страшно заняты тем, что сидим на месте и ждем, уставившись в костер, пока те, кого мы любим, умирают или исчезают из-за отданных нами приказов или одобренных нами походов.

Нифрон тоже откинулся назад и оперся о локти.

– Ненавижу ждать. Никогда этого не делал. Всю жизнь я метался от одного боя к другому. А теперь… честно говоря, даже не знаю, как давно обнажал меч. Если попробую пустить его в ход, небось заработаю мозоли.

– Может, тебе стоит проводить больше времени с Нолином?

– Нет. – Он покачал головой. – Сыновей так не воспитывают.

Персефона хотела услышать от него признание, что ему и правда следует чаще видеться с Нолином. Возможно, даже извинение за то, что свалил всю работу на нее, но помимо этого, она надеялась, что он пообещает прилагать больше усилий. Его ответ вызвал у нее раздражение.

– Тебе-то откуда знать?

– Наверняка в это трудно поверить, но я когда-то и сам был сыном и до десяти лет лишь изредка видел отца. В этом возрасте меня отправили в гарнизон, где я начал тренироваться. Нолин тоже скоро начнет. Тогда мы оба будем редко с ним видеться. Он станет вести жизнь воина, тяжелое, изнурительное существование.

– По-моему, это ужасный способ растить ребенка.

– Думаешь, ты смогла бы лучше?

– Конечно.

Нифрон покачал головой:

– Тогда мне страшно за Нолина.

Персефона повернулась на бок, чтобы получше разглядеть его. Все вокруг сделалось нечетким, размытым, и она не могла не заметить, какое очарование придавали последнему красавцу-галанту тепло ликера и костра.

– Почему?

– Тебя послушать, так меня недостаточно хорошо воспитывали. От нашего сына ты ждешь большего. Но посмотри на меня. Мне нет еще и тысячи лет, а я уже почти покорил весь мир. Чего тебе еще надо?

– Ты пьян? – спросила она.

– Я не съел даже печенья.

Нифрон бросил взгляд на шатер. Ей стало интересно, не выглядит ли и она в его глазах более привлекательной благодаря алкоголю.

– Тебе и правда нужна охрана. Не будем забывать о рэйо.

Видимо, нет.

– Теперь, когда Мойи… – Он не договорил, и Персефона была ему благодарна за то, что он не закончил свою мысль. – Так или иначе, тебе нужен новый щит.

– У меня есть Хэбет, – заявила она.

Протянув руку, она коснулась руки Хэбета и получила в ответ улыбку и кивок.

– Война возвращается. Осталось недолго. Соотношение сил снова меняется. Ты ведь это чувствуешь? Слишком долго мы прохлаждались в тылу, но скоро это изменится. Лотиан не станет ждать у моря погоды. Как только получит драконов, нанесет удар. Кинигу нужен подходящий щит, и моя жена получит лучшего. Теперь, когда Тэкчина не стало, самым искусным воином, за исключением меня, можно считать Сикара. Я сообщу ему, что теперь эта честь достается ему.

– Я не нравлюсь Сикару. По-моему, ему вообще люди не нравятся.

– Не понимаю, какое это имеет значение.

– Наверное, было бы лучше иметь телохранителя, который хочет меня защищать.

– Сикар – солдат до мозга костей. Он будет выполнять приказ.

– Ладно, ладно. Хорошо, – сказала она. В голове по-прежнему клубился туман. – Сколько длится действие эривитье?

– К следующей неделе должно закончиться.

Она резко повернулась, и у нее снова закружилась голова. Когда кружение слегка утихло, она увидела, что Нифрон весело улыбается.

– Ну и парочка мы с тобой. Пьем тут за утраты и шутим о будущем. Наверное, так и должны вести себя последние галанты фрэев и рхунов. Как будто мы герои истории, которую должен рассказывать Хранитель Уклада, вот только…

Влажными от слез глазами Персефона посмотрела на огонь и в этот туманный миг почувствовала, как Нифрон обнял ее, прогоняя тьму.

Глава восемнадцатая

Великий дождь

Я пишу это и не знаю, правдивы ли пророчества: о Дожде, о Малькольме, о Сури, обо всех. Надеюсь, что правдивы – хотя бы потому, что так интереснее.

«Книга Брин»

– Почему ты назвала меня великим? – спросил Дождь, как только они покинули тронный зал Мидеона.

Он выглядел совершенно обескураженным, как будто столь почтительное обращение нанесло ему оскорбление и причинило боль.

Сопровождала их только Беатрис. Дочь короля ясно дала понять, что хочет провести время наедине с гостями. В зале все относились к Беатрис с беспрекословным почтением. Ее красота, белоснежные волосы, юное лицо и малый рост создавали столь невинный образ, что Гиффорд усомнился в его правдивости.

Внешность бывает обманчива даже в мире живых, ну а в Нифрэле карлик может превратиться в гиганта.

Беатрис посмотрела на Дождя, затем на остальных.

– Отвечу, когда останемся наедине, – пообещала она. Протянула руку, будто хотела прикоснуться к нему, но остановилась. Посмотрела на нее и неловко опустила. – Вы все прошли долгий путь. Пока остальные готовятся, давай отправим твоих спутников отдыхать, а потом мы с тобой поговорим.

Она пошла дальше, но гном не сделал ни шагу.

Беатрис обернулась:

– Дождь?

– Это мои друзья, – сказал он. – У меня от них нет секретов.

– Но…

– Без них я бы так далеко не прошел.

Беатрис выглядела недовольной. Она долго смотрела на гнома, но тот словно окаменел. Учитывая, что он недавно одолел змея размером с ураган, Гиффорд сомневался, что Беатрис получит свое.

Белокурая дама, похоже, быстро поняла, что Дождь не уступит.

– Ладно, но не будем разговаривать в коридоре. В этом обсуждении есть некие ключевые моменты, о которых другим лучше не знать. Можем пройти ко мне в покои.

Гиффорд ошеломленно уставился на Беатрис. Она знает!

Дождь кивнул. Пока принцесса бэлгрейглангреан вела их в глубь Бастиона, никто больше не проронил ни слова.

Кроличья нора. Вот что пришло на ум Гиффорду, когда они пробирались по извилистым коридорам и вниз по лестницам. Даже ему была хорошо известна любовь бэлгрейглангреан к подземным лабиринтам, которая, очевидно, не иссякала после смерти. Они шли по невероятно запутанному лабиринту кроличьих нор. Так он представлял себе Нэйт по рассказам Роан.

Беатрис подвела их к каменной стене. Когда она коснулась ее перстнем с драгоценным камнем, начали вырисовываться очертания двери. Беатрис толкнула ее, и дверь открылась. За ней обнаружилась не одна комната, а целая анфилада. Более низкие потолки, маленькие камины и множество ковров, подушек и гобеленов придавали покоям уют, которого недоставало остальному замку.

– Устраивайтесь поудобнее, – сказала Беатрис. – Кто-нибудь хочет чаю? Может, пирожных? – Заметив их озадаченные лица, она быстро поняла, в чем причина, и добавила: – Пусть у нас и нет нужды в еде и напитках, это не мешает нам наслаждаться угощением.

В Нифрэле главное – ощущения: боль и удовольствие. Я-то думала, вы и сами уже это поняли.

Беатрис ушла в другую комнату и вернулась с подносом, на котором стояли дымящиеся чашки и большая тарелка с крошечными пирожными.

– Прекрасная керамика, – сказал Гиффорд, взяв в руки чашку. Он показал ее Роан, и та кивнула в знак согласия.

Пирожное оказалось влажным и сладким, с легким привкусом корицы. Беатрис продолжала обходить комнату, предлагая каждому угощение. Даже Брин взяла чашку и пирожное, а значит, она хоть немного начала приходить в себя. Когда принцесса поравнялась с Дождем, он не стал ничего брать, и она поставила тарелку на невысокий столик, до которого каждый мог легко дотянуться.

Лицо Дождя оставалось каменным.

– Теперь ты ответишь на мои вопросы? – спросил он.

Она кивнула:

– Но только если сначала ты ответишь на мой вопрос.

Гиффорд думал, речь пойдет о ключе Трессы, однако принцесса сказала:

– Зачем ты пришел? – Дождь не ответил, и Беатрис добавила: – Твои друзья заслуживают того, чтобы узнать всю историю целиком, согласен?

Глянув на Гиффорда и Мойю, Дождь кивнул:

– Всю жизнь меня преследовал сон о женщине… которую я никогда не видел, только слышал. Поэтому я стал копателем. Я чувствовал… нет, знал, что она где-то глубоко под землей. Поэтому я отправился в Нэйт с Морозом и Потопом, поэтому вернулся с Персефоной. Я искал ее, не зная зачем. Добравшись до Агавы, я понял, что достиг дна мира, но ее там не было. Она скрывалась еще глубже. Тогда я понял: женщина, преследовавшая меня, не в ловушке. Она мертва – и находится в загробном мире.

Дождь пристально разглядывал принцессу.

Беатрис кивнула:

– Да, я звала тебя. Мне нужно было, чтобы ты пришел.

– Зачем? – спросил Дождь.

Беатрис улыбнулась, подошла к двери и снова постучала по ней перстнем. Очертания исчезли, и проем превратился в стену. Они оказались заперты наедине с прекрасной белокурой принцессой.

– То, что я собираюсь рассказать, Дождь, предназначено только для твоих ушей. – Беатрис глянула на остальных. – И, очевидно, для ушей твоих близких друзей.

Принцесса заняла место возле камина. Обстановка сильно напоминала чертог далля в детстве Брин. Угощение, очаг и предвкушение чудесной истории – будь здесь Тэш, она назвала бы это раем.

– Как вы, наверное, уже догадались, я знаю, что один из вас несет с собою ключ Этона.

– Ты не знаешь, кто именно? – спросила Мойя.

– Нет, – ответила Беатрис. – Я вижу будущее – всегда видела, – но мои видения не настолько отчетливы. Как звезды в ночном небе, ярче всего сияют самые крупные. Мелочи, подробности теряются в общем потоке. Их вытесняет сияние всего прочего.

– Звезды, – подала голос Роан. – Мы видели их, когда зашли во внутренний двор. Это твое творение, да?

– Да. – Принцесса улыбнулась. – Мой скромный вклад в мир отца.

– Мне они нравятся, – прибавила Роан.

Беатрис кивнула:

– Спасибо. Мне недостает настоящих. Обычно я обращалась к ним за советом. Вы знали, что они не меняются? Все меняется, кроме звезд. По их положению можно выстроить путь.

Брин слышала о том, как люди путешествуют, ориентируясь по звездам, но ей показалось, что Беатрис имеет в виду что-то совсем иное.

– Мне также известно, почему вы здесь. По крайней мере, по вашему мнению. Вполне вероятно, об этом я знаю больше, чем вы сами. – Беатрис налила себе чаю и коротко сказала: – Вас обманули.

С трудом сделав глоток, Брин ждала продолжения, однако Беатрис замолчала и принялась добавлять в напиток нечто, похожее на мед.

Брин вынуждена была признать, что не знает, как относиться к этому необычному существу с белыми локонами, сверкающими глазами и детским лицом. Принцесса напоминала странное, наделенное магией создание – вроде Сури, – каких Брин всегда находила интересными.

Возможно, это лишь маска, но лица, которые мы по собственному желанию являем окружающим, многое говорят о нас, поскольку мы сами их выбрали. Кто же выбирает подобный фасад?

Беатрис закончила помешивать чай и обеими руками подняла чашку. Она держала ее под подбородком, перед лицом поднимался пар.

– Можете быть уверены: одни лгали из лучших побуждений, другие – не совсем, но в конце все раскроется. Однако конец наступит не тогда, когда вы этого ждете. Еще очень многое должно произойти. Вам кажется, что ваша роль исчерпывается тем, что вы делаете сейчас, но во многом это лишь начало. Вы – мы – всего лишь померкшая мифология будущего мира. Имена многих из нас будут забыты, потеряются в пыли времени, но то, что вы делаете сейчас, повлияет на мир вплоть до Голрока, когда все наконец решится. Вот к чему все сводится, вот ради чего все это на самом деле. Существуют весы, и каждая душа выберет свою чашу. От того, какая сторона в конце концов перевесит, зависит все. Так или иначе, победа любой из сторон приведет к катастрофе. Остается надеяться, что сохранится равновесие. Но для того чтобы обеспечить именно такой исход, потребуется отвага, какой мир никогда не видел. – Беатрис посмотрела на Брин: – А также помощь самых невероятных людей.

– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, – сказал Дождь.

– Да ну? – Мойя положила в рот кусочек пирожного. – Я вот не понимаю, какое отношение это имеет ко всем нам. Может, начнешь говорить еще более расплывчато, Бетти?

Брин подумала, что принцесса может оскорбиться, но это, видимо, было не в ее характере. Напротив, она кивнула.

– Знаю, и мне очень жаль. Наверное, все это звучит так, будто я над вами насмехаюсь, да? – Она взмахнула рукой. – Посмотрите-ка! Я знаю будущее, но расскажу ли вам что-либо важное? Нет! – Пригубив чаю, она тут же резко опустила чашку. – Горячо, – сказала она, потирая губы. – Ха! Я знаю будущее, но не могу сообразить, что чай в собственной чашке еще недостаточно остыл.

– И почему же ты не сообщишь нам ничего важного? – спросила Мойя.

– Послушайте, – сказала Беатрис. – Боги наградили меня даром или, может, проклятьем, а может, это вообще случайность, не знаю. Но я могу заглянуть за завесу. Я вижу все, будущее и прошлое, как карту, как звезды – точки в бесконечной тьме, соединенные друг с другом. Этим умением я обладаю с рождения. Я пыталась его использовать. Да и кто бы не попытался? Но у меня никогда не получалось воспользоваться преимуществом, потому что действия меняли карту. Это как пытаться вытащить пылинку из лужицы. Ты видишь, как она там плавает, но как только пробуешь достать ее, мутишь в лужице воду, и пылинка уплывает. За долгие годы я пришла к выводу, что пытаться схватить ее бесполезно, даже вредно. Нужно действовать более тонко. Если рассказать кому бы то ни было правду, ничего не выйдет. Людей нужно направлять, подталкивать в верную сторону. А самый простой способ этого добиться – ничего им не говорить. Тогда пылинку можно направить в нужное место в нужное время. Вот почему я не могу объяснить, что мне известно. Если я это сделаю, то, что я знаю, изменится. Понимаете?

– Какое-то слабое оправдание, – проворчала Мойя.

– Согласна, но такова правда и такова природа всех провидцев. – Беатрис рискнула сделать еще один осторожный глоток, на сей раз более удачный. – Есть и хорошие новости: Дождю я определенно могу рассказать, что произойдет, и именно от меня он должен это услышать. – Она выпрямилась, сжав в руках чашку, и широко улыбнулась бэлгрейглангреанину. – Дождь, в этом походе ты выживешь. Ты вернешься в мир живых. Затем ты отправишься в Бэлгрейг, в местечко под название Малдэйн. Это всего лишь крошечная, забытая временем рыбацкая деревушка. В конце улочки вдоль моря ты обнаружишь белый каменный домишко, очень скромное жилище с рваными занавесками и трухлявой лодкой во дворе. И в нем ты найдешь величайшее сокровище – восьмилетнюю девочку по имени Амика.

Беатрис замолчала и сделала еще один глоток. Опустив чашку, она продолжала молча смотреть на Дождя.

– А дальше что? – спросил тот.

Глаза Беатрис ярко блестели.

– Ты на ней женишься.

Дождь изумленно вскинул брови. Брин никогда не видела, чтобы гном проявлял настолько сильные эмоции. Даже когда, выпив, он затягивал песню, то позволял себе лишь слегка улыбнуться.

– Женюсь на восьмилетней девчонке?

– Ну, не сразу, конечно, – Беатрис нахмурилась. – Со временем. Когда она подрастет.

– Зачем?

– Амика – моя… – Она на мгновение задумалась и принялась считать на пальцах. – Прапраправнучка. Да, вроде правильно.

– Она – твоя… Постой… – Его лицо приобрело еще более изумленное выражение. – Я думал, род Мидеона прервался.

– Вовсе нет. – Беатрис медленно покачала головой, отслеживая реакцию на ее новости. – И ты возродишь его. Ты объединишь кланы и снова сделаешь бэлгрейглангреан великим народом. Ты, герой, которого я так давно ждала, заключишь союз с Первой империей, и мы снова сможем гордиться собой.

– Ты станешь королем? – Выпятив нижнюю губу, Мойя одобрительно кивнула. – Поздравляю!

– Надеюсь, ты будешь лучше этого чудовища Гронбаха, – сказала Брин.

Дождь покачал головой:

– Мне никто не поверит.

– О нет, поверят, – заверила его Беатрис. – Особенно когда ты принесешь с собой Лориллион.

– Меч Мидеона?

Беатрис кивнула:

– Именно.

– Но он исчез.

– Правильно. А куда он исчез, по общему мнению? Его украли расхитители гробниц?

– Нет, конечно. Доказано, что гробницу никто не взламывал.

– Но его похоронили с этим мечом, так где же он?

Дождь смутился:

– Ходят легенды, что старый король Мидеон был настолько алчным, что нашел способ забрать меч с собой, когда умер.

– И это правда. – Беатрис подошла к пустой стене и снова стукнула по ней кольцом. Появился ящик. Оттуда она достала меч. – Вот Лориллион – не идея меча, но самый настоящий меч.

Дождь подошел поближе, чтобы как следует рассмотреть меч.

– Как такое возможно?

– Что ты знаешь о Лориллионе, Дождь?

– То же, что и все. Его выковал мастер по имени Андвари Берлинг из куска упавшей на землю звезды.

– Правильно. Это уникальное творение.

– Это не объясняет, как он оказался здесь.

– Объясняет, – пробормотала Роан, и все посмотрели на нее.

– Как же? – улыбаясь, спросила принцесса.

– То, что рождено Элан, принадлежит Элан, – сказала Роан. – То, что создано Этоном, попадает в Пайр; того, что принадлежит обоим, могут коснуться и живые, и мертвые. Этот меч такой же, как ключ. Он может существовать в обоих мирах.

Беатрис кивнула:

– Очень хорошо, дорогая моя, действительно очень хорошо. Андвари – величайший известный миру ремесленник – выковал Лориллион наполовину из металла Элан и наполовину из остатков одной из падающих звезд Этона. Это настоящий меч Мидеона, и Дождь возьмет его с собой, когда уйдет. – Беатрис положила меч на место, и ящик исчез.

– Ты не собираешься дать его Дождю? – спросила Мойя.

– Пока нет, – виновато ответила принцесса. – Отец не знает, что меч у меня, так что мне будет неловко, если он заметит его у Дождя.

– А он не рассердится, узнав, что меч исчез?

Беатрис рассмеялась:

– Он им не пользуется. Отец предпочитает свой огромный топор. Я забрала у него меч много веков назад, а он до сих пор не заметил. – Она посмотрела на гнома: – Можешь взять его перед уходом. И когда ты вернешься с ним в мир Элан, все поймут, что ты истинный король.

– Может, все решат, что он просто истинный расхититель гробниц, – заметила Мойя. – Мало ли кто говорил, что гробницу не открывали. Всегда найдутся те, кто думает, что другие врут.

– Да, но сотни лет назад существовало пророчество о великом герое, легендарном умелом копателе, который спустится в загробный мир, заберет меч Мидеона и вернет его в мир Элан. Предсказывалось также, что герой женится на давно потерянной девушке из рода Мидеона и восстановит династию королей Бэлгрейга.

– Какое точное предсказание, – сказала Мойя.

– Ну да. Это же я предсказала. Попросила, чтобы его высекли на стене Друминдора.

– Ты его записала? – ошеломленно спросила Брин. – Ты знаешь письмо? Умеешь читать?

Беатрис покачала головой:

– Я приказала придворным художникам изобразить историю в картинках. Не только у рхунов есть Хранители. Эта история столетиями передавалась из поколения в поколение. Ее знают многие бэлгрейглангреане, и многие задумываются, не о них ли идет речь. Когда Дождь встанет возле изображения победоносного героя с Лориллионом в руках в большом зале Друминдора, никаких сомнений не возникнет. Он докажет, что и он, и я говорим правду.

– Но, даже если мне поверят, наверняка найдутся те, кто откажется принять меня только на основании меча и пророчества.

Беатрис кивнула:

– Но ты же не носки Мидеона принесешь. Тебе придется сражаться, чтобы объединить королевство, но ты будешь знать, что победишь и станешь Первым властителем Друминдора. Затем женишься на Амике, и у вас родится ребенок, который унаследует трон, и род Мидеона будет восстановлен. Это положит начало Серебряному веку бэлгрейглангреан. В течение последующих тысячи восьмисот шестидесяти девяти лет властители Друминдора будут править с честью и достоинством, и твое имя останется в памяти с эпитетом «Великий». И ты будешь единственным в истории королем, удостоившимся этой чести.

Дождь задумался и в совершенно не характерной для него манере выглядел взволнованным, даже немного испуганным.

– А эта… Амика… она красивая?

– По правде говоря, уродина с мерзким характером, но любовь тут ни при чем.

Будь Брин жива, она бы заснула.

Эта мысль невольно пришла ей в голову, пока она смотрела на теплый огонь и мягкие подушки на полу. После столь долгого путешествия, после бега, после… всего Брин свернулась бы калачиком в одеялах, уткнулась бы в них лицом и позволила бы себе обрести убежище в успокоительных объятиях сна. Такого простого утешения здесь не было, как не было ни солнца, ни настоящих звезд, ни ударов сердца. Впервые с тех пор, как она вошла в омут, она спросила себя, правильный ли сделала выбор.

Если бы я не пошла, были бы мы с Тэшем сейчас вдвоем у меня в палатке, оплакивали бы Падеру и гадали бы, что произошло с Мойей и остальными? Я бы чувствовала себя такой несчастной? Наверное. Но со мной был бы Тэш, и я по-прежнему могла бы найти убежище и утешение во сне.

Беатрис ушла проведать отца. Так она объяснила, но Брин чувствовала, что принцесса хочет дать им передохнуть. Даже теням требовалось время, чтобы прийти в себя, все обдумать и собраться.

С той проведенной в болоте ночи они постоянно двигались, а Брин и тогда не выспалась.

Но она пришла к выводу, что иметь время на раздумья – не такая уж хорошая идея. Сидя в одиночестве в углу гостиной принцессы, Брин поняла, что, хотя она совсем выбилась из сил и чувствовала себя истончившейся и прозрачной, постоянное движение шло ей на пользу. Не имея времени на размышления и самокопание, она будто получила незримый дар. Теперь же, оказавшись в теплой, мягко освещенной комнате, она могла лишь размышлять. И думала она только об одном – о Тэше.

– Ты как?

Мойя подошла и села рядом. Как ни странно, она напомнила Брин Дарби, собаку, которая была у нее в детстве. Каждый раз, когда Брин грустила, Дарби подходил и ложился возле нее. Пастуший пес клал голову ей на ноги, и Брин обо всем ему рассказывала. Если высказать все, что наболело, вслух, становилось легче.

– Так себе, – призналась Брин.

Мойя подтянула колени и, словно длинный мост, перекинула через них Одри. Концы лука торчали по обе стороны нее, будто крылья.

– Мойя… Каково тебе было? – спросила Брин. – Ну… когда тебе придавило ногу и пришлось ее отрубить. Знаю, в Рэле ты не чувствовала боли, но когда пришла сюда… это… это было… ужасно?

В голосе Брин явственно слышалась мольба. Она надеялась, что ответ Мойи каким-то образом убедит ее, что Тэш не страдает.

Откинув голову, Мойя прислонилась к стене, обшитой светлым деревом, лакированным, цвета сливочного масла, простым и приятным. Комната вовсе не походила на гостиную принцессы или даже на покои взрослой женщины; это была детская. Брин стало интересно, всегда ли помещение выглядит так или же Беатрис поменяла обстановку ради них.

Мойя нахмурилась:

– Я знаю, что ты хочешь услышать, Брин. Но не знаю, что лучше – правда или ложь. Лучше скажу правду, ведь я уверена: ты достаточно сильна, чтобы ее выдержать. Может, тебе так не кажется, но я знаю, что это так. По-моему, если в Рэле нет никаких ощущений, то в Нифрэле все, напротив, сильнее, острее. Пирожные с корицей были потрясающие. Настоящая еда такой не бывает. С болью то же самое. – Она с сочувствием посмотрела на Брин. – Но слушай, не все так страшно. Моя нога в порядке. Тэш разберется. Он знает, что может сам себя исцелить. И, конечно, мы не можем снова умереть, помнишь? Он будет ждать тебя, когда мы вернемся через…

– Я не пойду дальше. – Брин приняла решение в ту же минуту, как произнесла эти слова. – Я должна найти его. Не на обратном пути, а сейчас.

– Нельзя, Брин. Там идет война. Она ведь не прекратится, и ты это знаешь.

Хотя грохот крепостных пушек оставался приглушенным и далеким, Брин все еще слышала его. Взрывы не замолкали ни на минуту.

– Когда все это кончится, я пойду искать Тэша. Не могут же они сражаться вечно.

Мойя изумленно уставилась на нее:

– Брин, это же Нифрэл. Конечно, могут и наверняка будут. К тому же нам нужно в Элисин.

– Как, Мойя? Как я могу? Я не могу бросить его… он умер ради меня, и не единожды, а дважды. Он вошел в омут. – Брин горько вздохнула и прижала руку к губам, чтобы скрыть дрожь. – Он сказал… сказал, что сделал это, чтобы перестать чувствовать боль, но я так не думаю. Он так сильно желал отомстить, но отказался от мысли об этом… он сделал это ради меня.

– Значит, Мик говорил правду? – Лицо Мойи посуровело. Брин кивнула: – Как ты узнала?

– Тэш сам сказал. Признался, когда пытался помешать мне войти в омут. Это Тэш их убил – перебил галантов одного за другим из мести. – Опустив глаза, она заговорила тише: – Думаю, он поэтому хотел пойти в болото – и поэтому не хотел, чтобы шла я. Думаю, выпади ему шанс, он бы попытался убить Тэкчина. – Брин взяла подругу за руку: – Прошу тебя, Мойя, не нужно его ненавидеть. У него была причина. Дьюрию и Нэдак уничтожили не просто фрэи, а Нифрон и его галанты. Знаю, ты любишь Тэкчина, но он принимал в этом участие. Тэш их видел – всех и каждого. Они истребили всю деревню, стариков, женщин и детей. И у Тэша, и у Тэкчина руки в крови.

– Нифрон говорил, он был единственным, кто отказался выполнять приказ фэйна. Из всех инстарья только он и его галанты не убивали рхунов.

– Не было никакого приказа, Мойя, – сказала Брин. – Напали только на Дьюрию и Нэдак. Их принесли в жертву, чтобы убедить нас в необходимости сражаться. Фэйн никогда не хотел этой войны. Зато Нифрон хотел.

– Хочешь сказать, Нифрон развязал войну? – Мойя содрогнулась.

Брин посмотрела ей в глаза:

– Я… я так думаю. Он хочет отомстить фэйну, но его бог запрещает фрэям убивать фрэев, поэтому он заставил нас это сделать. Он испачкал в крови наши руки, чтобы самому остаться незапятнанным.

Мойя перестала раскачиваться на месте и уставилась на Брин.

– Тэш знал об этом, но никому не сказал? Не сказал Персефоне? Если бы он рассказал правду, вместо того чтобы лично мстить, она могла бы… – Мойя покачала головой. Блуждая взглядом по комнате, она пыталась осознать больше, чем хотела знать. – О, Брин… они женаты, и у них ребенок!

Брин закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Мойя права. С тех пор как Брин узнала о том, что сделал Тэш, у нее не было времени обдумать, что это значит. Теперь, когда она все поняла, она ощутила себя потерянной и обессилившей от ужаса.

Брин почувствовала, как ее обнимают руки Мойи.

– Тихо, тихо, Брин, все в порядке. Все хорошо. – Мойя гладила ее по волосам, и они раскачивались вместе. Движение смягчало боль потрясения. – Не… не поступай так с собой. Ты не могла об этом знать.

– Мама была права – мир сломан. Это как лавина, и она становится все больше с каждым падающим камнем. Лотиан жестоко убил отца Нифрона, поэтому Нифрон взбунтовался. До встречи с тобой Тэкчин считал рхунов животными, поэтому ему не составило труда последовать приказам друга. Тэш считал, что обязан отомстить за семью, и теперь Персефона родила ребенка от мужчины, на совести которого смерти тысяч человек из ее народа. Когда этому придет конец? Если нам удастся вернуться к Персефоне… стоит ли рассказывать ей правду? Или станет только хуже? Станет ли это очередным камнем, из-за которого сорвется огромный валун?

– Это поставит ее в тупик, – сказала Мойя. – Она не может закрыть глаза на преступления, но Нифрон доказал, что слишком опасен, чтобы заточить его в темницу или отправить в изгнание. Так что ей делать? Казнить отца своего ребенка? Не вспыхнет ли в его отсутствие борьба за власть между кланами? И как мы выиграем войну без его командования? Ох, не знаю, что и… – Она замолчала и сама заплакала.

Они обнимались и качались из стороны в сторону, качались и обнимались. Брин не знала, сколько это продолжалось. Наконец, снова обретя способность соображать, она отстранилась от подруги, вытерла глаза и сказала:

– Я все равно люблю его, Мойя. Да простит меня Мари, но я люблю его. Несмотря на то, что он сделал, я ничего не могу с собой поделать.

Мойя печально кивнула:

– Я чувствую то же самое по отношению к Тэку. – Обхватив руками лицо Брин, она наклонилась вперед и прижалась лбом ко лбу Брин. – Тэш и Тэкчин явно умом не блещут, но их возлюбленные ничем не лучше.

Каркас кровати Беатрис был высечен из камня в форме огромных саней. На нем лежали удобный матрас, штук шесть разноцветных подушек, две куклы и мягкая игрушка в виде дракона. Покрывалом служило ярко-желтое стеганое одеяло, в верхнем правом углу которого была вышита стая синих птиц, а в нижнем левом – горный пик.

Зачем ей вообще кровать? – задумался Гиффорд. – Разве в Нифрэле спят?

Когда Брин расплакалась и Мойя пошла ее утешать, Гиффорд и Роан молча вытолкали остальных в спальню, чтобы дать женщинам побыть наедине. Теперь все, стоя в дверях, неловко переминались с ноги на ногу. Сесть на кровать никто не осмелился.

Стены украшали полки, заставленные симпатичными безделушками – стеклянными сферами с жидкостью и миниатюрными сценками внутри: крошечной горой, домиком или прогуливающимися по лесу гномами. Гиффорд взял один такой шарик в руки. Внутри поднялась метель из искусственного снега.

– Кто-нибудь еще заметил, как тут все… ну, по-детски, что ли? – Гиффорд обвел рукой спальню. – Как-то странно, что спальня провидицы, пользующейся уважением такого числа важных особ среди приближенных Мидеона, настолько…

– Похожа на детскую? – подхватила Тресса.

Она наконец присела на сундук в изножье кровати, где лежала прелестная подушка с кисточками.

Роан тоже села, но на пол, и, сунув в рот прядь волос, начала ее жевать.

– Не совсем, но выглядит, как комната девочки, правда? – сказал Гиффорд. – Может, она рано умерла.

– Да, рано, – подтвердил Дождь. – В легендах говорится, что она выглядела ребенком, когда Мидеон выдал ее замуж. Война шла плохо, и ему нужно было заключить союз. Многие верят, что он обменял ее на оружие.

– Вряд ли она была совсем маленькая, – сказала Тресса. – Дочку-то она родила.

– Это спорный вопрос, – ответил Дождь. – Учитывая, что она умерла при родах.

– Долго нам еще тут торчать? – проворчала Тресса. – Как-то тесновато для всех нас. Дождю вон даже негде вышагивать как следует, и этот его ритм – шаг-шаг-поворот – уже начинает действовать мне на нервы.

Дождь остановился и нахмурился:

– Это помогает мне думать.

– Правда? Ну а меня сводит с ума.

– Мойя здесь, – пробормотала Роан, не вынимая волос изо рта.

Остальные озадаченно обернулись. Мойя так и оставалась с Брин. Гиффорд слышал, как они шепчутся и время от времени всхлипывают.

– Нет, Роан. Она в соседней комнате.

– Да… да, верно. – Роан медленно кивнула, поднеся руку ко рту. – Бедная Брин…

Гиффорд окинул взглядом спутников – может, они поняли, в чем дело? Видимо, нет.

– Роан, что происходит?

– Мойя и Тэш, – ответила Роан. – Они пошли за нами в Нифрэл.

– Но ведь это хорошо?

Она покачала головой:

– У них не было ключа.

На всех лицах отразилось понимание.

– Как им это удалось? – спросил Гиффорд.

– Здесь их место, – сказала Роан. – Река приносит каждого к Вратам Рэла. Те, чей путь лежит в Нифрэл, идут по дороге из белого кирпича и проходят сюда сквозь врата.

– Плохие люди, – с грустью сказала Тресса. – Ну, Мойя – я еще понимаю, но вот про Тэша не подумала бы…

Гиффорд вспомнил слова Фенелии.

– Нифрэл создан не для плохих людей. Это не наказание. Это царство целеустремленных, храбрых, мужественных душ. И это хорошо, значит, Тэкчин тоже сумеет войти. Он сможет найти нас.

Роан кивнула:

– Да, сможет, и пока это хорошо. Я рада за Мойю. Но со временем, когда все закончится и мы умрем по-настоящему… в смысле, попадем в Пайр навечно… Брин отправится в Рэл.

– Но это ведь тоже хорошо? – спросил Гиффорд. – Она будет с родными.

Роан посмотрела на дверь, из-за которой доносился плач.

– Но не с Тэшем. Мы с тобой, Мойя с Тэкчином – мы навсегда будем вместе, но Брин… никогда больше его не увидит.

Ощутив всю тяжесть этих слов, остальные тоже посмотрели на дверь, за которой слышался женский плач.

– Да, это и впрямь паршиво, – сказала Тресса.

Глава девятнадцатая

Жертвы

Я думала, что, если Сури сообщит фэйну тайну до того, как мы доберемся до нее, в небе над Рхулином будет столько драконов, что они затмят солнце. Но меня не было в кузнице в тот день, поэтому я ничего не понимала.

«Книга Брин»

– Придется тянуть жребий, – выкрикнула Имали.

В камерных помещениях Айрентенона в этом не было бы необходимости, но здание не могло вместить собравшуюся толпу. Имали произносила речь со ступеней Айрентенона, обращаясь к народу, собравшемуся внизу на площади Флорелла. Мовиндьюле сомневался, слышат ли они ее. Последовавшая тишина дала ответ на этот вопрос.

Мовиндьюле стоял на ступеньку выше членов Аквилы, занявших нижнюю лестничную площадку. К ним присоединился Видар, но рядом с ним не было младшего советника. В городе осталось так мало миралиитов, что выполнить эти обязанности никому не позволили. Единственным свободным миралиитом был Мовиндьюле, а Видар отказался его брать. Принц уперся взглядом в седовласую макушку своего бывшего наставника.

Очередной политический промах, дурак ты этакий. Когда этот кризис кончится, я непременно напомню отцу, что тебя пора заменить.

– Будут исключения, – продолжала Имали в зловещей тишине. – Принц, разумеется, не будет участвовать, равно как и старшие члены Аквилы.

Это заявление вызвало тихий ропот со стороны младших членов, не пришедших на вчерашнее собрание. Никто не высказал недовольства словами, слышались только вздохи, стоны и отдельные возгласы. Это решение никому не нравилось, но никто даже не пытался бороться за собственную жизнь. Как странно. Аквила была известна своим пренебрежением к указам фэйна, однако сегодняшним утром все молчали.

Отчаянные времена. Отчаянные меры.

Так выразился отец, когда лично объяснил старшим членам Аквилы, что кого-то необходимо будет принести в жертву. Это произошло вчера, а сегодня собрали всех жителей Эстрамнадона, и те заполнили площадь до отказа, желая узнать, что их ждет. Фэйн выяснил, как создавать драконов, но за это взималась плата. Ради сотворения каждого зверя придется отнять чужую жизнь – жизнь фрэя. Все пришли узнать, кто станет первой жертвой.

– Кроме того, – сказала Имали, – из отбора исключены те, кто служат во дворце, а также… – Имали помедлила, – все миралииты.

Собравшаяся толпа взревела от негодования. Фрэи трясли кулаками и топали ногами. Имали даже не пыталась их утихомирить. Она ждала. Откуда-то из задних рядов сквозь возмущенные крики прорвался один голос. Говорил гвидрай.

– Почему? – воскликнул он. – Почему фэйн исключил собственное племя? Это несправедливо!

– Потому, что миралииты незаменимы на войне, – сказал Видар, прикрываясь двойной защитой. – Если они не будут охранять реку, никто из нас не выживет. Поверьте, рхуны жаждут нашей крови. Это дикари, ужасные варвары, которые обесчестят наших детей и получат удовольствие от нашего унижения. Медленно, с кровожадной жестокостью они изрубят всех нас до последнего. Они разделают нас, как тушу животного, поджарят на костре и станут пить кровь наших сыновей и дочерей, поднимая за победу кубки, украденные со стола фэйна. Если бы вам грозило замерзнуть насмерть в деревянном доме, что бы вы сожгли сначала: стены или мебель?

Мовиндьюле нахмурился от удивления, смешанного с любопытством. Видар говорил дело. Хотя то, что он сравнил их с мебелью, прозвучало как-то бесчувственно.

– Как член Аквилы и глава племени нилиндов я не беспристрастна, – сказала Имали. – Немногие здесь могут судить справедливо. А тех, кому можно доверить столь тягостное задание, наверное, и того меньше. Поэтому я предлагаю, чтобы жребий тянул Мовиндьюле, принц Эриана, сын фэйна Лотиана. Я считаю его единственным, кому мы действительно можем верить.

Видар презрительно фыркнул, выказывая не только несогласие, но и полное неуважение.

Продолжай рыть себе могилу, старик.

Имали протянула Мовиндьюле руку:

– Поможешь нам?

Принц медленно поднялся по ступеням. Советники захлопали в ладоши. Последним к ним присоединился Видар, явно без особого желания. От Аквилы аплодисменты перешли на площадь, где все присутствующие демонстрировали одобрение.

Мовиндьюле остановился на верхней ступеньке перед огромной вазой размером с бочку.

– В этой вазе имена всех подходящих жителей Эстрамнадона. Сейчас его высочество выберет одно.

Мовиндьюле посмотрел на гигантскую керамическую вазу. Внизу она была расписана геометрическим узором, а по краю виднелось изображение гуся в полете. Ваза была ему хорошо знакома. Годами она стояла в вестибюле Тэлвары. В детстве он часто прятал в ней игрушки. С помощью Искусства отец наполнил ее камешками, на которых были выбиты имена кандидатов. Заглянув внутрь, он увидел несколько тысяч камешков. Сначала его поразило, что отец нашел все имена. Потом – то, как их на самом деле мало.

Это все, кто остался в городе?

В небольших городках и деревнях, в лесных чащах и дальше на восток наверняка было еще много тысяч фрэев.

А может, это и правда все.

Мысль едва не сбила его с ног.

Вдруг эти камни представляют всех оставшихся фрэев за исключением жалкой кучки миралиитов и членов Аквилы?

Вполне возможно. Какой ужас!

Насколько же мы близки к исчезновению?

С этой нерадостной мыслью он опустил руку в урну и порылся в ней, как следует перемешав камешки. В массе своей даже крошечные камешки казались тяжелыми. Затем, не сводя взгляда с фресок, изображавших Гилиндору и Каратака, он ухватил один камешек и вынул руку.

Отказываясь смотреть на него, он передал камешек Имали. Та приняла его с торжественным почтением, будто он только что вырвал сердце из груди невинного ребенка.

Может, так и есть.

Имали подняла камешек, держа его двумя пальцами, и показала собравшимся.

– Кто-нибудь желает оспорить это решение?

Некоторые покачали головой, но все молчали.

– Имя, которое я назову, останется в памяти как имя великого героя, который отдаст жизнь ради спасения нашего народа. – Имали поднесла камень к лицу и сосредоточилась. Нахмурившись, кивнула: – Амидея из племени гвидрай.

Из толпы донесся крик. Все замотали головами и повернулись, чтобы посмотреть, чем вызван случившийся переполох. В толпе уже появились дворцовые стражи.

Амидея оказалась женщиной средних лет – ее возраст явно перевалил за полторы тысячи, – стройной, в рабочей одежде, с заплетенными в косы волосами и полными ужаса глазами. Она продолжала кричать и отбиваться ногами, а солдаты в львиноголовых шлемах, подхватив ее под руки, волокли женщину прочь. Одна из кос распустилась, пока она сопротивлялась. К тому времени, как ее вытащили с площади, она уже обмякла, и ее ноги безвольно волочились по мрамору.

Толпа вновь затихла, но настроение явно улучшилось. Все почувствовали облегчение. Длань Смерти указала на кого-то другого.

Имали ненавидела себя, но не могла подавить радостное чувство облегчения. Выбрать могли кого угодно, а у нее было много знакомых. Амидею она не знала. Гвидрай – рабочая пчелка – жужжала в другом улье, нежели куратор Аквилы. Гвидраи находились на самом дне, хотя так быть не должно. В мире, каким его воображала Гилиндора, все были равны, но с тем же успехом она могла представить себе реальность, в которой масло смешивалось с водой, а сливки не поднимались на поверхность.

Возможно, Амидея была замечательной: доброй, любящей и всегда готовой помочь соседям. Но Имали не хотелось о ней так думать. Лучше представлять Амидею злодейкой. Возможно, поэтому Феррол выбрал ее. Возможно, Амидея втайне пинала собак и мучила белок. Вот тогда все хорошо, все вполне приемлемо.

Ну и чушь лезет в голову, – думала Имали, возвращаясь домой по тонкому слою снега, который таял, едва коснувшись земли. Всю жизнь Имали принимала участие в публичных дискуссиях, нередко находя смысл там, где его не было. Она использовала логику даже тогда, когда аргумент строился на зыбком основании, а опыт придавал ее заявлениям определенную твердость. Она всегда преуспевала в изменении чужого мнения. Была только одна трудность: зная все свои трюки, себя Имали обмануть не могла.

Все это из-за меня. Я этого добилась. Я убедила Сури научить Лотиана создавать драконов, хотя знала, что погибнут невинные. Я считала, что принимаю правильное решение, но видеть, как Амидею волокут прочь, а она кричит и сопротивляется, – это слишком…

Теперь у нее руки в крови. И крови станет только больше, прежде чем все закончится.

– Кого выбрали? – спросила Макарета, как только Имали вошла в свой перенаселенный дом.

Когда-то одиночество успокаивало ее и помогало быстро восстановить силы. Теперь же она жила вместе с упрямой девчонкой, которой еще и тысячи нет, и рхункой-миралиитом.

Жизнь – сплошной абсурд.

– Гвидрая, – сказала куратор, не глядя вешая плащ на крюк возле двери.

Она промахнулась, плащ упал. Имали гневно посмотрела на крюк, словно тот вместе с остальным миром задался целью помучить ее. Оставив плащ на полу, она подошла к камину, где едва тлели догорающие угли. В доме было холодно. Макарета не удосужилась подкинуть дров.

Во имя Феррола, еще бы! Для этого ведь пришлось бы сделать что-то полезное руками.

– Как зовут? – спросила Макарета.

В ее голосе слышалось волнение, как будто выбрать могли ее. Странно, ведь она и так жила под угрозой смертной казни.

Имали изогнула бровь.

– Тебе есть дело до гвидрая?

Появилась Сури в подогнанной по размеру синей ассике Имали. Она выскользнула из ниши у окна – рхунка предпочитала большие окна, которые открывались наружу. Поначалу Имали беспокоило, как уживутся две могущественные соперницы в Искусстве, представительницы разных культур, оказавшиеся взаперти в одном доме, однако, судя по всему, девушки поладили, как сестры; присутствие одной успокаивало другую.

– Кто это? – настаивала Макарета.

– Амидея.

На мгновение задумавшись, Макарета покачала головой:

– Я ее не знаю.

– Так я и думала. – Имали потерла руки и поежилась от холода.

Услышав их разговор, Сури нахмурилась – брови, разрисованные странными узорами, беспокойно сошлись у нее на переносице.

– А ваш фэйн знает того, кого собирается принести в жертву?

Имали взяла полено из большого ящика и подбросила в затухающий огонь.

– Сомневаюсь. Может быть, он о ней слышал. Я определенно видела ее раньше, может, даже слышала ее имя. По прошествии нескольких веков почти любой кажется знакомым, но, если не видишься с ними часто, об этом легко забыть. И все же я сильно сомневаюсь, что фэйн знаком с Амидеей. Представить не могу… то есть… каково было бы казнить близкого знакомого?

– Сури? – произнесла Макарета, и отчетливое беспокойство в ее голосе заставило Имали обернуться.

Рхунка бросилась к выходу. Отыскав щеколду, она рывком распахнула дверь и выбежала из дома.

– Сури! – закричала Имали. – Что ты делаешь?

Сури бежала со всех ног.

Падал снег, наверное, было холодно, но она этого не чувствовала. Мир, пусть и бесцветный и размытый, выглядел ярким, но она едва это замечала. Она бежала во дворец – единственное место, куда знала дорогу. Сури предполагала, что именно там найдет фэйна. Если бы она остановилась и подумала, то поняла бы, что вряд ли фэйн пожелает создавать дракона в помещении. Однако она не сомневалась, что фэйн приступит к делу без промедления. Жестоко заставлять жертву ждать. Сури не слишком высоко оценивала Лотиана, но не думала, что он опустится так низко.

До дворца она так и не добралась.

Фрэй в сине-золотом одеянии поймал ее неподалеку от площади, которую оцепили солдаты в доспехах. Один из них задержал Сури. Теперь ее, возможно, изобьют, выместят злость на единственном рхуне, до которого могут дотянуться. Вот почему Имали не велела ей выходить из дома, но Сури должна была попытаться.

Грубо схватив ее, солдат крепко держал Сури за запястье, но больше ничего не делал.

– Отпустите! – крикнула она, и, к немалому ее удивлению, он послушался.

– Сюда нельзя. – Фрэй слегка оттолкнул ее. – Вход на площадь закрыт по приказу фэйна.

Она заметила, как стражник, брезгливо скривившись, вытер руку о бедро.

Все дело в новом платье. Он не сразу понял, кто я, кого он схватил.

Из-за спины стражника, с площади донесся ужасный крик. Стражник обернулся, и Сури метнулась мимо него. Перескакивая через вечнозеленую живую изгородь и каменные скамейки, она добралась до края мощеной площади, и тут фрэй вновь схватил ее. Но и для стражника, и для Амидеи было уже слишком поздно.

Фэйн стоял посреди пустой площади. У ворота и на рукавах его кремовой ассики темнели кровавые отпечатки ладоней. Рукавами он неаккуратно отер кровь с лица. В большой темно-красной луже лежал труп с мечом в груди.

– Ты меня обманула! – вскричал фэйн, увидев Сури.

Догнавший ее стражник попытался было оттащить Сури, но в оцепенении застыл на месте при виде кровавой сцены.

– Вовсе нет, – ответила Сури, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя держать себя в руках рядом с трупом было очень трудно. – Вы меня не послушали!

– Нет никакого дракона! Нет гиларэбривна! Ничего не получилось. Ничего! Я сделал все, как ты сказала, и почти ощутил его, но не смог коснуться глубинных струн.

Сури вырвала руку из хватки стражника, который больше не пытался остановить ее, и, не сводя глаз с тела, шагнула вперед. Фрэя лежала на спине, раскинув ноги и руки. Одета она была не в ассику, а в простую рубаху без застежек и жилет, красиво расшитый цветами.

– Кто она?

– Что? – не понял Лотиан.

– Та, кого вы убили. – Сури указала на труп. – Она. Кто она?

Он покачал головой:

– Какая разница?

– Это очень важно. Я вам говорила, но вы не послушали. Вы хоть знаете, как ее звали?

Фэйн оглянулся, посмотрел на труп и покачал головой:

– Кажется, Амидея.

– Кажется? Значит, вы ее не любили?

Фэйн выглядел озадаченным.

– Я же сказала, нужна жертва!

– Я принес жертву! Я убил женщину из моего народа!

Сури помотала головой:

– Разве это трудно, если вы и имени ее толком не знали?

– Как ты смеешь…

– Уверена, это было неприятно, но мощь, необходимая для создания гиларэбривна, превышает весь запас Авемпарты. Она рождается не из неудобства или сожаления. Я же говорила, нужно разбить себе сердце. Так не бывает, если убиваешь незнакомца. Так не бывает, если приносишь в жертву случайного знакомого. Чтобы сделать все правильно… – Голос Сури надломился, горло сжалось. Она поднесла руку ко рту. Губы задрожали, перед глазами, на которые навернулись слезы, стоял туман. – Необходимо убить обоих – жертву и часть себя. Принести в жертву частицу собственной души. Ты больше не сможешь чувствовать себя целым, потому что тебе пришлось отрезать часть себя, чтобы сотворить чудовище. Важна потеря. Жертва – это не столько тот, кого убиваешь, сколько ты сам. Чтобы плетение сработало, чтобы дать ему необходимую силу, вы должны убить кого-то, кто важен для вас. Кого вы любите. Ради кого при других обстоятельствах пожертвовали бы жизнью. Боль должна быть сильнее любой боли, которую вы испытывали раньше, настолько сильной, что вы никогда больше не пожелаете ее испытать.

Фэйн продолжал смотреть на нее, но в глазах его уже не было ненависти. Ушли недоверие, подозрение, злоба. Он окинул взглядом площадь и уставился на свои окровавленные руки.

– Да… да… – При каждом слове он медленно кивал. – Понятно. Смерть, боль, страдание – конечно.

В его открытии не было ни радости, ни торжества.

Снег повалил сильнее. Снежинки кружились в безветренном воздухе. Тишина окутала все вокруг фэйна и Сури.

Фэйн вгляделся в Сури. Он впервые смотрел на нее как на личность.

– У меня не так много близких, которых я могу позволить себе лишиться.

Сури кивнула:

– Теперь вы понимаете, почему против вас всего один дракон.

Глава двадцатая

В присутствии легенд

Тэш всегда был храбрым, упорным и неуязвимым в сражении. Но никогда раньше он не шел против бога. Из пяти богов Феррол – третьерожденная дочь Этона и Элан, императрица тьмы, богиня фрэев, повелительница проклятых и королева Белой башни – была последней, с кем захотел бы сражаться любой, в том числе и Тэш.

«Книга Брин»

– За победу придется заплатить.

Снова взревели боевые рога, и Тэш представил, как фрэи врываются в нижний двор.

– Может, поговорим позже?

– Нет, именно сейчас. Тэш… если со мной что-нибудь случится, ты останешься последним дьюрийцем. Ты должен сделать так, чтобы наш народ не исчез вместе с тобой. Тебе ведь нравится Брин?

– Мне кажется, сейчас не время… слушай, я должен бежать к…

– Сейчас самое подходящее время. Я не хочу, чтобы ты участвовал в битве.

– Ты же не всерьез? В прошлый раз ты запретил мне сражаться. Я же могу помочь!

– Ты можешь помочь, пережив эту ночь.

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я прятался, как последний трус? – взорвался Тэш. – Не будь дураком! Я могу…

– Я хочу, чтобы ты пошел в Кайп и защитил Брин.

Тэш вспомнил свой сон и несколько остыл.

– А когда война закончится, – продолжал Рэйт, – я хочу, чтобы ты завел семью, родил детей и прожил счастливую жизнь где-нибудь в безопасном зеленом месте, например на высоком берегу реки Урум. Я хочу, чтобы ты сделал то, чего не удалось мне.

Почему он говорит это именно сейчас?

Тэш заметил, что все, кто находится в кузнице, не сводят с них глаз, особенно Сури и Малькольм. По щекам девочки-мистика текли слезы.

– Почему ты?..

– У тебя есть дар, ты научился им пользоваться. Не позволяй войне стать частью твоей жизни. Дьюрийцы всегда были воинами, но ты должен это изменить. Обещай, что найдешь себе более достойное занятие, чем убийство.

– Зачем ты это говоришь?

– Обещай мне.

– Но я не понимаю, почему…

– Обещай.

Открыв глаза, Тэш не сразу понял, где он или где был. Реальность, яснее и реальнее той, в которой он оказался, ускользала от него. Он говорил с Рэйтом. Воспоминание. Да, всего лишь воспоминание.

Но почему именно это? Из всего, что я пережил и испытал, почему именно тот странный разговор? Может, потому что я больше никогда не видел Рэйта.

Времени, чтобы это обдумать, у него не оказалось – он был не один.

Тэш лежал на жестком белом полу. Его сковал холод, настоящий мороз – странное, но знакомое ощущение. Он испытал такое лишь однажды – наутро после того, как у него на глазах перебили всю его семью. Тогда Нифрон и его галанты переходили из дома в дом и выволакивали тех, кто, как Тэш, прятался в темноте, надеясь остаться незамеченным. Единственная разница между ним и другими была в том, что он нашел себе более надежное укрытие. Он видел, как эльфы, отыскав нескольких выживших, убили их. Объятые животным ужасом, несчастные кричали, пока меч или копье не заставляли их умолкнуть. Тогда они переставали быть животными, или людьми, или его друзьями. Оставались лишь горы плоти и окровавленной одежды.

Даже после того, как галанты ушли, Тэш, парализованный ужасом, не стал покидать укрытие и лежал в грязи под домом. Когда он проснулся, уже взошло солнце, повсюду пахло дымом, тело сковал чудовищный холод. Ничего подобного он не чувствовал ни до, ни после – до тех пор, пока не очнулся на белом полу в тронном зале королевы Белой башни.

– А ты быстро, – сказала Феррол.

Во всяком случае, Тэш решил, что это она и что обращается она не к нему. В зале были и другие. Тэш не стал оглядываться, да в этом и не было нужды. Он чувствовал, что на него смотрит несколько пар глаз – пять, шесть, может, десять, не целая толпа, конечно, но достаточное число. Друзей среди них не было. Это он тоже чувствовал.

Сверху падал резкий белый свет – с такой силой, что Тэш физически ощущал его. Поднять голову не представлялось возможным. Свет лился прямо на него, обесцвечивая все вокруг и оставляя собравшихся в тени. Он видел ее – по крайней мере, частично. Королева сидела всего в нескольких дюймах от него. На уровне его глаз находилась пара тяжелых сапог с заостренными, словно копья, носками. Длинные, обтянутые черной кожей ноги блестели; а может, это были все еще сапоги. Он не мог понять. Она скрестила ноги и нетерпеливо покачивала той, которую закинула сверху.

– Тебе лучше? – спросила королева. – Может, и нет. – Теперь она обращалась к нему. Он это знал, хотя по-прежнему не видел ее лица. Все, что было выше колен королевы, скрывал болезненный свет. – Твое место здесь. Ты это знаешь – наверняка почувствовал, как только вошел. Та девчонка сбила тебя с толку. Ей здесь не место, однако она тут, значит, всему виной обман и коварство. Позволь мне первой выразить тебе соболезнования. Знаю, трудно принять, что та, кого ты любишь, не отвечает тебе взаимностью.

Тэш решил молчать. Она насмехается над ним, а он слаб и сбит с толку. Лучше не опускать щит и не поднимать голову.

– Она бросила тебя здесь, а сама убежала, спасая свою шкуру. Уверена, это было твое решение, но ведь долго ее уговаривать не пришлось, не так ли? Если бы она действительно любила тебя – так, как любишь ее ты, – она бы осталась. Ты бы ее не бросил, правда? Остался бы, даже если бы она умоляла тебя уйти. А она сбежала. Как думаешь, почему? Мы ведь оба знаем ответ. Причина может быть только одна.

Как и свет, ее голос причинял ему физическую боль. Слова, сыпавшиеся сверху, из непроницаемого сияния, жгли, словно ледяные иглы.

– Хэвар, воин Мари, оказал сопротивление бесчисленным уберрэнам, выступившим из Эреба. Он был один на поле перед золотыми вратами. Когда все прочие бежали, он остался, не желая покидать смертельно раненного пса, которого уже нельзя было спасти. Мы умоляли его отступить, продолжать бороться вместе с нами, однако он остался. И погиб. Великий Хэвар пожертвовал жизнью, потому что любил этого глупого пса. Потому что любил его.

Луч света сдвинулся. До слуха Тэша донесся звук какого-то движения, и королева снова заговорила. Теперь ее голос был ближе.

– Брин не любит тебя. Возможно, когда-то любила. Потом она узнала, кем ты был, кто ты сейчас и что совершил. Именно это вбило между вами клин. Убедило ее в том, что твое место не с ней, а со мной. Ты – один из моих людей, Тэш. Ты живешь не во сне. Ты видишь мир таким, какой он есть, – полем брани. Всех нас вышвырнули на эту арену и всем вручили оружие. Если сумеем, выживем. Верность нужно заработать, а за жестокость – заплатить. Таков ход войны, и она не заканчивается после смерти. Жизнь – лишь процесс отбора. Жизнь решает, на чьей ты стороне. Ты должен быть на моей. А она – нет. Зря ты отдал ей свое сердце. Если бы вы оба выжили, она бы оставила тебя так же легко, как сделала это на поле боя. Она никогда не смогла бы любить убийцу.

От последних слов он ощутил не просто холод, не просто ледяной укол. Его будто пронзили сосулькой. Такое действие оказывала правда. Он дрожал, задыхался и царапал ногтями пол, испытывая настоящую боль. Белый пол был не камнем, а выбеленной костью.

– Скажи мне, Тэш, – спросила королева нежным полушепотом у самого его уха. – Где ключ?

Он вздрогнул.

– Мы тебя обыскали. Ничего не нашли. Он у Мойи? У Брин? У нее, да? Может, у Гиффорда?

Она ждала ответа.

Тэш упорно молчал.

Королева отошла, забрав с собой свет.

– Ты теперь здесь, Тэш. – Ее голос стал громче. – Ты останешься здесь навсегда. Этого не изменить. Пора тебе познакомиться со своей новой семьей.

Теперь, когда свет потускнел, Тэш мог различить лица тех, кто его окружал. Многие оказались ему не знакомы – но только не галанты. Единственным, чье присутствие удивило Тэша, был Тэкчин, стоявший вместе с остальными. Большинство из них он убил, застиг врасплох, подловил, когда они были слабы или сбиты с толку. Он ни о чем не жалел и не собирался оправдываться. Они получили по заслугам. Его деревню они тоже уничтожили не в честной схватке.

Сэбек пожирал его особенно въедливым взглядом. Раны фрэя исчезли, а на поясе висели два ранее сломанных, но теперь целых меча, Гром и Молния.

– Тэш, – сказала королева, – ты в любом случае не сможешь быть вместе с Брин. В отличие от тебя, она здесь не останется. Ты ведь это понимаешь? Очень важно понять, что я говорю не о годе, десятилетии, сроке человеческой жизни, даже не о столетии. Нет, я имею в виду вечность. Ты проведешь ее здесь. Теперь это твой дом, а я – твой правитель. Я могу сделать так, что тебе здесь будет очень хорошо. В моем царстве нет излишеств, и на первый взгляд может показаться, что здесь темно, холодно и неприятно, однако здесь доступны удовольствия – невероятные удовольствия. В моем мире таятся наслаждения, которых ты даже не можешь вообразить, учитывая, какое жалкое существование ты влачил. В то короткое время, что ты провел под солнцем, ты ел помои; я устрою в твою честь пиры и угощу тебя блюдами из диковинных зверей и птиц. Ты пил грязную воду; я утолю твою жажду винами, пивом и ликерами, о которых ты даже не смел мечтать. Я дарую тебе слуг, собственное королевство, замок, выстроенный соответственно твоему вкусу. При жизни у тебя была лишь одна женщина. Я подарю тебе тысячи, и ты сможешь пользоваться ими, как пожелаешь. Каждый день будет наполнен восторгом битвы, а за этим последует ночь опьяняющего удовольствия. Так пройдет для тебя вечность, если… ты поможешь мне найти этот ключ.

Тэш увидел ее. Она сама была светом, и смотреть на королеву было больно. Черты ее лица были резкими и прекрасными. Он не отводил взгляд. Она скривила тонкие, как лезвия, губы, и он почувствовал, как что-то сдавило ему сердце.

– Если ты откажешься пойти мне навстречу в такой мелочи, твое будущее окажется куда менее приятным. Сэбек просит отдать тебя ему, просит надеть на тебя оковы и сделать его рабом на тот же самый бесконечный срок. Очевидно, у него на твой счет свои планы, которыми он даже со мной не поделился. Но я догадываюсь. Зная его, могу сказать: тебе ни минутки не будет скучно.

Королева подошла ближе, и вместе с ней вернулся тяжелый свет, грозивший раздавить его.

– Скажи мне, Тэш. Где ключ?

Ей невозможно было противостоять, невозможно было стиснуть зубы и вытерпеть боль. Он не боялся телесных пыток. У него не было тела. Здесь шла отчаянная война силы духа, и Тэш проиграл Феррол.

Будто растаяв перед ней, он выкрикнул:

– Тресса… Он у Трессы… На цепочке на шее.

– Он лжет, – сказал один из окружавших Тэша духов – человек с густой черной бородой, одетый в плащ из шкуры медведя. – И я мог бы сразу сказать вам, что он именно так и скажет. Они все ненавидят мою жену. Презирают ее. Они бы ни за что не отдали бы ей эту штуку, но он, конечно, первой выдал именно ее.

– Это правда, Тэш? – Свет стал еще тяжелее, отчего из горла Тэша изверглись звуки, которых он никогда не слышал и не подозревал, что способен их издавать. – Думал провести меня? Можешь противостоять мне? Ты солгал?

Даже если бы Тэш захотел ответить, то не смог бы. В какой-то момент, когда боль становилась невыносимой, он обычно терял сознание. В этот раз ничего подобного не произошло. Боль все нарастала, и он знал, что она никогда не прекратится. Он не потеряет сознания, даже смерть не освободит его. Он плакал и кричал, но боль не унималась. Она больше никогда его не покинет.

Семь лестниц привели их в недра Бастиона, пугающее царство огня и тьмы, куда Брин не осмелилась бы ступить, если бы отряд возглавляла не Беатрис. Здесь вращались огромные зубчатые колеса, камень скрежетал о камень. Из гигантских чанов, наполненных сияющим расплавленным металлом, лился яркий желтый свет. Хор молотков отбивал нескончаемый звонкий ритм, а цепи своим лязганьем издавали мелодию, которой подпевал свистящий пар.

Дочь короля Мидеона, белесый призрак на фоне багрово-огненного мира, промчалась сквозь лабиринт колонн и арок и наконец остановилась перед маленьким, старым рабочим столом, спрятанным в неприметном углу. Сюда не доходили пар и свет. Подвешенный к потолку небольшой фонарь озарял гнома с длинной седой бородой и закатанными рукавами, восседавшего на высоком табурете. Он низко склонился над столом, едва не уткнувшись в него головой, и Брин решила, что гном трудится над какими-то очень мелкими деталями. Но потом она услышала храп.

– Эст Берлинг? – уважительно произнесла Беатрис.

Голова медленно поднялась. Гном на табурете засопел, затем как следует откашлялся, будто в горле у него завелась парочка неугомонных мышей. На носу у него сидели два крошечных стеклянных окошка, удерживаемых вместе тонкой проволокой. Сквозь них он рассматривал гостей и жевал губами.

– Беатрис, верно? – Он вгляделся в их проводницу.

Она нахмурилась, а гном на табурете улыбнулся.

– Это Альберих Берлинг, – сказала Беатрис, слегка взмахнув рукой и кивнув в сторону гнома. – Эст Берлинг, вот те, о ком я говорила.

Стеклянные окошки сползли вниз по крупной переносице, и он посмотрел на путников поверх них.

– Те, для кого вы желаете выковать доспехи?

– Да. Если это не доставит вам особых хлопот.

– Это… – начал Дождь, но затем просто в изумлении уставился на гнома. – Вы… Вы – тот самый Альберих Берлинг? Из клана Брунденлин?

Гном на табурете выразительно приподнял бровь и усмехнулся:

– Да. А что, ты знаешь другого такого?

– О нет! Конечно нет, – сказал Дождь.

– Ну, вот тебе и ответ. – Гном угрюмо осмотрел Дождя. – Это что, теперь так одеваются?

Брин пригляделась, но не увидела в одеянии Дождя ничего странного. Равно как и сам Дождь, который, опустив голову, осмотрел себя с ног до головы.

– Ага, я сам это смастерил.

Альберих взял Дождя за руки и растопырил его пальцы.

– Странно.

– Что?

– Не понимаю. У тебя десять пальцев, как у любого другого, а смастерил ты именно это? – Он отпустил руки Дождя, с презрением покачал головой и, снова махнув рукой на его одежду, отвернулся.

– Эст Берлинг, вы сможете их снарядить? – спросила Беатрис.

– Да. Конечно смогу. Я же Альберих Берлинг!

– Это нужно сделать быстро. Отец уже собирается переходить в контрнаступление. Эти шестеро выйдут с первой волной.

– Правда? – Альберих снова оглядел их поверх маленьких стеклянных окошек. – Как по мне, так на воинов они не похожи.

– Они не воины, потому им и нужны доспехи. Лучшие.

– Лучшие? – Одинокая бровь вновь взлетела, и гном, сняв с носа окошки, заметно ощетинился. – Я – Альберих Берлинг, дитя. Мы это уже установили, так?

Беатрис кивнула:

– Прошу прощения.

Мойя выжидательно посмотрела на Брин. Той нечего было ей сообщить. Брин служила Хранителем рхунских кланов и ничего не знала о гномах.

– Извините! – сказала она. – А мы… – Она указала на себя, Мойю, Гиффорда и Трессу. – Мы должны знать, кто такой Альберих Берлинг?

На сей раз изогнулись обе кустистые брови.

– Кажется, ремесленник, – сказала Роан. – Мороз и Потоп часто его упоминали.

Альберих уронил окошки себе на колени.

Беатрис от смущения прикрыла лицо рукой.

Дождь замотал головой, будто пытаясь высушить волосы.

– Альберих Берлинг – не ремесленник. Альберих Берлинг – мастер ремесел. – Дождь ожидал, что теперь-то до них хоть что-то дойдет, но не увидел ни намека на понимание. – Он – легенда. – По-прежнему ничего. – Он изобрел драгоценные замки и сотворил Дракон Харт. В древности равным ему считался лишь его отец, Андвари, а Андвари Берлинг придумал и помог построить Друминдор, величайшую в мире крепость.

– Я был подмастерьем, когда строился Друминдор, – сказал Альберих.

Он поднял с колен оправленные в проволоку окошки и снова нацепил их на нос.

– О! – Гиффорд улыбнулся, словно у него в голове зажегся свет. – Он как Роан.

Дождь открыл рот, чтобы возразить, но замялся и смущенно переводил взгляд с гнома на Роан и обратно.

– Кто такой этот… Роан? – спросил Альберих.

– Она, – с гордостью заявил Гиффорд, положив руку на плечо жене.

– Ба! – отмахнулся Альберих и скрылся в потемках, куда не доставал свет.

Остальные молча проводили его взглядом.

Прежде чем кто-либо заговорил, Альберих вернулся с метром.

– Ты – Роан – иди-ка сюда.

Роан испуганно посмотрела на Гиффорда и медленно шагнула вперед.

– Начнем с тебя, ладно? – сказал Альберих. – Нельзя же, чтобы мою рхунскую копию проткнули каким-нибудь жалким бронзовым копьем, верно? Так, а теперь вытяни руки в стороны, как будто ты птица в полете, и стой смирно.

– Доспехи? – спросил Гиффорд у Беатрис. – Я… Кажется, я не понимаю. Разве… Ну, то есть все это ведь не по-настоящему, да? Ведь даже наш внешний вид – плод воображения. Зачем нужны ненастоящие доспехи?

– Ненастоящие? – вскричал Альберих.

Поднявшись, он снова скрылся в темноте. Послышался лязг металла, и на сей раз он вернулся, размахивая гигантским мечом, мерцавшим синеватым светом.

Роан ахнула при виде клинка.

Заметив разъяренное лицо гнома, Гиффорд был вынужден обнажить свой меч. Мойя сделала шаг назад и натянула тетиву Одри, но гном то ли не видел, то ли не боялся ее. Он не сводил глаз с Гиффорда и его меча.

– Ха! – закричал Альберих Берлинг. – Теперь видишь!

– Нет… если честно, нет. То есть… я вижу, что вы вот-вот броситесь на меня с мечом, – сказал Гиффорд, сжав собственный меч обеими руками.

Берлинг со вздохом покачал головой и хмуро глянул на Беатрис.

– Они как будто только что прибыли.

– Так и есть, – ответила Беатрис.

– Ох! – Берлинг, похоже, о чем-то задумался, потом нахмурился и, снова повернувшись к Гиффорду, взмахнул светящимся клинком. Гиффорд отступил. – Почему ты испугался моего малюсенького меча, парень?

– Малюсенького? – возмутился Гиффорд. – Уж маленьким его никак не назовешь.

– Ба! Говоришь, это ничего. Говоришь, его не существует. Воображаемый, да? Ненастоящий? Так чего ж ты испугался воображаемого клинка?

– Я… я не знаю.

– Думаю, ты много чего не знаешь. – Альберих положил меч на стол и снова принялся снимать мерку с Роан. Та не сдвинулась ни на дюйм. – Здесь все – эшим.

– Все… что все? – спросил Гиффорд. – Эшим? Что такое эшим?

– Эшим – это эшим, – сказал Альберих, хлопнув себя по груди. – Что, у вас в рхунском нет такого слова?

Все покачали головой.

Альберих ощерился.

– Значит, дурной у вас язык. Эшим – это… это сердце, это осознание, это вера.

– Уверенность? – предложила Мойя. Она все еще держала тетиву Одри натянутой, но не создала стрелу.

Альберих пожал плечами:

– Вроде того, но сильнее. Скорее то, что идет отсюда. – Он снова стукнул себя по груди. – Ясно?

Брин кивнула вместе с остальными, но, если честно, до конца не поняла.

– Ты обнажил меч, потому что он придал тебе больше эшим: с ним ты почувствовал себя сильнее, спокойнее, храбрее, так? Доспехи, которые я выкую, будут полезнее меча. Мои доспехи укрепят вашу эшим и сделают вас сильнее.

– То есть доспехи не из металла, а из уверенности? – спросил Гиффорд.

– Они помогут усилить вашу волю, – сказала Беатрис. – И тогда другим будет труднее управлять вами.

– Кажется, я понял, – сказал Гиффорд, собираясь убрать меч в ножны.

– Стой, стой, стой! – Альберих вытянул руку, сжимая и разжимая пальцы. – Дай-ка взглянуть на эту штуку.

Гиффорд помедлил.

– Отдай ему меч! – одними губами прошептала Беатрис, а Мойя кивнула.

Он вручил меч гному.

Альберих поднес его к свету, постучал по клинку костяшками пальцев, потом лизнул и пожевал губами, оценивая вкус.

– Он создан из твоей эшим, но сотворил его не ты. Это воспоминание. Ты пользовался им при жизни. Откуда взялся оригинал?

Гиффорд бросил взгляд на Роан:

– Она его сделала.

– Роан, – произнес Альберих, внимательно приглядываясь к девушке.

Роан по-прежнему стояла, вытянув руки, но уже начала уставать.

– Она называет это «сталь», – сказал Гиффорд.

Альберих с подозрением глянул на Беатрис. Принцесса хладнокровно выдержала его взгляд. Восторженное уважение, которое она выказывала по отношению к эсту Берлингу, исчезло, и лицо ее превратилось в неприступную стену. Несколько неловких минут они напряженно смотрели друг на друга, пока Альберих наконец со всей силы не ударил лезвием меча по столу. От неожиданности путники вздрогнули. Роан надоело стоять, раскинув руки, и она отошла назад к Гиффорду, который обнял ее.

– Оригинал произвел на тебя сильное впечатление, – сказал Альберих, глядя на клинок. – Видно, хороший был металл. – Он обратился к Роан: – Хорошая… сталь, Роан. – И рассмеялся немного безумным смехом. – Ха-ха! Она и правда я! – Он вернул меч Гиффорду. – И для вас, для всех вас, я выкую самые лучшие доспехи. Да, самые лучшие.

После снятия мерок Беатрис предложила показать гостям вид, открывающийся с крыши Бастиона, но Тресса, Роан и Дождь остались в мастерской Альбериха, чтобы понаблюдать за тем, что они назвали «зрелищем». Понятно, почему Роан и Дождь хотели понаблюдать за работой мастера ремесел, а вот Тресса всех удивила. В крепости Мидеона ей стало лучше, однако она явно не была готова к долгому подъему. Только Мойя, Брин и Гиффорд последовали за Беатрис по длинной лестнице на высокую башню. Брин пыталась сохранить в памяти зрелище, открывшееся перед ними сверху, ведь она знала, что никогда больше не увидит ничего подобного. С высоты колоссальные стены Бастиона казались крошечными. Вдоль укреплений сверкали всполохи костров, а оборонительные сооружения Мидеона продолжали изрыгать огненные снаряды, взрывавшиеся в гуще войск, атакующих замок.

Война муравьев.

Именно так это и выглядело – если бы муравьи стреляли огненными снарядами.

Брин увидела лестницы и тараны. Огромные существа колотили по стенам Бастиона гигантскими молотами, а с крепостных валов на них обрушивались камни, копья и кипящая жидкость. С высоты башни все выглядело таким маленьким, и даже звук битвы казался приглушенным. Громоподобные взрывы стали хлопками, бой барабанов – тихим стуком, а вопли боли и победоносные возгласы – легким шепотом.

– Вон там – Белая башня, – сказала Беатрис, указывая на одинокий шпиль. С такого расстояния можно было закрыть башню вытянутой рукой. – Жилище королевы Нифрэла.

Башня напоминала дерево с мощной корневой системой, но без единой ветви. От ее основания на мили вокруг расходились сотни запутанных белых линий. Обширная белая паутина дорог, стен, застав и крепостей казалась сделанной из того же светлого, тусклого материала: камня или, быть может, выбеленного солью и солнцем дерева, вроде плавника на побережьях Тирре. Белая сеть создавала большой круг, но в его пределы вторгались чужие крепости, особенно сам Бастион.

Однако прежде всего внимание привлекали не крепости, не башни, не заставы и не дороги. Несмотря на обилие гор, холмов, долин и плато, первыми бросались в глаза не они, а многочисленные разломы. Пугающие трещины, похожие на кривые темные шрамы, напомнили Брин дно пересохшего озера. Они пестрели повсюду, вызывая необходимость в многочисленных мостах, для надзора за которыми были построены боевые укрепления и башни.

– Вон там, – Беатрис указала далеко влево, где самая крупная из трещин образовала огромный каньон, через который был перекинут один узкий мост, – Пасть Бездны. А мост ведет к Двери Элисина. Как видите, она расположена на пике того узкого каменного образования в центре Нифрэла. Одни называют его Иглой, другие – Языком Бездны. Большинство же просто зовет это Столпом Элисина.

– Далеко до него? – спросил Гиффорд.

Брин казалось, что до этого места много суток пути.

– Расстояние в Пайре обманчиво. Хотя может показаться, что на дорогу уйдет вечность.

Мойя бросила взгляд вниз на яростную осаду крепости.

– Как мы обойдем войска?

– Мы в замке короля Мидеона, в бэлгрейглангреанской цитадели. – Беатрис улыбнулась. – Вы, наверное, заметили, что мы немного помешаны на копании. Под крепостью есть целый лабиринт тоннелей, ведущих во все концы царства. Многие из наших ходов известны королеве, но отнюдь не все. Вы отправитесь по пролетному пути, одной из самых тайных наших дорог. На поверхность выйдете вон там, возле того круглого холма.

– Это больше, чем полпути, – взволнованно произнесла Мойя. – Оттуда сможем прорваться.

– Казалось бы. – Нахмурившись, Беатрис покачала головой. – Но вы не знаете королеву так, как знаем ее мы. Она – старейшая в этом царстве. По крайней мере, старейшая на поверхности. Под нами, в Бездне, якобы находятся в заточении ее старший брат Трилос и их дядья, тифоны, но о них уже целую вечность ничего не слышно. Поэтому на поверхности правит Феррол. Она одна из Пяти, а их могущество безгранично.

– Кто такие Пятеро? – спросила Брин.

– Эсиры. – Отсутствие реакции смутило Беатрис. – Разве вы о них не знаете? Но вас же сюда отправил… – Она в смятении замолчала. Затем ее лицо осветила улыбка. – Стало быть, он вам ничего не сказал?

– Он? – переспросила Мойя.

Беатрис задумчиво прищурилась, подбирая слова.

– Тот, кто отправил вас сюда.

– Ты про Малькольма?

Имя, судя по всему, не показалось Беатрис знакомым. На мгновение задумавшись, она пожала плечами:

– Хорошо, но ведь я права, верно? Он вам почти ничего не объяснил.

– Что именно не объяснил?

Беатрис смущенно улыбнулась:

– Интересно, почему. Может, на то есть причина. – Она отвела взгляд, напряженно размышляя.

– Может, забыл, – не без раздражения сказала Мойя. – Может, у него не было времени. А у тебя какое оправдание?

– Я это уже объясняла, и вряд ли он забыл, – ответила Беатрис.

– Так ты нам расскажешь? – настойчиво спросила Брин.

Беатрис поджала губы, пытаясь принять решение.

– Не важно… Он не мог не знать, как все обернется. Вы никак не сможете пройти через все три царства, не узнав правды. – Она бормотала себе под нос, будто разговаривая сама с собой, потом кивнула: – Я расскажу вам, что знаю. Это далеко не все, но явно больше того, что известно вам. Однако для этого мне понадобится чай. – Она направилась к лестнице.

Мойя и Гиффорд последовали за ней, а Брин задержалась у окна, глядя на битву и обезображенную шрамами землю. Почерневший, потрескавшийся, бесплодный – именно таким она представляла бы Нифрэл, если бы ей хватило воображения.

Ты где-то там, Тэш? Если я буду постоянно думать о тебе, ты сможешь меня услышать? Почувствуешь ли ты меня?

Прижав ладони к каменным стенам крепости Мидеона, она выглянула наружу, закрыла глаза и сосредоточилась на мыслях о Тэше.

Я знаю, ты здесь. Знаю, ты еще существуешь. Спасибо тебе за то, что спас меня, и за то, что пожертвовал жизнью. Я так и не сказала тебе, как много это значит. Надо было сказать. Многое надо было сказать. Я записываю слова, но когда надо говорить, ничего в голову не приходит. Жаль, я не знаю, где ты. Не знаю, что бы я сделала… смогла бы я что-то сделать для тебя? Мне было бы так важно знать, что с тобой все в порядке.

Ей показалось, что в молниеносной вспышке света перед тем, как открыть глаза, она увидела, как он кричит от боли.

Тэш так и не потерял сознания, но обнаружил, что, когда боль достигла апогея, он перестал обращать на нее внимание. Как и на время, которое будто остановилось в самый неподходящий момент. Он также выяснил, что, не имея рта, горла или легких, он мог кричать вечно.

К счастью, вечность подошла к концу. Боль прекратилась, время возобновило ход, а Тэш остался лежать на полу из белой кости в тронном зале Нифрэла, будто обнаженный нерв, в ожидании того, что будет дальше.

– Не знаю. Возможно, – сказал кто-то. Голос донесся откуда-то издалека.

– Осталось всего шестеро, разве это трудно?

– Как бы ты поступил?

– Находясь в осаде, как они? Воспользовался бы подземными ходами.

– Какими именно? В том-то и беда с этими бэлгрейглангреанами, у них там целая сеть ходов. Прямо крысиное гнездо.

– А нельзя устроить обвал? Вы ведь создали поверхностный слой здесь? Настоящий камень внизу. Если дхерги могут копать, значит, мы можем обрушить.

– Подобное привело бы к… Честно говоря, не знаю, к чему бы это привело, и не думаю, что положение настолько отчаянное, – раздался голос королевы. Тэшу не составило труда распознать его, а вот забыть наверняка будет непросто. – Я бы предпочла не перетасовывать колоду настолько радикально. Как ты и сказал, осталось всего шестеро, и мы знаем, куда они направляются.

– Значит, ловушка? До моста или, может, на самом мосту? Ведь им все равно придется по нему пройти. Прорыть тоннель через ущелье нельзя, а их войскам придется сойтись. Там не очень широко.

– Значит, до моста. Не хочу, чтобы они подошли настолько близко. Не хочу рисковать, а то, не ровен час, моя добыча рухнет вниз, и я ее упущу. – Снова голос королевы; ее слова опять напоминали уколы льда. – Захватим их на сланце между монолитами.

Тэш открыл глаза. Свет – ее свет – сиял вдалеке от него. В бледном озере света – не в теплом сиянии, дарующем жизнь, но в пустом, холодном блеске драгоценных камней, извращающем душу – виднелось несколько мрачных силуэтов.

– Я прикажу грэнморам выстроиться в шеренгу. Алон Рист поведет галантов в атаку с фланга.

– Не стоит забывать о Фенелии. На сей раз она примет участие.

– Мы поставим против нее Гриндала.

– Инерус может устроить засаду и взять их в оцепление. Оказавшись в узком проходе, они будут вынуждены тесниться. Это ослабит их оборону.

– Этого должно хватить.

– Меня не интересует то, что должно случиться, – сказала королева. – Я не упущу этот ключ. Если бы мы только знали, у кого он, это упростило бы задачу. А этот дурак Мидеон все усложняет. Он что-то затевает в Бастионе… но что?

Тэш почувствовал на себе ее взгляд. Он причинил ему боль, заставив вздрогнуть.

– Ты уверен, что он лжет? – обратилась она к Коннигеру.

– Мы с Трессой два сапога пара, – сказал он. – Вы бы доверили ключ мне?

– Что ж, ладно, он не сдается. Бросьте его в яму.

– Но вы же мне обещали, – сказал Сэбек.

Королева рассмеялась. Ей вторило еще несколько голосов.

– Нельзя верить тому, что я говорю, дитя. Только тому, что я делаю. Бросьте его в яму. Мы должны заняться своими делами.

Тэш услышал звук приближающихся шагов и увидел силуэт Сэбека, которого ни с кем не смог бы спутать.

В своих уютных и безопасных покоях Беатрис сидела на мягком табурете с чашкой чая в руке. Устроившись у очага, сжимая обеими руками белую чашку, стоявшую у нее на коленях, принцесса действительно напоминала ребенка, совсем юную девушку. Ее глаза блестели, на губах играла легкая улыбка. И то и другое убедило Брин, что история будет интересная. Она на это надеялась. Ей нужна была хорошая история.

– Что вы знаете о начале мира? – спросила принцесса.

Роан, Тресса и Дождь еще не вернулись из мастерской. Мойя и Гиффорд посмотрели на Брин.

– Брин – наша Хранительница Уклада, – пояснила Мойя. – Она хранит истории о прошлом нашего народа.

Беатрис выжидательно посмотрела на Брин.

Та сму тилась.

– По правде говоря, кое-что меня поставило в тупик.

Очевидно, Мойю это удивило.

– Видите ли, Мэйв рассказывала мне про Хаос, Этона и Элан. Кое-что я узнала в Нэйте… но теперь, услышав слова Дроума… Я уже и не знаю.

– Что тебе рассказывала Мэйв? – спросила Беатрис.

– Хаос существовал как пустота, – повторила Брин заученные слова. – Затем он породил Этона – небо – и Элан – землю. От союза Этона и Элан появились их первые дети: Свет, Вода и Время. От союза Света и Времени родились сыновья, Солнце и Луна. Время и Вода породили дочь – Море. Солнце и Луна породили День и Ночь. Дети Моря – Четыре Ветра, и у каждого из них было по ребенку: Зима, Лето, Весна и Осень. – Брин смутилась. – Потом в Агаве я прочитала про Феррол, Дроума и Мари на табличках, но знаю, что кое-где ошиблась. Например, я думала, Эреб – это живое существо, но Дроум сказал, что это место, город.

– Прочитала?

– Да, я создала значки, которые соответствуют звукам.

– И ты нашла в Агаве таблички? Покрытые значками, которые ты смогла понять?

Брин застенчиво улыбнулась:

– Да, но тот, кто отправил нас сюда, человек, которого мы знаем под именем Малькольм и которого другие называют Турин, говорил мне, что тот, кто написал таблички, сделал это с помощью выдуманных мною символов. Вот только это невозможно, потому что таблички были созданы задолго до моего рождения.

– Имя Турин никак не сочетается со словом «невозможно», – заверила ее Беатрис.

– Ладно. Ну, так или иначе, мне было легко их понять.

Принцесса кивнула, затем округлила глаза:

– Ах! Так ты – та самая. Ясно. Да, наверное, понятно.

Та самая?

– Что ж, ты неплохо справилась вплоть до времен года, – сказала Беатрис. – По правде говоря, произвела на меня впечатление. То, что ты запомнила столько поколений, – настоящее достижение.

Однако, сдается мне, твой народ так и не узнал всю историю целиком. Вернемся немного назад.

Беатрис поставила чашку на столик возле табурета, чтобы освободить руки.

Хороший знак. Все лучшие сказители используют руки.

– Прежде всего важно понимать, что Этон бесконечен – иными словами, он продолжается вечно. Это видно, когда смотришь на небо. А Элан – нет. У нее есть определенные границы. Она – круг. А значит, всему, что она рождает, тоже приходит конец. Но все, что рождает Этон, бессмертно. У Этона и Элан была дочь по имени Элурия. Она была прекрасна, и Элан любила ее превыше всего, даже больше Этона. Они с дочерью были неразлучны, и Этон начал ревновать. Но, как и все, рожденное Элан, Элурия была обречена умереть. Когда это произошло, Элан охватило такое горе, что она отказалась говорить с мужем. Она не говорила ни с кем. Наступило время великой печали, когда Северный Ветер и сын его Зима стерегли плачущую Элан. Узрев печаль Элан, Этон уступил и даровал Элурии бессмертие, позволив Элан снова вдохнуть в нее жизнь. Однако каждый год Элурия должна была умирать на три месяца, давая Этону возможность побыть наедине с Элан. Элурия стала матерью всей жизни, растений и животных.

– Я никогда об этом не слышала, – сказала Брин.

– Потому что с этого места история становится мрачной, – сказала Беатрис. – Люди предпочитают забывать об ужасных событиях. – Пригубив чаю, она отставила чашку и продолжила: – Этон вновь соединился с Элан, и от этого союза родилось трое тифонов. – Беатрис помолчала. Никто не сказал ни слова, и она вновь заговорила: – Тройняшек звали Эрл, Тот и Гар.

– Не Голл? – спросила Брин, а остальные кивнули, одобряя вопрос.

– Нет, Голл – не тифон. Голл – сын Гара, но это другая история, та, что ведет к появлению грэнморов. Наша история не об этом. Видите ли, Элан снова беззаветно любила сыновей, и Этону это не нравилось. Хуже того, Элан избаловала тифонов, отчего Этон их возненавидел. Он настолько презирал своих новых сыновей, что толкнул их обратно в утробу Элан и запер там. – Беатрис вытянула руки и указала на стены вокруг. – Здесь, внутри Элан, в месте под названием Пайр.

Беатрис сделала еще глоток, вытерла рот и продолжила:

– Элан снова погрузилась в тоску, но на сей раз Этон не сдался. Кроме того, он отказался вступать с ней в очередной союз, ибо не хотел создавать новых бессмертных. Одинокая и охваченная яростью, Элан придумала план. Пока Этон спал, она украла пять его зубов и посадила их в свою почву. Из них родились эсиры: Турин, Трилос, Феррол, Дроум и Мари. Узнав об эсирах, Этон рассвирепел. Элан умоляла его не отправлять новых детей в Бездну. К счастью для них – и для нас, – он не стал этого делать. По крайней мере, сразу. Этон обнаружил, что Пятеро совершенно не похожи на тифонов. Возможно, следуя советам матери, эсиры относились к Этону с уважением и участием. Впрочем, это почти ничего им не дало. Этон отказывался нарушить свою клятву о том, что больше ни один бессмертный не встанет между ним и его супругой. Они заключили соглашение. Элан увеличила Пайр и создала хороший дом для своих детей. Потомство Элан могло счастливо жить с ней, пока не придет их время, а затем потомство Этона должно было переселиться в Пайр, тюрьму под замком, ключ от которого он хранил у себя. Таков был уговор, но, как всегда бывает, что-то пошло не так. Неприятности начались, когда Турин, старший из эсиров, заболел. Пришло его время умереть и переселиться в Пайр, но…

Дверь в покои Беатрис распахнулась, и вошел Мидеон в сопровождении свиты, которая несла в руках доспехи. С ними были Роан, Тресса и Дождь. Брин их едва узнала. С головы до ног они были одеты в броню из сияющих листов бронзы, на первый взгляд слишком замысловатых. Тэш учил Брин, что доспехи должны быть гладкими и не иметь ничего лишнего, за что мог бы зацепиться меч; эти же облачения выглядели на редкость вычурно. Шлем Роан украшало длинное алое перо не знакомой Брин птицы, возвышавшееся на несколько футов у нее над головой. Грудь Дождя покрывала каплевидная чешуя внахлест. Сапоги у обоих доходили до колен.

Казалось, будто из земли поднимается золотистый плющ и оплетает их ноги. Оба выглядели более рослыми. Даже без шлема с плюмажем Роан, от природы крошечного роста, казалась на два фута выше. А ее руки в блестящих металлических перчатках выглядели вдвое больше рук Брин. Застенчивая женщина, склонная жевать прядь волос и бормотать себе под нос, превратилась в героиню эпических сказаний.

В этом весь смысл, не так ли? Доспехи защищают не плоть. Они укрепляют дух. Их предназначение – заявить во всеуслышание: «Я здесь, но даже не думай идти против меня!»

Глядя на них с раскрытым ртом, Брин поняла, что Альберих Берлинг – воистину гениальный мастер.

Глава двадцать первая

Войны внутри войны

Часто бывает так, что мы больше всего ошибаемся в том, в чем сильнее всего уверены; а то, в чем мы ошибаемся, может изменить все.

«Книга Брин»

– Пресвятая мать Феррола! – воскликнула Имали.

Она бросила плащ на каменную скамью и промахнулась. Он кучей упал на пол.

– Не время произносить имя господа всуе, – сказал Волхорик.

Он на мгновение замер, уставившись на брошенный плащ с гримасой такого отвращения, будто перед ним лежал труп.

– Я этого и не делала, – возразила Имали. – Я произнесла всуе имя матери Феррола.

– У Феррола нет матери, – огрызнулся верховный жрец.

Имали небрежно махнула рукой:

– Ну, стало быть, никакого вреда.

Подойдя к саркофагу Гилиндоры Фэйн, она склонила голову. Волхорик, наверное, решил, что она молится прародительнице или еще что-нибудь в этом роде. Имали просто нужно было отдышаться. Она уже немолода, а старушка Гилиндора как раз тут.

Старая добрая прабабушка поддерживает меня в трудный час. Может, я и правда ей молюсь.

Следующим вошел Нэнагал. Он был бледен и левой рукой сжимал правую.

– Думал, он нас прямо там и убьет.

Имали подчеркивала, насколько важно не идти из дворца сразу в гробницу. Вряд ли кто-то мог на них донести, однако она не хотела, чтобы в старый некрополь выстроилась очередь. Они собирались здесь как раз для того, чтобы не привлекать внимания, но нельзя было бы не заметить, что все они средь бела дня явились сюда одновременно. Имали пришлось подбирать заговорщиков не по их положению и влиятельности, а по умению скрываться. Возможно, она еще пожалеет об этом, но если пожалеет она, то остальные и подавно. Эта мысль ее слегка утешала.

Нэнагал снял плащ, аккуратно сложил его и положил на скамейку.

– Ну и вспотел же я! На мне вся одежда мокрая. Еще час в той комнате с фэйном, и, клянусь, я бы, наверное, вообще растаял. Знаете, я все думал о Зефироне.

Имали промолчала, хотя тоже вспомнила того, кто бросил Лотиану вызов, не говоря уже о тех Серых Плащах, которым не довелось пережить устроенный ими мятеж.

– Сомневаюсь, что то пятно на арене Карфрэйн всерьез пытались отмыть, – сказал Нэнагал. – Думаю, Лотиан хочет, чтобы оно там оставалось. Хочет, чтобы мы – чтобы все – видели его.

Следующим прибыл Эрмон. На мгновение он задержался в дверях, на границе между дневным светом и полумраком гробницы, глядя на остальных, будто ожидая разрешения войти.

– Да заходи, дурак проклятый, – зарычал Волхорик, жестом подзывая вождя гвидраев. Свободные рукава его ассики развевались.

Эрмон забежал внутрь, кивнул всем в знак приветствия, затем стянул с себя плащ и подошел к скамейке. Он подобрал брошенное Имали одеяние и аккуратно положил его поверх плаща Нэнагала, затем разместил свой.

– Он вконец спятил, что ли? – Нэнагал переводил взгляд с одного заговорщика на другого, не обошел им даже могилу Гилиндоры, будто включив старую фэйн в их ряды. – Не уверен, что мне все еще хочется здесь встречаться. Слишком очевидно. Если нас обнаружит Вэсек, как будем оправдываться?

– Это не проблема, – сказала Имали. – К тому же нам нужно иметь возможность поговорить напрямую, а это самое подходящее место.

Имали хотелось верить, что Гилиндора встала бы на их сторону, а Каратак поддержал бы ее, но знать наверняка она не могла. В некотором роде вина за весь этот хаос лежала на первой фэйн и ее приятеле-колдуне. Они создали систему, ограничивавшую Аквилу.

– Мы должны это сделать, – наконец сказал Волхорик. Его слова напоминали конец спора, который он вел сам с собой. – Должны. – Последнее слово прозвучало словно мольба, и, произнося его, он глядел на Имали.

Как будто это от меня зависит. Так, что ли, старый негодяй? Когда за тобой придут Сайл и Синна, ты все свалишь на меня? Заявишь: «Во всем виновата она! Она нас совратила!»

Склеп Гилиндоры располагался недалеко от площади Флорелла. Каждому из них пришлось пройти мимо высохших стволов некогда великолепных деревьев. Как и черное пятно на арене Карфрэйн, мертвые деревья и пни служили достойным напоминанием о тех, кто погиб во время мятежа Серых Плащей.

Именно так Лотиан представил все это в речи, которую произнес перед Аквилой много лет назад. «Мы никогда не забудем храбрых и преданных защитников Эриана, сложивших голову в борьбе со злом, предавшим истину Феррола».

Истина Феррола – это слегка завуалированный синоним правления миралиитов. Пни и сухие деревья на площади не увековечивали память защитников веры, а скорее служили напоминанием для тех, кто подумывал вновь бросить Лотиану вызов. Он подверг выживших Серых Плащей жестокой казни.

Всех, кроме одной, – подумала Имали.

– Неужели Лотиан и правда рассчитывает, что мы предоставим ему список имен? – спросила Осла. – Я знаю не так много миралиитов и никого из них не знаю достаточно близко, чтобы указать, кого из своего окружения они очень любят.

– Ну, список хотя бы ограничен миралиитами, – сказал Эрмон. – Это в некотором роде справедливо.

– Да ну? – огрызнулась Имали. – Никто из миралиитов не умрет. Погибнут лишь те из нас, кого любит тот или иной миралиит. Вот как это работает. А если любви к кому-то одному недостаточно? Им придется убить нескольких? Сколько? Пару-тройку? Десяток? Если взять сотню знакомых, этого хватит, чтобы сотворить одного драк…

– Почему ты не считаешь проблемой, если Вэсек нас обнаружит? – спросил Нэнагал.

– Что? – Предводитель племени ремесленников стоял в тени, за пределами круга света, отбрасываемого вечным огнем на алтаре, и Имали трудно было его разглядеть.

– Вэсек, – объяснил он. – Ты сказала, что если он нас обнаружит, это не страшно. Он же глаза и уши Лотиана, так что, на мой взгляд, это большая проблема. Ты от нас что-то скрываешь, Имали? – на удивление прямолинейно спросил Нэнагал.

– Конечно. Я от всех что-нибудь скрываю. Иногда я забываю, куда дела туфли, и тогда подозреваю, что храню секреты от самой себя. Это необходимо, чтобы защитить нас всех. Вы должны доверять мне – и доверяете. Иначе никого из вас здесь не было бы. – Она посмотрела каждому в глаза. – У меня есть план, который может всех нас спасти, но для этого необходимо убить Лотиана.

– Как мы и опасались, дело пахнет нарушением Закона Феррола, – сказал Волхорик.

– Да.

Наступила тишина.

– Кто это сделает? – поинтересовался Волхорик.

– Предоставь это мне, – ответила Имали.

– Очередная из твоих многочисленных тайн? – спросил Нэнагал.

– Их список весьма длинный, дорогой мой.

– А что с его сыном? – спросил Волхорик. – Если Лотиан умрет, Мовиндьюле унаследует трон. Мы обменяем одного миралиита на другого.

– У меня и по поводу принца есть свои соображения. Волхорик, поскольку ты Хранитель Рога Гилиндоры Фэйн, – Имали специально выделила голосом имя прародительницы, чтобы подчеркнуть все свои преимущества, – ты должен сыграть свою роль. Я должна быть уверена, что ты отдашь мне рог, когда я попрошу.

Верховный жрец кивнул и сказал:

– Клянусь.

Если все пойдет по плану, эта встреча станет последней перед тем, как Имали бросится вниз с утеса и утащит за собой всех остальных. Она жестом указала на присутствующих.

– Все вы должны сыграть свою роль. Каждый из вас должен одобрить мое право бросить вызов.

– Никому не одолеть миралиита в поединке, – заявил Эрмон. – Тем более – не обижайся – престарелой нилинд.

– При условии, что вызов будет брошен, а это не так. – Имали увидела смятение на их лицах, но твердо решила ничего не объяснять. Чем меньше им известно, тем лучше. Заговоры имели наибольший успех, когда заговорщик был один. – Самое замечательное, что никто из вас не нарушит ни один закон.

– А ты? – спросил Нэнагал. – Ты сможешь сказать о себе то же самое?

– Несколько моральных законов я точно нарушу. – Повернувшись, Имали положила руки на каменную плиту, под которой лежали останки первой фэйн. – Взамен я надеюсь обеспечить выживание нашего народа, нашей культуры и наследия. По-моему, это честный обмен.

– А если все пойдет не по плану? – спросил Эрмон.

Имали развернулась к ним лицом:

– Тогда мы будем жить под каблуком у безумного фэйна, заставляющего народ убивать своих близких. Остается молиться, чтобы до этого не дошло. Итак, вы согласны или нет?

Все присутствующие по очереди кивнули.

– Хорошо. Теперь как законно назначенный куратор Аквилы я созываю собрание кворума. Прошу всех, кто голосует за то, чтобы наделить меня, Имали Фэйн, внучку Гилиндоры Фэйн, правом бросить вызов в случае смерти фэйна Лотиана и конца шестого Ули Вермара, сказать «за».

По своему обыкновению Мовиндьюле наблюдал за тем, как в аквариуме возле кровати плавает туда-сюда золотая рыбка. Он так и не придумал ей имя, и если вообще упоминал о ней, то называл исключительно «рыба». Впрочем, ни с кем, кроме Трейи, его личной служанки, он этот вопрос не обсуждал. Ей он напоминал, что питомца надо покормить или почистить аквариум. По правде говоря, мысль о том, чтобы дать золотой рыбке имя, казалась ему неправильной. Кто он такой, чтобы давать кому-то имя? Теперь он радовался, что не стал этого делать. Имя подразумевало некую ценность, намек на привязанность. Сейчас подобные чувства были опасны.

Привычный стук в дверь оборвался на удивление внезапно. Через секунду дверь резко распахнулась. Быстрым шагом вошла Синна и встретилась с ним взглядом. Полная ярости, холодная и смертоносная, она напоминала вынутое из ножен оружие. За ней вошел Сайл, огромными руками втолкнув в комнату Трейю.

Трейя выглядела такой же испуганной, как в тот раз, когда уронила аквариум. Она только что закончила мыть его, и влажное стекло выскользнуло из ее рук и разбилось о пол. Всюду хлынула вода, полетели осколки, а рыбка отчаянно забилась на плитках. В тот день Трейя, похоже, решила, что ей конец; об этом недвусмысленно говорило выражение ее лица. Сейчас оно было таким же.

Последним зашел Вэсек. Мастер Тайн, судя по всему, исполнял роль свидетеля. Он отошел в сторону, встав между платяным шкафом и умывальником. Из всех вторгшихся в покои принца только Вэсек выглядел смущенным. Впрочем, Мовиндьюле всегда считал Вэсека самым умным фрэем в Эстрамнадоне после Имали. Вэсек понимал: что бы ни случилось, Мовиндьюле никогда не простит этого вторжения. Показательные угрызения совести, не важно, искренние или нет, возможно, спасут его, когда Мовиндьюле займет Лесной Трон.

– Что все это значит? – жестко спросил Мовиндьюле.

Он знал причину их прихода и готов был принять участие в фарсе. И даже встал для большей зрелищности.

– Ваша служанка совершила кражу у фэйна. Ее поймали с поличным, – разъяренно сказала Синна – настолько горячо, что ее тон можно было счесть оскорбительным.

Она действительно считает меня бестолковым.

– Утверждает, что она невиновна, – добавила Синна.

– Я ничего не делала, – сказала Трейя. – Не знаю, как он попал ко мне в сумку!

Трейя не притворялась. Она ничего не знала о якобы совершенном ею преступлении. От ужаса у нее на глазах выступили слезы.

– Что это было? – Он нарочно задал вопрос таким образом, чтобы не утверждать, что преступление на самом деле было совершено.

Зачем же облегчать им задачу?

– Золотой подсвечник вашего отца из зала для приемов, – быстро ответила Синна.

Языком она владела так же, как Искусством. Одно нередко отражало другое, и всюду проглядывал характер.

Подсвечник? Правда, что ли? Ничего лучше придумать не смогли? – Мовиндьюле с трудом подавил желание закатить глаза. – Они рассчитывают, что я поверю, будто она нелегально приторговывает на площади? Или, может, я должен подумать, что она собиралась поставить его на свою крошечную прикроватную тумбочку и любоваться великолепием? Логичнее было бы обвинить ее в краже свечей. По крайней мере, их можно зажечь, и от них была бы польза.

– Прошу вас, ваше высочество, Мовин, пожалуйста, скажите им, что я бы никогда так не поступила.

Хотя Трейя прислуживала Мовиндьюле с тех пор, как тот был ребенком, она не выглядела старой. Молодой, впрочем, тоже. Обычно она занимала неопределенное пространство между двумя отрезками времени, но сейчас казалась древней. Когда мощные руки Сайла крепко, с осуждением стиснули ее, под глазами у нее пролегли страдальческие морщины, которых Мовиндьюле раньше не видел. То, что она назвала его по имени, даже использовала сокращение, говорило о глубине ее отчаяния. Трейя понятия не имела, что за игру они ведут, но представляла себе последствия.

– Пожалуйста, скажите им, что я верой и правдой служила вам. Я никогда вас не разочаровывала.

Мовиндьюле вспомнил разбитый аквариум и помимо воли уставился на плитку, куда он упал.

– Мы поймали ее, когда она уходила с подсвечником в сумке, – сказала Синна. – Фэйн постановил, что ее ждет смертная казнь… если только вы за нее не заступитесь.

– Феррол вседержитель! – взвыла Трейя.

Мовиндьюле не выказал ни удивления, ни беспокойства. Он нахмурился, будто разочарованный возгласом Трейи, посмотрел Синне в лицо и спросил:

– С чего мне за нее заступаться?

Это застало всех врасплох, а Мовиндьюле с трудом сдержал улыбку. Втайне ему всегда нравилось выставлять Синну дурой. Она считала себя такой хитрой и сообразительной.

– Как это? – не столько испуганно, сколько озадаченно спросила Синна.

Мовиндьюле покачал головой с показным сомнением, упал на кровать и положил затылок на переплетенные пальцы.

– Честное слово, Синна. Я думал, ты умнее. Позволь объяснить проще. Зачем ты пришла с этим ко мне? Если она виновна, а отец приказал казнить ее, почему ты не выполнила приказ? Зачем ты пришла ко мне?

Тогда вперед выступил Вэсек.

– Полагаю, ваш отец беспокоится. Поскольку Трейя вас вырастила, ее казнь может вас расстроить. Он не желает делать сына несчастным, а значит, готов пойти на некоторые уступки, если это так.

Не желает делать меня несчастным? Может, Вэсек не так умен, как я думал.

– Это не так. – Повернувшись на бок, Мовиндьюле сосредоточил все внимание на золотой рыбке и постучал по стеклу.

У Трейи дрожали губы, по щекам текли слезы.

– Во имя Феррол, Мовин, я же твоя… – Она замолчала, прижав руки ко рту, умоляюще выпучив глаза.

– Вы уверены? – спросил Вэсек.

Мовиндьюле посмотрел на него со смесью изумления и отвращения.

– Обычно ты хорошо слышишь то, что тебе говорят, Вэсек. Судя по всему, Синна отупела, а ты оглох.

– Но Трейя… – Синна осеклась, что было ей совсем не свойственно. Она колебалась, переводя взгляд с Трейи на Мовиндьюле и обратно. – Она для вас почти как мать.

– Ты намеренно меня оскорбляешь, Синна? Трейя – служанка, гвидрай. Полагаю, у нас есть другие? После того как ты ее сожжешь или что ты там задумала, будь добра, найди ей подходящую замену. Не воровку. Справишься?

Синна буравила его взглядом, явно раздраженным.

Трейя разрыдалась.

В ответ Мовиндьюле снова повернулся к аквариуму и опять постучал пальцем по стеклу.

Визитеры еще ненадолго задержались в комнате.

– Что-то еще? – раздраженно спросил принц.

– Нет, ваше высочество, – ответила Синна.

Они ушли, забрав всхлипывающую Трейю. Когда дверь закрылась, Мовиндьюле упал на спину, чувствуя себя изможденным. Даже не столько обессиленным, сколько больным. Ему было неприятно видеть Трейю в таком состоянии. Он хотел верить, что спас ей жизнь, но ее все равно могли убить. Вэсек мог настоять на этом, просто чтобы скрыть ложь. Тогда он сможет утверждать, что ничего не знал об этом обмане, хотя для Мастера Тайн это нелестное признание.

Несмотря на все усилия Мовиндьюле, она, возможно, все равно умрет и отправится на казнь, думая, что ему все равно. Жаль, конечно, но лучше, чем другой вариант. Он не знал, достаточно ли высоко ценит Трейю, чтобы получить силу, необходимую для того, чтобы коснуться глубинных струн и сотворить дракона, но выяснять не хотел.

Ее не убьют, – заверил он себя. – Это бессмысленно. Она в безопасности. Она в безопасности.

Он повторял это снова и снова, лежа на кровати и крепко сжимая кулаками покрывало.

Синна права. Трейя для него как…

Мовиндьюле сел.

С чего они взяли, что я расстроюсь? Почему они пробовали провернуть это со мной? И почему выбрали ее?

Взгляд Мовиндьюле упал туда, где стояла Трейя. Он вспомнил, как она зажала рот руками, не давая вырваться словам.

Мовиндьюле увидел его на скамейке в Саду напротив Двери. Это с ним принц разговаривал много лет назад. То ли он вернулся, то ли вообще не уходил. Непонятно. Мовиндьюле не помнил, когда в последний раз заглядывал в этот уголок Сада. Наверное, с тех пор прошло много лет. Мовиндьюле почти не сомневался, что это тот же тип. Не могло же в Эстрамнадоне быть два таких, одинаковых. Только жрецы превозмогали холод, чтобы понаблюдать за Дверью, а они всегда одевались опрятно. У типа на скамейке были спутанные, нечесаные волосы и грязный плащ, к тому же не плотный зимний, а по-летнему легкий.

После встречи с Синной и Вэсеком Мовиндьюле решил прогуляться. Если Трейю убьют, он не услышит ее криков. Обычно он не выходил в холодную погоду. Медленно и очень долго он искал зимний плащ, а выйдя на улицу и получив первый удар ледяного ветра в лицо, решил быстренько пройтись по Саду, мимо Айрентенона, обогнуть площадь Флорелла и вернуться во дворец. На прогулку ушло бы меньше часа, но даже это начинало казаться авантюрой.

Медленно проходя мимо Двери, он думал о том, что, возможно, проще выдержать крики, чем перебороть холод. И тут бродяга на скамейке заговорил:

– Ее не убьют.

– Прошу прощения? – Мовиндьюле все-таки остановился, раздраженный тем, что этот тип счел допустимым обращаться к…

– Знаешь, твой отец не трус.

– Что, прости? – Мовиндьюле не видел необходимости извиняться, но слова оборванца озадачили его. Они прозвучали как оскорбление, и легкое раздражение грозило вот-вот обернуться гневом. – Кто…

– Дело не в том, что твой отец хочет избежать ответственности за убийство тех, кого любит. Совсем не в этом. Просто на самом деле Лотиан вообще никого не любит. Не огорчайся. Ты не виноват. Это его недостаток, а не твой. Что до друзей, благодаря долгой – хоть и не бесконечной – жизни фрэи то появляются в жизни друг друга, то исчезают. Почти как пушинки одуванчика на ветру. Страсть быстро сгорает. Проходит время, и ты начинаешь видеть привязанность такой, какая она есть – или какой ты ее считаешь: слабостью. Терять кого-то больно. Для тебя им даже не обязательно умирать. Ты просто утрачиваешь интерес и идешь дальше. Все это быстро устаревает. Чем меньше себя отдаешь, тем меньше теряешь – а потеря есть всегда. Подобные потери копятся веками. Образуются шрамы и мозоли, и ты перестаешь ценить простые радости, которые знал когда-то. Через несколько тысяч лет начинаешь задумываться, был ли ты вообще когда-либо счастлив. Наверное, нет, думаешь ты, сидя в безопасности в своем коконе, ничего не чувствуя и всего страшась. Конечно, ты пока молод, полон страсти, но ты еще познаешь все это – лучше, чем кто-либо иной.

Вопреки сомнениям Мовиндьюле подошел к незнакомцу, сидевшему на заснеженной скамейке.

– Ты со мной уже один раз говорил. Теперь я вспомнил тот разговор. Ты нес какую-то чушь про ненависть и месть. Кто ты такой? – спросил Мовиндьюле, сложив руки с видом явного неодобрения.

Незнакомец то ли не заметил осуждения принца, то ли просто не обратил на него внимания. Очевидно, ему на многое было наплевать: например, на то, что наступила зима или что чистоплотность есть добродетель.

– Ты не хочешь этого знать, – продолжал незнакомец. – На самом деле, тебе это неинтересно. Ты просто хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. Ты всего лишь вышел прогуляться, хотел какое-то время побыть вне стен дворца. Так и устроена жизнь. Пока идешь по ней, не видишь, как навстречу тебе мчатся важные события. Не замечаешь их, пока они не станут прошлым. Мы всегда видим их, когда оглядываемся, и не замечаем, когда они перед нами, из-за чего перспектива искажается. Задним числом все выглядит совершенно иначе в прекрасном ореоле прошлого. Позднее все кажется больше, очевиднее, и мы думаем: Как же я этого не заметил? Но моменты, меняющие нашу жизнь, неотличимы от всего остального, потому что поначалу они не так уж важны. Важными они становятся потом. Понимаешь?

– Нет! – вскричал Мовиндьюле. – Но ты прав: я не хочу с тобой разговаривать.

Он отвернулся и зашагал было прочь, как вдруг что-то ударило его в спину. Развернувшись, он увидел, что тип на скамейке широко улыбается. На земле что-то лежало. Что-то маленькое и красное валялось на тонком слое снега у его ног.

Клубника?

Мовиндьюле наклонился и поднял ее. Ягода выглядела свежей, спелой, безупречной.

– Джерид научил тебя подслушивать на расстоянии с помощью Искусства. В будущем тебе это умение пригодится, но это не все, что тебе нужно. В твоих интересах познать Истину.

Мовиндьюле посмотрел на него поверх клубники:

– Ты очень странный.

Тип на скамейке улыбнулся:

– Истина – это нить творения.

– Ничего подобного, – заявил Мовиндьюле. В этой теме он разбирался. Странный тип на скамейке решил, что знает что-то об Искусстве, и – как большинство непосвященных – ошибся. – Нити творения не существует.

– Разумеется существует. Как, по-твоему, все было сотворено?

– Ее нельзя достичь с помощью Искусства.

– А как, по-твоему, Джерид создал клубнику? Откуда, по-твоему, появилась эта ягода?

Мовиндьюле уставился на него.

Откуда он знает про Джерида и его загадочные ягоды? Откуда он узнал, что я выйду прогуляться? И про Трейю, и про моего отца? Он никак не мог все это узнать. Кто он такой?

– Истина огромна – настолько велика, что даже не ощущается как нить. Вот почему большинство – вроде тебя и твоих наставников – не знают о ее существовании. Но это и не важно. Для того чтобы затронуть ее, нужна невероятная мощь. Джериду потребовалась вся мощь Авемпарты, чтобы создать одну-единственную ягодку. Независимое существо, вроде того, которое пытается сотворить твой отец, еще сложнее.

Мовиндьюле посмотрел на ягоду у себя в руке:

– Но ты создал это без… – Он окинул взглядом мертвый, заснеженный пейзаж.

– На меня в данном случае оглядываться не стоит, иначе совсем запутаешься. Я не такой, как все, и не играю по правилам. Мое присутствие – отличный тому пример, как и то, что я собираюсь научить тебя создавать настоящую клубнику.

Мовиндьюле снова перевел взгляд на ягоду:

– Почему?

– Потому что двух раз недостаточно. – Он указал на Дверь. – Мне нужен след, по которому я смог бы пойти, а моя жертва хитра. Надеюсь, три раза станут ключом. – Он засмеялся. – Понял? Ключом?

– Я тебя вообще не понимаю.

Тип на скамейке улыбнулся, и на сей раз его веселье приобрело зловещий оттенок.

– В будущем, когда ты сможешь оглянуться на этот момент, тебе все станет ясно. Все фигуры уже на своих местах или скоро займут их. И все-таки тебе нужно вооружиться на будущее, ведь тебе потребуется любая возможная помощь. А теперь слушай внимательно.

Мовиндьюле сбежал из Сада. Так он это видел, когда оглядывался.

Тип на скамейке все болтал и болтал про Истину и творение, а Мовиндьюле улыбался и кивал, постепенно отступая, пока наконец не помахал ему на прощание и не припустил прочь.

Что он вообще нес?

Мовиндьюле решил доложить о нем Вэсеку. Выйдя из ворот Сада, он ощутил облегчение. Незнакомец на скамейке нервировал его.

Оба раза!

В Искусстве он, судя по всему, действительно разбирался, но идеи у него были странные. Не думая о том, куда идет, Мовиндьюле вышел на берег реки. Надо возвращаться во дворец. У него замерзли ноги, а, если Трейю все же убили, казнь, должно быть, уже закончилась.

Кто – или что – он такое?

Пытаясь понять, что же все-таки произошло в Саду, Мовиндьюле пробирался вдоль реки в сторону печально знаменитого моста, сейчас покрытого снегом. И тут он увидел ее. Поначалу принц решил, что ошибся. Наверняка это иллюзия, игра света, может, видение, какое-нибудь воплощенное воспоминание или даже призрак. Но нет, это была Макарета. Она стояла не под мостом, а в конце дорожки между двумя голыми березами, одетая в черное и белое на манер умалинов. Он узнал ее, несмотря на темный капюшон, из-под которого на принца смотрела пара испуганных глаз.

Вид Макареты поверг его в шок. Он в растерянности, не веря своим глазам, уставился на нее.

– Я боялась тебе показаться… боялась, что ты… но теперь… – Ее веки взволнованно дрогнули.

Тот же голос.

Все мышцы в животе Мовиндьюле напряглись. Он забыл о холоде и замерзших ногах.

– Как… как тебе удалось выжить?

– Убежала. Спряталась.

– Где?

– Здесь. – Она взмахнула рукой, указывая вокруг.

– Ты семь лет пряталась здесь, в Эстрамнадоне?

Темный капюшон едва шевельнулся, когда она кивнула.

Неужели Вэсек настолько скверно работает? Как вышло, что ее никто не видел? Откуда она брала еду? Как выжила?

Макарета выглядела так же, как раньше.

Нет, не совсем, – признал он.

Исчезла ее веселая улыбка, а глаза выглядели старше. Усталые, обессиленные. Она по-прежнему была красива. Ей шли эти надутые губы и печальные, полные страха глаза, делавшие ее более уязвимой, более желанной. С этой мыслью он вспомнил, что она предала его, что она убийца. Впрочем, вторая мысль была абстрактной, как планы на завтрашний день, а Макарета – вот она, прямо перед ним.

– Я должна была с тобой увидеться, – сказала она.

– Зачем?

– Чтобы извиниться. Убедиться, что ты знаешь, что я никогда не хотела… – Она глубоко вдохнула. – Видишь ли, я собиралась потом все объяснить, но мне не хватило времени. И я подумала, что если я… – Она вскинула руки, но остановилась на полпути, так и не донеся их до лица. Из-под длинных рукавов выглядывали только кончики пальцев. Макарета беспокойно оглядела пустой пейзаж и поправила капюшон, натянув его ниже, чтобы лучше скрыть лицо. – Мы можем пойти куда-нибудь и сесть? Позволишь мне объяснить?

– Ты использовала меня в попытке убить моего отца. Как ты сможешь это объяснить?

– Если бы у нас получилось, ты стал бы фэйном. И если бы так вышло, миралииты не прозябали бы сейчас на берегу Нидвальдена и мы не вели бы бессмысленную войну с рхунами.

Мовиндьюле бросил взгляд через плечо в сторону дворца. Он не знал, что делать. Он говорил себе, что если когда-нибудь снова встретит ее, то непременно убьет. Он мог это сделать. Совершенное ею убийство фрэя сделало ее изгоем в их обществе. Согласно Закону Феррола, Макарета больше не была фрэей и не находилась под его защитой.

Тысячи раз он проигрывал в голове этот сценарий. Отпустив едкое замечание, он небрежно подожжет ее или сделает так, как Гриндал поступил с рхунами в сгоревшей деревне. Щелкнет пальцами, и она разлетится на куски. Он столько раз представлял себе этот момент, но в его видениях она никогда не выглядела столь печальной, уязвимой, обворожительной. В его воображении она всегда улыбалась злой, безумной улыбкой.

Он всегда опасался встречи с ней. Он мог убить ее, но и она могла ответить тем же. Одно убийство она уже совершила; ее душа не пострадает, если трупов станет больше. Он должен быть в напряжении, в панике, но ничего подобного он не чувствовал. От нее не исходило никакой угрозы. Он смотрел на нее, она – на него. Ему казалось, будто он заглядывает ей в душу через дверь, которую она намеренно оставила открытой.

– Да, можем присесть, – сказал он.

Она кивнула, развернулась на каблуках и отвела его к плоскому камню возле моста, недалеко от места преступления. Она смахнула снег слишком длинными, глупо болтавшимися рукавами. Расчистив достаточно пространства, чтобы уместились оба, села.

Она хорошо замаскировалась. Жрецы из сословия умалинов одевались именно так и часто появлялись вблизи Сада. Кроме него, никто не смог бы узнать ее, да и он узнал ее лишь потому, что она ему это позволила.

Мовиндьюле шагнул к ней и сел рядом.

– Можешь убить меня, – сказала она. Ее предложение ошеломило его. – Я даже не стану защищаться, но надеюсь, что перед этим ты позволишь мне поговорить с тобой. Знаю, ты, наверное, ненавидишь меня. Вероятно, у тебя нет причин меня слушать, но… ну… – Она покачала головой. – Знаю, ты мне не поверишь, но я никогда не лгала тебе о своих чувствах, и да, я действительно верю, что фэйн из тебя выйдет лучше, чем из твоего отца.

Она склонила голову, ударила себя рукавами по коленям и раздраженно фыркнула:

– Все это кажется таким притворством! Что бы я ни сказала, это будет похоже на мольбу. Возможно, я и умоляю, но хотя бы это ты должен принять. – Она посмотрела на него: – Придя к тебе, я в прямом смысле вверяю тебе свою жизнь. Тебе даже не нужно самому меня убивать. Достаточно сообщить отцу, что я жива. Если сделаешь это, мне конец. Вот как легко тебе было бы убить меня.

– Может, и нет. Раз ты так долго скрывалась…

– Никто меня не искал. Во всяком случае, уже давно не ищет. Все думают, что я мертва или сбежала за тридевять земель.

– И ты рискнула жизнью только ради того, чтобы принести мне извинения?

– Нет… Отчасти. Это очень важно, но есть еще кое-что.

Мовиндьюле ждал продолжения, но Макарета надолго замолчала. Она сидела, склонив голову, сжав колени, и слегка дрожала. Он видел, как подрагивает тонкая ткань ее мантии.

– В чем дело? – наконец спросил он.

Она резко вздохнула, и он подумал, что она, может быть, плачет, но капюшон хорошо скрывал ее лицо.

– Мне тяжело. Мне… очень страшно.

– Чего ты боишься?

– Тебя.

– Правда?

– Боюсь, ты мне не поверишь и возненавидишь меня.

– На самом деле ты боишься, что я тебя убью… или поручу это кому-то еще.

Она покачала головой:

– Этого я боялась раньше, но не сейчас. Думаю, если бы ты собирался меня убить, то уже сделал бы это. Нет, мне страшно потому, что… Мовин, я убила фрэя. – Она сдвинула капюшон назад, и он увидел у нее на глазах слезы. – Я не знаю, что со мной будет после смерти. Может, просто исчезну, растворюсь, но одно я знаю наверняка: я не смогу войти в Пайр. Никто не станет оплакивать меня. Никому нет дела… совсем никому. – Слезы потекли у нее по щекам. – Ты не представляешь себе, каково это. Мне грозит забвение, и я совсем одна. Я просто хочу знать, что кому-то не все равно. И сейчас ты единственный, кому, как мне кажется, может быть не все равно. Но если то, что я скажу, не заставит тебя передумать, значит, я действительно пропала. Поэтому прошу, постарайся выслушать с открытым сердцем, и если, когда я закончу, ты захочешь выдать меня отцу, да будет так.

Сам не зная почему, он коснулся ее дрожащих рук. Он об этом не задумывался, но был рад, что поступил так. Ничего не изменилось – нет, стало даже лучше. В прошлом Макарета была сумасбродной девчонкой, на которую он хотел произвести впечатление; теперь же она пришла к нему, сдавшись, приняв поражение. И он вдруг понял: что бы она ни сказала, он ни за что не выдаст ее отцу. Правда поразила его, но не удивила. Лотиану он не отдал бы даже золотую рыбку.

– Я слушаю, – искренне сказал он.

Макарета кивнула, неуверенно вздохнула и начала.

– Семь лет назад я связалась с группой глупых детей, которым пришла в голову безумная идея убить фэйна. Мы собирались спасти Эриан ради миралиитов. Я ошибалась. Эриан – это не только миралииты. Все семь племен заслуживают права голоса. Все они заслуживают уважения. Так задумал Феррол, однако твой отец мешает. И он превратил войну в хаос. Недавно пошел слух, что он собирается заставить миралиитов убить своих близких, чтобы сотворить драконов.

– Да, это правда.

– Если Лотиан продолжит занимать трон фэйна, то, даже если ему удастся победить рхунов, от Эриана камня на камне не останется. Он уничтожает все, что есть хорошего в нашем обществе, чтобы выиграть войну, которую сам начал. Он утратил доверие народа. Никто в него больше не верит. Возможно, во дворце ты ничего не слышишь, но я здесь, слушаю в тени. Могу тебе сказать: наш народ не может решить, кто представляет более серьезную угрозу, рхуны или твой отец. Этот его отбор был ужасен. Какой чудовищный способ выбрать жертву – и все оказалось бесполезно, ведь он испортил плетение и теперь попытается снова, по-прежнему рассчитывая на успех.

– Он не понимал, как это работает. Теперь понимает.

– И ты в это веришь?

Мовиндьюле кивнул.

– Не потому, что он так сказал, а потому, что вижу логику. Для плетения требуется невероятная сила, такой заряд, который можно извлечь из горя, страха и смерти, но его нужно усилить болью от убийства того, кого любишь. Всю эту энергию необходимо направить в плетение. Отец не знал гвидрая, поэтому не смог собрать достаточно силы.

Макарета задумчиво кивнула, и на ее лице он увидел беспокойство, на смену которому пришла решимость.

– Что? – спросил он.

– Много лет назад я ошиблась, пытаясь убить фэйна, но теперь все не так. Я это понимаю.

– Что ты говоришь? Ты…

– Мовин, как сильно твой отец хочет сотворить драконов?

– Он только об этом и думает.

– Что ему мешает? Почему у нас до сих пор нет десяти драконов?

Мовиндьюле на секунду задумался. Он считал отца трусом, не желающим самолично приносить жертвы. Вот только…

Знаешь, твой отец не трус… Просто на самом деле Лотиан вообще никого не любит. Не огорчайся. Ты не виноват. Это его недостаток, а не твой.

Мовиндьюле не склонен был доверять всяким там незнакомцам на лавках, но чувствовал, что это правда. Отец не мог сотворить дракона, потому что не мог коснуться Истины.

– Наверное, мой отец… Думаю, он просто не может… По-моему, ему просто ни до кого дела нет.

– А вот я думаю, ты не прав. По-моему, есть, – сказала Макарета. – Вопрос только в том… что произойдет, когда он поймет, что еще не так стар, чтобы обзавестись новым наследником?

Подобное никогда не приходило Мовиндьюле в голову, и он с трудом понял, что она имеет в виду. Когда все наконец встало на свои места, он покачал головой:

– Ты путаешь меня с моим братом Пиридианом, сыном, которого отец любил. Убить меня – недостаточная жертва.

– Равно как и убить Амидею, но она мертва. Я не доверяю твоему отцу и не думаю, что с ним ты в безопасности. – Помолчав, она прибавила с дрожью в голосе: – Мовин, я снова попытаюсь убить твоего отца. Ради тебя и ради всего нашего народа, и на сей раз я прошу тебя о помощи.

Глава двадцать вторая

Яма

Бесконечный, бессмысленный, безжалостный, ненужный… словом «Нифрэл» следовало назвать не одно из царств загробной жизни, а вражду ради вражды.

«Книга Брин»

Брин шла между Трессой и Мойей, пока войско пробиралось по темному тоннелю. В тусклом свете покачивались тысячи голов, и столько же пар ног стучало по полу. Зловещий, похожий на бой барабанов звук разносился эхом. Среди множества бэлгрейглангреан Брин увидела рхунов, фрэев и даже нескольких грэнморов. Каждый был вооружен и облачен в причудливые доспехи, словно направлялся на роскошный праздник. Брин чувствовала себя в безопасности, хотя знала, что не следует расслабляться. Она видела, что происходит даже с самым впечатляющим войском, стоит ему оказаться на поле боя. Она знала, что их ждет, к чему они идут. Все воины в мире не смогут защитить ее от этого. Брин все это знала, однако на пути через подземелья все равно ощущала уверенность в своих силах.

Наверное, из-за доспехов.

Теперь все шестеро облачились в металл. Брин думала, что куча блестящей бронзы, которую вручила ей Роан, будет тяжелой и сковывающей движения, но стоило ей надеть доспехи, как она ощутила себя легче и свободнее, чем когда-либо. Более того, она чувствовала себя сильнее – и от нее исходил свет. В той или иной степени они все сияли, но Брин светилась ярче всех.

– Как ты это делаешь? – прищурившись, спросила Мойя. – Это ведь не из-за доспехов?

– Нет, – раздался сзади голос Роан. – Не совсем.

Все шестеро сгрудились вместе в центре марширующего строя. Беатрис настаивала, что их надо защищать особо тщательно, и ее отец согласился.

– Доспехи только усиливают, – объяснила Роан. – Свет – это зримый образ духа.

Мойя кивнула в сторону Хранительницы:

– Так почему она так сияет? У Брин какой-то особенный сверкающий дух, что ли?

– Невинность, – ответила Беатрис, шедшая впереди между Дождем и человеком, на спине которого висел меч. – Она сияет так ярко, потому что в Нифрэле мало невинности. Именно так Фен поняла, что Брин здесь не место. Наверняка вы заметили, как она сияет, еще до того, как она надела доспехи. Девочка состоит из чистого света.

– Не такая уж я невинная, – возразила Брин. – Я многое повидала. Многое делала.

– Убила кого-нибудь? – спросила Беатрис.

– Э… – Брин едва не рассмеялась, но сдержалась, поняв, что Беатрис не шутит. – Нет.

– Едва ли не все здесь кого-нибудь убили. В Нифрэле… видишь ли, у каждого из нас имеются воспоминания, которые мы предпочли бы забыть – тени, поглощающие свет.

– Секундочку. – Мойя прикрыла рукой глаза. – Этот свет очень яркий. Брин, насколько ты невинна?

– Я бы сказала, непорочна, – ответила Беатрис.

– Брин?.. – сказала Мойя. – Вы с Тэшем… вы, э… вы уже много лет вместе. Разве вы никогда не… ну, ты поняла?

Брин промолчала.

Мойя округлила глаза.

– Что, правда?

Брин смутилась.

– И Тэш спокойно это воспринял?

Брин нахмурилась и покачала головой:

– Это не я. Это он. Настаивал, чтобы мы подождали и не заводили детей, пока не кончится война. Не хотел оставлять меня вдовой с маленькими детьми.

– Мне война не помешала завести семью, – сказал мужчина с мечом на спине, шагавший рядом с Беатрис. – Война – как снег зимой. Да, от него одни трудности, но он никуда не денется. Нельзя же перестать жить из-за горстки снежинок.

Он показался Брин знакомым. Вместо доспехов на нем была поношенная одежда из шерсти и плохо сшитой кожи. Через плечо переброшена лимора с дьюрийским рисунком. Большой палец одной руки он заткнул за пояс, а в другой, словно посох, держал копье. А на спине висел меч. Она точно видела его раньше.

– Простите, я вас знаю?

– Вряд ли. Я бы наверняка запомнил такую красотку, как ты. Я Херкимер из Дьюрии, – на ходу бросил через плечо мужчина.

– Отец Рэйта! – воскликнула Брин.

– Да, верно. Ты с ним знакома? Его братья тоже здесь. – Мужчина вскинул подбородок, пытаясь поверх голов других солдат рассмотреть кого-то в движущейся колонне. – Где-то.

– А где Рэйт? – спросила Брин.

Херкимер пожал плечами:

– Наверное, еще жив. Убивает гула-рхунов и бережет честь семьи.

– Вообще-то он умер несколько лет назад, – сказала Мойя. – А гула-рхуны объединились с рхулин-рхунами. Все они служат кинигу Персефоне.

На лице мужчины отразилось не столько горе, сколько смятение.

– Странно. Тогда он, наверное, попал в Рэл. Он всегда был чудаком. Вечно витал в облаках. Говорил, что хочет сделать в жизни что-то важное – как будто воевать в долине Гула, как делали мы с его братьями, недостаточно. Похоже, ничего путного из него так и не вышло. Жаль.

Брин оглянулась на Роан, в чьей мастерской была принесена жертва. Роан, конечно, ничего не скажет, а Тресса выглядела измученной и, похоже, не слышала ни слова. Брин прикусила язык.

Рэйт не за этим так поступил. Он бы не этого хотел.

По большей части тоннель был ровным, но время от времени естественным образом расширялся там, где прорубленный проход подходил к существовавшим ранее пещерам. Такие места обозначались тусклым, потрескавшимся камнем и неровным полом. Здесь они могли бы идти шеренгой в двадцать человек, но не делали этого, дисциплинированно продолжая шагать по трое. Брин заметила, что в природных пещерах серый камень у них под ногами отличается от обычного. Он был тверже, холоднее. Неизвестно, как она это поняла, но перемену ощутила: серый камень – не эшим, он настоящий.

Тресса, подозрительно молчаливая с тех пор, как они покинули Бастион, оступилась. Брин повернулась к ней:

– Все в порядке?

Женщина покачала головой, отчего плюмаж у нее на шлеме качнулся из стороны в сторону. Несмотря на доспехи, Тресса не выглядела героиней. Она как будто увяла.

– Тресса, это из-за того… что ты несешь?

В мире, где мысли и чувства становились материальными, столь могущественная вещь – такая ответственность – могла превратиться в тяжелую ношу.

– Нет, – ответила Тресса, скрестив руки на груди и прижав ладони к скрытому под рубахой ключу. От ее доспехов не исходил свет. Ни единого блика или отражения. Они были такими тусклыми, что металл казался изношенным. – Это вовсе не ноша. Скорее он мне помогает, – напряженным голосом произнесла она. – Клянусь, сейчас это единственное, что держит меня на ногах.

– Тогда в чем дело?

– Не знаю. Просто… мне просто так тяжело. В крепости меня это не слишком беспокоило, но снаружи…

Колонна замедлила шаг и теперь почти ползла. За головами и плечами тех, кто стоял впереди, Брин ничего не видела.

– В чем дело? – спросила Мойя у Беатрис, когда они окончательно остановились в толпе облаченных в металл людей и гномов.

Беатрис обернулась. Ее глаза ярко сияли в обрамлении белых волос.

– Мы достигли первой расщелины. У нас столько народу, что на переход понадобится время. – Она вздохнула: – Придется подождать своей очереди.

– Значит, мы вышли за пределы крепостных стен? – Мойя посмотрела наверх.

– О да, но пройти под расщелинами нельзя. Они доходят до самой Бездны, а в большей части здешнего камня нельзя прорубить проход.

– Бездна, – сказала Брин. – Это там тифоны?

– Правильно.

– Ты так и не закончила рассказ.

– Верно, не закончила. – Беатрис на мгновение задумалась. – Похоже, у нас есть немного времени. – Жестом она подозвала остальных поближе. – На чем я остановилась?

– Турину пришло время умереть, – подсказала Брин.

– Ах да! – Беатрис задумалась и возобновила рассказ: – Итак, в то время все народы мира жили вместе в великом городе под названием Эреб. – Она подмигнула Брин.

– Значит, Дроум говорил правду. Это правда был город. – Брин широко улыбнулась.

– Конечно.

– Наверное, это тоже имеет смысл. Люди ведь родом из города, но… откуда появились те первые люди? – спросила Брин.

– Все мы – потомки эсиров. Тогда люди жили дольше, и у них было много, много детей.

– В том городе… в Эребе… жили фрэи, и люди, и…

– Нет, не было никаких рас. В то время все были одинаковыми, за исключением грэнморов, но это, как я уже говорила, другая история, и они жили не в Эребе. – Она помолчала и, убедившись, что больше вопросов не будет, продолжила: – В общем, все жили в этом великом городе и были счастливы, но раньше никто не умирал. Турин был старшим и должен был стать первым. Он не знал, чего ожидать, но понимал, что останется один, и это приводило его в ужас. Он умолял Этона передумать, но тот отказал, а Элан не хотела рисковать и снова выступать против мужа. Никто не желал помочь ему. Никто, кроме его ближайшей подруги – Элурии. С помощью дара бессмертия, которым наградил ее Этон, она вырастила плоды, в которых таилась вечная жизнь, и предложила их Турину. Он сорвал два. Один съел, а другой сохранил на всякий случай.

Колонна солдат медленно двинулась вперед, и путники пошли следом. Брин заметила, что сверху падает свет. Бледное беззвездное подобие неба Нифрэла озаряло расщелину, к которой они приближались.

– С этого все и началось, – продвигаясь вперед, сказала Беатрис. – Съев плод, Турин сделал свою половину, рожденную Элан – то есть тело, – бессмертной. Утратив страх смерти, он стал высокомерным. Он считал себя выше братьев и сестер и начал помыкать ими и их семьями. Безнаказанно ослушавшись приказа Этона, он провозгласил себя богом и нарекся Рексом Уберлином. Он стал тираном. Когда его брат Трилос полюбил дочь Турина Мьюриэл, Турин – не меньший эгоист, чем его собственный отец – разлучил их и запретил им когда-либо видеться снова. Трилос и Мьюриэл отказались повиноваться и решили вместе бежать. Турин узнал об их планах и в припадке гнева убил брата. Так Трилос стал первым умершим. Разъяренная убийством брата, Феррол покинула Эреб и увела свой народ. Она ушла в леса, в западные чащобы. Вскоре так же поступил и Дроум. Он отвел своих потомков на гору в форме купола на юго-востоке, где они построили новый город. Затем Мари бежала в долину реки и осела на берегах. Горюя об убитом Трилосе, Турин отпустил их. Возможно, он надеялся, что они вернутся. Но этого не произошло, а когда он узнал, что они насмехаются над ним в своих новых городах, он дополнил изобретение убийства созданием войны.

Выйдя на узкий порожек, отряд воинов стал двигаться по одному. Рассказ оборвался, поскольку все внимание теперь было направлено на переход. Брин при всем желании больше не смогла бы следить за ходом событий в повествовании Беатрис. Двигаясь боком, они прижимались спиной к отвесному утесу. Впереди в темноту уходил крутой обрыв. За узким разломом Брин едва различала противоположную стену каньона. Она услышала звук вроде тр-р-рынь! и увидела какое-то движение, словно в воздух взлетела птица. Поняв, что это, она раскрыла рот от изумления.

Через бездну протянулись двенадцать канатов. Дальняя сторона была ниже ближней. У нее на глазах Херкимер привязал копье к телу, затем перекинул через ближайший свободный канат кожаный ремень и обернул оба конца вокруг кулаков.

Неужели он собирается…

Не успела она закончить мысль, как Херкимер спрыгнул с уступа и, дергая ногами, повис на узком ремне. Расстояние между утесами дьюриец преодолел со скоростью ястреба в полете.

– О, Великая Праматерь всего сущего! – воскликнула Брин.

– Это не так страшно, как кажется, – сказала Беатрис, подходя к краю и без малейшего колебания следуя примеру Херкимера.

Тр-р-рынь!

– Я не смогу, – сказала Тресса.

– Придется, – ответил гном, стоявший у канатных креплений, и махнул ей рукой. – По-другому не перебраться.

– Почему нет моста? – недовольно спросила Мойя.

Гном указал вверх.

– Войска королевы заметили бы его и разрушили. Вам повезло. Обычно на нас тут камни бросают. Наверное, они нас пока не увидели.

Гном, стоявший у другого каната, протянул Мойе ремень. Она посмотрела на Брин огромными от страха глазами и пожала плечами.

– Второй раз не умрешь, правда?

– Упасть в Бездну страшнее смерти, – сказал гном.

– Ой, да помолчи ты, а? – огрызнулась Мойя и, подражая остальным, оттолкнулась.

Тр-р-рынь!

Брин затаила дыхание, наблюдая за тем, как стремительно уменьшается Мойя.

– Держи! – Гном протянул Брин ремень.

Та не задумываясь взяла его. Он был фута три в длину, не более дюйма в ширину и толщиной с пояс.

– Вот так? – спросила она, перебросив его через канат. – Сколько раз нужно обернуть его вокруг рук?

Гном с раздражением взглянул на нее:

– Каких рук? Иди давай, ты всех задерживаешь.

Брин нахмурила брови:

– Знаешь, гномы мне никогда не нравились.

– Кто такие гномы? Вообще-то мне все равно. Вперед! – крикнул он.

К счастью, он не стал толкать ее. Решив, что он вполне может это сделать, Брин нашла в себе смелость прыгнуть.

Полет оказался на удивление легким. Она думала, что будет беспомощно болтаться под тяжестью собственного тела, но оказалось, что она почти ничего не весит. Толком не вытянув руки, она с легкостью пролетела по канату и очутилась на той стороне. Путешествие закончилось в мгновение ока.

– Я же говорила, – сказала Беатрис. – Проще, чем кажется. Для тебя – именно для тебя – здесь, конечно, почти все будет легко.

Судя по тому, что успел увидеть Тэш, в Нифрэле не было ничего красивого или приятного. Добровольно здесь никто бы не остался. Как ни странно, именно поэтому царство напомнило ему о доме. Нифрэл и Дьюрия были на удивление похожи: угрюмые, унылые, бесплодные земли, населенные неприятными людьми, постоянно охваченные войной. Как и в Дьюрии, здесь встречались и менее неприятные места, но яма, куда его бросили, оказалась самым отвратительным из всех, где он когда-либо бывал.

Это действительно была просто дыра: высотой с двухэтажный дом, с отвесными стенами из мокрого камня и какой-то лужей на дне, состоявшей не из воды, а чего-то вязкого, густого, маслянистого. От нее исходило слабое свечение. Дно ямы испускало тусклый голубоватый свет. Это было хорошо; иначе Тэш оказался бы в полной темноте, поскольку отверстие закрыли камнем.

Ему не дали ни лестницы, ни каната, просто столкнули вниз. Ударившись о стену, он рухнул на дно. Не имея тела, невозможно заработать синяки, но боль была такой же, как от любого падения на камень. Может, в том все и дело: в Нифрэле все соответствует его ожиданиям. Тэш задумался: было ли то, что он чувствовал, настоящим или всего лишь игрой воображения? Возможно, он предвидел боль, верил в нее, и эта вера превратилась в реальность. В кошмарах так часто бывало. Когда он бежал от чего-то, он думал о том, как ужасно было бы, если бы дверь впереди оказалась заперта на засов. Стоило ему толкнуть ее, как он понимал, что так и есть, и это становилось правдой. Таков по своей сути Нифрэл. Наверняка Фенелия именно это и пыталась объяснить.

Затем ему в голову пришла новая мысль. А вдруг причина не только в Нифрэле или Пайре? Вдруг все дело в духе? Когда душа испытывала боль, не важно, в Элан или Пайре, она переводила ее в знакомые, понятные ощущения. Когда Брин окунулась в тот отвратительный грязный омут в Болоте Ит и умерла у него на глазах, Тэш ощутил боль в груди и животе, словно ему мечами выпускали кишки. Подобные раны не имели отношения к плоти, но так его дух воспринимал боль, а рану получила именно душа. Здесь, в Нифрэле, он не дышал, однако задыхался, лежа на дне маслянистой черной ямы, где лишь отблески жидкости позволяли ему хоть что-то видеть.

Возможно, разум и дух были связаны какими-то недоступными телу узами. Если его мысли становились реальностью, чем это отличалось от работы Сури с Искусством?

Он подтянул ноги.

Яма была узкой. Он мог дотронуться сразу до обеих стен. В длину она была больше, и, вытянув руку, он нащупал чье-то плечо.

Я здесь не один!

Сквозь мрак Тэш увидел лысое существо с кустистыми бровями, угловатым носом и сплетенной, словно канат, бородой. Явно гном, притом весьма некрасивый. Он сидел, обхватив руками колени. Широко посаженные, запавшие глаза пристально, беспокойно следили за Тэшем, словно тот был клыкастым чудовищем. Гном не шевелился. Он сидел неподвижно, будто изваяние; это нетрудно, когда не нужно дышать, потому-то Тэш и не сразу заметил его. Даже глаза у него не двигались.

Они долго присматривались друг к другу. Тэш понятия не имел, как долго.

– Ты кто такой? – наконец изрек гном голосом, напоминавшим звук трущихся друг о друга грубых камней.

– Тэш из клана Дьюрия. – Почему-то для него было важно назвать свой клан, хотя все члены этого клана умерли много лет назад.

Я хочу, чтобы ты завел семью, родил детей и прожил счастливую жизнь где-нибудь в безопасном зеленом месте. Когда Рэйт произнес эти слова, они не значили ровным счетом ничего. Мало что изменилось годы спустя, когда Тэш воевал в Харвуде. Теперь же, когда он сидел в яме вместе с уродливым гномом, они стали всем.

– Что ты натворил? – спросил гном.

– Что ты имеешь в виду?

Бородач, обнимавший колени, бросил взгляд наверх.

– За что тебя сюда?

Тэш задумался. Он попал сюда, потому что королева не поверила ему про Трессу; потому что он последовал за любимой девушкой в грязную лужу; потому что родился дьюрийцем.

– Ни за что, – сказал Тэш.

– Ага, меня тоже. – Гном кивнул, хитро улыбаясь. – Просто так.

Он крепче сжал колени, словно пытался как можно дальше отодвинуться от Тэша. То и дело гном исподлобья украдкой бросал на Тэша настороженные взгляды.

Тэш не двигался, только устроился поудобнее – насколько это возможно, когда сидишь в мокрой яме.

Гном снова начал дышать, но как-то ненормально, слишком быстро.

– Ну?

– Что ну? – спросил Тэш, но гном не ответил.

Тэш прислонился затылком к стене.

Тэш, ты в любом случае не сможешь быть вместе с Брин. – Королева преподнесла это, словно какое-то откровение, которое могло ранить его.

Если бы в тот момент он подумал об этом – если бы он вообще тогда мог думать, – то ответил бы: «Да неужели? Позвольте представиться: меня зовут Тэш, я из Дьюрии».

Тэш, конечно, надеялся провести остаток жизни с Брин. А еще он мечтал, что зимы станут мимолетными. О таком приятно было мечтать; каждому нужно к чему-то стремиться. Но верить в это опасно. Стоит поверить в мечту, как у нее отрастают клыки, и если не подпитывать ее, она начнет кусаться. Тэш наделил клыками лишь одну мечту. Она едва не исполнилась, но теперь грызла его кости. Феррол об этом не знала или не считала это важным. Она полагала, что потеря Брин причинит ему больше боли, но лишь вонзила нож в онемевшую ногу. Тэш знал, что никакого будущего у него с Брин нет и не было. Поэтому он держал ее на расстоянии и столько времени проводил вдали от нее. Он слишком нравился Брин, а она заслуживала большего.

– Так ты ничего не будешь со мной делать? – спросил гном.

Тэш удивленно посмотрел в его сторону.

– Что, например?

Гном передернул плечами.

– Избивать, резать, выкалывать глаза…

– Зачем мне это?

Гном прищурился и пожевал губами, отчего усы и борода задвигались, точно в танце.

– Ты тут новичок, да? Давно ты в Нифрэле?

– Не знаю. – Тэш поднял голову. – Как тут определяют время?

– Когда ты умер?

– В начале зимы.

– Ох нет, безумный барсучонок. – Гном закатил глаза и скорчил недовольную мину. При этом волосы под его нижней губой встали дыбом, как на спине разъяренного сурка. – Рхуны, – буркнул он. – Совсем историю не знают.

– Историю про что?

Гном повернул голову и с неприкрытым изумлением посмотрел на Тэша.

– А сколько ты уже здесь? – спросил Тэш.

– Не знаю. – Гном убрал руки с колен и прислонился к стене. – Надеялся, ты мне скажешь. Наверное, несколько столетий.

– В Нифрэле? Или столько в яме просидел?

– Ага. – Гном кивнул. Это слово он произнес небрежно, а потом выдохнул, расслабившись, и вытянул короткие ноги, насколько это было возможно – в его случае почти полностью. – Тебе тоже стоит устроиться поудобнее, парень. Ты тоже никуда не денешься.

– Почему это?

– Феррол подпускает ко мне только тех, кому доверяет, или тех, кому уже не на что надеяться, а ты не выглядишь достойным доверия.

– Не понимаю. Ты заразный, что ли?

– Хуже. Я кое-что знаю. Меня нельзя отпускать на свободу, и она боится, что я упаду в Бездну. Такая вот она, со своими бзиками.

– Как это?

– Ну, винтиков ей не хватает. – Он покрутил пальцем возле виска.

– Сумасшедшая?

– Ага, такая она. Из Бездны еще никто не возвращался, но риск слишком велик. Вдруг я ей когда-нибудь понадоблюсь? В эту яму она сбрасывает тех, кого не хочет уничтожать, но и не хочет, чтобы они бегали на свободе и чинили ей неприятности. Здесь нас можно похоронить навеки, ну и она может заглянуть и проверить. Тут всего одна такая глубокая яма, пробитая в настоящем камне и достаточно маленькая, чтобы сверху ее можно было прикрыть плоским булыжником. Он тоже настоящий. Так что мы, видно, застряли вместе. Хорошая новость: она с тобой еще не закончила. Но это также и плохая новость.

Тэш повернулся и прислонился к стене, чтобы получше рассмотреть товарища по несчастью:

– Ты вообще кто такой?

– Я все ждал, когда ты спросишь. Меня величают Андвари Берлинг. Ты сейчас должен бы рот раскрыть от удивления, но раз ты рхун, то, наверное, понятия не имеешь, что это значит, да?

Тэш покачал головой.

– Не важно. – Заметив, что кончик бороды растрепался, Андвари принялся переплетать косу.

– Так что такого важного ты знаешь? – спросил Тэш.

– Ничего такого, что потрясло бы мир. В некотором роде это самое ужасное. Может, знай я нечто невероятное, что могло бы все поставить с ног на голову… но это не так.

– Тогда что это?

– Слышал про Голрок?

– Не-а. Это кто-то из грэнморов?

Андвари покачал головой:

– Не «кто», а «что». Дочь Мидеона обладает даром предвидения, и она всем рассказала об этом, потому что тогда еще не научилась держать язык за зубами. Якобы однажды распахнется Дверь Элисина, и все выйдут из Нифрэла и примут участие в последней великой битве, которая определит судьбу мира. Королева решила, что обеспечит своей стороне преимущество, если уничтожит мост после того, как ее войска пройдут, но до того, как это сделают все остальные. Таким образом, она получит фору. Поэтому она построила крепость как можно ближе к мосту и начала готовиться к его уничтожению.

– Готовиться? Разве она не может просто заставить его исчезнуть? Разве все это не ее творение? Отражение ее воли и все такое?

– Большая часть того, что мы видим, – да, конечно, но это как ковер и занавески. Пайр – настоящее место, вырезанное в центре Элан, прямо в фундаменте старушки. Видишь ли, это вместилище. Все остальное здесь – как песок в песочнице, наполненной нашим самовыражением, тем, что мы называем эшим. Земля, деревья, дома – все это вымышленное. Но фундамент настоящий. Его нельзя изменить силой воли. То, что нас здесь удерживает, – подлинный камень, камень Элан. Мы не можем повлиять на него руками духов. Мост, ведущий к Двери Элисина, – настоящий мост, построенный из основ Элан. При всем своем могуществе королева бессильна против него, как и против самой двери. Все мы лишь духи, тени, заточенные в каменную темницу утробы Элан.

– Тогда как она это сделала? Как подготовила уничтожение моста?

– Она – никак. Это сделал я. – Андвари как будто мутило от собственных слов. – Не хотел, но ты, наверное, знаешь, какова она. Ей нельзя не повиноваться, когда на тебя падает ее свет и давит изо всех сил. Все пятеро необыкновенно сильны, но она худшая из них. Феррол – пример того, что может сотворить с тобой ненависть. Когда-то она была прекрасна как внешне, так и внутренне, но ненависть уничтожила ее. Все, что у нее осталось, – месть. Это все, ради чего она существует. Это поглощает дух, превращает его в нечто бездонное. Как Бездна, надо полагать.

– Как тебе это удалось? Ты ведь тоже тень?

– Да, ты прав. – Андвари улыбнулся. Его глаза загорелись горделивым блеском. – Чего ты про меня не знаешь, так это что я немножко разбираюсь в камнях и минералах, металлах и кристаллах. Умею строить.

– Можешь построить лестницу?

– Мог бы, но толку от этого никакого. Как я уже говорил, яма закрыта настоящим камнем, тонкими пластами слюды, которые в жизни весят не больше мокрых дубовых листьев. Но, будучи тенями, мы не можем ни дотронуться до них, ни пройти сквозь них.

– Кто-то их сдвинул.

– Ага, если точнее, двое. Если объединить волю, можно объединить силу.

– Нас здесь двое. Мы бы могли…

– Не-а, потому что камней два, один поверх другого. Сверху их можно сдвинуть по очереди, но снизу придется двигать оба сразу, если вообще получится. Трудновато двигать камни, не имея рук. – Андвари похлопал по стене. – Это настоящее. Грязь, в которой мы сидим, тоже. Если приложить немало усилий, можно чуть-чуть повлиять на них. – Он окунул руку в лужу и повертел ею. Ничего не произошло. Глубоко вдохнув и закусив губу, он глубже опустил руку в вязкую жижу. Когда он поднял ее, Тэш увидел в ладони гнома капельку жидкости, тут же проскользнувшую сквозь пальцы. Гном обмяк, явно выбившись из сил. – Это нелегко, но возможно. Вот как они закрыли выход камнями.

– Как ты это сделал?

– Сила воли и сосредоточенность. Слышал когда-нибудь, как кто-то говорил, что достиг чего-то усилием воли? Так вот, это не просто образное выражение. Среди фрэев есть волшебники, которые могут использовать силу Элан и творить всякое, но духи тоже так умеют. Большинство из нас – лишь слабенькие искорки по сравнению с мощью всего живого мира, но дух дарован нам Этоном, а уж Этона слабым не назовешь. Поэтому там, наверху, можно работать по двое или по трое и двигать камни. А может, королева сама это делает.

– Ясно. Допустим. – Тэш посмотрел на жижу, вспоминая капельку жидкости. – Но ты ведь не смог бы таким способом уничтожить мост из прочного камня.

– Конечно нет. – Гном покачал головой. – Но как я только что сказал, я разбираюсь в камнях и минералах. Есть такие, из которых, если повезет, можно высечь искру.

– Я это видел, – сказал Тэш.

– Правильно. – Гном поднял палец и направил его на Тэша. – А есть такие, которые даже горят и в процессе выделяют газ. Если этот газ скапливается внутри камня и не может выйти наружу, он обретает такую силу, что способен взорвать гору. – Андвари нахмурился, сел и подтянул ноги к подбородку, снова обняв их. – Это отняло очень много времени, но я собрал нужные материалы и засыпал их в трещины на мосту. На кремневой пластине посередине моста закреплен металлический штырь. Если ударить по нему, собрав достаточно воли, проскочит искра, которая разрушит проклятый мост. Королева вполне способна с этим справиться.

– Значит, она сбросила тебя сюда, чтобы больше никто не узнал о ее плане?

– Ага, ты снова прав. Эта яма – моя могила, где я останусь на веки вечные, потому что она должна выиграть битву. Она должна отомстить.

– Месть и правда мощный двигатель, – согласился Тэш.

Андвари кивнул.

– Заставляет разумных людей идти на глупые поступки.

Заслышав скрип камней наверху, оба узника подняли голову. Яма открылась, и над ней показалось лицо Сэбека со зловещей усмешкой на губах.

Брин не выпускала из рук кожаный ремень. Она использовала его уже трижды и спрашивала себя, будет ли четвертый раз. Концы промокли, будто от пота, но это было невозможно. Она не могла вспотеть. У нее не было рук. Если задуматься, то кожаного ремня у нее, наверное, тоже не было. Она держала идею полоски кожи.

Какое счастье, что это не пришло мне в голову раньше.

Мысль о том, чтобы перескакивать через ущелья, болтаясь на едва осязаемой идее, потребовала бы от нее слишком многого. Она повертела ремень в руках. Все выглядело таким реальным. Ее руки, пальцы, ремень – гладкий с одной стороны, шершавый с другой. Все это выдумал ее разум, использовавший утраченные воспоминания, чтобы построить новый мир. Как обед в складчину: каждый приносил свое блюдо, и все вместе создавали пир.

– Это больше не понадобится, – сказала Беатрис, указывая на ремень. – Мы на месте.

Колонна воинов вошла в просторную пещеру. Кто-то выкрикнул приказы, и все, казалось, знали, куда идти. Все, кроме шестерых, стоявших, как отбившиеся от стада овцы.

Подошли король и Фенелия.

– Нелегко придется. – Мидеон обращался скорее к дочери, нежели к ним. – Войска Феррол даже не бросали камни во время прыжков.

– Знаю, – ответила Беатрис.

– Они знают, что мы идем, поэтому пошли легким путем и поджидают нас у моста. Хорошо там окопались.

– Да, – согласилась Беатрис. – Не то слово.

Король Мидеон нахмурился. Брин не понимала, как Беатрис выдерживает его взгляд. Король напоминал грозовой фронт в бушующем море.

И как только Мойя смогла противостоять ему?

– Это не шутка, дитя мое. Мы будем сражаться на самом краю. Вот так мы и теряем воинов – теряем навсегда. Упадешь и станешь добычей тифонов. Ты уверена, что это того стоит?

Взгляд Беатрис пролетел мимо отца, мимо орды солдат, поправлявших щиты и доспехи, и остановился на темной стене пещеры. Ее глаза двигались, будто видели что-то невидимое для остальных. Наконец она кивнула:

– Это второе самое важное дело для каждого из нас.

– Второе?

– Считай это генеральной репетицией Голрока.

Король уперся кулаками в бедра и обратил хмурый, разочарованный взгляд на всех остальных.

– Не сказал бы, что ты вселяешь в меня надежду, дитя мое.

– Нам всего-то нужно доставить их на мост в целости и сохранности.

– Это весьма сложно.

– А нам-то что делать? – спросила Мойя.

Король обвел рукой шеренги солдат.

– Видишь все эти души? Все они, каждый до последнего, – герои, победители, легендарные воины, и их единственная задача – окружать и защищать вас шестерых. Посмотри! Посмотри туда! – Он указал на человека, которого они видели в тронном зале. – Это Ателла Великий, ни разу не потерпевший поражения в бою. Он будет защищать нас с левого фланга. Хэвар, штурмовавший крепостные стены Эреба и едва не взявший город, будет охранять нас справа. Гэт из Одеона, Бран из Пайна и Мэлен Молот – ваша личная охрана. Фэйн Фенелия, первая, кто овладел Искусством, обеспечит дополнительную защиту, если таковая понадобится. А я, как обычно, возглавлю наступление. Остальные, – он едва заметно кивнул, обозревая пещеру, – сразятся и снова погибнут.

– Но как же мы? – спросил Гиффорд. – Что делать нам?

– Оставаться в центре, держаться поближе к Гэту, Мэлену и Брану, – сказал король.

– А когда подойдете к мосту и увидите, что путь свободен, – добавила Беатрис, – бегите. Главное – преодолеть мост. Потом бросайтесь к двери на дальнем его конце.

– Все равно не понимаю, какая от этого польза, – сказал Мидеон.

– Ты просто должен…

– Довериться тебе? – зарычал король. Даже в этом месте, невзирая на гомон тысячи бравых героев, готовившихся к битве, его голос прозвучал так громко, что некоторые повернулись в их сторону. – Мне это нелегко дается. Это не входит в число моих умений. – Мидеон повернулся, и его голос стал еще громче. – Стройся! Кэлдерн, на сей раз получше удерживай передние позиции. Энгельс, не забывай уклоняться.

Это вызвало взрыв смеха и крики воодушевления.

Мидеон зашагал прочь, и вся пещера пришла в движение.

– С нами все будет хорошо, да? – спросила Мойя у Беатрис.

Принцесса колебалась. Мойя уставилась на нее.

– Ты чего-то недоговариваешь?

– Послушайте… э… – Беатрис вздохнула.

– О чем ты? Ты видишь будущее. Ты знаешь, что произойдет. Или все это ложь? – Мойя вперила гневный взгляд в белокурую принцессу гномов, которая сейчас сильно напоминала провинившегося ребенка.

– Я сказала правду – но не всю. Послушайте, я могу гарантировать, что Дождь выживет и совершит великие дела, но никому из вас не будет легко.

В этот миг глаза провидицы-бэлгрейглангреанки потускнели и заблестели от слез. Губы искривились. Не желая смотреть на остальных, она уставилась на собственные ноги и закусила нижнюю губу, как будто от боли.

– Так ведь обо всем, что происходило до сих пор, тоже не скажешь, что это было проще пареной репы, – напряженным и усталым голосом проговорила Тресса.

Беатрис подняла голову, вытерла глаза и всхлипнула.

– Через минуту, когда поднимемся по лестнице и вернемся в долину, все станет… плохо… очень плохо. Потом… станет хуже, и, наконец… ну… – Она издала легкий, немного безумный смешок. – Сами увидите.

– Да уж, пожалуйста, не стоит портить впечатление, – усмехнулась Тресса.

– Я имею в виду, – сказала Беатрис, – что в какой-то момент вы решите, будто все, что я вам говорила, – неправда. Что я сошла с ума. Когда это произойдет, помните: не важно, верите ли вы в меня, ведь я в вас верю.

Беатрис обняла Дождя. Тот неловко напрягся, но принцесса, по-видимому, не возражала.

– Великий Дождь, – сказала она, изумленно качая головой. – Наконец-то я смогла увидеться с тобой.

– Пошли, Великий, – поторопила Мойя. – Нас зовет король.

Они последовали за толпой, которая, подобно реке, вырвалась наверх по разветвленной лестнице, выходившей в кремневую долину в нескольких местах сразу. Поднявшись, Брин увидела, что небо побагровело, а вокруг них вырос лес копий.

– У нас с тобой незаконченное дело, – сказал Тэшу Сэбек.

В падавшем сверху свете его лицо было едва различимо, но голос ни с чем нельзя было спутать.

Секунду спустя в яму упал канат. Он пролетел по всей длине и трижды скрутился на дне. Тэш подумал, Сэбек хочет спуститься, но лицо бывшего галанта исчезло, а веревка осталась.

Тэш посмотрел на Андвари. Тот ответил удивленным взглядом.

– Похоже, у меня сегодня увлекательный день, – сказал гном.

– У меня тоже. – Тэш осмотрел болтавшийся канат и крикнул: – С чего мне тебе угождать?

– Одолеешь меня и сможешь бежать, – ответил Сэбек откуда-то сверху.

Тэш зашелся горьким смехом.

– Из замка Феррол? Ты меня совсем дураком считаешь?

– Почти все ушли, отправились на битву у моста. Здесь почти никого нет. В любом случае, если сумеешь одолеть меня, одолеешь кого угодно.

Тэш продолжал с сомнением разглядывать канат. Даже если Сэбек говорит правду, Тэшу его не победить. Несмотря на годы, проведенные в Харвуде, даже если бы Тэш отдохнул, если бы они были в мире Элан, ему не хватало мастерства, чтобы сразиться с Сэбеком. Так было всегда. А уж в Нифрэле Тэш не был уверен, что сумел бы одолеть даже Трессу. Возможно, ему даже не хватит сил подняться по веревке. Руки висели мертвым грузом. Ноги едва двигались. И он устал, чудовищно устал. Если бы он дышал, то счел бы, что здесь дурной воздух, ведь его мутило.

– Так и будешь там рассиживаться? – крикнул Сэбек с недвусмысленной насмешкой, которую Тэш с юности ненавидел. – Даже если я лгу, у тебя все равно остается шанс бежать. Слабый, но вероятный. Неужели ты и правда хочешь остаться там навечно?

– Как бы ты поступил? – спросил Тэш Андвари.

Гном осмотрел себя.

– Я здесь так долго, что небось уже и ходить разучился. Но если бы мне кто-нибудь сбросил веревку, я бы советов не спрашивал.

Тэш ухватился за канат и оглянулся.

– Если я его одолею, то сброшу тебе канат.

Лицо Андвари просветлело.

– А ты можешь его одолеть?

– Нет.

Гном помрачнел:

– Ну вот, зря дал старику надежду. Чем ты занимался при жизни? Крылышки мухам обрывал?

– Нет, я был воином. Убил того типа, который ждет наверху. Он был моим наставником, а я сумел победить его только потому, что он был ранен и беспомощен.

– То есть хочешь сказать, что мне не стоит в ближайшее время ждать веревку.

– Вроде того.

Опасения Тэша, что у него не хватит сил подняться по канату, оказались напрасными: ему даже не пришлось этого делать. Сэбек вытянул его из ямы. Тэш думал, что Сэбек встретит его сразу на выходе, где и отрубит голову, но ошибся. Фрэй разогревался и растягивал несуществующие мышцы в дальнем конце зала.

Тэшу впервые выпала возможность осмотреться. Большой круглый зал, пол из белой кости, украшенный замысловатым цветочным узором, круглая колоннада и кольцо столбов с каннелюрами. Все из кости. В некоторых местах она была такой гладкой и совершенной, что напоминала озеро сливок. Не было нужды ни в факелах, ни в фонарях; свет исходил прямо от нее. Он тоже был белым, и все вокруг равнодушно сияло, словно холодный камень.

Сэбек был не один. Если верить Андвари, он и не мог прийти один, поскольку для того, чтобы сдвинуть два листа слюды, ему требовался помощник. Рядом с Сэбеком стоял Тэкчин, держа в руках мечи Тэша. Он выглядел так же, как при последней их встрече, и на мгновение где-то внутри у Тэша затеплилась надежда.

– Держи! – крикнул Тэкчин и метнул ему мечи.

Пара выкованных Роан стальных клинков с гулким звуком упала на пол из отполированной кости.

– Не сумел убедить Эреса или Вората прийти? – спросил Сэбек Тэкчина.

– Они все ушли с королевой. Наверное, предпочитают сражаться, а не глазеть.

Сэбек кивнул:

– Старушка задумала роскошное празднество. Жаль, я все пропущу.

– Ты правда думаешь, что на это уйдет столько времени? – спросил Тэкчин, глядя на Тэша.

Их разделял только пустой пол. На лице фрэя играла презрительная усмешка. По его взгляду Тэш понял, что Тэкчин знает правду.

Конечно знает. Все они здесь. Галанты – его лучшие друзья – все ему рассказали. Рассказали, как погибли. Как я их убил.

– Надеюсь, что нет. Надо разобраться, пока эта стерва-королева не вернулась. Не завидую твоей подружке, мальчишка, – крикнул Сэбек Тэшу. – Королева рассчитывает основательно все разгромить. – Сэбек обнажил Гром и Молнию. – Помнишь их? Вперед, парень. Бери свои игрушки. Пора уладить наш спор.

– Какой еще спор? – спросил Тэш, шагнув вперед.

Он знал, что его ждут страшные побои. Он отказывался даже смотреть на Тэкчина. Мечи, которые он поднял, действительно принадлежали ему – по крайней мере, воспоминание о них. Настоящие мечи лежали на дне мерзкой грязной лужи вместе с его руками.

Забавно. Я проведу целую вечность в этой отвратительной яме вместе с Андвари, но, если бы я мог выбирать, утонуть ли снова в том омуте… я бы поступил точно так же. Я должен помнить об этом. Возможно, через пару веков я буду мыслить иначе.

Тэш поднял мечи. Как только он взял их в руки, сразу почувствовал себя лучше. Теперь, когда он смотрел в лицо Сэбеку, все казалось таким знакомым. Однако руки отяжелели.

Разве я прежде этого не делал?

– Не стоит ожидать, что враг проявит вежливость и атакует лишь тогда, когда ты будешь готов, – сказал Сэбек с широкой улыбкой на лице, делая шаг вперед. – Иногда тебя застают врасплох в неудобном месте, откуда нельзя отступить.

Да… но это было на мосту, и Брин спасла меня. На сей раз она не сможет этого сделать.

– Значит, в тот день ты видел, как я убил твоих родителей, – сказал Сэбек. – Твоя мать… на ней была какая-то накидка, да? Старый изношенный плащ, выкрашенный в цвет глины или просто грязный? Я это помню. Помню, что вытер о него Молнию после того, как отрубил ей голову. Ты это видел? Кажется, я отбросил ее в сторону ударом ноги. Видел, как она покатилась? Помнится, она катилась, таща за собой шлейф длинных волос.

Тэш крепче сжал рукояти мечей и зашагал вперед. Ноги двигались словно сами по себе.

Улыбка Сэбека стала шире.

– Конечно, я вру. Честно, Тэш, на самом деле я ничего не помню. Разве это возможно? Я убил сотни таких, как она. Более того, я думаю, даже ты не помнишь. Во всяком случае, не в таких подробностях. Это для тебя очень важно, но прошло столько времени, и ты просто придал этому дню необходимую окраску, подходящую для твоих целей. С тех пор ты оправдывал этим всю жизнь. Бьюсь об заклад, сейчас ты уже ни в чем не уверен. Была ли у мамочки накидка? Отрубил ли я ей голову? Носила ли она вообще длинные волосы или же остригла их? Заколола ли их в пучок в тот день? Скажи мне, Тэш, в чем смысл мести, если ни один из нас не помнит, ради чего она?

Сэбек на пробу взмахнул мечами с привычной для него невероятной скоростью.

Тэш даже не пытался сделать то же самое. Не хотел, чтобы Сэбек понял, насколько он слаб.

– А вот тебя я помню. Мельчайшие детали того, как ты пришел к моей постели. Как ты…

Тэкчин вонзил Сэбеку в спину длинный, тонкий клинок. Кончик торчал из груди фрэя. Сэбек замер, пошатнулся и упал.

Ударом ноги Тэкчин отбросил Гром и Молнию в сторону.

– Знаешь, я хотел дать ему подраться с тобой немного ради развлечения. Но он заболтался. Настоящий brideeth eyn mer. Помоги дотащить его задницу до ямы. Не хочу оказаться с ним рядом, когда он очнется.

– Сколько на это обычно требуется времени?

– Чтобы очнуться? – Тэкчин пожал плечами. – Понятия не имею.

Тэш посмотрел на лежавшего лицом вниз Сэбека.

– Если отрубить ему голову, времени уйдет больше?

Тэкчин снова пожал плечами. Они схватили Сэбека за руки и развернули его тело.

– Давай просто скинем его в яму. Тогда уже будет не важно.

Вдвоем они приволокли Сэбека к тому месту, где мраморный пол переходил в грубый, тусклый камень реальности. Тэш совсем обессилел.

– Что с тобой? – спросил Тэкчин.

Тэш покачал головой:

– Я думал… – Он осекся. – Почему ты так поступил?

Тэкчин усмехнулся:

– Уж точно не ради тебя. Но у меня есть женщина, а у нее есть подруга, которую она считает младшей сестрой, и вот ей ты нравишься… ну и ты все-таки вошел в омут.

– Разве королева… разве Феррол тебя не допрашивала?

Тэкчин покачал головой:

– Королеве известен только слух, который пустил Гэлстон. Наверное, он хотел, чтобы люди думали о Трессе лучше, поэтому заявил, что она и остальные принесут ключ в Пайр. Орин доложил, что видел во дворце Дроума семерых, и с ними был один воин. Когда тебя заметили в Нифрэле, она решила, что воин из дворца Дроума – ты. Я вошел в Нифрэл один. Меня никто даже не спросил, как я сюда попал. У ворот я столкнулся с Эресом и его братом Мэдаком. Они искали Трессу и остальных. Решили, что это ты меня прикончил.

Когда они скинули Сэбека в яму, снизу послышался крик.

– Андвари! – позвал Тэш. – С тобой все нормально?

– Да, но ты меня чуть не раздавил!

Тэш нашел скрученную веревку и перекинул ее через край.

– Что ты делаешь? – спросил Тэкчин.

– Хватайся, Андвари, – крикнул Тэш и оглянулся на Тэкчина. – Я обещал гному, что вытащу его, если выживу.

– Серьезно? У нас нет на это времени. Пора убираться отсюда.

– Он не заслуживает того, чтобы там оставаться. Знаешь, если ты так торопишься, мог бы и помочь.

Тэкчин закатил глаза, но взялся за канат, и вдвоем они принялись тянуть.

Гном весил мало, и они без труда вытащили его на мраморный пол, куда он шлепнулся, словно пойманная рыба.

– Идти можешь? – спросил Тэш.

– Кто знает, – сказал гном, поднимаясь на ноги.

– Забудь про ходьбу, – велел Тэкчин. – Надо бежать!

Гном выглядел несчастным, но Тэш не смог подавить улыбку. Хотя мог бы выказать и больше сочувствия, поскольку сам чувствовал себя так же.

– Ага… ладно, – сказал Андвари. – Проторчал тут невесть сколько столетий, а все забываю: ноги-то ненастоящие. Да, могу идти.

– Готов? – спросил Тэш.

Андвари поджал губы.

– Вы же понимаете, как мало у нас шансов на побег? В конце концов, она – хозяйка этого мира.

– Мало того, – прибавил Тэкчин, – королева будет в очень дурном настроении, если проиграет сражение. И выместит это на нас.

Гном натянуто улыбнулся:

– И это тоже.

– Тогда мог бы просто остаться в яме, – сказал Тэш.

– Нет, так лучше. – Гном потрусил вслед за Тэкчином. – По крайней мере, что-то новое.

– Да уж, – усмехнулся Тэкчин, – это точно будет что-то новое.

Глава двадцать третья

Меч слов

Я всегда улыбалась при виде мальчиков из семьи Киллиан. Считала их красивыми и обходительными. Они заигрывали с Мойей, но меня никогда не замечали. И все же я любила их. За годы войны погибли все, кроме Бригама. Война забрала каждого, даже их отца. Теперь, когда я вижу Бригама Киллиана, я не могу улыбаться… я плачу.

«Книга Брин»

Бригам, последний оставшийся в живых сын Гэвина Киллиана, окунул льняной лоскут в бочку с маслом и принялся натирать меч. Он делал это очень аккуратно по двум причинам. Во-первых, клинок, известный как Меч слов, был драгоценной реликвией и заслуживал особого ухода. Во-вторых, он был невероятно острым. Один раз Бригам уже порезался и не хотел, чтобы это повторилось.

Это был тот самый первый меч, который Персефона принесла с собой из гномьего королевства и которым разрубила надвое клинок Шегона, доказав свое право стать кинигом. В Грэндфордской битве на равнинах Дьюрии им также сражался уже легендарный к тому времени герой, Рэйт, сын Херкимера. Но, возможно, самой главной отличительной особенностью меча, даровавшей ему имя, была его магическая природа. Оружием, заколдованным Суримистиком, однажды убили дракона. На клинке все еще виднелись знаки. Втирая масло в металл, Бригам чувствовал их – маленькие зарубки и черточки на гладкой, в остальном безупречной поверхности.

Это клинок, разящий драконов, – думал он. – Возможно, единственный в своем роде.

– За мечом ухаживаешь, да? – спросил Аткинс.

Рыжебородый верзила примостился между Эдгером и Варгусом на бревне-скамейке Соколиной гряды, названном так потому, что на нем почти не осталось коры, столько задниц успели посидеть тут за годы. Бригам оставался в одиночестве по другую сторону костра, возможно, из-за того, что на коленях у него лежала острая реликвия. Варгус совсем недавно развел костер и аккуратно подбрасывал хворост в огонь. Солнце только клонилось к закату, до ужина было еще далеко.

Тэчлиоры только что вернулись в Харвуд, как следует отдохнув, напившись пива и наевшись горячей пищи, приготовленной другими. Недельное пребывание в Драконьем лагере они оправдывали тем, что ждали, когда Тэш вернется из болота. Он должен был отлучиться всего на несколько дней, но по прошествии почти недели Персефона отправила отряд на поиски. С ними пошел Нифрон, однако перед уходом предводитель галантов велел людям Тэша возвращаться к башне. С Нифроном никто не спорил.

Поскольку день угасал, Эдгер решил переночевать на Соколиной гряде. Все изрядно устали и не торопились возвращаться в лагерь легионеров, где их начнут осаждать расспросами и выклянчивать то, что они принесли с собой. Остальные Тэчлиоры также захотят узнать, что случилось с Тэшем, их предводителем, основателем их отряда и командиром Первого легиона. В Драконьем лагере они ответа не нашли.

– Обращайся с этим мечом бережно, – сказал Эдгер. – Если Тэш узнает, что к его единственному наследству относятся без должного почтения, он потребует, чтобы ты с ним тренировался.

Все знали Тэша как сурового наставника. Военному делу его обучал Сэбек, известный своей жестокостью. Тэш считал, что наделить других такими же умениями можно лишь посредством таких же тренировок. Как и с Сэбеком, никто не хотел столкнуться с Тэшем в бою.

– Как думаете, где он? – спросил Бригам.

Аткинс расхохотался:

– Со своей женщиной. Будь я на его месте, тоже не торопился бы возвращаться к таким, как мы. Хотя Авемпарта на закате – красивое зрелище.

Бригам поднял голову, намереваясь возразить, но взгляд его оказался прикован к башне вдали. На рассвете и на закате она всегда выглядела потрясающе.

Остальные тоже повернули головы. До лагеря им оставалось еще несколько миль птичьего полета. Сидя на хребте, они смотрели вниз на водопады, сверкающие в лучах заходящего солнца, и мерцающую башню. Отсюда была видна большая часть лагеря легионеров – ряды белых палаток на поляне, – а за ними башня. Несмотря на красоту Авемпарты, Бригам считал водопады самым впечатляющим природным зрелищем, что он когда-либо видел. Башня скорее напоминала шапку снега на вершине горы или приветливую улыбку красавицы.

Варгус подкинул в костер еще хвороста.

– Хиллман спрашивал, когда сможет закончить тренировки по дисциплине Вората. Ему только это осталось, и он жаждет стать настоящим Тэчлиором.

– Так научи его, – предложил Эдгер.

– Не знал, что так можно, – сказал Варгус. – Я сам всего пару месяцев как получил звание.

– Ты сам Тэчлиор, значит, можешь тренировать Тэчлиора. Таково правило.

Бригам заметил улыбку Варгуса. Да, Хиллману не позавидуешь.

Вытирая лишнее масло, скопившееся у эфеса, Бригам заметил, что Аткинс не сводит глаз с башни. Неожиданно Эдгер встал и уставился туда же.

– Это еще что за Тэт?

Не выпуская из рук тряпицу и меч, Бригам тоже поднялся. Всматриваясь в золотистую дымку водопадов, он заметил, как там что-то шевельнулось – что-то большое.

– Это… – Аткинс осекся и прикрыл рукой глаза.

Бригам увидел, как из поднимавшегося над водопадами облака вынырнула тварь. Хлопали два огромных темных крыла, за ними вился длинный змеиный хвост. Через мгновение палатки охватило пламя. Поток огня пронесся слева направо, превратив берег реки в ад и опалив деревья. Объятые пламенем мощные стволы трещали и лопались, вспыхнув, как сухая трава. Небесное чудовище бросилось вниз, подобно хищной птице, хватая людей и палатки. Резко развернувшись, оно швырнуло их с утеса, и тела начали падать, словно подхваченные сильным ветром пылинки.

Бригам торопливо перехватил меч, второй раз порезавшись скользким от масла лезвием.

– Хватайте все, что сможете унести! – велел Эдгер.

– Что мы делаем? – спросил Аткинс, подбирая свой тюк.

– Уходим! Возвращаемся в Драконий лагерь.

– Что? – ошеломленно воскликнул Бригам. – Эта тварь всех убьет. Им нужна помощь!

– Они покойники! – закричал Эдгер. – Дракона нельзя убить.

Вот меч, разящий драконов.

Бригам посмотрел на оружие у себя в руках.

– С этим я мог бы…

– Хватайте барахло, парни! Это приказ! Мы возвращаемся, чтобы доложить об этом кинигу. – Еще одна волна огня накрыла берег, подняв стену пламени и грозовой фронт темного дыма, закружившегося воронкой. – Персефона должна знать, что у эльфов появились драконы.

Глава двадцать четвертая

Королева белой башни

Самое важное сражение Великой войны не потревожило ни единой травинки, не пролило ни капли крови и не оставило ни следа на лике Элан. Легендарная схватка, определившая ход событий для человечества, прошла незамеченной глубоко под ногами тех, чьи жизни она навеки изменила.

«Книга Брин»

Поднимаясь по каменным ступеням, Гиффорд не знал, чего ожидать. Его по-прежнему поражало, что он наравне со всеми может быстро шагать, легко, как в танце. Гиффорду всегда хотелось танцевать. Он любил представлять, что кружится в танце с Роан по залитой лунным светом поляне в сердце Серповидного леса. Они кружатся вдвоем, будто светлячки, скрытые от окружающего мира вуалью летнего тумана. Над головой ярко сияют звезды, и он обнимает ее сильными, уверенными руками, а она позволяет ему поцеловать себя. Он представлял себе этот идеальный момент, но совершенства в мире не было.

Гиффорд все-таки поцеловал Роан. Он не был ни сильным, ни уверенным в себе, они не танцевали, не было звезд или светлячков. Как и все в жизни Гиффорда, поцелуй вышел неуклюжим, но он ни за что не променял бы этот момент ни на какие озаренные лунным светом поляны. И все же он надеялся, что у него будет возможность пригласить Роан на танец. А потом он достиг вершины лестницы.

Гиффорд не сразу понял, что у него перед глазами. Они вышли на поле покрытого трещинами камня. Снег растаял, оставив лишь пласт серого сланца. Справа зловеще маячила Белая башня Феррол. Слева возвышался замок короля Мидеона, издалека казавшийся маленьким. Впереди над безбрежной пустотой протянулся длинный каменный мост. Словно тонкий язык, он соединялся с крошечной каменной колонной, до странности напоминавшей сучок. На вершине ее виднелось нечто вроде пещерки.

Все это Гиффорд с легкостью понял, и это, к счастью, позволило ему сориентироваться. Однако он не понял всего остального.

Перед глазами пролетела туша длиннорогого быка. Гиффорд даже предположить не мог, кто или что швырнуло рассвирепевшее животное, но оно врезалось в атакующих гномов и сбило их с ног.

Лысый темнокожий мужчина, тело которого было прикрыто лишь несколькими лоскутами кожи с заклепками, орудовал огненным мечом. Полыхающим клинком он прорубал себе путь сквозь роту фрэев, бросившихся врассыпную.

Великан – возможно, тот же, кто швырнул быка – кидал камни размером с хижины в скопления людей. Воздух сотрясали крики. Гиффорд не понимал, на чьей стороне великан, поскольку все расы здесь перемешались. Он не видел никакой разделительной линии и вскоре осознал, что ее попросту нет. Бросающего камни великана это явно не заботило. Тогда Гиффорд взял Роан за руку и обнажил меч.

Даже теперь, с идеальными ногами и прямой спиной, Гиффорд мало что смыслил в боевом деле. Его никто не учил пользоваться мечом.

Зачем тратить время на обучение калеки?

Он знал только то, что делали другие: нужно тыкать острым концом в сторону врага. Так он и делал, когда пытался спасти Роан в Грэндфордской битве, но тогда у него мало что получилось. Как выяснилось, махать мечом труднее, чем кажется.

Гиффорд давно завидовал нормальным людям, тем, кто умели ходить, не приволакивая ногу, или разговаривать, не выплевывая фонтан слюны в лицо собеседнику. Все это они делали, не прилагая усилий, и потому воспринимали такое положение вещей как данность. Гиффорд был уверен, что будь он таким, как они, то ничего бы не боялся и смог бы достичь чего угодно. Теперь же, стоя на двух здоровых ногах на поле брани, полном кричащих людей и летающих быков, он понял, что заблуждался. Он так и остался Гиффордом-калекой, и не важно, работают у него ноги или нет. Он мог наконец произнести имя Роан, но по-прежнему не мог защитить ее – ни от вооруженных мечами людей, гномов и фрэев, ни тем более от великанов, кидающих быков.

– Справа атакуют галанты! – выкрикнул Мэлен, который, будучи едва ли не на голову выше остальных, все хорошо видел.

– Тэчлиоры, в атаку! – приказал король Мидеон, и в открывшуюся брешь ринулись шестнадцать мужчин в зеленых плащах, каждый из которых орудовал парой мечей.

Гэт не двигался, только жестом приказал шестерым оставаться на месте. Он не был исполином. Это удивило Гиффорда. В рхунской культуре Гэт из Одеона считался величайшим героем. Он стал первым кинигом, объединил племена и убедил их пересечь море и открыть для себя неизведанный мир. Множество легенд повествовали о том, как он с товарищами сражался с морскими чудовищами, драконами и гоблинами, пока наконец не осел в Рхулине. Слушая легенды, Гиффорд представлял его громадным, суровым и красивым. Гэт из Одеона, на которого он смотрел сейчас, скорее напоминал лохматого пса. По всему телу у него росли густые темные волосы, и одет он был в одну только кожаную юбку. Пышная спутанная грива, вся в колтунах, делала его похожим на зверя, а не на человека. От волнения он скалил зубы, а когда злился, рычал.

Сейчас, в хаосе битвы, Гэт почти все время рычал. Стена людей и гномов сдерживала мощный натиск врага. Кое-кто прорвался, но тут же отведал одного из молотов Мэлена или топора Брана. Три легендарных воина защищали шестерку от тех немногих, кому удалось пробиться сквозь оборону Мидеона. Фенелия тоже стояла рядом, глядя куда-то за спину докучливых бегунов. Гиффорд понятия не имел, что она там высматривает, и точно не хотел знать.

Только Беатрис, оставшаяся с ними в центре, на островке тишины, не выглядела обеспокоенной. Гиффорд несколько раз глянул на нее, и с каждым разом ему становилось легче.

Она знает, что все закончится хорошо. Она это уже видела.

– Так, идем вперед, но не обгоняйте меня! – скомандовал Гэт.

Точно послушные дети, они устремились за первым кинигом, согласно приказу опустив головы. Вскоре они были уже так далеко, что ступени скрылись из виду. Отступление стало невозможным. Они как будто плыли, оставив берега позади за покровом безграничных и неясных опасностей.

– Нельзя умереть, если ты уже мертв, – сказала Мойя. – Не забывайте об этом.

Это должно было помочь, но не помогло. Гиффорд чувствовал необходимость дышать и двигаться, но боялся, что его ранят, что ему отрубят голову, боялся увидеть, как то же самое произойдет с Роан. Может, потом они просто встанут и отряхнутся, но мысль о смерти все равно приводила его в ужас. Подобный страх некоторые испытывают перед пчелами. Больно, когда тебя жалят, но это не конец света, однако многие все равно впадают в панику, едва заслышав жужжание.

И как, интересно, прицепить голову обратно к телу?

Гэт снова остановил их, а через секунду к ним с мрачным видом подошел король Мидеон. Он обратился к Фенелии:

– На подходе к мосту она расставила Волноломов.

– Сколько?

– Всех.

– Всех? – изумилась фэйн. – Она что, оставила все царство без защиты? Почему? Зачем идти на такой безумный риск?

– Жаль, мы не знали, – высказался Гэт. – Сейчас бы разорили Белую башню.

– Сможешь как-то побороть великанов? – спросил Мидеон.

Фенелия кивнула.

– Прикажи своим войскам отступить.

Король отдал приказ. Загудели трубы, затрепетали знамена, и войска начали отступать. Тогда Гиффорд заметил, что путь вперед преграждают двенадцать гигантов, взявшихся за руки. Это были не обычные грэнморы, а нечто куда более первобытное. Если рхунские хижины являлись упрощенным вариантом фрэйских домов, то эти великаны выглядели примитивными даже на фоне не отличавшихся утонченностью сородичей. С грубыми лицами, отвисшими челюстями и тусклыми глазами они казались какими-то недоделанными и постоянно смотрели друг на друга в поисках поддержки. Кроме того, они были огромными, крепко сбитыми и страшными. Стоя плечом к плечу, они образовывали стену высотой двадцать футов.

Фенелия пошла вперед. Часть земли поднялась, словно пьедестал. В то же время сама фрэя выросла в размерах и засияла. Плащ превратился в объемный шлейф теней, а руки загорелись, словно факелы. Она начала вращать ими, оставляя в темноте огненные следы. Между ними образовался гигантский шар пурпурного света, который быстро начал расти. Затем она спокойно толкнула его вперед. По мере приближения к Волноломам он становился все больше. Затаив дыхание, Гиффорд ожидал столкновения, желая увидеть, что произойдет, когда сфера врежется в шеренгу великанов, но огромный пурпурный шар погас задолго до того, как достиг их, будто его никогда и не было.

Справа по равнине промчался разряд молнии, едва не задев Фенелию.

Гиффорду не впервые довелось стать свидетелем поединка магов. Как и прочие жители Далль-Рэна, он наблюдал, как Арион сражалась с Гриндалом. Однако в царстве Нифрэла то, что в настоящем мире оставалось невидимым, стало зримым. За мгновение до того, как молния должна была поразить Фенелию, он увидел блистающий голубой щит, предотвративший удар. Щит был проще и ярче, нежели доспехи, выкованные Альберихом, но не менее действенным.

Схватка двух миралиитов стала ключом к пониманию истинной природы Нифрэла и, возможно, всего Пайра в целом. Могущество рождалось из силы духа, из желания, будь то жажда обладания чем-либо или простое желание существовать. Но способность как-то применять могущество ограничивалась пониманием. Чтобы сражаться, никому из них не требовалось ходить, двигаться или махать мечом. Альбериху не нужно было отбивать молотом вымышленный металл, чтобы выковать доспехи, да и сами доспехи были лишними. Но через все это люди понимали, как достичь желаемого. Фенелия работала с грубой силой теснее, чем гном. Свои доспехи она сотворила из чистой решимости. Искусство мира живых и сила воли в Пайре – это, в общем-то, одно и то же, однако в Пайре применять Искусство – все равно что рисовать без красок. На полотно не ляжет ничего, кроме идеи.

Второй разряд молнии ударил в щит, который держала Фенелия. Проследив, откуда он появился, Гиффорд разглядел знакомое проколотое кольцами лицо. Гриндал стоял на таком же каменном пьедестале и стрелял поверх войск раскаленными белыми сполохами. Раздался крик, и войска бросились в атаку на бывшую фэйн. Защищая остальных, она не могла защитить себя.

– Вперед! – крикнул Мидеон предводителю бэлгрейглангреан Кэлдерну, и тот начал наступать во главе облаченных в доспехи воинов.

– Подождите! – воскликнула Фенелия.

В одной руке она по-прежнему держала сияющий щит, а вторую постоянно сжимала и разжимала, создавая нечто. Гиффорд понял, что представляет собой это нечто, только когда она метнула его в сторону Гриндала.

Темный шар промчался по равнине от пьедестала к пьедесталу. Гриндал вскинул собственный световой щит, но темная сфера пробила и погасила его. Всех ослепила вспышка яркого света. Когда она выгорела, и Гриндал, и его пьедестал исчезли. На их месте остался лишь неглубокий кратер.

Войска уже приближались к бывшей фэйн.

Застонав, Фенелия взмахнула руками и с силой оттолкнула их прочь. В мире живых это выглядело бы как мощный порыв ветра, но в Пайре превратилось в серебряные брызги.

– Ух ты! – прошептала Роан.

– Фен! Волноломы! – вскричал Мидеон.

Стиснув зубы, Фенелия с горящими глазами выбросила вперед руку и сотворила другой шар пурпурного света. Разгоняясь, тот снова начал разрастаться до невероятных размеров. Подскакивая, шар устремился к великанам, а те крепче сжали друг другу руки и наклонились вперед, готовясь к удару. Врезавшись в них, сфера не оказала никакого воздействия. Огромный валун света лопнул словно мыльный пузырь. Но в эту минуту Фенелия хлопнула в ладоши, и земля под ногами трех великанов резко накренилась.

Соскользнув назад, они рухнули в Бездну.

Держась за руки и не желая отпускать друг друга, трое великанов потащили за собой других. Войска остановились, завороженные этим зрелищем, одновременно ужасающим и до странности неизбежным. Никто не кричал, не гремел оружием. Эту мощную стену разрушила неспособность великанов отпустить друг друга. Ловким, хитроумным маневром Фенелия вызвала лавину, и битва прервалась, пока все созерцали разворачивающуюся трагедию.

Когда трех последних великанов сбило с ног, в их тусклых глазах появилось удивление. Гиффорд предпочитал думать, что возникшая в битве пауза – это минута молчания в честь Волноломов.

Она продлилась меньше минуты.

Затем сражение возобновилось, и Гэт вновь погнал шестерых путников вперед.

Красотой Белая башня напоминала морозную зимнюю ночь. Ни стульев, ни подушек, ни мехов – все здесь было жестким, белым и пробирающим до костей. Сэбек не солгал: башня и правда опустела. На лестницах и в коридорах стояла тишина, нарушаемая лишь звуком шагов Андвари, Тэкчина и Тэша. На бегу Тэш не видел ничего, кроме собственного отражения. Почти все натертые до блеска стены напоминали зеркала.

– Не смотри на стены! – крикнул Андвари, но поздно.

Тэш увидел себя не героем Харвуда, не Тэчлиором, но дьюрийцем. Обычным дьюрийским мальчишкой – тощим, грязным и перепуганным.

Он остановился, не в силах оторвать взгляда от собственного отражения.

Неужели я и в самом деле так жалок? Так мал?

Он чувствовал себя крошечным. С тех пор как вошел в Пайр, он чувствовал себя таким, каким его воспитали. В зеркале он увидел себя таким, каким видел до сих пор. Эту часть себя он пытался стереть, но ему не удалось.

Может, я такой и есть. У меня нет фальшивого тела, чтобы скрыть правду. В Пайре Гиффорд – силач, ну а я… вот такой.

– Хватит таращиться, бежим! – крикнул Тэкчин.

Тэш почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Андвари пытался оттащить его от зеркала.

– Это заклинание, – сказал гном. – Твоя суть лежит на пересечении того, каким видишь себя ты, и того, каким видят тебя другие. Истина – в сочетании этих восприятий. Отражение в этом зеркале – не ты, а то, как тебя видит королева. Ты смотришь на себя через ее стены – ее глазами. Это не правда.

– Но и не ложь.

– Это часть правды. Ее правда.

Тэш заставил себя отвернуться и думать только о побеге. Это далось ему с трудом, ведь он до сих пор ощущал ужасную тяжесть. Добравшись до нужного этажа, они заметили двух солдат в черно-белых доспехах.

Все-таки кто-то еще остался.

Замедлив ход, Тэш увидел, как Тэкчин взмахом руки поприветствовал солдат. Один из них помахал в ответ. На Тэша – грязного дьюрийского мальчишку – никто даже не взглянул.

– Лучше поторопись. Праздник подходит к концу, – сказал солдат, помахавший рукой Тэкчину. – Королева выпустила Орра.

Выругавшись, Тэкчин выскочил за дверь. Тэш последовал за ним. Никто его не остановил; никто не удостоил даже взглядом; никому не было до него дела.

Вернувшись на каменистую равнину, Тэкчин и Андвари не стали его ждать, и Тэш безнадежно отстал. Но он знал, куда идти. Перед мостом, за которым зияла пустота, сверкали вспышки молнии.

Опасения Тэша, что без Тэкчина войска королевы узнают в нем беглого узника, не оправдались. Никто даже не взглянул на него, когда он бежал мимо отрядов солдат.

Может, они видят лишь отощавшего мальчишку в рваной рубахе. Никакой угрозы.

Он добрался до трещины, одной из многочисленных расщелин в долине, недостаточно широких, чтобы перекидывать через них мост. Остальные с легкостью перепрыгивали их, но они не задыхались от изнеможения, сгорбившись, будто старая карга. На сей раз рядом не было Брин, которая помогла бы ему перебраться.

Не имея выбора, он разбежался и прыгнул. Он надеялся, что это лишь очередная иллюзия, обычная трещина в камне, но ошибся. И все же почти преуспел.

Большая часть его тела приземлилась на противоположной стороне. Исключением стала левая нога. Он ударился голенью об острый каменный край и услышал хруст. Почувствовал, как ломается кость. Вскрикнув от боли, он упал и перекатился. По телу прошла судорога. На глазах выступили слезы, окутав все вокруг туманом. Ногу прострелила боль, растекшаяся по всему телу. Он схватился за голень и нащупал острый обломок кости, пронзивший кожу.

Лежа на боку, дрожа от боли и страха, он ощутил порыв ветра. Над ним промчалась гигантская длинная тень с парой огромных крыльев и мощным хвостом.

Войско короля Мидеона почти достигло опор моста, торчавших, как два копья, на краю каменистой долины. Отсюда начиналась узкая переправа. Раздался рев. Гиффорд поразился, что вообще что-либо расслышал в грохоте битвы, достигшей апогея. Он почувствовал это так же, как некогда увидел Элан через Искусство, хотя не думал, что для того, чтобы ощутить яростный напор в торопливых ударах мечей о щиты и отрывистых криках отчаянных воинов, нужно как-то по-особенному понимать мир. Итак, последний рывок. Завершающий удар. Обе стороны отдали сражению все, что могли, и силы Мидеона одерживали победу. Они наступали дюйм за дюймом. Вместе с Беатрис и шестью путниками Гэт подбирался все ближе и ближе к мосту.

К ним бросилось чудовищное существо с маленькой головой, крошечными глазками, клыками и покрытой шипами дубиной, но шестеро копьеносцев повалили его. Отряд гномов королевы надвигался клином. Размахивая блестящими молотами, они разрывали кольцо защитников. Увидев их, Гиффорд понял, почему бэлгрейглангреане едва не одолели фрэев. Гномы представляли собой маленькую мишень и выдерживали удары, которые могли бы свалить обычного человека. Они дошли аж до Гэта, который вместе с Браном из Пайна прикончил их.

Теперь они были так близко к мосту, что стало видно: он не просто узкий, а настолько маленький, что им придется идти по нему гуськом. Гиффорд подумал о Трессе. Как же она с этим справится?

Если ей было так трудно перескочить через трещину, как она преодолеет путь через Бездну?

Несмотря на чудовищные разрушения, творившиеся вокруг, битва в определенном смысле разочаровала Гиффорда. Он ожидал большего. Они почти достигли цели, на пути оставалось лишь несколько противников. Суровые предупреждения подготовили его к более отчаянной схватке. Он улыбнулся Роан. Она ответила тем же. Они выберутся.

И тут появился дракон.

Это было не творение Сури, не воплощение Искусства, а настоящий зверь – по крайней мере, его душа. До сих пор Орр оставался лишь легендой, рассказанной у очага в чертоге. Дракон олицетворял мощь и зло. В великом эпосе, который рассказывали Хранители, дракон, существо из Древнего мира, убил Гэта из Одеона и, в свою очередь, пал от руки Щита Гэта, Брана из Пайна. «Песнь о Гэте» всегда рассказывали в ночь Праздника Зимы, и история его гибели заставляла стариков плакать, а юношей – видеть кошмарные сны.

В детстве фантазия Гиффорда рисовала Орра настолько уродливым чудовищем, что он даже не мог вообразить его целиком. Орр представлялся ему беспорядочной массой глаз и теней. И хотя Гиффорд никак не мог увидеть Орра при жизни, после смерти зверь внушал настоящий ужас.

Размерами он превосходил трех гиларэбривнов. Исполинские темные крылья безмолвно накрыли тенью войска. Орр без малейшего труда смел с поля пятьдесят душ, подкинул их, как заигравшийся кот, и уселся на мост. Чудовище на четырех ногах, с усеянным шипами хвостом и пастью, полной зубов размером с деревья, уставилось на них горящими радостной злобой глазами.

– Королева сошла с ума! – глядя на дракона, вскричала Фенелия. – Она перебросила сюда всех – но зачем?

Фенелия развернулась и окинула взглядом шестерых. Смятение сменилось подозрением, когда она сосредоточилась на Беатрис.

– Фен! – взволнованно окликнул ее Мидеон.

– Я не могу сражаться с Орром! – закричала она. – Эта тварь… – Она не договорила, но ее взгляд свидетельствовал о давнем отчаянии и страхе. Гиффорд решил, что она знает это по опыту. – Ты должен призвать голема!

Король помрачнел и в ярости поджал губы.

– Это единственный способ, – сказала ему Фенелия.

– Голема? – переспросила Брин.

– Это древняя магия, – пояснила Беатрис, – с тех времен, когда наш народ жил ближе к камням. Те, кто обладали великой силой, умели призывать землю, чтобы та сражалась за них. Отец сделал это лишь однажды, в конце Великой войны. В Нэйте он призвал каменного голема, оказавшего сопротивление Фенелии, благодаря чему большинство из нас бежали в Друминдор. Это едва его не убило.

Хлопнув крыльями, дракон сбил с ног находившихся поблизости воинов и расхохотался. Ужасающий звук ничем не походил на смех, напоминая скорее вопль угодившего в силок стофутового кролика. В этом звуке Гиффорд почувствовал восторг.

– Давай! – крикнула Фенелия Мидеону. – Призови его, или всему конец!

Орр сделал мощный вдох.

– Проклятье! – Фенелия выбросила вперед руки для защиты.

Из пасти зверя вырвалось мощное пламя и пронеслось над их головами.

Гиффорд вскрикнул, пошатнулся и упал. Весь Нифрэл словно поглотило бушующее пламя. Он увидел, как накрывшая их волна огня остановилась всего в нескольких футах, словно сдерживаемая стеклом. Языки пламени столкнулись с размытым маслянистым цветным пятном. Жар. Он чувствовал себя так, будто вплотную подошел к костру, но этот жар окатывал его волнами.

Фенелия кричала от напряжения. Руки с растопыренными пальцами тряслись. Наконец дракон выдохся. Огонь погас, Фенелия рухнула на землю.

Дракон снова рассмеялся.

– Какой сладкий плод, – сказал Орр голосом, который Гиффорд скорее почувствовал, нежели услышал. – Ах! Настоящий пир.

Мойя подняла лук. Беатрис коснулась ее руки и покачала головой:

– Подожди. Еще рано.

В следующий миг земля вздыбилась и поднялась.

Из каменистой долины с оглушительным скрежетом и треском начали расти обломки камня. Соединившись друг с другом, они встали. Темный камень принял форму исполина и вышел навстречу дракону. Тот с опаской смотрел на него.

– Назад! Назад! – выкрикнула Беатрис, расчищая для голема путь к дракону.

– Убери с дороги этого зверя, – приказал король Мидеон. Его голос был не громче шепота. – Освободи мост!

Первого столкновения Гиффорд не увидел, ибо вместе со всеми поспешил отойти в сторону, освобождая поле для противников-исполинов. Ему и не нужно было этого видеть. Столкновение само заявило о себе. Земля задрожала, дракон взревел, и по полю эхом разнесся громоподобный грохот. Гиффорд все еще держал Роан за руку, и вместе они растянулись на земле, дрожавшей и сотрясавшейся, подобно туго натянутому брезенту.

Беатрис собрала всех вместе.

– Вот! Оставайтесь здесь. – Она повернулась и посмотрела на сражавшихся колоссов. – Приготовьтесь бежать.

Гиффорд оглянулся и увидел гигантских чудовищ, две темные громады, схватившиеся в тусклом свете. Одна из них покачнулась…

Брин закричала первой, но не единственной, когда каменный великан схватил дракона и поволок в их сторону. Массивная каменная ступня опустилась на расстоянии вытянутой руки от них. Земля подпрыгнула, подбросив их в воздух и вновь сбив с ног.

– Сейчас! Бегите! – закричала Беатрис. – По мосту! Вперед!

Мойя заставила их действовать. Она помчалась к мосту. Не подай она пример, Гиффорд сомневался, что кто-то из них нашел бы в себе силы сдвинуться с места. Голему удалось стащить Орра с моста, открыв им путь. Вернее, не столько путь, сколько небольшой проход. Дракону вовсе не понравилось, что его схватили, и лапы-колонны метались по земле между ними и мостом.

Гиффорд крепко держался за Роан. Наверное, слишком крепко, но она не жаловалась, возможно, даже не чувствовала его хватки, как Гиффорд не чувствовал под ногами земли, по которой мчался. Несмотря на метания исполинов, битва возобновилась, как только они бросились к мосту. Мертвые галанты сражались с павшими Тэчлиорами. Гномы, облаченные в железо, схлестнулись с фрэями в бронзовых доспехах. Копьеносцы в мехах боролись с меченосцами в кожаных доспехах. Взлетали копья, дождем падали метательные дротики, тела неуклонно напирали. Лязг щитов сопровождал попытки последней линии обороны Мидеона сдержать катившуюся на них волну.

У моста Гиффорд увидел, как пал Гэт. На сей раз его сразил не Орр, а численное преимущество врага. Бран храбро сражался рядом с ним, но в конце концов тоже рухнул под ударами. Остался только Мэлен. Верзила гнал их вперед, к пролету, а затем занял позицию в начале моста, чтобы помешать тем, кто попытался бы последовать за ними.

Получилось.

Король присоединился к Мэлену в начале моста, разрубая гигантским топором наступавших врагов. Оправившаяся Фенелия заняла позицию рядом с Ателлой. Четверо героев выстроились стеной там, где изначально стояли Волноломы, а голем продолжал бороться с драконом.

Гиффорд увидел, что мост через Бездну, путь к двери в Элисин, чист. На той стороне он видел пещеру, темную дыру, где, видимо, скрывалась дверь, выход из Нифрэла. Но, когда Гиффорд сделал первый шаг вперед, кто-то вырвал Роан из его хватки и поднял вверх.

Не сломана. Не сломана, твердил про себя Тэш.

Это не помогло, и тогда он произнес вслух:

– У меня не может быть сломана нога. У меня нет ноги!

Никто его не услышал, даже он сам. Он продолжал чувствовать пульсирующую, стреляющую боль прямо под коленом. Тэш заставил себя подняться сначала на локтях, потом на ладонях. Потом пополз вперед. За собой он тащил не сломанную ногу, а – такое у него было чувство – разлетевшуюся на мелкие осколки кость.

Какая разница? Разве тут что-нибудь имеет хоть какое-то значение?

Он был так близок к полю брани, что уже мог видеть ход сражения. Королева воздвигла башню на возвышении, на огромном каменном холме, который тоже, наверное, сотворила сама. Вся сланцевая долина была ее творением, ее материалом, положенным поверх фундамента мира. Недалеко внизу Тэш увидел, как перед мостом приземлился дракон. Брин он не видел. Он не мог разглядеть ни одной отдельной души. Внизу сражались тысячи душ, сливаясь друг с другом, превращаясь в гигантское многоглавое чудовище. Открывались фронты и тут же исчезали, войска наступали и отступали, образовывались островки и течения. Дракон все это изменил. Те, кто оказались близко к нему, отхлынули назад. Битва продолжалась на флангах, но в центре доминировал дракон. Вскоре стало ясно почему.

Из пасти его извергся огонь, пронесся слева направо и омыл всех.

Брин там? Она…

Перенеся вес на здоровую ногу, Тэш попытался рассмотреть происходящее. Из-за якобы сломанной ноги тело охватила дрожь, но он не стал обращать на нее внимания. Это было не важно.

Что теперь? Королева заберет ключ, а что потом? Я продолжу существовать здесь, а Брин… вернется ли она в Рэл?

Он не знал, как это устроено. Может, ее уведет вооруженный конвой; или же она просто исчезнет, покинет это царство и получит причитающуюся ей награду. Как бы это ни произошло, он был уверен в одном: она исчезнет.

Я потерял ее.

Он ощутил боль – не в ноге, а будто удар ножом в сердце, – такую сильную, такую настоящую, что прижал руку к груди, думая обнаружить в ней копье или, возможно, стрелу, но там ничего не было – ни оружия, ни раны. И он был один. Тогда Тэш понял, что без телесной оболочки тень – всего лишь обнаженный нерв. Любовь, ненависть, страх, радость – в Нифрэле все это действовало как сталь и железо, а сожаление могло удушить.

«Так ты ничего не исправишь, только разрушишь жизни других и будешь утверждать, что действовал по справедливости. Ты не избавишь мир от чудовища, а сам займешь его место», – сказала ему Брин.

И опять слова Рэйта: «Я хочу, чтобы ты завел семью, родил детей и прожил счастливую жизнь где-нибудь в безопасном зеленом месте».

Брин не упустила бы шанс уйти куда-нибудь – быть может, вернуться в Рэн – и завести семью. Он мог бы так поступить. Они могли бы где-нибудь построить дом. Она бы сидела в доме за прялкой, а он во дворе колол бы дрова, вместо того чтобы смотреть на этот огонь – смотреть, как пламя сжигает единственную, кто…

Если отпущу тебя, никогда больше не увижу.

Увидишь. Если не в этой жизни, то в следующей.

Боль в груди буквально разрывала его на части. Он застонал, сжав кулаки.

Если бы я мог что-нибудь пожелать, так это чтобы в тот день ты погиб вместе с нами. Случись это, мы остались бы вместе. А теперь она тебя заберет.

Родители как будто и не хотели, чтобы он по справедливости отомстил за их смерть.

Огонь погас.

Толпа у моста рассыпалась перед языками пламени. Кто-то сгорел. Остальные бежали. Подход к мосту был пуст. В центре, перед драконом, стоял небольшой отряд, всего десять-двенадцать душ.

Это она? Она там, среди них?

Вспыхнула искра надежды. Чудовищная боль в груди сменилась болью другого рода; боль в ноге утихла. Тэш не задумываясь помчался вниз по склону, уворачиваясь от копий, топоров, гномов и эльфов. Он перепрыгивал через камни, трещины и расщелины, изо всех сил вглядываясь в пережившую пожар горстку душ под ногами у дракона.

Это наверняка они – наверняка она.

Тэш ринулся вниз. Незримая ноша продолжала давить на него, но он перекинул ее с затекшего плеча на здоровое. В тот момент, когда он смешался с плотными рядами легионов королевы, толпа отступила назад и ахнула. Его они не заметили; все внимание было приковано к поднявшемуся камню долины.

Ничто уже не могло поразить Тэша. Не обращая внимания на схватившегося с драконом каменного гиганта, он думал только о том, как пробиться сквозь толпу ратников. Он уворачивался, нырял в бреши и просветы и отталкивал тех, кто стоял на пути, если у него не было выбора. Тэш не хотел привлекать внимания, но должен был пробраться вперед.

Каменный великан схватил дракона и оттащил его от моста. Подобравшись достаточно близко, Тэш наконец разглядел небольшой отряд, пытавшийся достичь моста. В эту минуту все его надежды рухнули.

Это не они… не Брин.

Он увидел могучих героев, облаченных в роскошные, лучившиеся силой доспехи. Эти были люди огромного роста, могущественные и великолепные. Среди них выделялся воин, сиявший ярче всех – сверкающий маяк в невероятной броне.

– Сейчас! Бегите! – крикнул кто-то из них. – По мосту! Вперед!

Шестеро героев неровной линией бросились вперед, безумно петляя между лапами дракона и ногами каменного монстра, который не давал войскам подступить.

Самый яркий из шестерых бежал быстрее всех. Тэш никогда не видел настолько быстрого бегуна, кроме разве что…

Брин!

Тэш бросился вперед.

Ворвавшись в гущу войск королевы – все они теперь стояли неподвижно, – он начал проталкиваться сквозь ряды, не сводя глаз с бегущего луча бронированного света. Брин раньше всех достигла моста и продолжала бежать. На середине пролета она оглянулась и, заметив, что основательно вырвалась вперед, остановилась, дожидаясь остальных.

Все они скрылись от глаз Тэша, когда он оказался в самой гуще передовой. Высоким ростом он не отличался, и многочисленные плечи и головы не давали ему ничего разглядеть. Он продолжал прокладывать себе путь локтями. Окружавшие его солдаты называли друг друга по имени, и он понял, что для этих воинов, участвовавших во множестве битв, Нифрэл – что-то вроде деревни. Его они не знали, но в данную минуту им было все равно.

Подступ к мосту удерживали четверо защитников: гном-великан в короне, вооруженный гигантским топором, дикарь с коротким мечом и щитом, еще один верзила с парой молотов и фрэйская фэйн, Фенелия. Эти четверо уже уложили вокруг себя изгородь из тел убитых. Никто не горел желанием бросить им вызов, что позволило Тэшу выбиться вперед. Некоторые из тех, кто стоял ближе, даже подтолкнули его. Сами они не желали принимать участие в этой битве.

Когда удар топора гнома-исполина убрал троих разом, Тэш бросился вперед. Он занял место в первом ряду, плечом к плечу с храбрейшими из воинов Феррол, пытавшимися найти способ одолеть защитников моста.

Тэш надеялся, Фенелия узнает его, но фрэя смотрела в другую сторону.

– Фенелия!

Кто-то толкнул Тэша в спину, выпихнув его на арену для убийств. Он снова приготовился к смерти.

Король гномов занес топор.

Отступать было некуда, а мечи висели на поясе, и Тэш сжался, глядя, как к нему приближается гигантский светящийся топор.

– Фен! – в гневе закричал гном, когда лезвие замерло в воздухе, так и не нанеся удара.

– Прости, – сказала Фенелия, вытянув руку со сжатыми пальцами. – Это не враг. Он один из них. – Она мотнула головой в сторону моста, куда ушли остальные.

Не успел Тэш отреагировать или ответить, как громила с молотами схватил его и, протащив через линию обороны, метнул на мост, словно мешок с шерстью. Тэш упал, прокатился по камню и остановился, едва не свалившись в Бездну.

– Рад, что ты с нами, парень, – крикнул ему вслед король и возобновил бой, разрубив пополам нападавшего фрэя.

Король гномов расхохотался, но Тэш заметил испарину у него на лбу и усталость в глазах.

Оглянувшись, Тэш увидел застрявшего в толпе Тэкчина.

– Скорее, – крикнул Тэш.

– Иди! – махнул рукой галант. – Я догоню!

– Туда! – позвала Тэша красивая молодая женщина-гном с белыми волосами. – По мосту. Поторопись! У нас почти не осталось времени.

Последние слова встревожили его. Он бросился бежать.

Не осталось времени? На что?

Он едва узнал остальных, но все они были там, кроме Тэкчина. Впереди шла Брин. Мойя не отходила от Гиффорда, державшего Роан за руку. За ними следовал Дождь, а Тресса, как обычно, замыкала их маленькую колонну. Путь по мосту был чист. Длинная, плоская полоса природного камня – в противовес сланцу или горной породе, которую они обнаружили на хребте – тянулась к темной пасти пещеры на той стороне. Наверняка дверь там. Брин уже достигла бы ее, если бы не остановилась.

У нас получится!

Никто не заметил банкоров, пока не стало слишком поздно.

Брин услышала крик Беатрис:

– Мойя!

Хранительница остановилась, обернулась и обнаружила, что намного обогнала всех. В этот момент у нее на глазах банкоры схватили Роан и Гиффорда. Беатрис осталась в начале моста. Она не сделала ни шагу, хотя все остальные бежали со всех ног.

– Мойя! Мойя! – закричала Беатрис.

Мойя, почти догнавшая Брин, стояла спиной к сражению и не видела нападения банкоров. Однако, услышав крик принцессы, Мойя натянула тетиву лука и обернулась. Не останавливаясь, она выстрелила и поразила банкора, державшего Гиффорда. Крылатое чудовище взорвалось.

Гиффорд рухнул на мост с двенадцатифутовой высоты. Мгновение спустя вторая стрела пронзила банкора, схватившего Роан. Выстрел получился невероятным. Казалось, невозможно было не задеть Роан, попав в чудовище, тащившее ее прочь. Банкор превратился в облако пыли и камней, но он успел отнести Роан выше и дальше, чем Гиффорда, и с этой высоты она пролетела мимо моста. Роан не нужно было дышать, и ее крик был долгим и непрерывным, пока она летела в Бездну. Наконец он стих вдали, оставив после себя лишь зловещее эхо.

– Нет! – в ужасе закричала Брин.

Вскочив на ноги, Гиффорд ринулся к краю моста. Он спрыгнул бы, если бы Дождь не повалил его. Оба упали на самом краю Бездны.

Еще один банкор обрушился на Трессу, сильно отставшую от остальных. Мойя по-прежнему смотрела вниз, наверняка пытаясь разглядеть Роан.

– Мойя, Трессе нужна… – крикнула Брин, указывая вдаль, но замолчала, увидев, как банкор взорвался, даже не коснувшись Трессы.

В воздухе мелькнула пара сияющих мечей в руках…

– Тэш! – закричала Брин.

Он не успел ни ответить, ни даже взглянуть на нее – воздух сотряс ужасный грохот.

Звук, похожий на раскат грома, прогремевший где-то совсем близко, заставил Тэша обернуться как раз в тот миг, когда взорвался голем. Разлетевшиеся повсюду обломки камня хлынули дождем, придавив многих еще сражавшихся воинов. Наступила тишина, которой Тэш никогда не слышал. Битва прекратилась. Никто не двигался, не произносил ни слова. Банкоры перестали нападать и молча кружили в небе.

Во тьме возник знакомый свет, и ряды воинов один за другим преклонили колени.

– Королева, – изумленно проговорила Фенелия. – Сама Феррол вышла на битву. – Она повернулась к Тэшу с удивленным видом. – Кто вы такие?

– Они принадлежат мне, – сказала Феррол.

Тэш впервые смог как следует рассмотреть ее. Высокая и стройная, облаченная в плащ и мерцающее белое платье, со сложенными впереди руками, она напоминала богомола.

– Вы уже достаточно повеселились. Пора заканчивать игру. Я хочу получить свой трофей и очень надеюсь ради вашего же блага, что он был не у той несчастной упавшей девочки.

Королева никуда не спешила. Она грациозно прошествовала к входу на мост, где преклонил колено Мидеон, правда, не из почтения. Казалось, уничтожение голема нанесло ему смертельную рану.

– Добрый вечер, Мидеон. Симпатичную ты создал игрушку. Интересно, чего тебе это стоило? Надеюсь, не очень многого. Отойди!

Король, два воина и Фенелия посторонились, пропуская королеву на мост.

Феррол оглянулась.

– Орр! Будь добр, сожри любого, кто попытается бежать.

Взмахнув огромными крыльями, дракон взлетел и, воспарив над головами собравшихся, с грацией ястреба опустился на шпиль прямо над входом в пещеру.

Королева ступила на голый камень моста.

– Советую вам всем вернуться, пока Орр не решил, что вы слишком вкусны, и не приступил к делу. Позвольте разъяснить тем, кто лишь недавно прибыл к нам в царство, что судьба съеденных им ничем не отличается от падения в Бездну: назад они никогда не возвращаются. – Она демонстративно посмотрела через край и покачала головой. – Далеко падать. Никто не может сказать, есть ли там дно. – Она сделала еще шаг. – Все, что мне нужно, это ключ. Пускай тот, у кого он, просто подойдет и отдаст его мне, и все будет кончено. Больше никому не придется падать; никого не сожрут. Понимаете?

Она помолчала. Никто не ответил.

– Что бы вы ни думали, не такая уж я злая. Причинять боль не доставляет мне удовольствия. Мне не нравится уничтожать красоту. Когда-то я была самым любимым правителем самого прекрасного города в мире. Я была героиней – первой, кто выступил против истинного зла. Первой, кто оказал сопротивление, кто поверил, что можно избрать иной путь, вместо того чтобы подчиняться жестокости. Я встала на защиту слабых и бросила вызов чудовищу. – Она резко развернулась. – Все собравшиеся здесь – мои потомки, а также потомки моего брата Дроума и сестры Мари, вставших на мою сторону во время великого восстания. Вы, – она указала на них, – тоже моя семья, и я отношусь к вам как к родным, ибо у нас по-прежнему есть общий враг, который бродит по Элан и держит нас в плену. Отдайте мне ключ и помогите исправить ошибку, совершенную вечность назад.

Никто не двинулся с места.

Долго ждать она не стала. Терпение не было сильной чертой характера королевы.

– Доставьте их сюда, – приказала она, и банкоры вновь ринулись в атаку.

Как только Мойя заметила первого из них, она начала стрелять – и продолжала пускать стрелы с поразительной скоростью и меткостью. Но даже ее ловкость и целеустремленность не могли одолеть рой тварей, посланный королевой. Чудовища накинулись на Дождя, Брин, Мойю и Гиффорда, не обратив внимания на Трессу и Тэша. Феррол знала, что сокровище, которое она ищет, не у них. Дождь убил одного, но еще двое банкоров устремились в его сторону. Брин не доставила банкорам никакого труда. Один из них с легкостью подхватил ее.

Мойе, с трудом отгонявшей от себя чудовищ, удалось лишь быстрым выстрелом убить банкора, державшего Брин. Тэш вскрикнул, когда та упала на край моста. Брин сильно ударилась, прокатилась по камню и вот-вот должна была сорваться. Ей чудом удалось ухватиться за край, ноги повисли над пустотой. Тэш видел только пальцы ее рук.

– Тэш! – закричала Брин. Пальцы начали соскальзывать.

Он бросил мечи и что было сил бросился бежать. Упав на землю, он попытался схватить ее за руки, но не успел – пальцы исчезли. Раздался крик, который перешел в бесконечный вопль. Тэш подполз к краю и посмотрел вниз. Он все еще слышал ее удаляющийся голос, но сама она уже скрылась в черноте.

Как и Роан, Брин исчезла.

– Нет! – вскричала королева. – Летите под мост! Больше никто не должен упасть!

Тэш не отрываясь смотрел в непроглядную тьму, в пустоту, поглотившую Брин. Часть его разума пыталась осознать, что произошло, но другая упрямо отказывалась. Две половины его боролись друг с другом, пока он лежал, всматриваясь в Бездну, в невозможное.

Ее больше нет. Как это может быть?

Когда Тэш поднял голову, банкоры уже схватили Мойю с Дождем, и на мосту остались только он, Тресса и Гиффорд.

Гиффорд уничтожил пятерых банкоров, прежде чем один ухитрился схватить его за руку, сжимавшую меч, оторвал от земли и понес свой дар королеве. В воздухе над пустотой Гиффорд перебросил меч в свободную руку и замахнулся. Пленивший его банкор взорвался, и Гиффорд упал. Другой банкор ринулся наперехват. Гиффорд наклонил голову и выставил меч вперед, превратив свое тело в копье. Второе крылатое чудовище разлетелось потоком грязи и камней, и он промчался сквозь него.

– Ловите его! Ловите! – приказала королева.

Еще два банкора попробовали. Им почти удалось, но Гиффорд разрубил и их. А потом и его не стало.

– Тэш, – прошептала Тресса, упав на колени рядом с ним. – Тэш, нельзя допустить, чтобы он попал к ней в руки. – Она посмотрела на мост, в конце которого поджидал дракон. – Я прыгну.

Перед глазами Тэша по-прежнему стояли исчезающие пальцы Брин.

Если отпущу тебя, никогда больше не увижу.

Увидишь. Если не в этой жизни, то в следующей.

Тресса пошевелилась, подползла к краю, будто таща на спине валун.

– Банкоры тебя поймают.

Тэша удивило спокойствие в собственном голосе. Он вперил взгляд в край моста, за который держалась Брин.

– Тогда помоги мне, Тэш, – взмолилась Тресса. – Пожалуйста!

– Не могу, – ответил он.

Лежа на мосту, он заплакал. Что-то острое укололо Тэша в щеку, и он повернул голову.

В темноте раздался крик Мойи. Она кричала снова и снова, и наконец…

– Ключ у Трессы! – воскликнула королева. Ее голос разнесся над бездной. Она накинулась на Коннигера: – А ты говорил, Тэш лжет!

Приближаются банкоры, – подумал Тэш. – Лучше уж погибнуть в бою.

Он отбросил мечи слишком далеко и не успел бы их подобрать. Может, камень? Опустив глаза, Тэш увидел, что именно укололо его в щеку. Маленький металлический штырь.

Тэш ошеломленно уставился на него.

– Они уже близко, – сказала Тресса и вынула кинжал, который он дал ей в болоте. – Может, просто бросить его вниз или…

– Дай-ка сюда, – велел Тэш, указав на оружие.

Тресса молча положила кинжал на камень и придвинула к нему.

– Тэш, они…

– Тресса, она его не получит, но то, что я собираюсь сделать, возможно, уничтожит будущее всего мира. Ты не против?

Тресса задержала на нем непонимающий взгляд, потом пожала плечами:

– Нет.

Тэш улыбнулся:

– Я тоже.

Взявшись за кинжал обеими руками, он нацелил тупое металлическое навершие на штырь.

Если ударить по нему, проскочит искра.

Банкоры вновь отправились в полет, а Орр впервые ступил на мост и направился к ним. На краю Бездны Тэш увидел множество легендарных героев, после смерти сражавшихся, погибавших и вновь сражавшихся в бесконечной войне. Тэш понял, что не хочет этого.

Обещай, что найдешь себе более достойное занятие, чем убийство.

Может, еще не слишком поздно.

Тэш воскресил в памяти образ Брин – не выражение ужаса на ее лице перед падением, но образ девушки, которую любил.

Так о чем пишешь?

Я назову это «Книгой Брин». Это будет история целого мира.

Но этого больше нет. Все потеряно. Она исчезла навсегда – не покинула его, не ушла в Рэл, но навсегда перестала существовать.

– Если отпущу тебя, никогда больше не увижу.

– Увидишь. Если не в этой жизни, то в…

По его щекам текли слезы. К нему устремились банкоры, королева закричала, поняв, что он задумал, дракон прыгнул в ответ на ее крик, и Тэш со всей силы обрушил рукоять кинжала на крошечный металлический штырь.

Грохот. Боль. Тьма. Ощущение падения. И наконец – пустота, и только пустота.

Послесловие

Всем привет, с вами снова Робин. Если кто не знает, я жена Майкла, его помощница и голос его читателей. Хочу поблагодарить тех, кто писал нам и говорил, что им нравятся мои послесловия. Это одна из причин, по которым я вернулась! Как обычно, Майкл не увидит этого, пока не выйдет книга, поэтому мы можем поболтать с глазу на глаз. По крайней мере, я могу написать, а вы прочтете.

Только у меня в голове играет слегка измененная песня Бритни Спирс «Упс!.. Он опять это сделал»? Ага, очередная открытая концовка, поразительно похожая на концовку «Эры легенд». Большинство наших будущих героев падают в неизвестность, но на сей раз остальные тоже в тяжелом положении. К счастью, ждать нам придется в последний раз, поскольку следующая книга («Эра империи») – шестая и последняя часть. Наконец-то мы увидим, чем все закончится. Я так взволнована! О нет, теперь меня заело на этой песне.[1]Лучше уж Бритни.

Прежде чем погрузиться в комментарии, я бы хотела обратить внимание на мое эмоциональное состояние – весьма меланхоличное. Видите ли, всем хорошо известна моя влюбленность в Адриана из книг про Рийрию, и я не ожидала, что путь к моему сердцу найдут другие герои, но так случилось. Осталась всего одна книга, и я знаю, что мне будет очень грустно прощаться с вновь обретенными друзьями из «Легенд». Кроме того, я не могу рассчитывать, что Майкл подарит мне другие истории про них, как он щедро сделал с «Хрониками Рийрии». Почему? В начале «Похищения мечей» Ройс и Адриан из «Рийрии» работали вместе уже десять лет, а значит, можно было вернуться назад во времени и посмотреть, как они познакомились. С «Легендами» так нельзя. И хотя я умираю (простите за каламбур) от желания узнать, чем кончится последний роман, я знаю, что буду плакать, дочитав последнюю страницу.

Но оставим всю эту сердечную боль на будущее, а пока уделим внимание этой книге, хорошо? Вижу, Майкл продолжает садистские игры. Он даже вышел на новый уровень, подвергнув практически всех, кого я люблю, какой-нибудь опасности. Много зловещих слов было сказано о Бездне, а тот факт, что никто оттуда не возвращается, не предвещает Брин, Тэшу, Гиффорду, Роан и Трессе ничего хорошего. Конечно, Мойе, Дождю и, вероятно, Тэкчину, оставшимся в плену Феррол, тоже нелегко придется. Тем, кто остался дома, как, например, Сури и Персефона, которым придется столкнуться с Лотианом и его драконами, тоже несладко.

Несмотря на стресс, я рада, что в загробном мире Элан существует опасность. Начав читать «Эру смерти», я подумала: Ну, они уже мертвы, значит, хуже не будет. И хотя эта мысль меня успокоила, я в то же время волновалась, что путешествие по загробному миру окажется скучным. Все-таки именно риск держит меня в напряжении, а я считала, что его там не будет. Как же я ошибалась!

Майкл затронул два самых больших моих страха. Первый – это жизнь без смысла и без конца. Таким я вижу Рэл. Конечно, его обитатели не чувствуют боли, но они также свободны от желаний, и им не к чему стремиться. Человеку вроде меня, который живет ради преодоления трудностей, точно не хотелось бы оказаться в таком положении. Хотя я уверена, что рассуждения Арион о прекращении существования должны напугать читателя, лично я предпочла бы исчезнуть, лишь бы не застрять в настолько монотонном мире.

В Нифрэле полно трудностей, но и там изо дня в день одно и то же, не считая той или иной мелкой победы. Это напоминает мне Сизифа, который толкает камень в гору, а тот тут же катится обратно. Однако в отличие от Рэла существование в Нифрэле не лишено боли. Когда в кино кого-то пытают, персонаж со временем умирает или теряет сознание. Но в царстве Феррол недоступен ни один из вариантов, поэтому пытка в прямом смысле может длиться вечно. С чисто интеллектуальной точки зрения я знаю, что концепция бесконечной боли – неотъемлемая часть христианских верований, однако лично я никогда не боялась подобной судьбы. Да, я не святая, но я стараюсь быть хорошим человеком и помогать другим, и мне кажется, я заработала кое-какие очки в свою пользу. Но Майкл представляет концепцию, не связанную ни с «добром», ни со «злом». Его идея о том, что амбициозные люди, возможно, предпочли бы борьбу, даже если бы ничего не менялось, заставила меня задуматься. Подобное будущее пугает меня еще сильнее, чем Рэл, где ничего не происходит.

А теперь еще приходится беспокоиться о Бездне! Множество персонажей говорили о ней как о чем-то зловещем, к тому же я знаю, как работает мозг Майкла, так что меня очень тревожит, что мы там увидим.

Единственное светлое пятно – что Сури больше не в плену и снова имеет доступ к Искусству. Но даже это не столько обнадеживает, сколько вызывает трепет. Не уверена, как именно Имали планирует использовать Сури, Макарету и Мовиндьюле, но на хороший исход не надеюсь. У куратора свои планы, и, по-моему, ей не важно, кто из-за этого пострадает.

Ну и, конечно, мы знаем, что Лотиан наконец выяснил, как создавать гиларэбривнов. Пока мы видели только одного, но будут ли другие? Напрашивается множество вопросов. Постарается ли Сури предотвратить создание других? Сможет ли она противостоять уже созданному? Я уверена лишь в одном: она не станет создавать собственного, чтобы сразиться с чудовищем Лотиана… разве что укрепится ее новая дружба с Макаретой. Гм-м-м… не хочу об этом думать. Давайте просто порадуемся, что Сури сейчас чувствует себя лучше, чем в последних книгах.

О, и раз мы обсуждаем гиларэбривнов, поделюсь с вами секретом. В этой книге их не должно было быть. Майкл перенес их появление из «Эры империи», и я этому рада. Теперь, когда все фигуры на шахматной доске в опасности, драма становится сильнее. Честное слово, всем персонажам, которых я люблю (кроме разве что Малькольма), сейчас грозит опасность.

Кстати, о Малькольме. Рада, что он вернулся, хотя так и не могу понять, «хороший» он или «плохой». Должна признать, он и его мотивы не раз заставляли меня сомневаться на протяжении серии, и мне это очень понравилось. Подозреваю, Майкл не играет, а пытается сказать что-то конкретное. В любом случае сцены с ним мне всегда нравятся. Вопрос к тем, кто читал «Рийрию»: у вас тоже появилось ощущение дежавю, когда он вновь объявился? Если вы не уверены, что я имею в виду, напишите мне, и я объясню.

Так или иначе, сцена между Нифроном и Малькольмом – одна из моих любимых. Перечитав ее, я заметила, как ловко Майкл поместил замечания Малькольма об Уберлине и его последователях прямо перед тирадой Дроума о том же персонаже. Удачное предзнаменование.

Кстати, я рада, что зерно, посеянное в «Эре мечей», проросло. Я имею в виду «таинственную женщину», которая годами снилась Дождю. Он стал копателем и в поисках ее совершил два путешествия в глубь Нэйта. А теперь наконец нашел, что искал. Меня порадовало предсказание Беатрис, что Дождь переживет то, что ожидает его в следующей книге. Мне также интересно, сыграет ли роль возрождение королевства гномов в новом цикле «Взлет и падение», действие которого будет происходить между «Легендами» и «Рийрией».

Эмоциональные сцены – мое слабое место, и в этой книге их много, но две мне особенно понравились. Во-первых, то, как Нифрон и Персефона вместе пили. Да, всем известно, что они заключили брак прежде всего по расчету. И все же приятно видеть, как они вместе оплакивают утрату и показывают друг другу свои слабости. Я ценю, что такой стоик, как Нифрон, все же сумел немного утешить Персефону. Майкл не освещал их союз подробно; думаю, намеренно. Но эта сцена показывает, что не все так уж плохо. К тому же в этой главе имеется отличная цитата из «Книги Брин», хорошо описывающая их отношения.

Еще меня очень тронула встреча Трессы с Гэлстоном. То, что она возвращалась к нему, несмотря на то, как он с ней обходился, многое рассказало мне о персонаже, которого я раньше презирала. По-моему, это одна из сильных сторон Майкла: он берет, казалось бы, незначительного и неприятного персонажа и заставляет взглянуть на него по-новому. Те, кто читали «Рийрию», знают, что искупление – одна из центральных тем этих книг, и я рада, что «Легенды Первой империи» поддерживают эту традицию.

У меня было еще много любимых сцен, но, если буду говорить только о них, мне не хватит времени и места обсудить то, что доставило мне больше всего удовольствия. Новая информация! Из отдельных фрагментов постепенно складывается цельная картина. Наконец мы дошли до того момента, когда Майкл может раскрыть некоторые карты, и это определенно моя самая любимая часть книги.

Итак, повторим, что мы узнали. Все жили счастливо в Эребе до тех пор, пока Турин (он же Малькольм, он же Уберлин) не убил своего брата Трилоса и не стал тираном, воевавшим со своей сестрой Феррол и братом Дроумом. Думаю, это подходит под определение «сломать мир». Настоящий вопрос вот в чем: пытается ли Малькольм все исправить или же манипулирует всеми, пытаясь добиться цели, которая нам пока не известна?

Еще один новый фрагмент мозаики: Трилос и Мьюриэл любили друг друга. А Турин пытался их разлучить. Наверное, это оправдывает ту ненависть, которую испытывает к отцу Мьюриэл. Но нам известно кое-что, чего Мьюриэл (и, может, даже Малькольм) не знает. Трилос в данное время околачивается в саду и что-то мутит. Очевидно, из лап смерти он все-таки вырвался, поэтому мне интересно… почему Трилос не воссоединился с Мьюриэл? Думаю, нам еще многое предстоит узнать, и Майкл наверняка в конце концов расскажет нам об этом.

А что насчет сообщения, которое Малькольм передал Брин через Падеру? И почему он сразу не сказал об этом Трессе, когда поручал ей задание? Думаю, Малькольм что-то узнал во время своего путешествия. Поскольку таинственное сообщение о ходячих деревьях и говорящих камнях в «Эре смерти» больше не повторилось, буду с нетерпением ждать последней книги. В некотором роде я рада небольшому перерыву между книгами. Хорошо, что есть время передохнуть и все обдумать. Иногда предвкушать превосходное блюдо так же здорово, как есть его.

Вот такие у меня мысли и болтовня. Надеюсь, история понравилась вам так же, как мне. Поскольку мы приближаемся к финалу серии, нам часто пишут и спрашивают, что дальше, так что перед уходом кое-что сообщу.

Ну а что же будет после «Легенд»? Последние несколько лет Майкл работает над новым циклом, рабочее название которого – «Взлет и падение». Это трилогия, запустить которую планируется летом 2021 года. Я пишу эти слова в начале декабря 2019 года, и Майкл написал уже примерно две трети второго тома.

Как было с «Легендами» и «Рийрией», Майкл собирается написать всю серию до того, как выпустит первый том, и нет, я ничего из этого не читала. Однако кое-что мне известно. Прежде всего, там не будет открытых концовок. Ура! События, описанные в новом цикле, начинаются примерно через восемьсот лет после окончания «Легенд», а заканчиваются за тысячу лет до начала «Рийрии». Я слышала, как Майкл упоминал некоторые имена, которые узнают читатели любой из серий, но расскажу об одном: Эсрахаддон. Это имя ничего не скажет тем, кто читал только «Легенды», но подозреваю, что поклонники «Рийрии» обрадуются возможности узнать полную предысторию этого персонажа.

Уверена, многие из фанатов «Рийрии» хотели бы знать, будут ли еще книги про Ройса и Адриана? Да, будут! Пятая книга «Хроник» называется «Друминдор», она запланирована, но дата выхода пока неизвестна.

Что ж, мое время вышло. В заключение хотела бы поблагодарить вас за то, что прочитали мое небольшое послесловие. Я горячая поклонница серии, и мне приятно поделиться своим мнением с другими. Надеюсь, вы делаете то же самое!

Эра империи

Эта книга посвящается всем, кто пожертвовал свободой, потерял работу, дело или близких во время пандемии COVID-19. Я толком не знаю, что говорить перед лицом столь значительных ударов, поэтому обращусь к одному из моих кумиров.

– Жаль, что это случилось именно в мое время, а не в какое-то другое, – сказал Фродо.

– И мне тоже жаль, – сказал Гэндальф, – как и всем, кому выпало жить в это время. Но выбираем не мы. Мы можем только решить, как нам жить в то время, что нам досталось.

Оставайтесь дома и не забудьте выразить благодарность медицинским работникам и всем остальным на передовой за их беспрестанные усилия. Будьте сильными и помните: и это тоже пройдет.

От автора

Привет и добро пожаловать в последний том цикла «Легенды Первой империи». Наконец мы достигли финала, и я счастлив, что вы отправились с нами в это маленькое путешествие по далекому прошлому мира Элан. Эта книга является шестнадцатым романом в моем вымышленном мире, и данная серия позволила мне исследовать множество его аспектов, о которых до недавнего времени знал только я сам.

Эта книга выходит в беспрецедентное время в нашей истории. Я пишу эти строки в апреле 2020 года, прямо в разгар пандемии коронавируса. Сначала я подумал: Учитывая все, что сейчас творится, может, лучше подождать. Однако я каждый день получаю письма от читателей с «Кикстартера», жаждущих увидеть книгу. Наверное, в такое время (может, даже из-за того, что это время именно такое) людям нужно эскапистское развлечение. Поэтому мы с Робин прикладываем все усилия, чтобы придерживаться изначального расписания. Выпуск книги в твердом переплете мы перенесли с 5 мая на 26 мая, но мы благодарны типографии за то, что книгу вообще возможно сейчас выпустить.

Большинству тяжело соблюдать карантин, но у нас в долине почти ничего не изменилось. Многие из вас уже знают, что мы живем в домике в горах Виргинии. Поскольку писательство – моя основная работа, а моя жена играет роль редактора, агента, менеджера и публициста, мы давно уже ведем отшельнический образ жизни – причем добровольно. В прошлом мы приглашали в гости людей со всего света. Мы наслаждались обществом журналистов – лауреатов Пулитцеровской премии, отставных генералов, знаменитых и начинающих авторов, моих поклонников и даже тех, кто понятия не имел, кто я и чем занимаюсь. Всему этому в 2020 году, разумеется, пришел конец, но, когда мы это переживем, я надеюсь, традиция приглашать гостей возобновится. Так что, если окажетесь в районе городка Лурей в штате Виргиния, напишите нам (michael@ michaelsullivan-author.com), и мы пригласим вас выпить.

Но, если вы не можете приехать в долину, возможно, мы сможем приехать к вам. В начале года мы с Робин приобрели джип с каплеобразным прицепом и собирались отправиться в путешествие по нашей огромной стране. Надеемся начать, когда снимут ограничения на передвижение. Нам то и дело говорили: «Если будете там-то и там-то, дайте нам знать», – но поскольку мы жили как отшельники, то, к сожалению, не записали адреса. Однако теперь у нас появилась система записи, так что если вам интересно, зайдите на http://michaeljsullivan.survey.fm/if-you-are-ever-out-this-way и сообщите нам, где вы живете. Если будем проезжать мимо, может, удастся встретиться.

Оказалось, что прицеп мы приобрели очень вовремя. В конце марта Робин заболела и самоизолировалась в нем. Надеемся, что она скоро выйдет, но, как и все остальные, мы стараемся действовать осторожно, потому что не хотим свести все меры безопасности на нет из-за того, что поспешили.

Заканчивать эту книгу было, скажем так, интересно. Мы с Робин работаем через систему Discord, если она не делает перерыв, чтобы заняться опечатками, о которых нам сообщили гамма-читатели и те, кто прочли книгу раньше благодаря «Кикстартеру». Обычно мы присутствуем в студии, когда Тим записывает (мы всегда этого ждем с нетерпением), однако на сей раз это невозможно. Но нам ежедневно отправляли записи, и мы могли отвечать по электронной почте. Благодаря тому, что у Тима есть домашняя студия, он сумел не выбиться из расписания и таким образом спас аудиокнигу. Как всегда, мы искренне благодарим Тима за всю дополнительную работу, которую он проделал. Благодаря его усилиям аудиокнига вышла по расписанию, но ему пришлось работать в одиночку, без звукорежиссера и технических специалистов. Большое спасибо Тиму за тяжелый дополнительный труд.

Итак, долгое путешествие наконец подошло к концу. По-моему, я еще не до конца это усвоил. Книга выйдет в мае, и таким образом будет исполнено обещание Робин, что для нее очень важно. Надеюсь, эта книга кому-нибудь поможет, пусть даже совсем чуть-чуть. Хочется верить, что мы создали что-то хорошее и вечное, чем можно поделиться, – Дверь, пройдя через которую, вы сможете передохнуть, успокоиться, а может, даже вспомнить, как улыбаться. Надеемся, что все, кто начали читать этот цикл, смогут его закончить, а значит, призрак вас минует. Соблюдайте меры безопасности. Не унывайте. И отправляйтесь со мной в следующее – и последнее – путешествие по «Легендам Первой империи».

Майкл Дж. Салливан

14 апреля 2020 г.

Глава первая

На дне

Те, кто утверждает, что оказались «на дне», понятия не имеют, о чем говорят.

«Книга Брин»

В вечной тишине и абсолютном мраке невероятных глубин Бездны Ивер услышал крик. Поначалу едва слышный, он превратился в пронзительный вопль, а потом затих, оборвавшись громким хлопком. Звуки здесь были редкостью, а уж свет и подавно. Однако у входа в пещеру Ивер различил тусклое сияние. Воплю предшествовала череда громких ударов. Ивер не стал проверять, что это, ведь все равно ничего не увидел бы и лишь зря потратил бы силы, ползая вокруг.

Но крик – это что-то другое. Голос определенно показался Иверу знакомым. В Бездну кто-то упал – кто-то, кого он знал.

Приложив неимоверные усилия, он заставил себя встать. Мало что могло вынудить Ивера пойти на такую глупость, как хождение, но это был особый случай. Он точно знал, кто упал; он узнал этот голос – этот крик.

Ивер вытянул руки в поисках стены и пошел вдоль нее к узкой трещине, служившей входом в его жилище. Он отказывался называть это место домом. Дом означал другое: тепло и уют. Даже в самое несчастливое время дом был не просто помещением, не просто укрытием. Пещера давала ему лишь место, где он проводил время, уголок, где он сидел, нору, где он прятался.

Он не помнил, когда в последний раз покидал ее. Ивера это не удивляло, ведь ему становилось все труднее что-либо припоминать. Он еще не забыл собственное имя – по крайней мере, первую его часть. Было что-то еще, какой-то эпитет, но он понятия не имел, какой именно. Его жизнь угасала, воспоминания растворялись. Последним значимым событием, которое он мог припомнить, была встреча с Эдвардом, гула-рхуном из клана Эрлинг. Тот избил недавно умершего Ивера и подтащил его к утесу. Лишь во время падения Ивер понял, почему его столкнули. «Это тебе за мою жену, Рианну, жирный ублюдок! – крикнул сверху гула. – Чтоб тебе вечно гнить».

Ивер ожидал обнаружить на дне нечто ужасное. Но не нашел ничего, и это оказалось еще страшнее.

Но теперь…

Осторожно выбравшись из пещеры, Ивер увидел на земле неподалеку нечто, сияющее белым светом. Издалека это выглядело как мешок, возможно, с одеждой. Он помнил такое. Подобравшись ближе, он увидел, что это живое существо. Что ж, ничего удивительного. Самое крупное событие за, казалось бы, столетие – всего лишь жертва каких-то жестоких боев. Какой-то бедняга свалился в пропасть, известную всем как Бездна, на дно, откуда никто никогда не возвращался.

Он подошел еще ближе и увидел перед собой худенькую женщину с темными, коротко остриженными волосами – вернее, ее останки.

Я точно узнал этот крик.

Впервые за… он понятия не имел, сколько прошло времени, но он впервые ощутил волнение. Однако личный опыт подсказывал, что его надежды тщетны. Невозможно. Это никак не может быть она.

При падении женщина разбилась о ледяную землю в уплату за то, чтобы оказаться на худшем из возможных уровней существования. Ивер пришел к выводу, что у нее сломаны все кости и треснул череп. Большую часть ее тела скрывала мятая ткань, но Ивер поставил диагноз, исходя из личного опыта. На восстановление ему потребовалась вечность. Он и сейчас толком не знал, насколько ему это удалось. В Бездне не было отражений.

Протянув руку к упавшей женщине, Ивер заключил, что в целом ей повезло больше, чем ему. Тело ее выгнулось под неестественным углом, однако распахнутые, настороженные глаза оставались в глазницах. Заметив его, оба глаза округлились. Женщина снова попыталась закричать, но из горла вырвалось лишь невнятное бульканье.

– Роан, – произнес Ивер, сам удивляясь, что голос ему подчинился. – Это правда ты!

Невзирая на искалеченное тело, женщина попыталась отодвинуться. Голова на сломанной шее свесилась набок.

– Роан, ты вернулась ко мне.

– Не-е-е-т… – простонала она сквозь залитые кровью разбитые зубы.

– О да, – сказал он. – Я здесь. Мы тебя быстренько исправим. Будет здорово.

В ответ на это ее глаза стали еще больше.

Может, еще и вывалятся.

Ивер наклонился и сгреб Роан в охапку. Переломанные кости повисли в его руках, будто он тащил мешок с хворостом.

Она застонала. Скатившаяся по щеке слеза упала на мерзлую землю.

– Не волнуйся, милая. – Он широко улыбнулся. – Как только у тебя все срастется, будет как в старые добрые времена.

Едва пальцы Брин соскользнули с края моста и она почувствовала, что падает в Бездну, ее обуял ужас. Поначалу ее разум застыл, парализованный одной-единственной мыслью: Этого не может быть. Затем, падая во тьму, она задумалась, каково будет удариться о дно. Она надеялась, что подпрыгнет, но решила, что, скорее всего, расколется, как упавшая сосулька.

Я разобьюсь на миллион осколков?

По прошествии необъяснимо долгого времени Брин осознала, что ей хочется, чтобы все закончилось. Невозможно избежать удара о дно, невозможно спастись, а ожидание грозило свести ее с ума. Истинный ужас заключался в предвосхищении падения, в осознании того, что оно может произойти в любой момент. Она закрыла глаза, не желая ничего видеть.

Ну, быстрее уже!

И вот это произошло. Брин приземлилась с той же легкостью, с какой спрыгивала с переднего крыльца дома, с высоты четырех ступенек. Она приземлилась на ноги и по инерции подалась вперед, упершись ладонями в землю и защитившись от серьезных травм. Пострадало только ребро левой ладони, которое слегка поцарапали покрывавшие землю ледяные гранулы. Кожу немного жгло. Брин выпрямилась и встала, рассматривая мерзлый камень, служивший дном мира. Представив, что дышит, Брин увидела, как изо рта у нее вырвался пар, как обычно бывает в середине зимы.

Не так уж плохо, – подумала она, чувствуя несказанное облегчение.

Впрочем, свет застал ее врасплох. Чистое белое сияние исходило словно из ниоткуда и озаряло новый мир вокруг. Брин видела все от одной стены каньона до другой. Вершины скал скрывались во тьме. На дне Бездны, где она очутилась, не было ничего, кроме покрытой наледью широкой равнины с неровной землей и жалкими наносами снега, которые пригнал давно стихший ветер.

– Роан? – позвала она, но не получила ответа.

Брин видела, как упала ее подруга; значит, она должна быть где-то неподалеку.

Может, она куда-нибудь пошла? С нее станется отправиться исследовать местность. Любопытство могло затмить все остальное.

Брин запрокинула голову, гадая, не свалился ли вслед за ней кто-нибудь еще, но ничего не увидела.

Надеюсь, с остальными все в порядке. Я тут одна – не считая Роан. Нужно поскорее ее найти.

Брин пошла куда глаза глядят и оказалась в лабиринте трещин, образовывавших узкие каньоны, зигзагами уходившие в темноту. Несомненно, именно через эти расщелины были перекинуты все те мосты, которые они преодолели на пути к замку короля Мидеона по равнине Килкорт. Невероятно высокие стены выглядели пористыми, как губка, их поверхность испещряли темные дыры – некоторые на уровне земли, другие выше, насколько хватало взгляда.

Время от времени Брин останавливалась и звала Роан. Звук ее голоса казался приглушенным. В Бездне царила тишина, нарушаемая лишь резким хрустом льда под ногами. Роан не отзывалась, и Брин, выбрав наугад проход, пошла по одному из ответвлений. Здесь их было несколько десятков, а может, и сотен. Чтобы все их обыскать, потребуется немало времени, но кроме времени у нее ничего не было. Рано или поздно она найдет Роан. Теперь это цель Хранительницы, а в качестве награды она сохранит рассудок. Поиск давал ей возможность заняться чем-то, кроме самобичевания за то, что она потерпела неудачу.

Чем дальше она углублялась в ущелье, тем ýже оно становилось. Это, как ни странно, придало ей уверенности. Пес Дарби часто забирался под стол или под кровать, когда чего-то боялся, и отец однажды объяснил Брин, что тесное пространство иногда успокаивает животных. Сейчас Брин посетило то же чувство защищенности, и ее удивило, что она совсем не боится Бездны. Единственное, на что она могла пожаловаться, это холод.

И одиночество. В голову пришла неприятная мысль. А вдруг каждый человек падает в собственную, отдельную Бездну? Может, поэтому я не могу отыскать Роан?

Эта мысль напугала Брин, и она отогнала ее прочь, будто инстинктивно отдернув руку после того, как случайно прикоснулась к горячему горшку. Она постаралась успокоиться.

Нет причины так думать… по крайней мере, пока.

Взяв себя в руки, Брин попыталась сосредоточиться. Роан могла забраться в одну из множества пещер, как Дарби заползал под кровать.

– Ро-о-о-о-о-ан! – снова позвала она.

На сей раз в ответ послышался какой-то шорох, что-то зашевелилось. На голом скалистом утесе Брин заметила движущуюся тень и вгляделась в нее в надежде увидеть знакомую фигуру подруги. Перейдя на противоположную сторону оврага, она присмотрелась повнимательнее. С чего бы Роан залезать так высоко? Тут Брин поняла, что это не Роан. Силуэт был слишком низким и широким. Кажется, это вообще не человек.

Как бы поступила Мойя?

Сделав вдох, чтобы успокоиться, Брин стиснула зубы, распрямила плечи и начала подбираться ближе. В утесе было много дыр, напоминавших медовые соты. Большинство из них не дотягивали до настоящих пещер – так, трещинки и небольшие проломы. Приблизившись, Брин различила еще тени. Из дыр выползали какие-то существа, у каждого по две руки, две ноги и одной голове. Формой тела они напоминали людей, но явно не были ни рхунами, ни фрэями, ни гномами. Казалось, они слеплены из наполовину растаявшего воска. Покатые плечи, удлиненные конечности, лица с размытыми чертами и комками на месте носа и щек. У некоторых вместо рта была едва заметная впадина.

У Брин свело живот.

Из трещин и с уступов высыпали десятки, возможно, сотни существ. Многие выглядели сморщенными, как изюм. Другие – плохо слепленными комками. Кое-где ей удалось разглядеть только лужицы густой жижи.

Брин старалась держаться подальше от двигавшихся теней. Это было не так уж трудно, поскольку ползли они очень медленно. Их движения сопровождались влажными, чавкающими шлепками. Подобный звук могла бы издавать улитка футов пяти длиной.

Шлеп!

Звук раздался очень близко, и Брин подскочила от неожиданности. Развернувшись, она обнаружила, что одно из существ свалилось с уступа и бухнулось ей под ноги. Это был комок слизи, из которого на нее уставился один-единственный глаз. Рот безмолвно открывался и закрывался, как у наручной куклы.

Скривившись, Брин в ужасе отшатнулась.

Во имя Великой Праматери всего сущего, что это такое?

Шлеп. Хлоп. Шлеп. Хлоп.

Отовсюду посыпались десятки существ. Они падали близко и далеко, впереди и сзади. Сотни вытекали из пещер на уровне земли, ползли, скользили и тащили бесформенные туши по трескучему инею – и каждое устремилось прямиком к Брин.

Стукнувшись о землю, Гиффорд вывихнул лодыжку и ударился коленом и бедром. Падение было болезненным, но не слишком. Он падал всю жизнь и стал своего рода специалистом в этом деле. Невзирая на зловещую репутацию Бездны, ему даже показалось, что это не худшее из его падений. Быстро придя в себя, он сумел встать. Глубоко вдохнув, прогнал боль и выпрямился, готовый искать Роан.

В последний раз он видел жену в тот самый миг, когда летучая тварь стащила ее с моста. Мойя пыталась спасти Роан, подстрелив зверя, но опоздала. Когда банкор уронил Роан, она находилась уже слишком высоко и слишком далеко, чтобы приземлиться на узкий перешеек, соединявший скалы с дверью в Элисин. Исполненный ужаса крик Роан, со временем затихший вдали, до сих пор звучал у него в ушах. Он пытался последовать за ней, побежал к краю моста, намереваясь броситься вниз, но его остановил Дождь. Действуя из добрых побуждений, гном просто не понимал, что этим он не спасет жизнь Гиффорда; его жизнь уже рухнула в Бездну.

Оглядевшись по сторонам, Гиффорд не нашел Роан. Зато он увидел… снег.

Снегопада не было, но землю покрывала белая морозная простыня. Гиффорд видел не очень далеко. Неподалеку горел свет, освещая лишь небольшое пространство. Гиффорд не понял, откуда он исходит. Не сверху и не снизу – лучи расходились во все стороны, словно фонарь, прогоняя вечную ночь. На Гиффорде вновь была его дорожная одежда. Доспехи, выкованные Альберихом Берлингом, исчезли; стало быть, свет шел не от них.

Поднявшись на ноги, он сделал шаг, и свет переместился вместе с ним.

Это я!

Он посмотрел на свои руки – они не светились.

Я вижу то, что ожидаю увидеть, а светящиеся руки мне бы не понравились. Это было бы не просто странно, но и страшно.

Новый мир представлял собой бесплодный пейзаж из замерзшего камня и волнистых снежных наносов. Гиффорда окружали темные стены, уходившие в темную высь за пределы сияния. Он сделал несколько шагов. Под ногами захрустел снег. Не красивый, глубокий и пушистый, а тонкая, жесткая корка – скорее изморозь, чем хлопья.

Он снова сделал круг в поисках Роан, но опять безуспешно.

Затем он услышал крик. Сверху донеслось два громких вопля. На бешеной скорости они приближались к нему, потом раздался звук мощного удара, и все стихло.

Гиффорд побежал к ближайшему упавшему телу и обнаружил женщину, изломанную под неестественным углом. Одна нога вывернута назад, шея свернута набок, а голова разбита, словно дыня, брошенная со второго этажа. Глаза открыты, но ничего не видят. Из ноздри текла тонкая струйка крови.

– Тресса? – позвал Гиффорд.

Ответа не было.

Каемка света, исходившего от Гиффорда, озарила второе тело.

Тэш лежал лицом вниз, раскинув ноги и руки. Левая сторона его лица как будто впечаталась в землю. Вряд ли удар повредил камень, зато проломил череп Тэша. Челюсть болталась, зубы разметались в брызгах розоватой крови.

– Вы не можете умереть, – сказал им Гиффорд.

Возможно, он пытался успокоить самого себя. В тот момент он плохо соображал. От вида разбросанных зубов к горлу подкатила тошнота, но у него не было ни желудка, ни желчи, лишь ужас, явившийся ему через несуществующие глаза.

Пытаясь справиться с ощущением, будто он застрял в кошмарном сне, Гиффорд едва успел увернуться от огромной глыбы, врезавшейся в мерзлоту. Рядом рухнула еще одна, потом еще две. Земля сотрясалась от падения гигантских камней, крушивших лед и поднимавших тучи снега. Наверняка это Феррол швыряла камни, чтобы раздавить их. Гиффорд отволок Тэша и Трессу к ближайшему утесу, надеясь найти укрытие. Впрочем, камнепад быстро прекратился.

– Гиф… форд… – Хриплый, резкий голос Трессы напугал его пуще смерти. Ее открытые глаза по-прежнему смотрели в никуда. – Помоги… Гиффорд… прошу. Больно… прошу.

Гончар, когда-то бывший калекой, перевел взгляд с Трессы на Тэша. Тела обоих вытянулись из-за того, что он волочил их по земле, позади остались куски и обрывки. Беспомощность – слишком простое слово, чтобы описать то, что чувствовал Гиффорд.

– Я не знаю как.

– Найи… помо… – едва выговорил Тэш. Его челюсть еле держалась.

Найти помощь? Здесь?

Гиффорд огляделся и не увидел ничего, кроме обширной, пустой, неприглядной равнины, скованной чудовищной кристально-белой мерзлотой.

Помощи ждать неоткуда. Они достигли конца, последнего приюта. Вокруг простиралась Бездна.

Глава вторая

Наступает зима

Зима имеет обыкновение подкрадываться, как старуха с одеялом, которая намерена задушить весь мир.

«Книга Брин»

Услышав крики, Нолин вскочил и выбежал из палатки.

В свои пять с половиной лет светловолосый сын Персефоны отличался быстротой белки, ухватившей два желудя, и ловкостью горного козла. Первое Персефона списывала на возраст; второе досталось ему от отца. Нолин остановился и подождал ее.

– Мама?

Персефона откинула полог палатки. Все еще шел снег, в воздухе медленно кружились тяжелые хлопья. Это был четвертый снегопад за сезон, но снег впервые проявил упрямство и не растаял сразу. Крыши палаток уже побелели. Снег укутал побуревшую траву, а вчерашнее грязное месиво превратилось в девственно-чистые дорожки, потревоженные лишь парой следов какой-то ранней пташки. Персефону всегда удивляла ирония зимы, времени года, в одинаковой мере даровавшего красоту и смерть. За одну ночь изменился и вид, и звуки целого мира. Даже в столь ранний час в лагере обычно кипела жизнь, но сейчас все приглушило белое одеяло, пока вдруг не послышались определенно встревоженные крики.

Это точно не крики радости.

– Что случилось? – спросил Нолин.

Малый рост мешал ему что-либо разглядеть, и он тщетно подпрыгивал на месте, используя бесконечный запас энергии, присущий всем детям. Как жаль, что Персефона не могла одолжить у него немного. Дни становились короче, и ей не хватало сил, чтобы проживать их. Ей стукнуло сорок пять, почти вечность, хотя в возрасте заключалась лишь часть проблемы. Определенную роль играло чувство вины, да и страх занимал не последнее место.

Мгновение спустя появился Сикар. Из-под капюшона вырывались клубы выдыхаемого пара. Нифрон, как и обещал, назначил его новым Щитом Персефоны. Бывший капитан Алон-Риста молчал, но Персефона не сомневалась, что ему неприятно нянчиться с рхункой.

– Вернись и надень плащ, – сказала она сыну.

Нолин посмотрел на нее, округлив глаза и рот. Ему казалось бессмысленным тратить дополнительную минуту на то, чтобы одеться по погоде.

– Иди. Пока не оденешься, не увидишь, что произошло.

Угроза не подействовала, и ей пришлось затащить сына обратно в палатку.

Джастина спала, свернувшись калачиком в изножье кровати. Нолин стал будить ее, но Персефона его остановила.

– Не приставай к ней.

Персефона закутала Нолина в миниатюрную лимору и заколола ее булавкой на плече. Он фыркал, но не двигался. Его усилия стоять смирно вызывали восхищение, но был в них и расчет. Он бы согласился на что угодно, лишь бы ускорить процесс. Когда она закончила, перед ней предстал идеальный ребенок клана Рэн – за исключением зеленых глаз.

Что это значит?

Среди кареглазых рхунов и голубоглазых фрэев Нолин был уникален. Снежинки, налипшие на ресницы, делали его еще красивее, чем обычно. Даже отбросив материнскую необъективность, Персефона полагала, что по красоте Нолину не было равных. Изящество, унаследованное от фрэйских предков, сглаживало грубоватые человеческие черты, а наследие рхунов в равной степени помогало смягчить выражение презрительного превосходства, свойственного родне его отца. Она обязана была позаботиться о том, чтобы Нолин никогда не реализовал свой истинный потенциал – странное желание для матери, но ни одна мать еще не рожала сыновей, подобных Нолину.

Персефона не была столь наивна, чтобы верить, что ее народ каким-то образом одержит победу в войне, но если вдруг это произойдет, все изменится, и ее дитя двух миров может однажды стать правителем всего человечества. Она должна была воспитать его достойным, а с таким отцом, как Нифрон, это было нелегко. Ей приходилось бороться против его влияния, против его неосознанных предубеждений и высокомерия. И в этом деле ей не помешала бы удача. Персефону беспокоил тот факт, что, будучи наполовину человеком, Нолин мог прожить меньше отца. Наверняка она этого не знала, но внешне мальчик больше напоминал человека. У него не было заостренных ушей и изящного телосложения фрэев, а волосы были скорее песочного цвета, нежели яркого светлого оттенка.

Если боги не дали ему долгую жизнь, что произойдет, когда Нолин, воспитанный принцем-наследником, поймет, что отец переживет его на века? Она боялась, что если сын вырастет эгоистичным, то возненавидит бессмертного отца, ставшего препятствием на пути к Первому Трону. Сама она, так или иначе, не доживет до этого времени, и у нее всего несколько лет, чтобы направить будущее в нужное русло. Она сражалась вслепую в тумане против врага, которого, возможно, не существовало, а на карту была поставлена судьба всего человечества. Но об этом она станет беспокоиться завтра. Этим снежным утром она держала за руку невинного мальчика, который беззаботно улыбался ей. Мир был для него чудесным местом, и сейчас он казался таким и ей.

Все изменилось в мгновение ока.

По свежему снегу бежали солдаты. Восемь мужчин в лесных доспехах мчались по полю в сторону лагеря так, словно уходили от погони. Из-под ног летели белые комья снега. По большим сугробам они уже не смогли бы бежать, однако снег продолжал падать, ложась плотными слоями.

Если так и дальше пойдет, никто и ходить-то не сможет, не то что бегать, подумала Персефона, и эта мысль показалась ей нежелательным пророчеством. О боях она не думала, но ужас на лицах бегущих к ней мужчин подсказывал, что об этом стоит поразмыслить.

Персефона, Нолин и Сикар вышли на широкую тропу, отделявшую квартал целителей от бараков вспомогательных войск. Крики были слышны повсюду, и люди, откинув полы палаток, с настороженным видом выходили наружу. Кто-то надел сапоги и набросил плащ; другие остались закутанными в одеяла. Все всматривались в мрачный рассвет, принесший нежеланные дары.

На границе лагеря Нолин указал на бегущих людей:

– Кто это?

– Тэчлиоры, – ответила Персефона.

Обдумывая, что могло обратить в бегство отряд Тэчлиоров, она увидела, что они не одни. Из-за снежной завесы показались новые люди. Двигаясь широкой, темной колонной, она напоминали призраков, стену теней на равнине.

– Это настоящее отступление, – сказал подошедший сзади Нифрон.

Он говорил тихо, будто обращался не к ним, а разговаривал с пустотой. Казалось, слова выскальзывали изо рта сами по себе.

– Привет, папа! – Нолин улыбнулся и помахал свободной рукой.

– Как думаешь, что происходит? – спросила Персефона.

– Думаю, скоро узнаем, – ответил Нифрон, – но сомневаюсь, что нас ждут хорошие новости.

– Привет, папа! – громче повторил мальчик.

Нифрон посмотрел на сына и нахмурился:

– Ты почему такой маленький?

– Я большой, – возразил ребенок.

– Может, для мышонка, но, если собираешься быть моим сыном, тебе надо вырасти. И поскорее.

– Как?

– Думай большие мысли.

– Ладно, – сказал Нолин, будто прекрасно понял смысл совета.

Возможно, так и было, но в глубине души Персефона ужаснулась этой идее.

К ним, едва дыша, подбежал Эдгер. Лицо его раскраснелось, нос напоминал свеклу с синеватым отливом. На бороде собрался снег, рот окружали кристаллы льда.

– Докладывай, – приказал Нифрон еще до того, как командир Тэчлиоров сделал последние несколько шагов.

Эдгер остановился и несколько секунд выдыхал клубы пара, дав Аткинсу возможность догнать его. Оба так и не сняли зелено-коричневые лохмотья, благодаря которым походили на движущиеся кучи листьев, припорошенные снегом.

– У них есть один, сэр, – выдавил, глотая воздух, Эдгер.

Персефона споткнулась. Не желая обсуждать военные дела в присутствии сына, она повернулась к Сикару:

– Проводи Нолина назад в палатку. Разбуди Джастину и скажи ей накормить мальчика завтраком.

Командир-фрэй ответил злым взглядом и не сдвинулся с места. Обычно Персефона не отдавала приказов фрэям, тем более старшине лагеря. Ему это не понравилось, но сейчас Персефону волновало нечто большее, чем задетая гордость Сикара.

– Ты забыл дорогу к палатке кинига, Сикар? – спросил Нифрон.

– Я не нянька, – ровным, холодным тоном ответил инстарья. – Это…

– Ты – Щит кинига и сына кинига. Выполняй свою работу.

Сикар нахмурился, однако взял мальчика за руку и повел назад по тропе.

– Ты уверен, что у них всего один? – спросил Нифрон Эдгера.

– Мы видели только одного. Этого хватило. Мы возвращались на пост, когда он напал на лагерь на передовой. Вряд ли кто-то еще выжил. – Эдгер обернулся в сторону леса. – Дракон поджег лагерь и лес. Из-за снегопада дыма не видно, но деревья горят. Я решил, что лучше доложить вам, чем вступать в бой.

Персефона наблюдала за снегом, и сейчас ей казалось, что снежинка за снежинкой рушится небо.

Отпустив остаток Тэчлиоров и последовавших за ними людей из леса, Персефона, Нифрон и Эдгер уединились в палатке кинига. Персефона распорядилась подать завтрак, но у нее самой так скрутило живот, что она и помыслить не могла о том, чтобы проглотить хоть один кусок. Нифрон тоже отказался, хотя, скорее всего, по другим причинам. После стольких лет бездейственного противостояния ему наконец было чем заняться. Чем-то, в чем он был особенно хорош.

– Гиларэбривн действует на ограниченной территории, – сказала Персефона. – Если его сотворили в Авемпарте, он не сможет выйти за пределы Харвуда. Войска Лотиана не смогут использовать его так далеко оттуда.

Нифрон задумчиво потер подбородок.

– Ты знаешь точные размеры территории дракона?

Персефона покачала головой:

– Нет. Наверняка не знаю.

– Может, Лотиан тоже не знает. Возможно, он даже не подозревает, что существуют ограничения. Если так, то мы пока в тупике. Они не могут атаковать нашу стоянку из-за нашего дракона, а их дракон не даст нам приблизиться к Авемпарте.

– Но разве они не создадут еще драконов, чтобы продолжать наступление? – спросил Эдгер, проглотив кусок вчерашнего хлеба с солониной.

Персефона жалела, что не может предложить ему что-нибудь получше.

Эти люди заслуживают куда большего.

– Я бы так и поступил, будь у меня переправа и согласись Сури сотворить еще, – ответил Нифрон. – Но сначала я бы отвоевал новую позицию на другом берегу реки и собрал войска под защитой дракона. Лотиану недостает военной хитрости, и если он рассчитывает, что его дракон застигнет нас врасплох и уничтожит, то наверняка не учел этот ключевой промежуточный этап.

Персефона пропустила мимо ушей замечание о Сури, но оценила, что Нифрон не стал говорить об этом подробнее. А мог бы. Имел на это полное право. Возможно, просто не считал нужным влезать в эти дебри. Оба знали, что во всем виновата Персефона. Это она отправила мистика к фэйну.

Нифрон поднялся с мягкого стула, на котором сидел, и посмотрел на север.

– В данный момент фэйну ничто не мешает сотворить дракона прямо на подступах к нашему лагерю. Если ему это удастся… – он с видом побежденного опустил руки, – нам конец.

– Так что нам делать? – спросил Эдгер.

Нифрон повернулся к солдату:

– Там кто-нибудь остался? Хоть кто-то из защитников?

– Точно не знаю. Мы сразу же ушли. Может, кто-то у реки сбежал, а кого-то в тот момент не было в лагере. Если так, думаю, они скоро придут сюда.

– Вам придется вернуться в лес.

Эдгер ошарашенно уставился на него:

– Харвуд весь полыхает, сэр.

– Это меня не волнует.

– Они не могут сражаться с гиларэбривном, – перебила Персефона.

Нифрон повернулся к ней:

– Эдгер и Тэчлиоры живы, потому что дракон Лотиана действует на ограниченной территории, как и наш. Мне нужно знать размеры этой территории, а также помешать фэйну собрать войска на нашей стороне Нидвальдена. Войска, которые ничто не будет сдерживать. А самое главное – нужно сделать так, чтобы ни один миралиит не покинул лес. Нельзя допустить, чтобы они подошли близко к нам.

– Нам понадобятся еще люди. Я велю прислать подкрепление. Сколько тебе нужно? – спросила она.

– Все, – ответил Нифрон.

– Неужели все настолько серьезно?

– Численное превосходство – единственное преимущество, которым мы до сих пор обладаем. Да, это действительно катастрофа. По правде говоря, лучше как можно скорее свернуть лагерь. – Он замолчал и скривился, как будто слова сочились ядом. – Придется отступать. Подкрепление необходимо будет отправить к новому месту сбора.

– Ты уверен? – спросила Персефона.

– Эта позиция уже ненадежна. Нам следует отступить на дальнюю границу действия нашего дракона. Расстояние между Алон-Ристом и Мэредидом почти такое же, как от Алон-Риста досюда, так что дракон сможет нас сопровождать. Он пойдет?

– Не могу сказать наверняка. По пути сюда им управляла Сури, но… – Она запнулась. Даже сейчас. Слова врезались ей в сердце. – Да. Думаю, пойдет, – заключила Персефона.

– Хорошо, – задумчиво кивнул Нифрон.

– Но какой толк в отступлении, сэр? – спросил Аткинс. – Разве мы таким образом не отодвигаем неизбежное?

– Нет, – ответила Персефона. – За создание дракона приходится платить чудовищную цену. Каждый дракон, которого они будут вынуждены сотворить, ослабит решимость солдат фэйна. – Она посмотрела на Нифрона: – Коль скоро перед ними такой страшный выбор, возможно, они захотят мира.

– По-моему, об этом пора окончательно забыть, – сказал Нифрон. – Эдгер, доешь на ходу. Собери своих людей, а также людей с других стоянок и возьми половину наших запасов. Ежедневно отправляй гонца с докладами о численности фрэев на нашем берегу реки. Не выпускайте их из леса, если только они не создадут очередного дракона.

– А если создадут?

– Отступайте и присоединяйтесь к подкреплению.

– Слушаюсь, сэр. – Эдгер отдал честь, схватил еще пригоршню еды и покинул палатку.

Когда он ушел, воцарилась долгая тишина. Персефоне не хотелось снова поднимать этот вопрос, но она должна была спросить:

– Она мертва, да?

– Сури? – спросил Нифрон. – Думаю, да. Какой смысл оставлять ее в живых, если она уже отдала единственное, что делало ее ценной?

Сильнее всего Персефону расстроили не слова, а то, каким будничным тоном он их произнес.

– Ты бы предпочла, чтобы я солгал?

Она покачала головой:

– Нет.

Из Нифрона получился не худший супруг, но и не лучший. При всех своих недостатках Рэглан обнял бы Персефону и позволил бы ей выплакаться у него на груди. Он понимал, что ей это нужно. Фрэй, за которого она вышла, понятия не имел о таких вещах. В этом не было его вины; просто такое поведение было ему не свойственно.

Сама того не желая, она обратила взгляд на меч из черной бронзы, висевший на центральном столбе палатки.

Птицы летают, рыбы плавают, – подумала она. После некоторых размышлений ей пришло в голову, что утки умеют и то и другое.

– Вижу, ты думаешь о том же, о чем и я, – заметил Нифрон.

Персефона в этом сильно сомневалась.

– О чем ты думаешь? – повернувшись к нему, спросила она.

Он указал на меч, привлекший ее внимание.

– Нельзя оставлять здесь этот меч. Это наше слабое место.

– Как это?

– Силы фэйна больше ничем не ограничены, а это единственное, чем можно убить дракона Сури, ведь так?

Персефону удивило, что ему об этом известно. Раньше они это не обсуждали.

– Да. Символы на клинке – его имя. Это узел, связывающий плетение. Если вонзить его в тело гиларэбривна, заклинание разрушится и зверь исчезнет.

– Понятно. Так что помешает кому-то из солдат фэйна выкрасть меч и уничтожить нашего сильнейшего защитника?

– Ну, прежде всего он должен знать, что такая вещь существует. Во-вторых, он должен знать, что она у меня. В-третьих, ему придется подойти достаточно близко, чтобы использовать меч, а я сомневаюсь, что гиларэбривн это допустит. Малькольм дал мне меч, чтобы Сури не пришлось самой убивать его, но теперь я думаю…

– Что?

– Может, он знал, что Сури с нами не будет, и поэтому отдал его мне. Велел беречь его. Мне не пришло в голову спросить зачем. В последнее время я начала подозревать, что Малькольм – провидец и умеет предсказывать будущее, как Тура или Сури. Кажется, он знает то, чего знать не должен.

Нифрон вздохнул:

– Не трать время, пытаясь понять Малькольма. Он загадка, но я согласен, что в нем есть скрытые глубины. И все-таки тебе стоит хотя бы спрятать этот клинок. Все изменилось, Персефона. Мы должны действовать осторожно и пустить в ход все имеющиеся у нас преимущества, иначе проиграем войну.

Она кивнула, снова бросив взгляд на меч, поблескивавший в свете раннего утра.

– Я спрошу об этом Малькольма.

– Замечательно, – язвительно ответил он. – Заодно спроси, какая погода в Мэредиде.

Глава третья

Спасти Мойю

Если смерть меня чему и научила, так это тому, что каким бы мрачным, ужасным или невозможным все никазалось, всегда может стать еще хуже – и нередко так и случается.

«Книга Брин»

Мойя увидела, как рушится и падает мост.

Банкор отнес ее к королеве, и теперь ее держал какой-то высокий человек или, может, низкорослый великан. Он схватил ее сзади, толком она не могла его разглядеть, лишь чувствовала, что от него несет потом и кровью. Сила, с которой он сжимал ее руки, причиняла боль, не давала бежать, но при обрушении моста также не позволила ей упасть. За мгновение до этого королева спросила, у кого ключ. Мойя пыталась побороть желание ответить, но это было под стать попытке задержать дыхание. Рано или поздно, сколько ни сопротивляйся, все равно придется сделать вдох. Ее разочаровало то, как быстро она сломалась – меньше чем за минуту. Но при виде обрушившегося моста у нее подкосились ноги.

Она видела, как они упали – сначала Роан, потом Брин, Гиффорд и наконец Тэш и Тресса. Путь к двери в Элисин был уничтожен, а ключ навеки утрачен. Мойя подвела Персефону и человечество в целом и потеряла всех своих друзей. Почему-то она еще существует, а остальные – нет. В этом не было смысла. Ведь она была главной.

Во всем виновата я. Я несу ответственность. Почему я все еще здесь, а их уже нет? Все должно быть не так.

Мойя впервые почувствовала себя на самом деле мертвой.

Руки, державшие ее, разжались, и она повалилась на каменистую землю на краю сломанного моста. Словно в тумане, она смотрела, раскрыв рот, на дыру в центре.

Они не мертвы. Они не могут быть мертвы. Нельзя погибнуть, если ты уже в Пайре.

Очнувшись от кошмара, она огляделась. Королева ушла, исчезли чудовищные банкоры и Орр. Войска покидали поле боя. Люди, фрэи, гномы, великаны и гоблины тихо разбредались кто куда. Победители не торжествовали и не радовались. Мэлен и другие несли искалеченные тела Гэта и Брана. Большинство павших остались там, где свалились. Сотни трупов усеяли землю. Фенелия поддерживала Мидеона, который двигался медленно и прихрамывал.

– Что происходит? – спросила у них Мойя.

Фенелия оглянулась:

– Мы проиграли.

– И что, все кончено? Все просто расходятся по домам?

– Да. Здесь всегда так.

– Но… нет, не может быть. Мы должны вызволить их. Моих упавших друзей. Мы должны что-то сделать.

Фенелия покачала головой:

– Это невозможно. Да, все кончено. Да, это бессмысленно – как и всегда. Поэтому я перестала принимать участие в этих бесплодных затеях. Я вернулась только ради вас. В этот раз все должно было быть иначе. Беатрис говорила, ты и твои друзья – особенные. – Фенелия вздохнула и снова покачала головой: – Но это не так.

Фрэя повела Мидеона прочь.

– Это еще не конец! – крикнула Мойя ей вслед. – Должен быть какой-то способ помочь им.

– Нет, – отрезала Фенелия, будто захлопнув дверь.

– Идем с нами, Мойя, – слабым, тонким голосом сказал Мидеон. – Выпьем, отдохнем, а завтра станет лучше. Так всегда бывает.

Мойя вновь обратила взгляд к пустоте, к зияющей пасти Бездны.

Нет. Я не могу их там бросить.

Она встала.

Я отказываюсь просто уйти и оставить их.

Она шагнула к краю.

– Мойя? – раздался откуда-то сзади голос Дождя.

– Оставь меня в покое, Дождь!

– Но, Мойя… вон там. Посмотри…

Копатель, несомненно, понял, что она задумала. Он сбил Гиффорда с ног, чтобы не дать тому спрыгнуть с моста, а теперь пытался остановить и ее. Она этого не допустит, однако что-то в его тоне заставило ее обернуться.

Гном указывал на гору трупов у самого моста. Это были те, кого остановил гигантский топор Мидеона и молоты Мэлена. Королева бросила здесь больше десятка своих солдат. Одно лицо особенно выделялось.

– Тэкчин! – Мойя ринулась к нему и рухнула на колени. – Дождь, помоги мне!

Вдвоем они столкнули с инстарья тела. Он представлял собой жуткое зрелище. Тэкчин сражался храбро и пал не от простого удара мечом. Мойе доводилось видеть разделанные свиные туши, выглядевшие не столь ужасно. Ему отрубили руку, голова едва держалась на плечах, доспехи, защищавшие грудь и бедра, были разрезаны, словно ткань. Его нелегко было вытащить из кучи. Они боялись тянуть или дергать его, не желая причинить еще больший вред.

– Тэкчин! Тэкчин! – всхлипывала почти ослепшая от слез Мойя. – Помоги, Дождь!

Гном разыскал какую-то тряпку, возможно, чье-то знамя. Расстелив ее, они аккуратно уложили туда Тэкчина.

– Теперь его можно тащить, – сказал Дождь. – Он придет в себя. Не сразу, но он поправится.

Не переставая плакать, Мойя заставила себя кивнуть.

– Он придет в себя быстрее и менее болезненно, если ты будешь с ним, – сказала Беатрис.

Изящная белокурая провидица сидела на каменном уступе в нескольких ярдах от Мойи. Скорее всего, она была там с самого начала, но ее стало видно, когда толпа рассеялась.

Мойя сплюнула на землю:

– Ты знала, что так будет! Вот о чем ты отказалась нам рассказать.

– Да, – подтвердила Беатрис.

– Ты просила нас довериться тебе.

– Я не лгала. Я вам сказала, что все будет плохо – очень плохо – и станет еще хуже. Ведь так? Ты согласна?

– Но ты скрыла это от нас. Почему?

Девушка-гном поднялась и посмотрела на разрушенный мост.

– Потому что вы бы не пошли, если бы знали цену, особенно если бы ты знала, что платить придется им, а не тебе. Ты бы взяла ключ и велела остальным прятаться в замке. Они бы возражали, плакали, кричали, но в конце концов победа осталась бы за тобой. И тогда королева получила бы ключ, врата Пайра раскрылись бы, и все забыли бы про вашу мелкую войну на берегах реки Нидвальден, потому что разыгрался бы новый конфликт, слишком крупный и ужасный, чтобы его вообразить. Я знаю. Я видела это сотни раз. Голрок – центр лабиринта, через который проходят все пути. Избежать его невозможно. По крайней мере, пока.

– Если его нельзя избежать, почему бы не выбрать вариант событий, при котором им не пришлось бы падать?

– Потому что нам нужны новые пути, новые варианты.

Мойя снова сплюнула и вытерла нос.

– Ты поставила на кон моих друзей, их вечные души.

Беатрис повернулась к ней:

– Это не игра, Мойя, и тебе еще предстоит исполнить свою роль, поэтому я не могу сказать тебе ничего, кроме того, что ты нужна Тэкчину. Любовь – осознание того, что кто-то заботится о тебе – сильнейшее лекарство, как в мире Элан, так и здесь. Особенно здесь. Это дает надежду, а она обладает невероятной мощью.

Глава четвертая

Утрата света

Слишком часто бывает так, что мы ошибаемся в том, в чем сильнее всего уверены; а то, в чем мы ошибаемся, может изменить все.

«Книга Брин»

Гиффорд бродил по угрюмому ландшафту каменистых скал, покрытых слоями кристаллов инея. При каждом шаге раздавался отчетливый хруст.

Слишком громко, – подумал он, сам не зная почему.

Бездна была пустынной, безжизненной и вгоняла в уныние. По сравнению с ней Дьюрия с ломкой травой и бесконечными облаками на бескрайнем небе казалась раем, полным жизни и красоты. Гиффорд бесцельно брел по открытой равнине между двумя утесами. Он искал помощи там, где, как он подозревал, ее и быть не могло. Он чувствовал себя медлительным и неповоротливым, словно на плечи ему давило тяжелое бремя. Бедро, которое он повредил при падении, до сих пор болело. От ходьбы боль усиливалась: возможно, он с самого начала недооценил серьезность повреждения. Идти было больно и весьма утомительно – по крайней мере, в сравнении с тем, как он чувствовал себя после смерти. Впрочем, Гиффорд терпел боль тридцать лет, и сейчас, когда он не мог помочь Тэшу и Трессе, это препятствие казалось незначительным. А ведь была еще Роан. Вернее, ее нигде не было, и поиски все более погружали его в отчаяние. Он обнаружил, что Бездна – это царство безнадежности.

Гиффорд шагнул на расположенный ниже скалистый выступ, и бедро пронзила острая боль. Он прижал руку к боку и начал растирать ногу в надежде избавиться от болезненных ощущений. Ему это удалось, боль утихла.

Тела нет, – напомнил он себе. – Всю боль мы причиняем себе сами.

Это навело его на новые обескураживающие мысли: почему Тресса и Тэш пострадали от падения гораздо сильнее, чем он?

Они напоминали рухнувшие шатры, разбросанные в жутком беспорядке. Даже зная, что у них нет тел, они растворялись в боли и ужасно страдали. Спустившись на очередной выступ, Гиффорд снова ощутил укол боли в ноге.

А я не могу избавиться от мыслей о ране, которая все больше беспокоит меня, – с тревогой заключил Гиффорда. – Что это значит? Похоже, мы сами себе худшие враги.

Звук.

Он что-то услышал… или ему показалось?

Гиффорд замер и прислушался. Всматриваясь в темноту, он постарался воплотить звук в реальность.

Ничего. Просто принял желаемое за действительное.

Но в отсутствие чего-либо еще Гиффорд устремился навстречу надежде, представляя, что звук доносится с ближайшего утеса, и потому повернул туда. Вертикальные трещины в темно-сером камне напоминали жестокие шрамы – следы когтей колоссального чудовища. Приближаясь к расщелине у основания скалы, Гиффорд услышал голоса – вернее, один голос.

Внутри что-то есть.

Гиффорд отчетливо сознавал, что подумал о чем-то, а не о ком-то. Он вспомнил рассказы Брин о рэйо, которого она слышала в Алон-Ристе, а то существо человеком точно не назовешь. Но в этом новом мире возможно что угодно. Лишь воспоминание об искалеченных телах Тэша и Трессы и их мольбах о помощи заставили его войти. Двигаясь медленно, Гиффорд подождал, пока свет покажет ему, что притаилось внутри. Вход оказался узким, но в глубине горы трещина расширялась. Он остановился и прислушался. Тишина.

Наверное, я ошибся.

Обычно в пещерах пусто. А звук был таким тихим…

Конечно ошибся. Это же Бездна. Здесь нет ничего, кроме пустоты.

– Ты была непослушной девочкой, да? – донесся голос из глубины пещеры. – Очень-очень плохой девочкой.

Я знаю этот голос!

– Отравила папочку. Скормила мне какую-то гадость и смотрела, как я помирал с пеной на губах, точно овца из отары Гэлстона. Понятно, почему ты попала сюда. Таких злодеяний боги не прощают.

О, Великая Праматерь всего сущего, только не он! С кем это он разговаривает? Гиффорд знал ответ, но изо всех сил гнал его из головы, не давая права на существование. Нет! – думал он. – Только не она! Только не он!

Гиффорд бросился вперед, озаряя светом ответ на свои вопросы.

В небольшой пещерке стоял, сгорбившись, Ивер-резчик. Он выглядел мягким, толстым и сальным. Раньше Гиффорд этого не замечал, но, увидев бледное лицо с мясистыми щеками и складками на шее, понял, что Ивер был единственным в далле, кто отличался такими чертами. Однако жирным и оплывшим он выглядел не только из-за веса. Казалось, он растаял, подобно оставленной на солнце свече.

Ивер наклонился над чем-то, что лежало на земле.

– Ну, как моя доченька? – проворковал он.

Доченька?

Заметив свет, Ивер обернулся. Восковой человек был одет в лохмотья, остатки давно истлевшей рубахи. Рваные, обтрепанные, похожие на паутину края колыхались в зловещем ритме, словно длинные волосы под водой. На нижней губе Ивера поблескивала слюна, маленькие глазки расширились от радости. Когда Ивер подвинулся, Гиффорд сделал резкий вдох.

У ног резчика лежала Роан. Она не двигалась, лишь дрожала, ничего не говорила, только стонала.

Пещера тут же вспыхнула от жара ярости Гиффорда.

– Отпусти мою жену! – закричал он.

– Гиффорд? Калека Гиффорд? – Ивер ошеломленно уставился на него и отступил.

У Гиффорда не было доспехов и меча, но об этом он даже не вспомнил. Объятый гневом, он бросился вперед и занес кулак.

– Я сказал, отпусти ее!

Тихий гончар из Далль-Рэна весь дрожал, но не от холода. Дико сверкая глазами, он в ярости стиснул зубы.

Ивер сжался от страха.

– Еще раз ее тронешь, и я найду камень, которым целую вечность буду проламывать тебе череп! Понял? – Гиффорд перешел на крик. – Понял меня, сумасшедший сукин сын? Держись от нее подальше!

Ивер скрылся в темных глубинах пещеры. Гиффорд осторожно взял Роан на руки и понес ее прочь. Она не переставая плакала.

– Не выходи туда, – донесся из темноты голос Ивера. – Это опасно. Свет… Они придут за тобой.

От звука его голоса Роан содрогнулась.

– Все хорошо, Роан, – прошептал Гиффорд. – Ты со мной. Его больше нет. Он к тебе больше не притронется. Обещаю. А если попытается, я разорву его на куски голыми руками, клянусь тебе. Да будет Этон мне свидетелем, а Элан судьей, клянусь!

Когда Гиффорд принес Роан к остальным, стало немного легче.

Тэш и Тресса все еще лежали на снегу, но вид у них был чуть лучше.

Голова Тэша уже не выглядела проломленной. Казалось, его просто избили дубиной. Зубов все еще не хватало, нос был свернут на сторону, но по крайней мере челюсть работала. Трессе повезло меньше, хотя она перевернулась на бок, а вывернутые конечности заняли правильное положение.

Оба снова могли говорить.

– Ты нашел Роан, – прошептал Тэш, слегка наклонив голову и пытаясь сфокусировать взгляд. Челюсть и правда работала, но голос звучал слабо и дрожал.

Гиффорд кивнул и положил Роан рядом с Трессой. Потом слегка отодвинулся, но Роан вдруг с неожиданной силой схватила его за руку.

– Не бросай меня!

– Я никуда не ухожу, – заверил он ее. – Тебе ли не знать: я никогда тебя не покину.

Но Роан обвила его руками и не отпускала.

– Мне так страшно.

– Если бы я мог убить его ради тебя, я бы это сделал.

– Кого? – спросил Тэш.

– Ивера-резчика.

– Ивер здесь? – кривясь от боли и напряжения, спросила Тресса.

Трудно было представить, какая из ран приносит ей наибольшие страдания. Женщина выглядела настолько избитой, что Гиффорд не мог на нее смотреть.

– Он забрал Роан.

– А ты его нашел? – Несмотря на страшные мучения, Тресса выдавила из себя улыбку. – И как тебе все удалось?

– Мне не пришлось ничего делать. Я просто накричал на него.

– Правда? Ты его отпустил?

Гиффорд передернул плечами:

– Меня волнует только Роан.

Он убрал волосы с ее лица. Когда он только нашел ее, она выглядела ужасно. Не так плохо, как Тресса, но почти. Лицо было сплошь покрыто синяками, из многочисленных порезов сочилась кровь. Как и Тэш, она лишилась нескольких передних зубов, нос был разбит, один глаз налился кровью. Теперь зубы восстановились. Все еще красный глаз постепенно бледнел и прояснялся, а на носу темнел обыкновенный синяк. Как и остальные, она поправлялась. К каждому постепенно возвращалось самоощущение, но с разной быстротой. Роан опережала остальных, и на глазах у Гиффорда ее синяки начали бледнеть.

– Ты выглядишь намного лучше, – прослезившись, сообщил он.

– Это ты меня возвращаешь, – дрожащими губами прошептала она.

– Ты не знаешь, где Брин? – спросил Тэш. Его голос становился все тверже и ровнее. – Нигде не видел ее следов?

Гиффорд покачал головой:

– Ничего. Я бы и Роан не нашел, если бы не услышал голос Ивера. Он отволок ее в пещеру. – Гиффорд вгляделся в лицо жены. – Он с тобой что-нибудь сделал?

Роан покачала головой, не сводя с него глаз, словно не в состоянии оторваться от него даже на секунду.

– Не успел. Он с трудом тащил меня, весь выбился из сил, не то что ты. Спасибо. Я так испугалась. Остаться наедине… наедине с ним…

Роан содрогнулась.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Всегда любил и всегда буду любить.

Роан как по волшебству успокоилась. Вытерев слезы, она заставила себя сесть и улыбнулась ему:

– Ты мой герой.

Услышав эти слова и взглянув на ее счастливое лицо, Гиффорд заметил, что больше не чувствует боли. Ноющее ощущение в бедре исчезло, тело казалось на удивление легким.

– Ты стал ярче, – сказала Роан, изучая его. – Твой свет… ты сияешь сильнее, чем когда нашел меня.

Он пожал плечами:

– Наверное, ты тоже меня возвращаешь.

– Это хорошо, – сказала Тресса. – Тут темно. Знать бы еще, где это – тут.

Роан подняла глаза к несуществующему небу.

– Кто-нибудь еще упал?

– Брин, – ответил Тэш и со стоном попытался приподнять голову. – Я чувствую чудовищную тяжесть. Едва могу двигаться.

– Как под водой, – сказала Роан. – Когда ныряешь, то чем глубже опускаешься, тем сильнее давление.

Каждый из них посмотрел наверх и кивнул, будто мог увидеть тяжесть.

– Мне кажется, именно это Тэш с Трессой чувствовали наверху, – предположила Роан. – Но здесь, в глубине, еще хуже. Кошмар! Ты тоже это чувствуешь, да, Гиффорд?

Он пожал плечами:

– Есть немного. Раньше было хуже. Сейчас уже лучше. Просто чувствую себя каким-то вялым.

– Интересно, что случилось с Брин? – пробормотал Тэш. – Как думаете, этот Ивер… мог он с ней тоже что-нибудь сделать?

– Я ее не видел, – сказал Гиффорд. – Поверь, если бы увидел, тоже принес бы сюда.

– Конечно. Я не хотел сказать, что… – Тэш сглотнул, и Гиффорд подумал, что у него наверняка рот наполнился кровью. – Я просто боюсь.

– Поверь, я понимаю.

Роан помотала головой:

– Брин там не было. Только я и Ивер. Он говорил так, словно я дар, ниспосланный ему богами. Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. – Она содрогнулась.

– Теперь ты в безопасности, со мной. Я больше не калека. Может, я не могу убить этого старого ублюдка, но, если он еще раз начнет тебе угрожать, я заставлю его молить о смерти.

– Я не боюсь, – сказала она, вновь притянув его к себе и положив голову ему на плечо. – Просто… здесь холодно.

Ее дрожь оказалась заразительна, как зевок. Тресса, а вслед за ней и Тэш тоже начали дрожать.

– И правда холодно… – Гиффорд осмотрелся по сторонам, раздумывая, как можно согреться, но увидел лишь бесконечную, изрезанную трещинами равнину, погреб мира. – Может, опять разведем костер?

Глаза Роан расширились от ужаса.

– Вряд ли королева может добраться до нас здесь, Роан. – Гиффорд посмотрел вверх, но не увидел ничего: ни королевы, ни банкоров, ни даже края Бездны. За пределами сияния Гиффорда царила кромешная тьма. – Вряд ли вообще кто-то сможет.

Роан покачала головой:

– Нам нечего жечь.

– Ничего и не нужно. Это не настоящий костер.

Роан прикусила дрожащую нижнюю губу и с трепетом посмотрела на него.

– Я не знаю, как это сделать без дерева… – Похоже, она расстроилась, что подвела его.

– Ничего, – успокоил ее Гиффорд. – Я даже не знаю, возможно ли развести здесь огонь.

Бездна казалась другим миром, забытым уголком загробной жизни. Кто знает, что сработает на дне мира, а что нет. В Рэле и на верхних уровнях Нифрэла души обладали способностью изменять окружавшую их реальность по своему вкусу с помощью эшим. Но это место напоминало чистое полотно – нет, даже не полотно, а раму. Наверное, при появлении здесь первых душ весь Пайр был таким, как Бездна. В высокогорье тяжесть и давление не оказывали столь парализующего воздействия, поэтому некоторые, вроде Дроума и Феррол, сумели силой воли переделать это место. Но в глубинах Бездны воля ломалась, а количества эшим не хватало, чтобы изменить пейзаж.

– На самом деле, огонь – не главное. Мы неправильно смотрим на все это. По правде говоря, нам даже не холодно. Нам нужна именно идея тепла.

– Мне теплее рядом с тобой, – призналась Роан.

Он кивнул:

– Это как колодец в деревне клана Рэн в Рэле. Чем больше душ, тем больше эшим.

Роан окинула взглядом пустошь:

– Холод ненастоящий, но идея реальна. Мы думаем, что замерзаем, потому что так здесь все выглядит. На замерзшей земле без укрытия невозможно не думать о холоде.

– Если найдем укрытие, что-нибудь маленькое, вроде пещеры Ивера, возможно, сумеем представить, что согреваем друг друга теплом наших тел. Полагаю, это поможет. Давайте подумаем, как отсюда выбираться.

Первой мыслью Гиффорда было выгнать Ивера из пещеры и устроиться в ней, но потом он решил, что там Роан будет хуже, чем на открытой местности.

– Выбираться? – недоуменно спросила Тресса.

– Мы же упали, – сказал он. – Разумно предположить, что можем подняться наверх, разве нет?

– Конечно нет!

– Ну да, – согласился Гиффорд. – Сейчас все кажется невозможным, но, когда найдем укрытие, нам станет лучше. Роан, ты можешь идти?

– Кажется, да. – Она согнула ноги и встала на колени. – Думаю, могу.

Гиффорд перевел взгляд на Тэша.

– Я никуда не пойду. – Тэш распластался на камнях.

Трессу Гиффорд даже спрашивать не стал. Она выглядела, как мешок сломанных сучьев. Ему не под силу нести обоих.

Безнадежно.

– Гиффорд? – сказала Роан. – Что с тобой? Твой свет… он снова тускнеет.

– Прости, я… Я не знаю, отчего это.

– Надежда, – сказала она. – Может, вера. Вот что дает нам силы бороться с тьмой.

– Глупый оптимизм, – буркнула Тресса. – Кстати, я этого не понимаю. – Она подняла глаза и уставилась на Гиффорда. Поднять голову она не могла. – Твоя жизнь была сплошным несчастьем, на тебя плевали все, в том числе и боги – нет, особенно боги. Мне и то было лучше, по крайней мере, какое-то время. Потом тебе было даровано несколько чуть менее отвратительных лет, и теперь ты прямо солнышко, весь такой радостный и неунывающий. Как это возможно?

– У меня есть Роан, – ответил он. – И сильно заниженные ожидания. Мне для счастья много не надо.

– Но ты не счастлив, – сказала Роан. – Твой свет все еще слабеет. В чем дело?

Гиффорд попытался заставить себя сиять ярче, но не получилось.

– Я не знаю, что делать. Вы все ранены. Я хочу помочь, но не знаю как. Я чувствую… чувствую себя немного ошеломленным и страшно напуганным.

– Мы тянем тебя за собой, – сказала Роан.

Свет Гиффорда померк.

– Ты для меня не груз, Роан.

– От меня точно никакой поддержки, – заметила Тресса.

Тэш, пытавшийся перевернуться на бок, сдался. Роан тоже откинулась назад, опираясь на локти.

Я их теряю, – подумал Гиффорд, и свет потускнел еще сильнее.

– Гифф… орд, – сжав его руку, сказала Роан. – Не позволяй этому сломить себя…

Она говорила невнятно. Ее рот – с ним что-то не так. Передние зубы – их опять не стало!

Холод пробрал Гиффорда до костей. Он задрожал, и его свет, некогда мощный, как фонарь в ночи, превратился в трепещущее свечное пламя. Он ощутил, как тяжесть давит на него сверху, прижимая к мерзлоте.

Он схватился за Роан, крепко сжал ее в объятиях. Пока она с ним, тепло никуда не уйдет.

– Я люблю тебя, – сказал он, надеясь, что волшебство снова сработает.

Роан подняла взгляд и улыбнулась идеальными зубами.

Тресса, которая лежала, прижавшись щекой к инею, и смотрела на равнину, прошептала:

– Что это, Пайр побери, такое?

Вдалеке показался свет – слепящее зарево над самым горизонтом.

– Словно утренняя звезда, – пробормотала Роан.

«Не выходи туда, – предупредил Ивер. – Это опасно. Свет… Они придут за тобой».

– Оно растет. – Гиффорд еще крепче обнял Роан, а потом испугался, что причинит ей боль. – Приближается к нам.

Испуганно глядя на сияние, с каждой секундой становившееся больше, все четверо затаили дыхание. Они находились прямо на пути у этого света.

Кто они такие? – задумался Гиффорд.

Мгновение спустя он понял, что перед ним не они, а она, и ее свет не сравним ни с чем.

Бросившись к ним, Брин закричала:

– Тэш!

Какая радость – найти кого бы то ни было в Бездне; какое счастье – найти его! Однако она никогда не пожелала бы Тэшу оказаться здесь.

Он выглядел ужасно, весь изуродованный, искалеченный, распластавшийся на жесткой земле. Тресса – еще хуже. Роан – чуть лучше, а Гиффорд – лучше остальных, но всем им определенно было плохо.

– Вы живы… – Брин осеклась. – С вами все в порядке.

Тэш прикрыл глаза рукой, разглядывая ее.

– Брин?

Она подошла ближе. Смятение на его покрытом синяками лице сменилось восторгом.

– Я здесь, – сказала она.

– Ты цела.

– Все хорошо. Ну, точнее… – Она оглянулась. – Меня преследовали какие-то страшилища, но, похоже, мне удалось от них убежать. Я быстро бегаю, а они такие медлительные, еле тащатся. Надеюсь, когда я скрылась из виду, они отказались от своей затеи. А даже если и нет, им потребуется чуть ли не год, чтобы добраться так далеко.

Трясущимися руками, которые ему едва удалось поднять, Тэш обхватил лицо Брин. Нежно держа, подтянул ее к себе и поцеловал. Все его тело колотила сильная дрожь.

– Мне так жаль, Брин. Я подвел тебя. Рэйт умолял увезти тебя, найти какое-нибудь мирное местечко, где мы с тобой могли бы обосноваться и вместе начать жизнь заново. Он хотел показать мне, как надо жить, как жить по-настоящему. Почему я его не послушал! Я был последним дьюрийцем, и из-за меня – из-за того, что я не послушал человека, который был мне как отец – весь мой клан уничтожен.

Глаза Брин застили слезы. Всегда такой сильный, такой уверенный в себе и умелый человек теперь лежал перед ней, сломленный и слабый. Она не в силах была вымолвить ни слова.

– Мне даже не важно, способна ли ты любить меня, – продолжил он, нарушая тишину. – Я люблю тебя, я должен был на тебе жениться. Я должен был послушать Рэйта, увезти тебя, завести детей…

Его голос надломился. Он замолчал и обнял ее.

– Я тебя тоже люблю, – выдавила Брин. – И мы все еще можем жить той жизнью, которой хотел для нас Рэйт, как только выберемся отсюда.

– Как ты можешь любить меня? Ты ведь знаешь, что я сделал.

– Знаю. Последовал за мной в омут.

– Я не об этом.

Она улыбнулась:

– Я люблю тебя, Тэш. Не проси меня объяснять. Просто люблю.

– Не понимаю…

– Тэш, я не принимала решение полюбить тебя. Это не выбор. Может, мне не стоит тебя любить, но я все равно люблю. Над этим я не властна.

– В этом нет смысла.

– Ну и ладно. Необязательно везде искать логику. Необязательно уравновешивать чаши весов. Необязательно исправлять ошибки. Я не такая, как ты, Тэш.

– Он тоже не такой, как ты, – вставила Тресса. – Он идиот.

– Возможно, – сказал Гиффорд. – Но он встал на ноги.

Глава пятая

От дочерей одни неприятности

Никогда не знаешь, кого повстречаешь – даже после того, как встреча уже произошла.

«Книга Брин»

Не понимаю, что со мной не так.

Имали мутило. Она чувствовала себя ужасно, и становилось все хуже.

Может, я для этого слишком стара.

Эта мысль преследовала ее уже несколько дней, заявляя о себе все громче, стремясь заглушить шум в доме.

Революция – дело молодых, – подумала она, однако вспомнила трагические судьбы Макареты и Эйдена. – Нет, неправда. Молодые слишком глупы.

Целеустремленность, амбиции и непоколебимая вера в собственные идеалы, разумеется, шли юным на пользу, однако этого было недостаточно. У них отсутствовало главное – опыт. Слишком мало повидала молодежь, чтобы понимать, как устроен мир. Они принимали все на веру, ибо такова была их реальность, и это ограничение преграждало им путь к другим возможностям.

Для тех, кто лишь мельком увидел часть пейзажа, предположения представляли большую опасность. Лишь преодолевая медленную реку времени, можно было отличить то, что есть, от того, что было, и определить вероятность того, что будет. Подобный анализ давал мудрость и понимание. Что-то было вечным, что-то можно было подвергнуть временным изменениям, но малую толику можно было изменить так, что вместе с ней навеки менялся весь мир. Глупо было приносить жертвы ради неизменных устоев или даже краткосрочных перемен. Однако молодежь, подобно тем, кто не различает цветов, но должен выбрать между красной, зеленой и желтой дверьми, не видела разницы.

Значит, все зависит от меня.

Имали вздохнула.

Из-за стены снова донесся грохот. За приглушенными криками из спальни последовал смех. Когда Сури только приехала, Имали боялась, что мистик не поладит с Макаретой и подобный конфликт вгонит Макарету в еще большее уныние. Если бы так случилось, обе владеющие Искусством девушки стали бы бесполезны для куратора. Однако ей на удивление повезло: трагедии недавнего прошлого связали их узами дружбы.

Кроме того, Имали беспокоилась, что присутствие Сури привлечет внимание соседей. Наверняка окружающие заинтересовались бы появлением у нее в доме столь известной личности. Имали в кошмарах видела, как фрэи из окрестных деревень стучатся к ней с просьбами показать им Сури. Однако этого не произошло. Никто не хотел иметь ничего общего с рхункой, а теперь, когда фэйн начал создавать драконов, все старались держаться от Эстрамнадона подальше. Горожане затаились в своих домах, опасаясь услышать стук в дверь.

Первого дракона сотворил Видар, причем недалеко от Авемпарты. Имали часто думала о том, как все прошло. Поговорил ли он со своей сестрой? Объяснил ли, что у него нет выбора? Или же все время рыдал и молил о прощении? Сури объяснила Имали, каким образом можно «затронуть глубинные струны». Теперь понятно, почему у рхунов только один дракон.

Лотиан хотел еще.

Имали это знала. Все знали. Потому-то жители Эстрамнадона затаились, заперли двери и надеялись, что к ним никто не постучится.

Единственными, кого не беспокоила мысль о том, что их принесут в жертву, были буянившие в соседней комнате девушки. Вопреки опасениям Имали, что Сури и Макарета будут как лед и пламя, они подействовали друг на друга умиротворяюще. Их невероятная дружба вывела Макарету из уныния и, возможно, смягчила то острое недоверие, которое Сури испытывала к фрэям из-за того, как обошелся с ней Джерид.

Бух! Висевший на стене портрет Гилиндоры Фэйн задрожал и покосился.

– Прекратите! – вспылила Имали. – Не знаю, чем вы там занимаетесь, но хватит уже!

Куратор рухнула в залитое солнечным светом кресло в уголке, откуда открывался вид на укутанный снегом огород.

– Ты нас звала? – Из-за перегородки выглянула Макарета в грязной рубахе, с виноватым выражением лица.

За ней показалась Сури, одетая в лучшую ассику Имали, которую Макарета подогнала ей по фигуре.

– Вам обязательно переворачивать весь дом вверх дном? – Имали встала и поправила картину.

– Мы просто…

– Мне все равно, чем вы занимались. Я больше не могу.

– Что случилось? – Макарета робко приблизилась, и Имали заметила в руках юной фрэи молоток.

Во имя Феррола, что они там делают?

– Ничего, – солгала Имали, на сей раз скорее ради собственного удобства, нежели по какой-то иной причине.

Ей не хотелось объяснять, что она чувствует себя виноградом, который давят на вино. Решимость членов Аквилы таяла на глазах, и даже Вэсек начал колебаться. Она словно оставила на краю стола хрупкий хрустальный сосуд, и тут поднялся ветер.

Помимо всего прочего, гибли невинные – или скоро начнут гибнуть. На нее столько всего давило: наследие предков, исход войны, будущее народа фрэев. Она держала руку на рычаге и в определенный момент должна была за него потянуть, а это отнюдь не легкое бремя. И каждый вечер она возвращалась домой, где хулиганили Сури с Макаретой.

Имали вздохнула:

– Однако нам пора кое-что обсудить, так что, пожалуйста, присядьте. Обе.

Девушки подвинули стулья в тень, подальше от проникавших в окно слепящих лучей солнца. Имали подошла к окну, задернула занавески и вернулась на место.

Не хватало еще, чтобы кто-то заметил Макарету и донес на меня. Особенно сейчас, когда все почти закончилось.

– Под кое-чем ты имеешь в виду… – начала Макарета. Ее голос стал тише и серьезнее.

Имали кивнула, снова опустившись на стул, затем внимательно посмотрела на Сури, которая, вопреки усилиям Имали сохранять непредвзятое отношение, выглядела в ассике довольно глупо. Даже в переделанном виде ассика казалась слишком большой для нее и не годилась по стилю. Это одеяние Имали берегла для официальных случаев, и облаченная в него рхунка представляла собой борьбу противоречий. Впрочем, Сури это подходило: она сама по себе являла скопище противоречий.

– Не знаю, слышала ли ты, – начала Имали, – но удалось сотворить дракона.

– Где? – спросила Сури столь мрачным голосом, что тон Макареты по сравнению с ним показался легкомысленным.

– У Авемпарты.

Имали напряглась. Это было первое из трех опасных препятствий, которые ей предстояло преодолеть. Вряд ли будет легко.

– Я же говорила, что не позволю причинить вред моему народу. – В голосе Сури звучала угроза.

Имали не удивилась. Она этого ожидала, но одно дело подозревать, что домашний медвежонок может укусить, и совсем другое – слышать, как он злобно рычит. Имали уже поняла, что Сури не отличается хитростью, и потому куратор знала: это не простое запугивание.

Осторожно произнося следующие слова, Имали чувствовала себя так, словно на нее нацелено острие копья.

– Я не забыла о нашем соглашении и прошу заметить, что могла бы скрыть от тебя эти новости, однако не стала. Упомянутое событие ускорило необходимость действовать быстро. Завтра вечером я проведу официальное собрание Аквилы, и мы примем резолюцию о смещении Лотиана с престола. На следующий день мы убьем его, и таким образом моя часть уговора будет выполнена.

Имали выжидающе разглядывала Сури. Та задумчиво свела татуированные брови.

Как бы ни хотелось Имали поскорее разобраться с этими делами, она понимала, что нельзя идти напролом. Главное – терпение. Поспешность нередко приводит к несчастным случаям.

– На моих людей напали? – спросила мистик.

– Насколько я поняла, дракон разогнал лагерь у реки. Задача первого зверя – оборона. Для нападения создадут других, вот почему – чтобы соблюсти условия договора – я кое-что изменила в расписании. Тебя это устраивает? Или ты теперь меня убьешь?

Макарета округлила глаза и выпрямилась, глядя на Сури, как будто мистик превратилась в нечто иное, незнакомое.

– Что за сделку вы заключили?

Никто ей не ответил. Сури смотрела на Имали. Холодный взгляд заставил куратора усомниться в том, правильно ли она разыграла свои карты, не ошиблась ли в девушке.

– Ты что-то скрываешь, – сказала Сури.

Имали застыла на месте, опасаясь что-либо выдать.

Она использует магию, но мысли читать не умеет. Ни один миралиит этого не умеет.

Тишина никогда не была столь оглушительной, как в тот момент, когда они втроем сидели лицом друг к другу. Непосвященному наблюдателю они показались бы тремя женщинами, повздорившими на кухне. Но, по мнению Имали, от того, что произойдет дальше, зависела судьба мира и всех его обитателей. Она заставила себя выровнять дыхание, гадая, защитит ли ее Макарета, если Сури решит спалить куратора живьем.

– Ты мне врешь, – сказала Сури. – Но…

Представляя, как ее кожа шипит и плавится, словно воск, стекая с костей, Имали никогда еще так не радовалась слову «но».

– Да?

– Но это не важно. Путь Арион проходит через тебя. Так должно быть. Я в этом уверена.

– Значит, ты сохранишь мне жизнь?

Сури кивнула.

– Что ж, приятно это слышать, – с преувеличенной небрежностью сказала Макарета. – Что сейчас произошло?

– К счастью, ничего. – Имали сделала глубокий вдох, готовясь к преодолению очередного препятствия.

Лучше покончить со всеми сразу.

– Но это не значит, что разговор окончен, – сказала она, обращаясь к юной миралиит. – Твоя очередь.

– Моя? – Макарета покосилась на Сури, затем снова на Имали, как будто они вместе задумали нечто коварное.

– Я вынуждена просить тебя об одолжении, и оно ужасно.

Макарета снова выпрямилась на стуле, приготовившись услышать плохие новости. Выглядела она весьма испуганной.

– Фэйна защищают два телохранителя: Синна и Сайл. Подозреваю, Сайл не особенно важен, но Синна – миралиит, и она известна своей невероятной быстротой. Чтобы убить фэйна, прежде надо устранить Синну.

– Хочешь, чтобы я ее убила? – спросила Макарета.

Стиснув зубы, Имали с серьезным видом кивнула.

– И это все? В этом весь ужас?

– Да, – ответила Имали. – Я прошу тебя совершить убийство.

Макарета улыбнулась и тихо рассмеялась:

– Да пожалуйста!

Ее легкомысленный ответ застал Имали врасплох и вызвал легкую тревогу.

– Ты уверена?

– Она убила Эйдена, – ответила Макарета. – И я буду очень рада устранить ее. Еще одна смерть уже не имеет значения.

– Что ж, тогда… хорошо. – Имали замолчала, разглаживая складки на ассике в том месте, где неосознанно стиснула ткань в кулаке.

Вот и последнее препятствие.

– Все произойдет очень быстро. Каждый должен знать, чего ждать. Так что давайте обсудим план.

Сури и Макарета переглянулись. Обе пожали плечами – весьма детский жест, учитывая, что скоро в их руках окажется судьба десятков тысяч душ.

Готовясь к следующей части, Имали встала и начала ходить по комнате. Вскоре она обнаружила, что это ее успокаивает. Комната была маленькая, и ей пришлось кружить вокруг деревянного стола в закутке. Легенда гласила, что ее прадед Эйян смастерил его специально для Гилиндоры, и именно поэтому прабабка в него влюбилась. Почему основой их любви стало нечто столь приземленное, как стол, было для Имали – как, впрочем, и для всех остальных – загадкой. Но какая разница… Есть вещи, которые надо принять без лишних рассуждений.

– По моей инициативе, – начала Имали, – послезавтра фэйн произнесет в Айрентеноне речь о состоянии войны. Когда это произойдет, вы обе должны быть там. Сури внутрь не пустят, поэтому ей придется подождать на ступенях.

– Зачем я там вообще? – спросила мистик.

– Совершенно незачем – если все пройдет по плану. Будем надеяться, так и случится. Больше всего я надеюсь, что ты поскучаешь часок, наблюдая за действом через арку. Но если все пойдет не так, как задумано, ты – моя страховка, и я рассчитываю, что ты вмешаешься и защитишь меня, членов Аквилы и мир, который мы намерены предложить твоему народу. Надеюсь, я не слишком многого прошу?

– Я приду, – сказала Сури, но Имали не могла не заметить, что на вопрос она не ответила.

– А я? Как и когда я должна действовать? – спросила Макарета.

– Ты придешь в Айрентенон так же, как посетила Вэсека, в капюшоне и со щитом, который скрывает твои силы миралиита. На дворе зима, так что никому не покажется странным, что ты в капюшоне. Собравшиеся будут стоять небольшими группами и разговаривать. Я буду в центре. Найди меня. Мы с Волхориком разместим тебя за подмостками. Там есть два ряда массивных колонн, расположенных зигзагообразно, каждая диаметром не меньше восьми-девяти футов. За ними легко спрятаться. Всех, кому открыт доступ в зал, специально отобрали и проинструктировали, так что никто тебя не заметит. Я беспокоюсь только о том, что может появиться кто-то неожиданный, ну и, конечно, о Сайле с Синной. Поэтому не попадайся никому на глаза. Когда фэйн займет свое место, Синна встанет справа от Лотиана, а Сайл слева.

– А перед приходом фэйна Айрентенон не станут обыскивать?

– Его никогда не обыскивают.

– Почему?

– А зачем?

Макарета покосилась на Сури, но той, судя по виду, было все равно.

– Ну, не знаю. Может, чтобы убедиться, что никто не сидит в засаде с намерением убить типа, которого они охраняют? В конце концов, мы уже один раз пытались убить его.

– Нет, не мы, – сказала Имали. – То были ты и твои друзья. Но прошло много лет, и мы обе знаем, как поступили с участниками мятежа Серых Плащей. В настоящее время Лотиан чувствует себя в безопасности. Он видит себя нашим возлюбленным божественным предводителем, щитом которому служит тот факт, что фрэи не убивают фрэев. Он боится только рхунов, а они на другом берегу реки – слишком далеко, чтобы их опасаться.

– Я не на другом берегу реки, – заметила Сури.

– Верно, – кивнула Имали. – Но он по-прежнему верит, что тебя сдерживает ошейник с рунами Оринфар. От тебя может исходить только физическая угроза, а Синна и Сайл с легкостью остановят тебя, прежде чем ты подойдешь слишком близко. Единственная настоящая угроза – это миралиит, а, насколько Лотиану известно, все они на расстоянии нескольких дней пути, за исключением его телохранителя, его самого и его сына.

– Вэсек знает, что я жива. Вдруг он или кто-то из Аквилы передумает и предупредит Лотиана? – спросила Макарета.

– В таком случае подозреваю, что твое местонахождение не будет иметь ни малейшего значения. Кроме того, если бы это уже случилось, нас бы арестовали. Все еще беспокоишься? Или можем двигаться дальше?

Имали ждала ответа, но Макарета молчала.

– Итак, пока фэйн произносит речь, ты убьешь Синну. Твои действия запустят всю цепочку, поэтому рассчитай время так, чтобы он говорил примерно минуту. В твоих интересах сразу же устранить Сайла, поскольку он, скорее всего, нападет на тебя.

– Разве я не должна сначала убить Лотиана?

– Нет. Твоя задача – разобраться с Синной и Сайлом.

– Тогда кто же его убьет? И как? – спросила Макарета.

Имали остановилась:

– Мы надеемся уговорить Мовиндьюле.

При упоминании этого имени отреагировали обе. Сури вскинула брови, а Макарета начала качать головой и подалась вперед на деревянном стуле.

– Нет. Нет. Мовиндьюле не может убить отца. Он лишится души.

– Не лишится.

– Имали, мы это уже обсуждали. Я этого не допущу. Я не позволю ему…

Имали подняла руки:

– Он не лишится души из-за этого. У меня есть сведения из самого надежного источника.

– О чем ты?

– Волхорик, верховный жрец Феррола, заметил, что Лотиан нарушил данный Ферролу обет. Убив Амидею, невинную фрэю, он навсегда лишился статуса фрэя, хранимого Ферролом. Одно это деяние – как и твое – исключило его из нашего общества, поэтому его можно убить без каких-либо последствий.

– Ты уверена?

– Волхорик заверил меня в этом, и он даст показания перед Аквилой, когда мы раскроем свои намерения и попросим Мовиндьюле спасти нас.

– Но… – Макарета замялась. – Просить его убить родного отца? Это уж слишком.

– Да, но у нас нет выбора. Мовиндьюле как никто другой знает, сколь опасно позволять Лотиану оставаться на троне. Он сделает то, что нужно.

– Но вдруг ты ошибаешься насчет того, что его душа в безопасности? – сказала Макарета. – Я свою уже потеряла, так что это должна сделать я.

– Ты не сможешь убить Синну, Лотиана и Сайла – разве что обрушить весь Айрентенон нам на головы, верно? – Опасаясь, что отсутствие у самой Имали знаний об Искусстве даст Макарете возможность поспорить, куратор быстро добавила: – Даже если бы могла, это слишком рискованно. Синна – грозный противник, а это слишком важно, чтобы действовать наобум. Нам понадобятся двое владеющих Искусством.

– Тогда почему бы не поручить это Сури? – спросила Макарета.

Предложение безмерно удивило Имали.

– Может, ты забыла, Мак, но Сури – рхунка. Представитель народа, с которым мы в настоящее время ведем войну. Как, по-твоему, отреагирует общество, узнав, что Аквила пригласила врага с целью убить нашего вождя? У Мовиндьюле самые лучшие шансы на успех. Синна, Сайл и ты будете за спиной у Лотиана, и фэйну придется обернуться, чтобы посмотреть, что происходит. Это предоставит Мовиндьюле, который будет сидеть на балконе перед Лотианом вместе с остальными членами Аквилы, превосходную возможность атаковать. Его отец не сможет защищаться. Более того, Лотиан не ждет удара со стороны сына. Это должен быть он.

Макарета задумалась. Похоже, она не готова была согласиться, но ее боевой дух слегка поугас.

– И после этого он станет фэйном, верно?

– Да, Мак, – сказала Имали. – Синна умрет, Видар на границе, так что вряд ли кто-то еще – любой представитель других сословий – рискнет бросить ему вызов. Даже ты не сможешь этого сделать. Рог для тебя не прозвучит, потому что ты больше не считаешься фрэей. К тому же после смерти фэйна я вручу рог Сури.

– Зачем? – спросил Макарета, переводя взгляд с одной на другую.

– По двум причинам. Во-первых, это часть нашего с Сури соглашения – равноценный обмен. Она наделила Лотиана способностью создавать драконов, что представляет угрозу для ее народа, а я пообещала ей рог, чтобы сдерживать наш. У нас обеих есть средство управления друг другом, но все это ради того, чтобы удостовериться в обоюдном искреннем стремлении к миру. Если рог будет у нее, это даст нам определенный рычаг давления, благодаря которому мы проследим, чтобы Мовиндьюле начал переговоры с рхунами.

– Каким образом этого можно добиться, отдав рог ей?

– Обычно он хранится у Аквилы. Когда умирает фэйн, претендентом на престол признается его старший ребенок. Храня рог у себя, Аквила решает, кто может использовать его – и бросить вызов наследнику престола. Но на самом деле это необязательно. Если мы никому не позволим его использовать, то наследник просто станет фэйном… своего рода.

– Что значит «своего рода»?

Имали сделала глубокий вдох и выдохнула так, что у нее задрожали щеки.

Эх, мне бы сейчас доску и мел.

Рог Гилиндоры – не простой артефакт. Его использование сопровождалось подробно оговоренными, древними, сложными правилами, часто приводившими любого, кроме куратора или хранителя рога, в недоумение. Объяснить было нелегко, но в данном случае необходимо.

– Если не пустить в ход рог, вызов не будет брошен, но время бросить его ничем не ограничено. Поэтому Мовиндьюле будет обладать властью фэйна, однако любой фрэй по-прежнему сможет протрубить в рог и вызвать его на поединок в любое время. Следовательно, если Мовиндьюле откажется заключить мир, Сури сможет выбрать собственного претендента. Тогда Мовиндьюле придется сразиться с ним или отречься от престола. Конечно, Сури незачем будет так поступать, ведь первым делом фэйн Мовиндьюле издаст указ о заключении мира между фрэями и рхунами. Во всяком случае, я дам ему такой совет. За прошедшие годы Мовиндьюле научился доверять моему мнению.

– Значит, обычно есть ограничение по времени? – спросила Макарета.

– Да. Например, если фэйн умирает, не оставив наследников. В таком случае обычно появляются два претендента. Первый, кто дунет в рог, начинает цикл, который заканчивается по прошествии целого дня и целой ночи. Если за это время больше никто не использует рог, первый претендент становится фэйном.

– Так если рог используется для того, чтобы заявить права на престол, то почему бы наследнику самому не протрубить в него? Разве это не помешает кому-либо бросить ему вызов?

Имали покачала головой:

– Нет, это не сработает. Рог уже принимает наследника в качестве претендента по крови. Звук раздается только для объявления вызова. Но в отсутствие наследника первый звук рога запускает цикл длиной в день и ночь. Поскольку зов слышат все фрэи, это дает им время предложить свою кандидатуру, чтобы Аквила могла утвердить обоих претендентов.

Рхунка упрямо сложила руки на груди:

– Не знала, что новым фэйном станет Мовиндьюле. Он убил Арион.

– Сури, ты хочешь мести или мира? Выбирай. Нельзя получить и то и другое.

Имали замолчала. Убедившись, что девушкам больше нечего добавить, она решительно кивнула:

– Хорошо. Теперь мы все знаем расклад, да поможет нам Феррол. Мак, на собрании Аквилы нам потребуется твоя помощь, дабы убедить Мовиндьюле, что именно он должен убить отца. Думаю, когда мы заверим его, что утрата души ему не грозит, он согласится.

Но тебе следует также остаться с ним после собрания и оценить его решимость. Если тебе покажется, что он не справится, ты должна сразу же поставить меня в известность. У тебя получится?

Макарета улыбнулась, и Имали ощутила укол боли. Макарета – очевидный кандидат на то, чтобы помочь убедить принца. Однажды она уже его соблазнила и сумеет сделать это снова. Судя по всему, Мовиндьюле по-настоящему нравился девушке, и она всегда хотела видеть принца фэйном. Возможно, она даже была влюблена в него. Вполне вероятно, Макарета ожидает, что Мовиндьюле простит ей совершенные преступления, примет ее назад во фрэйское общество и женится на ней. Тогда они будут жить вместе тысячи лет. О таком мечтала юность, искренне полагая, что блаженства можно достичь легко и удержать навечно. Имали мучила совесть, что она не раскрыла Макарете глаза на реальность жизни.

Вина. Вот отчего мне так плохо.

Имали часто задумывалась, не потеряла ли она чего-то, не родив ребенка. Дочь, которая стучала бы в дверь спальни, нарушая ход ее важных мыслей. Теперь у нее их две. Но вместо того, чтобы дарить им любовь, она их использовала. Каждый проведенный вместе день только усугублял ситуацию.

Я слишком сильно к ним привязалась. И предательство по отношению к ним меня убьет. Но… они не мои дочери, – напомнила себе Имали.

А даже если бы и были, ей все равно пришлось бы выполнить план. На кон поставлена не одна жизнь, не две, не три. Но на каком этапе смерть и предательство возобладают над благородной целью?

Они не мои дочери.

Имали снова и снова на все лады повторяла про себя эту мысль, стараясь заглушить крик сердца.

Глава шестая

Пещера

Надежда – хрупкая вещь, а отчаяние – молот.

«Книга Брин»

Брин не понимала, что с ними произошло и почему при падении в Бездну сама она приземлилась с такой легкостью. Гиффорд рассказал ей, какой ужас творился с остальными, причем одним было хуже, чем другим. Она искренне сожалела, что не могла оказать помощь, но одновременно радовалась, что не видела этого. Ей было трудно слушать о проломленном черепе и выбитых зубах Тэша, не говоря уже о том, чтобы стать этому свидетелем. По словам Гиффорда, все трое теперь выглядели гораздо лучше, чем когда он их нашел.

Упали только они. Тэш сообщил, что Мойя и Дождь оказались в плену у Феррол. Чудесным образом объявился Тэкчин и освободил Тэша из башни королевы, но во время битвы у моста их пути разошлись. Тэш и Тресса упали, когда он разрушил каменный мост, чтобы не дать Белой королеве завладеть ключом Этона.

Известие о том, что Мойи с ними не было, оказалось и благословением, и проклятием. Брин как никогда нуждалась в их сильной, уверенной предводительнице. Ее, несомненно, беспокоила участь товарищей, оказавшихся в руках Феррол, но все же она надеялась, что им повезло больше, чем свалившимся в Бездну.

Те, кто падает в Бездну, никогда не возвращаются назад. Так сказала Феррол перед тем, как Брин сорвалась с моста.

Может, она преувеличивала? Да, конечно, это далеко, но со временем мы должны выбраться. И, по-моему, время в Пайре идет не так, как в Элан.

Видя, в каком жалком состоянии пребывают ее спутники, она поняла, что взбираться по стенам утесов пока не представляется возможным.

Им просто нужно время, чтобы исцелиться.

После того как Брин нашла их, отряд еще долго оставался на открытом пространстве. Брин рассчитывала, что Тэш, Гиффорд или даже Тресса предложат какой-нибудь план действий. Будучи самой младшей в отряде – и пришедшей со стороны, – она не думала, что имеет право брать руководство на себя.

Когда никто не выказал желания что-либо предпринять, кроме как сидеть на месте, Брин поинтересовалась, что они предлагают, но ответа не получила. Все разговоры вращались исключительно вокруг того, что им холодно и нужно найти укрытие. Однако решить, в какую сторону идти и когда сдвинуться с места, казалось непреодолимой проблемой. Брин попробовала предложить несколько вариантов действий, но и это ни к чему не привело – к согласию они так и не пришли. Тогда Брин, призвав на помощь свою внутреннюю Мойю и взвалив на себя не свойственную ей роль предводителя, рявкнула на остальных, требуя, чтобы они встали на ноги и пошли хоть куда-нибудь, пообещав при этом, что в скором времени они смогут отдохнуть.

Вместе с Гиффордом она помогала Трессе, которая, сгорбившись, едва могла передвигаться, с трудом волочила ноги, оставляя борозды на корке льда. На застывшем лице женщины читалась мука. Тэш и Роан шли следом, поддерживая друг друга. Оба выглядели плохо, будто каждый шаг причинял им нестерпимые страдания.

Брин искала какое-нибудь углубление или расщелину, которая могла бы послужить укрытием, но подходить вплотную к ущельям опасалась. Вдруг там обнаружатся еще какие-нибудь похожие на слизняков твари? Она без труда ускользнула от бесформенных существ, которых, как мотыльков, привлекал исходивший от нее свет, но сомневалась, что это удастся Трессе и Тэшу. Возможно, эти твари безвредны, но Брин не хотела рисковать. Ее раздражала собственная неспособность найти что-либо, кроме открытого пространства, равно как и постоянные жалобы измученных товарищей. Заметив обломки камней, она в отчаянии повела остальных туда и нашла еще обломки. По земле были разбросаны глыбы, булыжники, мелкие осколки. Следуя за ними, она гадала, откуда они взялись.

Лавина? В Бездне?

Груды камней, становившиеся все внушительнее, привели ее к подножию утеса. Быстро осмотревшись, она нашла место, где не было бесформенных существ. Более того, там обнаружилась пещера, хотя и несколько странная. Все в ней выглядело неестественным. Вход был огромным и…

– Похоже, что-то пробило камень, – сказал Гиффорд, встав рядом с ней. Тресса рукой держала его за шею. Он указал на заметные борозды в камне, подобные тем, которые оставлял человек, копаясь в грязи. – Что-то большое.

Большое – это мягко сказано. Подобрав столь обыденное слово, Гиффорд, скорее всего, пытался смягчить возможный удар, вероятно, ради Брин. Но она видела дыру на склоне утеса – такую могли оставить конечности покрупнее, чем у одноглазого гиганта Голла или Бэлгаргарата из Нэйта. Даже если бы все они встали друг другу на плечи, им все равно не удалось бы дотянуться до вершины входа.

– Что это такое? – спросила она.

– Не знаю, – ответил Гиффорд. – Это настоящий камень, а не творение эшим. Что может его пробить? Стоит ли нам туда заходить?

– Не уверена…

– Я что-то слышу, – подала голос стоявшая за ними Роан. Они с Тэшем оглянулись. – Что-то приближается.

Они прислушались. Вскоре Брин тоже уловила пульсирующий резонанс. Ничего подобного ей раньше не доводилось слышать. Звук был низкий, ниже того, что могли расслышать обычные уши живого человека, и повторялся в беспрерывном ритме. Он отскакивал от утесов, сотрясая замерзшую землю.

– Думаю, стоит попробовать, – сказал Гиффорд, указав на огромную, похожую на пасть дыру.

Брин кивнула:

– Согласна. Все внутрь.

– Уверена? – спросил Тэш. – Мы не знаем, что там, а я не в состоянии сражаться. Я едва могу идти.

– Мы не знаем, есть ли там что-нибудь вообще, – ответила Брин, – но снаружи точно что-то есть. Оно приближается, и мне не нравится этот звук. – Сосредоточив внимание на Гиффорде, она прибавила: – Давай на всякий случай понесем Трессу на руках, чтобы не оставлять следов.

– Хорошая мысль.

Внутри они увидели не столько пещеру, сколько глубокий тоннель, вдоль стен которого валялись такие же обломки и груды разбитого камня. Большей частью это был пористый камень, который Брин видела раньше, но по мере того, как они продвигались глубже, он менялся. Она увидела полосы светло-серых и белых слоев, похожих на мрамор, и даже проблески желтого и вкрапления ржаво-оранжевого. Там, где основной камень был чем-то вроде сланца, местами разломанного на тонкие пласты и сваленного вдоль стен, тоннель оканчивался тремя валунами. Здесь, в глубине прохода в никуда, Брин объявила привал, укрывшись за кучами мусора.

Остальные тут же рухнули как подкошенные. Тресса вся сжалась. Тэш упал рядом с ней, а Роан и Гиффорд устроились вдвоем, прислонившись спиной к стене. Они представляли собой жалкое зрелище.

Да, положение так себе, – рассудила Брин, – но все-таки уже лучше. По крайней мере, камень не покрыт инеем.

Оглянувшись, она прислушалась, но звука больше не было слышно.

Надеюсь только, что здесь не обитает то, что мы слышали снаружи.

Они затаились, и на мгновение Брин почудилось, что она вновь слышит ритмичные раскаты, но вскоре они стихли. Они были в тоннеле одни, слабая стайка кротов, сгрудившихся в темноте. Все молчали. Каждому было слишком плохо, все страдали. Брин хотела помочь, но не знала как. Это ведь Бездна, самое дно, ниже некуда, пересохший колодец загробного мира.

Те, кто падает в Бездну, никогда не возвращаются назад.

Но почему?

Брин не расставалась с надеждой, что со временем они выберутся, войдут в Элисин, выполнят задание, а на обратном пути спасут Мойю, Тэкчина и Дождя. План, конечно, радужный, но не более невыполнимый, чем все остальное, что они преодолели. И все же, глядя на скорчившихся на полу товарищей, она не могла не спросить себя: Если выбраться отсюда легко, почему никто никогда этого не делал?

Когда Мойю терзала страшная боль от потери ноги, Брин отправилась на поиски помощи и нашла ее. Воспоминание о том успешном походе ободрило ее, и она решила снова попытаться что-нибудь найти. Все равно непонятно, что еще делать.

– Пойду на разведку. Ждите меня здесь.

– Брин, будь осторожна, – едва слышно сказал Тэш.

Он выглядел таким бледным, таким слабым.

– Все будет хорошо. Я просто хочу осмотреться. Может, сумею найти помощь, или легкий выход, или что-нибудь полезное. Пока меня не будет, вам нужно отдохнуть. Набраться сил. Мы здесь долго не задержимся. Нам еще задание выполнять, помните?

Все кивнули, кроме Трессы. Та вообще не двигалась.

Брин выскользнула наружу. Теперь, когда ее никто не сдерживал, она двигалась быстро, бодрой трусцой и осматривала окрестности. В Бездне царила тишина, не нарушаемая ни падением капель, ни писком, ни дребезжанием, ни дуновением ветра. Остановившись и прислушавшись, она не услышала ничего. Бесконечная тишина бесконечно пугала. На сей раз Брин держалась подальше от ущелий и покрытых выбоинами утесов. Она снова вышла на равнину и благодаря своей стремительности быстро отыскала обломки рухнувшего моста, которые легли почти ровной линией. Предположив, что они упали точно под тем местом, где располагался мост, Брин рассудила, что по ним, как по отправной точке, можно рассчитать, что находится наверху, в Нифрэле. Прямо над ней раньше находился мост. Один его конец указывал на равнину Килкорт, а другой, словно стрела, нацелился на дверь в Элисин.

На секунду Брин пришла в восхищение от своего блестящего ума.

Да я прямо как Роан!

Однако ее восторг быстро улетучился, потому что практического применения своим умозаключениям она не видела. Во всяком случае, пока. Нужно было найти способ помочь остальным восстановить силы. Кроме того, она не могла определить, какой конец череды обломков в какую сторону указывал. Это понадобится позже. Когда они все-таки отсюда выберутся, лучше будет подняться по колонне, которая вела к двери в Элисин.

Надеясь найти зацепку, она прошла вдоль ряда фрагментов моста до самого конца. Всматриваясь во мрак, заметила несколько больших каменных горок. Одна из них зашевелилась. Брин взвизгнула и едва не бросилась бежать. И тут она поняла, что это. Волноломы. Великаны сидели или лежали там же, где упали. Трое все еще держались за руки. Все они молчали и почти не двигались, словно оглушенные. Рассматривая их, Брин вспомнила, что Тэш, Тресса и Роан тоже сидели на том самом месте, куда упали.

Великаны медленно повернули головы. Конечно, они ее видели. Ей нечем было приглушить свой свет, наверняка его видно на мили вокруг, а в вечном мраке свет – это…

Надежда.

Тут ей в голову пришла мысль. В Пайре не было ничего физического, только порождения духа. Не имея ног, Брин тем не менее двигалась. Свет обозначал то же самое. Настоящего света не существовало. Возможно, она все слишком упрощала. Вероятно, свет также включал в себя уверенность, веру, убеждения. В мире духов все это становилось своего рода силой, видимым воплощением которой являлся свет. Вот почему те бесформенные твари преследовали ее. Для них она – как маяк надежды.

Не желая приближаться к Волноломам, Брин пошла вдоль линии обломков в обратную сторону. Через некоторое время она добралась до грубой каменной колонны – Столпа Элисина.

«Одни называют его Иглой», – сказала Фенелия.

Брин остановилась у основания и запрокинула голову.

Там, наверху, дверь в Элисин.

Свет озарил зазубренные камни с выступами и множеством трещин и расселин. Ухватившись за один из многочисленных уступов, Брин подтянулась. Подняться на ближайший уступ оказалось не труднее, чем поднять подушку с десятком перьев. Она перебралась на следующий уступ, затем еще выше, и ее охватила бурная радость. Воодушевившись, Брин взволнованно перескакивала с одного выступа на другой.

Да это же совсем легко! Вылезти отсюда действительно возможно.

Разжав руки, она спрыгнула вниз.

Ободренная открытием, Брин улыбнулась. Мало того, что она нашла колонну и доказала, что подняться наверх возможно, но ей еще удалось создать мысленную карту Бездны. В центре каньона лежал сломанный мост, и на одном конце, ближе к башне королевы, находились Волноломы. Напротив – Столп Элисина. Направо уходил огромный тоннель, где она оставила своих спутников. Что слева… она пока не знала.

Есть лишь один способ это выяснить, – сказала она себе.

Вернувшись к середине разбитого моста, она повернула налево и пошла в направлении, которое произвольно обозначила как север. Долго идти по замерзшей равнине ей не пришлось – совсем скоро она добралась до широкого тракта из голого камня. Часть его вела на север; другая часть изгибалась в сторону одного из многочисленных ущелий, уходя приблизительно на восток.

Похоже на дорогу… но куда она ведет?

Брин пошла на север и вдалеке неожиданно увидела… свет. На таком расстоянии определить, откуда он исходит, было невозможно. Кроме бледного сияния Гиффорда и собственных ярких лучей иных источников света она здесь не видела.

Люди! – подумала Брин. – Может, даже целый город людей, которые помогают друг другу выживать и находят силу в сообществе. Вот только…

Вот только свет выглядел иначе, нежели белое или голубоватое сияние, исходившее от нее и Гиффорда. Этот имел отчетливый алый оттенок, но не колыхался, подобно огню. В нем не было ни намека на тепло. Зарево, похожее на розоватые рассветные лучи, наверняка было огромным – ведь Брин отделяло от него большое расстояние. Кроме того, стало ясно, что оно движется – приближается к ней. Тогда-то она и услышала тот самый звук. Тот жуткий раскатистый ритм.

Это не город. Источник света – нечто, движущееся по дороге. Именно оно ее и проложило.

На сей раз Брин не стала спрашивать себя, как поступила бы Мойя. Ей было не до того. Она не Мойя, и алый свет напугал ее. Все имевшиеся у нее инстинкты велели уходить, да поскорее. Она развернулась и бросилась прочь.

– Мы сможем выбраться отсюда, – радостно сообщила Брин. – Я нашла колонну, которая ведет к двери в Элисин, и на нее легко забраться. Не думаю, что возникнут какие-либо трудности.

Брин не сомневалась, что новость подействует как лекарство. Услышав, что их бедам пришел конец, они вновь обретут надежду. Их озарят лучи облегчения. Силы хлынут в их тела, как случилось, когда Роан и Тэш сумели восстановиться с помощью любви и успокоения, которыми одарили их Гиффорд и Брин. Они поднимутся, и, удостоверившись, что мерзкое алое зарево ушло назад по дороге, она выведет их, и они начнут взбираться по колонне. Вместе они на многое способны. Брин в этом не сомневалась.

Вот только ее товарищи не засияли и не встали на ноги.

Они смотрели на нее все теми же усталыми глазами.

– Как? – спросил Гиффорд.

Он сидел, обняв Роан, чья голова покоилась у него на груди. Брин опустилась на колени перед ними.

– Говорю же, я нашла колонну, ту, у которой на вершине дверь в Элисин. На нее так легко взобраться…

Гиффорд моргнул. Тэш откинулся назад. Роан открыла рот, но не издала ни звука.

Тресса лишь рассмеялась холодным, горьким смехом.

– Взобраться, говоришь? Туда, наверх, откуда мы свалились?

Брин нахмурилась:

– Конечно.

– Брин, – сказал Тэш. – Я вряд ли поднимусь хотя бы на один лестничный пролет.

– Я, может быть, смог бы взобраться, – произнес Гиффорд, – но, Брин, ты говоришь о том, чтобы пройти… не знаю… много миль наверх.

– Но здесь мы на самом деле не устаем. И это выглядит не таким уж трудным. К тому же вспомните: разве трудности нас когда-нибудь останавливали? Ослушаться Коннигера было сложно; попытка пройти мимо Гронбаха казалась безнадежной; победить Адгара и подчинить гула-рхунов – глупо даже надеяться; сражаться с Бэлгаргаратом – абсурд; одержать победу против военной мощи фэйна – невозможно! Но каждый раз нам все это удавалось! Думаю, мы и сейчас справимся. Там много выступов, за которые можно ухватиться, и есть места, где можно передохнуть. Это легко.

– Может, тебе и легко, – сказала Тресса. Привалившись к стене, она склонила голову набок и напоминала тряпичную куклу, с которой долго играла собака. – Клянусь, я в этом месте вешу тысячу фунтов. Все намного хуже, чем на равнине Килкорт. И кости у меня до сих пор сломаны.

– Но на самом деле ты ничего не весишь, и у тебя нет костей. Если бы ты действительно столько весила, то после твоего падения под тобой раскололся бы камень. Он раскололся?

– Честно говоря, не проверяла. Вполне возможно.

– Да ладно тебе! Ты должна попытаться. Вставай. Все вставайте. Пошли. Прямо сейчас! Как только сдвинетесь с места, поймете, как это просто, поверите в себя и обретете силы. Вот увидите, с каждым шагом будет только легче.

– Брин, пойми, дело не в том, что нам хочется тут остаться, – сказал Тэш. – Но ты как будто просишь нас отрастить крылья и взлететь. Мне потребовались все силы, чтобы дотащиться досюда.

– Он прав, – согласилась Роан. – Я тоже выдохлась.

– Ладно. Хорошо. Подождем немного. Отдохните, но, как только сможете двигаться, пойдем наверх.

Расселина в конце пещеры не давала Брин покоя. Так человек, потерявший зуб, постоянно трогает языком пустую лунку. Она не отрываясь смотрела на нее… сама не зная, как долго. Вот одна из трудностей загробной жизни. Никак не определишь время. Может, его и не было. Конечно, происходили те или иные события, шли друг за другом, но время в ее понимании уже не имело смысла. Если ничего не происходит, если просто сидишь на месте, как Волноломы – как она сейчас, – время будто бы останавливается. Может, не для всех, но для нее точно.

Остальные сбились в кучу у стены, возле которой с самого начала повалились. Брин видела свет Гиффорда; Роан тоже мерцала, хотя далеко не так ярко. Его свет перекрывал ее сияние. Тэш совсем не светился, а Тресса… Поначалу Брин отказывалась в это верить, но теперь не могла отрицать, что от Трессы исходит тьма. Все вместе они не могли даже сравниться с Брин, чей свет озарял целую стену пещеры.

Она долгое время ждала у входа в тоннель, подстерегая источник алого сияния и кошмарных звуков. Она все время слышала, как нечто приближается, а затем снова стихает вдали.

Что бы это ни было, оно придерживается определенного маршрута, как будто патрулирует. Красный свет что-то ищет или же просто движется привычным путем?

Брин ничего о нем не знала, но инстинктивно чувствовала, что красный свет – это что-то плохое, чего стоит опасаться и избегать.

Она часто возвращалась, чтобы проверить, как дела у спутников. Лучше им не становилось. Похоже, стало даже хуже. Зная, что причина их слабости не телесная, она пыталась подбодрить их. Рассказывала им истории, которые Мэйв давным-давно заставила ее вызубрить наизусть, истории о героях, превозмогавших ужасные превратности судьбы. Хроники приключений мужчин и женщин, которые, даже будучи уверены в своем поражении, все же не сдавались, прилагали невероятные усилия и каким-то образом выживали.

Вот для чего нужны легенды, – осознала Брин. – Это волшебство, которое помогает людям в такие времена. Они дают надежду, свет, озаряющий путь, когда меркнут все прочие огни.

Ее спутники оценили истории и, пока она рассказывала, стали выглядеть немного здоровее, но целительных свойств явно не хватало. Тресса с трудом могла поднять голову.

Отсутствие перемен начало раздражать Брин, и она отошла, желая побыть в одиночестве. Тогда она и заметила трещину в конце тоннеля. Подойдя ближе, Брин села, уперла подбородок в ладони, а локти в колени и глядела на нее, должно быть, часами.

– На трещину смотришь, да? – спросила Роан, разрушив пузырь безвременья вокруг Брин. Она подкралась так тихо, что от ее вопроса Брин подскочила. – Извини. Не хотела тебя пугать.

– Нет… нет, это здорово, – сказала Брин, подвинувшись, чтобы Роан могла сесть рядом. – Рада, что ты на ногах. Тебе лучше?

– Немного. Твои истории помогают.

– Чудесно. Тогда расскажу еще. Нам нужно выбраться отсюда, Роан. Только подумай о том, что Мойя, Тэкчин и Дождь в руках королевы. Вдруг она их пытает? Если мы только…

– Для нас это чересчур высоко, Брин, – осадила ее Роан. – Твои истории помогают, но этого мало. Они лечат симптомы, но не болезнь.

– Это всего лишь очередная задача, Роан. Головоломка, которую нужно решить. Тебе это так хорошо удается. Помнишь страну Ногг?

– Это не я ее так назвала.

– Нет, ты ее создала. Я прошу лишь об одном: придумай, как сделать так, чтобы мы все добрались до вершины колонны.

Роан отвернулась с унылым видом побежденного. Брин поняла, что девушка не может – и не будет – этого делать, поскольку не верит в успех. Такой Брин подругу никогда раньше не видела. Обычно для Роан не было ничего невозможного. Она часто высказывала мнение, что при определенных обстоятельствах могла бы научиться летать, вызвать дождь и вылечить все болезни в мире.

Что с ней творится? Почему она не верит, что способна выбраться из Бездны? И если это слишком высоко для волшебницы страны Ногг, что же делать всем остальным?

Те, кто падает в Бездну, никогда не возвращаются назад.

– Подожди! – Брин подняла палец, чтобы привести очередной довод. – А как же Дождь? Беатрис видела, что в будущем он станет королем, а он не может уйти без ключа Трессы. Значит, выбраться можно. Она видела, что это произойдет!

Роан смущенно подтянула ноги, будто собираясь встать. Она хотела уйти.

– Или, может, Беатрис сумасшедшая, – поспешно сказала Брин и улыбнулась: – Не уходи.

Роан задумалась, силясь принять решение.

– И да, – прибавила Брин, – я рассматривала трещину. Глупо, конечно, но мне кажется, будто… не знаю, будто я ее уже видела раньше.

– Так и есть, – сказала Роан, снова вытягивая ноги. – И те три валуна мы тоже уже видели.

Брин повернулась и раскрыла рот от изумления.

– Ты права. – Она по-прежнему не помнила где, но она действительно их видела – их и трещину. – Как…

Фрагменты мозаики в ее сознании вдруг сложились в единое целое, и все встало на свои места. Это напоминало логику снов. Она вспомнила. Все это казалось невероятным, однако…

Брин встала. Свет проник дальше, но недостаточно далеко.

– Если эта трещина… если это та самая трещина, значит… – Брин направилась к расселине. – Нет, быть не может.

– Мы зашли довольно глубоко. – Роан медленно поднялась и последовала за ней.

– Не настолько глубоко.

Брин намеренно шла очень медленно, чтобы Роан не отстала, пока они продвигались в глубь пещеры.

– Тогда чем объяснить трещину? – спросила Роан.

Она шла прямо за Брин и будто озвучивала ее мысли.

– Очень похожа, да? – сказала Брин. – А ту трещину трудно забыть. Мы так долго ее разглядывали.

Брин почувствовала, как Роан взяла ее за руку. Роан никогда к ней не прикасалась, разве что случайно и не более чем на секунду. Сейчас Роан лучше переносила прикосновения, не впадала в панику, как раньше, но, насколько Брин знала, спокойно воспринимала только прикосновения Гиффорда. Брин так удивилась, что опустила голову, чтобы убедиться, что это именно пальцы Роан. Они вместе пробирались вперед, а край ореола Брин освещал все новые участки камня и пола. Вдруг Роан остановилась и резко вздохнула. Брин тоже это увидела. На земле лежало нечто вроде палки, но она была слишком прямая и имела заостренный каменный наконечник. Маленькое копье – стрела.

– Праматерь всего сущего! – широко раскрыв глаза, проговорила Брин.

Нагнувшись, Брин попыталась поднять ее, но не смогла, так же как не могла изменить камень, на котором стояла.

– Это тренировочная стрела, – сказала Роан. – Та, с помощью которой Персефона заставила Мойю упражняться, прежде чем сразиться с Бэлгаргаротом. Она бросила ее в темноту.

– Как она могла здесь оказаться?

Роан не ответила. Девушки снова пошли вперед, на сей раз медленнее.

– Смотри, – указала Роан.

Брин заметила отблеск серебряного металла на полу у стены.

– Поверить не могу…

Брин попыталась поднять потерянный торк Персефоны. Как и в случае со стрелой, она ощутила прикосновение к нему, но сдвинуть украшение не получалось. Выпрямившись, Брин перевела взгляд на Роан.

– Мы снова в Агаве.

Брин заметила, что сияние Роан стало ярче.

Это надежда? Может, на Роан подобная головоломка действует как топливо.

Они приближались к трещине в задней стене, только теперь Брин поняла, что это не зад, а перед. За стеной должен быть пруд с мерцающим синим лишайником и ведущая наверх лестница. Они могли выбраться таким же путем, как в прошлый раз: подняться по лестнице через Нэйт и выйти в Кэрике на берегу Синего моря.

До трещины оставалось всего несколько дюймов. Намереваясь пройти через оставленный Бэлгаргаротом разрыв, Брин шагнула вперед, но ударилась обо что-то твердое, отшатнулась и упала.

Роан вытянула руки и тоже уперлась в преграду.

– Это преграда между мирами. – Она оглянулась. – Когда гномы и Мойя отправились на разведку, они нашли нечто подобное, вон там. – Она указала на валуны. – Это место, Агава, словно пузырь, находящийся в обоих мирах, однако здесь есть перегородка, разделяющая два мира. Если идти из Нэйта, барьер там, но на пути из Бездны он в этой трещине. Но за ней… – Роан медленно повернулась, рассматривая все вокруг и кивая по мере того, как в голове ее складывалась мозаика.

Брин тоже осенило.

– Вот где был Древний. Не в тюрьме, а на том свете! Но он выбрался, а значит, и мы можем.

Роан покачала головой.

– Не делай этого, – выпалила Брин. Вот он, ответ, перед ними, вот их спасение. Может, они не могли подняться на вершину колонны, но дойти до торца дурацкой пещеры еще как могли. Если понадобится, они с Гиффордом потащат остальных волоком. Когда они выберутся на лик Элан, тяжесть Нифрэла, усилившаяся в Бездне, исчезнет. – Мы можем преодолеть этот барьер. У нас есть ключ. Все получится. Беатрис не сумасшедшая. Малькольм прав, ключ действительно открывает любую дверь!

Роан кивнула:

– Да, ключ, скорее всего, сработает, но нам это не поможет.

– О чем ты? – Брин ткнула пальцем в трещину. – Вот наш выход!

– Не думаю.

Брин захотелось ударить ее.

– Почему?

– По трем причинам. Во-первых, наши тела слишком далеко. Они в грязной луже в болоте Ит, и…

– Значит, будем путешествовать в качестве… не знаю… призраков, наверное. Будем как Мик. Проскользнем на борт торгового корабля из Кэрика в Тирре. Потом пойдем назад в Ит и заберем тела.

– Это займет слишком много времени. Наши тела сгниют. Мы останемся призраками.

Брин нахмурилась:

– Уж лучше так, чем сидеть здесь.

– А еще мы провалим задание. Бросим Сури. Получится, что мы умерли зря.

Эта причина показалась Брин более убедительной, и она задумалась. Роан тем временем добавила еще ложку дегтя:

– В-третьих, мы не можем пройти сквозь камень.

Брин попыталась понять.

– Зачем нам…

– Сури обрушила гору, ты забыла? Нэйт погребен под грудой обломков. Нам не удастся пройти сквозь них.

– Ты не знаешь наверняка. Это всего лишь твое предположение.

– Да, – согласилась Роан. – Но это вполне вероятно.

– И тем не менее мы должны хотя бы попробовать. Я ужасно устала от того, что все опускают руки. Давай-ка возьмем ключ и… – Она заметила беспокойство в глазах Роан. – Хорошо, жди здесь. Я сама принесу.

Роан с улыбкой кивнула и тут же села там, где стояла. Наверное, их недолгая прогулка изрядно ее утомила.

Брин вернулась к остальным. Они так и не сдвинулись с места. Казалось, они устроились тут надолго, расслабились и как будто уснули.

– Тресса, – мягко сказала Брин, – ты меня слышишь?

Женщина молча открыла глаза.

– Можно взять у тебя ключ?

– Значит, ты нас наконец-то покидаешь?

– Нет, но я, кажется, нашла способ, как нам всем выбраться отсюда.

Тресса посмотрела на Тэша, затем на Гиффорда и вздохнула:

– Ладно. Только сама возьми. Я не могу… у меня нет сил пошевелиться.

Брин села на корточки возле нее. Она потянулась к шее Трессы, и когда ее щека поравнялась с лицом Трессы, та схватила Брин за руку и прошептала ей на ухо:

– Ты должна знать один секрет. Последнее, что сказал мне Малькольм. Он сказал, я должна дождаться самого конца, потому что, как он объяснил, «единственная, кто выживет, это Брин, и потому только ей необходимо это знать».

Брин сделала резкий вдох.

– Что? – Она попыталась отстраниться, но Тресса крепко держала ее.

Едва слышным голосом Тресса продолжала:

– Мы пришли не ради Сури. Она никогда не была целью похода. Малькольму нужно от нас нечто куда более важное, но он знал, что мы никуда не пойдем, если я не скажу, что это ради спасения мистика. Настоящая цель похода – принести нечто под названием Рог Гилиндоры. Он как ключ, порождение и Этона, и Элан, поэтому ты сможешь пронести его через Пайр.

Брин помотала головой:

– Не понимаю.

– Ты правда думала, что двери загробного мира раскрылись перед нами ради спасения одной дикарки-мистика? Чтобы вернуться вместе с нами, Сури пришлось бы умереть, и меня поражает, что никто из вас, таких гениальных, до этого не додумался. Наша цель всегда была важнее, намного важнее. Если ты сумеешь доставить этот рог Нифрону, мы поможем не просто закончить войну, но еще и исправить то, что разрушил в мире Малькольм. А это пойдет на пользу всем… везде.

Брин уставилась на Трессу, затем снова попыталась отстраниться, но та не отпускала ее.

– Еще я хочу попросить прощения за свое вранье, но оно было необходимо. Поэтому Малькольм и выбрал меня. Он знал, что я отлично умею врать. Понимаешь, если нужно построить стену, зовут каменщика, и… и… все. Прости. Я…

Она отпустила Брин, и та отшатнулась. Со слезами на глазах Тресса продолжала:

– Прости, что бросила твою книгу в реку. Ты этого не заслужила. Ты пыталась мне помочь, а я… я просто не могла поверить в твою искренность. Когда я увидела твое лицо… Я понятия не имела, как много значит для тебя эта книга. Глупо, но из всех ужасных поступков, которые я совершила, я, кажется, больше всего ненавижу себя за это. Меня потом мучили кошмары. Ужасные сны, в которых я искала страницы и не могла их найти. У меня полно причин себя ненавидеть, уж поверь. Я поступала гораздо хуже, но не по отношению к человеку, который так… – Она поджала губы, став похожей на Падеру. – Просто я страшно сожалею, понятно?

Брин кивнула:

– Все нормально. Я прощаю тебя, Тресса.

Женщина подняла голову. У нее дрожали губы.

– Не говори так. Просто забери проклятый ключ. Думаю… – Тресса сглотнула. – Думаю, он с самого начала предназначался тебе. Просто Малькольм, вверив его мне, дал мне почувствовать себя важной особой. Он был ко мне добр. Один из немногих.

Брин сняла с шеи Трессы цепочку с ключом.

– Мы выберемся, Тресса. Мы все выберемся. Вот увидишь. Я об этом позабочусь. – Она встала. – Отдохни. Я все улажу, обещаю.

Брин вернулась к Роан, стоявшей с видом потерявшегося щенка. Ее тусклое мерцание потонуло в ярких лучах ореола Брин.

– В чем дело? – спросила Роан.

– Все в порядке… точнее, меня беспокоит Тресса. По-моему, это место плохо влияет на ее рассудок. Она говорит глупости. – Брин оглянулась. – Во всяком случае, мне так кажется. Ладно, не важно, ключ у меня. Пошли.

Выставив кончик ключа вперед, Брин подошла к барьеру, но помедлила.

– А вдруг я выйду, а обратно войти не смогу?

Роан покачала головой:

– Он открывает все двери. К тому же войти сюда, по-моему, не самое трудное.

Брин кивнула:

– Правильно. Конечно. Ну что ж…

Опустив голову, Брин сделала шаг в сторону трещины. Свет погас, и она почти сразу врезалась во что-то твердое. Когда она отскочила, свет вспыхнул вновь.

Обернувшись, она увидела, что Роан разглядывает ее со свойственным ей любопытством.

– Что случилось?

– Ничего. Не работает, – сказала Брин. – Я все равно наталкиваюсь на преграду. Но свет погас.

– Нет. – Роан покачала головой. – Я видела, как ты исчезла.

– Правда?

– Ты вошла в Элан и исчезла.

– Я все еще буду светиться в Элан?

Роан пожала плечами:

– Вряд ли. Свет – это духовная сила. В Элан этого не видно.

– Ясно. – Обернувшись, Брин сделала вдох, как перед погружением под воду, и снова шагнула вперед.

Ее свет вновь погас, и она опять тут же натолкнулась на препятствие. На сей раз она ощупала его. Ощущения были не такие, как от барьера. Она ощупала края трещины и камень за ней – холодный и шершавый. Пальцы обнаружили острые края, плоские глыбы и пустоту. Тот самый завал за пределами Агавы. Выход через трещину преграждала непроходимая груда камней.

Вернувшись в Бездну, Брин снова засветилась и снова увидела Роан.

– Разве не ужасно, что ты всегда оказываешься права?

Глава седьмая

Испытание веры

Вера есть доверие, иногда выходящее за границы разумного, но вопрос, который игнорирует большинство, заключается в следующем: откуда вам знать, где проходит граница разумного?

«Книга Брин»

Войдя в шатер Персефоны, Малькольм смахнул с рук и плеч снег.

– Прости, что задержался. Только сейчас узнал, что ты хочешь меня видеть.

Джастина и Нолин еще не вернулись из мемориальной столовой Падеры, куда ушли завтракать. У Персефоны на подобную роскошь больше не было времени. Они сворачивали лагерь. Нифрон раздавал необходимые указания, и Сикара, к счастью, не было на посту, что давало ей возможность побыть наедине с Малькольмом. Подобное уединение долго не продлится. Это затишье перед бурей.

– Что тебе нужно? – спросил он.

– Ох, не начинай, а то у меня длинный список. Впрочем, от тебя мне нужно несколько ответов. Например, – она указала на клинок из черной бронзы, – ты упомянул, что я должна беречь его. Нифрон считает, что он представляет для нас опасность. Есть ли причина, по которой я не могу от него избавиться? Могу я расплавить, закопать или бросить его в озеро? Если нет, то, может, хотя бы отправить за много миль отсюда?

– Да.

– Что «да»? Уничтожить, закопать, выбросить или отослать?

– Ничего из этого. Я отвечаю на твой первый вопрос: да, есть причина, по которой ты не можешь от него избавиться. Он еще понадобится.

В ожидании дальнейших объяснений Персефона пристально смотрела на высокого, худощавого мужчину, но он не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он принялся осматривать рукава в поисках незамеченных снежинок. Наконец она вздохнула:

– Могу я его спрятать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что тогда его будет трудно найти. – Малькольм мягко улыбнулся.

Персефона в отчаянии стукнула руками по подлокотникам кресла, сколоченного Хэбетом Первого Трона, который он вынес из руин Алон-Риста.

Она встала, не в силах больше сидеть.

– Что происходит, Малькольм? Когда мы говорили в последний раз, ты рассказал мне сказочку о том, что Мойя повела отряд в загробный мир, чтобы спасти Сури и положить конец войне. Теперь у фрэев есть драконы, значит, Сури мертва, а нам нужно отступать. Мы уйдем в…

– Отступать нельзя.

– Почему?

– Потому что вы должны остаться здесь. – Малькольм говорил таким тоном, будто это всем известно, а она городит чепуху. – Особенно Нифрон. Если хотите выиграть войну – если хотите, чтобы все выжили, – нужно поступить именно так.

– Рискуя выглядеть, как мой малолетний сын, вынуждена повторить: почему?

Он с очевидным раздражением покачал головой.

– Для того чтобы объяснить, придется вдаваться в излишние подробности. Все было бы намного проще, если бы люди просто принимали мои слова на веру.

Персефона сжала губы, изо всех сил стараясь сдержать крик. Она боролась с желанием придушить Малькольма, заставить его понять, что она хочет получить – нет, что ей необходимо получить – ответы, а не играть в игры. Вместо этого она прибегла к логике.

– Выказывать опасения естественно. Твое нежелание говорить прямо порождает сомнения и подозрения.

– Если бы Мойя была вынуждена выстрелить в яблоко на голове Нолина, ты бы приставала к ней с расспросами, пока она это делает? Требовала бы, чтобы она разъяснила тебе нюансы стрельбы из лука, пока целится, хотя ты бы все равно не поняла ничего из ее объяснений?

На мгновение у Персефоны перехватило дыхание от его сравнений и наглости.

– Ты только что назвал меня дурой? И ты действительно приравниваешь мое желание узнать больше, прежде чем рисковать жизнью тысяч человек, к бессмысленным расспросам? Не думаю, что тебе стоит с такой легкостью отмахиваться от моих опасений. Это важно.

– Даже важнее, чем ты можешь предположить, – согласился Малькольм, – и на кону нечто намного большее, чем жизнь нескольких тысяч человек. – Он долго глядел в матерчатый потолок, затем вздохнул: – У каждого сказанного мною слова есть последствия. Брошенные в пруд камушки вызывают рябь на воде. Ты этого не видишь, но я вижу. Многие из них необходимы, некоторые мешают, а некоторые – настоящая катастрофа. Ты просишь меня без причины пройти по тонкому льду замерзшего озера.

– А ты хочешь, чтобы я просто поверила тебе на слово и поставила судьбу человечества под угрозу?

– Именно. И я спрашиваю тебя: почему этого недостаточно?

Сквозь матерчатые стены доносились звуки занятых делом людей: они собирали пожитки, нагружали телеги, выдергивали колышки палаток. Лагерь пробудился, и новости распространялись быстро. Персефона чувствовала себя бесполезной, потому что не помогала, а Малькольм только задерживал ее.

Она всплеснула руками и покачала головой:

– Ты шутишь?

– Нет… нет, не шучу. Когда Мойя сказала тебе, что может победить Адгара, ты поверила. Когда Арион заявила, что справится с великаном, ты ей поверила. Когда Нифрон провозгласил, что ты сумеешь взять Алон-Рист с горсткой галантов, ты поверила ему на слово. Ты доверилась ему.

– Потому что у меня были доказательства их способностей. Я видела, как Мойя убила Бэлгаргарата, как Арион сражалась с Гриндалом, как галанты отразили нападение великанов.

– А я? – сказал он таким тоном, будто его одного не пригласили на пиршество.

– В том-то и дело, Малькольм. Ведь я ничего о тебе не знаю. Ты как будто умеешь предсказывать будущее, но я не знаю, насколько точны твои пророчества. У меня нет доказательств твоих способностей, нет причин доверять тебе.

Малькольм нахмурился и кивнул с уязвленным видом:

– Вот к чему все сводится: доверию и вере, которых явно не хватает. Видишь ли, когда я упомянул Бэлгаргарата, Адгара и Алон-Рист, я не собирался приводить в пример тех, кому ты доверяешь. Это доказательства того, что ты должна поверить мне. Все эти события, как и многие другие, имели место благодаря моим усилиям.

Она скептически вскинула брови.

Малькольм принялся отсчитывать на пальцах, перечисляя:

– Адгар проиграл, потому что ты бросила ему вызов, выдвинув себя на роль кинига, а сделать это ты смогла, потому что была вождем, а вождем ты была, потому что была супругой Рэглана. Рэглан женился на тебе, потому что за много лет до твоего рождения я сказал Туре проследить, чтобы отец Рэглана свел вас вместе.

Персефона открыла рот, собираясь возразить, но Малькольм продолжал:

– Поражением Бэлгаргарата вы в основном обязаны Сури, но ее бы с вами не было, если бы я не велел Туре отыскать младенца у водопадов в первое полнолуние после Праздника Лета в том году. Нифрон поднял восстание против Петрагара в Алон-Ристе, потому что я убедил его отца бросить вызов Лотиану. Так он встал на путь мятежа, приведший его в Далль-Рэн. По правде говоря, у тебя больше причин доверять мне, чем кому бы то ни было из твоего окружения.

Персефона не знала, что и думать. Наверняка он лжет. Малькольм никак не смог бы организовать ее брак или узнать о Сури, однако…

Зачем ему об этом лгать?

Они были знакомы много лет; он всегда был хорошим другом. И Малькольм всегда казался мудрым, хоть и каким-то неуклюжим.

– Ты знал Туру?

– С рождения. Это я привел ее в Серповидный лес, чтобы она стала мистиком Рэна и сыграла ключевую роль во многих событиях.

– Тура была древней, но ты…

– Чуть старше, чем выгляжу. – Он улыбнулся.

– Это кажется невероятным.

Малькольм кивнул:

– Но, когда люди опускают в воду весло, чтобы управлять лодкой, вода не требует объяснений или убеждения в том, что сделан правильный выбор. – Он пожал плечами: – Однако конец уже близок. На данном этапе мало что может повлиять на исход. Я могу тебе кое-что рассказать, если пообещаешь не задавать вопросов.

Малькольм глубоко вдохнул. Персефона пока так и не решила, говорит ли он правду, лжет или же совсем выжил из ума; тем не менее она взяла себя в руки, готовясь услышать его слова, как будто он собирался вынести окончательный приговор виновному.

– То, что говорила тебе Тресса, близко к истине. Я отправил их в Пайр, дав им возможность добраться до Сури в Эстрамнадоне.

– Хочешь сказать, Сури еще жива?

Малькольм закатил глаза.

– Прости… прости. – Она виновато подняла руки. – Никаких вопросов. Забыла. Пожалуйста, продолжай.

– Я способен видеть – предсказывать, если хочешь – только то, что происходит за пределами Пайра, поэтому понятия не имею, что творится внутри или как развернутся эти события. Знаю только, что время на исходе, и если лагерь сдвинется с этого места, – он указал себе на ноги, – то гонка будет проиграна, а вместе с ней война, и это, вполне вероятно, приведет к еще большей катастрофе.

– И все это сделал ты?

– Нет, – ответил Малькольм. – Этого добились ты, Сури, Рэйт и несчетное число других. Я всего лишь поместил подходящих игроков на свои места в нужное время.

Персефона села на кровать и провела рукой по волосам.

– Решение, которое ты должна принять, очень простое.

Его голос был теплым и полным сочувствия, однако она чувствовала, что он преуменьшает ее борьбу, ее боль и ужас, от которого у нее цепенели мышцы. Она – будто перегруженный стол, а Малькольм ведет себя так, словно никакого давления нет, и принять решение легко.

– Да неужели? – Она с раздражением подняла голову.

– Тебе нужно сделать всего одну вещь – ответить на один-единственный вопрос: ты мне доверяешь? Все остальное не важно.

– Это довольно серьезный вопрос, Малькольм.

– Да, но на него легко ответить. – Отвернувшись, он подтянул ворот плаща. – Потому что ответ на этот вопрос ты знала еще до того, как я пришел. – Выходя, он прибавил: – И я тоже.

Персефона нашла Нифрона в квартале целителей, где возле одной из палаток собралась небольшая толпа.

Войдя, Персефона увидела на койке мужчину.

– В чем дело? – спросила она.

– Его нашли лежащим в снегу лицом вниз всего в шестидесяти ярдах от лагеря, – ответил Нифрон.

Человек показался ей знакомым. Его звали то ли Норх, то ли Нэхман. Родом из клана Тирре, он был одним из командующих отрядами, которые Нифрон отправил на поиски безопасной переправы через Нидвальден к югу от водопадов. Он был весь в крови, пальцы и кончик носа почернели.

Обморожение.

Она видела такое раньше; ноги у него, скорее всего, в еще более ужасном состоянии.

Энивал, лекарь-фрэй, который помог вылечить Персефону после нападения рэйо, укрывал раненого меховыми одеялами. Вокруг койки метались двое мужчин и три женщины, поднося подогретую воду и убирая срезанную с тела одежду.

– Он выживет? – спросила Персефона.

Энивал кивнул:

– Можно и так сказать.

– Старшина Нох, докладывай! – рявкнул Нифрон.

Персефону обескуражило столь резкое обращение к человеку на грани жизни и смерти, однако в отличие от нее муж хотя бы знал, как его зовут.

Веки Ноха дрогнули и медленно приподнялись.

– Сэр…

– Я сказал, докладывай! Почему ты здесь? Что случилось с твоими людьми? Где первый старшина Адхэм?

– Их съели, сэр.

Все присутствующие, независимо от того, кто чем был занят, словно окаменели.

– Ты сказал… съели?

– Да, сэр, – выговорил Нох потрескавшимися, окровавленными губами. – Гоблины, сэр. Их тысячи. Мы видели их корабли. Черные паруса на воде. Огромные суда, как плавучие города. Никто из нас подобного раньше не видел. Потом корабли исчезли.

Корри, женщина из клана Мэлен, положила Ноху на голову теплую тряпицу, и он дернулся.

– Женщина, оставь его в покое! – огрызнулся Нифрон. – Потом будешь выхаживать. – Он вновь устремил взгляд на солдата. – Продолжай. Что случилось потом? Вы добрались до реки?

– Да, и там был такой красивый вид. Снизу водопады просто…

– Мне плевать на вид, парень. Что случилось?

– Мы нашли хорошее место и разбили лагерь. Срубили деревья, получилась поляна. Из поленьев первый старшина хотел соорудить наплавной мост через реку. Настроение у всех было приподнятое. Река казалась такой спокойной; мы решили, что конец войны близок. Затем село солнце. Опустилась тьма, а с ней появились гоблины. Они нас окружили. Мы их не видели, но слышали, как они двигаются в темноте. К кострам они не подходили, но мы всю ночь слышали крики разведчиков, которых они захватили. На следующий день мы обнаружили… – Он закрыл глаза и умолк.

– Что? – Нифрон потряс его, вынуждая говорить дальше.

– Кости. Горы костей, как будто они зажарили кабана и съели его. Но это были не кабаньи кости… Весь день первый старшина подгонял нас, пока мы сколачивали плоты. Он считал, что на другом берегу реки мы будем в безопасности. Но в том месте, где река впадает в Зеленое море, она становится шире. – Он покачал головой: – Нет, не Зеленое море. Море Гоблинов. Каждый его квадратный дюйм принадлежит им. Появились еще корабли. Мы собирались переплыть реку на рассвете, но той ночью они сожгли наши плоты и захватили еще несколько человек. К утру перед нами вырос новый лес. Он стоял на воде – это были мачты их кораблей. Тогда первый старшина приказал мне и еще десятку человек уходить, попытаться пройти мимо них, вернуться сюда и доложить о ситуации. Покидая стоянку, я видел тени среди деревьев. Весь лес будто ожил. До сих пор не знаю, как мне удалось добраться. По дороге я заблудился. Спал в пещере. Не смел развести огонь. Сколько еще человек добрались, сэр? Сколько человек вернулись, кроме меня?

Нифрон мельком глянул на Персефону, затем повернулся так резко, что взвились полы его голубого плаща. Не ответив Ноху, он вышел. Солдат перевел озабоченный взгляд на Персефону.

– Сейчас тебе нужно отдохнуть, – сказала она ему. – Позаботьтесь о нем, хорошо? – попросила она Энивала и вышла вслед за супругом.

– Все мертвы, – сказал Нифрон, как только они покинули квартал целителей.

Он повел ее прочь от центра лагеря. Вряд ли он шел куда-то целенаправленно; просто хотел очутиться подальше. Вокруг них кипела бурная деятельность, люди таскали ящики и мешки из палаток. Опущенные плечи ясно говорили об унынии.

– Значит, больше никто не вернулся?

Нифрон покачал головой:

– Половина Второго легиона – тысяча человек. Мертвы. И ведь пали даже не в сражении с врагом. Какая потеря.

Они миновали горстку мужчин, извлекавших несущий кол палатки с помощью рычага. Два кола уже вытащили, и полотно упало. Внутри опавшей палатки несущий кол покосился и вот-вот должен был рухнуть.

Отступать нельзя, – прозвенели у нее в голове слова Малькольма. – Потому что вы должны остаться здесь… Особенно Нифрон.

– Нифрон, я…

– Хуже всего то, что Малькольм так и предсказывал, – сказал он. – Нет, хуже всего – лишиться стольких воинов ни за что. И все же то, что он оказался прав, – это еще один удар.

– Малькольм? Когда?

– Вскоре после того, как я их отправил. Он даже говорил, что там будут гоблины и что солдат съедят.

Они дошли до конца дороги, где снег лежал сугробами.

– Тебе не понравится то, что я собираюсь сказать, – проговорила она.

– Тогда, может, не станешь говорить? – Он кисло улыбнулся. – В чем дело?

– Нам нельзя уходить. Мы должны остаться здесь.

– Что? Почему?

Персефона прикусила нижнюю губу.

– Малькольм только что сказал мне, что если мы отойдем даже на небольшое расстояние, то проиграем войну.

Нифрон грустно рассмеялся и обвел рукой лагерь.

– Персефона, посмотри вокруг. Мы уже проиграли.

– Тогда какой смысл в отступлении?

– Тупик, – сказал он. – Ты права насчет цены, которую приходится платить за сотворение драконов. К фрэям смерть приходит редко, соответственно, с ней труднее смириться. Возможно, цена покажется Лотиану непомерно высокой. Кроме того, отступление – хоть какое-то действие. Это лучше, чем сидеть на месте и ждать, пока с небес на нас обрушится смерть.

– Но Малькольм… он говорит, мы еще можем победить. И для этого нам нужно всего лишь остаться здесь.

– Не понимаю, как это возможно. А ты?

– Нет, но он знал о гоблинах, знал о том, что Сури возьмут в плен, еще до того, как ее отправили в Авемпарту, и знал о рождении Нолина. Он сказал, у меня будет сын.

– Ничего удивительного. Он всего-то выбрал из двух вариантов.

– Он сказал, что мой ребенок родится на берегу реки Берн в Долине Высокое Копье.

– Все равно не понимаю…

– Он предсказал это, когда мы еще были в Алон-Ристе, а ты преследовал Лотиана. В то время я сомневалась, что ты вообще вернешься. Он знал, что ты вернешься и отдашь приказ перебросить лагерь – и знал, куда именно. Он знал, что мы поженимся, еще до того, как я приняла окончательное решение.

На это Нифрону нечего было ответить. Он смотрел в пустоту за белым простором, изо рта его вырывались крошечные клубы пара, которые тут же исчезали.

– Думаю, нам нужно остаться, – сказала она, одновременно принимая решение.

– Это невероятно рискованно. Если Малькольм ошибается, мы все умрем.

– С каких пор ты боишься смерти?

– Тебя там не было, – сказал он смертельно серьезным тоном, которому способствовали ледяной воздух и угрюмый пейзаж. – Ты не видела, что Лотиан сделал с моим отцом на арене Карфрэйн. Он хотел показать, что бывает с теми, кто противостоит ему. Зефирон был хорошим, гордым фрэем и действовал в рамках закона. Он воспользовался правом, данным ему нашим обществом, нашим богом. Лотиан мог бы даровать ему благородную смерть. Вместо этого он превратил моего отца в марионетку, заставил его осквернить и искалечить себя на глазах всего Эриана. Он погибал медленно, мучительно. Лотиан заставил его съесть собственные пальцы на глазах зрителей, которых тошнило. Если так Лотиан поступил с законопослушным гражданином, посмевшим бросить вызов его власти, что он, по-твоему, сделает с нами?

Между ними пронеслось ледяное дуновение зимнего ветра.

Нифрон вздохнул:

– Пока останемся, если хочешь, но в день, когда на окраине леса мы увидим войско фэйна в сопровождении драконов, мы должны будем уйти, что бы ни говорил Малькольм.

Глава восьмая

Прошлое и будущее

Продолжать бороться против непреодолимых препятствий – тяжело, даже безумно, но отказаться от борьбы оказалось еще труднее.

«Книга Брин»

Роан изучала одну из каменных табличек. Вдруг она подняла голову, отвернулась и уставилась в темноту, будто прислушиваясь.

– Что случилось? – спросила Брин.

– А? – Роан моргнула, возвращаясь к реальности, по крайней мере той, что теперь их окружала. Она посмотрела на табличку перед собой, будто забыла, чем занималась. – О, да ничего не случилось. Просто я думала, что вот этот знак, скорее всего, обозначает такой же звук, что и тот. – Она указала на символы. – И вот эти два. Они все обозначают один и тот же звук, хотя сами разные.

Брин с улыбкой кивнула:

– Я называю его шва. Это самый распространенный звук, который люди произносят в речи, тихий и короткий, почти всегда безударный. Но ты права: чтобы остальное имело смысл, нужно проявить некоторую гибкость. Знак меняется в зависимости от окружающих символов.

– Многие звуки обозначаются одинаковыми символами, по крайней мере в сочетании. Например, вот эти… – Роан снова указала пальцем. – Они одинаковые, но, чтобы фраза имела смысл, их нужно произнести немного по-разному.

Брин кивнула, прикусила губы и скорчила смущенную рожицу. Она знала, что ее система не без изъянов, и впервые кто-то ею заинтересовался, впервые кто-то ее изучал и критиковал. Попытка научить Роан читать заставила ее смиренно принять свои ошибки.

Может, учить других читать – вообще не лучшая идея. Я-то представляла, что будет весело. Возможно, Тресса выучила не так много, но с ней я не чувствую себя глупой.

– И вот эти символы в конце. Они указывают время, верно? Когда что произошло: в прошлом, настоящем или будущем?

Брин кивнула:

– Тогда почему их восемь? И зачем так много частиц в начале слова, которые меняют смысл на противоположный? Должно быть только два понятия, но у тебя их опять восемь: неважный, алогичный, бесполезный и так далее. Тебе, видимо, нравится число восемь.

– Просто люди так разговаривают, – стала защищаться Брин. – Не я же изобрела язык.

Брин предложила Роан покопаться в табличках, вдруг в них обнаружится подсказка о том, как сбежать. Не все таблички удалось прочесть, поскольку ни поменять их местами, ни сдвинуть камни они не могли. Поэтому Брин ползала на коленях и читала все то, что не успела прочесть во время первого посещения. Урок чтения отвлекал волшебницу страны Ногг от черных мыслей, и Брин надеялась, что это поможет Роан прийти в себя. Ее поражала скорость, с которой та схватывала все прямо на лету. В мире умственных ленивцев Роан была соколом, пикирующим с небес. Однако образ мышления Роан создавал проблемы. Она не была склонна принимать что-то как данность и всегда хотела докопаться до сути – как и почему что-либо работает.

– Но, раз ты изобрела систему, почему бы не отшлифовать ее? Почему бы не улучшить, не сделать более удобной?

Брин пожала плечами:

– Потому что разговаривать все и так уже умеют. Мне было тяжело обучить Трессу, используя известные ей слова. Если бы я попыталась заставить ее использовать новые слова, вроде безрешительный или безвозможный, было бы еще труднее.

– Гм… – В этом звуке словно сквозило неодобрение, даже осуждение.

Брин было горько это слушать. Письменность – ее единственное изобретение, достижение всей ее жизни. Она годами создавала, оттачивала и шлифовала систему. И до сей поры более всего гордилась этим своим творением.

Может, и хорошо, что я так никого больше и не обучила. Судя по всему, у меня плохая система.

Роан выпрямилась и, нахмурившись, тяжело вздохнула.

Ей не нравится. Роан не нравится мое творение.

– Я устала, – сказала Роан. – Надо передохнуть. Едва держусь. Как будто мы вернулись назад во времени, и Арион снова выкачивает из нас силы.

Брин кивнула.

Роан медленно встала и пошла к остальным – к Гиффорду, – оставляя Брин одну. Через несколько шагов она остановилась.

– Однако красиво.

– Что? – спросила Брин.

– Твоя письменность. Ты создала потрясающую вещь. Я бы хотела изучить побольше. Если бы у меня были силы. Она замечательная.

Брин охватило такое воодушевление, что к глазам подступили слезы.

– Спасибо. – Затем, почувствовав неловкость от столь горячей похвалы, она постаралась принизить свои заслуги. – По-моему, я не так много сделала. Большую часть работы выполнил тот, кто написал таблички. Малькольм считает, что он увидел меня в будущем и использовал мою же систему. По правде говоря, Древний кое-что дополнил, улучшил то, что я пыталась сделать, и раскрыл ее возможности.

– Может быть, – ответила Роан. – Но даже без табличек ты или твои ученики со временем догадались бы. Иначе откуда он это узнал? Наверняка он увидел язык, который ты со временем создала. Ты первая научила его.

Роан ушла, оставив ее с этой мыслью и табличками, которые еще нужно было прочесть.

Тэш знал, что он должен сделать; просто не был уверен, что ему это по плечу.

Все сочли это единственным выходом, и выполнить задачу предстояло ему. Он сходился в бою со смертоносными фрэями в Харвуде, сражался с Сэбеком и рэйо (кем бы ни было то существо), но ничто и никогда не пугало Тэша так, как битва, которая ожидала его сейчас – и которую он не мог позволить себе проиграть. Однако глубоко в его душе теплилась эгоистичная надежда на проигрыш. Он знал, что победа будет горькой и причинит больше боли, чем все, что ему когда-либо довелось испытать, и эта боль продлится вечно. И все же он должен был это сделать.

Тэш шел по пещере, словно на собственную казнь, неся на себе тяжесть целого мира. Он едва волочил ноги, а руки повисли, как если бы к запястьям привязали камни. Поднять их не хватало силы воли. У него не было ни рук, ни ног, но он перестал пытаться понять подобные вещи. Ему стало все равно. Это место убивало все, что от него осталось. Скоро, очень скоро умение стоять и ходить станет лишь воспоминанием о том, что он когда-то умел делать.

Отыскать Брин оказалось не так сложно. Она сияла, словно маяк в ночи, и Тэш заметил, что чем ближе он к ней подходит, тем легче ему становится. Каким-то образом Брин умела облегчать его ношу – и сейчас, и всегда. Она сидела на полу возле стены, кругом были разбросаны десятки плоских табличек с символами. Она занималась этим своим «чтением». Тэш никогда этого не понимал, но знал, как это для нее важно. Пока она его не заметила, он остановился в нескольких ярдах от нее. Пройдя по пещере, он окончательно выбился из сил и решил немного передохнуть, прежде чем сделать несколько последних, самых трудных шагов, а кроме того, он хотел просто посмотреть на Брин, полюбоваться ею. Сейчас она была прекрасна как никогда. Склонившись над табличкой, она исследовала ее как глазами, так и руками.

Я никогда не заслуживал ее любви.

С некоторых пор он часто себе так говорил. Думал, это облегчит ему задачу, но нет. Мышь, загнанная в угол медведем, все равно борется за жизнь. Ему пришло на ум, что и с любовью происходит так же. Какие бы преграды ни стояли у нее на пути, любовь отказывается сдаваться. Вот почему последние несколько шагов давались ему с таким трудом, а все оправдания делались бесполезными.

– Брин? – тихо позвал он.

Она подняла голову, откинула с лица волосы и, заметив его, улыбнулась.

Не надо. Пожалуйста, не улыбайся мне.

Тэш снова ощутил боль в том месте, где когда-то была его грудь.

– Я и не думала, что снова найду эти таблички. Мы с Роан их читаем, пытаемся найти что-нибудь, что поможет нам выбраться. – Она указала на ту, которой занималась в данный момент. – Древний… существо, которое гномы выпустили из Агавы, на самом деле не был пленником. Точнее, был, но, как и мы, он был мертв. Его звали не Три, а Трилос. Понимаешь, почему я ошиблась, да? Я пытаюсь понять, как были созданы эти таблички. Порождения Этона не могут влиять на порождения Элан. Разве что… – Брин подняла висевший на шее ключ. – Наверняка я могла бы этим нацарапать что-то на камне. Интересно, у него было нечто подобное? В общем, Трилос был в Бездне, и ему удалось выбраться. Из этой пещеры, из Бездны, из загробного мира – он называл его Загробным царством. Вероятно, он единственный, кому это удалось. И он этого добился без ключа.

– Как?

– Точно не знаю. Я не могу прочесть все таблички. Трилос писал с обеих сторон, а их невозможно перевернуть или сдвинуть. Значит, есть еще много недостающих сведений, но я уже многое узнала. Видишь ли, Трилоса – эсира – убил его брат. Его смерть была самой первой.

– Эсира? – спросил Тэш. – Разве не так Фенелия назвала Феррол?

Брин кивнула:

– По словам Беатрис – это провидица-гном, с которой мы познакомились, – эсиров было пятеро: Турин, Трилос, Феррол, Дроум и Мари. Трилос умер первым и стал первым обитателем Пайра, не считая тифонов.

– Кого?

– Если верить табличкам, это были избалованные мерзавцы, обладавшие силой природных стихий. Живя на лике Элан, тифоны уничтожали все вокруг. Это одна из причин, почему Этон их ненавидел. Со временем он низверг их в Пайр. В мире Элан нескончаемые попытки тифонов сбежать до сих пор проявляются в виде землетрясений. Это они прорыли тоннель, наверное, пытались сделать подкоп наружу. Но между Элан и Пайром существует барьер, пробиться через который не сумели даже они.

– Брин, я рад, что ты нашла таблички. Вижу, какое удовольствие ты от всего этого получаешь, но я…

– О, ты даже не представляешь! – Она указала на табличку в нескольких футах от себя. – Из той я узнала, что Бездна была создана, чтобы удержать тифонов, но оковы, достаточно сильные, чтобы ограничить их, вредили эсирам, а для таких, как мы, вообще стали катастрофой, поэтому Элан создала верхний уровень Пайра. Низины Нифрэла, центральную часть – Рэл – и высокогорный Элисин. Это дало ее детям место, где они могли спокойно существовать. Впрочем, Трилос недолго был один. С началом Первой войны погибли и другие, и когда родные Трилоса присоединились к нему, он узнал горькую правду о том, что Турин наградил свою дочь Мьюриэл даром вечной жизни.

– Разве это плохо?

– Да, потому что они с Трилосом любили друг друга. Таблички заполнены его мыслями и воспоминаниями о Мьюриэл. О! Я даже нашла послание, которое передала мне Падера.

– Падера?

– Она умерла. Мы встретили ее в Рэле, и она сказала, что Малькольм просил передать мне: «Когда деревья научатся ходить, а камни говорить». Тогда я не знала, что это значит. Но я нашла это в табличках. Так в раздражении говорит Мьюриэл о том, чего никогда не произойдет. – Она замолчала и покачала головой: – Когда я думаю, как жестоко… Неудивительно, что Мьюриэл так сильно ненавидит отца.

– Не понимаю.

– Ну, Мьюриэл бессмертна, поэтому никогда не сможет войти в Пайр, но Турин убил Трилоса, чтобы разлучить их. Когда Трилос узнал, что Мьюриэл к нему не присоединится, он бросился в Бездну. В табличках не сказано почему. Может, он думал, здесь есть выход, или же надеялся, что тифоны уничтожат его. Но потом он нашел этот тоннель и тонкий барьер между мирами. Это дало ему надежду. Грубая сила тифонов не сумела пробить преграду, но Трилос нашел способ. Вместо того чтобы пробивать чудовищную дыру, он решил создать крошечное отверстие, достаточное для того, чтобы бесплотный дух смог просочиться. Но возникли две проблемы. Во-первых, ему не хватило сил проделать даже крошечную дырочку. Во-вторых, он бы все равно оказался погребен под слоями горных пород. Со временем проблемы решили гномы. Он услышал, как они копают, и воззвал к ним, пообещав в обмен на свободу тайные знания. Так он и выбрался из Пайра.

– И все это ты узнала из табличек? – Тэш уставился на разбросанные камни.

– Ага.

– Но как выбраться, ты на самом деле не выяснила?

– Ну… нет.

– И ты прочла все таблички, так?

– Все, которые смогла. Я уже говорила, что не могу…

– Брин, мне надо тебе кое-что сказать и, думаю, тебе это не понравится.

Он помолчал и облизнул губы, склонив непомерно тяжелую голову. Надо было сделать это, пока еще оставались силы.

Она повернулась к нему лицом, озарив его ослепительными лучами света. Он хотел прикрыть глаза рукой, но знал, что это не поможет, поэтому отвернулся.

– Брин, мы все пришли к согласию. Ты должна идти дальше без нас.

– Идти дальше? В каком смысле идти дальше?

В ее тоне послышалась резкая нотка подозрительности. Она прекрасно поняла, что он имеет в виду.

– Ты можешь подняться. Добраться до двери в Элисин. Ты можешь закончить то, что мы завершить не в состоянии.

Она покачала головой и нервно рассмеялась:

– Одна не могу. Мы все должны отсюда выбраться. Не могу же я просто оставить вас здесь. О, великая Элан, нет! Я не могу оставить тебя здесь.

– Тресса рассказала нам, что сказал ей Малькольм. До конца дойдешь ты, только ты.

– По-моему, Тресса страдает от…

– Посмотри на нас, Брин. Знаю, ты надеялась, что нам станет лучше, но ты ведь видишь, ничего не меняется. Наоборот, чем дольше мы здесь, тем слабее становимся. Ты должна бросить нас и…

– Нет! Роан придумает что-нибудь гениальное, или мы найдем еще один проложенный тифонами тоннель, который ничем не завален. Или…

– Брин, на все это нужно время.

– И что? У нас его навалом. Вся вечность впереди.

Тэш счел ее гнев хорошим знаком. Если бы она думала, что он городит чепуху, то рассмеялась бы, однако она возмущалась и огрызалась. Больно было видеть выражение ее лица, знать, что он ранит ее. Тэш стал остро чувствовать подобное. Он сам был как открытая рана и понимал, что делает и как из-за этого себя чувствуют другие. Жаль, что этот талант открылся у него лишь недавно. Стиснув зубы, он продолжал настаивать:

– У нас мало времени, и ты это знаешь. Если не уйдешь сейчас, потом не сможешь.

– О чем ты?

– Мы все заметили: твой свет тускнеет. Не пытайся отрицать: Бездна и на тебя действует. Сколько времени пройдет, прежде чем ты станешь как Роан, потом как я и, наконец, как Тресса?

Брин смущенно посмотрела на руки и стиснула зубы:

– Я никуда не пойду.

Она качала головой, и Тэш потянулся к ней:

– Брин, ты…

– Нет! – вскрикнула она и отшатнулась.

Сделав шаг назад, она едва не упала.

– Ты должна, – как можно мягче сказал Тэш.

– Нет, не должна. Ничего я не должна. Я…

– Только ты можешь это сделать. В конце концов, надо вынести отсюда ключ. Если бы речь шла только о Сури, я, может, и сдался бы, но мы говорим о судьбе всего мира. Тресса все нам объяснила.

– Возможно, Малькольм ошибается. – Она обиженно, озлобленно, упрямо поджала губы.

– Брин… – Тэш старался подобрать слова, произнести их.

Язык обратился против него. Он не хотел говорить. Не хотел, чтобы она уходила. Каждое сказанное слово резало его изнутри.

– Если я вас оставлю… – Глаза Брин увлажнились и заблестели от навернувшихся слез. – Тяжесть этого места… Тэш, она вас раздавит, расплавит, превратит вас в… Ты ничего не знаешь. Я видела людей, которые пробыли здесь слишком долго. Они… Они…

По ее щекам потекли слезы. В окружавшем ее сиянии они сверкали и лучились, словно бриллианты.

Милостивая Мари, она прекрасна.

Больше всего ему хотелось схватить ее, прижать к груди и, обнимая, согласиться навеки остаться с ней. Он хотел раствориться, растаять вместе с Брин. Будь она с ним, он бы смирился со своей судьбой.

Призвав на помощь все оставшиеся у него силы, он твердо сказал:

– Тебе не место здесь, Брин. С нами… со мной.

– Не говори так!

– Это правда. Взгляни на себя. Видишь, как ты светишься? Ты заслуживаешь лучшего.

– Ничего я не заслуживаю! А ты просто пытаешься заставить меня уйти, потому что… – Она прижала руку к дрожащим губам. Все ее тело дрожало. – Тэш, я люблю тебя. Покинуть тебя… о, Великая Праматерь! Оставить тебя в этом месте. Ты потеряешь себя – вот что произошло с теми ужасными бесформенными тварями, которые меня преследовали. Бездна – это место – оно не предназначено для таких, как мы. Мы не можем вытерпеть ее. Давление, тяжесть – все это разрушает и стирает само понимание себя, пока наконец… – Она содрогнулась. – Я не могу бросить тебя, чтобы ты растаял, растворился… Я не могу так поступить. Не могу. И не стану!

Тэш довел ее до изнеможения, отбросил в сторону ее щит, выбил из рук меч. Брин стала уязвима для удара, к которому он готовился. Он не хотел этого делать. Когда он открыл рот, грудь его обожгла горячая, острая боль. По щекам катились слезы, и он ненавидел себя, зная, что они лишь помогут вонзить нож глубже. В этой битве он одержит победу, сразит противника и будет вечно ненавидеть себя. Но он должен сделать это ради них всех, а главное, ради нее.

– Брин, – сказал он так тихо, что ее рыдания едва не заглушили его слова. – Однажды ты сказала мне, что я потеряю тебя, только если откажусь отпустить. Ты была права. Мне трудно было это понять, потому что я так сильно волновался о тебе. Я люблю тебя, Брин. Мы все тебя любим. Вопрос в том, любишь ли нас ты? Любишь ли ты нас достаточно, чтобы позволить нам умереть?

Она начала всхлипывать.

– Брин, ты должна позволить нам умереть, как мне пришлось позволить умереть тебе. Разве не видишь? Ты должна отпустить нас.

У него на глазах ее свет перешел в мерцание. Стал сильно мигать. Глядя ей в глаза, в зеркала ее души, он увидел, как она сломалась. Такой же взгляд он видел в глазах мужчин за мгновение до смерти: изумление, боль, смирение. Тэш победил. Он знал, что так будет. Брин уйдет, забрав свой свет и оставив их во тьме, особенно Тэша. И он был уверен, что она права: ее уход раздавит его.

– О, Тэш! – Брин рухнула на колени. – Тэш, мне так больно.

– Знаю… поверь… знаю.

Глава девятая

Подъем

Страшнее всего пуститься в долгое путешествие, тяжелее всего взобраться на отвесную скалу, больнее всего упасть с большой высоты, но именно невидимые цепи труднее всего разбить.

«Книга Брин»

– Ну что? – спросила Тресса, когда Тэш и Брин вернулись к остальным.

Тресса и Роан напоминали мертвецов, оставленных на потеху воронью после крупного сражения. Они сидели, прислонившись к стене, по обе стороны от Гиффорда, будто он был костром – от которого остались едва тлеющие угольки. Как и у остальных, его свет тоже мерк.

– Она согласна, – сообщил им Тэш.

– Но вы не должны сдаваться, – прибавила Брин. Слезы на ее лице высохли, но глаза оставались опухшими и красными. – Вы должны пообещать, что продолжите искать выход. Особенно ты, Роан. – Брин указала на нее пальцем. – Может, я пропустила табличку или прочла что-то, чего не поняла, а ты сумеешь найти в этом ответ. – Роан не выглядела способной на что-либо, кроме как льнуть к руке Гиффорда. – Ты должна подумать. Засунь эту воображаемую прядь волос себе в несуществующий рот и жуй сильнее, чем когда-либо. Должен быть какой-то выход. Всегда есть вариант лучше.

– Может, в мире живых это и вправду так, – сказала Тресса, – но никто не в силах обмануть смерть.

Брин смерила ее гневным взглядом.

– Однажды вы с мужем заявили всем в Далль-Рэне, что сражаться против богов невозможно. Помнишь? Может, ты и не помнишь, зато я помню. – Она ткнула себя пальцем в грудь. – Хранительница Уклада. Я ничего не забываю. Однажды ты спросила Персефону: «Разве мы поднимаем копья против нашей Праматери за то, что она не дает нам достаточно дождя? Лучшие воины нашей деревни не смогли одолеть медведя, а ты надеешься, что мы станем воевать с фрэями!» А Коннигер добавил: «Людям не под силу убить богов». Но смотри-ка, Тресса! Мы не просто убили тех богов. Мы едва не стерли их с лица земли. Так что не надо говорить мне, что возможно, а что нет. Начнем с того, что я собираюсь обмануть смерть. Я поднимусь на эту колонну и сделаю то, чего не делал никто. Я вернусь из Бездны. Но я не стану этого делать, если каждый из вас не поклянется мне, что вы не сдадитесь и продолжите бороться. Ясно?

– Я приму твое условие, но в ответ поставлю свое, – сказал Тэш. – Обещаю, что продолжу бороться, но только если ты пообещаешь не цепляться за надежду. Если мы выберемся, хорошо, но дай мне слово, что не станешь этого ждать. Ты должна отпустить нас. И, Брин, если у тебя получится – если ты обманешь смерть и каким-то образом вернешься в мир под солнцем, – я хочу, чтобы ты забыла меня и начала новую жизнь, нашла новую любовь.

Стиснув зубы, она снова замотала головой:

– Я никак не смогу…

– Ты должна. Брин, ты должна смириться с тем, что я мертв. Мы все мертвы. Если ты выберешься, то должна выбраться по-настоящему. Не оставляй здесь часть себя, не обрекай ее на страдания. Если я смогу верить, что ты свободна – по-настоящему свободна – и счастливо живешь где-нибудь, это станет для меня наградой и будет утешать меня здесь, в этом мире. Моя жертва не будет напрасной. Понимаешь?

Брин кивнула.

– Тогда клянусь погибшими родителями и сгинувшим племенем, что не перестану бороться.

Брин переводила взгляд с одного на другого, пока все не принесли такие же клятвы.

– Кстати, Тресса, я тебя прощаю.

– Не надо. Ты не знаешь всего, что я натворила. – Тресса крепко стиснула губы.

Брин кивнула:

– Может, и не знаю, но я могу простить тебя за то, что ты уничтожила мои страницы. Не важно, веришь ты мне или нет, но я уже давно тебя простила. – Она расправила плечи. – А что до лжи, которая привела нас сюда… Не знаю, как все это работает, но ты пошла, понимая, что придется пожертвовать собственной жизнью. Должно же это хоть что-нибудь значить? Люди меняются, Тресса. По-моему, ты изменилась. А может, ты всегда была хорошей, но жизнь не давала тебе возможности показать свое истинное лицо. Так или иначе, теперь я его вижу. И я думаю, ты – нечто особенное.

– Вот почему ты сияешь, словно утренняя звезда, – сказала Тресса.

Брин крепко обняла и на прощание поцеловала плачущую Трессу.

Единственным, кто проводил ее – кто смог проводить, – был Гиффорд. Остальные так и остались прикованными к полу пещеры. Брин попрощалась со всеми, кроме Тэша. Просто не осмелилась посмотреть ему в глаза, зная, что если встретится с ним взглядом, уже не найдет в себе силы уйти. Кажется, он это понимал и потому держался на расстоянии. Так лучше. Но все равно, если бы Гиффорд не вытащил ее из пещеры, она, возможно, не смогла бы уйти.

Гончар дошел с Брин до основания колонны. Черный камень, покрытый трещинами, сквозь которые проглядывали слои разных оттенков серого, взмывал вверх, будто указующий перст или огромное каменное дерево.

Да, дерево.

Брин нравилось так об этом думать. Она просто взберется на верхушку, как в детстве. Подойдя к основанию, она положила руку на камень.

– Вот и все. – Она отерла слезы с лица.

Гиффорд посмотрел наверх и кивнул:

– Ты справишься, Брин.

– Ты бы тоже справился.

Гиффорд промолчал.

– Ты и сам это знаешь. Тяжесть, что давит на остальных, тебя почти не затрагивает.

Он тоже положил руку на камень и кивнул:

– Наверное, у нас с тобой было меньше возможностей вляпаться в неприятности. – Он улыбнулся. – Оказывается, в неказистой жизни тоже есть свои преимущества.

– Мы могли бы сделать это вместе, Гиффорд…

Он покачал головой:

– Ты знаешь, я не могу.

– Мог бы.

– Но не стану. – Его голос сделался твердым и суровым.

Брин вздохнула:

– Если бы Роан умерла, тебе пришлось бы жить дальше без нее. Это то же самое.

Гиффорд покачал головой.

– Помнишь Яблочко, собаку твоей тетушки Ниды?

Брин кивнула:

– Дядя Гэлстон говорил, Нида его избаловала. Он только и умел, что хвостом ходить за Нидой. Пастуший пес из него был никакой.

– Что сделал Яблочко, когда скончалась твоя тетка?

– Гиффорд, ты не собака.

– Этот пес днем и ночью не отходил от ее могилы. Я пытался заманить его к себе куском мяса, но он не двигался. Проведя много дней без пищи и воды, он просто издох. Я не мог понять почему. Мне это казалось бессмысленным. А теперь понял. Я не покину Роан. Тем более там, где по-прежнему расхаживает Ивер. – Гиффорд похлопал ладонью по камню. – Я прожил жизнь лучше, чем та, что была мне отведена, и получил больше пяти лет истинного счастья. Этого достаточно. Нет, даже более чем достаточно. Мне жаль, но тебе придется подниматься одной.

– Ты хороший человек, Гиффорд. – Она крепко обняла его. – Очень хороший. Нет… ты герой.

Брин отпустила его и, запрокинув голову, осмотрела колонну. Казалось, она уходила в бесконечность.

– Гиффорд, не рассказывай остальным, но я боюсь. Не знаю, получится ли у меня.

– Ты говорила, что уже пробовала, и это было легко.

– Я не о подъеме… хотя, наверное, и о нем тоже… – Она сдвинула брови. – Если у меня и правда все получится, если я доберусь до Элисина, как я пройду по нему одна? А если мне и удастся, какие преграды встанут на моем пути в Священной роще? И про Эстрамнадон я ничего не знаю. Я правда не знаю, что мне теперь делать. Тресса сказала, надо добыть рог, но как? А даже если и это получится, как мне пройти обратно через весь Пайр? Моста в Нифрэле больше нет. Королеве все еще нужен ключ, и она узнает, что теперь он у меня. И как быть с Дроумом? У меня на пути еще столько препятствий. Я же не Мойя и не Персефона. Я не такая, как ты или даже Роан. – Брин в отчаянии хлопнула себя по бедру. – Тресса – гораздо более достойный выбор, чем я. Она по крайней мере мужественная. Все вы намного более умелые. Особым умом я не отличаюсь. Сражаться не умею. Я не храбрая. Вообще никакая. Наверное, зря я отправилась в этот поход…

Гиффорд усмехнулся:

– Прежде чем оседлать Нараспур, я был калекой, который с трудом разговаривал и ничего в жизни не добился, разве что делал красивые чашки. Поэтому не говори мне, что ты не можешь стать героиней. Ни у кого не было меньше глины для работы, чем у того бога, который создал меня. Ты – Хранительница, лучшая из всех, кто был до тебя, а значит, ты знаешь все. Ты добровольно утопилась, чтобы попасть сюда, так что можно с уверенностью сказать: ты очень-очень храбрая. Думаешь, той ночью, когда я выехал из Алон-Риста, мне не было страшно? Я думал – нет, вовсе не думал, а знал, – что умру. Чего ты боишься? Падения в Бездну? Это уже произошло. Смерти? Это тоже позади.

– Не падения… неудачи, – призналась Брин. – Если я потерплю неудачу, все ваши жертвы окажутся напрасны.

Гиффорд кивнул:

– Ты права, но ведь тебя ждет успех.

– Откуда ты знаешь?

– Так сказал Малькольм.

Брин вымученно улыбнулась. Она знала правду. Малькольм, Турин, Уберлин – как ни назови – был злым и коварным. Если она каким-то чудом действительно добьется успеха, это будет на руку тому, чью подлость она не до конца понимала.

Почему я должна делать то, чего хочет он?

Гиффорд спросил Мьюриэл: «Так мы можем ему довефять?»

Она ответила: «Можете. Кажется, он хочет, чтобы вы преуспели, а если уж Турин чего-то желает, то добивается этого во что бы то ни стало».

Брин не знала, чему верить, и объятие Гиффорда прервало ход ее мыслей.

– С тобой все будет хорошо. Сосредоточься на Сури. Помни, она тоже одна. Когда вы встретитесь, то вдвоем пробьетесь. Я в этом уверен.

– Конечно, – сказала Брин. – Ради Сури.

Гиффорд снова обнял ее и поцеловал в щеку.

– Прости, что не могу помочь, и тебе придется нести всю ношу самой. Прости, что подвел тебя.

– Ты меня не подвел, Гиффорд. Никто из вас меня не подвел. Вы все сыграли свою роль. – Она подняла взгляд. – Теперь я должна сыграть свою.

Брин ухватилась за камень и подтянулась. Вскочив на уступ, она оглянулась и посмотрела на Гиффорда.

– Знай, господин Гончар-калека. В «Книге Брин» я сделаю тебя легендой. Тебя, Мойю, Роан, Тэкчина, Дождя, Трессу… и Тэша.

Когда я закончу, вы прославитесь больше, чем Гэт, Мидеон и все остальные, вместе взятые. Всех вас будут повсеместно вспоминать как героев, которые спасли мир.

– Было бы здорово.

– Да, – сказала Брин, – очень здорово.

Подниматься оказалось тяжелее, чем она думала. Брин уже не чувствовала себя легкой как перышко. Чем выше она взбиралась, тем сильнее уставала, а на пути находилось все меньше и меньше выступов, где можно было передохнуть. Время и расстояние нельзя было оценить хотя бы приблизительно. Казалось, она карабкается уже целую вечность.

И ей стало холодно.

В Бездне всегда царил холод, но камень был не просто ледяным. Он будто вытягивал из нее тепло, которого и без того было немного. Она все чаще останавливалась, чтобы побороть усталость и хоть чуть-чуть отогреть пальцы. Ясно, что они ненастоящие, но ведь что-то у нее болело и цепенело. Цепляясь за острые выступы, она предпочла бы хоть что-то чувствовать руками.

Странно, но она почему-то не боялась упасть… Не боялась пораниться или умереть, просто не хотела все начинать сначала. В Нифрэле Брин не понравилось, а в Бездне все приносило страдания, однако подъем по колонне добавил новых мучений. Все-таки у Гиффорда, наверное, и правда ничего не получилось бы.

Брин догадывалась, что до вершины ей еще очень далеко. За пределами своего ореола она видела не свет ложного неба королевы, окутанного зимней дымкой, а лишь темноту. С некоторым беспокойством она заметила, что ее собственный свет потускнел.

Когда она только свалилась в Бездну, ее ореол, казалось, освещал территорию размером примерно с Далль-Рэн и был так ярок, что людям приходилось прикрывать глаза. Теперь же, прижимаясь спиной к ледяной поверхности колонны, в то время как пальцы ее ног свисали с узкого уступа размером с половину табурета доярки, Брин предположила, что при таком тусклом свете ей бы с трудом удалось заняться шитьем в хижине. Она так устала и отяжелела.

Да, я действительно стала тяжелее. Почему? Отчего это происходит? Почему сейчас? Разве ноша не должна становиться легче по мере того, как я удаляюсь от основания колонны?

Во время восхождения она постоянно размышляла над этим. На дне, перескакивая с уступа на уступ, она чувствовала себя бесстрашной и совсем не думала о падении. Теперь она даже не пыталась прыгать.

Мысли постоянно возвращались к Тэшу. Найдут ли он и его спутники выход? В глубине души она знала, что нет.

Разве это возможно? Тресса не в силах даже доползти до колонны, не то что подняться. А Тэш и Роан едва добрались до табличек.

Каждый раз, как она думала о застрявшем на дне Тэше, сердце напоминало ей, что разбито.

Сидеть на месте бесполезно. Этого она и хочет.

Брин начала воспринимать Бездну как живое существо, хотя считала ее живой в самом широком смысле. Она представляла ее себе как чрево чудовища, которое переваривало Тэша и все остальных. Изо всех сил она пыталась проложить себе путь наружу по глотке, но чудовище заглатывало ее все дальше. С каждой минутой Брин слабела. Останавливаясь, чтобы передохнуть и собраться с силами, она лишь теряла имевшиеся у нее запасы энергии.

Брин потянулась вверх, на ощупь отыскивая следующий уступ, за который могла бы ухватиться. Неужели камень мог стать еще холоднее?

Она не хочет меня отпускать.

Те, кто падает в Бездну, никогда не возвращаются назад.

Однако Трилос все же сбежал.

Мысль возникла из ниоткуда и придала ей сил, чтобы подтянуться еще на фут. Брин приказала себе не думать о холоде, не думать о том, что едва ли сумеет забраться наверх, и постаралась сосредоточиться на табличках. Карабкаясь, она мысленно повторяла все, что узнала, чтобы лучше запомнить и потом вписать это в «Книгу Брин».

На некоторых табличках говорилось о братьях и сестрах и днях, наполненных счастьем и радостью, проведенных в идеальном саду. Другие повествовали о коварстве гномов и обещаниях, которые те дали и нарушили, прежде чем выпустить Трилоса. Но большая часть написанного представляла собой историю любви.

Множество табличек содержали мысли о ней. Предмет своего обожания автор называл Рили. Прозвище, ласковое сокращение, тайное имя Мьюриэл. К ней он относился с особой заботой, что было видно по тому, как аккуратно он высекал слова и какое почтение выказывал ей в тексте. Брин показалось, что в имени скрыт двойной, может, даже множественный смысл. Для него она была реальной, самым реальным, что он знал.

В табличках имелся рассказ об их первой встрече в золотом поле весенним утром. Эта сцена была описана во всех подробностях, включая даже одежду Мьюриэл. Многие таблички были посвящены случайным размышлениям о ней и отрывкам их бесед.

Между двумя верхними передними зубами у нее щель, через которую она может издавать пронзительный свист, но считает это неприличным. В верхней части левого уха у нее заметное пятнышко, и она почти всегда во сне пускает слюни. Когда говорит о том, чего никогда не случится, любит использовать фразу: «когда деревья научатся ходить, а камни говорить».

Брин не давал покоя один вопрос: почему именно эту фразу Малькольм счел столь важной?

Почему так важно знать о любви Трилоса и Мьюриэл? Должно быть, я что-то упустила. Разве Малькольм не знал, что Беатрис расскажет мне про них? Он знал, что, когда я была здесь с Персефоной, я прочитала таблички. Рассчитывал, что я запомню эту строчку? Странно, но ведь тогда я ее даже не видела. Я нашла ее только сейчас, когда изучала таблички в надежде найти выход. Ну вот, я нашла ее, но что она значит?

Брин так и не разобралась, как следовало относиться к Малькольму. Его божественность – если это правильное слово – больше не вызывала сомнений, но что он задумал, до сих пор оставалось загадкой.

Малькольм не дурак. Наверняка он понимал, что, оказавшись здесь, я узнаю о нем правду.

Он всегда производил впечатление человека искреннего, непритязательного и внимательного, особенно по отношению к ее «Книге Брин».

Прекрасная мысль – записывать все, что происходит. Однако тебе следует проявить осторожность. Личное отношение не должно влиять на изложение фактов.

Так он сказал в их последнюю встречу в Алон-Ристе после Грэндфордской битвы. Брин думала, он имел в виду ее собственное мнение, но, возможно, он пытался предупредить ее о нелестных комментариях его брата, сестры и дочери.

Она подтянулась еще на два фута и обнаружила нечто, что попадалось все реже: выступ. Брин не стала здесь останавливаться. Занимавшие ее размышления помогали забыть о трудностях подъема. Не в силах распутать клубок тайн Малькольма, она снова сосредоточила внимание на Трилосе и его записях о Рили.

Почему Трилос посвятил так много времени и усилий тому, чтобы записать мелочи о любимой? От скуки, от тоски или из-за чего-то еще?

Десятки табличек были заполнены незначительными подробностями об этой женщине, а еще больше – посвящены его любви к ней. Он описывал, как одна улыбка Мьюриэл способна стереть целый день несчастий. Как от вида слез в ее глазах ему становилось физически плохо. Ни одна мелочь не казалась малозначимой. Он вылил на таблички все свои чувства… но зачем? Брин чувствовала, что упустила что-то важное.

И как он сбежал? Если Пайр может удержать даже тифонов, откуда у Трилоса взялись силы пробить дыру между мирами?

Покалывание в онемевших пальцах снова начало причинять Брин неимоверные страдания, и она решила передохнуть даже без выступа. Усталость духа выражалась в болезненности рук, дрожавших, когда она подтягивалась, и ватных ногах, не дававших как следует оттолкнуться. Вес продолжал увеличиваться, а исходивший от нее свет стал вполовину менее ярким. Наверное, Гиффорд сейчас светился ярче.

Воздух задрожал, застав Брин врасплох. Она осмотрелась.

Ветер?

За время пребывания в Пайре она ни разу не ощутила даже слабого дуновения.

Бездна не хочет меня отпускать.

Брин вцепилась в камень и всем телом прижалась к колонне. Проносившийся мимо ветер трепал ее волосы, но не мог подхватить и унести ее. Тогда он вцепился в нее ледяными пальцами, пытаясь оторвать от колонны и дергая то в одну сторону, то в другую.

Ветер и впрямь хочет скинуть меня вниз!

Брин чуть сдвинулась, пытаясь перебраться на подветренную сторону, но ветер, вовсе не похожий на обычный шквал, преследовал ее, вонзая когти все глубже. Она прильнула к камню. От беспощадных ледяных порывов пальцы у нее покрылись инеем. Брин прижалась щекой к поверхности колонны. Все тело дрожало от напряжения и бессилия.

Она искала, за что бы еще ухватиться. Необходимо было двигаться вверх, ибо свет ее тускнел все быстрее и уже напоминал одинокий мерцающий огонек свечи.

Ее все больше охватывало чувство безысходности, забиравшее последние силы.

Я слишком слаба. Тресса права. Смерть нельзя обмануть.

Зажмурившись, она боролась с нараставшей слабостью. И тут вспомнила: Трилос обманул смерть, но как? Откуда у него взялись на это силы?

Ветер выл и метался и едва не сорвал ее с колонны. Она подвинулась, обнаружив место получше, выступ побольше. Бесполезно. Брин чувствовала, как слабеют мышцы. Скоро у нее не останется сил держаться. Скоро ей придется сдаться.

– Простите меня, – воскликнула она, но ветер украл даже ее слова.

Неудача была мощным ударом, но осознание того, что она убедила Тэша умереть просто так, жгло гораздо больнее.

Тяжесть давила сильнее, чем когда-либо. Свет стал угрожающе блеклым. Горечь от неудачи душила ее, угрызения совести будто обрели плоть.

Сожаление. Сожаление – вот что давит.

Поскользнувшись, Брин вскрикнула и попыталась уцепиться за камень. Руки пронзила страшная боль. Задыхаясь от страха, она тяжело дышала, уткнувшись лицом в колонну. Болтавшаяся в воздухе нога отяжелела так, словно к ней привязали неподъемную гирю. Подтянуть ее не было никаких сил.

Как Трилос сбежал?

Брин сосредоточилась на этой мысли. Должна же быть какая-то зацепка, которую она могла бы использовать.

Между двумя верхними передними зубами у нее щель, через которую она может издавать пронзительный свист, но считает это неприличным. В верхней части левого уха у нее заметное пятнышко.

Он писал так, словно хотел сохранить в памяти даже самую незначительную мелочь. Трилос записывал свои воспоминания – создавал собственную «Книгу Брин». Он действовал как Хранитель – но не истории народа и его деяний. Он записывал все о той, которую любил. Зачем?

Зачем я пишу? – Брин на мгновение задумалась. – Затем, что не хочу ничего забыть. Я пытаюсь сохранить свои знания для будущего. Но я пишу и о тех, кого люблю, чтобы память о них жила после моей смерти.

Но он уже умер, так зачем ему…

Жертва.

Боги требовали жертву. Как и Искусство, когда создаешь дракона. Чем больше жертва, тем больше сила.

И Брин осознала всю ужасную правду. Она поняла, откуда появилась сила, чтобы пробить дыру между мирами и сотворить Бэлгаргарата.

Вот как он выбрался. Он принес ее в жертву. Я тоже должна это сделать.

Дрожа всем телом, Брин льнула к колонне. Наконец-то она все поняла.

Моя ноша – Тэш.

Одна эта мысль позволила ей поставить ногу обратно и облегчила боль в руках.

Я должна отпустить его, но как?

Она не могла забыть Тэша, как не могла забыть…

То, что он совершил.

Ветер звенел в ушах и вцеплялся когтями ей в лицо.

Нет, ноша – не то, что я сделала с Тэшем. Дело в другом. Ноша – это что-то внутри меня.

Дыхание стало прерывистым и частым.

Что я должна отпустить?

Она вновь оступилась, и на сей раз соскользнули обе руки. Она едва держалась кончиками пальцев, а ветер хватал, тянул и колотил ее болтавшееся тело о камень. Но, слишком поглощенная поиском ответа на свой вопрос, Брин почти этого не замечала.

Любовь не может быть ношей, но… люблю ли я его? Могу ли я любить убийцу? Должна ли? Я смогла простить Трессу, но… могу ли я простить Тэша? Могу ли я искренне и до конца простить ему то, что он выманил Энвира в лес и медленно убил его? Могу ли я закрыть глаза на всех галантов, которых он убил? Разве я могу забыть, что он притворялся их товарищем и в то же время замышлял их убийство?

Ветер принялся кусать ее пальцы ледяными зубами.

Никто из галантов не был невинной жертвой, – напомнила она себе. – Они убили его семью, весь его клан. И зачем? Чтобы развязать войну, в ходе которой погибли тысячи невинных людей. Но оправдывает ли это Тэша?

Нет, это его ноша, не моя. С этим должен разбираться он. Я лишь должна понять, какие чувства вызывают у меня его проступки. Моя ноша – это осуждение.

Ветер разъярился еще больше, камень покрылся инеем и побелел. Но Брин все еще держалась.

Причина моих сожалений, моих неудач в том, что я так и не простила его. До конца не простила. Вот моя ноша, и от нее я должна избавиться.

Кто я такая, чтобы судить его? Была ли я на его месте? Разве я – он? Кто дал мне право судить чужие прегрешения?

Как только возникла эта мысль, как только Брин дала ей развернуться, она поняла, что не может об этом судить. Она никогда никого не убивала, даже ни разу не помогла отцу забить овечку. Но и она совершала ошибки и была далека от совершенства. Она могла бы разглядеть доброту в душе Трессы много лет назад. И если бы это случилось, Тресса, возможно, не стала бы той циничной женщиной, в которую превратилась.

Я могла бы быть настоящей подругой Мойе и Падере – и особенно Роан. И уж точно могла бы быть более достойной дочерью.

А дядя Гэлстон! После удара молнии он повредился умом, и если когда-либо нуждался в поддержке родных, то именно тогда. Но Брин избегала его, он внушал ей страх. А ведь она была его племянницей, единственным выжившим членом семьи, и она ничего для него не сделала. О нем заботилась только Тресса, которую весь далль считал «злодейкой». Она проявила больше доброты по отношению к дяде Брин, чем сама Брин.

Да, она совершала ошибки… как и все остальные. Все падали, кто-то дальше и больнее других, но…

Кто я такая, чтобы судить?

– Я прощаю тебя, Тэш, – вслух сказала она. – И мне ужасно жаль, что я потратила на это так много времени.

В этот миг Брин пришлось закрыть глаза. Если бы она этого не сделала, то ослепла бы от собственного света.

Глава десятая

Желтое и розовое

В некоторых домах живут призраки. В некоторых призраках живет дом.

«Книга Брин»

Сури положила в сумку горбушку черного хлеба и кусок оранжевого сыра. Ей всегда нравились маленькие мешочки. Большие сумки предполагали слишком тяжелую ношу. В маленькие приятно было собирать такие сокровища, как гладкие камешки, разноцветные листья, нитки, зубы зверей или блестящие кусочки металла. У Сури больше не было подобных драгоценностей, но сыр с хлебом – тоже неплохо.

– Что ты делаешь? – спросила Макарета.

Она снова занялась ваянием, и ее руки покрывал толстый слой глины.

– Иду гулять.

Макарета вскинула брови.

– Ох, старушке это не понравится.

– Не могу больше сидеть дома. Я с ума схожу. По-моему, нас всех это слегка выводит из себя. – Она вкрадчиво улыбнулась Макарете и бросила взгляд на башмачки фрэи в форме мышиных мордочек. В ответ Макарета лукаво усмехнулась. – Ты куда-то ходила, – сказала Сури.

– Пришлось, – ответила Макарета, окуная пальцы в воду и поднимая их над скульптурой, чтобы остаток глины стекал на головы фигурам. – Надо было пригласить Мовиндьюле на встречу.

– Ну и мне надо выйти.

– Куда ты пойдешь? Я спрашиваю только потому, что Имали пожелает узнать, где искать тело. – Макарета улыбнулась.

– Мое или моей жертвы?

– Ха-ха, – делано рассмеялась Макарета. – Нет, серьезно, будь осторожна. – Она бросила взгляд через плечо на пустую стену, словно могла что-то увидеть сквозь нее. – Многие сейчас напуганы.

Имелось в виду, что сейчас многие фрэи сочли бы, что хороший способ побороть страх – это причинить боль рхунке.

– Я могу о себе позаботиться, – ответила Сури, перекинув веревку мешка через голову так, чтобы он висел под мышкой.

Макарета потрогала шею.

– Ошейник, не забыла? Никто не должен знать.

Сури коснулась металлического кольца вокруг шеи. Она так долго его носила, что и впрямь забыла о его существовании.

– Я выросла с волками, медведями, рэйо, лешими, зелеными яблоками и очень противным колючим кустарником. И со всем этим я могла справиться задолго до того, как обучилась Искусству. Все будет хорошо, только бы не столкнуться с Мовиндьюле.

– Он не единственный миралиит в городе.

Сури покачала головой:

– Дело не в этом.

Макарета нахмурилась:

– Веди себя хорошо. Он следующий фэйн и мой будущий муж. Я бы хотела, чтобы вы поладили.

Сури усмехнулась:

– Ох, и не надейся.

– Ладно. Как хочешь. А я собиралась пригласить тебя на свадьбу. Наверное, не стоит, раз ты, судя по всему, хочешь убить моего жениха.

– Неловко получится. – Сури зашагала к двери.

– Дом Арион на севере. С тех пор как она уехала, он так и стоит пустой. Проще всего добраться через Сад, там в это время года почти никого не бывает. Иди по самой широкой улице от площади прямо через Сад, потом снова по улице – и увидишь маленький дом с ярко-синей дверью.

– С чего ты взяла, что я иду туда?

– Не знаю, но куда еще тебе идти? У тебя не сказать чтобы много друзей в Эстрамнадоне.

– Логично, – согласилась Сури.

– Не задерживайся, – крикнула ей вслед Макарета. – Когда вернешься, сыграем в нити.

Сури хотелось настоящей прогулки, такой, которая привела бы ее в лес, но, поразмышляв, она отказалась от этой затеи. Сбежать она не пыталась, ей просто нужно было выйти из дома, нужно было убедиться, что она может это сделать. Как бы ей ни хотелось раствориться в объятиях деревьев, она знала, что это поставит дело под удар. Имали созвала собрание, стало быть, все началось. Еще один день ничего не решает. Независимо от того, чем все обернется, мир сильно изменится.

Собирался снегопад, и фрэев на улице было немного. Редкие прохожие не обращали на Сури внимания. Одетая во фрэйскую ассику и плащ, она почти не отличалась от них. Когда она добралась до площади, и в самом деле пошел легкий снег, покрывший землю тонким слоем белой пыли, на котором отчетливо виднелись свежие следы. Потом к ним добавились еще одни. Сури знала, как толковать следы, а сейчас это было совсем просто: одни маленькие, другие большие – мужчина и женщина.

Прогулка от дома до Сада ей понравилась, хотя и вышла короткой. Приятно было размять ноги и повидать новый мир. Даже холодное прикосновение снежинок к щекам вызывало приятные ощущения. Эти зимние поцелуи напомнили ей детство, когда она, дикая и свободная, играла в лесу, полном прекрасных приключений. Ее мир стал больше, а приключения – намного серьезнее, но почему-то теперь они были не такими прекрасными. Все стало более тусклым, серым, мелким. Она обрела волшебную силу, но из-за этого мир вокруг утратил свое очарование.

Сури сразу узнала дом Арион, как только увидела его. Он стоял чуть в стороне от дороги, спрятавшись за деревом; весной здесь наверняка будет очень красиво. Домик был маленький, изящный и скромный. Входная дверь оказалась не заперта. Сури стояла перед ней, слушая, как падают снежинки, и набираясь храбрости, чтобы толкнуть ее. Она не представляла, что найдет внутри. Скорее всего, ничего. И все же ей почему-то было страшно.

Внутри пахло плесенью. На колышке висел плащ с капюшоном. Сури коснулась его, потерла пальцами плотный материал.

Наверное, повесила его сюда перед выходом.

Посреди первой комнаты стоял маленький круглый столик, покрытый пылью. Смахнув рукой пыль со столешницы, Сури увидела, что он отполирован до блеска. В центре стояла ваза с давно засохшими цветами. Их останки прильнули к бокам вазы, словно тени, искажая ее рисунок. Под стол на равном расстоянии друг от друга были аккуратно задвинуты стулья. Сквозь распахнутые ставни в окно, обрамленное желтыми занавесками, падал свет, делая комнату веселой и яркой. Выкрашенные в розовый цвет стены имели праздничный вид, а мягкий ковер по тону соответствовал шторам солнечного цвета. Сури зацепилась носком за край ковра и постаралась тут же разгладить уголок и выпрямить кисточки.

Сколько времени прошло с тех пор, как Арион была здесь в последний раз? Подозревала ли она, что никогда не вернется?

Через арку в форме полумесяца Сури вошла в спальню. Над высокой кроватью возвышался красивый балдахин. Толстый матрас покрывало замечательное стеганое одеяло, вышитое – чем же еще? – желтыми и розовыми цветами. Сури провела рукой по ткани, по-прежнему красивой, несмотря на слой пыли. В шкафу висело несколько ярких ассик, одна из которых была отделана голубым кантом.

Ей бы это очень пошло.

Прежде чем сесть на кровать, Сури закрыла дверь платяного шкафа.

Арион жила в таком прекрасном, разноцветном мире. Когда Сури впервые с ней встретилась, раненая фрэя лежала, истекая кровью, на кровати Персефоны в темном, задымленном чертоге. Каким кошмаром это должно было казаться ей после мира желтых и розовых оттенков, нежного и солнечного.

Порывшись в мешке, Сури достала вязаную шапочку. Когда ее захватили в плен, она думала, что навсегда потеряла эту вещицу. Имали не могла даже представить себе, как много для нее значило, что ей это вернули. Подарок, маленький жест внимания стал для нее буквально всем. Сури поднесла шапочку к лицу и вдохнула. Шерсть давно утратила запах Арион, и Сури положила ее на кровать рядом с собой и разгладила.

– Ты дома, – сказала она, и впервые с тех пор, как ее обманули, схватили, проволокли по фрэйским землям, бросили в темницу, похоронили заживо и вынудили выдать ужасную тайну, Сури заплакала.

Когда Сури вышла из дома Арион, на улице стало еще более пустынно. Фрэи повсюду позакрывали ставни, стараясь удержать в домах тепло. У ворот Сада остались только Сури и ее тень. Она шла по извилистой дорожке мимо укутанных снегом кустов, пока не достигла ряда скамеек напротив побеленной двери. К ее удивлению, там кто-то был. В первый раз Сури никого здесь не заметила, но сейчас перед Дверью устроился мужчина в грязном плаще. Лицо его скрывал капюшон.

– Не знаешь, скоро ли она откроется?

Сури остановилась, и капюшон приподнялся, чтобы посмотреть на нее. Она покачала головой.

Плечи мужчины обмякли.

– Вот и я не знаю. Но думаю, уже скоро… уже совсем скоро.

Под капюшоном было странное лицо: одновременно молодое и старое, дружелюбное и пугающее, невинное и виноватое. Все эти противоречия дополняли друг друга, и мужчина смотрел на нее с приятной улыбкой. Сури не знала почему, но была уверена, что его вопрос не так прост, как кажется.

– Ты Сури. Верно?

Она кивнула, хотя вряд ли он действительно спрашивал, кто она такая. Кроме нее, в городе – да и вообще на этом берегу Нидвальдена – не было рхунов.

– Как ты научилась создавать стража?

– Что? – спросила она.

– То, что все называют драконом.

– А-а… – Сури слегка успокоилась, решив, что незнакомец просто проявляет обычное любопытство.

Наверное, всем любопытно. Даже я спросила бы оленя, как ему удалось взобраться на дерево.

Учитывая, что Нэйт завалило, она не считала нужным что-либо утаивать.

– Я нашла указания на каменной табличке под городом дхергов.

– Ты побывала в Агаве?

Сури удивило, что ему знакомо это название, но она не испугалась. Она предполагала, что многие в большом мире знали о различных неизвестных ей местах. Возможно, Агава не менее знаменита, чем Пайр.

– Да.

– И там был… ты встретилась с… э… – Жестами он изобразил нечто большое.

– С Бэлгаргаратом? Да.

– Видимо, это дхерги его так назвали?

Она кивнула.

Заинтересовавшись, он подался вперед.

– Что произошло?

– Мы его уничтожили.

Сури ожидала, что дальше он спросит, как именно, но на этот вопрос она не стала бы отвечать. Мало того, что это был болезненно личный вопрос, так она еще и сообщила Лотиану все о том, как создавать и уничтожать драконов, и считала, что больше ей добавить нечего.

– Значит, ты выяснила имя Хильдерагознерорахи?

Сури перестала дышать.

Увидев выражение ее лица, он кивнул:

– Да, это я его сотворил. – Он помолчал. – Это не столько он, сколько оно – неодушевленная тварь, по правде говоря.

– Как… как ты это сделал? – Ирония собственного вопроса заставила ее прибавить: – То есть я знаю как, но что ты использовал для того, чтобы коснуться глубинных струн? Должно быть, ты принес в жертву кого-то важного, но разве ты был не один?

– Сомневаюсь, что ты осознаешь хотя бы половину того, о чем спрашиваешь. – Лицо его помрачнело, и он снова сосредоточил взгляд на двери. Некоторое время он молчал, потом проговорил: – Я был не один. У меня были воспоминания.

– Ты принес в жертву воспоминания? Как?

– Их просто стираешь, как и все остальное. Струны творения могут и уничтожать, и созидать. Ты вытягиваешь нити и меняешь узор плетения, которое делает тебя тем, кто ты есть.

– И этого достаточно?

Он бросил на нее удивленный, даже ошеломленный взгляд.

– Принести в жертву жизнь любимого – ужасно, но его частица продолжает жить в твоей памяти. Ты по-прежнему можешь говорить с ним, делиться историями с другими, а иногда он навещает тебя во сне. В эти благословенные минуты тебе кажется, что он снова с тобой. Но, если убрать воспоминания, исчезнет все. Потом уже не больно, но само действие чудовищно. Ты убиваешь не того, кого любишь; ты убиваешь свою любовь к нему. Поскольку любовь – один из сильнейших элементов во вселенной, уничтожить ее – это как… Да, этого более чем достаточно.

– Какое воспоминание ты стер?

Он грустно рассмеялся:

– Откуда мне знать? – Он отвлекся от Двери, прогоняя невеселые мысли. – Должен сказать, на меня произвело впечатление, что тебе удалось победить моего стража. Выглядел он жутко.

– Это было не…

Она собиралась сказать «нелегко», но не смогла. Подобрать другое слово у нее не получилось. Все, что приходило на ум, обесценивало ужас, через который она прошла, двойные кошмары, мучившие ее до сих пор. Она задумалась, должна ли ненавидеть этого мужчину. Он создал тварь, и из-за этого ей пришлось…

Нет, я не могу перекладывать вину на чужие плечи. Минну убила я, а не кто-то другой. Мне с этим жить. Воспоминание приносит боль, но все же… он прав, по крайней мере, я ее помню.

– Не важно, – отмахнулся мужчина в капюшоне. – Я понимаю. Когда приходит время, все мы делаем то, что должны, и надеемся, что в конце концов все обернется так, что наши жертвы будут не напрасны. Но будущее непостоянно, и никогда не знаешь, что оно принесет.

Сури кивнула.

– Ты не спросила, кто я такой.

– А надо?

Он пожал плечами:

– Большинство спрашивает.

– И что ты им говоришь?

– Называю имя, которое ничего не значит.

– Ты – Древний.

Он задумался и кивнул, выпятив нижнюю губу, будто оценивая утверждение.

– Наверное, так и есть. Я стар, и я такой один.

Больше он ничего не добавил, и Сури пошла прочь. Помедлив, бросила взгляд на Дверь.

– Ты уже давно ждешь, когда откроется эта Дверь?

– Да.

– Что будешь делать, когда это произойдет?

На его губах появилась улыбка, и мужчина на скамейке тихо рассмеялся:

– Войду.

Глава одиннадцатая

Элисин

Элисин – такое место, верить в которое способен только ребенок. Чем дольше живешь, тем больше убеждаешься, что он не может существовать.

«Книга Брин»

Добравшись до вершины колонны и вновь очутившись под туманным серым небом, Брин увидела, что мост через Бездну и правда разрушен. Это не должно было ее удивить. Не то чтобы она сомневалась в рассказе Тэша, но зрелище поразило ее.

Не было ничего удивительного и в том, что войска, королева, банкоры и дракон тоже исчезли. Не сказать, чтобы их отсутствие разочаровало Брин.

Наверняка к тому месту, где она сейчас стояла, не раз подходили и другие – когда здесь был мост, – но, будучи первой, кто поднялся сюда из Бездны, она считала, что оно в некотором роде принадлежит ей. Как великий исследователь-первопроходец, она официально дала ему имя – Столп утраченного сожаления, – решив, что по праву заслуживает этой привилегии.

Любой из обитателей Нифрэла назвал бы его в свою честь. Фенелия права. Мне тут не место.

Пустынный, потрескавшийся ландшафт Нифрэла не тревожило ничье присутствие. Ни одна душа не ждала их; никто не надеялся на их возвращение.

Какой в этом смысл? Из Бездны никто не возвращается.

Если бы королева поставила часовых на дальней стороне, где остаток сломанного моста торчал, словно язык, в сторону Столпа Элисина в чрезвычайно нахальной манере, они бы непременно заметили Брин. Она сияла, как полуденное солнце, и ей негде было спрятаться. Как оказалось, часовых не было. Это не имело значения. Брин не боялась, что ее заметят. До Двери ей осталось всего несколько шагов. Сбросив остаток ноши, Брин знала, что может покрыть это расстояние меньше чем за секунду. Оглядываясь в сторону разрушенного моста, она также поняла, что ей не составит труда перепрыгнуть через пропасть.

Готова поспорить, я могла бы пробежать через весь Нифрэл в мгновение ока.

Но это придется оставить на потом. Она повернулась лицом к будущему.

Врата Элисина мерцали внутри пещеры. Прелесть сияния манила Брин, и она вошла. Дверь оказалась меньше и уже, нежели Врата Рэла и Нифрэла. Может, потому что сюда было труднее добраться.

Сквозь проем она не видела ничего, кроме света. Подойдя ближе, Брин прищурилась и заметила в глубине какое-то движение. Кто-то шел ей навстречу с другой стороны Двери. Это оказалось прекрасное создание, излучавшее силу и облаченное в роскошную броню. Шлема на голове не было, и на плечи ниспадали длинные волосы. Великолепная женщина с суровым, целеустремленным лицом и печальными, но серьезными глазами. С такой лучше не связываться. Во всех своих путешествиях по загробному миру Брин еще не встречала подобной ей. Сказать, что она произвела впечатление, – значит ничего не сказать.

Я смотрю сквозь дверной проем и вижу одну из героинь, обитающих в раю, или же это очередная богиня?

Женщина, шагавшая ей навстречу, остановилась одновременно с Брин.

Брин подняла руку, чтобы помахать.

Женщина повторила жест.

Великая Праматерь всего сущего… это же я!

Свет лился не с другой стороны. Это было ее собственное сияние. Дверь оказалась зеркалом.

Доспехи из эшим, не способные существовать в Бездне, вновь покрыли тело Брин и выглядели еще прекраснее, чем раньше. И это не все. Глядя на свое отражение, она заметила нечто странное. Она четко видела висевший у нее на шее ключ, но…

Брин подняла руку. Ключа не было. По крайней мере, на виду. Он по-прежнему был скрыт под рубахой, а та теперь оказалась под роскошным нагрудником, однако в зеркале Брин видела его висящим снаружи. Дверь в Элисин знала.

Брин протянула руку и коснулась зеркальной поверхности, но ничего не почувствовала. Рука прошла насквозь.

Наверное, достаточно просто иметь ключ при себе.

Она отошла и некоторое время стояла, глядя на свое отражение, на этот невероятный образ. Она выглядела словно королева кримбалов, словно богиня.

Неужели это и вправду я? Или выдуманная мною иллюзия?

Брин посмотрела себе в глаза. Зеркала внутри зеркал, бесконечная Бездна, глубже той, из которой она выбралась.

Или же это настоящая я, а другая – иллюзия?

Она не нашла ответов, только еще больше вопросов, которые, как отражения в ее глазах, лишь умножались.

Возможно, ответы я найду по ту сторону зеркала.

С этой мыслью Брин закрыла глаза и вошла.

Еще не открыв глаз и не осмотревшись, Брин услышала музыку. До ее слуха донесся нежный звон и дрожащие переборы струн. В лицо дохнуло теплом. Ее приветствовал легкий, прохладный, сладкий ветерок, напоенный ароматом весенних цветов. Смотреть не хотелось. Ничто не сравнилось бы с красотой, нарисованной ее воображением, порожденной звуками и запахами. Рай, безупречное место. Рэл и Нифрэл оказались ужасными, потому она и здесь ожидала разочарования. Возможно, Элисин окажется местом утраченных надежд, ложных мечтаний и…

– Брин?

Она открыла глаза.

Первое, что она заметила, изумило и ошеломило ее, хотя, оглядываясь назад, она понимала, что удивляться тут нечему. Прежде всего – цвета. Она так привыкла к огненно-красному пожару нифрэльских битв и тусклым черно-белым оттенкам Рэла, что внезапное обилие зеленого, синего, коричневого, алого и пурпурного буквально потрясло ее.

Вторая мысль Брин была намного проще: Рэйт?

– Добро пожаловать, – сказал Рэйт.

Он выглядел иначе. Не то чтобы изменился до неузнаваемости, но было в нем что-то не совсем привычное. С момента их последней встречи прошли годы, и, разумеется, каких-то изменений следовало ожидать: ну, скажем, прибавившихся морщин. Однако Рэйт не выглядел старше. Скорее, даже моложе. Лицо его приобрело более здоровый цвет – или ей только так кажется теперь, когда она вновь оказалась в мире ярких красок?.. Усталость, которую она неизменно видела в его глазах, исчезла. Вот в чем все дело. Он стоял, расправив плечи, а на его губах играла улыбка.

Разве я когда-нибудь видела, чтобы Рэйт улыбался?

Высокий дьюриец был одет в длинную бежевую рубаху, подпоясанную белой веревкой. Такая одежда годилась для сна. Рубаха была пошита из прекрасного материала отличного качества, однако фасоном и простотой походила на рубище бедняка, особенно если вспомнить, как богато одевались обитатели Нифрэла или даже Элан.

– Добро пожаловать в Элисин, – повторил он, протягивая к ней руки.

Брин почувствовала себя измученным жаждой путником в пустыне, которому неожиданно предложили ведро воды. Для того, кто выбрался из Бедны и изголодался по доброте, уюту, теплу и надежде, дьюриец олицетворял собой убежище от жестокого мира. Она бросилась к нему, и Рэйт подхватил ее. Она наслаждалась его сильными, дружескими, такими знакомыми объятиями. Покинув Драконий лагерь, она изо всех сил пыталась стойко переносить лишения. Не позволяла себе плакать в болоте, показывать одолевавший ее ужас во время марша на битву или кричать на своих спутников в Бездне, когда те, опустив руки, смирились с поражением. И уж точно она не могла допустить ни капли жалости к себе, пока карабкалась по колонне. Но все это осталось позади. С ней был Рэйт, и от него ей нечего было скрывать.

– Я единственная… единственная, кто остался, – зарыдала Брин, не задумываясь о том, понимает он ее или нет. Внутри будто прорвало плотину. – Мне пришлось их всех бросить: Мойю, Тэкчина и Дождя; Гиффорда и Роан; Трессу и… Тэша. О, Великая Праматерь, я бросила его! Я оставила их всех в Нифрэле, а большинство в Бездне. Мне так жаль. Это ужасно. Ужасно! Я подвела их и не знаю, смогу ли сама сделать все остальное!

– Все хорошо, Брин. – Рэйт крепко обнял ее. – Тихо, тихо. Все хорошо.

– Нет, ты не понимаешь! Мы должны были прийти вместе, а осталась только я. Не знаю, смогу ли в одиночку завершить наше дело. И не знаю как! Надеяться не на что, и все они умрут напрасно. Во всем буду виновата я.

– Ты здесь, Брин. Ты выбралась.

– Но не я должна быть здесь. На моем месте должен быть Гиффорд, или Мойя, или даже Тресса. Кто угодно, только не я!

Рэйт улыбнулся, в его взгляде читалась гордость за нее, а еще мелькнула веселая искорка.

– О, Брин, это всегда должна была быть ты. Такова твоя судьба, и так было с самого начала. Неужели тебе не ясно? До войны, до того, как я пришел в Далль-Рэн, все крутилось вокруг тебя. И так будет еще долгое время.

– Что? Нет… Ты не понимаешь!

– Понимаю. Мы все понимаем. Поверь мне.

Он положил большую руку ей на затылок и, успокаивая, нежно прижал к груди. Брин плакала, не в силах остановиться. Затем подняла голову и сквозь слезы спросила:

– Мы?

Рэйт молча кивнул.

– О ком ты говоришь?

Она вытерла мокрые глаза и осмотрелась. Они стояли на широкой проселочной дороге, которая шла по роскошным лесам и полям. Пологие зеленые холмы, позолоченные светом, разбегались, подобно волнам, по прелестной долине, заросшей сочной травой и дикими цветами. Вдалеке синели горы, а над головой сияло голубое небо.

– Какая красота!

– Видела бы ты все это в хороший день.

Брин шагнула вперед и вгляделась в ясное небо. Солнца – по крайней мере, светящегося шара – она не увидела. Однако сверху разливалось прекрасное сияние.

– Это плохой день? Чем же он плох?

– Об этом позже. – Рэйт положил руки ей на плечи. – Ты стала выше, чем на моей памяти.

– Я выросла.

Он неодобрительно заворчал:

– Постарайся избегать этого в будущем.

– Ну, я мертва, так что это будет нетрудно.

– Возможно. – Он подмигнул ей и улыбнулся: – Но пока что я хочу, чтобы ты посмотрела на эту тропу и глубоко вдохнула.

– Зачем? Нам ведь не нужно дышать?

До ее слуха донесся его вздох.

– Не помню, чтобы раньше ты была такой несговорчивой.

– Говорю же, я выросла.

– Просто сделай то, о чем я прошу.

Брин глубоко вдохнула и удивленно округлила глаза. Она думала, что, карабкаясь по колонне, избавилась от своей ноши. Но нет. Лишь теперь, вдыхая, она чувствовала, как затаенные опасения и страхи, которые она по-прежнему носила с собой в закоулках души, начали отступать. Тяжесть, которую она, сама того не зная, несла из одного конца Нифрэла в другой, и груз ответственности, и чувство вины за то, что оставила спутников в Бездне, исчезли. Ее охватило непередаваемое ощущение полета, которое с трудом можно было назвать легкостью. Брин вдруг пришло в голову, что подобное она испытывала во время летних празднеств, когда жители Далль-Рэна подкидывали ее высоко вверх на туго натянутом куске ткани, который все вместе держали. Каждый раз, взмывая в воздух, Брин чувствовала, как в животе у нее все переворачивается, и смеялась от накрывавшего ее радостного, щекочущего ощущения. Сейчас ее захлестнуло то же самое бурное, ни с чем не сравнимое чувство полнейшего восторга. В мире Элан такие минуты были редкостью. Здесь же она поймала ту единственную ноту, которая, казалось, звучала бесконечно.

Нота. Да, вот что это такое. Все вокруг – музыка. Не просто звуки, но и свет, и запахи, и пейзаж.

Все это переплеталось в совершенное музыкальное полотно: капли росы, ветерок, играющий ветвями, трепет цветочных лепестков.

Она посмотрела на Рэйта, и тот снова улыбнулся ей.

– В свой первый день я станцевал джигу.

В ответ она лишь скептически усмехнулась.

– Выражений радости не следует стыдиться, особенно здесь. В мире Элан, насладившись вкусным блюдом, рыгаешь. Так мы выражаем восхищение искусством повара. В Элисине для этого служат танцы, пение и смех.

Он взял ее за руку и повлек за собой.

– Идем. Кое-кто хочет с тобой познакомиться. Пришли бы и другие, но времени мало, и тебе придется поторопиться.

– Кто-то хочет встретиться со мной? – озадаченно спросила Брин. – Кто?

– Увидишь.

Рэйт повел ее по дороге к свету. В отличие от света в Рэле, этот излучал тепло. Они перепрыгнули поваленное дерево и миновали небольшую возвышенность, где рос фруктовый сад. С ветвей свисали красные, желтые, оранжевые и зеленые плоды. Несколько плодов упали и скатились к дороге по склону холма.

– Их можно есть?

Рэйт обернулся:

– Конечно.

– На что они похожи по вкусу?

– На все, что захочешь.

Брин рассмеялась. Рэйт – нет.

– Ты серьезно?

– Попробуй.

Брин схватила идеально круглый оранжевый фрукт с гладкой кожицей и без черешка.

– Просто откусить?

– Как хочешь. Это твой плод.

Брин лизнула его.

Сладкий. Как мед.

Она откусила кусочек, и по пальцам у нее побежали изумительные ручейки сока. Почему-то оранжевый шарик размером с яблоко по вкусу напоминал чернику. И более сочной, восхитительной ягоды она никогда не ела.

– Потрясающе!

– Обычно так и бывает. Вряд ли люди выберут что-то отвратительное на вкус.

За поворотом виднелось прелестное поле с тихим прудом, чуть поодаль возвышалось похожее на мощный дуб дерево, приветливо раскинувшее ветви над тремя женщинами.

– Позвольте вас познакомить. – Рэйт взмахнул рукой. – Брин, Хранительница Уклада клана Рэн, представляю тебе Гилиндору Фэйн.

Брин впервые видела фрэя, одетого не в переливчатую ткань и не в бронзовую броню. Фрэя, на которую указал Рэйт, носила простое голубое платье ниже колена, а в руке держала наполовину сплетенную корзину. Она улыбнулась и мягко кивнула в знак приветствия.

– Очень рада наконец с тобой встретиться.

Откуда фрэя в Элисине знает о моем существовании? И почему она хотела со мной встретиться?

– Гилиндора… – начал Рэйт.

– Плетет отличные корзины, – с улыбкой перебила его фрэя.

– Понятно, – ответила Брин. – Приятно познакомиться. Моя мать занималась ткачеством… большей частью из шерсти.

Гилиндора кивнула:

– И, судя по всему, вырастила прекрасную дочь. – Она широко улыбнулась, остальные рассмеялись.

– Я… – Брин осеклась. – Кажется, я что-то упустила.

– Вовсе нет, дитя, – заверила ее Гилиндора.

– Просто мы рады тебя видеть, – сказала одна из двух других женщин, вставая и приветливо улыбаясь. Она выглядела худенькой, хрупкой и такой юной. Почти девочкой. – Она невероятная, правда?

– Я тебя знаю? – спросила Брин.

Улыбка, глаза и голос незнакомки о чем-то ей напоминали.

– Меня зовут Ария, – ответила та. – Полагаю, ты знаешь моего сына, Гиффорда.

– Ты – Ария? – Брин прижала ладони к щекам и глупо огляделась по сторонам, точно слова Арии могли каким-то образом перенести сюда, на дорогу, ее сына. – О, Великая Праматерь всего сущего! – На глазах у нее выступили слезы. Несмотря на легкость во всем теле, ноги у Брин подкосились, и она рухнула на колени. – Мне очень жаль… Ох, мне так жаль. Гиффорд – твой сын – он был со мной. Он мог бы…

– Знаю.

Ария опустилась возле Брин на колени и взяла девушку за руки. Ее прикосновение… Иначе как волшебным его нельзя было назвать. Брин сразу стало лучше.

При жизни Брин не встречала Арию, но все обитатели Далль-Рэна, кто был с ней знаком, отзывались о ней наилучшим образом. В клане она слыла героиней, хотя скончалась, едва выйдя из детского возраста. Свою короткую жизнь она прожила достойно. Она брала последней и первой отдавала, была красивой, доброй, понимающей, всепрощающей и не по годам мудрой. Никто не сказал о ней ни одного дурного слова. Вопреки громким утверждениям людей вроде Падеры, Брин подозревала, что эти рассказы слишком хороши, чтобы быть правдой. Просто со временем в памяти людей остался идеальный образ, а все недостатки Арии были забыты. Никто не мог быть настолько совершенным. Это невозможно.

Или возможно?

– Он… он искал тебя в Рэле, – сказала ей Брин. – А потом мы упали в Бездну.

Ария кивнула. Ее лицо лучилось любовью.

– Гиффорд выиграл забег. Он двигался быстрее, чем кто-либо в истории, и всех спас.

Глаза Арии наполнились слезами.

– Знаю, дорогая моя. Я слышала рассказы и не ожидала ничего другого.

– Гиффорд остался в Бездне, потому что не хотел покидать Роан. Это его жена.

– Похоже на одну нашу знакомую, – заметила Гилиндора, улыбнувшись Арии.

Мать Гиффорда всхлипнула, вытирая мокрые щеки.

– Он так хотел с тобой увидеться, – сказала Брин. – Он любил тебя, хотя и не знал.

– Если он сын своей матери, – сказал Рэйт, – ему, вполне возможно, еще выпадет такая возможность.

Брин снова вытерла лицо.

– Я чувствую себя так глупо. Оказалась в таком замечательном месте и никак не могу перестать реветь.

Она снова всхлипнула и посмотрела на третью девушку. На вид та была в том же возрасте, что и Брин, когда умерли ее родители.

– Брин, – сказал Рэйт. – Это моя сестра, Дэдрия. Она уже давно хотела с тобой познакомиться. Она сказительница.

– Рада знакомству. – Брин кивнула девушке.

– Я никогда не встречала настоящего Хранителя, – сказала Дэдрия. – В нашей деревне их не было, особенно таких важных, как ты. – Девушка смущенно указала на остальных. – Я не такая, как вы. Я не совершила никаких подвигов, чтобы оказаться здесь, не заслужила свое место. Меня пригласил Рэйт.

– А так можно? – удивилась Брин.

– Конечно, – воскликнула девушка. – Разве можно быть по-настоящему счастливым, если тому, кого любишь, не позволено быть с тобой? Элисин не был бы раем, если бы это означало разлуку с любимыми.

Рэйт кивнул.

– Труднее всего убедить других принять правду. Некоторые, вроде моего отца и братьев, не понимают, как это действует, поэтому не позволяют себе войти. Другие, как, например, моя мать, не готовы. Те, кто приходит сюда сами, в некотором роде всегда здесь были. Это трудно объяснить. А я, в отличие от тебя, никогда не умел управляться со словами.

После Бездны Брин чувствовала, что понимает его лучше, чем он думает. Раньше она бы в это не поверила, но люди и в самом деле были худшими врагами самим себе. Тэш мог бы выбраться, если бы превозмог свой груз. Они все могли бы. Однако они чувствовали, что заслужили страдание. Чувство вины приковывало их ко дну.

– Нам пора, – перебила Гилиндора, положив руку на плечо Дэдрии. – Не забывай, ей предстоит неблизкий путь.

– Жаль, что ты пришла не в лучший день, – сказала Ария, когда они направились к синим горам.

– Рэйт тоже говорил, что сегодня плохой день, но я не понимаю почему, – призналась Брин.

Ария перевела взгляд на Рэйта, тот – на фрэю.

– Потому что на дворе буря, – пояснила Гилиндора.

Брин посмотрела на ясное небо.

– Не здесь, милая, – сказала фрэя. – Не здесь.

Путешествие по Элисину оказалось чудесным, и Брин перестала волноваться о бурях и о том, почему все вокруг нее вели себя так странно. Они не все ей рассказали… вернее, не рассказали вообще ничего, но, когда она видела, как все четверо смеются, поют, а порой даже пускаются в пляс, ей казалось, что беспокоиться не о чем. Лучше всех танцевала Ария, двигаясь бесстрашно и дерзко. Сестра Рэйта делала колесо. Гилиндора прекрасно пела. Брин не понимала слов, но этого и не требовалось, ведь смысла птичьего пения она тоже не понимала. Брин никогда бы не подумала, что Рэйт умеет танцевать, но он делал это замечательно. Один раз он взял ее за руки и кружил до тех пор, пока ее ноги не оторвались от земли. В воздухе Элисина разливалась радость, траву под ногами наполнял восторг, и все вокруг светилось счастьем. Но даже здесь Брин не могла избавиться от всех волнений. Этот пир не был предназначен для нее. Она здесь всего лишь гостья.

И это плохой день.

К тому времени, как они пересекли долину и вошли в предгорья, на нее начало давить осознание того, что она должна уйти. Элисин был словно уютный дом, наполненный теплом потрескивающего очага, ароматом свежей выпечки и радостным смехом друзей, но снаружи бушевала буря. Брин знала, что вскоре ей придется столкнуться с этим ужасным ураганом. А ведь тогда она будет одна.

Во время путешествия Брин обнаружила, что Элисин населен значительно меньше, чем Рэл или Нифрэл. Поначалу ей казалось, что кроме них пятерых здесь вообще никого нет, однако время от времени вдалеке на холме появлялся чей-нибудь силуэт. Гилиндора или Ария махали рукой, и им отвечали. Брин следовало бы поинтересоваться, кто эти незнакомцы, и не пренебрегать обязанностями Хранителя, но мысли о буре не покидали ее. Она затихла, ее спутники тоже молчали, давая ей возможность спокойно предаваться размышлениям.

Брин пришла на ум мысль о несовершенстве каждого из загробных царств. В Рэле царил покой, но там было однообразно и уныло. Нифрэл щекотал нервы, но был преисполнен страхом, насилием и жестокостью. А радостный и яркий Элисин страдал от осознания того, что повсюду за его пределами царит боль. Подобные сожаления были специально созданы для тех душ, что в нем оказывались.

Мир сломан. И Пайр, и лик Элан разбиты на осколки.

Брин казалось, что она смутно догадывается, как собрать эти осколки воедино и какую форму все должно принять, вновь став целым. Однако каких неимоверных усилий это потребует!

Да и возможно ли исправить все до конца?

Рядом с тропой на возвышении, с которого открывался вид на поля и синевшее за ними море, примостился красивый домик. Он был маленький, выстроенный большей частью из камня, с соломенной крышей. В оконных ящиках цвели красные цветы, а от дороги к двери змеилась дорожка, выложенная ловко подогнанными камнями. Дверь с полукруглым верхом была выкрашена ярко-зеленой краской. Они остановились, и Ария постучала.

– Кто здесь живет? – спросила Брин.

Не успел Рэйт ответить, как дверь открылась, и на порог вышла прекрасная женщина. Роскошные золотистые волосы ее ниспадали до пояса, а глаза были темными, словно плодородная земля.

– Значит, она наконец прибыла, – без тени удивления произнесла дама. – Прошу, входите.

Брин не могла даже предположить, сколько ей лет. Несмотря на красоту молодости, ее грация и сквозившая в голосе уверенность выдавали глубокую мудрость. Без какой-либо причины, а может, по всем причинам сразу Брин полюбила ее. Дама улыбнулась, придерживая дверь. Остальные вошли, но, когда Брин приблизилась, ее глаза вновь наполнились слезами. Стоя перед дамой, Брин, сама не зная почему, начала всхлипывать. Она не чувствовала ни боли, ни тоски. Так же она плакала, когда встретила в Рэле родителей, но эту женщину Брин не знала. Мгновение спустя она кинулась даме в объятия.

– Все хорошо, – прошептала та, смахнув с лица Брин влажные волосы. – У тебя все будет хорошо.

Брин продолжала плакать. Стоя в дверях, дама терпеливо обнимала ее. Наконец Брин обрела голос и заставила себя спросить:

– Кто ты?

– Я твоя мать.

Брин удивленно подняла голову.

– Ну ладно. – Дама загадочно улыбнулась. – Я твоя очень дальняя прабабка. Меня зовут Мари. Я третья дочь Этона и Элан.

Брин ахнула, вздрогнула и окончательно растерялась.

– Я должна… не знаю… я должна преклонить колено?

– У меня есть стулья. – Мари улыбнулась, и ее улыбка излучала истинную любовь.

Жестом она указала в глубь дома. Именно так Брин и представляла себе идеальное жилье. Деревянный пол, сиденье с подушкой возле окна, распахнутые ярко-зеленые ставни, мягкие стулья и каменный очаг, на котором дымился котелок. Брин обвела комнату изумленным взором. Окрашенные стены были покрыты желтыми и оранжевыми кругами и извилистыми линиями, потолок украшали нарисованные звезды и небесные светила.

Все гости уже расселись вокруг очага. Мари дождалась, пока Брин займет свое место. В доме имелось много стульев, но та, скрестив ноги, села на пол, как делала дома. Брин казалось, что она вот-вот увидит мать за ткацким станком и Мойю за прялкой. Она никак не могла избавиться от ощущения, что этот дом ей роднее того, где она выросла. Похоже, именно такое жилище пытались обустроить ее родители, да и вообще все.

Мари села рядом; ее белое одеяние опустилось на пол, словно густой туман.

– Я просила их привести тебя, чтобы мы могли поговорить, – сказала она.

Брин кивнула, изо всех сил стараясь сохранять серьезный вид, но ей было трудно сосредоточиться.

Это место так прекрасно. Вот где все должны жить.

– Брин, тебе нужно собраться с мыслями. Знаю, здесь это нелегко, но в конце этой дороги находится выход из Пайра и вход в Священную рощу. Войдя туда, ты вернешься в мир Элан.

– Туда, где буря, – прошептала Брин.

– Да.

– Но… – Бросив взгляд в открытое окно, Брин увидела, как на куст с ягодами села птица. – Не могла бы я просто… – Она замолчала, не договорив. Она уже не была ребенком, но чувствовала себя маленькой. – Я хочу остаться здесь. Мне бы хотелось… но дело не только в этом. Я не думаю, что у меня получится. Я должна отправиться в Эстрамнадон, но это земля фрэев. – Она покосилась на Гилиндору. – Нашим провожатым должен был быть Тэкчин. Ему знакомы и город, и язык. Со мной были и другие, все герои, настоящие герои. Они бы сумели довести дело до конца, но мне это не по плечу. Я даже не совсем понимаю, зачем я здесь. – Она смахнула с лица волосы и вытерла все еще мокрые от слез щеки. – Тогда я сказала, что хочу помочь другу, но, по-моему, это неправда. Наверное, я просто не хотела, чтобы меня оставили одну. Не хотела быть единственной, кто ничего не делает. Но есть причина, по которой я никогда ничего не делала. Я не могу ничего сделать. Я не герой, я только пишу о них.

– Брин, – привлек ее внимание Рэйт. – Ты выбралась из Бездны.

Ария кивнула:

– Такого никто никогда не делал.

– Ну ладно, это было трудно, но лишь потому, что я тащила на себе груз. Как только я от него избавилась, подниматься стало легче.

– Но ты оказалась достаточно умна, чтобы понять это, – сказала Гилиндора. – И достаточно сильна, чтобы это осуществить.

Брин кивнула:

– Хорошо, допустим. Конечно, я все понимаю, но ведь здесь другие правила, да? В том мире я ничего собой не представляю. И в этот раз я буду одна. Я не такая, как прочие. Я всего лишь создала книгу, которую могут прочесть только два человека, и оба они потеряны в Бездне. Я даже не знаю, что должна сделать. Мы думали, что идем спасать Сури, но Тресса сказала, это ложь. Вместо этого я должна достать какой-то рог и передать его Нифрону. Но я не знаю ни где его найти, ни даже как он выглядит.

– Он приблизительно такого размера, – сказала фрэя, расставив ладони примерно на фут.

В эту минуту в голове Хранительницы все встало на свои места.

Настоящая цель похода – принести нечто под названием Рог Гилиндоры.

Она изумленно уставилась на фрэю.

– Тебя зовут Гилиндора! Это твой рог!

Та кивнула:

– Я первый фэйн своего народа, и этот рог даровали мне – всем фрэям, – чтобы мы не уничтожили друг друга. Это наша самая священная реликвия. Но с виду в нем нет ничего особенного. Большинство видит перед собой старый бараний рог. Однако на нем высечены символы.

– Письмена?

Фрэя кивнула:

– Об этом никто не знает – пока. Все принимают их за обыкновенный узор. Возможно, кто-то даже предполагает, что это магические руны типа Оринфар. Но на самом деле это слова – слова, которые ты можешь прочесть.

– Как такое возможно?

– Потому что ты изобрела язык, на котором они написаны.

Первым побуждением Брин было опровергнуть это утверждение. Это невозможно! Рог явно был древним, но, даже если это не так, Брин никогда не бывала на фрэйской стороне реки Нидвальден. Однако она не могла отрицать свою способность читать таблички в Агаве, написанные Древним. Трилос использовал ее язык, или, может, она использовала его язык. Разобраться в этой путанице – что придумала она, а что он – было невозможно. Она понятия не имела, как все это вообще могло произойти, но в то же время не могла отрицать реальный факт.

– Что там написано? – сгорая от любопытства, спросила Брин.

Наверняка на рог нанесено нечто мудрое или магическое. Брин не сомневалась, что фэйн покачает головой, откажется отвечать на вопрос и скажет: «Это за гранью твоего понимания, дитя». Однако Гилиндора усмехнулась:

– Указания, как им пользоваться. – Она прижала руку ко рту и смущенно рассмеялась. – Как это ни забавно, но, хотя в будущем все научатся читать, природа рога будет забыта. Странно, как все иногда поворачивается.

– Вы все умеете видеть будущее?

– Нет, – сказала Мари. – Но тот, кто нанес на рог письмена, умел. Он весьма ясно все видит.

– Турин, – сказала Брин.

Все кивнули. До сих пор Брин не подозревала, что простое движение головой может передавать столько чувств. Каждый кивок был преисполнен невероятной печали.

Брин опустила глаза к лучу света, падавшему в окно и расползавшемуся по полу вытянутым косым прямоугольником. Свет был золотистый, намного ярче и насыщеннее, чем что-либо в мире Элан.

Даже свет на полу в этом месте – чудо. Я могла бы вечно разглядывать его. Как здесь замечательно! Я хочу остаться.

– Не уверена, что должна поступать так, как он хочет, – выпалила Брин слова, которые так долго держала в себе. Как слезы, пролитые на плече Рэйта, признание вырвалось само. – Малькольм… – Она посмотрела на Рэйта. – Он сказал тебе, что его зовут Турин, но он также известен как Уберлин. Ты знал об этом?

– Тогда не знал, – ответил дьюриец, – но да, я слышал легенды.

– Поэтому я не могу не думать о том, что, выполнив миссию, которую возложил на нас он, я стану пособницей злодея. – Она посмотрела на Мари: – Ты можешь сказать, так ли это?

Мари встала, подошла к окну и задернула шторы. Комната погрузилась в полумрак.

– Поэтому ты здесь, поэтому я попросила привести тебя ко мне. – Она перешла к другому окну. – Важно, чтобы ты многое узнала, но должна предупредить: история эта не из приятных, и я не могу рассказать тебе все, поскольку под конец меня там уже не было. – Мари задернула другие занавески, и воцарилась темнота.

Она снова присела у очага, где разгорелся небольшой огонь.

Богиня человечества выпрямилась, и остальные тоже зашевелились. Очевидно, послушать историю хотелось не только Брин. Мари положила руки на бедра и наклонилась вперед, приняв положение, в котором все сказители рассказывали свои лучшие истории.

Может, эта техника передавалась по наследству от родителя к ребенку в течение тысячелетий. Или я каким-то образом служила проводником для Мари, когда рассказывала древние сказания?

Брин всегда казалось, что в способности Хранителя переносить слушателей в иные времена и места есть нечто мистическое.

Может, это что-то вроде заклинания.

Брин пришла к выводу, что магия встречается куда чаще, чем она предполагала.

Дело не в том, что в обычной жизни магия такая уж редкость. Возможно, на нее просто не обращают внимания, ее не замечают.

– Турин развязал Первую войну против нас, его братьев и сестер, – начала Мари мягким, но зловещим голосом, который захватил внимание всех собравшихся. Брин представила, что даже птицы на улице – те, кто были неподалеку – замерли и прислушались. – Нашему отцу, Этону, не понравилось то, что он увидел. Это подтверждало его правоту. Но вместо матери, нас или Турина он покарал Элурию. В своей бесконечной мудрости он определил, что вина лежит на ней, ибо она даровала Турину вечную жизнь. Она нарушила закон, посему он обрушил свой гнев на нее.

– Что он сделал?

– Этон отрекся от нее. Отвернулся от нее. – Мари сложила руки, прижав кончики пальцев к губам. При этом остатки света, сочившегося сквозь ткань занавесок и из других комнат, погасли, погрузив все в полную темноту. – Элурия рыдала и молила о прощении, но Этон отказался ее слушать. Он запечатал ее в камне, отрезав от своих даров: дождя, тепла и света.

Они сидели в темноте, и лишь неяркое мерцание угольков в очаге освещало их лица. Все взгляды были устремлены на Мари. Снаружи птицы и правда перестали щебетать. Ветер в листве затих. Весь Элисин замер, пока Мари рассказывала, а ее голос тем временем стал ниже и громче.

– Турина было не остановить. Он объявил себя Великим Королем. Его войска – многие из тех, кто присягнул Рексу Уберлину, – вырвались из Эреба и осадили наши города. Война набирала обороты. Первой он убил Феррол и превратил ее смерть в зрелище. Видите ли, она первой обратилась против него после смерти Трилоса. Турин унизил Феррол перед стенами ее же города. Затем заставил ее смотреть, как горит город и погибают ее потомки. – Мари закрыла глаза, и в свете угольков Брин увидела на ее лице выражение боли. – Следующим был Дроум. Уберлин разгромил его, и хотя к нему он был менее жесток, он все же убил Дроума. К тому времени как Рекс Уберлин подступил к моим укреплениям, он уже устал и милостиво даровал мне быструю смерть. Думаю, потом он сожалел об этом. Полагаю – да, я даже тогда была в этом уверена, – он не хотел меня убивать. Я была его младшей сестрой. Но к тому времени он уже избрал тропу, с которой не мог свернуть. Пройти по ней обратно нельзя. Тогда он не знал о судьбе Элурии. Он был слишком занят нашим умерщвлением. Когда все его братья и сестры оказались мертвы и заточены в Пайре, он обратил внимание на то, что осталось от их детей, бежавших по морю на запад. Преследуя потомков Феррол, он обнаружил Священную рощу и узнал, что сотворил Этон. Тогда Турин бросил вызов собственному отцу. Он пошел войной на само небо.

Мари замолчала. Снова опустив руки на колени, она безмолвно глядела в пол.

После продолжительной паузы Брин спросила:

– Что произошло?

Мари печально улыбнулась:

– Истинная Хранительница. Я бы хотела рассказать тебе, дитя мое, но я не знаю. Меня там не было. К тому времени я уже умерла. – Мари слегка усмехнулась, словно добрая тетушка, некогда бывшая очень непослушным ребенком. При этом в комнате стало светлее. – Чтобы услышать окончание истории, тебе придется обратиться к первоисточнику. Ты должна войти в Священную рощу.

– Но ты знаешь… ты знаешь, что произошло.

– Я слышала об этом. Все слышали. Загробный мир полон сплетен. Вот чем занимаются мертвые: мы распространяем слухи. Мы часто говорим о том, что надо было сделать, что должно было произойти и что, по мнению некоторых, произошло на самом деле. Но мы здесь, и невозможно отделить правду от домыслов. Будет лучше, если ты услышишь историю из уст того, кто действительно там был.

– Кто же это?

На губах Мари снова заиграла шаловливая улыбка. Она встала и раздвинула шторы.

– Мари знает, как мотивировать Хранителя, не правда ли? – сказал Рэйт, когда уютное помещение вновь наполнилось светом.

– Но ты можешь хотя бы рассказать, почему твой мир так прекрасен, а Феррол остается там… ну, там, где она сейчас?

– Нифрэл – не наказание. – Мари села на место. – Это то же самое, что спросить, почему ты не убираешь волосы назад, как делает кто-то другой, даже если думаешь, что им это ужасно не идет. Дроуму мир всегда представлялся тем или иным, черным или белым. Когда, будучи детьми, мы все уходили в лесные дебри, он всегда оставался на поляне. Вернувшись, мы обнаруживали, что он соорудил фигуру из веток или домик из палок. Он был счастлив, большего ему не требовалось. Феррол всегда была умной, высокомерной и неуверенной в себе. Она восхищалась старшими братьями, но при этом злилась на них, полагая, что им достается вся слава. Если бы Турин не затеял войну, это наверняка сделала бы она. Для нее Нифрэл настолько близок к совершенству, насколько это возможно.

– А ты? – спросила Брин. – Разве ты не ненавидишь брата за содеянное?

Мари посмотрела в окно, на далекую точку на горизонте.

– Не могу сказать, что я им довольна, но ненависть? – Она наморщила нос и сжала губы, затем пожевала ими в поисках ответа. Брин удивила затянувшаяся пауза, ведь у Мари было столько времени, чтобы обдумать собственное отношение к произошедшему и сразу ответить. Возможно, когда-то она так бы и сделала, но теперь, похоже, пыталась взглянуть на события несколько иначе. – Некоторое время я и правда ненавидела его, но трудно вечно ненавидеть. Это как держать руки над головой на спор. Конечно, ты сможешь долго так стоять, но со временем это утомляет и становится неприятным. Подняв руки над головой, мало что можно сделать, и постепенно начинаешь задумываться, зачем доставлять себе такое неудобство. Задаешься вопросом, в чем выгода, а потом просто чувствуешь себя глупо. Когда Уберлин достиг моих стен, я вышла ему навстречу. Он выглядел недовольным. Он должен был быть воплощением зла, безумным завоевателем, но я видела перед собой только брата. Знаешь, будучи близнецами, Дроум и Феррол постоянно ругались. Я была самой младшей, и на меня часто не обращали внимания. Но Турин и Трилос иногда брали меня с собой, отправляясь на поиски приключений. Они были моими старшими братьями, и я их любила. – Мари прижала руку к губам и вздохнула: – Наверное, по-прежнему люблю. Иногда меня это злит, но я не могу иначе.

Она вытерла глаза.

– Турин – в то время уже Уберлин – пришел убить меня, облаченный в мерцающее одеяние, переливавшееся разными цветами, и мантию, обладавшую разумом. В руке он держал копье Нарсирабад, а голову его венчала дурацкая корона. Он казался таким печальным – и на мгновение снова стал моим старшим братом. Я просила его пощадить мой народ, отпустить его. Он согласился и, к его чести, сдержал обещание. – Она помолчала, снова глядя мимо Брин куда-то вдаль. – Со временем я бы все равно умерла. Я потеряла всего несколько лет жизни.

Брин покачала головой:

– Не уверена, что я смогла бы простить…

– Ты? – рассмеялась Мари. – Да ты не представляешь, на что способна. Пока не представляешь. Все это ждет тебя за дверью Священной рощи. Кстати, тебе пора отправляться в путь. Идем!

С этими словами она выпроводила гостей из дома и пошла с ними к дороге по каменной тропке. Затем, раскинув руки, Мари закрыла глаза и запрокинула голову, будто купаясь в лучах незримого солнца. Она глубоко дышала, словно хотела прийти в себя. Вновь запели птицы, подул свежий ветерок.

Брин окинула взглядом часть дороги, которую ей еще предстояло пройти.

– Все равно не уверена, что это стоит делать.

– Рекс Уберлин, Великий Король Мира, безумец, сражавшийся с небом, приложил невероятные усилия, чтобы ты оказалась там, где находишься сейчас, – сказала Мари. – Он ничего не делает без причины и сильнее всего ненавидит проигрывать. Понимаю, неприятно узнать, что тобой управляли, и никому не хочется мириться с ложью, но когда на твоей стороне первый король – это определенное преимущество. Тебе стоит подумать вот о чем: он знал, что ты услышишь правду, но верил, что ты поступишь правильно. У моего старшего брата немало недостатков, но глупость к ним не относится. Он не может заставить тебя идти дальше. У тебя на шее висит ключ Этона, а Турин бессмертен. Если бы ты решила остаться, он ничего не смог бы с тобой поделать. Он не может войти сюда. Но знай, Турин доверил ключ тебе, а он не из доверчивых.

– Малькольм ничего мне не доверял. Он отдал ключ Трессе.

Мари улыбнулась и провела рукой по зарослям плюща, покрывшим изгородь у дороги. Там, где прошла ее рука, распустились фиолетовые цветы.

– То, что ты здесь и ключ у тебя, доказывает обратное.

– Знаю, ему трудно доверять, учитывая то, что ты узнала, – сказала Гилиндора. – Мне было проще. Я ничего не знала о Первой войне, когда встретила его. Его тогда звали Каратак. Но, если это поможет тебе принять решение, послушай: он даровал моему народу порядок в то время, когда, казалось, мы вот-вот уничтожим сами себя. Он остановил насилие, совершаемое фрэями против фрэев, и создал систему, в которой передача власти не сопровождалась тысячами смертей. Не думаю, что у него были на это зловещие причины, так что, если хочешь услышать мое мнение, я советую довериться ему. И знай, он безоговорочно доверяет тебе. Он знал, что тебя ждет успех, еще до твоего рождения.

– Но вы не слушаете… Он никуда меня не посылал. Я…

– Брин, – перебила ее Ария. – Ты – единственная, чья роль имеет значение. Разве не понимаешь? Важны не Мойя, и не Тресса, и не кто-то еще. Задачей всех остальных было проследить, чтобы ты достигла цели. И ты ее достигла.

Брин покачала головой, не в силах подобрать слова, чтобы разъяснить, как сильно они заблуждаются. Конечно, они не правы. И хотя Мари неторопливо вела их по дороге, Брин чувствовала себя так, будто ее подгоняют, толкают навстречу ужасающей судьбе. Дом Мари давно остался позади, дорога стала узкой, превратившись в тропинку, и наконец вовсе исчезла. Теперь они шли по полю колыхавшейся травы, а цветы кланялись, когда они проходили мимо. Поначалу Брин думала, что виной тому ветер, но ветер был ни при чем. При приближении путников маргаритки и золотарник опускали головки. Птицы ныряли вниз, словно старались лучше разглядеть их, а не имевший источника свет следовал за ними, как добрый друг.

Если бы только со мной был Тэш! Если бы только он видел это место! Если бы только знал, что его ждет…

Она вздохнула, припомнив обещание забыть об остальных. Некоторые обещания сдержать было труднее прочих, и она сомневалась, что когда-нибудь сумеет забыть хоть кого-то из них. В конце концов, она Хранительница.

– Ты будешь не одна, – сказала Гилиндора.

– Верно, – прибавил Рэйт. – В Священной роще тебя ждет величайший из героев.

Мари кивнула:

– Тех, кто доказал, что достоин доверия Этона, он освободил от подчинения своим законам. Смерть над ними не властна. Лишь они вольны идти, куда пожелают, и делать, что хотят. К сожалению, достойным этого оказался лишь один герой.

– Я слышала об этом. – Брин кивнула. – Фенелия говорила, что в Священной роще обитают лишь двое – Элурия и ее Страж.

– Мы тоже так думаем, – сказала Мари. – И, не считая мимолетных отсутствий, этот герой предпочитает проводить вечность в Священной роще вместе с Элурией.

Так или иначе, вершиной всему была Роща. Обычные люди попадали в Рэл. Амбициозные вознаграждались Нифрэлом. А истинные герои оказывались в Элисине. Каково же должно быть место, где обитает величайший герой на свете? Очевидно, это еще более великая награда, но все же…

Разве может быть царство прекраснее этого? Что способно превзойти Элисин?

Кроме того, Брин задумалась о том, кто же этот великий герой, которого Этон счел достойным. Ей повстречались многие прославленные души: первая фэйн фрэев, Гэт из Одеона, Ателла, Рэйт, Мидеон, Фенелия, Ария и четверо из пятерых эсиров, в том числе богиня всего человечества. Никто из них не заслужил этого права.

– Кто это?

– Думаю, ты скоро узнаешь. – Рэйт остановился и указал на маленький пруд.

Ну конечно, пруд. Темный, зловещий пруд. Готова поспорить, во всем Элисине он такой один.

– Ты справишься. – Мари широко улыбнулась. – Ты вошла в мое царство в облачении бэлгрейглангреанского воителя, сияя, словно звезда. Ты – Брин из Далль-Рэна, Создательница Книги, Покорительница Бездны, Хранительница ключа Этона и, хочешь ты этого или нет, воин Первого короля, Рекса Уберлина. Ты величественнее, чем думаешь.

– Верь в себя, Брин, – сказала Гилиндора. – Помни, я была на твоем месте. Я доверилась ему. Когда он нашел меня, я сидела на берегу реки Гэн и плакала так, что не в силах была закончить корзину, которую плела. Он сказал, что, если я доверюсь ему, вместе мы спасем мой народ, а со временем и весь мир. Он сдержал первое обещание, и я верю, что с твоей помощью он сделает все, чтобы сдержать второе. На моих глазах творились чудеса. Мой народ был спасен. Я не верю, что он уничтожит его сейчас.

Брин кивнула.

Теперь уже ничего не попишешь. По крайней мере, я должна увидеть, что находится на той стороне.

Она повернулась к пруду и стиснула зубы.

– Спасибо, – сказала Брин.

Один за другим они обняли ее. Последним был Рэйт.

– Ты справишься, – прошептал он ей на ухо. – Ты единственная, кто этого не знает.

Она крепко сжала его в ответ.

– Персефона тебя любит. Ты ведь это знаешь?

– Да. Она все время со мной разговаривает.

Брин некоторое время недоверчиво смотрела на него, не понимая, что он имеет в виду.

– Давай. Пора стать героем, которым мы все тебя видим.

Брин кивнула и вошла в пруд. Зайдя по грудь, она подумала обо всех, кого оставила позади, и ее последняя мысль вновь была о Тэше.

Глава двенадцатая

Вэнлин

Я не раз думала о Мовиндьюле и о том, почему он так поступил. Почему выбрал этот путь, когда перед ним возник столь ужасный выбор? Ради славы? Из страха? Или причина в чем-то совсем ином?

«Книга Брин»

Впервые Мовиндьюле вошел в Айрентенон младшим советником, затем старшим членом Аквилы, а позднее бывшим советником. Теперь же он прибыл в древний зал потенциальным предателем. Рядом с ним была Макарета, и он остро почувствовал, что уже проходил через нечто подобное.

Они стояли в дверях, купаясь в теплом свете ночных жаровен. Мовиндьюле никогда не бывал здесь ночью. Повернувшись, он увидел луну, ронявшую холодный свет на присыпанный снегом мрамор у входа. На другой стороне долины на холме возвышался погруженный во мрак дворец. Считалось, что Айрентенон был якобы построен на той же высоте, что и Тэлвара. Мовиндьюле всегда опровергал это утверждение, но сейчас его правдивость казалась вполне обоснованной.

– Все будет хорошо, – прошептала ему на ухо Макарета. – Вот увидишь.

Хотелось бы ей верить, но ведь когда-то она его обманула…

Нет, не обманула, а просто не все ему рассказала. В некотором роде оба они заблуждались, оба были жертвами. Однако жизнь их складывалась по-разному. Пока он ночевал в Тэлваре и пировал, она выживала, питаясь объедками, и спала где придется – в лесу, под мостами и в погребах.

Макарета рассказала ему, в какой кошмар превратилась ее жизнь после неудавшегося восстания. Она не просила ни жалости, ни сочувствия, но в открытую говорила о том, как голодала, притворяясь гвидраем, ела засиженный мухами мусор и одевалась в лохмотья, потому что слишком боялась применить Искусство, ведь через него ее могли выследить. Несколько раз она едва не погибла. В подробности о тех временах она не вдавалась, сказала только, что приходилось идти на отчаянный риск.

Самым опасным был момент, когда она открылась тому, кто, как она надеялась, мог проявить сочувствие. Это было ужасно, ибо она знала: на кону ее жизнь. Макарета считала, что преимущество не на ее стороне, но понимала, что выбора у нее нет. Следующим шагом стало бы самоубийство, значит, выжить у нее был один шанс из трех. Либо ее спасут, либо выдадут властям, либо она покончит с собой. К счастью, она сделала верную ставку. Макарета не сказала, кто ее таинственный благодетель, но Мовиндьюле надеялся в недалеком будущем встретиться с ее покровителем.

Мовиндьюле вообразил ее одну на улице, представил, как она пряталась, дрожала от страха и питалась тем, что второпях ухватила в грязной мусорной яме. Как жаль, что она не пришла к нему раньше. Он бы хотел быть тем, к кому она обратилась, когда пошла на такой отчаянный риск. Он бы хотел смыть грязь с ее лица и вернуть ему совершенство. Но она все-таки пришла.

Этой ночью Мовиндьюле надел тяжелый черный плащ. Обычно тот висел в глубине шкафа, поскольку в такой холод принц никогда не выходил на улицу. Плащ стал последней защитой в самые холодные дни. Четыре слоя плотной шерсти, крепко подпоясанные кожаным поясом. Принц накинул объемный капюшон, и его голова словно оказалась в крошечной пещере. Несмотря на мороз, продолжал кружить снег. Мовиндьюле дрожал. Глаза слезились, щеки горели от ветра, но рука, которой он держал руку Макареты, вспотела.

Собравшаяся в зале толпа удивила Мовиндьюле. Он предполагал, что там будет четверо или пятеро незнакомых лиц, может, еще какой-нибудь миралиит-отступник, скрывавшийся от гнева фэйна. Увиденного он точно не ожидал.

Собралась почти вся Аквила.

Четверо советников: Нэнагал из сословия эйливин, Волхорик из умалинов, Эрмон из гвидраев и Осла, недавно назначенная старшим советником от племени асендвэйр, – занимали обычные места. Позади в нижнем ряду собрались родные и друзья членов Аквилы, а младших советников не было. В центре зала, на месте, которое должно было принадлежать фэйну, восседала куратор Имали, представлявшая сословие нилинд. Пустовало только место миралиита Видара. Он все еще обучал владеющих Искусством на передовой в Авемпарте, как создавать драконов.

Как только Макарета привела Мовиндьюле, шепот в зале стих. Все присутствующие встали, раздался взрыв аплодисментов. Мовиндьюле замер. Обычно Аквила поступала так только при появлении фэйна.

Макарета подвела его к креслу Видара, давая понять, что именно он должен занять место представителя миралиитов. Вот тогда заседание Аквилы будет полноценным, насколько это возможно в отсутствие инстарья. Все сели одновременно с ним. Макарета заняла место младшего советника, которое занимала много лет назад в течение нескольких минут, прежде чем атаковать Имали. Он наблюдал за куратором, ожидая взрыва гнева. Однако ее поступок поразил его еще больше. Имали с одобрением улыбнулась и уважительно поклонилась Макарете.

– Все на месте, – объявила она.

Имали говорила так же, как и всегда, отчего заседание в эту темную зимнюю ночь казалось официальным и ничем не отличающимся от всех прочих. И все же Мовиндьюле показалось, что голос ее звучит чуть тише, чем обычно при свете дня.

– Благодарю тебя, Мовиндьюле. Я, как и все мы, понимаю, что это вряд ли было легким решением или обычной прогулкой. Погода соответствует ситуации, не так ли? – Она встала и повернулась к аудитории, торжественно сложив руки перед собой. – Все мы прошли через страшную бурю и собрались здесь сегодня, потому что поняли, что наш мир в чудовищной опасности. – Запрокинув голову, она указала на изображения Гилиндоры Фэйн и Каратака на потолке. – Моя прапрабабка уберегла наш народ от ужасной катастрофы и привела его сюда, чтобы создать лучшую жизнь. В юности Гилиндоры фрэи воевали с фрэями и делали это с большой страстью. Нашим существованием управляли смерть и разрушение, пока Каратак не нашел Гилиндору на берегу речушки, где она плела корзины. Он назвал ее «последней добродетельной фрэей». Ее, не имевшую желания править, он избрал первым фэйном нашего народа, ибо знал, что она сумеет вывести народ из тьмы в новое, мирное будущее. Памятуя об этом, мы и собрались здесь сегодня.

Обогнув свое кресло, Имали обеими руками сжала спинку.

– На это место была выбрана представительница племени нилинд. Не могучий воин-инстарья, даже не набожный умалин, но скромная мастерица из сословия ремесленников. Нижайшую из нас признали самым лучшим кандидатом, поскольку в ней не было ни превосходства, ни тщеславия. – Имали скромно улыбнулась: – Не считая корзин, которые она плела. Мне говорили, в этом отношении она была чрезвычайно заносчива.

На обычном заседании Аквилы это шутливое замечание, возможно, вызвало бы дружный смех, однако нынешней ночью лишь на некоторых лицах появились смущенные улыбки.

Имали опустила руки.

– Своим успехом Гилиндора была обязана истинному таланту воспринимать всех фрэев как членов семьи. Ее справедливость и понимание позволили ей основать Эстрамнадон и этот совет. Она понимала: для того чтобы управлять, ей нужна помощь. Последние фэйны забыли об этом, ибо никогда не имели преимущества в виде плетения корзин.

Куратор обошла кресло и встала перед ним.

– Дух Гилиндоры Фэйн покинул Лесной Трон. В результате нашему народу грозит истребление. Тех, кто когда-то правил всем известным миром, поставило на колени высокомерие, гордость и собственные традиции, которые связывают нам руки. – Говоря это, она не сводила взгляда с Волхорика.

Верховный жрец нахмурился и обеспокоенно поерзал на стуле.

– Законы, которые даровал нам Каратак вместе с божественным рогом, были даны и приняты как средство спасения от самих себя. Теперь эти же самые законы могут привести к нашему падению. Слепо следовать им в лучшем случае глупо, а в данной ситуации и вовсе самоубийственно. – Она хлопнула руками по бедрам. – Фэйн Лотиан убивает нас. Сначала он отказался допустить представителей инстарья до этого августейшего собрания. Он оставил все племя в изгнании и отвратительным образом убил их вождя. Это был знак не только для инстарья, но и для всех нас. Фэйн показал, что дух Гилиндоры Фэйн мертв, ее рог больше не нужен, ибо лишь миралиит отныне может занимать этот деревянный трон. В своем высокомерии он возвысил собственное племя над остальными, посеяв раздор и недоверие. Когда рхуны обнаружили, что миралииты не боги, он пожелал уничтожить их.

Она со вздохом склонила голову, затем снова подняла ее и обратилась к собравшимся:

– Что ж, его действия нельзя назвать успешными, не правда ли? Всем здесь знакома боль утраты близких, что погибли во время бесполезной войны Лотиана с рхунами. Совсем недавно Смерть была незнакомкой, редким и удивительным гостем. Теперь же она таится в каждой тени, в каждой неспетой песне, в каждом замершем звуке шагов. Все мы сидели здесь и слушали заверения Лотиана, что смерть Амидеи спасет нас. Однако несчастная погибла напрасно. Погибла ни за что, и ее кровь обагрила его собственные руки. А сейчас наш фэйн приказал разорвать на части миралиитские семьи. Чтобы сотворить драконов, он приказывает матерям убивать детей, мужьям казнить жен, друзьям уничтожать друзей. Что за безумная идея убивать тех, кого мы любим? Врага, который грозит нам уничтожением, не сдерживают берега Нидвальдена. Он сидит на Лесном Троне.

Она вздохнула и снова сложила руки перед собой.

– Мы можем оставаться глупцами и потакать фэйну – или же проявить храбрость, подобно мастерице, что плела корзины.

Имали села, и в наступившей тишине в зале стал слышен вой зимнего ветра.

Затем поднялась Макарета.

– Чтобы сражаться с миралиитами, нужен миралиит, – сказала она, – и всем известно мое отношение к фэйну. Я сделаю все, что нужно, но не думаю, что в одиночку справлюсь с Синной, Сайлом и Лотианом.

Имали как будто задумалась над этим, а Мовиндьюле погрузился в размышления о странности услышанных речей.

А ведь они в самом деле собираются осуществить свою задумку. Это не пустые разговоры.

Фигура, которой Мовиндьюле не заметил – как, очевидно, и все остальные, – поднялась из темноты на балконе и приблизилась к освещенному поручню. Как и другие, фрэй был одет в темный зимний плащ, на сей раз – с серебряной каймой. Остановившись у поручня, он откинул капюшон.

При виде лица Вэсека у Мовиндьюле перехватило дыхание.

Нам всем конец! Мастер Тайн наконец нашел Макарету, а с ней целое гнездо предателей.

Вэсек тихо кашлянул, привлекая всеобщее внимание. Головы повернулись в его сторону. Мовиндьюле ожидал услышать испуганные крики, увидеть, как многие бросаются бежать, хотя знал, что это бесполезно. Вэсек слишком умен. Наверняка Айрентенон уже окружен. Снаружи ждет Синна и кто знает сколько еще фрэев.

Мовиндьюле вспомнил, как Вэсек говорил ему: «Хотел узнать, не доходили ли до вас известия о возрождении Серых Плащей».

Возможно, все это время Вэсек подозревал его и следил за ним и Макаретой.

Однако, к вящему удивлению Мовиндьюле, все оставались на своих местах. Похоже, никто даже не испугался.

Их парализовал шок, вот в чем дело. Наверняка.

– Она права, – сказал Вэсек. – Макарете понадобится помощь. Ей нужен тот, кто может подойти близко, кого фэйн не заподозрит в измене – никогда бы не заподозрил. – И тут Вэсек остановил взгляд на Мовиндьюле. – Убить Лотиана должен принц.

Все внимание обратилось на Мовиндьюле, а тот почувствовал себя заблудившимся в невообразимом мире. В заговоре участвовала вся Аквила. И Вэсек тоже.

Макарета коснулась руки Мовиндьюле. Это придало ему смелости. Он встал, ощущая на теле тяжесть плаща. Он не знал, что сказать, до тех пор, пока не заговорил.

– Он мой отец.

– Он тиран, – ответил Вэсек. Его голос падал сверху, исполненный непривычных эмоций и поразительной властности. – Из-за него нас всех ждет гибель.

Мовиндьюле всегда считал, что титул Мастера Тайн означает, что Вэсек досконально осведомлен о чужих личных делах. Так и было, однако неожиданностью оказалось то, что Вэсек хранил собственные тайны.

– Но он еще и фрэй, – сказал Мовиндьюле. – Если бы я… – Он не смог заставить себя произнести это вслух. – Если бы я сделал это, то нарушил бы Закон Феррола.

Имали бросила взгляд на Волхорика, и тот встал не более охотно, чем сам Мовиндьюле.

– Будучи верховным жрецом племени умалинов и духовным вождем всех сословий Эриана, смею заверить, что подобный конец правления фэйна Лотиана будет одобрен Господом Ферролом. Своими действиями ваш отец показал, что отрекся от трона, нарушил обеты, данные своему народу и богу. Убив Амидею без справедливой причины и заставив других убивать родных, он лишился защиты, которую дает Закон Феррола. Вы не навлечете на себя гнев Феррола, если совершите сие деяние, ибо в глазах Господа нашего Феррола вы всего лишь казните преступника.

– Ну вот, – заявил Эрмон из племени гвидрай. – Вас ожидает не гнев Феррола, а его благословение.

– Это подвиг, – заговорила Имали. – К тому же после свержения Лотиана трон достанется тебе. Если ты окажешь своему народу столь великую услугу, меньшее, что мы можем предложить в ответ, – это гарантия того, что никто не бросит тебе вызов. Ты взойдешь на трон без каких-либо препятствий. Все согласны?

Старшие советники хором ответили:

– Да.

Мовиндьюле по-прежнему стоял, по-прежнему держал Макарету за руку, по-прежнему раздумывал.

– Стоит упомянуть еще кое-что, – небрежно произнесла Имали, опираясь на подлокотник кресла и скрестив ноги под теплым плащом. – Тайну, не известную, скорее всего, даже Вэсеку, поскольку все присутствующие бережно хранили ее много лет, как и предписано законом. Теперь я нарушу этот обет, ибо как куратор считаю, что ситуация обязывает, не говоря уже о том, что нет смысла защищать тех, кто уже мертв. – Она сосредоточила внимание на Мовиндьюле. – После смерти твоей бабушки, Фенелии, я как куратор и Волхорик как хранитель согласились дать Зефирону, вождю инстарья, возможность бросить вызов твоему отцу. Мы поступили так, потому что нам было неловко от того, что целое племя фрэев было лишено права голоса в Аквиле, а следовательно, и права донести свое мнение до фэйна. Мы чувствовали, что такова воля Феррола. Все кончилось не так, как мы рассчитывали.

– При всем уважении, – ответил Мовиндьюле, – все это мне уже известно. Я при этом присутствовал. Я видел бой.

– Верно, однако ты не знаешь того, что известно лишь советникам, наделенным правом голоса.

– Чего именно?

– Был еще один кандидат. Ему отказали.

Мовиндьюле покачал головой:

– Кто?

– Гриндал из племени миралиитов.

Глаза Мовиндьюле округлились от изумления. Он хотел возразить, но вспомнил, как во время путешествия в Далль-Рэн Гриндал сказал ему: «Знаю, с моей стороны недостойно так говорить, и все же порой я мечтаю о том, чтобы с вашим отцом что-нибудь случилось. Ничего фатального, разумеется, лишь бы он больше не смог исполнять свои обязанности и передал их вам. Знаю, звучит ужасно, но я сомневаюсь, что ваш отец способен вести нас в светлое будущее. Его правление обернется катастрофой. Поверьте мне, Мовиндьюле, правление вашего отца поставит под угрозу весь наш образ жизни!»

Теперь Мовиндьюле увидел в этих словах не просто пустые размышления. На тот момент Гриндал уже попытался бросить фэйну вызов.

– Премудрый Гриндал говорил о том, какую опасность представляет для своего народа твой отец, – продолжала Имали. – Как это ни прискорбно, совет не оценил его опасений. Если бы мы тогда прислушались к нему… Вместо этого мы выбрали кандидата из племени инстарья, потому что опасались, что непрерывное правление миралиитов станет нормой. Поэтому мы не стали выставлять друг против друга представителей одного племени. Мы не хотели создавать у других племен впечатление, что традиция вызова отошла в прошлое. Мы ошибались. Наше сознание было замутнено, и мы отказали кандидату. Как следствие, пострадал наш народ. Если ты готов сделать шаг вперед, ты можешь исправить нашу ошибку. Уверена, говоря, что править должен ты, я выражаю всеобщее мнение. Когда ты спас Айрентенон, ты доказал свою смелость; ты прошел испытание в Грэндфордской битве; именно ты – достойный наследник Фенелии. Хотя Гриндал был бы лучше Лотиана, наилучшим кандидатом всегда был именно ты. Мы надеемся, Мовиндьюле, что ты спасешь наш народ.

Зал сотрясли аплодисменты и одобрительные возгласы. Все старшие советники вскочили на ноги, шумно выражая согласие.

– Ты будешь не один, – сказала Макарета, сжав его руку. – Я защищу тебя от любой угрозы со стороны телохранителей Лотиана. У меня уже нет души, и клянусь, что убью любого, кто попробует посягнуть на твою жизнь.

– Значит… – Мовиндьюле огляделся, – такова единодушная воля Аквилы?

Фрэи продолжали кивать, но Имали покачала головой:

– Нет, это не наша воля, Мовиндьюле. Мы обращаемся к тебе не с указом, не с прошением, не с советом. Это не рекомендация. – Имали встала и, невзирая на усилия, которых требовал ее возраст, ухватившись за подлокотник, преклонила колени в центре Айрентенона. Остальные последовали ее примеру; каждый опустился на колени. – Мы, Аквила, – сказала Имали, – взываем к тебе во имя блага нашего народа, ради нашего выживания. Мы умоляем тебя спасти нас.

Все покинули Айрентенон. Последняя жаровня, стоявшая за креслом Волхорика, почти потухла. Мовиндьюле и Макарету освещал лишь одинокий мерцающий огонек. Мовиндьюле не хотел уходить. Ему пришлось бы вернуться во дворец, в дом отца, в обитель фэйна, которого он собирался убить.

К тому же придется оставить Макарету.

Воссоединившись с ней, он больше не вынесет разлуки. Теперь он даже не представлял, как мог так долго обходиться без той, которая была ему нужна, как вода и воздух.

Как я жил без нее все эти годы?

Ответ был очевиден:

Я не жил.

Он подумал, что так чувствуют себя птицы, впервые взлетевшие в воздух.

– А как ты думаешь, из меня получится хороший фэйн? – спросил Мовиндьюле.

Они продолжали держаться за руки, льнули друг к другу, чтобы согреться. Он обнял ее рукой за талию, она положила голову ему на плечо. На улице бушевала метель, ревел порывистый, свирепый ветер. Но здесь, в Айрентеноне, они были в безопасности, укрывшись от пурги, будто пара мышей под снегом.

– Думаю? Я не думаю, я знаю. Ты станешь легендой. – Она указала на потолок. – Твой лик будет там.

– Правда?

– Разумеется. Приятно будет увидеть там кого-то красивого. – Она ребячливо засмеялась.

Он потер большим пальцем ее пальцы, чувствуя, насколько они изящны и миниатюрны.

– Так ты считаешь меня красивым?

– Конечно. Я думала, для тебя это не секрет.

Он пожал плечами:

– Я надеялся. Желал.

– Желание исполнено. – Она взмахнула рукой, словно подбросив в воздух нечто невидимое.

– Ты это умеешь? Исполнять желания?

Она подняла голову и посмотрела на него серьезным, завораживающим взглядом.

– Давай проверим.

В этот момент погасла жаровня, окунув их во тьму. Мовиндьюле наклонился и поцеловал ее. Он не знал, чего ожидать. Он сомневался, что она отстранится, но вдруг?.. И все-таки тому, кто собирался совершить убийство правителя и отца одновременно, не пристало бояться украсть поцелуй в темноте.

Она не отстранилась. Она прижалась к нему и слегка наклонила голову, чтобы не столкнуться с ним носом. Он ощутил, как она обхватила его голову горячими, слегка влажными руками. Ее ладони согрели его щеки, не давая двинуться, когда она раскрыла губы. Ему казалось, будто она украла его дыхание, будто она забирает воздух из его легких. Он не мог дышать. Не хотел. Закрыв глаза, он с яростно бьющимся сердцем обвил руками ее талию и прижал ее тело к себе.

Их разделяло столько одежды, столько складок ткани. Где-то под всем этим – она. Его пальцы исследовали ее со всей страстью бури, со всей нежностью вздоха.

– Ты дрожишь, – прервав поцелуй, заметила она. В ее тоне сквозило беспокойство. – Замерз?

– Вовсе нет. – Ему не нравилось, что она обратила внимание на бившую его дрожь. Ему показалось, это выдает в нем отсутствие храбрости, и он сказал: – Когда я стану фэйном, я тебя помилую. Восстановлю твои права как фрэи.

– Не уверена, что фэйн обладает подобной властью, но спасибо. То, что ты хочешь это сделать, много для меня значит.

– Каково это? Быть… не быть фрэем?

Она погрустнела.

– Мы думали… – Она помолчала и отвернулась. – Серые Плащи думали, что потеря души – всего лишь суеверие. Впрочем, мы также мнили себя богами. Мы были молоды и глупы и в обоих случаях ошиблись.

– Это правда?

Макарета кивнула, поджав губы, будто сдерживая шквал эмоций.

– Я это чувствую – этот холод, эту ужасающую пустоту. Я ощутила это, как только убила Джинрила, гвидрая, попавшегося на моем пути. Я сражалась с членом Львиного корпуса, но в последнюю минуту солдат уклонился. Я честно не думала, что лишусь души, особенно убив гвидрая.

Макарета заплакала.

Он крепче обнял ее, целуя мокрые щеки и глаза.

– Я все исправлю. Обещаю.

– Ты же понимаешь, завтра мы можем погибнуть. Это вполне вероятно. Возможно, это наша последняя ночь.

Отойдя, она потерла руки друг о друга и напела простой мотив. Все двенадцать жаровен ожили. Из бронзовых урн вырвалось синее пламя, устремившееся вверх, будто живые языки. Помещение под куполом озарилось чарующим сиянием цвета индиго.

Мовиндьюле улыбнулся и добавил белые огоньки, которые кружились и мерцали, словно светлячки. Их свет наполнил зал.

Макарета вытерла слезы и, озорно вздернув брови, повела пальцем. Ярко вспыхнув, зал по кругу облетела сотканная из лучей света птица.

Мовиндьюле нашел ее плетение и вытянул длинный разноцветный хвост, оставлявший за собой мерцающие искры. На мгновение оба они стали этой птицей. Объединенные и переплетенные в Искусстве, они летели, как единое существо. Айрентенон больше не казался мрачным, торжественным местом. Его наполнили свет, тепло и смех.

– Мы не должны этого делать, – сказал Мовиндьюле, ощутив волну презрения к себе за эти слова. – Привлечем внимание.

– И что? – спросила она. Ее игривый взгляд исполнился еще большего озорства. – Чего ты боишься?

– Ну, например, стражи фэйна. Вдруг они заметят свет в окнах и придут на разведку?

Макарета рассмеялась:

– Это будет худшая ночь в их жизни, тебе не кажется? У них есть лишь копья, мечи и щиты, а у нас все остальное. Вместе мы – вэнлин.

– Вэнлин? Страна надежды? Есть такое слово?

– Теперь есть. – Она кивнула, улыбаясь своей прелестной улыбкой.

– Вэнлин – это то, что мы создаем вместе. Место, где возможно все, своего рода рай. Может, я не смогу после смерти войти в Пайр, поэтому мы создадим Элисин прямо здесь, прямо сейчас. Мы – вэнлин, то, что должно было быть, и то, что теперь будет всегда.

– А как же Сайл и Синна? Если на разведку явятся они?

– Я их убью, – сказала она монотонным голосом. В ее словах таился беспощадный холод зимнего ветра, который уже не мог до них добраться. – А если придет твой отец?

– Я поступлю так же. Не хочу, чтобы что-то или кто-то разлучил нас. Возможно, завтра мы оба погибнем. Но сегодня…

– Да, на один прекрасный вечер мы с тобой – вэнлин.

Она хлопнула в ладоши, и весь Айрентенон преобразился. Сочные, усыпанные яркими цветами растения окружили Макарету и Мовиндьюле, будто наступила весна. Колонны оплел плющ. Кругом пели птицы и порхали бабочки.

– Все кажется таким реальным! – удивленно воскликнул он.

Она скинула плащ и принялась развязывать ассику. С лица ее не сходила шаловливая улыбка.

– Я покажу тебе правду.

Глава тринадцатая

Дверь открывается

Жизнь полна сюрпризов. Смерть поражает еще больше. Поверьте, мне ли не знать.

«Книга Брин»

Тьма.

Войти в пруд было как пробираться через темную лесную лощину, где воздух по непонятной причине был холоднее. Вместо того чтобы чувствовать сопротивление воды, Брин просто продолжала идти до тех пор, пока не достигла дна и не остановилась там, ничего не понимая. Выбора у нее не было, и Брин продолжила путь. Спустя некоторое время дно пошло вверх, и теперь она стала подниматься, возможно, с противоположной стороны пруда. Она шла до тех пор, пока свет не исчез. Это должно было дать ей понять, что что-то изменилось. С тех пор как Брин вошла в Пайр, свет пропадал лишь на те несколько секунд, что она провела по ту сторону барьера в Агаве. Однако Брин не считала себя знатоком загробной жизни, а посему не могла судить о том, что происходит. Путь в обе стороны не был долгим, и вскоре она вновь оказалась на ровной земле. Брин убрала ключ обратно под рубаху.

Она не была уверена, что вышла из пруда. Брин не чувствовала себя мокрой, но она и раньше ничего не чувствовала, так что трудно было знать что-то наверняка. Затем откуда-то из темноты раздался звук. Пугающий звук. Рычание, низкое и угрожающее, раздалось где-то совсем близко, и Брин замерла, превратившись в каменную статую.

Как жаль, что я ничего не вижу!

Брин ожидала услышать звуки какого-то движения.

Но будут ли они? Или я замечу нападение, только когда мне разорвут горло? Нет, разумеется нет. У меня нет горла.

Впервые ее порадовало отсутствие тела, хотя и не до конца, поскольку из темноты продолжало доноситься грозное рычание, а она ничего не видела.

Простояв неподвижно несколько минут – и, разумеется, ничего не дождавшись, – Брин сделала шаг, затем еще один. Кругом по-прежнему царила тьма, и она понятия не имела, куда идти.

Безумие какое-то. Даже в Нифрэле было не так темно. Там всегда было какое-то подобие неба. А в Бездне я могла использовать собственный свет. Это… это просто раздражает.

Она нагнулась, ощупала землю руками и попыталась ухватить пригоршню, чтобы посмотреть, какая она: мокрая, песчаная или кишащая червями. Брин искала любую зацепку и нашла одну, не сумев сдвинуть ни песчинки. Прикоснуться к почве она могла, а вот что-то сделать с ней – нет.

Земля настоящая. Я вернулась… а свет погас, потому что я призрак. Но почему так темно? Где же это я, раз здесь вообще нет никакого света? И если я призрак, разве я не должна мерцать? Мик мерцал. Если я ничего не вижу, что же мне делать дальше?

– Великая Праматерь всего сущего, помоги мне, – прошептала она.

В мгновение ока вспыхнул свет.

То тут, то там показались неярко мерцающие грибы. Их крохотные шляпки переливались оттенками зеленого, синего, красного. На земле они вспыхивали целыми стайками и сверкали все ярче и ярче, а из мрака тем временем вырисовывалась Священная роща, не менее сказочная, чем Страна Ногг из древних сказаний. Брин стояла на участке голой земли, в центре которого возвышалось дерево. Она не знала, что это за дерево. Прожив большую часть жизни на опушке леса, Брин лучше многих разбиралась в растениях, однако глубокими ее познания назвать было трудно. Перебрав в уме все известные ей виды деревьев, она так и не сумела определить, что перед ней такое.

Подобно старому дубу, дерево приветливо раскинуло ветви, однако в величественности могло потягаться с вязом или гикори. Огромное, чудесное дерево было совершенно симметричным, но при этом мертвым. Голые ветви лишились листвы. Отпала кора, потрескались и обломились несколько засохших веток.

Брин в растерянности огляделась по сторонам.

Предполагалось, что Священная роща – это волшебный сад, сердце Элан, самое удивительное место во всем мире. Здесь поселился величайший герой, наслаждаясь красотой, превосходившей чудеса Элисина. После того как Брин побывала в раю, она ожидала многого. Роща не просто разочаровала ее, но и весьма озадачила. Это был вовсе не сад.

Брин обнаружила, что стоит в помещении с земляным полом и незримым потолком. Все это окружала непрерывная стена из гладкого белого камня, однообразие которой нарушала лишь маленькая деревянная дверца. Не считая Брин и пруда, в комнате было лишь огромное мертвое дерево.

И тут Брин вновь услышала рычание.

Оно исходило от дерева.

Здравствуй, Брин.

Говорило не дерево, да и вообще не голос, а будто бы журчание воды, шепот ветра в листве и крик гагары в летнюю ночь.

– Здравствуй… – тихо отозвалась Брин.

Ты знаешь, где ты? – Вопрос сложился из жужжания пчел, стрекота сверчков и шелеста птичьих крыльев в полете.

– В Священной роще, – прошептала она, сама не зная почему.

Ты знаешь, кто я? – спросил тающий лед на озере, распускающийся цветок и треск скорлупы яйца, откуда вот-вот вылупится птенец.

Вопрос казался абсурдным, но в то же время совершенно резонным. Брин знала. Этот голос был знаком ей так же, как ее собственное дыхание и сердцебиение, которые по-прежнему отсутствовали и по которым она ужасно соскучилась. Слова напомнили Брин о песнях, сопровождавших ее на протяжении всей жизни, чей ритм и мелодии она не слышала уже так давно. На память пришла утренняя роса, пух одуванчиков, паривший на ветру, переливы солнечных лучей на поверхности озера. В этот миг Брин поняла, кто с ней разговаривает, и силы покинули ее. Она рухнула на землю.

Дрожа от шока и изумления, Брин ответила:

– Элан, Великая Праматерь всего сущего.

Рада снова видеть тебя. Я по тебе скучала. Сомневаюсь, что ты помнишь нашу первую встречу. Ты была такая маленькая, совсем крошка. А теперь посмотри на себя.

– Я все еще маленькая. – Никогда еще Брин не чувствовала себя настолько жалкой и ничтожной.

Ба! – ответило блеяние овец, и Брин знала, что уже не сможет воспринимать этот звук, как раньше. – Мерить можно разными мерками, и сейчас ты, пожалуй, самая взрослая в этом мире. Ты прошла долгий путь, дитя мое, такой далекий, далекий путь. Ты лишь четвертая из тех, кто посетил это место.

В темноте раздалось рычание, ужасный, пугающий звук.

– Что это?

Страж. Не считая недолгих периодов отсутствия – своего рода каникул, – она уже целую вечность защищает это место. Не бойся, она просто дает знать о своем присутствии. Не любит, когда подходят близко к Элурии – моей перворожденной.

– К дереву?

Да, это форма, которую приняла Элурия. Она мать деревьев, растений и всей зелени. Она также породила животных, всех, кто покрыт перьями или шерстью. И она была моей любимой дочерью и другом всем, кто встречал ее.

– Это ведь она дала Маль… то есть Турину плод? Тот, что даровал бессмертие?

Да, и впоследствии это место стало ее усыпальницей, темницей, которую Этон запер, дабы не дать ей ощутить свет и дождь, сотворенные моим супругом. Здесь она увяла и умерла, пока Турин убивал братьев и сестер. Когда он наконец пришел к ней, было уже слишком поздно.

– Поэтому он вызвал отца на бой? – спросила Брин.

Да. Настало время тебе услышать окончание этой истории. Устраивайся поудобнее.

Брин колебалась:

– А как же Страж? Мне не опасно тут сидеть?

Конечно нет.

Брин и не подумала усомниться в словах самой Элан, поэтому подтянула ноги к подбородку, как сделала бы в чертоге, когда Мэйв начинала рассказывать историю. Сияние грибов померкло, и на стене напротив Брин нарисовалась тень могучего дерева. Его тянувшийся вверх силуэт казался великолепным и совершенно живым.

Прежде всего ты должна понять: Турин любил Элурию. Все мы любили ее. Даже Этон. Разве можно было ее не любить? Оттого-то все кажется еще печальнее. Турин прибыл весь в крови своих родичей. Он убил их всех и являл собой ужасающее зрелище. В какое чудовище он превратился… Этон добавил дверь и оставил ее открытой, чтобы Турин увидел последствия своих деяний. Думаю, он надеялся, что Турин осознает свои грехи, поклонится и станет молить о прощении. Так рассуждают отцы. Но Турин, конечно, уже не считал себя сыном Этона. К тому времени он стал Рексом Уберлином, Великим Королем, а Уберлин никому не кланялся. Турин любил Элурию больше всего на свете. Я искренне полагаю, что ничего более болезненного Этон придумать не мог. Я не знала, что произойдет. Оказалось, Турин утратил рассудок, вконец перестал владеть собой, а он никогда не отличался сдержанностью. В своем помешательстве он вызвал Этона на бой. Истребив братьев и сестер, Турин намеревался так же поступить с отцом.

– Это возможно? – спросила Брин.

Уничтожить небо? Нет. Этон вечен.

Одни грибы погасли окончательно, тогда как другие загорелись красным, а по стене разбежались сполохи желтого от грибов, вспыхнувших возле корней величественного дерева. Комнату заполнил красноватый свет, и тень дерева предстала будто бы в потоках кровавых слез. Брин казалось, что стену затягивает дымка. На этом огромном полотне были нарисованы насилие и печаль. Они являлись в виде абстрактных цветов и меняющихся форм, но Брин никогда не видела ничего настолько пугающего. Перед ней были ненависть и боль, изображенные с очарованием и красотой заката.

Я никогда не видела столь ужасной битвы и вся содрогалась от их ударов. Турин и не надеялся одолеть отца, но бой продолжался. Наконец безумие Турина отступило, и к нему вернулся рассудок.

На стене Брин увидела силуэт мужчины – высокого, худощавого, облаченного в мерцающие одежды и развевающуюся мантию. На голове его сияла корона из света. В руке он держал копье.

Свет стал мягче, приобрел нежно-розовый оттенок.

Объяснить это трудно. Возможно, такое может почувствовать только мать. Но я знала, что Турин хочет, чтобы Этон победил.

Тень на стене становилась все меньше и меньше.

Я говорю не о желании умереть и воссоединиться с братьями и сестрами в Пайре. Думаю, он хотел, чтобы Этон отправил его в небытие, растворил его во вселенной. Возможно, мой сын осознавал свои грехи и желал понести наказание. Или, быть может, просто не мог продолжать жить, когда на нем лежал груз вины за ее гибель. Избалованный ребенок, всегда получавший то, чего хотел, потерял свое самое драгоценное сокровище, и никакие его дальнейшие деяния не могли этого изменить. В гневе Турин противопоставил себя небу. Но Этона это не тронуло, и он отказался что-либо даровать сыну – пусть даже смерть. Забвение не исправит зла, совершенного Турином. Если бы Этон позволил Турину умереть, это бы лишь означало, что его дитя вновь избежало кары за свои прегрешения.

Тень короля лишилась короны и продолжала уменьшаться. Исчезла мантия, а за ней и прекрасные одежды. Вскоре остался лишь обыкновенный человек с обычным копьем в руке.

Зная, что все это кончится заточением Турина в Пайре, ибо именно туда мой супруг отправлял все свои неразрешимые проблемы, я вмешалась. Слишком многих детей он отринул. И если бы убийца и жертвы оказались вместе, это лишь обострило бы противоречия между ними и заставило бы каждого из них страдать целую вечность. Я должна была что-то предпринять и, увидев, как мне почудилось, проблеск перемен в Турине, пошла наперекор супругу и вступилась за сына. Этон счел это предательством. Охваченный гневом, он все же уступил. Тогда я потребовала ключ.

Свет в комнате изменился, озарив дверь белым сиянием.

Я знала, что Турин захочет навестить Элурию, но знала также, что этим ключом Этон запер двери Пайра – темницы, в которой он держал моих детей. Даже сейчас я сомневаюсь, что Этон понял, почему я хотела забрать ключ. Мы с ним теперь почти не разговариваем. У отца с сыном так много общего. Они не глупцы, но легко поддаются раздражению, что делает их невыносимо упрямыми. Может быть, Этон хотел со всем покончить, но, возможно, он понял, что для того, чтобы ребенок вырос, нужно дать ему возможность потерпеть неудачу и шанс извлечь урок из своих ошибок.

Тень отбросила копье и села.

Потом Турин остался здесь, недалеко от того места, где сидишь ты. Он сел и заплакал. Шли века, а он все оставался здесь, проливая слезы. Лишившись его руководства, его народ повторял его действия в память об исчезнувшем короле-убийце. Потомки Феррол, Мари и Дроума также осиротели, и их охватил страх. Покинутые останки Эреба превратились в руины.

Брин продолжала наблюдать за театром теней на стене. С одной стороны сидел мужской силуэт, а за ним Брин увидела разрушение великого, благородного города. Кренились и рушились высокие башни. Сотрясалась и трескалась земля. Морские волны наводнили все вокруг. Жители бежали. Одни восходили в горы, другие продирались сквозь чащобы, а последние построили грубые, хлипкие на вид суда и, взмахнув веслами, скрылись в неизведанной тьме.

Дети Феррол, Дроума и Мари бежали за море и рассеялись по лесам, полям и горам. Последователи Турина остались на востоке, но, сохранив его наследие – его пример, – стали жестокими, извращенными существами, полными ненависти.

Брин увидела покинутый народ, который у нее на глазах менял форму. Спины согнулись, руки сделались длиннее, пальцы увенчались когтями.

Будучи единственными, кто остался, они назвались гхазлами, что на их языке означает как «верные», так и «забытые». В его отсутствие они больше не служили Уберлину как королю. Они начали почитать его как бога.

Монстры исчезли, как и все остальное, кроме маленького человека, сидевшего на земле.

К тому времени Уберлина уже не было в живых. Остался лишь Турин. Я думала, он никогда не уйдет. Ясно было, что он жаждет смерти, но умереть не может. Дар, который когда-то дала ему Элурия, не позволял ему получить даже такое утешение. Благодаря ее любви он жил, когда она давно уже скончалась, когда и сам он уже не хотел жить.

«Меня все ненавидят», – сказал он.

«Да, – ответила я. – Ты уничтожал их дома, убивал их детей, научил их воевать, убивать, ненавидеть и мстить. Твой эгоизм разрушил мир».

«Думаешь, я этого не знаю?» – спросил он.

Красноватые отсветы грибов сменились с алых на пурпурные.

Тогда я поняла, что шанс есть. Я с самого начала питала надежду, но, услышав эти слова, поняла, что надеялась не без основания.

Я сказала ему: «Турин, я не испытываю к тебе ненависти».

«А должна бы», – ответил он.

Силуэт на стене встал, склонив голову. Его тело ослабло.

«Ты мой сын».

«Я – зло».

«Ты не был рожден таким».

«Но я таким стал».

«Да, и это значит, что в твоих силах измениться».

Силуэт на стене поднял голову.

Это утверждение его озадачило. Ты должна понять, что Турин никогда ни в чем не сомневался. Он всегда был исключительно самоуверен. Я сочла это еще одним добрым знаком.

«Как?» – спросил он у меня.

«Ты разрушил мир, Турин. Почини его. Исправь свои ошибки».

«Я не знаю как».

Еще один добрый знак, решила я.

Свет все заметнее удалялся от красного, переходя к синему.

«Значит, придется научиться».

«Как? У кого? У тебя?»

«Нет, – сказала я. – Я люблю тебя и всегда буду любить, но не могу преподать тебе этот урок. Чтобы узнать, как излечить сердца тех, кого ты ранил, найди учителя – того, кто тебя ненавидит».

«Вряд ли это окажется трудно», – заметил он.

«И сделай так, чтобы он полюбил тебя», – продолжала я.

«Сомневаюсь, что это возможно».

«Время делает возможным все, а у тебя в запасе вечность. Таков дар Элурии и твое проклятье».

Свет стал темно-синим и вновь озарил дерево. Не то могучее древо, которым оно было, но сломанное, увядшее творение, которым стало.

И тогда он замолк. Я видела, что он что-то задумал, и меня это обрадовало. Турин принес в мир несказанное зло, но невозможно отрицать, что если он ставит перед собой цель, то превращается в неодолимую силу. Он избрал неверный путь, но я чувствую, что теперь ноги ведут его в правильном направлении. Если кто и сможет исправить то, что он разрушил, то только он сам.

Силуэт повернулся к дереву спиной и вышел. Закрыв за собой дверь, он запер ее ключом, висевшим на цепочке у него на шее, и зашагал прочь.

– Он когда-нибудь возвращался?

Один раз. Первой его задачей было помочь тем, кому он навредил сильнее всего – детям Феррол.

Комнату вновь озарил алый свет. На стене тени сражались друг с другом. В комнате, где сидела Брин, царила мертвая тишина, но образы были настолько сильными, что ей казалось, будто она слышит крики боли и страха и горький плач. В лесу у реки живые существа убивали друг друга.

Они были в ужасном состоянии. Хотя Феррол ни за что этого не признает, она очень похожа на брата, а ее дети следовали ее примеру. Они сражались друг с другом и едва не истребили самих себя. Тогда появился Турин. Как добрый дядюшка, он собрал лучших из них и повел на запад – сюда, в это место, чтобы они были как можно ближе к Элурии. В качестве покаяния Турин прежде всего отдал детям Феррол самое священное место, которое знал. И, оставшись с ними, научил их жить в мире.

Алые отсветы вновь перешли в синие, а затем в теплые, мирные зеленые блики.

Долго это не продлилось. Мгновение спустя стены опять зарделись.

Но потом пришла война. Дети Дроума схватились с детьми его сестры-близнеца из-за глупой жадности.

Низкорослые тени бились с высокими. Поначалу казалось, что плотные, стройные ряды невысоких силуэтов одолеют остальных. Но положение переменилось. Тени поменьше отступили, преследуемые врагами, которые охотились на них в лесах, в полях и, наконец, в их собственных горных крепостях.

Дети Феррол обрели преимущество и возможность навеки стереть с лица земли детей Дроума. Но Турин снова вмешался. Он обратился к властительнице фрэев и пригласил ее в Священную рощу. Он показал Фенелии Первое древо и позволил ей узреть тело своей любимой Элурии – стать свидетелем того, какую цену приходится платить за войну и ненависть.

– Она знала, кто он? – спросила Брин.

Ее захватили образы высокой благородной дамы и стоявшего рядом с ней худощавого мужчины. Оба они смотрели на засохшие останки дерева. Тень первой из миралиитов упала на колени и разрыдалась.

Она называла его Каратак – под этим именем он много веков назад изготовил рог, но кто знает, догадалась ли Фенелия, что разговаривает с Турином – с самим Рексом Уберлином. Да и знала ли она вообще, что это значит? И все же ее приход сюда сотворил чудо, и Фенелия пощадила бэлгрейглангреан.

Свет погас. Образы на стене исчезли.

– И больше он сюда не приходил?

Больше сюда никто не приходил.

– Но… ты сказала, я четвертая.

Ты так внимательно слушаешь.

– Я Хранитель…

Я знаю о тебе все, милая. Я помню звук твоего первого плача.

Хотя Брин не могла этого видеть, она услышала и почувствовала улыбку Элан, похожую на первый теплый весенний день.

Да, ты действительно четвертая. Первым, конечно, был Турин. Затем он вернулся с Фенелией.

– А третий?

Конечно же, величайшая из великих. Тех, кого Этон объявил наиболее достойными, он освободил от смертности, но требования его оказались настолько высоки, что лишь одна душа соответствовала им. Она – третья, кто вошел сюда. Видишь ли, Стражу дана привилегия свободно перемещаться между мирами живых и мертвых. Посему ей не нужен ключ, чтобы сюда войти. За небольшим исключением она всегда стерегла тело Элурии, спала на ее корнях и ждала конца времен, Голрока. Видишь ли, считается, что Турин откроет Пайр. Но любой слух легко исказить. Многие полагают, что Турин не выносит того, что где-то есть не подчиняющееся ему царство. Обитатели Пайра убеждены, что творец войны объявит против них последнюю войну, и именно к этому они готовятся. Считается, что заключительное сражение начнется здесь. Страж не позволит осквернить Элурию, и поэтому величайший герой несет службу, охраняя тело моей перворожденной дочери от тех, кто может причинить ей зло. Но, учитывая задачу, которая стоит перед тобой, она, возможно, вновь оставит свой пост, чтобы помочь тебе.

– Кто она? Кто этот герой?

Брин услышала шаги. Она повернулась, и из-за ствола великого древа выступила тень.

– О, Великая Праматерь всего сущего! Не может быть! – воскликнула Брин, сразу же узнав ее.

Взгляд Брин встретился с блистающими синими глазами и белоснежным мехом. Свет ярко озарил радостную встречу.

– Мудрейшая волчица в мире! – с улыбкой сказала Брин. – Сури ведь не шутила? Она тоже знает, что ты величайшая из героев?

Волчица лизнула лицо Брин.

– О, Минна, Малькольм отправил меня найти Сури. О лучшем проводнике я и мечтать не могла. Ты мне поможешь?

Вместо ответа волчица подскочила к деревянной дверце и начала скрестись в нее.

Удачи, дорогая моя, – сказала Элан. – И помни, я всегда с тобой, куда бы ты ни отправилась.

Когда Брин подошла к двери, свет от грибов погас. Она вынула ключ, но замялась. Теперь, поняв, что она призрак, Брин уже не так сильно боялась.

О чем мне беспокоиться? – подумала она. – Что может навредить мне на лике Элан? Даже если на меня нападет войско, вооруженное копьями и мечами, что оно мне сделает?

Минна снова поскреблась в дверь.

Брин протянула руку и с удивлением обнаружила, что может коснуться двери – по-настоящему до нее дотронуться. Для нее дерево было таким же реальным, как для Минны. И стены оказались такими же.

Снова звук когтей.

– Иду, иду, – сказала Брин в поисках места, куда вставить ключ.

У ворот Рэла Дождь объяснил им, как работают замки, но…

Здесь нет дыры, его некуда вставить.

Минна снова поскреблась.

Я не видела, что делала Тресса, когда мы входили в Нифрэл, но, чтобы войти в Элисин, мне ничего делать не пришлось. Достаточно было просто иметь при себе ключ.

Очередной звук когтей, и Брин заметила, что дверь сдвинулась. Прижав к ней руку, она толкнула и ощутила, как та поддается. Края обрисовал луч света.

Это воодушевило Брин. Мало того, что дверь открылась, так за ней еще и виднелся дневной свет. Она так давно не видела солнца. Желтый свет настолько успокаивал ее, что ей захотелось омыться им. Она снова толкнула дверь и заметила, что ей что-то мешает. Приложив усилия, она сдвинула дверь еще чуть дальше.

Минна подпрыгнула и налегла передними лапами на дерево. Просвет увеличился, и Брин смогла проскользнуть в него.

Снег. Все вокруг покрывал белый снег, и в лучах заходящего солнца лениво падали огромные снежинки. Снаружи дверь замело.

Получилось. Я вернулась.

Глава четырнадцатая

Последняя трапеза

Что я только не делала, чтобы привлечь внимание Сури! Прыгала. Махала руками. Кричала. Один раз даже попыталась ударить ее. Все напрасно.

«Книга Брин»

Стоя возле стола, Сури наблюдала за тем, как Макарета размазывает по тарелке кашу из каштанов. Имали часто готовила ее на обед, а остатки обжаривала на ужин. Сегодня Имали не было дома, и Сури вызвалась приготовить ужин, поскольку Макарета оказалась неспособной ко всему, что относилось к приготовлению пищи, не считая чая. По мнению Сури, это означало, что она вообще ничего не умеет.

Имали объяснила, что всему виной воспитание Макареты. Ее растили как миралиита, а тех с раннего детства учили практически во всем полагаться на Искусство. Считалось, что лучший способ выучить язык – полное погружение, а Искусство – своего рода язык. Однако из-за этого Макарета, как и многие миралииты, остановилась в развитии относительно других сторон жизни. «Неумение готовить – наименьшая из ее проблем, – как-то сказала Имали Сури. – Миралииты настолько отдалились от всеобщего опыта нормальной, естественной жизни, что утратили связь с окружающими. Они настолько ни к чему не привязаны и свободны от традиционной рутины, что нетрудно понять, почему они ошибочно верят в собственное превосходство».

– С кашей что-то не так? – спросила Сури, поскольку Макарета так и водила по тарелке ложкой.

На мгновение смутившись, Макарета обратила внимание на тарелку и все поняла.

– О нет. С едой все в порядке. По крайней мере, она настолько хороша, насколько это возможно, когда в тарелке каша из жареных каштанов. Просто я не голодна. Если честно, у меня и так в желудке порхают бабочки.

Сури в ужасе уставилась на нее.

Макарета закатила глаза.

– Да не ела я никаких бабочек! Это просто выражение такое, и означает оно нервничать, волноваться и так далее. Ты серьезно думаешь, что я наелась насекомых? Мало того, что это гадость, так и где я их, по-твоему, сейчас возьму? На дворе зима. На улице снега по колено. В это время года и бабочек-то нет. Тебе ли не знать? Разве в детстве ты не в дупле жила? Или типа того. Уж ты-то должна что-нибудь знать о бабочках.

Бабочки. Бабочки. Бабочки.

Сури встревожило то, как часто Макарета повторила слово «бабочки». Это слово – сам образ – звучало как зловещее предзнаменование лично для Сури. Знала Макарета об этом или нет, ее устами говорила Элан.

Порхают бабочки… Да не ела я никаких бабочек… В это время года и бабочек-то нет… Уж ты-то должна что-нибудь знать о бабочках… Слишком много раз, чтобы быть совпадением. Может, предупреждение? Сигнал тревоги? Что Элан пытается мне сказать?

В этом всегда и заключалась трудность общения с Элан. Она никогда не говорила прямо. Она редко могла заметить: «Не наступай сюда, потому что дерево прогнило», – или: «От этих ягод тебе станет плохо», – или: «Не сбивай тот большой плод, который кажется тебе сладким, потому что вокруг него рой пчел». В конце концов плод оказался не плодом, а пчелиным домом, и им не понравилось, что Сури по нему колотит. Теперь Элан кричала о бабочках чуть ли не ей в лицо, точно Сури была слепой, глухой и немой.

Очевидно, Элан решила отказаться от традиционных туманных указаний и тонких намеков. В течение долгих лет Сури ждала того, что предсказывала Арион. Окончания ее личного Забега Гиффорда. Того времени, когда она исполнит свое предназначение. Насколько Сури могла судить, Элан прыгала перед ней и махала руками, давая понять, что время пришло.

Готовься показать свои крылья, бабочка!

– Сури? – окликнула ее Макарета.

– Что?

– Все в порядке?

– Э… да. Все хорошо. Просто задумалась.

– Ага, я тоже. – Макарета уставилась на кашу в тарелке, потом спросила: – Ты когда-нибудь убивала?

Сури нахмурилась, отставила сковородку и села напротив миралиита за стол, накрытый для трапезы, которую никто не собирался есть.

Дурацкие бабочки.

– Знаю, это не тема для обсуждения в цивилизованном обществе, но… – Макарета бросила взгляд на задвинутые шторы, – через несколько минут стемнеет, и я опять это сделаю… Возможно, тебе тоже придется, вот мне и стало интересно, делала ли ты это раньше.

– Да, – тихо призналась Сури. – И не раз.

– Значит, ты знаешь, каково это?

– Слишком хорошо.

– Ты чувствовала… – Макарета сложила руки на груди, – как будто часть тебя умерла?

Сури кивнула.

– А потом ты чувствовала пустоту?

Сури снова кивнула.

– Ты не боишься, что лишилась души?

До этой минуты Сури прекрасно понимала ее, но разговор вдруг резко свернул в новое русло. Она даже не знала, что такое душа, так что вряд ли могла судить, лишилась ли она ее.

– Что ты имеешь в виду?

Макарета оттолкнула тарелку жареной каши и положила руки на стол, затем наклонилась вперед и прошептала:

– Когда я убила гвидрая Джинрила, я почувствовала, что частицу меня как будто вырвали. Видишь ли, фрэи верят, что, если мы убьем представителя своего народа, Феррол отправит нашу душу в изгнание и не позволит нам войти в Пайр. Годами я считала, что это миф или ложь, созданная для того, чтобы держать в узде наш народ. Но после того, как я убила Джинрила, я поняла, что это правда. Жрецы постоянно несут всякую околесицу о том, что в загробной жизни царят мир и красота, но никто не говорит, что ждет таких, как я. Придется ли мне провести вечность, стоя в одиночестве и слушая музыку и смех, которые для меня недостижимы? Или же, когда умрет мое тело, я просто перестану существовать? – Она дотронулась до лица, потом одной рукой потрогала другую. – Если это все, что от меня осталось, то, когда этого не станет, исчезну и я?

– Не знаю, – сказала Сури. И, на мгновение задумавшись, добавила: – Но я не знаю ни единого существа, которое просто перестает существовать. Деревья как будто умирают, но они возвращаются. Даже после того, как они падают, прорастают молодые побеги. Ручьи высыхают, но возвращаются с дождем. Когда умерла Тура, я сожгла ее тело, но ветер подхватил прах. А звезды всегда на небе, идут одним и тем же путем. Каждый год они как будто отправляются в путешествие, но потом возвращаются. Луна тоже, но ее путешествия более краткие и частые. Может, все так делают. Уходят, но со временем возвращаются.

– Но теперь, когда ты совершила убийство, ты боишься смерти?

– Что? – Сури изумленно уставилась на нее.

Поначалу она решила, что Макарета шутит. Иногда фрэя так делала – выдавала какие-то непонятные шутки, говорила что-нибудь бессмысленное и почему-то начинала хохотать. Может, и сейчас она шутит, однако Макарета не смеялась. Лицо ее сохраняло серьезное выражение. Видно было, что для нее это важно.

– Нет, я не боюсь. – А все-таки вопрос показался Сури забавным. Это так же абсурдно и смешно, как спрашивать, все ли с тобой в порядке, после того как ты получил болезненную травму. Но она знала, что Макарета не шутит. – Умереть легко. Это кому угодно по силам, – сказала Сури. – Жить – продолжать существовать, потеряв тех, кого любила, встречать каждый новый день, ощущая тяжесть их отсутствия – вот что трудно. Тебе приходится смотреть на солнце, которое никогда больше не покажется достаточно ярким, слушать музыку, которая больше не кажется веселой. Пища больше не доставляет настоящего удовольствия, а каждое утро ты просыпаешься в разбитом мире, который уже не станет целым. Вопреки всему этому, ты должна находить причины дышать, двигаться. – Сури посмотрела на Макарету. – Ты убивала, я тоже, но это не сравнится с утратой любимых. Вот когда ты действительно теряешь частицу себя. Ты пережила нечто подобное?

Сури замолчала, давая Макарете время на ответ. Та молчала.

– Пройди через такое несколько раз, и я сомневаюсь, что тебе будет дело до того, что случится с тобой после смерти, потому что хуже уже точно не станет.

Девушки посидели в тишине. Затем Макарета сказала:

– Солнце садится. Мне пора в Айрентенон. Ты будешь ждать снаружи, на ступеньках, да?

Сури кивнула.

– А ты войдешь внутрь и совершишь убийство.

– Я не хочу этого делать, – словно защищаясь, сказала Макарета. – У меня нет выбора. Наверное, это просто судьба.

– Тебе повезло. – Сури встала и собрала тарелки. – Я до сих пор не уверена, каково мое истинное предназначение, но вряд ли мне придется долго ждать. – Она посмотрела на занавешенное окно. Не было нужды выглядывать на улицу, чтобы догадаться, что солнце уже почти у самого горизонта. У них осталось меньше часа. – Думаю, скоро многое станет ясно. Удачи тебе!

– И тебе, – сказала Макарета. Она поднялась, развернулась на левой пятке и, подойдя к двери, сняла с колышка плащ. – Уверена, все пройдет хорошо. Имали очень умна. Наверняка идеально все спланировала. – С этими словами она вышла.

Сури вымыла посуду и убрала остатки еды. Как бы ни сложился этот вечер, она не собиралась сюда возвращаться и не хотела, чтобы кто-либо счел рхунов ленивыми грязнулями. Затем схватила свой плащ и покинула домик Имали, думая о том, что не разделяет веру Макареты в куратора.

Бабочки!

Элан, скорее всего, тоже ее не разделяла.

Сури шла медленным шагом, чтобы перед входом в Айрентенон не столкнуться с толпой фрэев. Имали созвала собрание, где должна была присутствовать Аквила в полном составе, фэйн со своей свитой и одним богам известно кто еще. Сури никто не запрещал подниматься по мраморным ступеням, но она сочла, что глупо делать это у всех на виду. Она собиралась дождаться, когда пройдут фэйн и его телохранители. Наверняка они прибудут последними.

Когда Сури поднималась по широким ступеням, минуя фонтаны и статуи, солнце уже окончательно село. Последние лучи света быстро меркли. Осматривая город с возвышения, Сури увидела перед собой умиротворяющий пейзаж. Холодная, темная зимняя ночь не располагала к прогулкам, поэтому улицы быстро опустели, на площади тоже никого не было. Не считая шарканья ног и тихого перешептывания внутри Айрентенона, повсюду царила свойственная этому времени года тишина.

Сури присела боком на верхнюю ступеньку и свесила ноги. Так она могла хоть как-то следить за тем, что происходит в Айрентеноне. Правда, видела она немного, в основном только тонкую полоску света через приоткрытую дверь. Может, ее оставили открытой для Сури, а может, внутри, где скопилось столько народу, просто стало жарко. Ей удалось различить ряды стульев, занятых фрэями в тяжелых зимних одеждах. Сури понятия не имела, где среди них Макарета, но Имали должна была находиться где-то ближе к центру.

Моя последняя ночь здесь, – размышляла Сури, болтая ногами и улыбаясь. – После этого я смогу отправиться домой. Гулгансы пожалеют о том дне, когда я вернусь в сад. Как здорово будет вернуться.

Однако мысль об этом немного пугала ее. Она склонила голову.

Я впервые останусь в Долине Боярышника одна. После смерти Туры со мной еще была Минна. Я и не знала, что буду отсутствовать так долго. Каково будет вернуться туда одной?

Совсем одна она не останется. Сури помнила, что в лесу никто не бывает по-настоящему один. И все же без Туры и Минны все будет иначе.

Будь со мной Минна – будь мы снова вдвоем, – все было бы хорошо. Легко быть храброй, когда с тобой сестра, особенно если она – смелая и мудрая волчица. О, как же я скучаю по тебе, Минна.

Глаза Сури наполнились привычными слезами, и тут…

Поскуливание.

Сури перестала болтать ногами и подняла голову.

– Минна?

Она вгляделась в городские улицы, но потом грустно покачала головой.

Со мной и раньше такое случалось.

Сури помнила, как поднималась по лестницам в Нэйте, веря, что Минна каким-то образом идет следом.

Наверное, это как-то связано с каменными лестницами – и глупыми надеждами. После беседы с Макаретой у меня разыгралось воображение, конечно, я…

Поскуливание.

Сури встала. Внизу по улице кто-то бежал. К ней мчалась быстрая тень.

– Минна? – Она уставилась вниз, различив силуэт волчицы.

Когда зверь пересекал площадь, один из фонарей осветил его, и Сури ясно увидела белый мех.

Лицо Сури озарилось широкой улыбкой.

– Минна!

Услышав голос Сури, белая волчица подскочила к подножию лестницы и бросилась наверх, преодолевая по три-четыре ступени за раз.

– Минна! О, Минна! Ты вернулась! Ты вернулась ко мне!

Волчица подскочила к Сури, и та крепко обхватила сестру за шею. По щекам мистика катились слезы, она вытирала их, уткнувшись лицом в пушистый мех волчицы.

– О, Минна, – всхлипывала Сури. – Мне с трудом в это верится! Прошло так много времени. И… и именно здесь! О, Минна, как же я по тебе скучала! С тобой все хорошо?

Волчица лизнула ее лицо.

Сури засмеялась.

– Какая же ты мудрая, раз снова нашла меня, вернулась к жизни, совсем как река под дождем. – Ей в голову пришла странная, удивительная мысль. Все послания от Элан как будто исходили изнутри нее, но были слишком глубокомысленны, чтобы родиться в ее собственном сознании. – Минна? Ты… ты все знала? Ты поэтому явилась мне в Агаве?

Она продолжала обнимать Минну, а та слизывала с лица мистика непрекращающиеся слезы.

Из Айрентенона донесся стук молотка, и шепот затих. Фэйн вот-вот должен был произнести речь.

В эту минуту Сури вспомнила, как однажды, еще ребенком, сломала палец на ноге, совершая невероятно сложный прыжок через пересохшее русло реки в Серповидном лесу. От страшной боли из глаз брызнули слезы. Случилось это за много миль от Долины Боярышника, и ей предстоял долгий путь домой со сломанным пальцем. Вдобавок собирались грозовые тучи. Обычно дождь доставлял лишь небольшое неудобство, но на сей раз она застряла в пересохшем русле. Начался мощный ливень, Сури укрылась в зарослях терновника. Ей стало еще хуже. Ночь наступила внезапно – ведь Сури, по своему обыкновению, не следила за временем. И вот она, превозмогая боль в сломанном пальце, под проливным дождем, в кромешной тьме продиралась сквозь густой кустарник.

За что? – думала она, с трудом передвигая ноги и при каждом шаге кривясь от боли.

Ладно, палец она сломала по собственной вине – чего-то не рассчитала, плохо прыгнула, – но почему это случилось именно сейчас? Не в первый раз Сури замечала, что неудачи цепляются друг к другу, одна беда следует за другой. Неприятности были под стать людской толпе – стоило нескольким людям собраться вместе, как к ним непременно подходили еще несколько человек, а потом еще… Любые дурные события притягивали к себе другие, не менее серьезные. А если наметишь себе что-то важное, тотчас обязательно появится куча незапланированных дел, как будто как можно больше событий пытались втиснуться в расписание важных дел.

В Айрентеноне вот-вот должен был воплотиться в жизнь план Имали по свержению фэйна. Минута, к которой они готовились, вот-вот настанет, и, разумеется, именно в этот момент Минна восстала из мертвых.

Сколь бы необъяснимым ни казалось появление Минны, Сури вдруг поняла, что смерть ее лучшей подруги была куда более странной. Это всегда казалось неправильным. Сури никак не могла поверить, что больше никогда не увидит сестру. Крепко сжимая теплый мех Минны, Сури чувствовала себя более естественно, чем все последние годы. Какая разница, как Минна вернулась? Сури охватила невероятная радость. Лишь когда до ее слуха донеслись хаотичные, резкие звуки, Сури вспомнила, что они с Минной не единственные существа на свете.

Раздался мощный грохот – что-то упало, – а за ним последовали громкие крики. Бросив взгляд в приоткрытую дверь, Сури увидела внезапно начавшееся движение и вспышку пламени. Она чувствовала, что ей следует войти, посмотреть, что там творится, но ведь с ней Минна, да к тому же Имали велела оставаться снаружи, пока ее не позовут. Сури вручат рог, и она отнесет его Персефоне, а затем отправится домой. Но теперь она будет не одна. С ней Минна.

– Ну, теперь этих гулгансов ждет беда.

Глава пятнадцатая

Нарушая закон

Одни решения мы принимаем сами. Другиепринимаются за нас. А некоторые – просто следствие того, что должно быть.

«Книга Брин»

Мовиндьюле занимал место Видара в первом ряду зала Айрентенона. Законных прав на это кресло он не имел; впрочем, и Видар тоже. Пара мест всегда принадлежала представителям инстарья и была отдана другим, когда недавно сформированное сословие миралиитов решило, что воины в совете не нужны. Видар выбросил этот важнейший факт из урока истории, который преподал Мовиндьюле много лет назад. Тогда принц был младшим советником; сегодня младшего советника не было.

Где-то притаилась Макарета. Он не видел ее, но предполагал, что она где-то в глубине, за массивными колоннами, создававшими впечатляющий фон, своего рода театральный занавес. Мовиндьюле осторожно применил Искусство, но ощутил лишь присутствие отца и Синны. Макарета скрывалась. Во время изгнания она часто скрывала свои силы. Мовиндьюле не сводил взгляда с отца, занявшего место в центре зала. Слева, у края возвышения, стояла Синна. Ее глаза напоминали глаза кошки, выискивавшей жертву: расширенные зрачки бегали, изучая каждое лицо. Но сосредоточилась она на самой очевидной угрозе прямо перед ней: на рядах одетых в зимние плащи фрэев. Справа расположился Сайл. Огромный телохранитель возвышался над Лотианом. Наконец-то кто-то изготовил для него доспехи по размеру, и Сайл напоминал бронзовую стену. Мовиндьюле уже давно решил, что чистокровным фрэем Сайл быть никак не может. Наверняка он какой-то тошнотворный полукровка. Принц даже думать не хотел о том, как это вышло. Ужасная мерзость. Мысль о том, что фэйн взял Сайла своим личным телохранителем, вызывала у него отвращение.

Фэйн… мой отец. Вот и все.

Через несколько минут он убьет отца. Мовиндьюле казнит фэйна на глазах у собравшейся в полном составе Аквилы и займет его место на троне, став новым правителем. У него бешено стучало сердце, и он чувствовал, как промокшая от пота ассика липнет к телу, натягиваясь с каждым отрывистым вздохом. Приближался важнейший момент всей его жизни.

Имали заняла место старшего советника между Волхориком и Нэнагалом. Наклонившись, она прошептала что-то своему младшему советнику, с виду старику, но рядом с ней выглядевшему ребенком. Многие из советников были дряхлыми. Окинув их беглым взглядом, Мовиндьюле поправил себя: не просто многие, а все. Наверное, это часть общей проблемы, и он должен это исправить. Отбором фрэев, представлявших каждое племя, занимался, как правило, не фэйн. Исторически сложилось так, что советников назначали сами племена, и за редким исключением это всегда были вожди. Нынешний совет совершил фатальную ошибку, благодаря которой Лотиан остался у власти. Если бы они избрали оппонентом Лотиана Гриндала, Мовиндьюле не пришлось бы исправлять их промахи. Мовиндьюле верил, что Феррол наделяет фэйна абсолютной властью действовать от его имени на лике Элан, и, когда он заменит отца, потребуются кое-какие перемены.

Как и все хорошие планы, план Имали был прост. Когда фэйн встанет, чтобы произнести речь, все взоры обратятся к нему, а Макарета тем временем нанесет удар по Синне, которая единственная представляла собой настоящую угрозу.

Со своего места Мовиндьюле отлично видел фэйна. Как только Макарета атакует Синну, Мовиндьюле убьет отца. Он не решил, какое именно плетение использовать. Лучше всего он умел атаковать огнем. С ним он чувствовал себя увереннее. Но это настолько элементарное плетение, что отец с легкостью мог отразить его. Однако на стороне Мовиндьюле фактор неожиданности. Если действовать быстро, у фэйна не будет времени даже на то, чтобы понять, что происходит, не говоря уже о сопротивлении.

Придется пустить в ход огонь. Мовиндьюле сомневался, что сможет достаточно быстро вызвать что-то еще. Он нервничал, у него дрожали руки, поэтому он сел на ладони. Нетвердые руки – помеха Искусству. Сейчас ему не по силам что-либо более сложное, нежели огненное плетение, а он не мог себе позволить допустить ошибку. У него всего один шанс. Неудача означает смерть – как для него, так и для всех прочих заговорщиков. Мовиндьюле помнил, как его отец поступил с Зефироном на арене; от этих воспоминаний его затрясло еще сильнее.

Может, я пытаюсь прыгнуть выше головы.

Фрэи продолжали подниматься вверх и рассаживаться по рядам. Тихий шепот собравшихся то и дело заглушал звук кашля, разносившийся эхом. Народу набралось больше обычного. Были заполнены все места, кроме места рядом с Мовиндьюле. Балкон оказался забит, а возле стен фрэи вообще стояли в два-три ряда, глядя поверх плеч друг друга. Весьма неожиданно для обычной зимней сессии.

Сколько из них знают, что должно произойти? Сколько пришли просто ради того, чтобы это увидеть?

Он наклонился вперед и посмотрел на Имали. Она не повернулась. Никто не повернулся. Ни одна душа в Айрентеноне не смотрела на него. Нет, он снова ошибся. Один фрэй посмотрел. Его отец.

Ни о чем не подозревая, фэйн улыбнулся сыну. Мовиндьюле поразила слепота отца. Лотиан понятия не имел, что должно произойти. Это лучше всего свидетельствовало о том, что он не годится на роль правителя.

Мовиндьюле постарался сосредоточиться на этой мысли, потому что в голову ему настойчиво стучалась другая.

Он мой отец. Разве он этого заслуживает? От руки собственного сына?

В эту минуту фэйн Лотиан не выглядел чудовищем, не казался опасным. Закутанный в золотую ассику и плотные зимние одежды, он был просто замерзшим пожилым фрэем. Волосы его побелели еще больше. Мовиндьюле заметил у него на лице новые морщины, новые глубокие борозды пролегли вокруг глаз и на лбу. Губы отяжелели, но уголки приподнялись в улыбке, которую непреднамеренно и невольно вызвал у него сын.

Неужели он и впрямь так ужасен, что заслуживает смерти? И именно от руки сына?

Их разделяло совсем небольшое расстояние. Фэйн смотрел на него. Отец доверял Мовиндьюле; это было видно по его лицу, по взгляду, в котором читалось: Ты и я, мальчик мой. Мы с тобой вдвоем против целого света, не так ли? Я могу полагаться только на тебя, потому что мы с тобой – одно целое.

Да, – подумал Мовиндьюле. – Он выглядит гордым. Может, все заблуждаются на его счет? Разве он не действует в наших же интересах?

Момент настал.

Распорядитель стукнул посохом о мраморный пол, и разговоры стихли.

– Двести пятьдесят седьмое заседание Аквилы в Эпоху Лотиана объявляется открытым, – произнес высокий, худощавый фрэй громким, но гнусавым голосом. – Да наделит нас мудростью Господь наш Феррол.

Мовиндьюле смотрел, как отец встает, а про себя кричал ему, чтобы он этого не делал. Но было поздно. Фэйн поднялся и обратился к Аквиле.

– Зима выдалась длинная, и она еще не кончилась, – слегка задыхаясь, сказал Лотиан усталым голосом, словно путь от дворца до зала ему пришлось проделать бегом.

К изумлению Мовиндьюле, ничего не произошло.

Может, Имали все отменила, но у нее не было времени сообщить мне?

Мовиндьюле почувствовал облегчение.

Отец наклонился вбок, он выглядел больным. Сказывалась высокая цена, которую приходилось платить за создание каждого дракона. Лотиан не сотворил ни одного из них своими руками, но он приказал это сделать. Мовиндьюле знал об этом, ибо фэйн общался с фронтом через сына и Джерида. Через них он узнавал, кого предстояло убить: жен, мужей, детей, закадычных друзей, наставников, учеников, возлюбленных. Мовиндьюле был свидетелем того, как отец беседовал с каждым из них и благодарил за принесенную жертву, объясняя, что это необходимо для блага фрэев, во имя Феррола и ради выживания всего их народа. Когда убеждение не действовало, он прибегал к угрозам. Фэйн говорил, что избранная жертва в любом случае умрет, но будет милосерднее, если смерти ее предаст кто-то любящий. Это всегда срабатывало. Мовиндьюле часто задавался вопросом, как поступил бы отец, если бы они все-таки отказались. Наверное, никак, заключил принц, и хотя Лотиану не приходилось применять пытки, но эти беседы оказали на него сильное влияние. Теперь вдоль Нидвальдена выстроилась армия драконов, и цена каждого из них отпечаталась у фэйна на лице.

– Многие из вас желают знать, как идет война. Рад сообщить, что мы переходим в масштабное наступление. Наконец у нас достаточно драконов, и они вместе с войском собираются в Харвудском лесу. Они уничтожат стоянку рхунов у подножия горы Мэдор. Затем мы двинемся на юг через Берн. К сожалению, по ходу нам придется сотворить еще драконов, поскольку они действуют на ограниченной территории, а значит, как это ни печально, потребуются еще жертвы. Я здесь, чтобы объявить вам о приближении нашей победы. Мы уже предотвратили вторжение, и долгая тьма близится к концу.

– Ты понятия не имеешь, насколько ты прав, – раздался голос Макареты.

Мовиндьюле все еще не видел ее – никто не видел, – но узнал ее голос.

Погруженный в мысли о том, что, возможно, план свержения не будет реализован, Мовиндьюле на какое-то время забыл о ее присутствии в зале. Он слушал речь отца, и его убаюкали слова фэйна и обыденность происходящего.

Голос Макареты слышался сразу отовсюду, и определить, где она прячется, не представлялось возможным, однако согласно плану никакие речи не предполагались. Зная, какую скорость способна развить Синна, Макарета никак не должна была выдавать своего присутствия. Возможно, какая-то часть ее мятежной натуры взбунтовалась, или, быть может, на этот шаг ее толкнули воспоминания о товарищах, казненных по приказу Лотиана.

Макарета хорошо владела Искусством и запустила заклинание еще до того, как договорила. Будь ее противником кто-либо другой, ей хватило бы времени, но Синна со свойственной ей стремительностью успела поднять щит. Если бы Макарета вызвала огонь, как собирался сделать Мовиндьюле, Синна бы выжила, но Макарета не оставила жертве ни единого шанса. Она не признавала полумер и не направила свою атаку непосредственно на Синну, и это сделало любую блокировку бесполезной.

Вместо этого Макарета поразила несколько расположенных между ними колонн, для возведения которых потребовались усилия тысяч фрэев с канатами и рампами. Огромные куски мрамора устремились в сторону телохранительницы Лотиана с силой прорвавшейся плотины. Если бы не отражающий щит, первая колонна врезалась бы ей в лицо. Однако личные щиты лучше всего действовали против чисто магической атаки: огня, мороза и молнии, но не тонн мрамора. Под силой удара Синна рухнула на спину и ударилась незащищенной макушкой головы о камень – раздался хруст, который Мовиндьюле услышал с первого ряда. Скорее всего, удар раскроил череп Синны, нарушив у нее концентрацию внимания и, соответственно, плетение щита. В оцепенении лежа на возвышении, она дико закричала, когда следующая колонна раздавила ей ноги. Однако к ее чести – и к изумлению Мовиндьюле – ей удалось выполнить последнее плетение, прежде чем на нее обрушилась оставшаяся колонна и окончательно раздавила ее. Адская боль не помешала Синне быстрее, чем когда-либо, сплести ветер, которого оказалось достаточно, чтобы сбить Макарету с ног.

На мгновение все замерли.

Задохнувшись, Макарета на виду у всего зала рухнула на пол. Атака ошеломила ее так же, как Синну. Присутствующие закричали.

Вот момент, которого ждал Мовиндьюле. Пришло время действовать. Фэйн повернулся к нему спиной, в потрясении глядя на поверженную Синну. Как и все остальные, Мовиндьюле вскочил с места. Всего два шага вперед, и он сможет протянуть руку и коснуться отца. С такого расстояния он бы точно не промахнулся, а у фэйна не будет времени отреагировать. Но принца терзали сомнения.

Неужели он и впрямь так ужасен, что заслуживает смерти? И именно от руки сына?

Эти вопросы стояли между ними, блокируя атаку Мовиндьюле.

Он мой отец!

– Макарета? – воскликнул фэйн. – Ты! Как ты…

Сайл быстрым шагом направился к ней, сопровождаемый музыкой звенящей бронзы, и нацелил на нее копье.

Макарета что-то хрипло прошептала, и по мановению ее руки бронза начала плавиться. Огромный фрэй Сайл закричал, пытаясь сорвать с почерневшей кожи доспехи, которые прожгли насквозь мышцы и кости. Он издал пронзительный высокий визг, словно крыса, которую варят заживо.

Тогда Макарета посмотрела на Мовиндьюле. В ее глазах он увидел смятение и немой вопрос. Чего ты ждешь? – спрашивали они.

Когда Сайл упал, фэйн поднял руки.

Не успел Мовиндьюле сказать ни слова, выступить вперед или что-либо предпринять, как отец закричал и сделал жест руками, будто разрывая на части нечто невидимое. В ту же секунду раздался взрыв, и кровь оросила белый мрамор. Часть тела Макареты, пролетев через зал, врезалась в жаровню, отчего та зашаталась. Обезображенный торс ударился о колонну, оставив на ней гадкое красное пятно. Вокруг Мовиндьюле поднялись крики, стоны и плач. Фрэи пытались пробраться к выходу, уйти от кровавых сцен, убежать прочь.

Принц не двигался. Застыв, он смотрел на кровь на белой колонне, потеки которой были похожи на слезы.

«Возможно, это наша последняя ночь», – сказал он ей.

«А если придет твой отец?» – спросила Макарета.

Мовиндьюле сосредоточил внимание на Лотиане. Сгорбившийся фэйн тяжело дышал, все еще стоя к нему спиной.

– Ты заслуживаешь смерти, – прошептал принц и призвал огонь.

Айрентенон почти опустел. Мовиндьюле знал об этом, но в данную минуту эта мысль едва ли имела значение. Он был не в силах оторвать взгляд от обугленных останков отца. Призванный Искусством огонь погас несколько минут назад, но кое-где еще горело естественное пламя. Волосы отца – которые он, будучи миралиитом, не должен был отращивать – сгорели за секунду, но обувь все еще тлела. Плотные подошвы сапог продолжали гореть, и от случайных порывов ветра пламя, танцуя, взвивалось вверх.

Как продолжавшие тлеть угли, отец отказывался умереть быстро. Он кричал и бился в конвульсиях, дергая руками и ногами. Почерневшие, потрескавшиеся руки колотили по полу, пока превратившиеся в уголь кончики пальцев не отвалились, оставив на мраморе черные пятна. По мере того как рассеивалось пламя, отец затихал. Вскоре шипение, исходившее от его тела, заглушило его стоны. А потом стихло и оно – почти одновременно с угасанием огня на сгоревших дотла подошвах.

И тогда Мовиндьюле ощутил холод. Не просто озноб, не просто дрожь, вызванную ледяным ветром. Холод шел изнутри. Появилась боль, словно от голода в пустом желудке, но шла она откуда-то из неведомых глубин. Опустошающая ледяная зима захватила то священное пространство внутри Мовиндьюле, которое не было связано с частями его тела. И теперь это пространство опустело, словно погасло некое вечное пламя.

Закон Феррола!

Прижав дрожащую руку к груди, Мовиндьюле посмотрел на отца, на все еще дымившееся тело. Затем он повернулся и стал искать глазами Волхорика. Верховный жрец в тяжелом развевающемся плаще бежал к двери.

– Стой! – вскричал Мовиндьюле.

Схватив воздух руками, он сковал ноги верховного жреца. Старик рухнул, следовавшим за ним фрэям пришлось перепрыгивать через него или обегать его стороной. Один из них неуклюже наступил Волхорику на руку. Жрец вскрикнул и, схватившись за покалеченные пальцы, перевернулся на спину. Когда он увидел, что на него смотрит Мовиндьюле, лицо его исказилось от ужаса.

Все знали, что я собираюсь убить Лотиана, так почему же он меня так боится?

И тут его осенило. Он осознал, участником какого представления его сделали.

– Ты мне солгал! Ты знал, что я лишусь души, и солгал! – закричал Мовиндьюле Волхорику.

Услышав треск и шипение, он обернулся. Ветер шевелил остатки сожженной плоти, все еще смутно сохранявшие очертания тела фрэя. Глядя на них, Мовиндьюле в полной мере осознал всю тяжесть содеянного.

Я нарушил Закон Феррола. Я больше не фрэй. Но я же фэйн! Разве может предводитель детей Феррола не быть фрэем?

Мовиндьюле старался не вдыхать тошнотворный запах – сладкий, гнилостный, мясной. Вонь была настолько сильной и насыщенной, что, попробовав дышать ртом, он ощутил ее на языке. Подойдя к обуглившемуся трупу, он сорвал с головы отца корону, отчего почерневшее лицо, будто в знак протеста, задрожало. Мовиндьюле надел корону и воскликнул:

– Теперь я – фэйн!

Немногие оставшиеся в Айрентеноне фрэи замерли, временно забыв о бегстве. Все взгляды обратились в его сторону, и на каждом лице читался ужас. Почти на каждом.

Имали, до той поры не покидавшая своего места, встала.

– Ничего подобного, – сказала она, разглаживая складки на пурпурно-белой ассике.

– Ну разумеется, я – фэйн! – закричал он. – Мой отец мертв. Значит, фэйн – я!

Имали покачала головой. Теперь он наконец распознал снисхождение в знакомом ему менторском выражении ее лица.

– Фрэй не может убить фрэя. А ты это сделал. Ты нарушил Закон Феррола, следовательно, ты больше не фрэй. Ты не можешь стать фэйном.

Мовиндьюле резко повернулся и ткнул пальцем в сторону Волхорика. Тот все еще был пригвожден к полу Искусством.

– Он сказал, это исключение. Он говорил, Лотиан уже утратил статус фрэя и может быть убит без последствий.

– Это так, – согласилась Имали. – Но, как ты уже сам сказал, он солгал.

Мовиндьюле бросил взгляд на жреца, который пытался доползти до двери, пользуясь только руками. Затем он посмотрел на Имали:

– Значит, ты тоже все знала! Знала, но все равно убедила меня это сделать? Почему?

– Потому что мы не можем вечно оставаться под властью миралиитов, а нам грозило пойти именно по этому пути. – Имали говорила тем мощным, властным голосом, которым всегда произносила речи перед Аквилой. – Не это задумывала Гилиндора – моя прабабка. Миралииты пытались уничтожить Феррола и заменить его собой. Сегодня мы вновь возведем на трон нашего бога и восстановим законы, соответствующие его воле. В рог протрубит достойный фрэй, тот, кто…

– Рог! – выпалил Мовиндьюле. – Вот оно! Гриндал говорил, что в Законе Феррола есть лазейка, и фэйн фрэев должен быть фрэем. Если я подую в рог и переживу вызов, я буду восстановлен. Если я это сделаю, я стану фэйном. Где рог?

Имали замялась. Мовиндьюле видел, что об этом она не подумала. Впервые она казалась по-настоящему обеспокоенной. Имали покосилась на Волхорика, который продолжал ползти по полу.

Мовиндьюле резко поднял кулак, и два ряда мраморных кресел по левую сторону от Имали врезались в стены, расколов камень.

– Моя сила велика, Имали! – Мовиндьюле окинул ее гневным взглядом. – За всем этим стоишь ты, не так ли? Все наши беседы… – Он усмехнулся, осознав всю глубину ее предательства.

Она годами обманывала Мовиндьюле. – Ты лишь изображала уважение. Притворялась, что помогаешь, а на самом деле манипулировала мной, чтобы я совершил это. – Мовиндьюле раскрыл рот, не в силах поверить. – Я спас тебя! – Он указал на дальнюю стену. – Во время нападения Серых Плащей все это здание готово было обрушиться, и именно я спас тебя!

Имали была подобна мраморной статуе. На лице ее не отразилось ни намека на угрызения совести, ни следа сочувствия.

– Ты спас себя. Или ты забыл, как сказал мне это? Я лишь помогла разжечь пламя твоих собственных амбиций. Ты не тот, кто нам нужен на троне.

– А кто же нам нужен? Ты? – Мовиндьюле перевел взгляд с Имали на Волхорика. – Где рог? Он здесь, да? Ты собиралась протрубить в него. Раз уж ты правнучка Гилиндоры Фэйн, ты считаешь себя достойным кандидатом. Верно? Вот что ты задумала с самого начала. Хочешь украсть Лесной Трон и сама занять его. Меня предупреждали на твой счет. Видар говорил, что ты опасна. Он был прав. Еще он сказал, что ты умна, а вот в этом он ошибся. Ты забыла одну важную вещь. Может, я больше не фрэй, но я все еще миралиит. Со смертью Синны в этом городе остался только один миралиит – я. До остальных – на реке Нидвальден – три дня пути.

Мовиндьюле глубоко вдохнул, вбирая в себя силу окружающих, силу спящих снаружи деревьев, силу полыхающего в жаровнях огня. Вытянув руки, он стал пробивать дыры в стенах. Он сорвал балкон, и тот с грохотом обрушился на пол. Весь Айрентенон содрогнулся и застонал.

– Хватит с меня традиций! – Он напрягся и уничтожил очередную колонну, поддерживавшую купол, и весь потолок угрожающе покосился. – Конец старым обычаям! – закричал он. – Я – фэйн, если не по закону, то по праву силы. Все вы либо будете служить мне, либо умрете. Так, где этот рог?!

Имали не ответила, но устремила взгляд на Волхорика.

Мовиндьюле взмахнул рукой, и жрец пролетел по полу к принцу. Старик весь сжался. Вокруг него беспорядочно клубились плащ и одежды. Мовиндьюле сначала решил, что он съежился от ужаса, но теперь начал подозревать, что это не так. Основной обязанностью блюстителя было беречь рог и по первому требованию преподнести его куратору. Имали хотела бы провести свою коронацию по всем правилам. Мовиндьюле дернул за нити плетения, управляя Волхориком, словно марионеткой. Он развел в стороны его руки и, подняв жреца, заметил у него на плече ремень, а сбоку, глубоко в складках одеяния – какую-то выпуклость.

Мовиндьюле жестом велел жрецу подойти. Волхорик двигался так, будто каждым взмахом руки принц физически подталкивал его. Мовиндьюле вынудил жреца собственными руками снять одежды, обнажив висевший на боку рог. Принц никогда еще его не видел. Большинство фрэев ни разу не видели реликвию, хранимую Аквилой. Но они слышали его. Стоило кому-либо протрубить в рог, как все фрэи, где бы они ни находились, слышали его зов. Мовиндьюле всегда представлял его как инкрустированное драгоценными камнями сокровище. Штука, висевшая на плече Волхорика, была всего лишь старым бараньим рогом с затейливым узором.

– Принеси его мне, – приказал Мовиндьюле.

Жрецом больше не нужно было управлять с помощью Искусства. Он подошел и подал рог принцу. Они с Имали переглянулись, и их лица исказились от страха.

– Не получится, – сказал Волхорик. – Вы больше не фрэй. Рог действует лишь в руках потомка Феррола, а вы преступили закон. – Смелые слова были сказаны полным надежды голосом, будто он не столько делал заявление, сколько выражал пожелание.

– У меня больше нет души. В этом ты прав. – Принц зловеще улыбнулся. – Но у Гриндала была теория, что для того, чтобы воспользоваться рогом, требуется лишь капля фрэйской крови, а в моих жилах ее предостаточно. Проверим-ка, кто прав – ты или Гриндал.

Он поднес рог к губам и протрубил.

Глава шестнадцатая

Ули Вермар

Она не ходила с нами, но тем не менее страдала. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь поймет, насколько сильно.

«Книга Брин»

Под ногами Персефоны хрустел снег. Колеса телег утрамбовали тропы между квадрантами Драконьего лагеря, полуденное солнце растопило снег, а ночью все вновь замерзло и покрылось льдом. Каблуки Персефоны цеплялись за ледяную корку, помогая ей не упасть.

Надо бы попросить Хэбета посыпать заледеневшие участки древесной золой. И пускай остальные, кто присматривает за кострами, сделают то же самое. Выглядеть будет ужасно, но хотя бы никто не переломает себе кости. И я в том числе.

Персефона ежедневно обходила каждый квартал, выслушивая жалобы и выясняя, что кому нужно. Когда речь заходила о нараставшем беспокойстве из-за драконов Лотиана или об ухудшающейся погоде, она ничем не могла помочь, но иногда людям становилось легче, если им просто давали выговориться. Трудности можно перетерпеть, если знаешь, что ты не один и кто-то ценит твои жертвы. Персефона обучилась этому, будучи супругой вождя, и отточила умение сочувствовать, став кинигом. Иногда достаточно было просто выслушать человека.

Завершив обход, она вернулась в центр лагеря, где в палатке ее ожидал Нифрон. В руках он держал знакомую бутылку.

– Кто? – спросила она, зная, для чего предназначен этот сосуд.

– Элисан, – ответил Нифрон. После этого он так долго молчал, что до слуха Персефоны донесся треск упрямо поддерживаемого Хэбетом костра, непрерывно посылавшего искры в темное небо. Наконец Нифрон поджал губы и добавил: – Великаны оторвали ему руки и еще живым посадили на шест, превратив его в грэнморское боевое знамя.

Его монотонный голос нарисовал ужасающую картину, но Персефона держалась стойко, стиснув зубы. Руки у нее не дрожали.

– Я отправил его… приказал ему идти на север к великанам, чтобы убедить Фургенрока помочь нам.

– Знаю, – сказала она.

Казалось, он не расслышал.

– Я считал, он лучше всех подойдет для этого. Он со всеми ладит… ладил, хорошо разбирался в характерах и был весьма красноречив. Более мудрого фрэя я не знал. Он был идеальным посланником. Я не сомневался, что ему удастся убедить их. – Тогда он посмотрел на нее. В его тусклых глазах отражались отсветы костра. – Не получилось.

С глухим, пустым звуком он вытянул из бутылки пробку.

Персефона вспомнила ночь, когда они пили в память о Тэкчине и всех тех, кто ушел в болото. Тогда Нифрон вел себя оживленно – по-своему – и носил классическую маску храброго воина. Он шутил, улыбался, поддерживал легкий, непритязательный разговор. Именно так – и с бутылкой эривитье – Нифрон оплакивал погибших.

Сейчас он держался иначе.

Нифрон злился, но при этом выглядел опечаленным и как будто пребывал в смятении, что было ему совсем не свойственно. Задумавшись, Персефона вспомнила, что Нифрон часто следовал советам Элисана, спрашивал мнение старшего фрэя.

– Он был тебе как отец. Правда? – спросила она.

Поразмыслив, Нифрон сказал:

– Нет. Зефирон был мне как отец. Элисан был лучше. Он был… – Нифрон замолчал, подняв палец, пытаясь ухватить мысль, затем покачал головой. – Для этого нет подходящего слова. Ни во фрэйском, ни в рхунском, ни даже в дхергском. Некоторые вещи просто невозможно описать словами. Наверное, это…

Вдруг он резко повернул голову в сторону и открыл рот от удивления.

Проследив за его взглядом, Персефона не увидела ничего необычного. Нифрон смотрел на северо-восток, в сторону леса и реки. Дурной знак. Слух у фрэев был лучше, чем у людей, а зрение острее. Она подняла глаза к верхушкам палаток.

Драконы? Он их услышал? Возможно, через минуту я их увижу? Мы все вот-вот умрем?

Персефона взяла себя в руки, готовясь услышать звук кожистых крыльев и ощутить жар огня.

Ничего не происходило.

Она взглянула на Драконий холм. Гиларэбривн был по-прежнему там.

Если приближаются драконы, он бы, конечно, заметил и встал. Даже если бы угроза заключалась всего лишь в наступлении войска фэйна, он бы поднял голову.

– Нифрон, в чем дело? – спросила она.

– Рог, – сказал он. – Кто-то протрубил в рог.

– Что ты имеешь в виду?..

Послышался топот ног по снегу. Повернувшись, Персефона увидела приближавшихся к ним Сикара, Эри и Энивала. Последний на ходу накидывал плащ.

– Рог! – воскликнула Эри.

Эри особенно выделялась среди фрэев Драконьего лагеря, поскольку была женщиной и происходила не из инстарья. Эри принадлежала к племени асендвэйр. В отличие от других гражданских фрэев из Алон-Риста, она не поехала в Мэредид, и Персефона подозревала, что она с кем-то делит постель. Очевидной кандидатурой был Энивал, но Персефона не списывала со счетов никого, в том числе и Нифрона.

– Ули Вермар подошел к концу, – объявил Энивал.

С другой стороны к ним подошли Порик и Плимерат. Эти два фрэя были полной противоположностью друг друга: Порик – низенький, брезгливый и претенциозный, а Плимерат – высоченный, улыбчивый и спокойный.

– Лотиан мертв, – заметил Сикар.

Все они в потрясении посмотрели на восток.

– Как думаете, от чего он погиб? – спросил Порик.

– Его кто-то убил! – с не свойственной ему горячностью воскликнул Нифрон.

Его гнев озадачил Персефону. Он никогда не выказывал подобных эмоций, хотя и особых причин на то не было. Следующие слова Нифрона приоткрыли завесу тайны.

– И этот кто-то – не я.

Энивал продолжал мрачно вглядываться в темную зимнюю ночь.

– Не понимаю. Кто посмел нарушить Закон Феррола? И зачем сменять Лотиана сейчас, когда преимущество на его стороне?

– Может, его сожрал один из его собственных драконов? – предположил Плимерат.

Персефона приняла было его слова за шутку, но никто не рассмеялся, даже не улыбнулся. Ей тоже было не до смеха.

– Не понимаю, что происходит. Вы все слышали какой-то рог? Я ничего не слышала.

– Ты не фрэя, – сказал Энивал. Похоже, только целитель, лечивший ее после нападения рэйо, заметил то, что упустили остальные, а именно: она ничего не знает о фрэйских законах престолонаследия. Более того, он понял, что нельзя грубо игнорировать ее невежественность. Застегнув плащ, он подошел к Персефоне. – Таково наше соглашение с Ферролом. Мы с рождения привязаны к рогу. Если в тебе течет кровь фрэев, ты слышишь его звук, когда кто-то бросает вызов, претендуя на трон.

– Но с чего вы взяли, что Лотиан мертв? Возможно, кто-то бросил ему вызов?

– Нет. Лотиан уже принимал вызов, а значит, рог будет молчать до конца его правления. Первый претендент на престол – его сын, следовательно, вызов брошен Мовиндьюле.

– Необязательно, – возразил Порик. – Не исключено, что он тоже мертв.

– Может быть, – кивнул Энивал. – Но, если это правда, завтра в этот же час должен снова прозвучать рог.

– Возможно, у того, кто протрубил в него, не будет противника.

Порик говорил так, словно он в этом деле разбирается лучше всех. Персефону терзали сомнения. Порик был из тех, кто всегда уверен в своей правоте.

– Не столь важно, – ответил Нифрон и наконец сделал глоток из бутылки. – Это будет очередной миралиит.

Персефоне не хотелось пить. В голове мелькали вопросы, однако никто из собравшихся не мог дать на них ответ. Коль скоро Лотиан мертв, возможно, следующий правитель фрэев согласится заключить мир. Может быть, какого-то миралиита вынудили убить кого-то очень близкого, чтобы сотворить дракона в Авемпарте, и он из мести убил Лотиана. Если это так, есть вероятность, что с ним можно попробовать договориться. Нифрон и все прочие не знали, кто претендует на трон Лотиана, но она подумала о том, кому это могло быть известно.

Под покровом темноты Персефона поднялась на Драконий холм. Она стояла в двадцати футах от спящего зверя и ждала. По прошествии нескольких минут, когда ее окоченевшие ноги провалились в глубокий снег, она начала упрекать себя в глупости.

Не знаю, что мне в голову взбрело. Он обычный человек. Откуда ему знать что-то о будущем. Если бы ему действительно все было известно, он бы заранее знал, что я приду, еще до того, как я пошла в эту сторону. Он бы уже ждал меня здесь. Он бы…

Она услышала хруст снега – из темноты к ней приближался высокий силуэт.

– Добрый вечер, Персефона, – поприветствовал ее Малькольм, рассеяв все ее сомнения.

Он никак не изменился: все такой же высокий, тощий, с виду совсем обыкновенный. Этой ночью он кутался в тяжелый зимний плащ.

Ему вообще нужен плащ? Он чувствует холод?

С минуту они рассматривали друг друга.

Почему он просто не расскажет мне все, что я хочу знать?

Внезапно происходящее показалось ей чистейшей воды абсурдом.

Они стояли на покрытом снегом замерзшем холме рядом с похожим на дракона чудовищем, и она собиралась задать Малькольму вопросы, ответов на которые он никак не мог знать. Вот только она чувствовала, что он их знает.

– Что сейчас произошло? И не делай вид, что не знаешь. Ложь никому из нас не поможет.

Он небрежно передернул плечами.

– Ты уже сама все знаешь. Лотиан мертв.

– Как он погиб?

– Он был убит своим сыном, Мовиндьюле.

– Ах! – Сегодня Малькольм с поразительной легкостью отвечал на вопросы. – Мне удастся заключить мир с новым правителем фрэев?

– Нет. Но это и не нужно до тех пор, пока ты удерживаешь Нифрона здесь.

У Персефоны замерзли руки. Рукавиц у нее не было, поэтому она спрятала пальцы под мышки.

– Ты говоришь так, словно это окажется проблемой. Нифрон когда-нибудь захочет уйти?

– Да.

– У моего мужа есть недостатки, но легкомысленным его не назовешь. Он ничего не делает без причины, и они обычно весомы. Если он решит, что мы должны отступать, подозреваю, для этого будут серьезные основания.

– Я бы не повторял это столько раз, если бы было очевидно, что вам лучше оставаться здесь.

– Но ты обещаешь, что все будет хорошо?

Он ответил не сразу. Его молчание обеспокоило Персефону.

– Ни в чем нельзя быть полностью уверенным, – наконец сказал Малькольм.

– Что это значит? Если то, что ты говоришь, правда, я ставлю под удар жизни всех, кого знаю, только на основании твоих слов. Возможно, я также рискую будущим еще не рожденных поколений.

– Я не управляю вселенной, Персефона. Я не могу гарантировать успех.

– О чем ты говоришь? Конечно, можешь! Ты видишь будущее.

– Не целиком, – небрежно, будто это шутка, отмахнулся он.

Не исключено, что для него это и в самом деле шутка.

Персефона давно усомнилась в том, что Малькольм – обычный человек. Если он нечто большее, возможно, все, что происходило с ее народом, для него – лишь развлечение. Она пыталась совместить того Малькольма, с которым познакомилась раньше, с нынешним, с тем, кого видела сейчас. Они казались такими разными, но, может быть, она просто не присматривалась.

Именно он ударил Арион камнем по голове. Остальные были слишком напуганы. Даже фрэи не могли противостоять ей, но Малькольму удалось одолеть Арион, которая была так могущественна. Почему это никому не показалось странным?

– Что значит твое «не целиком»? – Ее голос поднялся на октаву выше тона, которым, как ей казалось, пристало говорить кинигу.

Малькольм вздохнул:

– Ты видишь это поле, так? Можешь сказать мне, куда упадет каждая снежинка? Или сколько их всего? Тебе известно их отношение друг к другу?

Она ошеломленно уставилась на него. Не это она хотела услышать. Она хотела, чтобы он сказал: в конце концов все будет хорошо. Всякую чепуху о снежинках она точно слушать не собиралась.

– По последним докладам у фрэев, – она сделала вдох, – десятки драконов. Их заметили люди Эдгера. Они также собирают войска на нашем берегу Нидвальдена. Они не станут дожидаться весны, Малькольм. – Она указала в сторону Харвуда. – Все разведчики утверждают, что фрэи готовятся к зимнему наступлению. Завтра на опушке леса может появиться фрэйская армия. – Она показала на деревья у подножия холма. – Малькольм, мы не выстоим против десятков драконов. – Она посмотрела на спящего колосса рядом с ними. – Против одного – может быть; если повезет, против двух. Но не против десятков. Если мы отступим, то хотя бы выйдем за пределы их действия. Если мы уйдем за Алон-Рист, наш дракон все еще сможет защищать нас, а десятки чудовищ Лотиана окажутся бессильны. Новому фэйну придется создать еще.

– Если вы уйдете, то проиграете войну.

– Как? Объясни мне. Как?

Он на мгновение задумался, затем посмотрел на звезды:

– Поразительно, сколь многое зависит от времени. От того, что ты находишься тут, а не там, в определенный момент, меняется весь мир. Это происходит постоянно. Превосходный пример: Рэйт и его отец оказались у слияния рек именно тогда, когда там были Шэгон, Мэрил и я.

Персефону выбило из колеи упоминание имени Рэйта так близко к гиларэбривну, но чудовище и ухом не повело, продолжая притворяться – как она подозревала – спящим.

– Так много событий связаны с тысячами других – вот еще одна причина, почему нельзя быть совершенно уверенным в будущем. Однако существуют ключевые точки, моменты, когда пересекается столь много путей, что закрывать глаза на рисунок просто глупо. Даже малейшее изменение узора этих значимых пересечений может привести к резкому изменению хода истории. Бывает, что необходимо стоять неподвижно, пока снаряд, который как будто вот-вот уничтожит тебя, падает на расстоянии миллиметра. Мы приближаемся к одному из таких моментов. Это пересечение настолько значимо, что, я уверен, даже ты это чувствуешь. Поэтому ты решила испытать меня, явившись сегодня на этот холм. Ты нервничаешь и волнуешься.

– Проклятие, еще бы! Я и правда это чувствую. Вот-вот произойдет что-то ужасное. – Персефона нахмурилась, крепче обхватив себя руками. – Просто… мне страшно.

Он кивнул:

– Просто знай: мы должны быть здесь, когда она вернется, и Нифрон тоже. Именно здесь. – Он указал себе под ноги. – Мы не можем позволить себе дрогнуть. Время решает все.

– Время для чего? И кого ты имеешь в виду… Она?

Он опустил глаза:

– Снежинки, помнишь?

– По-моему, ты говоришь так туманно, потому что не хочешь отвечать.

– Ну, ты сказала, ложь не поможет, так что…

Персефоне хотелось кричать. Он так… так раздражал ее. Знания – любые знания – были бы полезны. Она схватилась руками за голову и едва не закричала, но, обратив внимание на дракона, передумала давать волю чувствам. Она сжала кулаки и встряхнула ими.

– Мне просто нужно, чтобы ты меня немного успокоил, вот и все.

– Это хорошо, потому что в данную минуту немного – это все, что я могу предложить.

– Так сделай это.

Он кивнул:

– Я видел белую волчицу в Эстрамнадоне.

– Кого ты видел? – Онемев, она уставилась на него. – Не понимаю.

– Насколько я могу судить, Брин вот-вот завершит свой поход. Пока она этого не знает, но у нее осталось очень мало времени. Если все пойдет так, как я предвидел – учти, теперь уже очень сложно предугадать, – всего лишь несколько минут, может, даже секунд определят разницу между успехом и провалом. Если, когда Брин вернется, нас здесь не будет, все пропало. Пропало гораздо больше, чем ты способна себе представить. Такая неудача может уничтожить столетия тяжелого труда.

Персефона пристально смотрела на него. Ей хотелось верить, но судьба целого мира зависела от слов одного человека.

– А как же остальные?

Малькольм промолчал.

– Значит, только Брин? Она идет в Эстрамнадон одна? Она одна спасет Сури?

– Она там не для этого. Я отправил ее спасти не одного человека, а весь мир.

– Ты говоришь про нее, но как же Мойя, Тэкчин, Роан, Гиффорд, Дождь, Тэш и Тресса? Только не смей мне сейчас рассказывать о снежинках!

Взглянув ему в глаза, Персефона тут же отшатнулась. На краткий миг она увидела больше, чем хотела. Вместо простого, добродушного, неловкого, всегда стремившегося угодить бывшего раба перед ней стоял незнакомец. В его глазах она увидела столь необъятную ярость и ненависть, что у нее перехватило дыхание. И она увидела столь глубокую грусть, что на мгновение забыла о собственных горестях. В его глазах она мельком увидела вечность, вытянувшуюся, словно одинокая дорога без конца и края, и при мысли о том, что требуется, чтобы пройти по ней, у нее заныло сердце.

– Это место, – сказал он, – этот холм и это время – ключевая точка, центр паутины. Ты ведь слышала разговоры Сури и Арион об Искусстве? Как оно похоже на игру с нитями, а нити соединяют все живое? Что ж, они правы. Миралииты ощущают эти связи. Они их чувствуют, но я их вижу. Они бесконечны, им нет числа, их больше, чем снежинок или песчинок на всех морских берегах.

Персефона не отводила взгляда от человека перед собой. Наверное, она снова начала дышать, но не знала, когда это произошло. Ее била дрожь. Возможно, от холода.

Малькольм ничего не заметил. Он отвернулся и смотрел на лагерь.

– Большую часть времени я могу следовать пути, видеть перекрестки, но этот холм, это единственный момент… в нем как будто связаны в единый узел миллионы нитей, каждая из которых тоньше человеческого волоса. Представь себе, что все они перепутались, а их больше миллиона, больше миллиона миллионов, больше, чем ты можешь вообразить. Вот что я вижу, когда смотрю на этот холм завтра. Все ведет к этому одному моменту. Все проходит сквозь крошечное отверстие к этому невероятному узлу. Я пытался распутать его, но не могу. Слишком сложно. Придется его разрезать.

Он посмотрел на нее, и она увидела знакомого ей Малькольма, скромного человека с копьем под названием Меткое.

– Впрочем, будь благодарна, что у Брин все получилось. Проследи, чтобы завтра мы еще были здесь и Нифрон тоже. Это все, о чем тебе сейчас нужно думать.

– Во имя Элан, Малькольм, мы говорим о Брин. Она всего лишь молодая, неопытная девушка. Как она сможет… О, Великая Праматерь всего сущего! – Персефона уткнулась лицом в холодные руки. – Что я наделала?

– Это еще не конец.

– Ты знал, что так будет?

По его глазам она видела, что не знал. Видела, что и он обеспокоен. А если Малькольм беспокоится, что это значит?

– О, и еще кое-что, – сказал он. – Либо поставь кого-то другого поддерживать свой костер, либо сама этим займись, иначе вечное пламя погаснет.

– О чем ты? Это работа Хэбета.

– Теперь нет. Я дал ему новую.

– Моему Хэбету? – изумилась она. – Ты дал ему задание?

– И весьма важное, но, полагаю, он справится. Завтра все станет ясно. Вот увидишь. Дело в том, что я ненавижу проигрывать. Действительно ненавижу проигрывать.

С этими словами он повернулся и начал спускаться с холма.

Взгляд Персефоны скользнул по покрытой снегом земле к лесу на горизонте.

«О Брин, прошу тебя, будь сильной».

Глава семнадцатая

Мы зовем его Малькольм

В тот день я обнаружила, что животные видят и слышат призраков, а вот мистикам, очевидно, нужно доказательство.

«Книга Брин»

Звук был четким и громким. Начисто лишенный мелодичности, он скорее напоминал плач – вопль ненависти и презрения. Имали и Волхорик уставились на Мовиндьюле, раскрыв рты.

Мовиндьюле опустил рог, набрал в легкие воздух и сказал:

– Похоже, вы ошиблись. – Он протянул рог Имали. – Ну же, бери!

Имали бросила на рог у него у руках такой взгляд, словно это была ядовитая змея.

– Подуй, – насмехался над ней Мовиндьюле. – Ты ведь именно этого и хотела, не так ли? Подуй, и завтра мы встретимся на Карфрэйн. Если ты думала, что мой отец устроил представление из гибели Зефирона, только представь, что я сделаю с тобой после стольких лет лжи и обмана.

– Это было обещано мне, – произнес негромкий голос, и, повернувшись, Мовиндьюле увидел, как в разгромленный Айрентенон зашла рхунка.

Ее сопровождала белая волчица, которую Мовиндьюле помнил со времен битвы между Гриндалом и Арион в рхунской деревне столько лет назад.

Как она сюда попала?

Волчица осталась у двери. Стража давно покинула свой пост.

– Мы заключили соглашение. – Рхунка ступила на мраморный круг, служивший центром Айрентенона. – Я выдала тайну сотворения драконов, и ты в обмен должна отдать мне этот рог. – Ее взгляд остановился не на нем, а на Имали.

Мовиндьюле расхохотался. Настроение у него заметно улучшилось. Все еще ощущая запах горящих волос, он чувствовал, как боль подбирается к нему, но упорно не смотрел налево, туда, где была Макарета. Со временем он все это обдумает, но сейчас его воодушевила неожиданная победа над непредвиденным коварством.

– Становись в очередь, – сказал он. – Имали всем врет.

– Это правда? – спросила рхунка.

– Конечно нет, – возразила Имали. – Но…

– Но что?

– У Мовиндьюле не должно было получиться протрубить в рог.

– Какое это имеет значение? Ты говорила нам с Макаретой, что он станет фэйном, – сказала Сури.

– Нет. Он не должен был стать фэйном.

– Но вот мы здесь, – ухмыльнулся Мовиндьюле.

– Но Макарета…

Рхунка посмотрела туда, куда Мовиндьюле смотреть боялся. На лице у нее отразилось изумление и ужас.

– У него не должно было получиться протрубить в рог, – продолжала Имали. – Он должен был стать преступником, а следовательно, не смог бы стать кандидатом. Использовать рог должна была я. Волхорик протрубил бы вслед за мной, а потом сразу же признал поражение. Я стала бы фэйном и… – Она повернулась к рхунке. – Я бы выполнила условия нашей сделки. Я бы заключила мир с твоим народом. Клянусь!

Рхунка через силу сглотнула и заставила себя отвернуться от кошмарного зрелища, сосредоточив взгляд на Имали.

– После того, как ты стала бы фэйном.

– Да, – подтвердила Имали. – Это наиболее разумный исход. Я могла бы все исправить. Я бы остановила войну, восстановила равновесие между племенами и сделала бы Эриан таким, каким он был раньше.

Рхунка не сводила глаз с Имали, а куратор смотрела на нее так, словно умоляла ей поверить. У Мовиндьюле в голове не укладывалось, почему мнение рхунки так важно для Имали.

– Мы тебе доверяли, – сказала рхунка и вновь посмотрела на запретное место. – Она тебе доверяла. – Рхунка сделала шаг в сторону Мовиндьюле и протянула руку: – Отдай мне рог.

Ну надо же, какая наглая!

На мгновение Мовиндьюле был слишком потрясен, чтобы что-то предпринять. Он не мог понять… но потом вспомнил об ошейнике у нее на шее и улыбнулся.

– Ясно. Ты считаешь, что, раз на тебе ошейник, я не могу навредить тебе с помощью Искусства. Или, быть может, думаешь, что тебя защищает договор с моим отцом? – Мовиндьюле указал на труп на полу. – Твоя защита испарилась. А, как я узнал во время сражения в Алон-Ристе, Оринфар можно обойти.

Сотворив легкое плетение, Мовиндьюле поднял в воздух огромную каменную скамью и бросил в рхунку. Скамья была настолько велика, что вместе с рхункой грозила раздавить также Имали и Волхорика. Вот и хорошо. Куратор и жрец закричали и съежились, когда в их сторону полетели тонны мрамора. Рхунку это совершенно не взволновало. Она хлопнула руками, будто аплодируя.

Стоило ее ладоням соприкоснуться, как мрамор обратился в пыль и облаком рассеялся в воздухе.

Мовиндьюле ошарашенно уставился на нее.

– Как ты… – Он указал на ошейник. – Ведь на тебе Оринфар.

– Вовсе нет. Это обычный ошейник.

Рхунка коснулась металла на шее, пробормотала слово разъединения и бросила сломанное кольцо на пол.

Мовиндьюле рявкнул на Имали:

– Это ты сделала!

Рхунка как будто вздохнула, и Мовиндьюле ощутил, как в ней накапливается сила. Она кашлянула, и рог вырвался у него из рук, преодолел расстояние между ними и опустился в ладони рхунки.

– Спасибо, – сказала Сури, намереваясь уйти.

– Ты никуда с этим не пойдешь, – предупредил Мовиндьюле.

– Проверим?

Мовиндьюле взмахнул рукой, и дверь, через которую вошла Сури, захлопнулась.

Рхунка вздохнула и посмотрела на волчицу.

– Минна, тебе не стоит вмешиваться. Ты ведь знаешь?

Волчица сделала два круга и улеглась на ступени. Перекинув ремень через голову, рхунка повернулась лицом к Мовиндьюле, но ничего предпринимать не стала.

Она ждет, пока я сделаю первый шаг. Тактическая ошибка. Гриндал придерживался тактики «Первый удар – последний удар».

Мовиндьюле снова выбрал огонь.

С любопытством и недоумением Сури наблюдала за Мовиндьюле, который атаковал ее вспышкой огня. Языки пламени взметнулись вокруг тела Сури, будто циклон горячего ветра. Огонь – не самый удачный выбор, но Сури уже знала, что Мовиндьюле не отличается умом.

Зима – ужасное время для всех. Птицам приходилось улетать. Оголенные деревья страдали под снегом и льдом. Цветы сразу погибали, что всегда казалось Сури несправедливым. Всего несколько месяцев под солнцем, а потом – бум! Замерзали насмерть и тут же оказывались похоронены. Хомяки, ежи, скунсы и летучие мыши просто засыпали на весь сезон. Да, страшное время – зима. Элан спала, и Сури не хотелось лишний раз беспокоить ее. Сури чувствовала расплывчатые мысли сонных деревьев далеко у подножия холма. Ей не хотелось забирать у них силу. Это было бы невежливо. Лучше у ветра. Он не возражал, а зимой ветра было много.

Она взмахнула рукой, и огонь, который наслал Мовиндьюле, погас – всего лишь секундная вспышка и клубы дыма.

Мовиндьюле этого не ожидал. Он округлил глаза, затем гневно прищурился.

Подобный взгляд Сури уже видела. Она вообще все это уже видела. Но прошлый раз случился весной, а разъяренным миралиитом был Гриндал с этими его длинными, уродливыми ногтями, металлическими колечками на лице и золотым плащом. Мовиндьюле тоже при этом присутствовал, однако они с Сури были лишь свидетелями сражения Арион и Гриндала. Теперь настал их черед.

«Представь, что, когда изменяешь узоры этих нитей, ты также меняешь мир вокруг, а поскольку ты часть этого мира, то преображаешься сама, – наставляла ее Арион. – Если сможешь увидеть это, познаешь истину: нить, которую ты сплетаешь, – на самом деле ты сама, а узор, который ты плетешь, – твоя собственная жизнь».

Нить – это жизнь. Линии прямо или косвенно соединялись друг с другом. Именно эта шла напрямую от той первой схватки между мастерами Искусства в Алон-Ристе к тому месту, где Сури стояла сейчас. Ее жизнь тянулась между двумя моментами одной длинной, покрытой узлами петлей, а этот момент был узлом, и она вновь пришла к нему.

Она выбрала, чем ответить: ветром и льдом. Плетение было легким. Сури окружало все, что нужно. Поднялся и закружился ветер. С собой он принес острые льдины и сосульки длиною в фут. По мере того как ее атака набирала мощь, Мовиндьюле пытался сплести контрнаступление.

Он использует огонь, потому что слишком сильно нервничает, чтобы придумать что-то еще. Ничего у него не получится.

Вихрь смертоносного льда, взревев, помчался к нему.

Мовиндьюле вздрогнул, когда на него обрушился ледяной ураган, который, впрочем, тут же рассеялся. Ветер улегся, лед опал, рев затих. Как и всех остальных, Мовиндьюле удивило, что он выжил.

– Оберег Феррола, – произнес Волхорик. – Он подул в рог, и теперь никто, кроме претендента на престол, не может причинить ему вреда.

По мнению Сури, эту проблему легко было решить. Она поднесла узкий кончик старого бараньего рога к губам и подула, но не раздалось ни звука, даже той уродливой ноты, прозвучавшей, когда рог использовал Мовиндьюле. Сури в смятении уставилась на рог и попробовала еще раз.

– Рог прозвучит лишь тогда, когда им воспользуется тот, в ком течет кровь фрэев, – сказал жрец.

Непонимание на лице Мовиндьюле сменилось широкой улыбкой, и он вновь атаковал.

Сури недоумевала. Его поза, движение пальцев и слова, которые он бормотал, – все было неправильным. Он пытался действовать тихо, скрыть атаку, но был неуклюжим и неумелым.

Он и впрямь снова призывает огонь! Он что, больше ничего не умеет?

На сей раз она разрушила плетение еще до того, как оно воплотилось, оставив между ними лишь характерную струйку черного дыма. Мовиндьюле побагровел от злости. В Далль-Рэне Арион поступила почти так же, прервала его плетение прежде, чем он закончил, и тогда ему это тоже не понравилось.

Стыдно, наверное, знать, что противник настолько быстрее и лучше тебя, что не успеваешь даже замахнуться.

Должно быть, унизительно обнаружить, что рхун освоил Искусство лучше, чем ты.

Они смотрели друг на друга, толком не понимая, что делать дальше.

– Отдай Имали рог, – обратился Волхорик к Сури.

– Зачем? – Имали гневно уставилась на него.

– Ты можешь подуть в него и бросить Мовиндьюле вызов.

– А ты можешь отправляться в Нифрэл и гнить там, – сказала Имали.

– Ты забываешь, что вместо претендента на престол можно выставить воина. На это ограничений нет. И им необязательно должен быть фрэй. Эта рхунка разбирается в Искусстве и может сражаться от твоего имени. Если она победит, ты станешь фэйном.

Глаза Имали забегали, прежде чем остановиться на Сури.

– Ты бы согласилась?

Соблазнительно, – подумала Сури.

Она давно желала Мовиндьюле смерти за убийство Арион, и ее разозлило, что рог обеспечил ему защиту. Но, вновь заметив тело Макареты – одна часть рядом, другая подальше, – она поняла, что не может доверять ничему из сказанного обоими фрэями. Вдруг, отдав Имали рог, она обеспечит куратору такую же защиту, как та, которой владел Мовиндьюле? А может, это вообще трюк, из-за которого она, как под воздействием Оринфар, окажется отрезанной от Искусства.

– Нет, – ответила она. – Фрэи лгут так же часто, как бэлгрейглангреане.

– Если ты не станешь за нее сражаться, – сказал Волхорик, – на трон взойдет Мовиндьюле. У него будет армия драконов, и он истребит весь твой народ.

– Если ты сейчас поддержишь меня, – продолжила Имали, – я выполню обещание и заключу мир между нашими народами. Я всегда этого хотела.

– Она лжет, – сказал Мовиндьюле. – Имали, как и я, не собирается прекращать войну. Она говорит тебе лишь то, что ты хочешь услышать. Ей нельзя верить.

Мовиндьюле собирал силу. Он делал это аккуратно, тихо шептал что-то себе под нос, пытался застать ее врасплох. Сури понятия не имела, что он задумал на сей раз, но это не имело значения. Одним словом она разорвала его плетение, прежде чем он успел поднять руки. Он яростно зашипел и топнул ногой.

– Послушай, – сказал Волхорик. – Знаю, ты с подозрением относишься к Имали, и у тебя есть на это причины. Но выбирать приходится между ней и Мовиндьюле. Один кандидат протрубил в рог. Если в течение суток другой фрэй не поступит так же, Мовиндьюле по умолчанию станет фэйном и будет править следующие три тысячи лет. Фрэи останутся под властью миралиитов, а рхунов истребят на корню. Ты это прекрасно знаешь. Ты знаешь, что произойдет, если править будет он. Имали хотя бы даст тебе шанс на мирный исход.

Взгляд Имали смягчился, на лице появилась легкая улыбка и по-матерински теплое выражение.

– Сури, ты была пленницей, а я освободила тебя. Ты жила со мной. Я заботилась о тебе. Разве ты мне не обязана?

– Нет. – Сури покачала головой.

– Но я освободила тебя! Я сняла ошейник!

– По доброте душевной? Почему ты так медлила? Сколько гиларэбривнов сотворил Лотиан? И что случилось бы с Макаретой, если бы твой план осуществился?

Сури вновь посмотрела на разорванное тело подруги, затем прищурилась в сторону Имали. Пожилая куратор не смела ответить.

Все четверо стояли на покрытом пятнами крови мраморном полу и смотрели друг на друга.

– Сури, – проговорила Имали после паузы. На сей раз она не умоляла и не прибегала к фальшивому тону любящей матери. – Ты права. Я сказала тебе не всю правду, и ты не можешь доверять мне, но это не меняет того факта, что все равно выбирать надо между ним и мною. Никто не бросит ему вызов, потому что лишь миралиит может надеяться одержать победу, а все они в трех днях пути отсюда. Тебе придется сделать выбор. Кого ты хочешь видеть на троне?

Сури вспомнила слова Арион: «Сури, ты можешь все изменить. Ты можешь изменить будущее. Это зависит от тебя». И в эту минуту все стало ясно.

Она решала ход будущего. К несчастью, ей не нравился ни один из вариантов.

Долгое время все молчали, застыв в неподвижности.

Сури переводила взгляд с Мовиндьюле на Имали, то и дело поглядывая на все еще дымившееся тело фэйна и останки Макареты. Заметила она также и мускулистого телохранителя Лотиана, чьего имени не знала, и Синну, которую поначалу упустила из виду, поскольку та была почти полностью погребена под рухнувшей колонной.

Вот к чему привел план Имали. Куратора не волновало, что произошло с теми, кого она использовала в своих интересах. Кто знает, не приведет ли ее правление к очередным катастрофам?

С другой стороны, Мовиндьюле убил Арион, а когда Сури везли в клетке в Эстрамнадон, она имела возможность лично оценить его характер.

Раздумывая над этим, Сури спросила себя, нет ли у нее третьего варианта. Она могла бы подождать, когда пройдут сутки – подождать, пока Мовиндьюле станет фэйном, – и потом убить его. Но будет ли по-прежнему действовать Защита Феррола? Она подумала было спросить, но усомнилась в том, что получит правдивый ответ. Вот настоящая проблема: ни на кого из них нельзя было положиться.

Пока Сури пыталась найти решение, ее отвлек раздражающий скрежет где-то поблизости.

Она посмотрела на каждого из присутствующих. Ни Имали, ни Волхорик, ни Мовиндьюле не двигались.

Звук раздавался прямо перед Сури. Опустив глаза, она заметила, как на мраморном полу выступают мелкие царапины. Сури подошла ближе.

– Что ты делаешь? – удивленно спросила Имали.

Сури покачала головой:

– Ничего.

Имали повернулась к Мовиндьюле. Тот тоже разглядывал царапины, появлявшиеся перед Сури.

– Это твоя работа?

Мовиндьюле растерянно покачал головой.

– Это не Искусство, – заявила Сури.

– Но кто-то ведь это делает! – воскликнула Имали, все больше теряя самообладание от вида царапин на полу.

Сури глянула на Минну.

Сначала я сломала палец, потом пошел дождь, потом… Важные события имеют обыкновение притягивать к себе другие события. – Обдумав это утверждение, Сури быстро поправила себя. – Может, это больше похоже на перекресток, где встречаются события.

Возможно, именно этот момент предвидела Арион – событие настолько важное, что оценить его можно было издалека.

Минна здесь. Мовиндьюле тоже здесь, а теперь мы слышим какой-то непонятно откуда взявшийся скрежет. Ничто не случайно. Ничто.

Сури присела на корточки, чтобы лучше разглядеть царапины. Они образовывали череду картинок. На первой явно изображался рог, который Сури держала в руках. На второй – похоже, копье. Тупой конец указывал на рог, а острие – на последнюю картинку, которая сначала напоминала вертикально расположенный прямоугольник. Затем прибавилось еще несколько царапин, и Сури узнала рисунок двери, и не просто какой-то двери.

Сури поняла смысл послания, но не знала, кто ей его передает и зачем.

– Кто ты? – позвала Сури.

Сбоку от прежних рисунков прорезались новые царапины. Все наблюдали за их возникновением.

На сей раз рисунок отчетливо принял форму глаза. От него протянулось еще одно копье, острие которого указывало наверх. Через несколько минут новые царапины перестали появляться.

– Это все? – прошептала Сури. – Я не понимаю.

Минна тихонько взвизгнула.

Подойдя к Сури, волчица подняла голову.

– Ты ведь знаешь, в чем тут дело? Поэтому ты здесь.

Волчица опять взвизгнула.

– Надеюсь, кто-нибудь понимает, что здесь происходит, – сказал Волхорик.

– Выкладывай, Минна! Что означает этот рисунок?

В ответ волчица снова посмотрела вверх.

– Это не ответ, – попеняла ей Сури.

Волчица обнюхала рисунки и подняла голову.

Сури в недоумении наблюдала за ней. Наконец Минна запрокинула голову и громко завыла. Звук эхом разнесся под куполом. От громкого воя Имали вздрогнула. Волхорик сделал шаг назад. Мовиндьюле поднял руки, но взгляд Сури остановил его.

Минна продолжала выть. Так они всегда развлекались вдвоем: запрокидывали головы и хором выли. Не сказать, что сейчас было подходящее время для лесных песен, но пока что все происходившее имело мало смысла, а Минна была единственной в этой комнате, кому Сури доверяла. Если сестра считала необходимым запеть, разве стоило спорить с мудрейшей в мире волчицей?

Сури запрокинула голову и…

Тогда она увидела это. Высоко над ними был потолок Айрентенона. На внутренней стороне купола были нарисованы изображения двух персонажей, взиравших на происходящее с двух переплетающихся деревянных кресел. Одной была весьма невзрачная фрэя, а вот другим…

– Кто это там? – спросила Сури.

– Моя прабабушка, Гилиндора Фэйн, – ответила Имали. – Первая правительница нашего народа.

– Да нет, не она. Тот, рядом.

– Ах, это Каратак. Ее ближайший советник.

Сури вновь подняла глаза.

– Мы зовем его Малькольм.

Глядя вверх, Сури ощутила, как кто-то тянет на себя рог. Никто не сдвинулся с места, и поначалу она решила, что это Минна, но волчица уже отошла к двери. Рог, висевший на перекинутом через голову ремне, был зажат у нее под мышкой; никто не пытался его отобрать, но он явно двигался. Сури не чувствовала, чтобы кто-то использовал для этого Искусство. Минна снова тявкнула у двери, и Сури ощутила, как кто-то осторожно тянет рог в том направлении, куда хотела идти волчица.

Поскуливая, Минна поскребла когтями дверь.

Сури глянула на царапины.

– Я знаю, что должна сделать, – сказала она остальным.

Взмахнув пальцем, она открыла дверь и посмотрела на принца, но Мовиндьюле не пытался остановить ее.

Минна бросилась наружу.

– Если ты заберешь рог, – сказала Имали, – фэйном станет Мовиндьюле.

Перед Сури не стоял выбор, прислушаться ли к Имали или последовать за недавно восставшей из мертвых Минной, хотя она понятия не имела, почему это произошло. Да, она не знала, почему вернулась ее погибшая сестра, почему она появилась именно в Эстрамнадоне, но Сури также не знала, как дышат рыбы и почему летают птицы. Загадки и тайны ее не волновали. То, что она увидела лицо Малькольма, само по себе было ответом, и она, не проронив ни слова, побежала вслед за Минной.

Никто не пытался их задержать. Толпа фрэев, собравшаяся у входа и на лестнице, начала расступаться, давая им дорогу. Впереди бежала Минна. Промчавшись по площади, она устремилась прямиком в Сад. Рядом с волчицей Сури заметила какое-то слабое мерцание.

Послышались крики. Однако доносились они не из Айрентенона у нее за спиной. Это бы ее не удивило: Сури предполагала, что, бросив Имали и Волхорика, оставила их на милость Мовиндьюле, который не преминет отомстить и сделает что-нибудь такое, что заставит их кричать от боли. Между тем крики раздавались там, куда она направлялась.

Приблизившись к Саду, Сури обнаружила еще одну толпу. Здесь собралось фрэев двенадцать, не больше, но их крики привлекали других.

– Дверь! – воскликнул кто-то. – Дверь открылась!

Собравшиеся изумленно глядели, но никто не смел подойти близко. На снегу Сури заметила волчьи следы. Цепочка следов тянулась к Айрентенону и обратно.

– Так вот откуда ты пришла, Минна! Вот как ты сюда попала!

При приближении Сури и Минны фрэи в развевающихся зимних плащах расступились. Волчица протрусила мимо, не удостоив их внимания. Сури последовала за ней. Она опять заметила какое-то мерцание, но теперь оно стало ярче.

Дверь Сада оказалась слегка приоткрыта, возле нее возвышался небольшой снежный нанос. Внутрь вели чьи-то следы побольше, но Минна, не раздумывая, сразу зашла. Если Минну это не насторожило, то и Сури нечего опасаться. Внутри мерцающий огонек принял более определенную форму, и Сури увидела перед собой призрачную женскую фигуру.

За Дверью скрывалась просторная комната. В центре высилось раскидистое засохшее дерево. В полумраке разглядеть мерцающий силуэт оказалось проще. Молодая девушка, закутанная в бреконмору с узором клана Рэн, впилась взглядом в Сури.

– Брин? – вымолвила Сури.

Ты меня видишь? Голос Брин звучал странно, искаженно, словно она говорила с другого конца длинного полого бревна. И слышишь тоже?

Сури кивнула.

– Но… что… как…

Сури никак не могла сформулировать вопрос. Слишком многое она хотела узнать, и слишком мало слов было в ее распоряжении.

Я умерла, – ответила Брин и быстро пояснила: – По крайней мере, на время. Надеюсь, что не навсегда. Наверное, я тебе кажусь призраком. Сама я этого не вижу, но подозреваю, что ты видишь меня прозрачной и мерцающей, да?

Сури вновь кивнула.

Ты сейчас меня видишь, потому что мы у входа в Пайр, где перегородка между мирами чрезвычайно тонка. Здесь они немного сливаются. Обычно ты не можешь… ну… не могла меня видеть, когда мы с Минной нашли тебя на ступенях. Представь, мне пришлось рисовать картинки ключом. Надеюсь, я его не повредила. Знаешь, тебе действительно надо было научиться читать. – Брин нахмурилась и удрученно махнула рукой. – Ладно, сейчас это не имеет значения, позже объясню. Вообще-то мы пришли, чтобы спасти тебя. Но… – Ее лицо вспыхнуло от раздражения. – Тебе это было не нужно, и, как выяснилось, целью похода было вовсе не твое спасение. Малькольм послал меня забрать этот рог.

Сури понятия не имела, как можно умереть на время. Она лишь знала, что перед ней действительно Брин, и задумалась, стоит ли ей радоваться или грустить.

Знаю, ты ничего не понимаешь. Знаю, все это звучит безумно, но это правда. Мне нужно отнести рог в Драконий лагерь, чтобы Нифрон мог в него протрубить. Он должен бросить вызов.

– Не получится. – Сури нахмурилась. – В него нужно протрубить до завтра.

Знаю, – кивнула Брин. – Слышала. Но я почти уверена, что успею вовремя. В Пайре расстояния короче, чем в мире Элан, и я могу попасть туда через вон тот пруд. В загробной жизни я передвигаюсь очень быстро. Видела бы ты меня! Раз я путешествую с востока на запад, может, у меня будет дополнительное время. Точно не знаю сколько, но вдруг поможет. Роан, наверное, разобралась бы лучше, но она пропала в Бездне. – Брин запрокинула голову и в отчаянии сжала кулаки. – О, Великая Праматерь, я знаю, что все порчу, знаю, что все мои слова кажутся бессмыслицей, но объяснять слишком долго, а у меня так мало времени… и я не могу…

Сури протянула ей рог:

– Вот. Возьми.

Ты уверена?

При звуке этих слов Сури почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Иногда Искусство сплетало волшебные узоры. Некоторые из них были могущественны, другие сложны, а какие-то просто красивы. Сури кивнула:

– Еще как уверена.

Когда Брин взяла рог, Минна тявкнула.

Они были не одни. Возле дерева у переплетенных костлявых корней кто-то стоял.

– Опять ты? – Сури узнала мужчину, которого встретила в Саду после визита в дом Арион.

– Я ждал очень, очень долго, – ответил он, и она не могла не заметить печаль в его голосе, равно как и то, что Минна встала между ними.

Мужчина вытер лицо; он плакал.

– С тобой все в порядке?

– Нет, – сказал он и провел рукой по стволу мертвого дерева. – Он убил ее. Может, эту тюрьму создал не он, но не обманывайтесь: он в ответе за ее смерть. – В голосе мужчины слышались опустошение, тоска. – Мы все любили ее. Я не думал, что он способен… Она даровала ему бессмертие. Она спасла его. – Он шагнул к призраку Брин. – Ты ведь знаешь, где он?

Я не знаю, о ком ты говоришь. И не знаю, кто ты такой.

– Я ищу брата, – с ненавистью произнес он. – Я Трилос. Второй сын Элан и Этона. Первый из погибших. Первая жертва убийства. Первая жертва Турина. И я хочу, чтобы он понес наказание за свои преступления.

Твой брат изменился, – сказала Брин. – Он пытается искупить свои грехи. Он трудится в поте лица, чтобы исправить мир.

– Вот, – закричал он и указал на дерево, – как Турин что-либо исправляет!

Брин отступила на шаг:

Но мне об этом рассказала сама Элан.

– Она его мать! После того как я его уничтожу, она и меня продолжит любить. Скажет, что разочарована, но все равно будет любить. Будет надеяться, что и я могу измениться. Но Турин не изменится. Он на это не способен. Он – зло, и его необходимо уничтожить. В этом весь смысл Голрока. В Последней битве Первой войны Турин погибнет, и я намерен сделать так, чтобы это непременно произошло.

Но он бессмертен. Он не может умереть.

– А стало быть, нет причин скрывать от меня, где он. – Трилос сделал еще один шаг вперед.

Но я и правда не знаю. Последний раз мы виделись много лет назад.

Мгновение Трилос смотрел на призрак Брин.

– Ладно. Не так уж важно, скажешь ты мне или нет. Он видит будущее и сумеет скрыться. Но я заберу ключ, который он тебе дал. – Трилос протянул руку.

Брин отшатнулась:

– Он не принадлежит тебе и не должен принадлежать ему. Отдай его мне.

Сури не знала, о чем они говорят, но звук голоса Трилоса ей не понравился. Более того, Минне он тоже не нравился. Волчица напряглась, шерсть у нее на спине встала дыбом, и, глухо зарычав и оскалив зубы, она медленно двинулась вперед.

Это привлекло внимание Трилоса. Он изумленно повернулся:

– Ты, Гиларэбривн? Ты намерена помешать мне? Известно ли тебе, что твое имя стало нарицательным для чудовищ, повсюду несущих разрушения? Какая ирония, правда? Уж тебе ли защищать Турина?

Минна лишь громче зарычала.

Трилос стиснул зубы и поднял палку, которую держал в руке, готовясь сразиться с Минной.

Сури не понимала смысла разговора Трилоса и Брин, но в одном она не сомневалась: если Трилос намерен сражаться с Минной, ему придется сразиться и с ней. Вряд ли одолеть его будет так же легко, как Мовиндьюле. Он необычный. Весь будто соткан из противоречий – а внутри сила. Скрытая, сдерживаемая, будто в семени, но такую мощь ни с чем не спутаешь. Сури попыталась найти источник для своей силы, но в этом месте не было ничего. Дерево погибло, трава пожухла. Сквозь открытую Дверь лился тонкий ручеек энергии. Ветер улегся, но снаружи по-прежнему собирались фрэи. Они представляли собой слабый источник, а для схватки ей потребуется огромная сила.

Есть другой источник, – вдруг поняла она. – И всегда был.

Она почувствовала, как в ней пробуждается сила, и вдохнула жизнь в старые угли, которые зарделись, поднимая жар внутри нее.

Так что выходит из кокона, если заточить в нем будущую бабочку? – Сури улыбнулась. – Чтобы выяснить очевидное, всего-то пришлось пережить погребение заживо.

– Брин, беги! – велела Сури. – Уходи сейчас же!

Призрачная фигура подруги, прижимавшая к груди рог, без колебания отступила к мутному пруду.

Сури выпрямилась и подняла руки ладонями вверх, еще не зная точно, что собирается сделать. Это не будет битвой между владеющими Искусством. Трилос – не миралиит. Он одновременно нечто большее и нечто меньшее. Поначалу она хотела сплести щит, может, даже купол, но не знала, что ей придется отражать. Нужно было быть готовой ко всему.

По-настоящему странным ей казалось то, что происходит это столкновение в древесной могиле – в темном месте, пропахшем сухой корой и гниющей почвой, – а перед ней неизведанная угроза. Что происходит, Сури знала лишь по случайным фразам и смутным намекам Искусства. Все это напоминало кучку обугленных куриных костей на земле, которые разглядываешь при лунном свете. Однако Сури хорошо умела толковать знаки, находить общий рисунок и предсказывать будущее, ориентируясь лишь на трещины и пятна. Сейчас предзнаменования не сулили ничего хорошего.

Если говорить честно, обещали они настоящий кошмар. Но при этом она не испытывала страха и даже беспокойства. Если на то пошло, она чувствовала себя счастливой. Годами частица ее была мертва, но теперь она вернулась, и Сури, освободившись от своего долга перед Арион, Персефоной, Имали, Малькольмом и целым светом, снова ощутила себя девочкой, отправившейся на поиски приключений с лучшей подругой. И хотя ее противник таил в себе невероятную опасность, Сури было все равно.

Вот какой должна быть жизнь.

Она приготовилась к бою.

Отовсюду, но словно из ниоткуда раздался голос:

– Не здесь, Трилос.

Сури всю жизнь слушала голос Элан, дававший ей смутные, тайные подсказки, но никогда еще Праматерь всего сущего не говорила так отчетливо, так громко. В голосе слышалось возмущение раздраженной матери.

– Прояви почтение! Ты не станешь осквернять это место. Если попробуешь, придется сразиться и со мной.

Трилос стиснул зубы, переводя взгляд с Минны на удалявшуюся Брин. Затем он повернулся и посмотрел на дерево.

– Разве он причинил недостаточно вреда, матушка? Когда ты наконец увидишь его истинную сущность? – Выпрямившись во весь рост, он крикнул вслед Брин: – Отдай мне ключ!

Брин бросилась в мутную воду, и ее мерцание исчезло.

Минна с рычанием подошла ближе.

– Я не стану драться с тобой здесь, – сказал ей Трилос. – В этом месте у тебя преимущество. Но ты ведь это знала, не так ли, о Мудрейшая? Однако в одном мудрость тебя подводит: Турин – воплощение зла, и ты встала на сторону врага. Когда мы снова встретимся, не пытайся мне помешать.

Минна перестала рычать, хотя его речь, похоже, не произвела на нее впечатления. Шерсть на загривке опустилась, снова стала гладкой, и, взмахнув хвостом, волчица отвернулась от Трилоса и быстро потрусила к двери.

Сури последовала за ней.

– Я говорю серьезно, Гиларэбривн! – крикнул Трилос. – Не лезь в это дело!

Сури с волчицей вернулись в мир снега и льда. В Саду толпились фрэи; при виде нее они хором вскрикнули и бросились врассыпную, подобно стае потревоженных птиц. Сури не увидела знакомых лиц – не так уж и странно, учитывая, как мало фрэев она знала, – но среди них не было ни Мовиндьюле, ни Имали.

Она хотела бы увидеть Трейю, поблагодарить ее за доброту. Во всем Эстрамнадоне лишь она с сочувствием отнеслась к Сури. Если бы не пришла Брин, Сури могла бы выдвинуть в качестве кандидата на престол Трейю и выступить на ее стороне, вот только она сомневалась, что скромной фрэе захочется быть фэйном.

Несколько смельчаков из толпы обратились к ней с вопросом:

– Что там? Что ты видела?

Отвечать она не стала. В гуще столпотворения ей было неуютно, и она попыталась выбраться из него. И тут услышала знакомый голос.

– Сури? – окликнула ее Нирея.

Мать Арион в белом зимнем плаще шла к Двери. На лице ее читалось недоумение, смешанное со страхом и изумлением, как будто Сури отрастила длинные уши и звериную морду. Нет… это она, пожалуй, восприняла бы спокойно. А вот то, что Сури у нее на глазах вышла из Двери, – совсем другая история.

– Я видела… ты только что вышла… но… – Нирея осеклась, переводя взгляд с Сури на Дверь. Заметив Минну, жрица поразилась еще сильнее и, прищурившись, внимательно посмотрела на Сури. – Кто ты такая?

Сури на мгновение задумалась и с улыбкой ответила:

– Я та, кем всегда желала видеть меня твоя дочь. Я – надежда на мир между нашими народами; я – бабочка; я – новая Цензлиор. – Затем она повернулась к волчице: – Пойдем домой, Минна.

Во второй раз – в третий, поправила себя Брин – войти в пруд было не так страшно. Она тонула уже в третий раз, хотя, строго говоря, настоящим был только первый. Утонуть обычно означало умереть. Раз она уже мертва, это лишь переход между мирами, поэтому осуществить его легче. Кроме того, остаться было страшнее, чем уйти. Она надеялась, что с Сури и Минной ничего не случится. Скорее всего, так и будет, ведь ключ, которым хотел завладеть Трилос, у нее. Брин надеялась, что после ее ухода он оставит их в покое. На мгновение в голове мелькнула мысль, что Трилос может последовать за ней, но она тут же прогнала ее, вспомнив, какие усилия он приложил, чтобы выбраться из Пайра. И все-таки, вернувшись в Элисин, выбравшись из пруда и оказавшись в удивительном раю, она оглянулась, потратив несколько драгоценных секунд, чтобы понаблюдать за поверхностью воды. Вода оставалась спокойной и гладкой.

Интересно, сможет ли Брин бежать так быстро, как надеялась? После того как она выбралась из Бездны, у нее не было возможности проверить недавно обретенную легкость. Не повлияло ли на ее способности то, что она уходила и теперь вернулась? Первым испытанием скорости станет бег через Элисин. Покрепче обхватив рог и ключ, Брин припала к земле, сосредоточилась на Двери в Нифрэл и бросилась бежать. Она едва заметила каменный домик и плодовые деревья. Те немногие души, что встретились ей на пути, не двигались, как будто застыли во времени. Мгновение спустя она достигла зеркальной двери.

Быстрее, чем я думала! – Брин вспомнила, как боялась королевы, Дроума, разрушенного моста, и улыбнулась. – Если я могу так быстро бегать, можно лишь представить, через что я смогу перепрыгнуть!

– Брин! – окликнул ее Рэйт. – Подожди.

Они с Арией стояли у Двери. Оба подбежали к ней, радостно улыбаясь, будто знали, что произошло, или, быть может, просто были счастливы ее видеть.

– Получилось! – воскликнула Брин. – Рог у меня! Осталось только доставить его Нифрону.

Оба просияли.

– Мы и не сомневались, – сложив руки перед собой, заверила ее Ария. После недолгого колебания она вздохнула. – Можешь мне кое-что сказать? Гиффорд… мой сын был счастлив? Он прожил хорошую жизнь?

Брин не знала, как на это ответить. Лгать она не могла, тем более здесь, тем более Арии. Она постаралась сформулировать ответ как можно лучше.

– К концу – да. Последние несколько лет – да, думаю, он был счастлив.

– Я все равно говорю, что не стоит его недооценивать, – заявил Рэйт. – У этого человека больше внутренней силы, чем у всех, кого я знаю. Может, он и упал в Бездну, но…

– Но он хорошо умеет падать, – закончила за него Брин, и ей в голову пришла новая мысль. – А Роан может разобраться в чем угодно. – Брин вытащила ключ из-под доспехов, вновь появившихся на ней, когда она вернулась в загробный мир, и показала его им. – Мне это нужно, чтобы выбраться, но забирать его с собой необязательно.

– Брин… – начал Рэйт.

– Нет, послушайте. Думаю, путь назад в мир Элан можно открыть и не закрывать, как Тресса поступила с Дверью в Нифрэл. Если это правда, я могу оставить ключ в Рэле, чтобы остальные, когда выберутся, могли им воспользоваться. – Брин нахмурилась. – Но им придется… постойте! Они ведь могут пройти из Нифрэла в Рэл без ключа, да? Я видела, как Гиффорд сунул руку в портал. Его едва не затянуло обратно. Значит, они могут вернуться в Рэл, правда?

– Да. – Ария кивнула. – Мы уже говорили тебе, здесь люди сами себя ограничивают, а те, кто проходит в Нифрэл, ожидают, что могут войти и в Рэл.

– Нельзя оставлять ключ здесь, – возразил Рэйт. – Слишком рискованно.

– Но брать его с собой тоже опасно. Трилос знает, что он у меня. Если он найдет меня прежде, чем я доберусь до Малькольма… станет еще хуже. Здесь ключ пока будет в безопасности.

– Но Малькольм захочет получить его обратно. Ты не можешь…

– Он здесь не останется. Если остальные не заберут его в ближайшем будущем, я оставлю указания, чтобы его доставили Мьюриэл. О ней можно не волноваться. Она бессмертна. Она не может использовать ключ, и она дочь Малькольма. Если остальным удастся бежать, Гиффорд точно придет сюда. Он будет искать тебя, и ты ему все расскажешь. Но поторопи Гиффорда. Вы правы: в Пайре недолго будет безопасно.

– Где ты его оставишь? – спросила Ария.

– Пока не знаю, но найду какое-нибудь безопасное место, где они смогут его отыскать.

Она обняла обоих и повернулась к зеркалу, откуда на нее смотрела героиня в золотых доспехах.

– Теперь мне пора.

– Поцелуй за меня Персефону, – попросил Рэйт. – Скажи ей, я понимаю, почему она сделала такой выбор, и не держу на нее зла. Дай ей знать, что мы еще сможем быть вместе, и я выбрал для этого прекрасное место. Скажи, что, если она этого еще хочет, я буду ее ждать.

Брин кивнула, взяла себя в руки и шагнула в Нифрэл. Снова ей вспомнились слова Тэша: «Но ты должна кое-что пообещать. Если дела пойдут плохо, немедленно беги… Не жди меня. Обещаешь?».

Брин собиралась исполнить этот обет и не только его.

Глава восемнадцатая

Бросая камни

Если движение вперед не помогает достичь цели, движение назад хотя бы помогает не стоять на месте.

«Книга Брин»

Подложив под голову свернутый плащ, Гиффорд лежал на боку в закутке между стеной и похожим на клык камнем. Это сбивало его с толку, ибо он знал, что на самом деле у него нет ни плаща, ни головы. Между ним и Тэшем свернулась клубком Тресса; опустив голову, подтянув колени к подбородку и крепко обхватив себя руками, она лежала с закрытыми глазами в позе зародыша в утробе, вздрагивала и тряслась, будто ее мучили кошмары. После смерти Тресса страдала сильнее, чем все остальные. Ей и при жизни пришлось несладко, но в Бездне она стала калекой. Гиффорд протянул к ней руку, желая облегчить ее страдания. Теперь он понял, что беспомощность могла принимать по меньшей мере две формы: одни люди не могли позаботиться о себе, а другие едва ли могли предложить нечто большее, нежели прикосновение руки к плечу.

Наверное, так думала обо мне Тресса, когда мы сидели на крыльце Приюта Пропащих.

Бездна во многом напоминала тот дом. Гиффорд, Роан, Тресса и Тэш были пропащими душами, угодившими в ловушку собственных пороков.

Но ведь я вырвался из Приюта Пропащих. Как мне это удалось?

Он попытался вспомнить, но на дне Нифрэла трудно было даже думать, и постепенно становилось все труднее.

После чудесного полуночного забега через стоянку фрэев Гиффорда славили как героя, но спасло его не это. Вполне возможно, рано или поздно он снова превратится в обычного калеку. Проходя мимо, люди по-прежнему будут ему улыбаться, но в глазах их отразится привычная неловкая печаль. Со временем они забудут о его подвиге; забудет и он сам. Но, когда это произойдет, у него по-прежнему останется Роан, а больше ему ничего не нужно.

По утрам, когда он не мог встать без посторонней помощи, когда мочился в постель или не мог подобрать слово без звука «р», чтобы выразить, что ему нужно, рядом с ним была она. А по ночам, когда он сомневался в себе, и воспоминание о его героическом подвиге скрывалось в тумане, ему достаточно было лишь коснуться ее. Доказательством его спасения и наградой за подвиг служило то, что она перестала вздрагивать от его прикосновения. Роан спасла его; в этом он ни капли не сомневался.

Почему я не могу сделать то же самое для нее?

Все четверо сбились в кучу, словно пытавшиеся согреться щенки. Гиффорд протянул руку к Роан, которая прижималась к его спине. Он хотел почувствовать ее плечо, но не нашел ничего. Гиффорд сел и осмотрелся, ожидая увидеть ее в другой части пещеры, но нигде в тусклой пустоте не было ни следа Роан.

В смятении он уставился на пустое место, где раньше лежала Роан.

Куда она могла деться?

Гиффорд заставил себя подняться и ощутил странную тяжесть, давившую на плечи и тянувшую его вниз. Эта ноша, этот груз безысходности и отчаяния были ему знакомы. И сейчас он смирился с ними, как всегда мирился при жизни, будучи калекой. Чувство безнадежности и трудности, которые он испытывал, когда стоял или ходил, были привычными, как старая обувь.

– Я скоро вернусь. Пойду поищу Роан, – сообщил он Тэшу и Трессе, решив, что они опечалятся, лишившись его света, хоть тот и стал совсем тусклым.

Но ведь остаться в полной темноте было бы еще хуже. Правда, ни один из них не ответил. Гиффорд жалел, что не может подбодрить их перед уходом, дать им каплю надежды, но ему нечего было сказать.

Он терялся в догадках, почему Роан ушла и куда она вообще могла пойти. Быстро обойдя пещеру, он перешагнул через таблички, разбросанные на полу возле задней стены.

Где же ты?

Логика подсказывала, что ему не о чем беспокоиться. Бездна – это безграничная пустая земля. Ничто здесь не могло…

Ивер! Это имя молнией сверкнуло у него в сознании.

Беспокойство переросло в страх, а затем и в ярость. Исходивший от Гиффорда свет сделался ярче, когда он покинул пещеру. Преодолев черный тоннель, он вышел к скалистым утесам. Под ногами похрустывала изморозь. Он искал вход в логово Ивера, силясь вспомнить, в какой именно нише резчик обустроил себе жилище.

Как давно ее нет? Неужели Ивер просто пришел и похитил ее? Как я мог этого не заметить? Я так крепко сплю? И Роан тоже? А почему мы вообще спим?

Гиффорда злила неспособность вспомнить, где расположен вход в пещеру Ивера. Его все больше охватывала ярость. Он стиснул кулаки и вдруг обнаружил висевший на боку меч – тот самый, что Роан выковала для него в Алон-Ристе. Во время падения доспехи исчезли, но меч остался.

Неужели он все это время был со мной?

Как-то не верится… Но сейчас он был рад, что меч при нем.

Голоса.

Гиффорд круто развернулся и устремил взгляд на темное пятно на утесе.

– В первый раз она кричала, – доносился из темноты голос Ивера. – Великая Праматерь, умела же Рианна вопить. После этого я стал запихивать ей в рот тряпку. Не хотел, чтобы соседи слышали.

Гиффорд бросился в ту сторону и, увидев их, едва не врезался головой в потолок тоннеля. Роан сидела у ног Ивера, который устроился на корточках на плоском камне посреди своего тесного жилища. Ивер совсем не светился, но от Роан еще исходил слабый свет, озарявший оплывшее лицо и пустые глаза Ивера – воплощение тающего монстра.

Щеки Роан блестели от слез.

Гиффорд перешел в наступление.

Роан повернулась и подняла руки:

– Гиффорд, нет!

Ивер отшатнулся, глядя на него глазами, которые из круглых сделались вытянутыми овалами – пустыми черными глазницами.

– Я сделаю так, что он больше никогда тебя не похитит! – Гиффорд двинулся на Ивера.

Роан схватила его за ногу миниатюрными пальцами.

– Он меня не похищал. Я сама пришла. Я пришла к нему.

Гиффорд замер:

– Что? Почему?

Подняв на него опухшие, красные глаза, Роан всхлипнула. Влажные кончики ее волос выглядели изжеванными. Она дрожала от избытка чувств, сжимая пальцами его ногу, будто утопающая, схватившаяся за плавучее бревно.

– Ради Брин. – Роан сильнее помотала головой.

Гиффорд в изумлении посмотрел на испуганного, оплывшего Ивера и перевел взгляд обратно на Роан.

Она… она… о Элан, она сходит с ума! От пребывания в Бездне Роан теряет рассудок.

Свет Гиффорда померк.

– Брин? Не понимаю.

– Мы обещали. Я обещала. Я сказала Брин, что не перестану пытаться найти выход. Я все думала и думала и пока что пришла к выводу, что дело в Ивере. Всю мою жизнь мысли о нем не давали мне покоя. Я думала, это чувство вины… вины, которую я испытываю, потому что убила его.

– Что? Ты пришла просить у него прощения? – Гиффорд грозно посмотрел на дрожащую кучу плоти, некогда бывшую ужасным человеком.

– Дело не в этом, но именно он держит меня здесь.

Гиффорд фальшиво усмехнулся:

– О, я это исправлю. Я могу очень быстро тебя от него избавить. – Он обнажил меч.

Ивер содрогнулся, подняв для защиты руки, с которых свисала плоть.

– Нет! Не надо! – закричала Роан так громко, что напугала обоих. – Ты по-прежнему не понимаешь!

Гиффорд прекрасно все понимал. Роан сходила с ума, а Ивер еще более способствовал этому. Он с самого начала сломал Роан, а теперь делал это снова.

Гиффорд всегда ненавидел себя за то, что не сумел спасти Роан, когда они жили в Далль-Рэне. Не важно, что он был калекой, не важно, что закон запрещал вмешиваться в то, как хозяева обращались с рабами. Никто на самом деле не знал, что творится в доме Ивера, но Гиффорд чувствовал, что должен был во всем разобраться и что-нибудь предпринять. Теперь Бездна давала ему возможность наверстать упущенное.

– Больше он никогда не причинит тебе зла.

– Дело не в нем, – выдавила Роан. Из ее глаз катились слезы. – Он ничего не делает. Дело во мне – в том, что делаю я.

Он опять вонзил в нее когти!

Гиффорд не понимал, почему Ивер обладал такой властью над Роан и ее матерью. Будь в том доме Мойя, она бы сделала из его головы шляпу. Но Роан и Рианна были робкими. Годы унижений лишили их воли, разрушили их самосознание. А теперь он снова этим занялся. Использовал чувство вины и страха, чтобы…

– Гиффорд, разве ты не видишь? Виновата здесь я.

– Ничего подобного, Роан! Он лишь хочет тебя в этом убедить. Так он управляет тобой. Крадет твое достоинство. Ивер унижает и втаптывает тебя в грязь до тех пор, пока ты не решишь, что сама виновата в побоях и издевательствах. Но это не так! Злодей – он, а не ты. Ты – жертва.

Округлив глаза, Роан кивнула:

– Да! Да! Вот именно!

Хвала Великой Праматери! Я еще могу до нее достучаться.

– Вот в чем дело. Вот в чем проблема. Спасибо, Гиффорд! Ты прав. Я – жертва. И всегда ею была.

Гиффорда поразило, что для нее это стало открытием.

Наверное, даже гении иногда бывают слепы.

– Я должна перестать быть жертвой, – сурово сказала Роан. – Есть лишь один способ этого добиться. Дай мне меч.

Гиффорд все понял и передал ей клинок.

– Он этого заслуживает, Роан. Помни об этом.

Роан встала и обеими руками занесла меч, глядя на Ивера, сжавшегося, как белка в грозу.

– Никто не должен выносить то, что ты все эти годы делал со мной и моей матерью, – дрожащим голосом обратилась она к Иверу. Глянув на Гиффорда, продолжила: – Хотя я замужем за самым замечательным, любящим, заботливым человеком в мире, меня все еще мучают кошмары, потому что я не могу выбраться из-под твоей тени, избавиться от своей боли. Я так давно ненавижу тебя, но мне не приходило в голову, что как раз поэтому я таскаю тебя с собой. Вся моя ненависть связана со страхом, сожалением и стыдом. Все это сплелось в прочный узел, который я никогда не смогла бы распутать. Вот моя тяжкая ноша. Я всегда таскала ее на себе.

Она подошла к Иверу. Тот смотрел на нее темными, сузившимися глазами, которые уже не казались чудовищными. В них читался ужас.

– Роан, я знаю, я… Я знаю, что плохо к тебе относился. Я…

– Ох, как больно, – прошептала она.

Гиффорд сомневался, отдает ли она себе отчет в том, что говорит вслух.

– Великая Праматерь всего сущего, дай мне сил, – взмолилась Роан.

Отбросив меч, она шагнула вперед. Гиффорд увидел, как по щекам у нее вновь покатились слезы.

– То, что я убила тебя, не освободило меня от груза, так что бесполезно еще раз это делать.

Ее свет дрогнул.

– Роан? Что ты делаешь?

– Самое трудное из всего, что когда-либо делала, – едва слышно произнесла она.

– Роан, я… я… – промямлил Ивер.

– Тише, – сказала она, опустившись на колени. – Ивер… – Она говорила мягко, словно с ребенком, а не с тем, кто причинил ей чудовищные страдания. – Ты был ужасным человеком. Воистину чудовищным. Но это больше не так. Ты мертв. Да и я совершила немало ужасного. Я убила тебя, хотя могла бы сбежать или хотя бы попытаться, но я этого не сделала. – Она вздохнула, стараясь взять себя в руки. – И хотя ты не собирался убивать мою мать, я убила тебя намеренно. Я хотела, чтобы ты умер, поэтому забрала твою жизнь. – Она покачала головой. – Никто не совершенен, тем более я. Все совершают ошибки. Главное – извлечь из них урок. Падера говорила: «Всегда есть способ получше», – и была права. – Протянув руку, Роан дотронулась до щеки Ивера. – Видишь, я наконец поняла. Я хочу ненавидеть тебя за все, что ты сделал, но я просто цепляюсь за боль. Если я хочу стать по-настоящему свободной, я должна отпустить ее. – Она кивнула. – Ивер, я… – Она вздохнула. – Я прощаю тебя, Ивер. – Наклонившись, она поцеловала его. – Я искренне, от всего сердца прощаю тебя.

На глазах у изумленного Гиффорда Роан обняла резчика и прижала к себе. Оба плакали.

Свет Роан перестал мигать и меркнуть и разгорелся ярче.

Когда они покинули пещеру Ивера, Роан так светилась, что Гиффорду трудно было смотреть на нее. Его свет тоже усилился, и вдвоем они озарили равнину от одного утеса до другого.

Они шли рука об руку по мерзлой земле. Гиффорд заметил, что чувствует себя легче, чем даже до ухода Брин. Он как раз задумался об этом, разглядывая основание колонны, когда Роан вдруг остановилась, вскинув голову и широко раскрыв глаза.

– Смотри! Смотри! – указала она.

Запрокинув голову, Гиффорд вгляделся в темноту над ними и с изумлением увидел свет.

Они следили за тем, как над головами у них пролетело что-то яркое. Оно напоминало падающую звезду, но двигалось слева направо – от вершины колонны к равнине Килкорт.

– Брин! – одновременно воскликнули они.

– У нее все получилось! – Гиффорд захлопал в ладоши.

– Она возвращается, – сказала Роан. – Она идет домой!

Тэш в полусне болезненно прищурился, глядя на яркий свет.

На мгновение ему почудилось, будто вернулась Брин, но свет исходил от Роан, чей силуэт он едва различал в окутывавшем ее сиянии. Гиффорд тоже стал ярче, но Роан как будто превратилась в звезду.

– У Брин все получилось, – объявил Гиффорд, – а Роан догадалась, как может получиться и у нас.

– На нас ничего не давит. Тяжесть – это наша собственная ноша, – объяснила Роан. – У нас нет тел, но сожаления, ненависть, чувство вины – все это давит на наш дух. Мы словно люди, опустившиеся на дно озера с тяжелыми камнями в руках. Чтобы всплыть, нужно всего лишь бросить камни.

Тэш и Тресса обменялись одинаково скептическими взглядами.

– Это правда! – воскликнул Гиффорд. – Роан простила Ивера, и ее свет… ну, сами видите. Потом… потом она заставила меня сделать то же самое. – Гиффорд нахмурился. – Поверьте, это нелегко. Нельзя просто взять и сказать это. Нужно прогнать прочь все сомнения. Нужно принять и поверить. Это не… ну, короче, резать нужно по живому, но как бы не совсем, понимаете?

Тэш и Тресса покачали головами.

– Я хочу сказать… ну… – Он беспомощно посмотрел на Роан, как делал раньше, когда не мог подобрать слово без звука «р».

– Он имеет в виду, что физически это несложно, но необходимо признать, что вы не правы в чем-то, в чем всегда были совершенно уверены и всегда находили себе оправдание. В этом и заключается битва. Приходится сражаться с самим собой, порой против собственного самоощущения. А еще вы должны пожертвовать своей гордостью и достоинством. Это кажется чудовищно неправильным, как если бы после весны наступала зима или вода лилась вверх. Поэтому это так трудно. Это противоречит всему, во что вы верите; хуже того, противоречит всему, во что вы хотите верить. Но, когда вы это сделаете, когда позволите себе упасть, когда перестанете бороться и просто смиритесь с тем, что больше не станете поддаваться ненависти – хоть это и кажется ужасным, – тяжесть исчезнет, и вы поймете, что это была иллюзия. Что ненависть существовала только внутри вас, и хранить ее – все равно что продолжать принимать вызывающий привыкание яд, от которого вам плохо. Оглянувшись назад, вы увидите, что это не имеет смысла. Главное, прийти к этому, преодолеть пропасть – она кажется слишком широкой, чтобы перескочить ее, но потом ты смотришь назад и понимаешь, что это была всего лишь узкая трещина.

Тэш выпрямился.

– И что? – сонным голосом спросила Тресса, нечетко выговаривая слова. – Нам всем теперь пойти обнять Ивера?

– Нет, – ответила Роан. – Вы должны узнать, что тянет вас вниз, и отпустить это. У каждого это что-то свое.

Тэш в задумчивости оперся о стену. Ему не пришлось долго копаться в себе, чтобы понять, в чем его ноша. Он ненавидел фрэев, галантов и Нифрона. Роан просила его просто взять и забыть то, ради чего он прожил большую часть жизни.

Нет, не забыть – простить.

Роан хотела, чтобы он поцеловал Нифрона и сказал: «Эй, послушай! Знаю, ты перебил всю мою семью, весь мой клан, спалил дотла наши дома и смеялся, пока делал это, а потом развязал войну, в которой мой народ гибнет ради твоих эгоистичных целей. Ну и ладно. Все это в прошлом. Друзья?»

– Вы спятили, – заявил Тэш им обоим. – Я так не могу.

– Я тоже, – сказала Тресса.

– Можете! – Роан опустилась на колени, едва не ослепив их своим светом. – Просто не хотите. Но, если не сделаете этого, останетесь здесь. Сами посудите: неужели вы готовы и дальше позволять им наказывать вас? Дать им возможность вечно мучить вас, лишь бы только не прощать? Где в этом смысл?

– Смысл есть не во всем, – огрызнулся Тэш.

– Должен быть. Если смысла нет, значит, вы, скорее всего, неправильно смотрите на вещи.

Тэш покачал головой. Она требовала невозможного. Даже если бы он захотел, все равно не смог бы.

– Я же не могу просто выключить это чувство. Всю жизнь я их ненавидел. Ты просишь меня научиться колдовать, взмахнуть рукой и стереть себе память.

Роан покачала головой, и лучи света качнулись вместе с ней.

– Нет, это было бы слишком просто. Ты должен помнить. Ты должен как следует все обдумать, вырвать эти воспоминания с корнем и развеять их по ветру.

– Ты хочешь, чтобы я просто уничтожил себя.

– Ты больше, чем ненависть, Тэш, – сказал Гиффорд.

Тэш вовсе не был в этом уверен. Все его естество выросло на удобренной ненавистью почве. Его боевые навыки родились из желания отомстить. Роль предводителя Тэчлиоров, слава, почет – всем этим он был обязан жажде убить тех, кто истребил его семью. Он всегда намеревался выиграть войну и перебить всех фрэев до единого. А когда никого не останется, он разыщет Нифрона и объяснит, что вернул ему должок, истребив его племя и спалив его дом. Тогда, и только тогда он убьет источник своей боли. Он не мог отказаться от этого, не мог простить Нифрона и остальных фрэев. Никогда.

– Тэш… – Роан была так близко, что ему пришлось закрыть глаза. Она взяла его за руку.

Его это поразило. Роан не прикасалась ни к кому, кроме Гиффорда. С закрытыми глазами ее маленькие руки напоминали… они напомнили ему о…

– Ты обещал Брин, – сказала она.

Тэш открыл глаза, и его снова ослепил ее свет. Он вырвал руки из ее хватки и, отшатнувшись, прижался к стене.

– Тэш? – донесся из этого ужасного света голос Роан.

– Это несправедливо! – сказал он громче, чем хотел.

– Но ты обещал.

– Замолчи! – крикнул он.

– Если ты выберешься отсюда, то, возможно, снова увидишь ее, – сказал Гиффорд.

– Я никогда больше ее не увижу! Мы здесь целую вечность. Либо она выбралась и вернулась в свой мир, вышла замуж и родила детей, либо она мертва и находится в Рэле с родителями – с ее родителями и с моими. И я никогда не увижу никого из них. Никогда.

– Еще не поздно, – заверила его Роан. – Я только что ее видела. Я только что видела Брин.

– Ты лжешь!

– Роан никогда не лжет, – напомнил Гиффорд.

Тэш это знал, но ничего не мог с собой поделать. Он пытался причинить ей – Роан – боль.

Что я делаю?

Роан снова придвинулась ближе.

– Я видела, как Брин бежит над Бездной в сторону Рэла. Ее свет ни с чем не спутаешь. Я думаю, у нее все получилось, и она возвращается домой.

– Мы ни за что ее не догоним.

– Если она остановится в замке Мидеона – а она может так сделать, чтобы проверить, выбрались ли мы, или разыскать Мойю, – возможно, у нас есть шанс. Если поторопимся.

– Нет.

– Ты обещал, – вновь напомнила Роан.

– Прекрати это повторять!

– Как думаешь, Брин знала, что ты ей врешь? – спросила Тресса.

Тэш резко наклонил голову и гневно посмотрел на нее, почему-то чувствуя, будто его предали.

– Так слухи не врали. Ты и правда стерва, да?

– Еще какая, – ответила Тресса без тени улыбки.

– Ну и что за великая ненависть удерживает здесь тебя? – нанес Тэш ответный удар и тут же почувствовал себя чудовищем, увидев, что глаза Трессы блестят от слез.

Нельзя быть таким жестоким. Ведь его терзает такая же боль. Это не игра. Их отчаяние глубоко и жестоко. Тресса не имела привычки плакать, и то, как сверкали ее глаза, показало ему, насколько глубоко он ее ранил. Но страдание – болезнь, которая быстро разносится, и он, словно утопающий, готов был толкнуть Трессу под воду, лишь бы с ее помощью выплыть.

Тресса посмотрела на свои ладони и пожевала губами, пытаясь побороть слезы. Затем как могла взяла себя в руки.

– Меня исключили из клана Рэн, годами наказывали, сделали отверженной и неприкасаемой за непростительное преступление, заключавшееся в том, что я закрыла глаза, когда мой муж убил Рэглана и попытался сделать то же самое с Персефоной. Все эти люди, все эти праведные умники – они обо всем догадались. Сложили все кусочки мозаики и объявили меня виновной. – Она посмотрела на каждого из своих спутников. – И все они были неправы.

– Поэтому ты их ненавидишь? – спросил Гиффорд.

– Конечно, – сказала Тресса. – Сколько себя помню, я презирала всех в далле. Не за какие-то их проступки, а потому что они не видели во мне величия. Но забавнее всего то, что… они по сей день не видят меня настоящую.

Гиффорд недоуменно посмотрел на Роан и Тэша.

– Не понимаете, да? – Нахмурившись, Тресса покачала головой и перевела взгляд на Роан: – Даже гений не догадалась. Коннигер не виноват в смерти Рэглана, и Персефону он тоже убить не пытался. Мой муж был дурак, которому требовалась помощь, чтобы утром надеть рубаху. Вы даже не представляете, сколько раз этот человек был близок к смерти, потому что глотать как следует не научился. У него не было ни капли амбиций, и строить планы он не умел. Но я устала жить в яме, которую сестра Коннигера называла домом. Я хотела жить в чертоге, хотела получить всю ту роскошь, что хранилась под его крышей. Я желала, чтобы люди считали меня великой и уважали. Поэтому я вышла за Коннигера. Я его не любила, но знала, что с его помощью сумею получить желаемое, и я хотела занять Второй Трон. Если честно, я предпочла бы Первый Трон, но не думала, что это возможно. Знай я тогда…

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Гиффорд.

Тресса изумленно усмехнулась:

– Что, до сих пор неясно? Во всем виноват вовсе не Коннигер, а я. Я убила Рэглана, Холлимана, Хэгнера и Крира. Даже пыталась убить Персефону. Изо всех сил пыталась. Всю грязную работу, разумеется, выполнял Коннигер, но идея была моя. Мне пришлось заставить его. Я ему угрожала, использовала его чувство вины против него же. Ох, сколько часов я провела, растаптывая его мужественность, его храбрость, хотя он с самого начала не был особенно силен. Мужик был дураком, зато с топором управлялся превосходно. Поэтому я его и выбрала. Отличный инструмент, чтобы получить то, чего я хотела.

Все в молчании уставились на нее.

– Я так сильно хотела поставить эту гордячку Персефону на место. Годами строила планы. Придумала, как сделать Коннигера Щитом. Потом, после смерти ее мужа, осталось лишь пригрозить Мэйв, чтобы та объявила Коннигера наследником Рэглана. Конечно, пришлось за собой немного прибрать. Холлиман Хант должен был умереть, потому что слишком много знал. Но я получила свой трон. А потом явились фрэи, и все начало разваливаться. Я убедила мужа убить Персефону. Вручила Коннигеру плащ и отправила его на дело. Но, как выяснилось, убивать он умел так же хорошо, как глотать. Персефона все знала. Я видела это по ее лицу, когда она вернулась. И как она поступила? – Трессу душили слезы, она дрожала, пытаясь сдержать их. – Выдумала сказочку о том, как Коннигер геройски погиб, сражаясь с медведем. На весь двор об этом заявила. Она это сделала, чтобы выгородить меня. Ей никто не поверил, потому что это была явная ложь. Когда люди все поняли и разумно повесили всю вину на меня, Персефона попросила их этого не делать.

Тресса проигрывала битву со слезами: одна выкатилась из глаза и скользнула вниз по щеке.

– Даже после всего, что я натворила, эта стерва… защищала меня. – Она вытерла лицо и нос и кисло скривилась. – Так что, если хотите знать, кого я ненавижу больше всех, если сами не можете разгадать эту маленькую загадку, все на самом деле очень просто. Себя. Я презираю в себе все. Ненавижу себя за то, что была настолько алчной, что отбирала и портила жизни людей. Ненавижу, что на истинную доброту отвечала подозрением и злобой, потому что не могла в нее поверить – потому что я бы никогда не стала никому помогать просто так. Ненавижу, что всегда думала только о себе, а за все свои упорные усилия так ничего и не получила. Так что, сами видите, я никуда не пойду – потому что, в отличие от всех вас, мне здесь самое место. Я это заслужила. Я этого хочу.

Затем Тресса набросилась на Тэша:

– А вот у тебя, безмозглый дурак, у тебя нет никаких оправданий. – В голосе ее появились противные визгливые нотки. – Ну, убили фрэи твою семью – и что? Они много семей поубивали. А если бы их загрызла стая волков? Ты бы всю жизнь посвятил охоте на волков? А если бы они померли от голода или болезни? А если бы твоя мать упала в колодец, или отец провалился бы под тонкий лед, что тогда? Что тогда, Тэш? Люди умирают – люди, будь они прокляты, постоянно умирают! А знаешь, что еще происходит? Восходит солнце. Идет дождь. Опадают листья. Не здесь, конечно, но там, в мире Элан. Случается и хорошее, и ужасное, но это не значит, что надо взять и выбросить свою жизнь. Спроси себя вот о чем, герой: кому сдалась месть, которой ты жаждешь? Уж точно не твоей семье и клану. Они забыли об этом и счастливы в Рэле. Так для кого она на самом деле? Кто попросил бы тебя зря потратить жизнь, отказаться от вечного счастья ради мелочного желания отомстить? Спроси себя, заслуживает ли такой человек подобной жертвы? – Тресса с трудом вздохнула. – По собственному опыту могу сказать: не заслуживает. Потому что я как раз такой человек. Я знаю, что я стерва. Вот почему я даже встать не могу.

В темноте и тишине раздался звук покашливания, громкий, словно гонг. Повернув головы, они увидели тучного, тяжелого мужчину, который, держась за стену, плелся к ним.

– Ивер? – удивленно сказала Роан.

Тэш наблюдал за ней. Он не знал, что именно произошло между ними, но, судя по ее недавним словам, друзьями они не были.

– Просто подумал, вам надо знать, – с усилием проговорил мужчина. – Снег идет, значит, они увидели ваш свет или, может, свет Брин. Не знаю.

– Кто?

– Тифоны, – произнес Ивер несчастным тоном человека, доставившего домой труп близкого.

Было в этом тучном мужчине, чья нижняя половина выглядела крупнее верхней, что-то странное. Его глаза казались черными, длинными и, насколько Тэш мог судить, пустыми. Близко он не подходил, держался на расстоянии.

– Перед их появлением всегда идет снег. Мы прячемся в пещерках, чтобы нас не сожрали. – Голос Ивера странно подрагивал. – Их привлекает свет.

Гиффорд перевел взгляд на Роан. В глазах у него читалась паника.

– Эта пещера, – сказал Ивер, осматриваясь, – слишком большая. Сюда они могут пролезть. Поэтому ее никто не занял. Если хотите, можете перебраться ко мне в пещеру. Туда они и палец не просунут. Может, это поможет.

Может как-то не обнадеживало.

– Мы собираемся вылезти отсюда, – сказала Роан и обратилась к остальным: – Правда?

– Непременно, – заявил Гиффорд. – Тэш? Ты ведь не хочешь, чтобы тебя сожрали?

Тэш покачал головой:

– Еще утром не планировал.

– Значит, попробуешь?

– Почему бы и нет? А потом испеку пирог в форме замка, и мы съедим его, катаясь на спинах гигантских лебедей.

– Отличный план.

– Ты можешь пойти с нами, – сказала Роан Иверу.

Полурастаявший человек лишь покачал головой и протянул ей деревянную фигурку.

– Я хотел дать тебе это.

Роан взяла ее. Рассматривая фигурку, она прижала свободную руку к губам.

– Это моя мать. Какая красота!

– Я не хотел убивать ее и… и всегда хотел вернуть ее тебе. Это все, что я могу. Сам не понимаю, как мне это удалось. Раньше ничего такого не мог сделать, но после твоего прихода, после того, как ты поцеловала меня… я сумел.

Ивер отвернулся и, приволакивая ноги, направился назад во тьму.

Глава девятнадцатая

Горизонтальная звезда

В Пайре главное понять: то, что мы считаем реальным в жизни, после смерти становится выдумкой, а то, что под солнцем мы называем вымыслом, в темноте оказывается реальностью.

«Книга Брин»

Словно восседая на массивном троне, Мойя полулежала на амбразуре между двумя каменными зубцами. Ноги она свесила с мощной фортификационной стены Мидеона. Амбразура, зубец, фортификационная стена – за время, проведенное в крепости бэлгрейглангреан, к словарному запасу Мойи прибавились архитектурные термины, а также умопомрачительный набор гномьих ругательств. Что такое «дуботолк» и «пятигуз», она догадалась быстро, услышав их всего пару раз – а слышала она их часто. «Ах ты негораздок лободырный» – с этим было посложнее, но она поняла, что так называют глупых и приставучих. Мойя долго не могла разобрать, что такое «спрячь культяпки». Ей нравилось, как это звучит, и, полагая, что эти слова несут в себе нечто поистине ужасное, она решила взять их на вооружение для каждодневного употребления. Каково же было ее разочарование, когда она наконец узнала, что означают они всего-навсего «отвали». Тем не менее Мойя часто пользовалась этим выражением; по крайней мере, звучало оно пугающе.

– Зачем мы здесь? – спросила она Беатрис.

Маленькая принцесса убедила Мойю подняться с ней на укрепление. Однако, поднявшись, они ничего не делали, только разглядывали равнину Килкорт.

– Торопишься вернуться в зал моего отца? – Беатрис стояла у соседней амбразуры, глядя наружу. С ее ростом она вполне могла положить подбородок на камни, не нагибаясь.

Мойя не стала отвечать на насмешку, замаскированную под вопрос. Вместо этого она повернулась, согнув ноги в коленях и прижав их к одному зубцу, а спиной уперлась в другой. Она сидела на головокружительной высоте, но расстояние вызывало у нее лишь презрение. Все еще мучаясь чувством вины, Мойя подумывала о том, чтобы прыгнуть в Бездну. По сравнению с этим болтать ногами, сидя на крепостной стене Мидеона, было не страшнее, чем плавать в пруду с водой по колено. Если бы не Тэкчин, державший ее здесь, она бы это сделала. Хотя он получил серьезные травмы, Мойя подозревала, что галант так медленно поправляется из-за Беатрис. Маленькая принцесса – такое прозвище в насмешку дала ей Мойя – почему-то была заинтересована в том, чтобы Мойя оставалась в замке. Она понятия не имела почему. После сражения Мойя отказалась простить Беатрис предательство. Сколько бы Маленькая принцесса ни пыталась объяснять, Мойя считала ее действия именно предательством. Та знала, какая произойдет трагедия, но ничего не сделала, чтобы предотвратить ее. Она их даже не предупредила.

– Тебе здесь не нравится, да, Мойя? – спросила Беатрис.

Девушка-гном говорила мягким, тихим голосом с умиротворяющей интонацией, которая была Мойе не по душе. Она казалась ей какой-то фальшивой.

– Тут повсюду камень и ненависть – что здесь может не нравиться?

– Представь себе это место, избавившись от чувства вины. Разве здесь было бы плохо, если бы ты успешно выполнила задание? Если бы вернулась к жизни, прожила еще несколько десятков лет, а потом умерла от старости?

– Этого не произойдет.

Беатрис хмыкнула себе под нос. Она часто так делала, и Мойю это раздражало не меньше, чем всех остальных. Таким способом Маленькая принцесса как бы говорила: «Ха-ха! Мне известно кое-что, чего ты не знаешь, но я тебе не скажу».

– Но если бы сложилось именно так, – настаивала Беатрис. – Разве было бы плохо? Вы с Тэкчином здесь, вдвоем?

– Нет, – ответила Мойя. – Если бы остались только я и Тэкчин, а все остальные выбрались и Персефона смогла выиграть войну… было бы совсем неплохо.

– Тебе стоит об этом помнить.

– Почему?

Беатрис положила миниатюрные руки на зубец, будто собиралась стоя делать зарядку. Опустив голову, она вздохнула:

– Тебя ждут непростые времена. Ты будешь чувствовать себя…

Оторвавшись от камня, она положила сложенные перед собой руки на амбразуру, как на подоконник, и уперлась в них подбородком, словно собиралась спать.

– Как я буду себя чувствовать?

– Не хочу говорить, что ты склонна презирать саму себя, но… ну, так и есть. Чтобы заставить Мойю ненавидеть Мойю, много не надо. Когда это происходит, ты становишься страшной. Ты часто, сама не желая того, ранишь тех, кто тебя окружает. За это ты ненавидишь себя еще сильнее, и все катится по наклонной. Тэкчин не станет тебя осуждать. Он сильный и понимает больше, чем ты думаешь, но появятся другие. Люди, на которых твои слова и поступки окажут сильное воздействие. Она не поймет, пока не будет слишком поздно, и для вас обеих это станет ужасной трагедией.

– Она? О ком мы говорим?

Беатрис улыбнулась.

– Ты пока с ней не знакома и познакомишься только через несколько лет, но она будет очень похожа на тебя, к большому огорчению вас обеих. – Она подняла голову, по-прежнему упираясь подбородком в сложенные руки, и окинула взглядом Нифрэл. – Видишь ли, грядут перемены. Мир станет совсем не таким, как тот, в котором ты родилась, а эта эпоха не так уж сильно отличалась от той, в которую родилась я. В течение стольких поколений ничего не менялось. Но близятся перевороты. Ты и все остальные запустили лавину, которую не остановить, и она изменит ландшафт. Будет столько всего нового… Письменность, промышленность, инженерное дело, торговля, исследования, немыслимые изобретения, королевства и империи.

– Что такое империя?

– Огромное царство, состоящее из множества королевств. – Беатрис нахмурилась. – Катаклизмы, необходимые для ее создания, трудно описать. Я видела будущее, и мне до сих пор трудно понять его. Мир станет совсем другим. Но в сердце своем он останется прежним. С начала мира тянется непрерывная нить. Одна невидимая рука двигает мир вперед, а другая этому препятствует. Мы часть могучей борьбы. В будущем многие назовут это борьбой Добра со Злом, однако, видя, как все будет развиваться, я затрудняюсь сказать, что есть что. Между прочим, в этом еще одна трудность предвидения. Все думают, это легко. Ты видишь, что должно произойти что-то плохое, значит, очевидное решение – остановить это. Но есть последствия. Если сейчас остановить небольшое зло, позже это может привести к более серьезному вреду. Видишь, как все сложно? Но дело не только в этом. Это даже не самое сложное.

– А что самое сложное?

– Когда видишь всю картину целиком, цвета сливаются: добро и зло, свет и тьма, верх и низ. Например, сейчас я не особенно тебе нравлюсь. Тебе неприятно здесь находиться, и у тебя четкие представления о добре и зле, о том, чего ты хочешь и чего не хочешь. Но, когда я увижу тебя в следующий раз, ты будешь другим человеком и станешь лучше понимать мир. Мойя из настоящего и Мойя из будущего о многом бы поспорили. И если такое происходит с одним человеком, представь себе, каково видеть подобные изменения глазами миллионов душ на протяжении тысяч лет. Кто прав, кто не прав? Это зависит не только от того, кто ты, но и от того, где и когда ты живешь. Все постоянно меняется – в том числе ты сама. Ничему нельзя доверять. Это не столько умение, сколько игра в загадки, и сама цель постоянно скрывается, меняется или даже полностью себе противоречит.

Беатрис горько рассмеялась.

– А я всего лишь наблюдатель, – продолжала она. – Ну, в основном. Мне передали мяч, я передала его дальше, но на самом деле не принимаю участие в игре. Я бы с этим не справилась. – Она с удивлением покачала головой. – Впрочем, вот в чем вся суть. Каждый день – это новый шаг, приближающий историю к завершению. Мы всего лишь наблюдатели. И все же каждый из нас должен сыграть свою роль. Мы лишь песчинки, но без нас нет берега, нет места для конечной битвы. Так что мы определенно ступени, по которым будущие поколения поднимутся, чтобы встретиться друг с другом и решить, что есть добро, что есть зло, кто победит, кто проиграет и какова награда.

– Как-то много ты мне рассказываешь, – сказала Мойя. – Обычно ты не такая болтливая.

Беатрис склонила голову набок и улыбнулась:

– Я завидую тебе, Мойя. Тому, частью чего ты являешься, тому, что ты увидишь. У тебя главное место на роскошном пиру.

– Так, теперь ты меня пугаешь. Со мной вот-вот произойдет что-то ужасное?

– Нет… что-то замечательное. – Беатрис указала вдаль через амбразуру.

За стеной Мойя заметила движение. На равнине показался свет. Он мчался, подобно падающей звезде, вот только не вниз, а слева направо. Невероятное зрелище, видимое в течение всего лишь нескольких секунд, растрогало Мойю до слез.

– Брин!

Прошло немало времени с тех пор, как свет исчез. Мойя вытерла глаза.

– Спасибо, – сказала она. Наконец-то она все поняла. Маленькая принцесса привела Мойю сюда, чтобы облегчить ее ношу. Поход оказался не совсем напрасным. Брин выберется. Может, она узнала что-то, что поможет спасти Персефону и войско. Чувство вины не исчезло, но Мойе определенно стало легче. – Приятно знать, что она выберется. Она спасла Сури?

Беатрис широко улыбнулась.

– Что? Все остальное ты мне рассказала, а это не можешь?

Девушка-гном молчала.

– Ах ты негораздок лободырный! Спрячь культяпки, пятигузка несчастная.

Мойя была уверена, что вывалила на голову Маленькой принцессы целую кучу отвратительных местных ругательств, но Беатрис не отреагировала. Она лишь улыбалась – нет, вся сияла. Улыбка была яркой и сильной; так ведет себя тот, кому не терпится выболтать секрет.

Наконец она сдалась:

– Это еще не конец.

Мойя прищурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не останешься здесь. Ты возвращаешься домой, Мойя.

– Домой? Каким образом?

– Ключ у Брин.

Мойя окинула взглядом тусклый пейзаж, показавшийся еще мрачнее после того, как промелькнула Брин.

– Я так и поняла, но она тоже ушла.

– Я отдам Дождю меч. Подними с постели Тэкчина. Передай ему, что я говорю: время пришло.

– Вы оба сговорились против меня! Я ведь подозревала, что он слишком медленно идет на поправку.

– Мы не могли позволить тебе совершить какую-нибудь глупость – например, прыгнуть в Бездну. Ты им понадобишься – и миру тоже. – Беатрис улыбнулась: – Нет, Мойя, для тебя это еще не конец. Прежде чем ты вернешься ко мне, прежде чем наконец сможешь отдохнуть, тебе предстоит пройти долгий и трудный путь. И у тебя мало времени. Теперь тебе надо бежать. Как и мы, королева видела Брин. Очень скоро она поймет, что именно это означает. Она зря потратит время, потому что придет к такому же заключению, как и ты: ключ снова ускользнул от нее. Она будет злиться, кричать, напугает всех вокруг. Но постепенно осознает две вещи.

– Какие?

– Что настолько яркий источник света ни за что не бросил бы близких в беде, пока жива надежда.

– А вторая?

– Что в этом месте свет – это надежда.

Глава двадцатая

Открыть ключом

В последующие годы мое путешествие по Пайру может стереться из памяти и стать нечетким, похожим на сон. Но я уверена, что полностью никогда его не забуду. На смертном одре я, возможно, почувствую сомнения, но не ужас, ведь подобные треволнения рождаются из неизвестности, а я видела, что ждет нас за покровом.

«Книга Брин»

Тьма, непроницаемая и абсолютная.

Покачиваясь, дрейфуя, поднимаясь, Брин держалась за перышко и чувствовала себя пузырьком, летящим к поверхности, где она, как и все пузыри, должна была лопнуть. Однако в течение неопределенного времени она мирно поднималась и вовсе не была уверена, что хочет всплыть. Тяжесть, свет и звук нетерпеливо ожидали ее. Боль стучалась в дверь.

Я должна вернуться.

Но она впервые усомнилась в том, что хочет этого. В эту секунду нерешительности ее пузырек столкнулся с поверхностью.

Как же здорово не чувствовать боли, страха и тяжести всего мира на плечах.

– Брин?

Разве на самом деле ей хотелось возвращаться в мир тяжкого труда и голода? Возвращаться к холоду и жару, горю и ужасным страданиям?

– Брин!

Как здорово было вновь увидеть родителей, поиграть с Дарби.

– БРИН!

Пузырь лопнул.

В лицо ей ударил яркий свет, за ним последовал плеск воды – и боль. Она ощутила в груди жжение вместе с ужасной тяжестью, давившей на каждый дюйм тела и грозившей расплющить. По телу прошли конвульсии, рвота изверглась одновременно изо рта и из носа. Мышцы снова и снова сокращались, а изо рта хлестал отвратительный поток грязной воды, которую желудок выталкивал ей в горло.

Воздух! Мне нужен воздух!

– Вот так… вот так, откашляйся как следует, – сказала женщина.

Брин вырвало очередным залпом воды, и после этого она смогла дышать. Ей удалось сделать прекрасный, глубокий вдох, но на нее тут же напал мощный приступ кашля.

– Все хорошо. Теперь с тобой все в порядке.

Она вовсе не чувствовала себя хорошо. Открывать глаза было больно, но сил вытереть их не было. Видела она лишь дневной свет и размытые очертания. Плечо ободряюще сжала чья-то легкая рука. Брин стояла на коленях, склонившись над чем-то холодным и ярким. Снег? Да, снег. Она чувствовала, как он хрустит. Великая Праматерь всего сущего, как же она замерзла!

Смертельный холод.

Раньше она понятия не имела, сколь буквально стоит воспринимать это выражение.

Брин моргнула несколько раз, достаточно, чтобы начать что-то видеть левым глазом. Правый все еще видел нечетко. Она находилась на берегу возле омута.

Лед. Омут замерз.

В середине она увидела дыру, острые осколки льда в черной воде.

– Надо отвести тебя домой и снять с тебя мокрую одежду. Остальные с тобой?

– Я… – Она попыталась продолжить, но голос изменил ей. Горло как будто ободрали изнутри.

– Не пытайся пока разговаривать.

Она покачала головой.

Брин почувствовала, как чьи-то руки помогают ей подняться.

Она откинула голову, позволила ей свободно болтаться. Приятное ощущение, первое с тех пор, как она вернулась к жизни. Она то ли заснула, то ли потеряла сознание. В любом случае, пока она спала, ее тело, очевидно, взялось за работу и начало выполнять все обязанности живого организма. Билось сердце, кровь текла по жилам, легкие втягивали воздух. Проснувшись, она услышала потрескивание огня и ощутила его тепло. Она сидела перед очагом, без одежды, закутанная в одеяло, а чьи-то руки с силой растирали ее, сотрясая все тело.

Она застонала. Двигаться было больно. Голова пульсировала, конечности ныли.

– Ты прекрасно справляешься, – сказала женщина, насухо вытирая волосы Брин.

Теперь, когда глаза очистились от грязи, в поле зрения Брин возникло лицо Мьюриэл. Они были в ее хижине; здесь ничто не изменилось, не считая морозного узора на окнах. Внутрь под резким углом лился яркий солнечный свет. Ноздри Брин были по-прежнему забиты слизью. Наверняка, как после насморка, пройдет немало времени, прежде чем она окончательно избавится от мерзкого запаха. И все же, невзирая на болотную вонь, она почуяла аромат чего-то аппетитного, и в ней пробудился свирепый, отчаянный голод. От одолевшего желания у нее потекли слюнки.

Сколько прошло времени с тех пор, как я ела?

– Готова отведать похлебки? – Мьюриэл аккуратно опустила голову Брин и отошла к невысокому разделочному столику, осторожно уклоняясь от свисавших с потолка камешков на нитках.

Мьюриэл взяла деревянную миску и вернулась к очагу, где в почерневшем горшке, установленном над аккуратно сложенными угольями и небольшим огоньком, булькало какое-то варево.

Какой прекрасный огонь. На маму он произвел бы отличное впечатление. Даже Падера вынуждена была бы признать, что это отличное пламя для готовки.

Брин заметила, что пристально смотрит – не на что-то конкретное, а просто в никуда. Ей не хотелось шевелиться, даже двигать глазами. Пусть разум отправится в свободный полет. Больше у нее ни на что не было сил. Руки, тяжелые и ослабевшие, безвольно лежали на коленях, волосы занавесом падали вокруг опущенной головы.

Мама всегда смахивала их в сторону. Ее это с ума сводило. Персефону тоже, и…

– Долго меня не было? – хриплым, отвыкшим от разговоров голосом спросила Брин.

– Несколько дней, – ответила Мьюриэл.

– Всего лишь дней? Точно? – Повернув голову и подняв подбородок, Брин вновь посмотрела на блистающий свет, отраженный от снега, и украшенные морозным узором окна. – Кажется, будто прошли годы.

Опустившись на колени перед очагом, Мьюриэл взяла палку и, зацепив горшок за ручку, сняла его с огня.

– Это все снег. – Мьюриэл указала на окна. – Из-за него весь мир выглядит иначе. Похолодало сразу после того, как вы ушли. Я пробивала для вас лед, на всякий случай.

– Спасибо.

Мьюриэл сняла с крючка плотную тряпку и с ее помощью подняла с горшка крышку. Несколько раз перемешав содержимое, налила в миску два полных половника.

– Держи, – сказала она, протягивая похлебку Брин. – Осторожно. Горячая.

– Еще раз спасибо.

Брин с трудом подняла руки. Удивительно, что они еще работали. Ей удалось взять теплую на ощупь миску. Она поднесла ее к губам. Густая похлебка с прозрачным бульоном и множеством корнеплодов. Она не особенно задумывалась о содержимом. Брин умирала с голоду и, не будь похлебка такой горячей, разом вылила бы всю миску себе в горло.

Она сидела, чувствуя, как тепло проникает в грудь и опускается в живот. Пульсирующая боль в голове сразу отступила. Рассеялся холод, сковывавший тело. Боль, ножом коловшая мышцы, немного утихла. Брин чувствовала себя фонарем, фитиль которого снова зажегся. Наклонив миску, она сделала глоток, другой, а потом…

– Рог!

Брин осмотрела себя, но кроме одеяла на ней ничего не оказалось. Она бросила взгляд на Мьюриэл. У той рога тоже не было. С нарастающим страхом Брин огляделась по сторонам.

Я его потеряла! Не вынесла из загробного мира!

Она попыталась встать, но Мьюриэл положила руку ей на плечо и усадила обратно.

– Он у меня. Успокойся.

Брин этого было недостаточно, и Мьюриэл, судя по всему, это понимала. Женщина встала и принесла рог, лежавший на ворохе мокрой одежды Брин.

– Так вы за этим ходили? Я думала, вы пошли спасать подругу.

– Мы тоже так думали. – Брин взяла рог. Поверхность его все еще влажно поблескивала, на одеяло капнула вода, оставив мокрое пятно. – Ты знаешь, что это?

– Кроме того, что это бараний рог?

– Да.

Мьюриэл покачала головой и снова принялась помешивать содержимое горшка:

– Но я знаю, что это нечто особенное.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что ты принесла его из Пайра.

Мьюриэл накрыла горшок крышкой и толкнула назад к огню. Железная ручка тихо заскрипела от напряжения.

Брин разглядывала лежавший на коленях рог. Все то время, что он был у нее, она не обращала на него особого внимания. На вид это был просто старый бараний рог, разве что… украшенный узорами. Она провела пальцем по поверхности, чувствуя вмятины. Письменность. Это ее символы.

Нет, дар Феррола никогда не минет,

Закон века бесчинства прекратит.

Никто из деспотов и королей не сгинет,

Пока их голос мой не сокрушит.

Рука, готовая тайком ударить брата,

Проклятию да будет предана,

И станет неизбежною расплата,

Как ночь смениться днем обречена.

Как громкий вздох, сорвется с губ посланье:

Перчатка брошена, обычай соблюден.

Пусть все придут без страха на ристанье.

Цель поединка – королевский трон.

Не соберет смерть урожай напрасный.

Три тысячи лет не буду я трубить.

Не будет разногласий или распрей,

И поколенье будет мирно жить.

Раздастся зов, и солнце удалится,

И вновь пойдет вершить по небу круг.

Начнется бой, который завершится,

Когда один останется из двух.

Противники, хранимые Ферролом,

От всех опасностей защиту обретут,

Но не уколов и ударов костоломных,

Которые друг другу нанесут.

Сойдутся в поединке два героя,

Ведомые Ферроловой рукой,

Которая оберегала их до боя.

Один погибнет в схватке роковой.

Другой в веках прославится воитель.

После того, как стихнет стали звон,

Получит трон с короной победитель

И будет королем провозглашен.

– Тут сказано, победитель станет королем, – заметила Брин, глядя на Мьюриэл. – Не фэйном. Так называется вождь фрэев.

Мьюриэл передернула плечами:

– На самом деле, Фэйн – это родовое имя. Первым правителем фрэев была Гилиндора Фэйн, и остальные вожди взяли себе ее имя. Первый правитель мира называл себя королем.

– Да, – кивнула Брин. – Называл. А фрэи все равно не могли это прочесть, так что, наверное, это послание никогда не предназначалось им. Это послание для других, для жителей будущего. – Она снова посмотрела на окна, на косой луч света, настолько резкий, что солнце, верно, находилось невысоко. – Сейчас утро или вечер?

– Утро. Солнце только взошло.

– Мне пора идти. – Брин, как ни странно, резво вскочила на ноги. Одна миска похлебки сотворила чудо. – Мне надо бежать.

– Правда? Грандиозные у тебя замыслы. А что с остальными? Они разве не придут?

Брин замялась, пошатываясь на босых ногах, и прикусила задрожавшую губу.

– Может быть. Не знаю точно, но я не могу их ждать. Я оставила ключ внутри на случай, если им это удастся.

Мьюриэл вскинула брови.

– Он в надежных руках, но это ненадолго, – продолжала Брин. – Если скоро никто не вернется к Вратам Рэла, его отдадут тебе.

В ответ на это Мьюриэл изумленно раскрыла рот:

– Мне?

– Извини, что обременяю тебя. Ты ведь сбережешь его для Турина, да?

Мьюриэл промолчала.

– Все это… оказалось труднее, чем мы думали. – Брин печально усмехнулась своему абсурдному утверждению и вновь посмотрела на окна, на ползущий по полу свет. – Я должна вернуться в Драконий лагерь сегодня до заката, иначе все, через что мы прошли, окажется напрасным. Я должна доставить рог Нифрону.

На нее вдруг нахлынуло воспоминание о расстоянии, которое придется преодолеть. Путешествие к болоту заняло меньше дня, но через Ит они пробирались всю ночь. Она опоздает, ей не хватит времени. Брин ощутила острый приступ паники.

– Мне и вправду пора.

Брин схватила мокрую одежду, с которой до сих пор капала вода. Одежда была холодной как лед. Суп – это чудесное угощение – помог, но она по-прежнему чувствовала себя усталой, и у нее слегка кружилась голова. Мысль о том, чтобы надеть мокрые тряпки и выйти в них на зимний снег… Брин забыла о болезненных ощущениях, которые сопровождают человека при жизни, но сейчас воспоминания ожили. Стиснув в руке одеяло, она не сдержала слез.

– В Пайре я была такой быстрой и сильной, но здесь… здесь холодно, и всюду снег. Мне так далеко идти, и… и к тому же через болото. Придется дождаться перешейка или переправляться вплавь, надеясь, что та тварь меня не сожрет. О, Великая Праматерь всего сущего, дай мне сил!

Рубаха выпала у нее из рук и с мокрым шлепком упала на пол, обдав ноги Брин ледяными брызгами.

Сочувственно нахмурившись, Мьюриэл подошла к ней и заключила ее в объятия.

– Мне жаль. Мир – гадкое место. Поверь, я знаю. Прекрасный кусок роскошного плода, почерневший от гнили.

– Но я должна сделать его лучше. Мы пошли, чтобы все изменить. Поэтому Малькольм… поэтому Турин и послал нас. Он пытается все исправить, и наше путешествие по Пайру – шаг в нужном направлении.

– Турину наплевать на мир. Зря вы ему доверились. Впрочем, многие совершили подобную ошибку. Он – воплощение зла.

Брин покачала головой:

– Нет… ты неправа!

– Права.

– Ты ошибаешься на его счет. Я знаю.

Даже ей самой казалось, что она говорит, как избалованный ребенок. Какими глупыми ее слова, наверное, кажутся Мьюриэл. И все же Брин была убеждена в своей правоте, просто не могла объяснить должным образом. Некоторые вещи не поддавались словам и жестам. Некоторые истины, самые главные, не позволяли себя отрицать.

– Сколько ты с ним знакома? Несколько лет? – спросила Мьюриэл. – Он мой отец. Я знаю его… ну, практически с начала времен. Он жестокий, эгоистичный, несгибаемый…

– Он изменился, – прервала Брин перечисление пороков Малькольма, которое, как ей показалось, могло длиться бесконечно и не имело никакого смысла. – Он пытается заслужить прощение. Я знаю. Он хочет быть хорошим, и он может таким стать.

– Ну, конечно. Когда деревья научатся ходить, а камни говорить.

Брин отстранилась и уставилась на Мьюриэл:

– Что ты сказала?

Мьюриэл не заметила ее удивления. Женщина упрямо сосредоточилась исключительно на Турине и на том, чтобы доказать свою правоту.

– Я просто имею в виду, что это невозможно. Турин…

– Нет. Ты не так сказала. – Брин держала Мьюриэл на расстоянии вытянутой руки, разглядывая ее лицо в поисках ответов. Она искала подтверждение. – Ты сказала: «Когда деревья научатся ходить, а камни говорить».

Брин аккуратно отодвинула волосы Мьюриэл с левого уха, обнажив большое пятнышко.

Женщина раздраженно оттолкнула ее руки.

– Что ты делаешь?

– Пятнышко есть. Я знала, что будет. И у тебя щель между передними зубами. Наверняка ты можешь через нее свистеть. Ведь можешь? – От нараставшего возбуждения Брин начала покачиваться на пятках.

Мьюриэл уставилась на нее:

– Откуда ты об этом знаешь?

– Потому что ты Мьюриэл, – сказала Брин.

– Я знаю, кто я. И ты тоже.

– Да, но я так тороплюсь… Если бы я не слышала, как ты сказала про камни и деревья… я бы забыла тебе рассказать.

– Что рассказать?

– Он называл тебя Рили. Мьюриэл. – Брин вслушалась в звучание слова. – Мьюрил. Рили. Это прозвище. Твое прозвище.

Мьюриэл отшатнулась и едва не опрокинула стоявший за ней табурет. Ответила она не сразу, но слова были ни к чему – все и так было написано у нее на лице.

– Откуда ты все это знаешь? – наконец спросила она.

– Я читала о тебе.

– Что?

– Долгая история. В Агаве хранятся таблички, вырезанные тысячи лет назад, и я знаю, что на них сказано. Многие из них о тебе. Их написал Трилос.

Мьюриэл безвольно опустила руки, сделала еще один шаг назад, и табурет наконец со стуком упал.

– Ты… ты сказала Трилос?

Мьюриэл не сводила с нее глаз, в которых Брин прочла всю историю с такой же легкостью, как прочла исписанные символами таблички.

– Да, и это не все. Я встретилась с ним.

Мьюриэл нагнулась, подняла табурет и, тяжело дыша, села. На Брин она больше не смотрела, устремив взгляд в пол, словно увидела там что-то интересное.

– Ты… ты и правда его видела? Ты говорила с Трилосом в Пайре?

– Нет, не там. Мы виделись в Эстрамнадоне.

Мьюриэл подняла голову.

– Нет. – Она покачала головой. – Это невозможно. Он умер и попал в Пайр. Все…

– Он сбежал, – пояснила Брин. – Трилос был в Пайре. Он был в Бездне Нифрэла, но ему удалось бежать. Это произошло уже очень давно.

Мьюриэл продолжала упрямо качать головой.

– Нет. – Она встала. – Он не мог. Никто не может покинуть Пайр. По крайней мере, без ключа. А если бы он сбежал, он бы… он бы первым делом… нет… нет! – Она ударила ногой по корзинке с камнями, рассыпав их по полу. – Трилос все еще в Пайре. Он в ловушке. Он не может выбраться. Так должно быть. Так должно быть!

Мьюриэл сдвинула брови и окинула комнату взглядом, будто что-то искала. Затем резко повернулась и гневным, обвиняющим тоном спросила:

– Если он сбежал, почему не пришел ко мне? Меня нетрудно найти – даже вы меня нашли!

Брин чувствовала себя опустошенной. Ответ был ужасен. Если бы Брин оказалась на месте Мьюриэл и узнала такое о Тэше, она бы утратила последние силы. Насколько хуже это должно быть для Мьюриэл? Женщина, известная как Тэтлинская ведьма, не просто так поселилась в этом болоте. Как Яблочко, собака тетки Ниды, она лежала и ждала того, кого любила больше всего на свете, – ждала целую вечность.

– Ты знаешь, – прищурившись, сказала Мьюриэл. – Скажи мне!

Брин не хотелось обрушить на Мьюриэл неприглядную правду, хотелось солгать, но она не смогла себя заставить. По части обмана у нее не было ни опыта, ни умения. Более того, сама мысль о том, чтобы прибегнуть ко лжи, казалась ей отвратительной. Брин была Хранителем, ее учили говорить правду и верить в священную ценность честности. Она не умела обманывать, как не умела летать.

Брин вздохнула:

– Он забыл тебя.

Мьюриэл моргнула:

– Забыл меня?

– Да, – медленно начала Брин, стараясь говорить как можно мягче, хотя смягчить удар было невозможно. – Трилос принес в жертву единственное, что у него осталось, – любовь к тебе. Он отказался от воспоминаний, убив единственное, что приносило ему радость. Боль и муки, вызванные этой жертвой, дали ему силу пробить дыру между мирами, но стерли тебя.

Мьюриэл не сводила с нее глаз, и Брин не могла понять, верит она ей или нет. Затем по щекам Мьюриэл покатились слезы.

Чувствуя себя так, будто ударила ножом друга, Брин потянулась к ней, но Мьюриэл отодвинулась и подняла руки, словно хотела отогнать Хранительницу. Ее тело дрожало.

– Но в то же время он сберег тебя, – сказала Брин, чтобы хоть как-то утешить Мьюриэл. – Он сохранил свои воспоминания.

На лице Мьюриэл застыла маска отчаяния и недоумения.

– Он все записал, высек в камне. – Брин улыбнулась, хотя улыбка получилась вымученной. Что еще она могла сказать? Только намекнуть, что не все потеряно. – Он оставил для себя запись обо всем, что знал о тебе, что чувствовал по отношению к тебе. Нечто подобное я сделала, описав своих родителей, чтобы будущие поколения могли узнать их так, как знала я. Но Трилос… Думаю, Трилос оставил эти воспоминания для себя. Он аккуратно сложил их стопкой в Пайре, где никто бы до них не добрался. Там я их и нашла. И так я узнала про вас. Он написал о том, как встретил тебя, как вы полюбили друг друга. Я знаю все, что он чувствовал. Трилос пытался записать самые мельчайшие подробности, излить на таблички все, что знал, вложить в эти слова все воспоминания о тебе. Думаю, он оставил их там, чтобы когда-нибудь вернуть себе утраченное. Но…

– Что? – Мьюриэл сделала шаг в ее сторону.

– Не уверена, что он вообще знает о существовании табличек или осознает, насколько они важны.

– Ты сказала, что прочитала их? – Мьюриэл схватила ее за руки. – Что это значит?

Брин кивнула:

– Это форма общения. Кое-что, что я изобрела. Ну, Трилос тоже помог. Трудно объяснить, но это позволило мне узнать все, что он думал и чувствовал.

– А ты Хранительница – значит, ты все запомнила, да?

На мгновение задумавшись, Брин воскресила в памяти золотое поле весенним утром.

– Да. Да, запомнила.

– И ты виделась с ним, значит, ты знаешь, как он выглядит и где он. Ты можешь снова найти его и вернуть ему память. – Мьюриэл подошла еще ближе, схватившись за одеяло, подтянула Брин к себе. – О, прошу тебя, Брин! Пожалуйста! Умоляю! Прошу, сделай это ради меня.

На улице поднялся ветер. Свистя и завывая, он взметнул в воздух снег. За окнами потемнело. На какое-то мгновение лучи света пробились сквозь снежную бурю, а затем снова стало темно. Не обращая внимания на внезапно обрушившийся ураган, Мьюриэл не сводила взгляда с Брин. Она как будто вытянулась, стала выше ростом. Дверь затряслась.

Тэтлинская ведьма.

– Есть еще кое-что, – сказала Брин.

– Что?

– «Когда деревья научатся ходить, а камни говорить» – это слова из послания, которое передал мне твой отец. Он хотел, чтобы я известила тебя, что Трилос больше не заточен в Пайре. Чтобы я дала тебе надежду на воссоединение с ним. Я права: он пытается все исправить. Он знал, что в спешке я обо всем забуду и выбегу отсюда, ничего тебе не сказав, и сделал так, чтобы этого не случилось, чтобы эти твои слова запали мне в память. Много лет твой отец жил с нами, однако узнав, что кто-то бежал из Агавы, он ушел. Наверняка отправился искать подтверждение того, что это Трилос, а когда все выяснил, передал мне в Пайр это сообщение.

– Нет. – Мьюриэл покачала головой. Лицо ее сделалось суровым, холодным, и теперь она действительно походила на мифическую Тэтлинскую ведьму, насколько это было возможно.

Вспышка! Зимнее небо пронзила молния, и в окна ворвался белый свет. Грянул гром, и Брин вскрикнула. Вид Мьюриэл ужасал ее.

– Ты не знаешь моего отца, – сквозь зубы процедила Мьюриэл. – А я знаю. Он невероятно коварен и чудовищно хитер. Он не должен использовать людей вроде тебя. Ты хорошая девочка, Брин. А он… ну да, конечно, поэтому он тебя и выбрал.

– Малькольм меня не выбирал, он…

– Не будь наивной. Конечно он тебя выбрал! Во всем, что связано с отцом, не бывает совпадений. Он все держит под контролем. Я думала, он перестал контролировать меня.

Сильный ветер снаружи сорвал с крыши пук соломы, и внутрь посыпались комья снега. Входная дверь гремела все громче. До слуха Брин донесся стон деревьев; некоторые стволы трескались. Снова блеснула молния, за ней последовал раскат грома.

Брин изо всех сил пыталась потушить дикий лесной пожар, который сама разожгла.

– Я говорила с Элан. Она хочет, чтобы Турин починил мир, устранил нанесенный им ущерб, и она думает, он может это сделать, – верит, что у него получится. А она знает его еще дольше, чем ты.

– Ты и с ней говорила? – Мьюриэл снова вгляделась в лицо Брин, теперь уже не столько с сомнением, сколько с искренним изумлением.

– Она все мне рассказала. Она верит, что Турин изменился или хотя бы пытается. Он знает, сколько боли и страданий причинил, знает, что все его ненавидят. Особенно ты. – Брин округлила глаза, когда в голову ей пришла мысль, одновременно простая и сказочная. От ее красоты у Брин перехватило дыхание. – Мьюриэл, Турин дал нам очень ценный ключ, и это не тот, которым мы открыли Пайр. Это ты. Ты – ключ. Все будет зависеть от тебя. Дело не в Сури, не в роге, даже не в Трилосе. Дело в тебе. Вот почему он меня послал.

Он хотел, чтобы мы поговорили об этом. Поэтому он передал мне в Пайр то сообщение. Он отправил меня разыскать ключ.

Мьюриэл пристально смотрела на Брин. Ее дыхание замедлилось, и она начала кивать. Ветер перестал колотить в дверь.

– Он поступил правильно, выбрав тебя. – За окнами засияло солнце. – Я не говорю, что верю каждому твоему слову, но как бы мне ни претило делать то, чего хочет от меня отец, я не могу отрицать, что мы с ним идем в одном направлении, а это значит, ты должна вовремя передать Нифрону рог. Я помогу тебе. Одевайся.

Брин наклонилась и схватила кучу одежды. Рубаха и плащ высохли и были теплыми на ощупь.

– С расстоянием, которое тебе нужно преодолеть между Итом и тем местом, откуда ты пришла, я ничего не могу поделать. В этом тебе придется полагаться только на себя. Но болота не бойся; оно станет тебе другом и поможет в пути.

– Спасибо.

Мьюриэл кивнула:

– А когда твоему путешествию придет конец, ты отправишься на поиски Трилоса?

– Да, – пообещала Брин. – Хотя, мне кажется, в этом не будет надобности. Вполне вероятно, он сам захочет меня найти.

– И ты расскажешь ему обо мне?

– Да, и я сделаю кое-что получше. Я сделаю то же, что сделал Трилос, но свой рассказ я не оставлю на дне Бездны. Я запишу его в «Книге Брин».

Глава двадцать первая

Солнце садится

Вниз. Вверх! Вниз. Вверх! Вот как ходят дальше всех! Надо, чтоб набраться силы, есть похлебки больше было.

«Книга Брин»

Услышав крики, стук молотков и топот ног, Персефона подняла голову, и на мгновение – на ужасную, страшную секунду – ее посетила уверенность в том, что настал конец. Она следила за передвижением солнечных лучей по полотну шатра. Утро наступило и прошло, а тусклый свет продолжавшейся зимы сократил день. Она вспомнила зловещий тон, которым прошлой ночью говорил с ней Малькольм. Вкупе с тем, что она – как ей показалось – видела в его глазах, страх ее был вполне оправданным. Когда человек, способный видеть будущее, предупреждал о неизбежной катастрофе после заката, трудно было не страшиться темноты.

Шум не потревожил полуденный сон Нолина в ворохе одеял. Он сбросил их и раскинулся по всей кровати, заняв большую ее часть. Хотя на улице творилось что-то невообразимое, мальчик даже не пошевелился. Джастина, тоже прилегшая отдохнуть, проснулась и торопливо натянула платье. Судя по выражению лица, ей не хотелось умирать в одной сорочке.

– Что происходит? – спросила она.

– Присмотри за ним, – велела Персефона, быстро надевая сапоги.

Схватив плащ, она выбежала на улицу. В глаза ей ударил резкий, ослепительный солнечный свет, падавший под косым углом. По белым сугробам метались люди с мотками веревки. Нигде не было видно оружия. Хороший знак. Он первым навел ее на мысль, чем вызвана суматоха. Затем слева от Персефоны шатер драматично накренился и опал.

– Что происходит? – спросила она пробегавшего мимо человека.

– Сворачиваем лагерь, мой киниг!

– Сворачиваем… почему?

Но мужчина уже скрылся из виду.

Персефона попыталась надеть плащ и поняла, что по ошибке взяла накидку Джастины. Няня была значительно меньше Персефоны, и полы не сходились, оставляя дюймовую щель, сквозь которую проглядывала мутно-белая ткань платья. С суровым выражением лица Персефона бросилась к рухнувшей палатке. С десяток человек просто стояли вокруг, тогда как другие лопатами и молотками пытались высвободить колы. Здесь хранилась необработанная шерсть, свернутая и перевязанная в тюки, которые были сложены друг на друга. Когда подошла Персефона, из трех других палаток как раз вытащили шесты.

– Стойте! – крикнула она рабочим. – Что вы делаете?

Застигнутые врасплох, они нервно подняли головы. Никто не ответил.

– Зачем вы их сворачиваете?

Она обратилась к человеку с колотушкой. Тот выглядел знакомым, хотя был не из Рэна. Однако она часто видела его в лагере; обычно он носил воду или дрова.

– Нам приказали, – ответил он.

– Кто?

– Нифрон, госпожа.

– Где он?

Несколько человек указали на ряд упавших палаток, которые, точно гигантские матерчатые следы, отмечали путь ее супруга.

– Так, немедленно прекратите, уберите шерсть со снега и занесите ее обратно внутрь.

Кто-то крикнул ей вслед:

– Так что, мы не уходим?

Персефона не стала отвечать. Она упорно шла дальше, чувствуя, как скрипит под ногами утрамбованный снег. С каждым шагом ее все больше охватывала злость.

Как он посмел объявить отступление, не спросив меня – даже не сообщив мне!

Нифрона она заметила в конце ряда упавших палаток. Он с криками размахивал руками.

– Ты все еще пьян? – поравнявшись с ним, спросила Персефона. – Что происходит?

– Разведчики только что доложили, что видели войско фэйна на окраине леса. А всего несколько минут назад я своими глазами видел кожистые крылья над деревьями. Мы больше не можем задерживаться.

– Мы должны остаться здесь.

– Почему?

– Потому что так сказал Малькольм.

Нифрон в смятении уставился на нее:

– Потому что так сказал Малькольм?

– Да, и он настаивал.

– Да мне плевать, даже если он скакал голым по снегу и ругался как безумный. Не он командует этим войском, а мы с тобой.

– Но… – начала она.

– Персефона, вчера ночью кто-то протрубил в рог. Знаешь, что это значит?

– Да, вы все весьма доходчиво объяснили мне правила наследования престола. И я…

– Я имею в виду, что это значит для нас?

Этого она не знала и понятия не имела, на что он намекает, поэтому решила подождать, пока он просветит ее.

– После создания первого дракона Лотиан начал собирать войско для нападения. Он увеличил мосты Авемпарты и перебросил войска через Нидвальден. Паучий корпус занят тренировками, а Лотиан сотворил больше драконов. Намного больше.

– Я, как и ты, слышала доклады.

– Однако ты не слышала – и до сего утра никто из нас не знал, – что эти войска начали движение по той самой дороге, которую построил я, а с ними драконы. Они уже в лесу. Персефона, они перешли в наступление. Им было велено атаковать сегодня на рассвете.

Ты говоришь так, словно это окажется проблемой. Нифрон когда-нибудь захочет уйти?

Персефона обратила взгляд на северо-восток в сторону леса, но ничего не увидела. Она посмотрела на небо. Уже вечерело.

– Тем не менее они вроде бы не нападают. Почему?

– Потому что иногда, очень редко, боги бывают милосердны.

– Это имеет какое-то отношение к рогу?

– Да! Лотиан приказал переходить в наступление, но вчера ночью каждый солдат его войска слышал зов рога. – Нифрон ткнул пальцем в направлении леса. – Все они знают, что фэйн мертв, но не больше нашего знают, что это значит. Поэтому ждут новых приказов. К закату либо появится новый фэйн, либо кто-то еще протрубит в рог, и будет назначен бой. Так или иначе, времени, чтобы действовать, у нас в обрез, но кое-что мы все-таки получили: знание о том, что их войско получило драконов.

Я бы не повторял это столько раз, если бы было очевидно, что вам лучше оставаться здесь.

– Возможно, новый фэйн решит не нападать, – сказала она.

Нифрон изумленно посмотрел на нее:

– Неужели ты в это веришь? Наши разведчики насчитали десятки драконов – десятки, Персефона. Сури рассказала мне, что драконов создают, убивая любимых. Кем бы ни был новый фэйн, разве сможет он теперь остановить войну? Нет, смена фэйна ничего не меняет, но она спасла нас от полного истребления. Она дала нам достаточно времени, чтобы свернуть лагерь и отступить за пределы действия их драконов.

Поверх поваленных палаток Персефона вглядывалась в туманные границы леса.

Если вы уйдете, то проиграете войну.

– Мы не можем уйти, – повторила она.

– Персефона, оставаться здесь, когда мы беззащитны и уязвимы, равносильно массовому самоубийству. Теперь, когда Элисан мертв, а южное войско сожрали, у нас нет причин задерживаться.

– Время решает все. Мы не можем уйти, – настаивала она.

– Конечно можем. Если мы отойдем всего на двадцать миль, то между нами и их войском окажется Берн. Это вообще не обсуждается.

– Ты прав. Не обсуждается. Мы остаемся. – Рабочим она крикнула: – Остановитесь! Поставьте палатки заново. Мы никуда не идем.

Нифрон округлил глаза. Он схватил ее за локоть и оттащил в сторону, отчего ее ноги глубже увязли в снегу.

– Что ты творишь? – Он говорил довольно тихо, чтобы его не слышали посторонние, но достаточно громко, чтобы вложить в свои слова охвативший его гнев.

– Ты здесь не командуешь, – ответила Персефона. – Ты должен был спросить меня, прежде чем все это затевать.

– Я думал, мы правим вместе, – сказал он.

– Эти люди подчиняются мне. Не хочу быть жестокой, не хочу ставить тебя в неловкое положение, но…

– Я не позволю твоей глупости поставить под угрозу жизни сотен солдат, – воскликнул Нифрон. – Я не шучу. Я говорю серьезно.

– Я тоже.

– Мы оказались в этом положении, потому что ты выдала Сури фэйну, а та научила его создавать драконов. Из-за тебя мы проиграли. Ты не разбираешься в военном искусстве, но я разбираюсь. Если мы не уйдем, причем немедленно, мы все погибнем. Прости, но я не могу позволить твоей неопытности нас уничтожить. – Схватив Персефону за запястье, он поволок ее назад в шатер.

– Прекрати! – велела она.

Он пропустил ее слова мимо ушей и потащил дальше. Персефона попыталась вырваться, но он держал ее железной хваткой, будто рэйо. На снегу было трудно устоять. Она поскользнулась и едва не упала.

– Пусти! – прорычала она.

Рабочие, сворачивавшие палатки, бросили свое занятие и уставились на них. Те, кто копали снег, носили дрова, сматывали веревки, молча наблюдали, как Нифрон тащит супругу по тропе. Никто не вмешался. Никто не посмел бы встать между мужем и женой во время ссоры.

Может, если он меня ударит… если обнажит меч.

Она не сомневалась, что, если бы Нифрон пригрозил убить ее, его бы удержали. Но если до этого не дойдет… что ж, супружество давало определенные права, в том числе право ссориться с супругой.

Персефона продолжала упираться. Он с силой дернул ее. Она упала в снег. Не дав ей подняться, Нифрон поволок ее дальше. Пока он тащил ее по снегу, завязки плаща Джастины распустились.

– Будь ты проклят! – закричала она. – Ах ты, сукин сын!

Он не удостоил ее взглядом. Его мрачное лицо было обращено в сторону шатра.

– Хватит! – крикнула она, попытавшись вырваться.

Он рванул сильнее, перевернув ее. Снег забился за воротник и холодной струей потек по шее.

– ОТПУСТИ МЕНЯ! – завизжала она.

Нифрон не обратил внимания, но Персефона заметила, как на ближайшем холме что-то шевельнулось.

Вершина, не менявшаяся годами, выглядела иначе.

Никто не посмел бы встать между мужем и женой, кроме…

– Нифрон! Нифрон, отпусти! Отпусти! – поспешно воскликнула она. – Нифрон, отпусти меня, иначе погибнешь!

– Пожалуйста, не усугубляй и без того неприятную ситуацию, – сказал он.

– Именно об этом я и говорю!

Она вспомнила, как много лет назад в Далль-Рэне, когда она собиралась предстать перед Коннигером, Рэйт сказал ей: «Возникнут проблемы – кричи. Кричи громко-громко и мигом в сторону. С остальным разберусь я».

Нифрон не знал, откуда взялся дракон, как именно он был создан. В памяти Персефоны вновь всплыли его слова: «Даже сейчас».

Надо было что-то делать, но она не могла придумать, что именно. Нифрон не отпускал ее и вообще перестал слушать. Персефона снова дернулась, едва не уткнувшись лицом в снег. Она перевернулась на спину, дрыгая ногами, как опрокинутый жук. Столь унизительное положение показалось бы ей невыносимым, если бы не ужас, в котором растворились все ее мысли, ибо в этот момент она посмотрела на холм.

Дракон исчез.

Только теперь она поняла, почему вдруг поднялся ветер. Еще не свернутые палатки задрожали, затряслись, затрепыхались. Снегопада не было, но воздух наполнили снежинки. Они не падали, а клубились вихрем.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

– Дракон, глупец несчастный! – воскликнула она, указывая на небо свободной рукой.

К счастью, ужас в ее голосе наконец подействовал на супруга. Ее паника передалась Нифрону. Он остановился и поднял голову. Люди уже бросились бежать, опрокидывая ведра и спотыкаясь о тюки шерсти, разбросанные по тропе. Когда весь лагерь накрыла тень, послышались крики. Нифрон наконец отпустил жену, но было уже поздно.

Порывы ветра стихли, когда дракон сложил крылья и, словно сокол, ринулся вниз на фрэя-командующего. Гигантская лапа, увенчанная когтями длиною с меч, прижала Нифрона к земле. Открылась огромная пасть, полная острых зубов.

– Стой! – закричала Персефона чудовищу. Встав на колени, она подняла обе руки. – Не причиняй ему вреда!

При звуке ее голоса дракон помедлил. Оскалившись и обнажив еще больше зубов, он обратил к ней один большой глаз с длинным вертикальным зрачком. Огромный зверь издал глубокий, сотрясший землю рев и дохнул горячим воздухом, отчего волосы Персефоны и края ее плаща взвились вверх.

– Пожалуйста, – взмолилась она. Сердце бешено колотилось в груди; чудо, что она вообще могла говорить. – Не надо!

Нифрон лежал на спине в снегу под лапой, будто над ним выросли корни дерева. Два огромных когтя вонзились в землю по обе стороны от его головы; на шею давила перепонка на лапе. Едва дыша, он молчал. При всем своем высокомерии, эгоизме и неумении проявлять сочувствие дураком Нифрон не был. В кои-то веки он был вполне готов – даже рад – уступить главенство ей.

– Он… он нужен мне живым. – Персефона обращалась к дракону, но смотрела на Нифрона. – Он мой муж.

Она повернулась к свидетелям этого зрелища, к тем, кого заворожило увиденное, или к тем, кто был парализован страхом. Сикар подбежал к ним с обнаженным мечом, но замер, увидев придавленного драконьей лапой Нифрона.

– Он причинил тебе боль. – Дракон говорил глухим, раскатистым голосом, который мог бы принадлежать горе или богу.

Вокруг послышались возгласы.

– Нет. – Персефона протянула к нему руки, будто в подтверждение… чего именно? Что они все еще на месте? – Со мной все в порядке. Правда. Он… – она вновь посмотрела в глаза Нифрону, безмолвно умоляя его подыграть, – на самом деле никогда бы не причинил мне боль. Мы просто поссорились. С супругами так бывает. Он разозлился, и я тоже. Но он не собирался делать мне больно. Правда?

– Да. – Нифрон еле заметно кивнул. Казалось, он дрожит. Может, он и правда дрожал. Даже предводителю галантов не стыдно было выказать страх, когда его удерживал неуязвимый дракон. – Я лишь хотел…

Гигантская лапа сжалась. Когти глубоко вонзились в снег, разворотив его до земли и прошлогодней травы.

С новыми возгласами одни начали отступать, другие боязливо прикрыли испуганные глаза руками.

Персефона бросилась к дракону и положила руку ему на лапу.

– Стой!

Зверь снова послушался. Снова помедлил.

– Война еще не кончена. Он мне нужен и… он мой муж. – Она помолчала. Окинув взглядом мужчин с молотками и лопатами, женщин с ведрами и корзинами, многие из которых до сих пор оставались для нее незнакомцами, она выпрямилась и обратилась напрямую к толпе: – А я киниг. Я знаю, что приближается войско фэйна. Знаю, что с ним драконы. Знаю, что наше положение кажется безвыходным. Но я также знаю то, чего вы в силу своей молодости помнить не можете: раньше я уже делала невозможное – и не раз. И я…

– Я помню. – Вперед выступил Хэбет.

Весь день отсутствовавший Хэбет наконец объявился. Он был одет в промокшую дорожную одежду, весь вспотел и выглядел измученным. Без малейших сомнений и беспокойства он подошел прямо к Персефоне и дракону. Вытянув руку, он трижды с улыбкой похлопал дракона по боку, затем повернулся к Персефоне:

– Я все помню. Я там был. Я всегда там был. Ты давала нам еду, когда мы голодали, убила злого медведя, чего больше никто не смог сделать, отвела нас к морю, когда разрушили наш далль, принесла блестящий меч издалека, а Мойя за тебя убила того уродливого гулу. – Он скорчил свирепую мину и рассмеялся.

– Ты все это помнишь?

Хэбет закивал, подобно голубю.

– Помню, ты сказала: «Верьте мне». Ты так сказала, и мы поверили.

Улыбнувшись ему, она повернулась обратно к толпе:

– Теперь я снова прошу вас поверить мне. Я приказываю остаться на месте. Мы не станем убегать. Это кажется глупостью, но если мы отступим сейчас, то, несомненно, проиграем войну. Фрэи всегда могут сотворить еще больше драконов, так что безопасных мест для нас не осталось. Они разыщут нас и всех перебьют. Если мы останемся… – Она не знала, как закончить. Она действовала вслепую, доверившись человеку, который хотел, чтобы она приняла все его слова на веру. – Вам нужно поверить мне всего лишь еще один раз. Если я права, война закончится, а вместе с ней – мое правление как кинига. Но пока… пока мы остаемся.

Все молчали. Зимнюю тишину, настолько всеобъемлющую, что казалось, будто весь мир замер, не нарушал даже кашель. Все застыло, ожидая, пока она снова возобновит ход вещей. Персефона смахнула с ладоней снег, убрала с лица волосы и опять попробовала закутаться в плащ Джастины. Не вышло. В неподходящем одеянии просто невозможно было выглядеть исполненной достоинства.

– Отпусти его, – сказала она зверю. – Он мне нужен. Он нужен нам. Он нужен миру.

Лапа раскрылась.

– Возвращайся к себе на холм, – продолжала она. – Возможно, ты нам тоже еще понадобишься.

В землю ударили потоки воздуха, взметнув в воздух снег и опрокинув тюки шерсти. В центре поднятого драконом снежного вихря Персефона подошла к Хэбету и обняла его.

– Добро пожаловать назад, – сказала она. – Где ты был?

– Я ездил покататься.

Брин бежала наперегонки с солнцем, и оно побеждало в этом необычайном состязании.

Она мчалась за ним на запад, видя, как светило уплывает все дальше и дальше. Из золотистого оно стало желтым, а теперь и вовсе приобрело пугающий оранжевый оттенок.

Путешествие по болоту действительно оказалось замечательным, как и обещала Мьюриэл. На ум приходило слово «зачарованное». Грязная вода замерзла, ледяную поверхность припорошил тонкий слой снега, которого хватало, чтобы не поскользнуться. Найти дорогу не составило труда: тропа сама легла перед ней. Деревья выстроились коридором, защищая от ветра. Может, так было всегда, просто в темноте они этого не заметили. Но этим утром ей казалось, что болото ведет ее за руку.

Достигнув поля и выбежав из болота, она почувствовала, как хватка разжалась. Когда она была здесь в прошлый раз, стоял прекрасный осенний день, и путники легко шли под гору. Теперь Брин с трудом карабкалась вверх по заснеженной, продуваемой ветром земле. Она надеялась найти Нараспур все еще привязанной к дереву, но лошади на месте не оказалось, и пришлось идти пешком. Солнце стояло высоко в небе, когда она начала огибать гору. Почему-то она чувствовала себя полной сил и веры в себя. Несколько дней, пока Брин была мертвой, ее тело неподвижно лежало в ледяной грязи. Ни пищи, ни воды, ни воздуха, а с тех пор, как она выскочила обратно и вновь стала управлять руками и ногами, она позволила себе отдохнуть всего одну ночь. Когда Арион, побывав на грани смерти, проснулась, на то, чтобы прийти в себя, у нее ушли недели. Она то пила воду мелкими глотками, то извергала ее назад. Ну а Брин, то и дело переходя с быстрого шага на бег, преодолела, должно быть, уже много миль.

Она не чувствовала ни голода, ни жажды и подозревала, что все это благодаря похлебке. Все знали, что пища и вода, которые предлагает Тэтлинская ведьма, зачарованы. В сказаниях говорилось, что, если взять у нее что-нибудь, накликаешь беду. Но Мьюриэл – другое дело. Легкий завтрак продолжал наполнять желудок Брин теплом и силой гораздо дольше, нежели можно было ожидать.

Но когда Брин выбралась из болота, силы начали ей изменять. Затем ей страшно захотелось пить. Не останавливаясь, она совала в рот пригоршни снега. От этого боль немного утихла, но жажду снег не утолил. А еще она проголодалась.

С бега она окончательно перешла на быстрый шаг. Придерживаясь линии кустарников, отбрасывавших тень на снег, нашла голую землю. Брин все еще успевала, но у нее быстро иссякал запас энергии. По мере того как солнце, не желая ждать ее, бежало вперед, Брин стала обращать внимание на холод. Большую часть дня ей было жарко, она вспотела, но тени удлинялись, и, замедлив шаг, она начала мерзнуть в мокрой одежде.

Наконец прекрасный кустарник закончился, а с ним и расчищенная дорожка.

Тяжело дыша, Брин остановилась у края живой изгороди.

Здесь мы в последний раз вместе поели, прежде чем войти в болото. Я съела яблоко. Наверное, огрызок еще здесь, где-то под снегом.

Изо рта ее вырывались клубы пара.

Так было все время? Я просто двигалась слишком быстро и не замечала? Или холодает?

Она задрожала.

Холодает.

Влажная от пота рубаха липла к телу. Уставшие ноги гудели от напряжения, подошвы болели. Впрочем, она их почти не чувствовала. Пальцы начали неметь. Брин всмотрелась вперед, пытаясь выбрать подходящий путь. Его не было. Развернувшийся перед ней мир превратился в белое море. Повсюду снег доходил до щиколоток, а то и выше.

Это меня задержит.

Она заметила, насколько длиннее стала ее тень; солнце садилось. Брин прижала рог к груди.

– Элан, дай мне сил! Я не могу сделать это одна, а ты говорила, что не оставишь меня.

На мгновение она замерла, надеясь услышать хоть слово, получить какой-нибудь знак. Ничего. Ни звука. Даже птичьего щебета не слышно.

Крепко стиснув зубы, Брин принялась прокладывать дорогу через снежные завалы. Теперь она двигалась намного медленнее. Быстрый шаг сменился утомительным преодолением препятствий. Вскоре она начала отмечать каждый шаг, сосредоточенно заставляя ноги подниматься и опускаться.

Вниз. Вверх. Вниз. Вверх, – повторяла она про себя, приказывая ногам двигаться в такт словам.

Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вот как ходят дальше всех.

Вторая часть удачно легла в ритм песенки. Брин не знала, как ей это пришло в голову, не знала, что вообще думает, но теперь принялась с жаром напевать.

Вниз. Вверх! Вниз. Вверх! Вот как ходят дальше всех!

Наклонив голову, она следила за своим продвижением. Словно сторонний зритель, она наблюдала, как в обувь набивается снег. Он лип к коже на лодыжках, отчего та краснела.

Это плохо. Это может стать серьезной проблемой. Еще чего доброго ноги лишусь, если так будет продолжаться.

Мысль походила на отрешенное замечание, словно это происходило с кем-то другим – с кем-то, кого она жалела, кто, как она знала, был обречен.

Вниз. Вверх! Вниз. Вверх! Вот как ходят дальше всех!

Она вошла в ущелье, где курганами высились груды больших заснеженных камней. На одном из склонов росло несколько кустиков можжевельника и тимьяна.

Вниз. Вверх! Вниз. Вверх!

Брин схватила горсть снега и втянула ее пересохшим ртом.

Вот как ходят дальше всех!

Солнце краснело. День подходил к концу.

Она потерпела неудачу. Бедная девушка с забитыми снегом сапогами умрет в сугробе всего в нескольких милях от цели. Брин не могла не пожалеть ее.

И тут она услышала фырканье лошади, а вслед за ним – ржание.

Я спятила, – подумала она, подняв голову и увидев перед собой привязанную Нараспур в полном снаряжении. К седлу крепился бурдюк с водой и сумка с хлебом и сыром.

– Мы тебя не здесь оставили, – сказала она лошади.

Позади Нараспур отчетливо виднелась утоптанная дорожка, будто кто-то шел, приволакивая ноги.

Брин подняла глаза к небу.

– Благодарю тебя, Элан.

Нифрон, крадучись, вошел в шатер. Он редко здесь бывал. Это жилище принадлежало Персефоне – ей, мальчишке и няне. Тут и пахло ими. Он немного постоял у самого полога, прислушиваясь. Никого из них не было. Он не знал, куда они ушли. Заходящее солнце окрашивало золотом полотно шатра. Он торопливо снял с шеста меч. Обнаженное лезвие засверкало, перехватив солнечный свет. Черная бронза. На металлическом клинке, объятом ослепительным сиянием, он различил изящно вырезанные с обеих сторон символы. Почти десять лет Нифрон позволял другим сражаться за него. Фрэи не могут убивать фрэев, однако этого врага он имел право сразить.

После того как дракон бросил его на землю, Нифрон некоторое время провел в размышлениях о будущем. Все сводилось к одному из двух плохих вариантов.

Он мог бы уйти, бросить Персефону и ее людей. Сикар и остальные фрэи последовали бы за ним. Они отступили бы в Мэредид, укрылись там, и войско людей уничтожили бы у них на глазах. Но что потом? Охотники-миралииты выследили бы его. Остаток жизни он бегал бы от этого бесхребетного паршивца, пока не подох бы в какой-нибудь грязной дыре. Хуже того, его могли бы притащить назад в Эстрамнадон на потеху толпе и унизить, как отца.

Второй вариант: заставить войско отступить, и тогда новому фэйну придется сотворить новых драконов. Шансы на успех, конечно, малы, но вариант хотя бы давал надежду на то, что новый фэйн, столкнувшись с сильным сопротивлением дома, сдастся. Мысль о заключении мира претила Нифрону, однако он мог заставить себя с этим смириться.

Всяко лучше, чем подохнуть в грязной дыре.

Нифрон поискал Малькольма, но того нигде не было. Этот человек постоянно приводил его в бешенство. Итак, остается только один вариант. Пока существует дракон, Персефона не отступит, а, коль скоро тот взялся оберегать ее, Нифрон не сможет ее заставить. С мечом в руке Нифрон поднялся на холм.

Дракон лежал на своем месте, но в другой позе. Два года зверь не шевелился, пока Персефона не закричала, и потому Нифрон рассчитывал, что он и сейчас останется неподвижным, словно статуя. Он шел открыто, не таясь и не скрывая своих намерений, уверенно сжимал в руке меч и размахивал им в такт шагам, преодолевая последние несколько футов. Когда он почти добрался до вершины, дракон поднял голову.

Нифрон замер. Огромный зверь, размером больше дома, дернулся с быстротой кошки. Открывшиеся глаза сверкнули и прищурились. Зверь растянул губы, обнажив похожие на сталактиты зубы.

– Ты пришел убить меня. – Из пасти исполина изверглись рхунские слова.

Нифрон не ожидал, что тварь заговорит, по крайней мере с ним.

– Твои услуги больше не требуются.

– Как грубо, – удивил его дракон. – Даже для фрэя ты дурно воспитан. Стало быть, это ты великий воин? Я слегка разочарован. Думал, ты будешь покрупнее, судя по тому, что о тебе рассказывают. Ты думаешь, что можешь меня убить?

Какие знакомые слова. Будто из прошлого. Нифрон сам их произнес. В разговоре у деревянных ворот Далль-Рэна.

– Ты знаешь, кто я? – Зверь поднялся, расправив крылья и выгнув шею.

Нифрон прищурился. Невозможно… или же?..

«Для этого требуется жертва, – сказала ему Сури. – Я должна убить дорогого мне человека».

– Убийца Богов?

Гигантский дракон обнажил еще больше зубов.

– Как твоя спина? Удариться ею о снег, похоже, очень больно.

Нифрон перешел в наступление.

– Она любит меня, а не тебя, – заявил зверь.

Услышав это, Нифрон помедлил и расхохотался.

– Кто? Персефона? – воскликнул он. – Она для меня не важна. Неужели ты думал, что я женился на ней по любви и потому увел у тебя?

– Для тебя важна победа.

– Я и не проиграл. Ты мертв. А скоро станешь еще мертвее.

– Я в Элисине, и через несколько лет мы с Персефоной будем там вместе. А вот ты – нет. На этом сражение не кончается. Это лишь начало. Так что скажи-ка, фрэй: ты думаешь, что можешь меня убить?

Проспать случившееся не сумел даже Нолин. Ведя за собой ребенка, Джастина наконец нашла Персефону неподалеку от огромного драконьего следа, где киниг занималась переустройством лагеря. Глядя на выражение лица няни, на ее натянутую, но чрезвычайно храбрую улыбку, Персефона решила, что Джастина, вероятно, сожалеет о своем решении присматривать за сыном кинига. Нянька протянула Персефоне плащ, и они обменялись одеждой.

– Я схватила твой по ошибке, – объяснила Персефона. – Извини… он слегка намок.

Джастина молча кивнула. Нолин висел на ее руке, как мокрый мешок. Полузакрытые глаза и угрюмое лицо выдавали в нем вырванного из сна ребенка, который до конца еще не проснулся и крайне этим недоволен.

– Что случилось? – спросила Джастина.

– Ничего, ничего серьезного. – Персефона знала, что самое важное еще впереди. Она не знала, что именно, но солнце вот-вот зайдет, и она устала ждать. – Ты не видела Малькольма?

– Он там. – Джастина указала на север. – Встретила его по дороге сюда.

– Проводи меня к нему.

Девушка подхватила полусонного Нолина на руки: голова мальчика тотчас упала ей на плечо, ноги безвольно повисли, болтаясь в воздухе при каждом шаге. Они шли между рядами палаток, пока Персефона наконец не увидела Малькольма. Тот стоял к ней спиной на окраине лагеря, где заканчивались ровные ряды палаток и начиналось поле.

Персефона остановила Джастину.

– Я его вижу. Дальше дойду сама.

Беседы с Малькольмом предназначались не для посторонних ушей, и сейчас это было важно как никогда. Она взглянула на Нолина, привалившегося головой к плечу Джастины и сунувшего палец в рот. Глаза у него были едва приоткрыты. Ей до боли захотелось прижать сына к себе и укрыть от надвигающейся бури. Она хотела защитить его, спасти, как не смогла спасти других. Персефона родила Рэглану троих детей, но повзрослеть успел только Манн, да и тот погиб очень рано. Теперь у нее был Нолин, прекрасный, совершенный, ее последний шанс. Но Персефона знала, что объятиями его не спасешь.

– Уведи его, – стараясь говорить как можно спокойнее, велела она Джастине. – Дай ему что-нибудь поесть. Скоро стемнеет.

Няня кивнула, положив руку на затылок Нолина. Персефона заметила на ее лице опасливое сомнение.

– Хорошо, – странным тоном произнесла Джастина, словно соглашаясь выполнить опасное, зловещее задание.

Вдруг она потянулась к Персефоне и обняла ее. Втроем они сжали друг друга в объятиях, из которых трудно было освободиться.

– Забери его, – высвобождаясь, сказала Персефона. – Береги Нолина.

– Обязательно.

Персефона не смотрела им вслед. Она зашагала вперед, к Малькольму. Наверняка он уже знал о ее приходе.

Он все знает, просто отказывается рассказывать.

Когда она подошла, он все так же стоял к ней спиной, плотно закутавшись в плащ от холода.

– Солнце садится, – сказала она.

– Да, – ответил он, хотя смотрел в другую сторону, на восток, на гору Мэдор, подножие которой было окутано тенями, а вершина ослепительно сверкала в последних лучах закатного солнца.

– Что случится, Малькольм?

Он сложил руки на груди, его лицо покраснело от обжигающего ветра. Во что он так пристально вглядывался, что надеялся увидеть, она не могла понять.

– Слишком холодно, и снега слишком много.

– Много для чего? Малькольм, ты…

Земля задрожала, и с вершины Драконьего холма разнесся чудовищный рев.

– Я сделал все возможное, – печально сказал Малькольм. – Ты должна понять. Иные узлы слишком крепки, их невозможно развязать. Приходится разрубать.

Персефона бросилась мимо него к снежному полю и посмотрела на север. Зверь взмыл вверх, удерживаясь в воздухе ровными взмахами гигантских крыльев, отчего палатки поблизости задрожали, готовые вот-вот обрушиться. Дракон был не один. На вершине холма стоял Нифрон, сжимая обеими руками меч из черной бронзы и целясь им в зверя.

Противников озарило сияние закатного солнца. Вечерний свет омыл мерцающую чешую на теле гиларэбривна, подчеркнув ее радужные переливы. То же сияние превратило доспехи Нифрона в золотое зеркало. На мгновение Персефона остолбенела. Зрелище было не просто невероятным – оно вызывало восторг. По сравнению с драконом Нифрон был крошечным, но таким ярким, таким храбрым. Маленький меч пылал алым и золотым, словно огонь. Не знай Персефона, кто в этом представлении настоящий герой, а кто злодей, ее покорила бы славная и безудержная отвага Нифрона.

Из палаток с воплями высыпали обитатели лагеря. Чтобы лучше видеть, что творится на Драконьем холме, они перебрались на открытое пространство. Расталкивая друг друга, они рвались вперед, стараясь оказаться в первых рядах. Затем все как-то странно притихли.

– Персефона, – позвал Малькольм.

Она шла к холму, ускоряя шаг.

Дракон огрызнулся на Нифрона, щелкнув мощными челюстями. Нифрон взмахнул мечом. Ни один из них не сумел нанести удар.

Персефона подхватила полы плаща, приподняла юбку, зажав ее в кулаках, и устремилась вверх по склону. Твердая рука схватила ее за локоть и развернула.

– Подожди! – велел Малькольм.

– Я должна их остановить!

– Нельзя!

– Это Рэйт! Дракон – Рэйт!

– Нет! Он мертв.

Она вырывалась изо всех сил, но Малькольм крепко держал ее.

На холме дракон встал на дыбы и сделал глубокий вдох. Все произошло так быстро, что у нее не было времени задуматься, что-то почувствовать, занять чью-то сторону. Из пасти чудовища изверглось пламя и охватило Нифрона огненным вихрем. Затаив дыхание, Персефона в ужасе смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Она всерьез думала, что от Нифрона останется лишь горстка пепла, но ее супруг не пал, не отступил.

Снег на вершине холма обратился в пар, окутав все вокруг шипящим туманом. Нифрон по-прежнему высоко держал меч из черной бронзы. Когда огонь погас, холм почернел от гари. По нему побежали реки растаявшего снега. В наступившей тишине громко журчала вода. Густой туман, окутавший вершину, не спешил рассеиваться, но подул ветер, разогнал дымку, и солнце вновь позолотило блестящие доспехи. Нифрон, неустрашимый, неуязвимый, устоял.

– Он жив, – проговорила Персефона.

– Доспехи Нифрона покрыты рунами Оринфар, и это не настоящий дракон, а всего лишь волшебный образ дракона. – Малькольм разжал пальцы. – Будущие поколения узнают об этом. Нифрона всегда будут видеть именно таким, как сейчас, блистательным героем на вершине холма. Легенду об этой битве будут передавать из уст в уста и пересказывать, а в будущем и бесконечно преувеличивать.

– Преувеличивать? Как это можно преувеличить? – Освободившись от хватки Малькольма, Персефона бросилась вверх по склону холма.

Земля была скользкой от снега, льда и потоков воды. С каждыми двумя шагами вперед Персефона соскальзывала на шаг назад. Она преодолела половину пути, когда дракон вдруг с силой захлопал крыльями. Она застыла на месте. Похоже, дракон улетал. Он взвился вверх по спирали, кругами, все выше и выше. Запрокинув голову, она стояла и смотрела, как он поднимается.

Улетай, – думала она. – Лети прочь. Тебе его не одолеть. Спасайся.

Дракон стал резко спускаться.

– Даже сейчас, – закричала она, глядя, как он камнем падает вниз.

Эти слова больше не принадлежали ему – теперь они принадлежали ей.

Нацелив на Нифрона вытянутые когти, дракон летел вниз с такой силой, что мог обратить камень в пыль. Персефона и рада была бы отвернуться, но не могла. Она должна была это увидеть.

Словно воплощение невиданной храбрости и мужества, Нифрон нацелил меч в небеса, на падавшую сверху ревущую смерть. Как только они столкнулись, как только клинок пронзил дракона, на вершине холма прогремел взрыв. Разорвав узы, сотворившие зверя, мир забрал назад энергию с внезапной мощной вспышкой. Взрыв отбросил Нифрона на землю. Спустившись с холма, взрывная волна разошлась во все стороны. В воздух взвился снежный вихрь. По всему лагерю рухнули палатки. Персефону, как и остальных, сбило с ног мощным потоком воздуха.

Когда Персефона открыла глаза, над ней стоял Нифрон. Солнце по-прежнему освещало его; казалось, будто от него исходит собственный, внутренний свет. Он был словно маяк в наступающей тьме, но отбрасывал длинную тень.

– Мы уходим, – сказал он. В его голосе не было ни злости, ни гнева, ни намека на насмешку или оскорбление. Он просто констатировал факт. – Без дракона мы… – Нифрон замолчал, глядя мимо нее.

За спиной Персефона услышала скрип снега под чьими-то ногами. Оттолкнувшись от сожженной, мокрой травы, она поднялась на ноги, обернулась и увидела Малькольма, который держал в руках бараний рог.

– Это… – начал Нифрон, переводя взгляд с предмета в руках Малькольма на его лицо.

Малькольм кивнул.

– Но… как?

Малькольм отошел, явив их взорам силуэт в снегу у подножия холма. Измученная молодая женщина в рваном плаще, свисавшем с одного плеча, сидела, сгорбившись, рядом с лошадью Гиффорда, Нараспур. Волосы скрывали лицо девушки. И все же Персефона узнала ее.

– Брин? – прошептала она, словно имя было заветным желанием, молитвой. Она так отчаянно хотела, чтобы это оказалось правдой. – Брин, – громче позвала она.

Девушка подняла голову. Дрожащей рукой раздвинула волосы. Показались усталые глаза, покусанные ветром щеки и потрескавшиеся губы.

– БРИН! – закричала Персефона и бросилась к Хранительнице. Киниг крепко сжала девушку в объятиях и заплакала. – О, Брин, Брин, Брин!

Малькольм протянул Нифрону рог.

– Я обещал тебе мир, и теперь я дарую его тебе. Протруби в рог. Если ты это сделаешь, война закончится, и ты станешь правителем на обоих берегах Нидвальдена.

– Я не хочу ими править. Я хочу их убить.

– Понимаю. Но у тебя нет выбора. Как только зайдет солнце, Мовиндьюле с его армией драконов и войском миралиитов станет фэйном. Ты можешь либо протрубить в рог и сразиться за Лесной Трон, либо отказаться и принять поражение и собственную смерть. Выбор за тобой.

Одежда Брин промокла, и она вся дрожала в объятиях Персефоны.

Должно быть, она ужасно замерзла.

Хранительница выглядела такой усталой, совсем без сил. Как будто ее опустошили, выжали из нее все до капли.

Вскинув голову, девушка посмотрела на Нифрона.

– Протруби в рог, – отчаянно взмолилась она. – Мы все погибли ради того, чтобы доставить его тебе. Вернулась только я. Протруби в рог. Во имя Элан. Сделай это.

Мы все погибли…

Персефона скорее почувствовала эти слова, нежели расслышала их. И на мгновение она вспомнила, как в ее темном чертоге стояла девочка-мистик с причудливыми татуировками и белой волчицей у ног.

«Я пришла рассказать, что мы все умрем. Мы все», – сказала тогда Сури.

Но Персефона поняла: речь шла не о нас, а о них. Все, кого она когда-либо любила, погибли, даже Брин. Да, она вернулась, но разве можно действительно вернуться после такого?

Тишина заставила ее повернуть голову.

С непонятным выражением лица Нифрон взял рог и взвесил его в руке. Губы его скривились в усмешке.

– Мовиндьюле, говоришь? Сынок Лотиана.

– В этом прослеживается некая симметрия, ты так не считаешь? – спросил Малькольм.

Нифрон задумался. В уголках его губ заиграла улыбка.

Он поднял рог и протрубил.

Глава двадцать вторая

Вызов

Как выяснилось, Мовиндьюле не ожидал, что его музыкальный дебют окажется дуэтом.

«Книга Брин»

Мовиндьюле восседал на Лесном Троне. Раньше он никогда этого не делал. Отец был не из тех, кто желал побаловать ребенка хотя бы минуткой в «Большом кресле». Мовиндьюле не мог с уверенностью сказать, что делал – или должен был делать – отец, но коль скоро Лотиан во всем прочем оказался неудачником, из этого, несомненно, следовало, что и отцом он был никудышным. Трон был не сказать чтобы удобным, но чего еще ожидать от кресла, сделанного из переплетенных живых деревьев? К счастью, кора стерлась, но Мовиндьюле все равно настоял на том, чтобы подложить подушку. А еще кресло было странного размера, как будто для великана. Подлокотники располагались чересчур высоко, а само сиденье было настолько огромным, что приходилось сидеть на самом его краешке, не опираясь на спинку, либо, если сесть поглубже, болтать не достающими до пола ногами, как делают дети. Мовиндьюле надеялся, что, заняв трон, почувствует себя более уверенным, более самодостаточным. Однако кресло лишь подчеркивало его незначительность.

Пока что трон ему не принадлежал, но это было не важно. Он остался единственным миралиитом в городе – если, конечно, рхунка и ее волчица убрались восвояси. Согласно многочисленным донесениям, она ушла по дороге на запад. Никто не попытался остановить ее, в последнюю очередь – сам Мовиндьюле. Горожане слышали, что она сделала и где побывала. Никого не волновало, что она напала на их принца, но всех поразило, что она вошла в Дверь в Саду. Рхунка и ее белая волчица уже становились персонажами легенд. Мовиндьюле убил собственного отца в зале Айрентенона, но горожане обсуждали лишь то, какое сильное впечатление произвела облаченная в парадную ассику рхунка с Рогом Гилиндоры в руках и какими ярко-голубыми были глаза волчицы. Мовиндьюле радовался ее уходу.

До тех пор, пока не услышал зов рога.

Это случилось на закате. Звук, раздражавший слух, точно скрежет зубов по металлу, услышал каждый.

Теперь он желал получить ответы.

Мовиндьюле ерзал на троне, пытаясь поудобнее расположить подушку, когда дворцовые стражи ввели в зал членов Аквилы. Солдаты фэйна слышали о том, что Мовиндьюле убил отца. Они также знали, что его сообщниками была вся Аквила. Мовиндьюле все им объяснил, напомнив при этом, что он благословлен Защитой Феррола. Он также повторил, что кроме него на расстоянии трех дней пути от города больше нет миралиитов. Затем он попросил их принести ему присягу. Неудивительно, что все согласились.

Мовиндьюле подумывал о том, чтобы сразу казнить членов Аквилы. Он едва не осуществил свою задумку той же ночью, представляя себе огромный публичный костер прямо на площади. Однако сдержался. Он еще не стал фэйном. Он не знал всех правил, и, хотя сейчас он неуязвим, вряд ли такое положение вещей продлится долго. Если истребить всю Аквилу – вождей каждого из племен, – многим это может не понравиться, что приведет к полномасштабному бунту. Разумнее будет подождать до тех пор, пока я официально не займу трон, – подумал он. И я хочу, чтобы меня короновала сама Имали. Это он считал самой сладкой своей победой. Поэтому он приказал арестовать всех членов Аквилы, а также Вэсека и еще нескольких фрэев, подозреваемых в пособничестве мятежникам. Казни начнутся на следующий день после коронации.

Первыми вошли Имали и Волхорик. За ними следовала Осла. Первые двое заговорщиков держались за руки, будто влюбленные. Мовиндьюле подозревал, что верховный жрец и куратор теперь ненавидят друг друга, но страх кого угодно заставит поладить. Далее шли Нэнагал и Эрмон. Эти за руки не держались, но то и дело толкали друг друга, словно ни один из них не хотел войти в зал ни первым, ни последним, как будто и за то и за другое их могли покарать. Медленно приблизившись к трону, все пятеро сгрудились вместе. Мовиндьюле слышал, что так делают овцы, потому что одинокую овечку проще сожрать.

Имали не двигалась, зато Волхорик поклонился.

– Ваше высочество, – сказала Имали.

Не «мой фэйн», – отметил про себя Мовиндьюле.

– Кто протрубил в рог? – требовательно спросил он.

Хорошо, что он вообще услышал зов рога. Значит, он все еще в достаточной степени фрэй, чтобы участвовать в ритуале. Но при мысли о том, что придется сражаться неизвестно с кем, его охватил страх и слегка затошнило.

– Откуда нам знать? – ответила Имали. – Трудно быть в курсе дела, когда ты заперт в подвале.

– По правде говоря, мой фэйн, это для нас неизведанная территория, – сказал Волхорик.

– Так как я узнаю, с кем мне сражаться? – Тревога, сквозившая в тоне Мовиндьюле, испугала их всех. Каждый сделал шаг назад.

Раздражение Мовиндьюле усилилось.

– Нет ли какого-нибудь способа определить, где находится рог? Он уже у реки? Он попал в Авемпарту?

На самом деле, именно это его больше всего тревожило, вызывало отчаянный страх. Если рог каким-то образом оказался в самой Авемпарте, значит, соперником мог быть другой миралиит. Мовиндьюле не сомневался, что сумеет одолеть любого, кто не владеет Искусством, но отнюдь не был уверен, что выстоит против слабейшего представителя собственного племени.

Я проиграл в битве с рхункой. Каковы мои шансы на победу, если противником окажется кто-то вроде Джерида, пускай он и старик? Если в рог протрубил он…

Мысль об этом приводила его в ужас.

– Не понимаю, как такое возможно, – сказал Нэнагал. – До Авемпарты три дня пути.

– Если иметь хорошую лошадь… – предположила Осла. – За день она могла бы покрыть расстояние в сто миль. Хотя, конечно, в конце, наверное, свалилась бы замертво. И все-таки это, наверное, возможно, а до Авемпарты не настолько далеко… так ведь? – Она посмотрела на товарищей.

– У рхунки не было лошади. Я вообще не уверен, что они умеют ездить верхом, – ответил Мовиндьюле.

– Позвольте, – начала Имали. – С тех пор как рхунка покинула Айрентенон, вам наверняка поступали донесения о ее передвижениях. Если бы вы сообщили нам, о чем вам докладывали, возможно, нам проще было бы вам помочь.

О да! Ты-то всегда готова помочь, предательница.

Мовиндьюле заставил себя подавить раздражение.

– По словам свидетелей, рхунка вошла в Дверь с рогом, а вышла уже без него.

Лица членов Аквилы вытянулись от изумления, глаза округлились.

Даже Имали не умеет настолько хорошо притворяться. Она этого не ожидала.

С тех пор как Мовиндьюле доложили об этом, от страха у него постоянно сводило живот. Неужели вызов ему бросил мертвец? Или в рог протрубил тот странный, грязный тип из Сада? Никто не был помешан на Двери сильнее, чем Трилос.

Если это так, мне крышка. Он не менее талантлив, чем Джерид. Оба умеют создавать клубнику. Никогда не слышал, чтобы кто-либо, владеющий Искусством, сотворял нечто из ничего.

Все молчали. Мовиндьюле решил зайти с другой стороны.

– Что будет, если тот, кто бросил вызов, так и не выйдет на бой? Что тогда?

Овцы снова обменялись изумленными взглядами.

– Э… – Волхорик опять раскрыл свой болтливый рот. – Такого никогда не бывало. Тот, кто бросает вызов, всегда готов действовать: либо вступить в бой, либо сразу сдаться. Противники обычно были вместе, ибо рог всегда был здесь. Мы даем каждому возможность протрубить в него, и далее проводится ритуал. Так, как сейчас, не бывает. Просто не должно быть.

– Есть ли ограничение по времени? Как между первым и вторым звучанием рога? Момент, после которого я автоматически побеждаю, если мой противник не появится?

– Как я уже говорил, мой фэйн, это неизведанная территория. Возможно, участники просто выбывают, и все начинается сначала, – предположил Волхорик.

– Выбывают? Начнется сначала? Что это значит?

Верховный жрец и сам выглядел не слишком уверенным.

– Может быть, если условия вызова не выполнены, весь ритуал проводится с самого начала.

– То есть мне придется опять трубить в рог?

Волхорик кивнул.

– Вполне вероятно.

Это напугало Мовиндьюле почти так же, как незнание, кто воспользовался рогом. Он снова рассвирепел.

– У нас больше нет рога! Мы. Не. Можем. Начать. Сначала.

Он ткнул пальцем в их сторону – словно взмахнул мечом. Все в ужасе сжались.

– Уведите их! – крикнул он стражникам. – Снова заприте. И не давайте им есть, даже хлеба не давайте. Я не смогу есть, пока не получу настоящие ответы, пусть и они посидят голодные!

Стражники выпроводили группу, оставив Мовиндьюле одного в неудобном кресле.

Ему представлялись самые разные кошмары.

Кто это может быть? Чудовище? Трилос? Мой отец? Бог? Возможно, сам Феррол идет, чтобы покарать меня за совершенное преступление.

Насколько Мовиндьюле знал, не было еще такого, чтобы убийца фэйна трубил в рог, бросая вызов. Возможно, это действие нарушило какой-то закон вселенной и вызвало божество, несущее воздаяние. Как ни странно, он предпочел бы сразиться с Ферролом, нежели столкнуться лицом к лицу с отцом. Он представил, как Лотиан возвращается из мертвых, такой же черный и обуглившийся, с полными ярости глазами.

Уткнувшись головой в колени, Мовиндьюле зарыдал.

Глава двадцать третья

Избавление от ноши

Худшее, что люди могут сделать друг с другом, – одновременно и лучшее. Они бросают друг другу вызов. То, как мы принимаем вызов, определяет нашу жизнь. То, как мы живем, становится лучшей и худшей частью нашей загробной жизни.

«Книга Брин»

Похоже, слова Ивера подтвердились. Мелкие колючие снежинки сыпались им на головы и с шипением тонули в общей массе снега. Гиффорд обогнул утесы и вывел спутников в широкий каньон, освещенный светом Роан.

Она сияет ярче, чем Брин, – подумал Тэш, с удивлением обнаружив, что видит все от края до края. Между отвесными стенами лежала плоская белая долина, усеянная обломками моста.

Закинув руку Тэша себе на шею, Роан помогала ему идти, как когда-то помогала Гиффорду.

Я стал обузой.

Тэш глянул на Гиффорда, который нес на руках Трессу. Тот сиял все ярче и ярче.

Его питает Роан. Он живет ради нее. Ради кого живу я?

Добравшись до основания высокой колонны, они услышали звуки, которых прежде им слышать не доводилось. Как будто где-то гремел гром от бьющегося стекла. По всей длине зигзагообразного каньона, напоминавшего гигантскую трещину, виднелось красноватое свечение, становившееся все шире и ярче.

Гиффорд аккуратно опустил Трессу и запрокинул голову, оценивая предстоящее долгое восхождение.

– Их привлекает твой свет, Роан. Ты никак не можешь его приглушить? Можешь подумать о чем-нибудь ужасном?

Роан покачала головой:

– Даже если бы могла, вряд ли ты бы этого захотел. Чтобы подняться, нам обоим нужно быть как можно легче.

Только теперь Тэш осознал связь между легкостью и яркостью. Избавление от ноши означало просветление.

Роан прислонила Тэша к скале. Как будто он пьян, а они привели его домой.

– Я не смогу тебя нести. Ты должен подняться сам. Ты должен заставить себя подняться.

Тэш ощупал этот несчастный камень: сухой, шершавый, острый и жестокий.

– Не могу. Я слишком тяжелый.

– Можешь! Ты знаешь, что можешь. Ты просто должен решиться на это. И ты тоже, Тресса.

– Я туда ни за что не взберусь, – сказала та, глядя вверх, и издала звук, похожий на смех. – Даже не знаю, зачем вы меня сюда притащили.

Раскаты грома стали громче, горизонт заалел, словно на рассвете. Свет сделался ярче, но сохранил зловещий красный оттенок.

– Вы должны попробовать, – выпалил Гиффорд.

Отчаяние, с которым он произнес эти слова, помогло Тэшу принять решение.

– Я попробую, но при одном условии.

– Условии? – переспросил Гиффорд. – Опять?

– Не ждите нас.

– Ты просто снова опускаешь руки.

– Ничего подобного. – Тэш мотнул головой в сторону алого зарева. – Это займет время, а моя ноша и так достаточно тяжела. Я не могу добавлять к ней страх и чувство вины. Вы с Роан идите вперед. Мы либо выберемся, либо нет, но если я буду виноват в том, что у вас ничего не получилось, это никак не поможет.

Гиффорд бросил взгляд на Роан. Та покачала головой:

– Он лжет так же, как солгал Брин.

Гиффорд нахмурился и схватил Тэша за плечи.

– Обещай, что сделаешь это!

– Даю слово.

– Нет, – сказал Гиффорд. – Поклянись бессмертной душой Брин. – Тэш попытался оттолкнуть его, но Гиффорд не отпускал рук. – Я хочу, чтобы ты дал слово, что будешь стараться упорнее, чем когда-либо, и сделаешь все, чтобы взобраться по этой проклятой колонне. Поклянись!

Тэш молчал.

– Поклянись! Или, да поможет мне Элан, мы останемся тут, и нас сожрут. Ты этого хочешь, да?

– Нет.

– А ты ведь нас знаешь; мы так и поступим. Мы оба безумны. – Он посмотрел на Роан, которая тут же энергично закивала.

– Меня вообще никогда нормальной не называли, – без намека на шутку сказала она.

Кое-что в ее тоне удивило Тэша. Ее голос звучал иначе, казался более живым, более свободным. Лицо тоже выглядело необычно. Она улыбалась, и не только губами. Глаза лучились. Роан была счастлива. Она всегда была закрытым, пугливым человеком, долго собиралась с духом, прежде чем заговорить, держалась тихо и застенчиво и предпочитала оставаться в тени, подальше от посторонних глаз. Но эта сияющая женщина выглядела иначе. Теперь она спокойно переносила прикосновение Тэша к своему плечу. Роан… исцелилась. Когда это слово пришло ему на ум, Тэш подумал, что никому еще оно так точно не подходило.

Гиффорд прав. Они оба чокнутые.

– Хочешь, чтобы мы ушли вперед? Поклянись! – Он схватил Тэша мощными руками и пригвоздил к скале. – Ты проглотил свою дурацкую гордость, чтобы стать учеником тех, кто убил твою семью. Ты сделал это ради воспоминания. Хочешь сказать, что ради Брин ты даже не попробуешь? Она ведь ждет тебя наверху. Неужели тебе до нее совсем нет дела?

Проклятый калека!

– Я… любил… ее.

– И все еще любишь, глупец! Просто докажи это. Поклянись мне сейчас. Дай слово!

Тэш различил вдалеке какое-то движение. К ним приближалось что-то огромное, слишком большое даже для великана, напоминавшее скорее ураган на равнине, когда тучи сбивались в огромные стаи, темнели и разгонялись. Тифоны были не столько существами, сколько явлением, одновременно предвестниками и роком, знамением и катастрофой. Глядя, как надвигается горизонт, Тэш понял, насколько все они глупы и ничтожны.

– Хорошо! Клянусь! А теперь прочь отсюда, оба!

Гиффорд пристально всмотрелся в него и кивнул:

– До встречи наверху.

Поначалу было легко. Гиффорд просто следовал за Роан, которая без труда карабкалась по камню, да и карабкаться оказалось не так уж сложно. Было за что ухватиться, а по пути попадалось множество мелких уступов, где при необходимости можно было передохнуть. Однако Роан отдых не требовался. Она неутомимо двигалась дальше – а вот Гиффорд начал выдыхаться.

– Надо бы передохнуть, – окликнул он ее, когда они достигли очередного уступа.

Трудно было определить, насколько высоко они поднялись. Дна больше не было видно. Тэш и Тресса скрылись во тьме.

– Зачем? – Роан обернулась. Из-за яркого света он с трудом видел ее лицо.

– Я устал. – Он рухнул на каменный выступ шириною в фут. – Это не так уж легко.

– Почему ты устал? У тебя нет ни мышц, ни легких, ни…

– Не знаю, просто силы кончились. Хочешь сказать, ты совсем-совсем не устала?

– Не больше, чем от обычной прогулки. – Она помолчала, как всегда, размышляя над его вопросом. – Честно говоря, даже меньше.

Роан разжала руки и спрыгнула к нему. Гиффорд испуганно вскрикнул.

– Не делай так! Упадешь!

Она наклонилась и посмотрела ему в глаза. Какое-то время пристально вглядывалась, наклоняя голову то вправо, то влево, будто пыталась что-то отыскать, заглядывая в дом через крошечные окошки.

– Тебе мешает вес.

– Конечно мешает. Все – все что-нибудь да весит.

– А ты не должен, потому что у тебя нет тела. Ты весишь не больше лучика света. Вес, который ты ощущаешь, это какая-то ноша. Гиффорд, с ношей нельзя подняться. Разве ты не понимаешь? В этом весь смысл Бездны. Чтобы выбраться, нужно сделать тщательную уборку. Нельзя оставить даже пылинку под кроватью. Ты должен сбросить все: ненависть, страх, вину, сожаления.

Пылинку? – Так она вела себя с тех пор, как простила Ивера. – Это Роан, как будто в ее жизни не было никакого Ивера. Женщина, которой она могла бы стать, если бы судьба не сбросила ее в пропасть.

Он покачал головой:

– У меня их нет.

– Что-то у тебя есть, и если ты от этого не избавишься, то не сможешь выбраться.

Гиффорд посмотрел вниз. Единственным, что он отчетливо видел, были три красных огонька, приближавшихся к основанию колонны.

– Тифоны, – пробормотал он. – Как думаешь, Тэшу и Трессе удалось забраться достаточно высоко?

– Не знаю, – ответила Роан.

Она села на уступе рядом с ним, свесив ноги, как будто устроилась в подвесном кресле у себя дома.

– А мы? – Он посмотрел на нее, на это сияние. – Мы достаточно высоко, как думаешь?

Роан свесилась так низко, что у Гиффорда от страха перехватило дыхание, и глянула вниз.

– По-моему, да.

Гиффорда кольнул страх.

– Тифоны умеют лазить?

Роан покачала головой:

– Вряд ли, иначе они бы уже вылезли из Бездны.

Гиффорд покосился на огни, двигавшиеся в клубящейся пелене то ли снега, то ли тумана.

– Да, наверное, ты права.

Он попытался разглядеть Тэша или Трессу в надежде увидеть, что они взбираются по колонне где-то за ними. Но никого не увидел.

– Мне кажется, у них ничего не получится. Не надо было их оставлять.

– Гиффорд!

– Что?

– Перестань, – сказала она, пронзив его пристальным взглядом.

– Что перестать?

Роан взяла его руку и зажала в своих.

– Дело не в них, а в тебе.

– Роан, да все в порядке.

Гиффорд говорил правду. Он искренне не мог представить себе, какая вина или сожаление тянут его назад. За всю жизнь он никому не причинил вреда – не считая фрэя, который едва не убил Роан, но в этом он совсем не чувствовал себя виноватым. Его жизнь была свободна от ошибок и прегрешений, по крайней мере таких, в которых можно обвинять себя. Вот одно из преимуществ его жалкого существования: у него не было возможности стать мерзавцем.

– Это из-за меня? – мягко спросила Роан, вызывая его на искренний разговор. Она сжала его руку, в ее глазах светилось понимание, давая ему знать, что ей он может признаться в чем угодно. – Дело во мне? Это потому, что я убила Ивера?

– Нет! – воскликнул Гиффорд, обхватив ладонями ее руку. На секунду он забыл о том, что они сидят на крошечном уступе так высоко над землей, что даже дна не видно. – Я люблю тебя, Роан. Всегда любил. По-моему, ты совершенна. Теперь даже больше, чем раньше.

– Тогда в чем дело?

Гиффорд вздохнул:

– Понятия не имею. Я был так счастлив с тобой, честное слово. После Грэндфордской битвы я жил так, как никогда и не надеялся. Я ведь действительно думал… не мог даже предположить, что ты… что кто-нибудь захочет…

– Чего захочет? – Она сунула в рот прядь волос и, жуя, наклонилась ближе. Ее глаза буравили его, будто пытаясь вскрыть, разгадать загадку.

– Не знаю.

– Нет, знаешь. Скажи мне. Чего ты не мог предположить?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Наверное… ну хорошо, я не мог предположить, что кто-то захочет быть со мной, понимаешь?

– Почему?

Она изумленно уставилась на него. Будь на ее месте кто-то другой, Гиффорд заподозрил бы лицемерие и обвинил бы ее в том, что она изображает дуру. Однако тут было две проблемы: Роан не умела притворяться, и уж кем-кем, но дурой точно не была.

Она и правда не знает.

Он указал наверх:

– Потому что там я калека.

Роан свела брови. Глаза забегали, выдавая попытку осмыслить его слова.

– Роан, как ты не понимаешь? – раздраженно сказал он. – Там, наверху, я уродливый горбун, который не умеет нормально разговаривать и с трудом передвигается. Меня отовсюду гонят, бросают в меня протухшие объедки.

Роан быстро заморгала. У нее дрожали губы.

– Кто бросал в тебя объедки?

– Все.

– Я не бросала! – воскликнула она, тяжело дыша. На ее глазах выступили слезы.

– Ладно… ладно, не все, но многие. Бывало и хуже.

– Тебя били?

Гиффорд горько усмехнулся:

– Почему, думаешь, я летом носил рубаху с длинными рукавами? Впрочем, лицо я все равно скрыть не мог. Не важно. На меня никто не смотрел – да и сейчас не смотрит. Когда я иду… – Он снова засмеялся. – Когда я ковыляю мимо, люди делают вид, что меня нет. Им не хочется смотреть на меня, не нравится то, что они видят. Не знаю почему. Может, боятся, что моя болезнь заразна и перекинется на них. Даже хорошие люди. Даже Мойя и Персефона… Я вижу, как они делают вид, будто я нормальный, но это притворство. Они так смущаются, когда не могут понять моих слов, как будто это они виноваты, что я не могу нормально разговаривать. Я делаю вид, будто не замечаю их неловкого смущения, и вот мы все стоим и притворяемся: они делают вид, что их не тяготит мое присутствие, а я – будто не догадываюсь, что им хочется поскорее уйти.

– Я никогда себя так не чувствовала. – По лицу Роан катились слезы.

Ненавижу быть причиной ее слез.

– Знаю, Роан. Ты никогда не считала меня не таким, как все. Потому я и полюбил тебя. Ты единственная, кто не видел во мне калеку.

– Но все остальные видели, – сказала она.

Гиффорд кивнул.

– Даже хорошие люди, – прибавила она. – Даже твои друзья.

Он снова кивнул.

– Вот твой груз, – сказала она. – Вот что на тебя давит.

Затаив дыхание, Гиффорд уставился на нее. Внутри зрела боль, горячее жжение, которое обычно наступает, когда оцепеневшие пальцы возвращаются к жизни.

Я притворялся.

Роан кивала, побуждая его осознать и принять это. Она сжала его руку, зная, что его пронизывает боль, нанося ужасный, чудовищный удар.

– Я так долго притворялся, убеждал себя, что мне не больно. Но мне было больно… до сих пор больно. И эта боль ужасна.

– Ты можешь избавиться от нее, – сказала она.

Он посмотрел на нее полными слез глазами:

– Как?

– Потому что теперь ты знаешь.

– Что знаю? – взмолился он.

Она коснулась ладонями его лица, и он почувствовал, будто ему улыбается само солнце.

– Что ты не калека. Что ты никогда им не был.

Как часто бывает, когда слышишь правду, Гиффорд почувствовал себя глупцом. Но чувствовать себя глупым рядом с Роан – не то же самое, что быть калекой, и он ощутил, как гора свалилась с плеч. Он обнял жену. Свет заполнил весь их мир.

– Я тащила на себе огромный камень. – Роан поцеловала его. – Твой груз был таким же, но складывался из многих камушков.

Неподвижная тишина Бездны оглушила Тэша настолько, что вой ветра, взметавшего вихри снега, показался ему громким. Снежинки стали крупнее и хаотично кружились, заслоняя от него даже Трессу, лежавшую всего в нескольких шагах. Дело было не только в снеге. Роан и Гиффорд давно поднялись выше бури, и единственным светом у подножия колонны оставалось далекое, но постоянно растущее алое зарево, надвигавшееся на них, подобно кровавому рассвету.

– Иди, Тэш, – сказала Тресса.

Она лежала у подножия колонны, поджав ноги, как раненый олененок. Снег заметал ее. Припорошенные снежинками волосы и ресницы побелели. Она напоминала дряхлую старуху, высохшую, увядшую.

– Ты так говоришь, будто у меня есть выбор, – громко воскликнул он, стараясь перекричать вой ветра, чтобы она услышала его слова.

Похоже на крики.

Мимо них проносились крики, будто потерянные, бестелесные души мчались впереди светящихся красных лезвий.

Вот где мы все исчезаем. Мы таем, разрушаемся, но все равно не можем бежать из Бездны. Может, мы не растаем, а замерзнем.

Он глянул на льдистый снег. Возможно, это вовсе не снег.

– Есть, – сказала Тресса голосом, уже напоминавшим хриплый тембр летящего снега.

– Если у меня есть выбор, то и у тебя тоже.

– Какой у меня выбор? – спросила Тресса. – Ну, вылезу я наверх, а дальше что? Воссоединиться с любимым супругом? Служить королеве? – Она попробовала рассмеяться, закашлялась, притворилась, что сплевывает, и наконец пристально, горделиво взглянула на него сквозь налипшие на лицо хлопья снега. – Лучше уж оставаться прикованной ко дну собственной гордостью, чем провести так вечность. Но у тебя… у тебя есть Брин. – Произнеся это имя, она утратила свое высокомерие, и Тэш заметил в ее глазах горькую тень зависти. – Она хорошая девушка, Тэш. Очень хорошая. Если бы Коннигер выказал хотя бы слабый намек на то, что может стать хоть… волдырем у нее на ноге… – Прикусив губу, она прогнала с лица хмурое выражение, подняла голову и посмотрела на колонну. – Я бы уже была наверху. Я бы залезла на этот камень, даже если бы пришлось раздеться догола и целовать зад всем, кто когда-либо плевал на меня. Ты дурак, если не видишь этого. Торчишь здесь, а она ждет тебя там, наверху. Это просто глупо.

– Ее там больше нет. – Тэш вытер с глаз снежинки. В отличие от настоящего снега они не таяли, возможно, потому, что вымышленная кожа не обладала теплом. – Она ушла.

– Ты не знаешь, сколько времени прошло.

– Вечность. Ты же понимаешь. Но это не важно. Все равно я рано или поздно окажусь в Нифрэле, а она нет.

В залитой алым светом дали вдруг раздались визги. Тэш услышал первые оглушительные шаги, зловещий, кошмарный топот.

– Ах! – Тресса кивнула, не обращая на звуки внимания. – Так вот в чем дело. Вот, значит, в чем проблема? Даже если ты выберешься, это напрасно, да? Но у тебя еще есть время. Ты молод. Если бы ты вернулся в мир Элан и жил лучше…

– Я убил пятерых фрэев, считавших меня своим другом. Такое не сотрешь простым извинением.

Алый свет стал достаточно ярким, отчего стены утеса казались покрытыми кровью, а на лице Трессы будто заиграл румянец.

– Я верил, что это справедливость, – сказал Тэш.

– Чья?

– Моя, наверное.

– Многие из нас назвали бы это местью.

– Ага, теперь-то я это понимаю. Спасибо, что ты со мной, Тресса.

Бух.

Земля задрожала, и с уступов на колонне с шипением обрушился снег.

Тресса сморгнула вновь скопившиеся на ресницах снежинки, и в эту минуту все ее острые углы сгладились. Сдаваясь, покоряясь неизбежному, Тресса вдруг начала походить на женщину, которая в другое время могла бы показаться приятной.

– Я не выберусь отсюда, Тэш. Никогда. Я растаю, но, если бы у меня оставалось хоть немного света, я бы отдала его тебе. Я бы отдала тебе все, что у меня есть.

Тэш не сдержался и обнял Трессу, крепко прижав ее к груди.

Тифоны, сотрясавшие Бездну, замерли. Долгое, долгое время ничего не происходило. Затем тифоны стали медленно удаляться. Упавшие звезды вновь улетели, забрав с собой надежду, на мгновение наполнившую их мир. Осталась лишь тьма Трессы и Тэша и горечь, сделавшая их невидимыми.

Глава двадцать четвертая

Новости из башни

Я до сих пор помню его таким, каким он был, когда посетил Далль-Рэн: юным, надменным, эгоистичным, жестоким, высокомерным. Увидев его снова, я с удивлением поняла, что, хотя я сама совершенно изменилась после пяти лет войны и потери родителей, он остался прежним.

«Книга Брин»

Мовиндьюле стоял посреди своей комнаты и разглядывал ее. Покои с кроватью, небольшим письменным столом, несколькими полками и окном, из которого открывался вид на реку Шинара, последние тридцать лет служили ему домом. На матрасе лежала деловая ассика, в которой он впервые пришел на Розовый мост, а рядом с ней – ужасный серый плащ, пошитый Ингой и Флинном, его знак мятежника. Все эти годы он хранил его где-то на дне сундука, сам не зная зачем. Теперь-то он видел в нем жалкую, печальную попытку ребенка подражать взрослым. Поверх ассики покоилась золотая цепь, которую Мовиндьюле подарил Гриндал, когда ему исполнилось двадцать. Поначалу принц принял ее за ожерелье, но Гриндал объяснил, что ее следует вставить в проколотое ухо и протянуть к носу. Мовиндьюле, дрожавший от страха, когда ему стригли ногти на ногах, так ни разу и не надел подарок.

– Неужели вы не рады, что переезжаете? – спросила Трейя. Ему не понравился ее чрезмерно веселый тон.

Мовиндьюле знал, что должен радоваться, но никакой радости не испытывал. Пока Трейя разбирала его вещи, он пытался разобраться в своих чувствах. Это небольшое пространство всегда было ему домом, он прожил здесь всю жизнь. Его поразило, как мало по-настоящему ценных для него вещей было среди отложенных Трейей: старая пара сапог, которые он любил так сильно, что не хотел выбрасывать, несмотря на дыры; зимний плащ, в который он кутался, когда они с Макаретой встретились ночью в Айрентеноне; и камень, напоминавший по форме неуклюжего медведя, найденный на берегу Шинары. Все это прибавилось к небольшой кучке одежды. На столе возле кровати по-прежнему стоял стеклянный аквариум. Рыбка умерла несколько недель назад, но он не нашел ей замену. Мовиндьюле обнаружил, что одновременно любит и ненавидит эту комнату. Это противоречие привело его в смятение.

– Я велю портному снять точные мерки для вашего нового одеяния, – сказала Трейя. – Вам ведь захочется к коронации чего-нибудь особенного.

При слове «коронация» Мовиндьюле нахмурился. Оно напомнило ему о том, что кто-то протрубил в рог, и никто не знал, с кем – или с чем – ему придется сразиться.

– Мне все равно, что надевать. – Он рухнул на кровать, отчего золотая цепь звякнула.

– Разумеется, не все равно, – возразила Трейя. – Новый фэйн должен явить народу образец достоинства.

– Вряд ли я стану фэйном.

Трейя остановилась. Она ползала на коленях, разбирая ящики в глубине шкафа, но теперь вылезла оттуда и встала перед ним.

– Почему вы так говорите?

– Потому что это правда. Мне бросили вызов. Тот, кто протрубил в рог, сделал это, зная, что сумеет победить. Иначе зачем ему так поступать? Наверняка это миралиит – скорее всего, Джерид или Видар. Я угрожал казнить обоих, если стану фэйном. На их месте я бы воспользовался рогом.

Это Мовиндьюле считал лучшим вариантом. Его до сих пор преследовали кошмары, в которых перед ним представал восставший из мертвых, обугленный отец. Он едва не проболтался о своих страхах Трейе, но вовремя прикусил язык, не желая выглядеть в ее глазах трусом.

За последние несколько дней он осознал, что Трейя – его единственный живой друг. Не то чтобы у него их когда-либо было много. Он считал Гриндала другом. Макарета стала чем-то большим. Еще была Имали, но она лишь притворялась другом. Она успешно сыграла свою роль. Даже после всего произошедшего он по-прежнему желал получить ее одобрение. Мовиндьюле хотел, чтобы Имали взглянула на него иначе. Он чувствовал, что еще сможет доказать, что достоин чего-то, что она ошибалась на его счет, и вновь обрести ее уважение. Но он также знал, что это лишь фантазии. Она никогда его не уважала. Надо было убить ее той ночью в Айрентеноне, но у него рука не поднялась. Он ненавидел уродливую старуху-куратора. Она украла его душу, убила Макарету и его отца, и все же… она была ему почти как мать.

– Все будет хорошо, – сказала Трейя. – Вы сильны, умелы, и на вашей стороне молодость. Те другие фрэи – старики, из которых песок сыплется. Им не сравниться с вами ни телом, ни разумом.

– Песок сыплется? – весело повторил он. – Я думал, только я так выражаюсь.

Трейя улыбнулась с каким-то странным, смущенным видом.

– Что? – спросил он.

Трейя окинула взглядом комнату, беспорядок, бывший жизнью Мовиндьюле. Она вздохнула и прикусила губу.

– В чем дело?

– Наверное, это уже не важно. Ваш отец мертв.

– Что не важно?

– Да просто… – Она замялась. – Прошло столько времени. Странно думать, что я могла бы… – Она вновь замолчала. Выглядела она так, словно у нее несварение.

– Что могла бы?

– Это тайна, и я так долго хранила ее, что мне страшно нарушить молчание.

Положив обе руки на живот, она смотрела в окно, как будто хотела выйти на улицу, но не двигалась с места.

Может, у нее правда болит живот. Вдруг ее сейчас стошнит…

– Но, как я уже сказала, теперь это не имеет значения. Лотиан мертв, а значит, я свободна от данной ему клятвы. У нас с ним был договор. Он позволил мне быть рядом с вами, нянчить и воспитывать вас, но больше я ничего сделать не могла. Я не имела права раскрыть вам правду.

Лицо Трейи болезненно исказилось. Она подняла руки с живота и прижала ладони к щекам. Покачав головой, отвернулась.

– Простите, но…

«Мовиндьюле!»

Он вскрикнул. Голос доносился не из комнаты, уж точно не от Трейи. Это был резкий, требовательный окрик старого миралиита, из которого сыпался песок.

– Джерид?

«Надеюсь, я тебя не в уборной застал? – спросил стариккэл. – Или с перепуганной женушкой какого-нибудь младшего советника?»

– Конечно нет!

Трейя в недоумении уставилась на него.

Мовиндьюле покачал головой и махнул рукой, указывая обратно на шкаф. Трейя кивнула и вернулась к работе.

Мовиндьюле встал и подошел к окну. Ну все, сейчас Джерид поставит его в известность, что намерен…

«Что у вас там творится?»

– Долгая история.

«Трагедия или комедия?»

– Пока неясно.

«Почему ты со мной не связался?»

По многим причинам. Основная заключалась в том, что Мовиндьюле подозревал: Джерид прекрасно осведомлен обо всем происходящем. Кэл играл в какую-то игру, чтобы перед сражением сбить противника с толку. Принц слышал это в его голосе: уверенность, отсутствие настоящего гнева. Его сердечная манера свидетельствовала о том, что ему известно больше, чем Мовиндьюле.

Мовиндьюле уступил, но без особого труда.

– Аквила задумала переворот. Они обманом вынудили меня убить отца, лишив таким образом права по рождению. Но я смог протрубить в рог, и никто из них не посмел противостоять мне. Я думал, на этом все закончится, но та рхунка, которую мы взяли в плен, сбежала, прихватив с собой рог, и кто-то в него протрубил. Ты, случайно, не знаешь кто?

Мовиндьюле затаил дыхание.

«По правде говоря, знаю».

Конечно знаешь, проклятый старый змей.

«Он сейчас как раз со мной».

Мовиндьюле вышел на балкончик. В комнату ворвался холодный зимний воздух. Ветер собрал в складки покрывала на кровати, отчего Трейя крякнула.

Значит, это был не Джерид? Тогда кто же? Видар? Кто-то из молодых миралиитов?

Он решил, что это не имеет значения. Он все равно проиграет. Все они превосходили его в Искусстве.

– Кто он?

«Нифрон из племени инстарья. Он сидит у меня в башне. Мы пьем чай».

– Ты обещала, что все получится! – кричал Волхорик.

– Я ничего не обещала, – ответила Имали.

Всех пятерых заперли в одном подвале. Тюрьмы фэйнам не требовались, зато провизию надо было где-то хранить. Поскольку подданные склонны к воровству, особенно в тяжелые холодные зимы, двери в глубоких подземных подвалах запирались на замок. Это место также прекрасно подошло для того, чтобы разместить там бунтовщиков из Аквилы, хотя никому не было дела до того, останутся они в целости и сохранности или нет.

Имали устала от перепалок и обвинений, почти все из которых были нацелены на нее. Только Вэсек не поддался всеобщему новому увлечению. Скорее всего, он воздерживался потому, что единственный пошел на дело с реалистичными ожиданиями.

– Обещала! – настаивал Волхорик. – Именно так ты и сказала.

– Ну, так не надо было мне верить, в подобных делах гарантировать успех невозможно. Ты сам сглупил. Честное слово, Вол, я думала, ты умнее.

Стоя среди ящиков с луком, он гневно взирал на нее, выражением лица напоминая озабоченную сову: два больших глаза, моргающих в темноте. На улице был день, и несколько лучей света пробивались сквозь планки двери. Этого было достаточно, чтобы Имали могла разглядеть ненависть на лицах сообщников.

– Мне всего тысяча двести тридцать два, – сказала Осла мелодраматичным, полным жалости к себе тоном, дрожа то ли от холода, то ли от чего-то еще. – Я думала, у меня впереди еще почти вся жизнь.

– Макарете было всего сто двадцать восемь, – напомнила ей Имали.

– Но я-то ни в чем не виновата. Эта фанатичка в сером плаще пыталась убить фэйна.

– Ты тоже. – Имали подняла воротник, пытаясь согреть шею. Летом прохлада подвала сохраняла продукты свежими. Зимой тут стоял лютый мороз. – А как ты думала, чем все это закончится, если мы потерпим крах? Мовиндьюле убьет нас так же, как его отец казнил Серых Плащей.

Осла вытаращила глаза, как будто эта мысль ни разу не приходила ей в голову. Имали ответила суровым взглядом.

Они что, совсем идиоты? Вожди племен, голоса в совете, призванном поддерживать фэйна, и они этого не предвидели?

– Но кто-то бросил ему вызов, – сказал Нэнагал. – Мы все это слышали.

– Это миралиит, – сказал Вэсек. – Только миралиит может сразиться с ним, поэтому все останется по-прежнему. Ничего не изменится. Зная, что мы пытались отобрать власть у сословия миралиитов, тот, кто станет новым фэйном, все равно убьет нас и, скорее всего, устранит Аквилу, если у него есть хоть капля ума.

Заскрежетал замок, и все замерли.

Дверь в подвал отворилась, и за ней показался отчетливый силуэт Мовиндьюле. Первыми вошли двое стражников с фонарями и отогнали пленников к стене. Осла заплакала.

– Ну, как вам здесь? – спросил Мовиндьюле.

Он говорил слишком легко и выглядел исключительно довольным. Хотя Имали потратила годы на то, чтобы укрепить его самооценку, она сомневалась, что он стал бы так радоваться предстоящему смертельному бою с любым миралиитом. Что-то произошло…

– Оказывается, я поступил мудро, на время сохранив вам жизнь. Я был уже готов предать вас смерти, но, думаю, вы мне еще пригодитесь. Если так, меня, быть может, удастся убедить позволить вам дышать. Интересно?

Все молча кивнули.

– Вот и хорошо. Мне нужны ответы на кое-какие вопросы. Мне явно бросили вызов, но не на арене Карфрэйн. Битва обязательно должна состояться там?

Все взгляды устремились на Волхорика. Уставившись в пол, тот медленно покачал головой.

– Нет… никакие подобные правила мне в голову не приходят. Вообще-то Фенелия построила Карфрэйн, чтобы проводить там состязания по Искусству. Просто эта арена как нельзя лучше подходила для боя. До поединка Лотиана с Зефироном вызов никогда не приводил к настоящей смертельной схватке.

– Никогда? – переспросил Мовиндьюле.

Волхорик поднял глаза.

– Нет. Перед смертью Гилиндора провозгласила своей преемницей Нави Лон. – Он посмотрел на Имали. Та кивнула. – Никто не бросил ей вызов. Гхика была дочерью Нави Лон. Все приняли ее как фэйна. Мой дед протрубил в рог, но сразу же уступил. Он сделал это лишь потому, что ритуал требует пользоваться рогом по крайней мере раз в три тысячи лет, иначе Закон Феррола перестанет действовать. Когда в начале Великой войны дхерги убили Гхику, никто не хотел становиться фэйном. К чести Алона Риста, он оказался достаточно смел, чтобы протрубить в рог. А когда он пал в бою, на его место опять никто не претендовал. Когда в рог протрубила ваша бабушка, Фенелия, мой отец – как и его отец ранее – тоже бросил ей вызов и уступил. Так что единственным разом, когда вопрос престолонаследия решался насильственным путем, был поединок Лотиана с Зефироном.

Мовиндьюле задумался.

– Значит, не столь важно, где проводится бой?

– Насколько мне известно, нет. Необходимо построить арену, так что нужен кусок земли.

– Арену? – ошеломленно произнес Мовиндьюле. – Что ты имеешь в виду? Здание? Стадион?

– Не нужно ничего особенно вычурного. Просто круг определенного размера с факелами, благовониями и тому подобным.

– То есть ничего слишком замысловатого?

– Да нет…

– Можно спросить, почему вы этим интересуетесь? – сказала Имали.

Мовиндьюле упрямо не смотрел на нее.

– Мне бросил вызов Нифрон. – Ему с трудом удалось произнести это имя, не скривившись. – Видимо, инстарья желают взять реванш. Подозреваю, кое-кто в первый раз пропустил спектакль, но наслушался рассказов и хочет снова разыграть его. Я буду рад им угодить.

– Как такое возможно? – воскликнул Волхорик. – Рог… каким образом он вовремя попал к Нифрону? Разве они не на другом берегу Нидвальдена?

– Понятия не имею, – сказал Мовиндьюле. – Но, по словам Джерида, протрубил именно Нифрон. Он сказал, галант был неуязвим, когда явился в башню, доказав тем самым, что его оберегает Феррол. Нифрон даже погладил драконов. Но сюда он не приедет. Настаивает, чтобы мы встретились на полпути. Мы договорились встретиться на берегу Нидвальдена возле Авемпарты. Джерид считает, что это прекрасно по многим причинам. Мы перебросим войска и драконов обратно на наш берег и позволим рхунам занять противоположный. Таким образом, когда я одержу победу, мы сможем просто уничтожить их и покончить с войной.

– А если вы проиграете? – как всегда из темноты, раздался голос Вэсека.

Мовиндьюле наклонился, разыскивая поверх плеча Волхорика того, кто задал вопрос.

– Джерид считает, что в этом случае даже хорошо, если мы все будем в Авемпарте. Нифрон ненавидит миралиитов. Он захочет перебить нас всех. Джерид говорит всем, что если Нифрон убьет меня, это станет доказательством, что он жаждет стереть с лица земли всех миралиитов. Он убеждает владеющих Искусством у реки готовиться к сражению, если это произойдет. С драконами и всем остальным.

– Он нарушит Закон Феррола?

– Нет. – Мовиндьюле ухмыльнулся. – У него есть идея получше. Они убьют всех рхунов, возьмут Нифрона в плен, заточат его и станут править от его имени. Может, даже немного помучают. Нет таких правил, которые запрещали бы пытать фэйна.

Мовиндьюле сделал шаг вперед, вытащил из мешка репу и со скучающим видом принялся ее разглядывать.

– Конечно, этого не потребуется. Вряд ли мне будет трудно убить Нифрона. Но я хочу все сделать по правилам. Мне не нужны оправдания и неправильно выполненные ритуалы, что потом помешают занять трон. Поэтому каждый из вас будет присутствовать при сражении, чтобы гарантировать точное соблюдение ритуалов. Если все пойдет, как задумано – то бишь вы сыграете свои роли, а я займу трон, – получите свободу. Аквилу я распущу, но вы останетесь живы. А ты, Имали… – Он наконец повернулся к ней. – Когда я одержу победу, ты возложишь мне на голову корону.

У Имали сердце ушло в пятки. Она представила, как переворачивается в гробу ее прабабка.

Все это была ложь. Стоит Мовиндьюле взойти на трон, как он тут же казнит всех членов Аквилы – включая Видара, если найдет его. Он дал себе это обещание, когда возвращался обратно во дворец.

Посмотрим, понравится ли Имали, когда ей лгут.

По дороге Мовиндьюле прошел через Сад и чуть задержался возле Двери. Она снова была плотно закрыта, и никто не мог ее открыть. Мовиндьюле посмотрел на ближайшую скамейку, вечно занятую загадочным типом по имени Трилос. Скамья была свободна, Сад – пуст.

Мовиндьюле задумался.

Трилос вошел внутрь? Он все еще там?

Мовиндьюле на дух не переносил типа на лавке. Однако сейчас ему стало интересно, что находится за Дверью, каким образом рог попал к Нифрону и многое другое. Но, как и спальня Мовиндьюле, весь его мир менялся, оставляя в прошлом старые знакомые вещи, как хорошие, так и плохие.

Вернувшись к себе, он застал там Трейю.

Она собрала его вещи, прибралась в комнате и теперь сидела на кровати, с которой сняла постельное белье.

– Вы вернулись, – радостно сказала она и встала.

Она улыбалась. Мовиндьюле не помнил, чтобы раньше она когда-либо улыбалась – во всяком случае, так радостно.

– Вижу, ты закончила. Это хорошо. Нужно упаковать вещи. Утром мы отправляемся в Авемпарту.

Трейя кивнула:

– Я все сделаю. Но прежде я хотела бы кое-что с вами обсудить.

– Что?

После пережитых страхов, сомнений и наступившего впоследствии облегчения, когда он узнал, что ему всего-то нужно убить инстарья, Мовиндьюле почувствовал себя изнуренным. Хотелось прилечь. Он плохо спал все это время, но теперь вряд ли его будет донимать бессонница.

Хотелось бы как следует выспаться.

– Тайну, – сказала Трейя. – Которую ваш отец приказал мне вам не раскрывать.

– А, припоминаю. И что это за тайна? – спросил он и зевнул.

– Я была нянькой вашего брата Пиридиана. Видите ли, его мать Олиона скончалась в родах, поэтому наняли меня. Я тогда была очень молода, всего несколько сотен лет. Мы с вашим отцом воспитали Пиридиана, и из него вышел прекрасный сын, великолепно владеющий Искусством. Он учил Гриндала и Арион.

– Да, слышал.

Мовиндьюле не нравилось, когда при нем хвалили старшего брата. Ему всегда было неприятно, но теперь, когда Мовиндьюле готовился стать фэйном, нахваливать достижения Пиридиана казалось по меньшей мере проявлением неуважения.

– Когда он погиб…

– А как он погиб? – спросил Мовиндьюле. – Мне никогда не рассказывали.

– Несчастный случай, – ответила Трейя. – Как-то ночью Пиридиан проводил какие-то опыты в академии. Так сказал Гриндал. В то время там никого, кроме них, не было. Полагаю, что-то с Искусством, но я-то сама им не владею. Так или иначе, смерть Пиридиана опустошила вашего отца, да и мне пришлось несладко.

– И эту тайну отец запретил тебе мне сообщать?

Трейя покачала головой:

– Нет.

– Ты скоро дойдешь до дела?

Трейя смущенно кивнула:

– Потеряв Пиридиана, ваш отец решил, что ему нужен новый наследник, но не нужна головная боль, сопровождающая брак. Я уже была при нем, довольно молодая, а поскольку я гвидрай, то не представляла угрозы. Он мог спокойно бросить меня. Он знал, что я никогда не стану протестовать, не устрою скандал. – Ее голос сделался мягче, тише. – Когда вы родились, он собирался отослать меня прочь, запереть в какой-нибудь глухой, далекой деревушке, заставить исчезнуть. Я умоляла его позволить мне быть частью вашей жизни. Я знала, что не выживу, если не смогу видеть вас, держать вас на руках. Я хотела помочь вам совершить первые шаги, хотела услышать ваши первые слова. – Трейя склонила голову. – Думаю, он смягчился, потому что мы вместе вырастили Пиридиана, и проявил благосклонность. Он сказал, я могу стать вашей кормилицей, какой была для Пиридиана, но ни в коем случае не должна никому рассказывать правду – особенно вам.

Она внимательно смотрела на него. Похоже, Трейя чего-то ждала, но Мовиндьюле не представлял, чего именно.

– Так ты наконец расскажешь мне свою великую тайну или нет?

Трейя удивленно моргнула:

– Мовиндьюле, я ваша мать.

Шутка была не из лучших, но Мовиндьюле все равно расхохотался. Трейя была очень убедительна.

– Я не шучу. Я на самом деле ваша мать.

Настолько непроницаемое лицо – это уже слишком.

– Спасибо, Трейя. Мне это было нужно. Все было так серьезно…

– Мовин, я серьезно. Ты мой сын!

Мовиндьюле озадаченно уставился на нее. Одно дело – убедительно пошутить, но это уже… Она что, серьезно?

– Трейя, ты гвидрай. А я миралиит. Ты никак не можешь быть моей матерью. Не говори глупостей!

Она положила ладонь ему на руку.

– Но я и есть твоя мать. Посмотри мне в глаза. Ты все поймешь. Я говорю правду.

Мовиндьюле поверить не мог, как нагло она себя ведет, безумно настаивая, что они – родня, да еще трогает его, как будто имеет на это право. Он оттолкнул ее.

– Знаешь, от тебя я такого не ожидал… – Он с отвращением покачал головой.

Все мне врут! Имали, Волхорик. Все притворялись кем-то, кем не были!

– Узнала, что я стану фэйном, выяснила, что мне всего-то надо убить инстарья, и вдруг заявляешь, что ты моя давно пропавшая мать. Как удобно! Еще вчера ты была дворцовой служанкой из гвидраев, а сегодня ты мать фэйна! Меня от тебя тошнит. – Мовиндьюле встал. – Вещи можешь не собирать. В Авемпарту ты не едешь. Никогда больше не желаю тебя видеть!

С этими словами Мовиндьюле покинул свои покои, оставив позади все, что когда-то было для него целым миром, и сделал он это в последний раз.

Глава двадцать пятая

Божественная миссия

Лучшая мотивация – это когда бог лично проявляет интерес к твоей работе.

«Книга Брин»

Брин лежала на боку, глядя на кровать напротив. На соломенном матрасе была неглубокая выемка размером с Падеру. Совсем небольшая; такую выемку могла бы оставить крупная собака. Почему-то в воспоминаниях Брин Падера казалась больше; она всегда играла значимую роль в жизни Брин – да и всех остальных тоже. На стене висела сетчатая сумка с различными приправами, которые дал ей Григор. После смерти великана Падера перестала ими пользоваться, но сохранила их в сумке со всеми своими ценностями. На полу лежал отрез ткани на платье для Трессы. Брин хотела удивить ее, добавив складки. Она собиралась сшить потрясающее платье, не просто со складками, но и с пуговичками и карманом. Вместо того чтобы вечно насмехаться над Трессой, люди восхищались бы ею.

Брин заплакала.

Утром в палатке было холодно, Брин натянула одеяло до подбородка и теперь вытирала слезы его уголками. Плакала и вытирала. Не помогло. Наконец Брин просто уткнулась лицом в ткань и продолжала всхлипывать.

– Брин? – Снаружи появилась тень. – Брин, ты не спишь?

– Нет. – Из-за слез голос прозвучал хрипло, едва слышно.

Отодвинув полог, Персефона впустила лучи солнца и вошла вслед за ними.

– Я так испугалась, – сказала Персефона и крепко обняла девушку. Затем, будто поняв, что, возможно, причиняет Брин боль, разжала объятия. – Малькольм сказал, вы умерли, но еще можете вернуться. В это было так трудно поверить.

Брин хотела обнять ее в ответ, но не в силах была даже поднять ослабевшие руки. Некоторое время обе молчали. Затем Персефона отстранилась, вытерла глаза и, присев на кровать Падеры напротив Брин, взяла ее руки в свои, пытаясь согреть.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто неделю была мертва. – Ответ прозвучал глупо, но ведь так и было.

Доставив рог в лагерь, Брин потеряла сознание. Она не помнила, как попала к себе в палатку. Проснулась обессилевшей, заметила, что наступило утро, а также что похлебка Мьюриэл давно перестала действовать. Чувствовала она себя отвратительно. Все тело ныло – кроме головы, которая пульсировала, и желудка, который и ныл, и пульсировал. К горлу подкатила тошнота. Возле постели Брин нашла еду и питье, заставила себя немного проглотить и снова провалилась в сон. Когда она опять проснулась, наступила ночь. Кто-то принес еще еды. Брин снова поела и попила, сколько смогла, и опять заснула.

– Давно я здесь? Сколько дней я спала?

– Всего несколько. Я часто тебя навещала, но не решалась беспокоить. – Персефона вымученно улыбнулась. – Так, примерно раз в час. Ты все время спала, и мне не хотелось тебя будить. Я садилась сюда и слушала твое дыхание. От этого мне делалось лучше. Не знаю, как тебе.

Лицо Персефоны излучало тревогу. Медленными, круговыми движениями она растирала тыльную сторону ладони Брин и молчала, ожидая, когда Брин сама заговорит, объяснит, что произошло… и где остальные. В конце концов, Брин – Хранительница, и это ее работа. Но эту историю Брин рассказывать не хотела, по крайней мере, пока. Слишком болезненно, а ей и без того чудовищно больно.

Будто поняв, что происходит у девушки в душе, Персефона не стала ничего спрашивать.

– Ты все еще выглядишь уставшей. – Она протянула руку и погладила Брин по щеке.

– Я устала.

Персефона кивнула:

– Тогда тебе стоит отдохнуть. Поговорим в другой раз. Просто… Через несколько дней Нифрон собирается сразиться с Мовиндьюле у Авемпарты. Совсем скоро нам предстоит двинуться в путь, но прежде чем уйти, я хотела, чтобы ты знала: твои родители очень гордились бы тобой, Брин. Всем, что ты для нас сделала. Всеми твоими жертвами.

– Они гордятся, – ответила Брин. – А еще мама думает, что из тебя вышел превосходный киниг.

Персефона прикусила губу и судорожно вздохнула. На глаза ей навернулись слезы.

– Ты ее видела? Ты видела Сару и Дэлвина? – кивнув, спросила она.

– Да, – улыбнулась Брин. – Я видела всех. Даже Падеру и Дарби. Мне всегда было интересно, куда попадают собаки. Наверное, если кто-то очень сильно тебя любит… – Брин почувствовала, как снова подступают слезы.

– А что с…

– Да, Рэйт тоже там. Он хочет, чтобы ты знала: он понимает, почему ты выбрала Нифрона, и не сердится. Он по-прежнему любит тебя и ждет. Он…

Стиснув руку Брин, Персефона не дала ей договорить. Только кивнула, отерла слезы и долгое время молчала.

– Мне так жаль, Брин, – наконец произнесла она.

Этого хватило: Брин снова разрыдалась.

Персефона пересела к ней на постель и крепко обняла.

– Все хорошо. Все хорошо, – повторяла она, будто желая таким образом воплотить слова в реальность.

Положив голову Персефоне на плечо, Брин уткнулась лбом в шею женщины.

– Тебе удалось сделать невозможное, Брин. – Персефона покачивалась взад-вперед, обнимая Брин, как испуганного ребенка, проснувшегося в слезах после увиденного во сне кошмара. – Ты спасла нас. Ты спасла их. Ты спасла всех.

– Не всех, – качая головой, в отчаянии прошептала Брин.

Персефона приподняла ее голову руками и посмотрела ей в глаза.

– Не надо. Я знаю, каково терять людей. Я знаю, каково считать себя виновной в этом. Это чувство может сожрать тебя изнутри. Не допускай этого. Ты еще так молода. У тебя вся жизнь впереди. Не поддавайся горю. Ты должна жить дальше.

Брин, сама того не замечая, продолжала качать головой, пока Персефона не сжала руки крепче и не остановила ее.

– Ты должна, Брин. Обязана!

– Не хочу.

– Дело не в желании. Думаешь, я хотела продолжать есть после смерти Манна? Или продолжать дышать после Рэглана? А когда Рэйт… – Ее голос надломился. Она отпустила Брин и отвернулась. – Дело не в желании. Некоторые вещи просто приходится делать; кое-что нужно делать, потому что ты можешь, а другие не могут. Понимаешь?

– Да. Да, понимаю.

– Вот и хорошо. – Она поцеловала Брин, еще раз обняла ее и встала.

– Подожди, – сказала Брин, но осеклась, вспомнив разговор с Мойей.

Что хорошего в том, чтобы теперь все ей рассказать? Она – жена Нифрона. У них общий ребенок.

Все это, конечно, правда, но гораздо важнее то, что Нифрон протрубил в рог, и судьба всех рхунов зависит от его победы над Мовиндьюле. Не говоря уж о том, что этого хотел Малькольм. Не будь это так важно, он бы не заставил их пройти через все то, что они вытерпели.

Разве будет кому-то польза от того, что я расскажу о его коварстве? Если я расскажу ей правду, Персефона поступит так же, как всегда. Пожертвует собой ради своего народа. Она не станет ничего предпринимать и будет молчать, но по ночам ее будет мучить ужасная правда: она вышла замуж за безжалостного убийцу, которому ничего не стоило развязать войну ради удовлетворения собственных потребностей. Хочу ли я повесить на нее это?

Если Брин промолчит и Нифрон выиграет бой, этот день может стать светлым. Персефона получит заслуженную награду. Все жертвы окажутся принесенными на благо будущего: мир станет лучше.

Если же Брин скажет ей правду, кинигу придется жить молча, зная, что муж обманул ее, что отец ее ребенка виновен в тысячах смертей. Что она…

– Что с тобой, Брин? – спросила Персефона.

– Ничего.

Брин лежала на кровати, вслушиваясь в звуки, сопровождавшие подготовку к отъезду. Люди сворачивали лагерь и паковали имущество. Долгие годы лагерь стоял на одном месте, а путешествовать зимой – тяжело и неприятно. Многие были недовольны и сетовали, большей частью себе под нос. Сквозь матерчатые стенки палатки Брин слышала ворчание и проклятия по поводу их несчастий. Они не подозревали, что такое настоящие трудности и как им повезло. Никто из них не знал, какая цена заплачена за роскошь тех неудобств, что они теперь испытывали.

Узнают. Брин покосилась на кипу бумаги. По крайней мере, это я могу для них сделать.

Полог палатки отодвинулся.

– Можно войти? – спросил Малькольм и вошел, не дожидаясь ответа.

Его высокое, худощавее тело не помещалось в палатке в полный рост, и ему пришлось изрядно согнуться.

Он улыбнулся и, как Персефона, присел на кровать Падеры. Провел руками по поверхности кровати, опустив их в оставшуюся от старухи ложбинку.

– При жизни она казалась больше.

– Она передала мне твое послание.

– Да, знаю. Я не могу заглянуть в Пайр, но заглянуть в болото Ит легко.

– Она тебя по-прежнему ненавидит.

– Как и многие, но теперь ты это знаешь, не так ли? Ты знаешь все. Для этого я тебя и отправил. Мне было нужно, чтобы ты узнала всю правду без прикрас.

Брин кивнула. Малькольм скрестил длинные ноги и сложил руки на коленях. Он выглядел неуклюжим, совершенно не похожим на бога.

Странно, фрэи всегда выглядели как боги, а Гриндал и вел себя так, но богами они не были. Малькольм напоминает обычного неуклюжего человека, на которого никто не обращает внимания, блеклого, незаметного, недооцененного. Однако Тресса права. Малькольм – бог. Учитывая, что его мать – это мир, небо – его отец, а Элурия даровала ему бессмертие, он, вероятно, единственный настоящий бог. К сожалению, он – бог зла.

– Это правда? – спросила она.

Малькольм изогнул брови:

– Тебе придется выразиться яснее.

– Что ты – зло.

Малькольм усмехнулся:

– Зло – странное слово. Я бы даже сказал, бесполезное. Для каждого оно имеет свое значение, не так ли? Если ты спрашиваешь, совершил ли я много ужасного, то да… совершил. Я бы сказал, мне в этом отношении нет равных. Но злой ли я? Полагаю, это должны решать другие. Люди вроде тебя.

– Ты отправил всех нас на смерть без какого бы то ни было предупреждения. Заставил Трессу солгать нам, чтобы мы даже не знали, во что ввязываемся.

– Да. Я обманул многих.

– Зачем?

– Потому что это было необходимо. Будь у меня вариант получше, я бы выбрал его. Однако такого варианта не было.

– Я не… – Брин покачала головой. – Я не знаю, что думать. Ты пытаешься исправить мир? Элан утверждает, что да. Мьюриэл говорит, что нет. Кто из них прав?

Он снова улыбнулся; он выглядел совсем так же, как старый добрый Малькольм, сидевший когда-то на полу в доме Роан и рассуждавший о том, что фрэи, дхерги и рхуны состоят в родстве друг с другом.

– На этот вопрос я ответить не могу. Точнее, мог бы, но мы уже установили, что мне нельзя доверять, а посему отвечать нет смысла. Могу сказать одно: ты говорила с моими врагами и с теми немногими, кто еще верит в меня. Понятия не имею, что они тебе сказали, но слова могут лгать. Поэтому попрошу тебя судить обо мне по поступкам. Правда, сейчас трудно понять, сколько всего я сделал. Но ты видишь, где мы сейчас, и если задумаешься, то увидишь, что я вел нас именно к этой точке. Мир вот-вот изменится, и, если хочешь, чтобы перемены были к лучшему, ты должна мне помочь. Поэтому я отправил тебя туда. Чтобы дать тебе чистые, неприукрашенные знания, которые нужны для принятия решения.

Брин молча кивнула.

– Что ж, идем дальше, – продолжил Малькольм. – Полагаю, моего ключа у тебя больше нет?

Брин вздохнула и закрыла глаза, словно ожидающий казни преступник.

– Я оставила его в безопасном месте в Пайре, – призналась она.

Малькольм нахмурился:

– Вероятно, это не слишком…

– Но только на время. Я надеюсь, остальные сумеют выбраться. Даже если нет, ключ отдадут Мьюриэл.

Малькольм наклонил голову вправо, затем влево, размышляя над тем, что это значит. Поскольку он молчал, Брин заговорила:

– Я сказала ей, что ты пытаешься все исправить.

– Дай угадаю: не подействовало. Она все равно меня ненавидит.

Брин нахмурилась и в неожиданном приступе смелости и уверенности в своей правоте заявила:

– Ты должен это исправить.

– Да. – Малькольм улыбнулся. Брин его улыбка показалась веселой и непринужденной, с ноткой любопытства. – Ты многому научилась. Более того, стала с легкостью давать советы.

Брин покраснела. Малькольм не был похож на Феррол или Дроума. Он говорил не гулким голосом, а тихим и спокойным, но его слова имели такой же вес.

– Извини, – сказала она.

– Ты уже должна знать, что тебе не за что передо мной извиняться. – Он кивнул: – И ты права. Я над этим работаю.

– Доверие – хороший первый шаг, тебе не кажется?

Похоже, он не разделял ее оптимизма, но сокрушать божественной силой не стал. Брин сочла это добрым знаком.

Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что скромный человек перед ней вроде как сражался с небом… и в каком-то смысле одержал победу. Он вовсе не соответствовал образу, нарисованному Элан: в короне и переливающейся, меняющей цвет мантии. Мысль о том, что когда-то он правил миром и заставлял его содрогаться, казалась более чем странной. А до этого…

– Как тогда было?

– Когда тогда?

– В самом начале. До того, как… ну, ты знаешь… до того, как все испортилось?

Малькольм уперся взглядом в пол, на мгновение лицо его погрустнело; затем улыбка вернулась.

– Замечательно. Совсем не как сейчас. Мир был… ну, как свежеиспеченный хлеб. Ты знаешь, о чем я: в воздухе витает аромат, от которого все вокруг почему-то кажется прекрасным, а когда он теплый и мягкий, вкус замечательный. По правде говоря, ты пробовала лишь жесткую, плесневелую корку недельной давности. В то время цвета были другими, а свет ярче. Всего было как-то… больше, что ли. Трудно объяснить. Все, кто когда-либо существовали, были там. Никто не умирал. Мир был огромным, неизведанным, и каждый день прибывали новые люди – новые друзья, новые возлюбленные, – и вся бесконечная вселенная была нашей игровой площадкой. Вместо страха, сожалений и ненависти у нас были только радость, любовь и счастье.

– Неудивительно, что они тебя ненавидят, – заметила Брин.

Малькольм выгнул брови, и Брин поспешно поднесла руку ко рту, словно хотела засунуть вырвавшиеся слова обратно.

– Нет… нет, ты права. Это правда. Я все разрушил. Вот почему я здесь – вот почему пришел к тебе. У меня для тебя осталось последнее задание. Очень, очень важное.

– Надеюсь, никуда бежать не надо? Я даже идти не могу. Если бы могла, я бы…

Малькольм жестом прервал ее.

– Нет. Но встать все же придется. Я приготовил для тебя повозку. Удобную, с деревянными стенками и крышей с бахромой. Там есть кровать с толстыми одеялами. До Авемпарты несколько дней пути, но мне нужно, чтобы во время путешествия ты закончила это. – Он положил руку на стопку бумаги. – Тебе нужно записать все, что ты узнала в Пайре.

– Я собираюсь. Я это сделаю. Но как только мне станет лучше, я должна пойти…

– Нет, – твердо сказал он. – Это нужно сделать сейчас.

– В смысле… прямо сейчас?

– Да, и ни о чем не беспокойся: у тебя будет столько чернил и пергамента, сколько пожелаешь.

– Не понимаю…

– За этим ты и ходила, Брин. По правде говоря, полученные тобой знания даже важнее рога. Конечно, важно было остановить войну. Нифрон станет первым императором народов, рожденных как от Мари, так и от Феррол. Затем он заключит союз с детьми Дроума. Но это лишь начало. Остальное сделает твоя книга.

Прекрасная мысль, но Брин не видела в этом никакой логики.

– Как?

– С ее помощью ты обучишь весь мир новому языку. По твоей книге все народы научатся читать и писать. Это снова даст им общий язык, позволит общаться друг с другом, как раньше. А прочитав твою историю, они узнают, что когда-то были одним народом, рожденным из пяти одинаковых семян, от одной матери и одного отца. Это откроет путь к объединению. Брин, я отправил тебя в Пайр, чтобы ты сама узнала правду. Я отправил тебя, ибо никто не усомнится в твоих словах. А вот в моих… – Он покачал головой и фыркнул: – Мне никто никогда не поверит, меня откажутся слушать, и не зря. Я бы и сам себе не поверил. Но ты! Твои слова ничем не запятнаны. Я отправил тебя в Пайр, потому что ты безупречна – ты идеал.

– Вовсе нет! – возразила она, чувствуя, как возвращается боль. – Как ты можешь так говорить? Посмотри, к примеру, какой в этой палатке отвратительный беспорядок. – Она сердито уставилась на него. Ее губы задрожали. – А еще я плохо обращалась с людьми. Осуждала их. Годами я презирала Трессу и… и… даже не помогла дяде Гэлстону после того, как его ударило молнией. – По ее щекам покатились слезы. – И… Тэш, Роан, Гиффорд, Мойя, Дождь и Тресса. – Она вытерла щеки. – Я их бросила! Никакой я не идеал, Малькольм. Совсем не идеал.

– Ты оставила им ключ. Оставила, зная, что я захочу получить его назад. Ты по доброй воле рискнула разгневать бога зла, творца убийства, обмана и войны, и даже не стала этого скрывать. Ты не попыталась солгать ради собственного спасения. Я бы не назвал тебя скопищем пороков.

– И тем не менее я их бросила, а Тэш вообще бы не погиб, если бы не я. – Она уставилась на одеяло и начала разглаживать его руками.

– Ладно. – Малькольм пожал плечами. – Как скажешь. Ты не идеал, но ты к нему близка. Это даже полезно. Люди подозрительно относятся к тем, у кого совсем нет недостатков. Если люди узнают, что и ты совершала ошибки, им легче будет поверить в написанное тобой. Благодаря твоим словам они объединятся и научатся работать вместе. Но тебе и впрямь стоит поторопиться.

Брин перестала разглаживать складки на одеяле:

– Почему?

– Потому что мой брат вернулся в мир Элан. Я его не вижу, как не могу заглянуть в Пайр, но я могу наблюдать за последствиями его действий. Не хочу, чтобы все, что я соединил, вновь разрушилось. Он идет за мной, разрывая сшитые мною швы. Он знает о тебе, не так ли?

Она кивнула:

– Мы встречались.

– Боюсь, вы встретитесь снова. Это лишь вопрос времени. – Он усмехнулся: – Время. Оно бесконечно, но всегда течет по-разному. Хочешь верь, хочешь нет, но, боюсь, именно времени-то мне и не хватает.

С печальным видом Малькольм встал и направился к выходу.

Прежде чем он покинул палатку, Брин бросила ему вслед:

– Элан говорила, если кто и может починить мир, то только ты.

Отодвинув полог, Малькольм впустил внутрь солнечный свет. Потом обернулся и сказал:

– Возможно, она слишком сильно в меня верит.

– Она не одна. Я тоже в тебя верю.

Малькольм воспринял это скептически.

– Даже после всего, что ты узнала? Как ты можешь, Брин? Я создал зло и изобрел ложь. До недавнего времени ты знала обо мне лишь вымысел. Я воспользовался тобой, как и всеми остальными. Нифрон убил всех тех людей не из эгоизма. Войну развязал не он. Это пламя разжег я. Я принес в жертву Рэйта, Арион, всю Дьюрию, весь народ Нэдака и еще множество тех, о ком ты даже не знаешь.

– Каждый может пасть. У всех нас есть то, о чем мы сожалеем. Никто не идеален. Теперь ты это знаешь, но, когда был Рексом Уберлином, ты этого не знал. Твоя мать права, ты изменился, и я думаю, все твои старания что-нибудь да значат, правда?

– Возможно, но главный вопрос в том, достаточно ли этого. Только время покажет… – Он перевел взгляд на стопку бумаги. – Думаю, тебе следует позаботиться о сохранности этой книги. Сдается мне, мой брат захочет уничтожить все, к чему я приложил руку. Будь осторожна, Брин. Будь очень осторожна.

Глава двадцать шестая

Отражение в зеркале

Гиффорд – словно жемчужина в устричной раковине. Глядя снаружи, не догадаешься, какое сокровище внутри.

«Книга Брин»

– Раньше пропасть не казалась такой широкой, – сказал Гиффорд, стоя на обвалившемся краю каменного моста и глядя на Нифрэл.

Увидеть противоположный край не составляло труда. Даже если бы фальшивое серое небо королевы не давало света, вполне хватило бы общего сияния Роан и Гиффорда. Достигнув вершины колонны, они вновь обнаружили на себе доспехи Альбериха Берлинга. Роан, которая всегда чувствовала себя в них неудобно, сняла бесценную броню. Гиффорд последовал ее примеру, и к их удивлению, избавление от бэлгрейглангреанских доспехов никак не повлияло на излучаемый ими свет.

Пропасть была не такой уж широкой. Гиффорд мог перебросить камень через разрушенную часть моста. За ней пролегала серая сланцевая долина – поле битвы, вытоптанное и орошенное несуществующей кровью бессчетных баталий. Спустя столько времени, проведенного в Бездне, видеть равнину Килкорт было все равно что махать рукой старому приятелю.

Прошли годы? Такое чувство, что да.

Даже Белая башня королевы, возвышавшаяся неподалеку слева, не вызывала прежнего ужаса. После забвения, ожидавшего их в бесконечном мраке, все остальное выглядело намного приятнее. И ключа у них больше нет. Нечего оберегать, некуда торопиться, не о чем волноваться – разве что о том, как перебраться через пропасть на другую сторону. Если они не сумеют этого сделать, то проведут вечность на крошечном каменном выступе.

– У тебя нет каких-нибудь мыслей на этот счет? – спросил Гиффорд, глядя через плечо на Роан.

Она одарила его мрачным взглядом, продолжая мерить шагами расстояние от зеркальной двери до края развалившегося моста. Роан все еще злилась на себя за то, что не догадалась лезть на противоположный утес.

– Глупо… просто глупо, – бормотала она, в который раз повторяя одно и то же.

– А ты вообще знала, что мост рухнул? – спросил он. – Меня чуть не пришибло обломками, но тебя там не было.

Она не ответила, лишь сердито скривилась, будто Гиффорд занял неправильную позицию в споре с ненавистным врагом.

– Извини. – Он поднял руки и вздохнул: – Нам что, придется спуститься обратно?

Роан застонала.

– Ну, может, будет весело.

Она продолжала хмуриться, явно не видя причин для веселья.

– Ну… я просто хочу сказать, что теперь-то мы знаем, что не расшибемся в лепешку и сможем выбраться. – Он улыбнулся: – Это все равно что нырять в воду. Людям нравится нырять.

Гиффорд встал на четвереньки и посмотрел вниз, надеясь увидеть Тэша и Трессу. Интересно, сумеет ли он разглядеть тифонов? Единственное, чего стоило бояться в Бездне – это приземлиться им на голову. Он толком не знал, что представляет собой тифон, и не имел ни малейшего желания выяснять это. Им с Роан придется долго ждать, чтобы убедиться, что те твари ушли.

Но как долго? И как мне их отслеживать?

Тифонов Гиффорд не увидел, равно как и Трессы с Тэшем.

– Ну, если тебе от этого легче, могу сказать: без тебя я бы никогда столького не добился. – Он улыбнулся.

Роан прищурилась и замотала головой.

– С чего мне вдруг от этого станет легче? Как? – Она наморщила лоб и выпятила нижнюю губу. В горле у нее забурлило, зарождавшийся крик грозил вот-вот вырваться наружу. Однако Роан, ударив себя кулаками по бедрам, снова начала шагать из стороны в сторону. – Должен быть способ. Глупо. Глупо. Глупо.

Прямо на ходу Роан сунула в рот прядь волос и принялась ее жевать. Неожиданно она перестала ходить и на мгновение застыла на месте, устремив взгляд вдаль, в никуда. Гиффорд знал, что, когда Роан поглощена мыслями, она может врезаться в стену и даже этого не заметить. Непонятно, что она видела, но точно не мост и не Бездну. Он часто гадал, что именно предстает перед ней в такие минуты: может, кримбалы или боги, дающие ей ответы при помощи шарад.

– Ты можешь, – сказала она.

– Что могу, Роан? Мы это уже обсуждали, помнишь? Я вообще-то не слышу, о чем ты думаешь!

Она резко развернулась. На ее лице читалось раздражение.

– Ты должна хотя бы намекнуть. Хорошо?

– Зеркало, зеркало. – Она отчаянно ткнула пальцем. – Дверь в Элисин.

– И что?

– Ты можешь войти.

Гиффорд покачал головой:

– У нас нет ключа.

– Тебе ключ не нужен, – сказала она, выплюнув волосы изо рта.

– Роан, я видел, как ты ее толкала. Ты стучалась, прижимала лицо к стеклу. Без ключа туда не войти.

– Я не это сказала, – фыркнула Роан. – Я сказала, тебе не нужен ключ. Ты герой Грэндфорда.

Гиффорд усмехнулся и скрестил руки на груди:

– Никакой я не герой.

Она нетерпеливо уставилась на него. У нее был целый арсенал таких суровых взглядов; этот сопровождался раздраженным сжатием кулаков.

– Ты думал, что отправляешься на смерть. Мы все думали, ты погибнешь. Даже Падера. Ты и сам так думал, правда?

Он передернул плечами:

– Да, конечно, но это не значит…

– Еще как значит!

Подойдя к нему, Роан встала на колени и взяла его за руку. Переплела их пальцы, как ей нравилось делать. Однажды она сказала ему, что то, как их пальцы складываются вместе, как переплетаются, – это вещественное доказательство универсальной истины. Доказательство того, что им суждено быть вместе. Когда она это сказала, он по глупости констатировал очевидное: у всех пальцы могли складываться вместе. Он вспомнил, как она улыбнулась и кивнула, будто прекрасно все понимая. «Вот именно», – сказала она тогда.

– Никто… никто во всем Алон-Ристе не отважился бы на то, что ты совершил той ночью. Ни Нифрон, ни кто-либо из галантов – все называют их героями, но это не так. Настоящий герой – ты! Ты поставил на карту все. Ты, который никогда раньше не сражался ни мечом, ни копьем и не ездил верхом, – ты надел доспехи и выехал один в гущу войска фрэев. И ради чего? Ради славы?

– Нет! – воскликнул Гиффорд, удивленный, что она могла такое даже предположить.

Она мягко засмеялась. Этот звук был для него музыкой, холодной водой в знойный день, теплым одеялом в морозную ночь. Он обожал ее смех.

– Знаю, – сказала она. Ее глаза сияли от гордости. – Ты ни на секунду не подумал о себе. А когда Тресса заявила, что отправляется в Пайр, ты первым вызвался ее сопровождать. Хотя это означало оставить меня, но ты все равно не мог позволить ей умереть одной. А когда я не могла выбраться из Бездны, ты остался со мной. Даже не попытался уйти. Ты смело жертвуешь собой. Главное, ты даже не понимаешь, какое это чудо. Честно говоря, у меня есть подозрение, что ты считаешь, будто на такое способен каждый, но это не так. Почти никто на это не способен. Гиффорд, ты герой. Настоящий герой, и я думаю, это значит, что Дверь для тебя открыта.

Гиффорд бросил взгляд в зеркало. Даже на расстоянии он видел, как отражается там его мерцающий свет.

– Без тебя не пойду.

Роан выгнула брови.

– Думаешь, я прошу тебя бросить меня здесь?

– Ну… э… тогда я, кажется, не понимаю.

– Это то же самое, что Грэндфордская битва.

– Роан, я все равно не могу понять, к чему ты клонишь.

Она закатила глаза и снова фыркнула.

– Ты должен пойти и попросить о помощи.

– О помощи? Но как я могу… Мы не знаем, что там. В любом случае если я войду, то выйти уже не смогу. Если мое место там, Роан, я уже не смогу вернуться сюда без ключа.

– К тебе это не относится, – уверенно заявила она.

Глаза ее увлажнились от восторга. Таким же полным восхищения взглядом она смотрела на него, когда он дарил ей чашки или вазу. Этот взгляд говорил о том, что он – особенный, каковым на самом деле не является. Гиффорд думал, что она давно утратила этот взгляд, примерно тогда же, когда увидела, как он вываливается из кровати – а с больной ногой и кривой спиной он в прямом смысле так делал и при этом часто падал на пол. Однако она все так же им восхищалась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты просунул руку через Дверь назад в Рэл. Тебя туда едва не затянуло. Ключа у тебя не было. Он был у Трессы, а она стояла далеко от тебя. Дверь наверняка была заперта, иначе прислужники Дроума прошли бы вслед за нами. Но тебе удалось вытащить руку обратно. Так вот, у меня есть теория. Либо все могут пройти назад через Пайр, и ключ нужен лишь для того, чтобы идти вперед, либо это под силу только тебе. Не важно. Ты способен проходить сквозь двери без ключа.

– Теория?

Она усмехнулась в ответ. Этот взгляд ему тоже был знаком, но принадлежал он не Роан. Эту хитрую ухмылку он видел на лице Мойи, когда кто-нибудь намекал, что она не сможет попасть стрелой в цель, или на лице Брин, когда ее спрашивали, может ли она вспомнить… да что угодно.

– Ладно, обычно твои теории работают… но не всегда.

– Эта сработает.

Она не лгала. Роан никогда не лгала, но выражение ее глаз не соответствовало ее словам.

– Правда? Но ты не выглядишь уверенной. Скажу честно: ты выглядишь до смерти испуганной.

– Я уверена, что ты сможешь вернуться, – ответила она. – Просто не убеждена, что захочешь.

– О чем ты?

Ее свет мигнул. Ей было тяжело. Она собрала храбрость в кулак.

– За этой Дверью рай. Если ты войдешь туда, захочешь остаться. Забудешь обо мне.

– Не забуду, – сказал он.

Она кивнула, но ее свет снова померк.

– Роан, я вернусь. Вот, – он коснулся ее щеки, – мой рай. Прямо здесь.

Она смущенно улыбнулась и кивнула:

– Я буду ждать.

Он встал, и они вместе, рука об руку, подошли к зеркалу. Отражение выглядело странно. Роан была так же прекрасна, как и всегда, а вот мужчина рядом с ней, державший ее за руку, вызвал в нем ревность. Высокий, красивый, уверенный в себе – полная противоположность Гиффорду. Пайр странно искажал вещи.

– Я выгляжу… совсем иначе, – пробормотал он.

Роан в недоумении покосилась на него, затем перевела взгляд на зеркало и обратно на Гиффорда.

– Не понимаю. Ты выглядишь как обычно.

Он рассмеялся:

– Этот парень в зеркале – весь из себя мужественный красавчик.

Роан кивнула.

– Правда? – Он со смехом расправил плечи, приняв театральную, героическую позу. – Значит, вот как я выгляжу в твоих глазах? Таким ты меня видишь в Пайре?

На лице Роан вновь отразилось смятение.

– Нет… ты всегда так выглядишь.

На глаза Гиффорду навернулись слезы. Он обнял и поцеловал ее. У нее не было плоти, но он чувствовал ее тепло, ее нежные, влажные, подрагивающие губы. Они прижались друг к другу мокрыми от слез щеками, и он обнял ее как можно крепче.

– Я так тебя люблю, Роан. Да хранят меня – и всех нас – боги. Я вернусь.

Сквозь собственное отражение Гиффорд ступил в мир света, музыки и цветов.

Роан смотрела, как Гиффорд уходит, исчезая в зеркале. Когда он скрылся, она осталась в компании лишь собственного отражения. Из зеркала на нее мрачно смотрела какая-то незнакомка. Вид у нее был больной и до смерти испуганный.

Отвернувшись, Роан окинула взглядом свое крошечное царство: разрушенный мост и пещерка с Дверью.

Интересно, долго ли я пробуду здесь? После убийства Ивера я впервые осталась одна.

После смерти Ивера Падера подселила Мойю к Роан, да и сама старуха часто ее навещала. Женщины по очереди присматривали за Роан, а та была уверена, что ее казнят или по меньшей мере сурово покарают. Любой дурак догадался бы, что она убила хозяина. Вместо этого Падера научила ее готовить, а Мойя – жить. Но величайший дар она получила от Брин – восхищение.

Поначалу Роан не могла этого понять. Девочка часто приходила в гости, задавала самые разные вопросы. Роан была убеждена, что Брин ищет доказательства того, что Роан убила Ивера, только вот вела она себя очень странно. Приходила крайне взволнованная, иногда приносила маленькие подарки – вещи, которые нашла. Брин могла спросить, как называется, например, цветной камушек – как будто Роан знала все на свете. А потом стало понятно, что Брин именно так и думала. Никаких улик девочка не искала; она и вправду искренне восхищалась Роан. Никто никогда не смотрел на Роан как на образец для подражания. Кроме Брин. Поняв это, Роан обнаружила, что ненавидит себя чуть меньше. Брин удалось открыть дверь, которую пытались выломать Мойя с Падерой, – дверь в темницу, которую выстроила для себя Роан.

Теперь она снова очутилась одна во тьме. Она оставила позади всех своих старых призраков, но быстро нашла новых. Она боялась, что Гиффорд не вернется, но не меньше боялась, что вернется. По ту сторону зеркала лежал рай – некая страна чудес, которую она даже представить себе не могла. За стеклом ожидала награда, которую Гиффорд заслужил; его счастье. Но ей туда нельзя. Роан хотела, чтобы Гиффорд получил все… но он был нужен ей. Падера подарила ей мудрость, Мойя – смелость, Брин – уверенность в себе, но Гиффорд… Гиффорд подарил ей любовь. Она могла смириться с глупостью, страхом и сомнениями, но жить без любви не могла.

Гиффорд действительно спас ее. Он был единственным настоящим, несгибаемым, непреклонным, неуязвимым героем ее жизни. И в глубине души Роан решила ждать его у Двери вечно, ждать и одновременно надеяться ради его же блага, что он никогда не вернется.

– Роан!

Она резко обернулась.

Рядом никого не было. Голос доносился издалека.

Тэш? Тресса? На них вроде не похоже, да и позвали ее не снизу.

– Роан! Сюда!

– Ты уверен, что это Роан? – спросила Мойя. Она видела лишь свет и размытую фигуру внутри него. – Свет такой яркий.

– Говорю же, это Роан, – сказал Тэкчин.

Они стояли на краю сломанного моста над черным провалом.

– А еще, если помнишь, ты говорил, что у тебя нет сил встать…

– Ага, мне тоже кажется, это Роан, – произнес Дождь, не прекращая возиться с мечом.

Они поспешно выскочили из замка Мидеона, и гном все никак не мог управиться с оружием. Рукоять Лориллиона при каждом шаге стучала о ручку кирки. Всю дорогу сюда меч звякал.

– Это было несколько часов назад, – хитро улыбнулся Тэкчин. – Мне уже полегчало.

Мойя нахмурилась:

– Хочешь сказать, ты бог знает сколько пребывал на пороге смерти, а тут вдруг за несколько часов чудесным образом излечился? – Она положила руку на бедро. – И как же, скажи-ка, милый мой, ты определяешь время? Да и вообще Беатрис уже проболталась. Я знаю, чем вы с ней занимались, даже не пытайся отрицать.

Тэкчин уступил ей победу в споре и вернулся к насущным делам.

– Говорю тебе, это она, – повторил он, указывая на далекий свет.

– Тогда почему она такая яркая? И почему не отвечает? – Мойя подняла над головой свой лук, Одри, и помахала: – Роан!

Силуэт встал.

– Мойя? – послышался голос Роан.

Тэкчин ухмыльнулся:

– А вот и ответ.

– На один из вопросов, – сказала Мойя. – До сих пор не понимаю, за что я тебя люблю, равно как и… – Она в отчаянии хлопнула себя по бокам, гневно глядя на острый обломок камня, некогда бывший мостом. – Как мы до нее доберемся? Как она доберется до нас?

Мойя покосилась на бескрайнюю тьму внизу. Как она вообще там оказалась?

– Беатрис тебе не сообщила? – спросил Дождь.

– Нет. – В голосе Мойи послышались злобные нотки. – А тебе?

Гном покачал головой:

– Мне она все время талдычит о том, какой я великий. Я уже скучаю по Морозу и Потопу, которые нередко говорят мне, что не понимают, как меня мама не утопила, только взглянув на мою рожу.

– Какие добрые у тебя друзья!

– Думаю, Беатрис предположила, что вы знаете о рухнувшем мосте. – Тэкчин осторожно подобрался к краю обломка, словно кошка, крадущаяся по раскачиваемой ветром ветке. – Вы ведь были здесь, когда мост взорвался?

– Мы все здесь были.

– Да, но меня пришлось собирать по кусочкам. Я впервые это вижу.

– Роан? – крикнула Мойя. – Ты знаешь, как перейти на другую сторону?

– Размышляю над этим… вроде бы. – Оглушительная тишина, поднимавшаяся со дна, почти поглотила по-птичьему тонкий голосок Роан.

– Как думаешь, что она делает? – спросил Тэкчин.

– Кто знает? Это же Роан. Более важный вопрос – где все остальные?

Мойя осмотрела дальний конец моста и колонну, сколько могла разглядеть, но никого, кроме Роан, не увидела.

Собрав Тэкчина, Мойю и Дождя, Беатрис выпроводила их в холодную серость непрерывной нифрэльской ночи. Указания она, как обычно, дала непонятные и загадочные. Вместо того чтобы велеть им бежать за Брин, Маленькая принцесса отправила их в противоположную сторону.

«Сначала вы должны пойти к мосту. И поторопитесь! Время на исходе. Королева задает вопросы. Скоро она решит выйти, чтобы разобраться во всем самой».

«Но если мы должны поспешить за Брин, зачем нам к…»

«Все станет ясно – просто идите!»

– Ничего не ясно, – пробормотала себе под нос Мойя. – Глупая Маленькая принцесса. – Она круто повернулась к Дождю: – Ты можешь что-нибудь сделать? Построить мост?

Дождь ошеломленно уставился на нее.

– Я копатель. – Он указал на пустоту, отделявшую их от Роан.

Мойя прищурилась. Роан даже не двигалась. Насколько Мойя могла судить, ее подруга просто стояла на месте.

В этот момент издали, с правой стороны, донесся барабанный бой. Вскоре к нему присоединился вой рога. Звуки исходили из Белой башни Феррол.

– Гиффорд? – раздался женский голос.

Длинные волосы, блистательная улыбка – перед ним стояла девушка в красивом платье, протягивая руки для объятия.

Гиффорд не знал, как поступить, и его замешательство пригасило улыбку девушки. Глаза ее подернулись грустью, по только что счастливому лицу покатились слезы.

– Он меня не узнает.

Стоявший за ней мужчина положил руки ей на плечи и сочувственно сжал. Это лицо из прошлого было Гиффорду знакомо – но он изменился. Он выглядел так молодо.

– Отец? – спросил Гиффорд.

Мужчина кивнул, затем посмотрел на женщину перед собой – первую, кого увидел Гиффорд, войдя в Элисин.

Я должен был сразу догадаться.

Он открыл рот, но не издал ни звука, а лишь изумленно разглядывал ее.

Гиффорд всегда хотел знать, как она выглядела. Ребенком он складывал ее лицо из самых разных черт, которые видел у других, – самых красивых, самых добрых. Такие воспоминания он носил в себе, выдуманную бесконечную иллюзию доброты. Девушка перед ним ничем не напоминала образ, который он себе представлял. Она была молода – моложе Роан, моложе его самого, почти ребенок. Такая миниатюрная, изящная, нежная, словно певчая птичка. На носу – веснушки. У придуманного Гиффордом образа никогда не было веснушек. Он считал их недостатком, а у его матери таковых быть не могло. У этой девушки были волнистые волосы, худое, даже слишком, лицо, два передних зуба чересчур крупные, а маленький рот притягивал к ним внимание. Она могла бы быть младшей сестрой Брин или дочерью Персефоны, но нет…

Она смотрела на него полными слез глазами. В этом взгляде он увидел боль, страх, сожаление, надежду и любовь. Сначала по одной, а затем и по другой щеке скользнула слеза.

– Мама? – проговорил он.

Не переставая плакать, она прижала к губам дрожащие руки и кивнула. Это все, что она могла сделать – лишь кивнуть и плакать дальше.

Гиффорд еще никогда не чувствовал себя более неуклюжим, более искалеченным. Пошатываясь, он шагнул вперед и потянулся к ней. Она протянула руку ему навстречу, и Гиффорд впервые дотронулся до матери. Их пальцы переплелись, она привлекла его к себе. Она была такой маленькой, но ее руки крепко обхватили его, и она прижалась к нему всем своим худеньким телом.

– Гиффорд. Гиффорд. Гиффорд, – шепотом повторяла она, будто молитву, то и дело всхлипывая. – Я так долго ждала этой минуты, так хотела тебя обнять. Прости, что меня не было рядом. Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это одному. Я… – Голос изменил ей.

– Нет-нет, все хорошо. Так должно было быть. Благодаря этому я стал тем, кто я есть, и это помогло мне осуществить забег.

Отец Гиффорда положил руку ему на плечо, лицо его сморщилось. Он тоже заплакал, снова и снова кивая, будто соглашаясь с миллионом невысказанных истин.

– Я знал, что у тебя все получится, мальчик мой. Никогда не сомневался. Никогда.

– А еще я женился, – сказал Гиффорд. – Роан… она прекрасна… и она ждет меня. Сейчас, наверное, изводит себя мыслями о том, что я никогда не вернусь. Мне… надо идти.

– Мы знаем.

– Да, но мост разрушен. Поэтому я здесь. Нам нужна помощь. Вы что-нибудь можете сделать?

Родители обменялись полными гордости улыбками, словно он, крошечный ребенок, только что сделал первый шаг.

– Тебе не нужна наша помощь, милый. Я слышала о твоей скачке, слышала, что ты развел огонь в Пердифе, всего лишь хлопнув в ладони. И ты сделал это в мире Элан. В мире Элан! Любому, кто может призвать стихии там, отсутствие моста здесь – не помеха. В тебе всегда таилось намного больше, чем ты позволял себе увидеть. – Мама окинула его взглядом с ног до головы. – И я вижу, что теперь ты и сам это понял. Очевидно, Бездна на это способна. Она очищает людей от прошлой глупости. Ты не калека. Ты не слабый, не беспомощный, не невезучий, не жалкий. Ты – мой сын, и ты обладаешь мощью, с которой надо считаться. – Она поцеловала его. – Но тебе следует поторопиться. Брин оставила вам ключ в Рэле, но только на какое-то время.

– Правда? Где?

– Она не сказала. Сказала лишь, что в безопасном месте, и вы найдете его.

Гиффорд с трудом сглотнул.

– Мне так жаль, что у нас мало времени. Я бы хотел…

– У нас впереди целая вечность, но пока твое место все еще в мире Элан.

Гиффорд нахмурился:

– Нет, я не вернусь. Когда я опять умру, я останусь с Роан. Наверное, я смогу приходить в гости, но я не могу ее бросить.

– Так приведи ее с собой.

– Она не сможет войти.

– Конечно сможет. – Ария улыбнулась и взяла за руку отца Гиффорда. – Просто держи ее за руку, когда войдешь, и ей здесь будут так же рады, как тебе. А теперь иди, сынок. Мы будем ждать тебя. Иди и продолжай жить так, чтобы мы тобой гордились.

Едва Гиффорд вышел назад через зеркало, как Роан обняла его.

– Ты вернулся! – вскричала она. – Не надо было возвращаться ради меня.

– Все хорошо, Роан, – сказал он. – Мама провела моего отца в Элисин, и я сделаю для тебя то же самое. Мы будем вместе, но пока нам туда нельзя.

– Гиффорд? – Через Бездну до них донесся голос.

– Это Мойя? – спросил Гиффорд.

– Да, она на той стороне, вместе с Тэкчином и Дождем.

Поверх плеча Роан Гиффорд увидел на другой стороне три фигуры.

– Вы можете перебраться сюда? – крикнула Мойя. – Нам надо уходить отсюда! Мы должны попасть в Рэл. А королева… она уже близко!

Гиффорд осмотрел разрушенный мост.

Ты не калека.

Гиффорд увидел, как открывается дверь Белой башни. Стучали барабаны, ревели трубы.

– Встань у меня за спиной, Роан.

Мойя не знала, что делать, и сомневалась, что вообще чем-то может помочь. Возле двери в Элисин что-то происходило. Появился Гиффорд, и, насколько она могла судить, он вышел из самой Двери.

– Ты это видела? – спросил Тэкчин. – Откуда он вышел? Значит, ключ у него? Ты же говорила, он у Брин.

– Так мне сказала Беатрис. Глупая Маленькая принцесса!

Мойя увидела, как открывается дверь Белой башни.

– Дело плохо. – Тэкчин сошел с моста на равнину и встал лицом к войску Феррол. Положив руку на меч, он принялся разминать шею и растягивать спину.

– Ты не можешь драться со всеми сразу, – сказала Мойя.

– Конечно могу. Я же галант. Победу не гарантирую, но постараюсь.

– Один?

– С чего вдруг? Ты мне поможешь. К тому же со мной Великий Дождь, а у него шикарный новый меч.

Казалось, Дождя вот-вот стошнит.

– Надо сказать Гиффорду и Роан, чтобы они вернулись, – произнесла Мойя. – Если они смогут попасть в Элисин, то окажутся в безопасности. Нам не нужно…

– Смотрите! – воскликнул Дождь, указывая на другой край Бездны.

Мойя не сразу поняла, что именно видит. Роан стояла за спиной у Гиффорда, а тот вытянул руки, будто хотел что-то поймать. Они с Роан сияли на удивление ярко, освещая всю свою сторону. Смотреть на них было все равно что взирать на двойные звезды, но не свет привлек внимание Дождя.

Камень движется.

Весь мост и большая часть колонны будто плавились, бурлили и взметались вверх, подобно огромному, темному зверю.

– В чем дело? – спросила Мойя. – Это королева?

– Нет, – воскликнул Дождь. – Бежим!

Не дожидаясь ответа, Дождь схватил Мойю за запястье и поволок ее прочь от края моста.

– Что ты делаешь?

– Помнишь Пердиф? – Дождь продолжал тащить ее дальше.

Мойя дернулась, но гномы всегда были сильнее, чем казались.

– И что?

– Его больше нет.

– О чем ты…

Нифрэл содрогнулся от землетрясения. Всех троих сшибло с ног, и в воздух взметнулись обломки камня.

Глава двадцать седьмая

Что делают бабочки

Я думала, меня послали спасти Сури, но я бросила ее в опасности на том берегу реки. Как выяснилось, я и не должна была ее спасать. К тому же для нее не было никакой опасности. Что до реки…

«Книга Брин»

Что делают бабочки?

Вопрос шелестел в сознании Сури с тех пор, как она покинула Эстрамнадон. Ничто конкретно не навело ее на эту мысль; вокруг, разумеется, не было ни бабочек, ни гусениц. Зима вступила в свои права, и древний лес спал под покрывалом снега и льда. Сури шла по тому же пути, которым ее везли в клетке, но с трудом отдавала себе отчет в том, что бывала здесь раньше. Порой она узнавала дерево или изгиб дороги либо проходила по деревне и припоминала любопытную белую раму странного по форме окна, напоминавшего подмигивающий глаз. Все это казалось ей сном, неприятным, мрачноватым сном. Время, проведенное в клетке, было кошмаром, но, даже будучи запертой в одиночестве в ящике на колесах и в тисках кричащей, слепящей паники, она кое-что поняла. Сури – не спокойный пруд, а глубокий колодец. А на дне – белые уголья, те самые, к которым она обратилась, столкнувшись с Трилосом, те самые угли, которые она впервые зажгла в Агаве, когда…

Минна металась, забегала в лес, прыгала в сугробы, останавливалась, чтобы понюхать основание древесного ствола или ворох сухих листьев. Она перебегала дорогу, оставляя за собой прерывистую цепочку следов, образующую почти идеальные петли. Она совсем не изменилась. Все та же беззаботная волчица, которой была всегда. Какая-то робкая часть разума Сури предположила, что то, что Минна жива, не совсем нормально. Но она тут же выкинула из головы незначительную, но разумную мысль.

Разве нормально, что я принесла ее в жертву? Нормально, что Мовиндьюле убил Арион? Нормально, что молоко превращается в масло, если его долго трясти?

Она пришла к выводу, что «нормально» – глупое понятие. «Нормально» лишь то, что происходит обычно. Обычно люди не умирали, но иногда это случалось. Как правило, после смерти люди не возвращались, но это правило, очевидно, оказалось более гибким, чем она думала. Сури видела, как воплощение Искусства, сотворенное плетением природной энергии и удерживаемое силой ее собственного горя, проглотило рэйо. По сравнению с этим то, как Минна носилась по снегу, вовсе не казалось странным.

Минна – не ее настоящее имя.

Так назвала ее Сури, когда они обе были маленькими. Ее истинное имя – Гиларэбривн. Под этим же именем ее знал Трилос, но откуда Трилос вообще ее знал?

Сколько жизней нужно, чтобы стать мудрейшей волчицей в мире?

Может, волки были подобны кошкам, или, может, смерть действовала не так, как думала Сури. Не так, как говорила Тура. Раньше Сури не особо задумывалась о смерти, но, увидев Брин – вернее, призрак Брин, – подумала, что смерть, возможно, не так уж страшна.

Что же это все-таки было?

Так или иначе, у Минны явно была какая-то другая жизнь, которую она не делила с Сури.

Возможно, несколько.

Сури не обижалась на то, что у волчицы есть таинственное прошлое. Это лишь делало Минну еще более интересной, еще более удивительной, но кое-что Сури все же беспокоило.

– Минна? – сказала Сури, и волчица остановилась и обернулась. – Ты бы предпочла, чтобы я называла тебя Гиларэбривн?

Волчица заскулила.

– Тебе больше нравится имя Минна?

Поскуливание. Волчица дернула головой с такой силой, что аж подпрыгнула на месте.

Сури пожала плечами и улыбнулась:

– Хорошо, пусть будет Минна.

Волчица побежала дальше, но остановилась, заметив, что Сури не идет за ней. Сури стояла посреди дороги, крепко обхватив себя руками. Изо рта у нее вырывались крошечные белые клубы пара. Волчица подошла к ней.

– Минна, – тихим, но отчетливо слышным в сонных чертогах леса шепотом проговорила Сури. – Ты меня прощаешь?

Встав на задние лапы, волчица положила передние Сури на плечи. Огромный язык, теплый и влажный, коснулся ее лица.

– Ладно, ладно, – рассмеялась девушка. – Я тебя тоже люблю. – Сури взъерошила шерсть на голове Минны и почесала за ушами. – Но в следующий раз жертвой буду я, хорошо?

Минна вновь устремилась вперед. Сури сомневалась, что волчица согласилась.

До реки Сури добиралась мерным, спокойным шагом. По пути ей никто не встретился. Она путешествовала наедине с Минной, как когда-то в Серповидном лесу. Одно отчасти напоминало другое, но все же многое изменилось. Другой лес, другая Сури, другая Минна. Тогда все было намного труднее. Труднее найти пропитание, труднее согреться. Теперь Сури владела Искусством, и все казалось ей слишком легким. Это ее беспокоило.

Что делают бабочки?

Гусеницы постоянно ели и с трудом передвигались, старались избежать участи стать чьей-нибудь добычей. Но бабочки как будто ничем не занимались, словно у них вообще не было дел. Они просто порхали.

Арион хотела, чтобы Сури отправилась в Эстрамнадон и остановила войну. Это спасло бы и людей, и фрэев. Так она и поступила. Во всяком случае, так ей казалось.

Но что дальше?

В одном Сури не сомневалась: она идет домой. Она так давно хотела вернуться и теперь упорно стремилась попасть туда. Однако она понимала, что это не конец ее путешествия. Бабочка не может снова стать гусеницей. Она должна быть чем-то еще. Но…

Что делают бабочки?

На третий день пути рано утром Сури вышла из леса и увидела шпили Авемпарты. Слышался низкий рокот водопада. С берега Нидвальден напоминал ленту черного волнистого стекла, натянутую меж белых берегов. Мимо проплывали крупные обломки льда, отколовшиеся где-то в верховьях реки. Они медленно дрейфовали, затем набирали скорость и, покачиваясь, приближались к обрыву, который в то утро выглядел как стена белого тумана, охваченная пламенем лучей раннего солнца.

Моста через реку не было, и попасть в башню, равно как и из башни на западный берег, не представлялось возможным. Дорога просто упиралась в реку. Навстречу Сури шел высокий, молодой на вид фрэй. Внимательно оглядев девушку, он замер и в изумлении уставился на нее.

– Привет, – сказала она, помахав рукой.

Минна подбежала к Сури и села рядом. Обе невинно улыбнулись.

Фрэй не сводил с нее взгляда. Лицо его выражало смятение и тревогу. Похоже, он не знал, что делать с руками, поэтому стал сжимать и разжимать кулаки.

Сури заранее не думала о том, что будет делать, когда окажется на этом отрезке пути. Она знала, что по всей реке стоят миралииты, а теперь у них к тому же были драконы. Поскольку она сняла ошейник, драконы теперь беспокоили ее сильнее миралиитов – а один из них как раз находился на берегу. Зверь сидел, сложив крылья, опустив голову и закрыв глаза. Все его тело покрывал свежий слой снега. Сури посмотрела на фрэя, продолжавшего пожирать ее взглядом. Видимо, это его дракон.

– Сочувствую, – сказала она. – Кто это был?

Фрэй округлил глаза, затем его взгляд смягчился.

– Подруга.

Сури кивнула.

– Это правда? – спросил он. – Война закончилась? Я слышал зов рога. Джерид сказал, фэйн Лотиан мертв, а Мовиндьюле собирается сразиться с Нифроном за трон и за исход войны.

Брин достигла цели.

Сури снова кивнула.

– По-моему, да.

– А когда Мовиндьюле победит Нифрона, ваша сторона действительно перестанет сражаться?

– Если победит.

Фрэй начал качать головой, и по его щекам потекли слезы. Его взгляд был прикован к дракону.

– Значит, я зря убил ее?

«Куда это ты собралась?» – прошептал в голове Сури знакомый голос.

Джерид.

Сури посмотрела на башню. Облака почти полностью скрыли солнце, и она его не видела. В башне было слишком много темных окон и потайных балконов, и он не показывался ей на глаза.

– Я иду домой, – сказала она.

«Нет, не думаю. Тебе надо вернуться в ящик, где твое место».

– Почему? – спросила Сури.

«Потому что ты – извращение, какого нельзя допускать».

– Что «почему»? – спросил фрэй-миралиит.

Сури с улыбкой указала сначала на башню, потом на свою голову.

– Джерид меня ругает. Что такое извра-чтение?

«Ужас и мерзость. Вот что ты такое. Искусство принадлежит только фрэям. Если тебя отпустить на свободу, ты научишь Искусству других рхунов. Этого никак нельзя допустить – никоим образом!»

Научу? – подумала Сури и закивала.

– Да… научу. Тура учила меня. И Арион. Вот что делают бабочки: показывают гусеницам, как летать. – Взглянув на Минну, она прибавила: – И насколько краше станет мир, если в нем будет больше бабочек.

Минна завиляла хвостом.

Сури улыбнулась в ответ, зная, что только Минна способна в полной мере оценить ее мысль. Джериду, судя по всему, надоело с ней разговаривать. Она посмотрела на Минну, терпеливо сидевшую на снегу.

– Минна, тебе не холодно?

Глядя на башню, фрэй с драконом заговорил:

– Но ты сказал, мы заключили перемирие, и я слышал зов рога. Сейчас у нас нет фэйна, так согласно чьему приказу ты… – Фрэй помолчал, прислушиваясь. – Это неправильно. Она ничего не делает. Она просто идет домой. Честное слово, Джерид, если бы не Закон Феррола, я бы приказал дракону вырвать глотку тебе, а не рхунке. В чем ее вина?

– Пойдем, Минна. – Сури прошла мимо фрэя и остановилась на берегу возле самой воды. Наклонившись, она порылась в снегу и отыскала подходящий камень. – Вот этот вполне сгодится.

Круглый, тонкий и почти плоский, он удобно лег Сури в руку. Она подняла его, напела мелодию и метко бросила камень. В полете он увеличился. Там, где он касался воды, вырастали опоры, и с каждым последующим его скачком рос мост. Пятнадцать изящных арок пересекли реку вверх по течению от башни.

Волчица взвизгнула.

– Небось завидуешь, что у меня есть руки, а, Минна?

– Будь осторожна. Джерид собирается… – начал было фрэй, и в этот момент прелестный каменный мост разлетелся на куски, осыпав реку обломками.

– Как грубо, – сказала Сури.

На балконе она увидела крохотную фигурку Джерида, вытянувшего руки.

«Вижу, ты потеряла ошейник».

– Сажать меня в клетку было более чем невежливо. Может, ты не знал, что мне не нравится, когда меня запирают в тесном пространстве, но даже если так, ты понимал, как мне будет холодно в дороге. А еще ты меня обманул, и я пытаюсь подавить свой гнев и не терять самообладания, но это нелегко.

«Клетки для тебя уже недостаточно».

Сури почувствовала, как он тянет силу. Она не слышала никакого шума, скорее это походило на осознание, но Сури воспринимала его как звук, как тона и высоты при плетении. Обычно при накоплении силы звук был низкий и горловой, но сейчас – высокий и свистящий.

Он использует башню, прогоняет через нее силу, фокусирует ее.

Последовала тяжелая, неуклюжая атака, словно он пытался прибить муху молотком. К Сури устремилась чистая сила в форме света и жара, похожая на ту, что убила Арион. Она уже играла в эту игру. В прошлый раз она отправила луч назад, но, зная, что в башне есть и другие живые существа, Сури отвела его в реку, отчего вода зашипела и поднялось большое облако пара.

Она посмотрела на молодого фрэя, который после первого взрыва предусмотрительно отошел от нее и создал щит.

– Он не имеет права нападать на тебя. Мы заключили перемирие.

– Ничего. – Она улыбнулась волчице, стоявшей рядом с ней. – Интересно, понравится ли Джериду, если я запру его в ящике.

Она вновь ощутила, как копится сила. Сури посмотрела на воду. Глыбы льда, плывшие в сторону водопадов, показывали силу течения.

– Дело в реке, верно, Минна?

Волчица снова тявкнула.

– Ты вовсе не такой сильный, правда, Джерид? – сказала Сури, обращаясь к башне. Она не знала, слушает он или нет, но предполагала, что слушает. Даже на расстоянии она чувствовала его страх. – Ты берешь всю силу из реки и из башни. Одна усиливает Искусство, а другая служит проводником. Вот почему ты никогда не покидаешь Авемпарту. Вот почему ты отправил Мовиндьюле отвезти меня в Эстрамнадон. – Она окинула взглядом спящие деревья, снег и лед, хмурое небо. Даже ветра не было, чтобы взять у него силу. – Без реки ты беспомощен.

Она вновь ощутила высокий свист, с которым Джерид вытягивал из водопада мощь. Сури отступила на шаг, сосредоточилась и пропела одну мощную ноту. Взмахнув руками, она перекрыла источник и почувствовала силу, с которой это произошло, словно эхо от звука захлопнувшейся двери. С деревьев сорвался снег. Несколько воробьев взметнулись в небо, но быстро опустились. Струя сменилась медленными каплями, а затем и они пересохли, оставив после себя иной мир. Мир тишины.

Река исчезла.

Меж двух берегов пролегало сухое русло. Не считая пары мелких лужиц, остались только песок, ил и камни – множество камней. Вместе с ревом водопадов стих и исходивший от башни свист, сменившись мертвой, зловещей тишиной.

«Что ты наделала!»

– Он недоволен, – пояснила Сури оцепеневшему фрэю, с открытым ртом глазевшему на высохшее русло. – Но теперь он знает, каково носить ошейник. Видишь ли, я кое-что узнала об Искусстве. – Сури обращалась ко всем, но смотрела на фрэя рядом с собой. – Ты это знаешь. – Она указала на зверя. – Любой, кто сотворил такое, знает. Сила приходит не извне. – Она прижала руку к груди. – Она рождается из боли, но более всего – из страсти и чувств. Ее питает взрыв эмоций. Однако это не обязательно должно быть горе. Это может быть радость. Понимаешь? – Она смотрела на фрэя. Выглядел он молодо, но определить его возраст было невозможно. Не исключено, что этот миралиит прожил уже тысячу лет. – Может, тебе не понять. Видишь ли, время утихомиривает страсть. Когда ты молод, ты полон жизни, но с возрастом река пересыхает. А вы, фрэи… вы живете так долго, что не можете поддерживать ее течение. По этой же причине вы не женитесь на всю жизнь, да? Арион говорила, чувства увядают, страсти угасают. Яркий огонь сгорает быстро, но горит жарко.

Сури оглянулась в сторону башни. Джерид отступил в тень, но она была уверена, что он ее слышит.

– Ты не зря боишься людей, владеющих Искусством, Джерид. Мы живем недолго, но хорошо. У нас меньше знаний и мудрости, но у нас есть страсть, и это придает нам сил. Мы всегда будем сильнее. Мы, люди-миралииты… – Она осеклась. Это звучало неправильно. Миралииты – племя фрэев. Люди, владеющие Искусством, – не миралииты. Люди, владеющие Искусством, это… – Бабочки, прекрасные, удивительные бабочки.

Сури улыбнулась не сводившему с нее глаз фрэю.

– Рада была познакомиться. – Она снова помахала и посмотрела на волчицу. – Давай на тот берег наперегонки, Минна.

Волчица помчалась по руслу, а за ней – женщина, бежавшая, как девчонка.

Глава двадцать восьмая

Гонка на колесницах

Иной раз кажется, будто дорога тянется вечно.

«Книга Брин»

– Брин и вправду выбралась? – спросила Мойя, пока они карабкались вверх по склону.

Одним из преимуществ смерти она считала возможность бежать и говорить одновременно. Как выяснилось, дышать вовсе не обязательно. Она все равно старалась дышать, но делала это скорее, чтобы успокоить себя, как некоторые грызут ногти или дергают себя за волосы. Дыхание было привычным, умиротворяющим ощущением, и ей оно было необходимо, ибо она пребывала в полной растерянности, до конца не понимая, что происходит.

Роан и Гиффорд, видимо, вернулись из Бездны, но она не знала, как им это удалось. Брин тоже вернулась и уже, буквально в мгновение ока, пересекла Нифрэл; по словам Беатрис, она несла с собой рог, который позволит Нифрону бороться за фрэйский престол. Никто, однако, ни слова не сказал о Тэше или Трессе. Мойя не знала почему. Сейчас все это не имело значения, потому что их вновь преследовала королева Нифрэла. К тому же оказалось, что у них еще есть возможность сбежать из загробного мира. Впрочем, как именно, тоже было пока неясно.

– Да, – ответила Роан. – Брин первой покинула Бездну. Позже за ней последовали мы с Гиффордом.

– Теперь вся башня светится, – доложил Тэкчин, оглядываясь на бегу. – Чтобы нас найти, она перевернет все царство.

– Я имела в виду, Брин выбралась из Пайра? – спросила Мойя. – Я что хочу спросить: у кого ключ?

– Был у Брин, – сказал Гиффорд. Он выглядел усталым и бежал с трудом.

Было еще кое-что, чего Мойя не могла понять: что именно произошло на мосту. Они с Тэкчином и Дождем наблюдали за Гиффордом и Роан через провал Бездны, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Когда облако рассеялось, на пустом месте возник новый мост, больше и крепче прежнего. Его будто вогнали в реальность, как вгоняют топор в полено.

Мойя почти не сомневалась, что это работа Гиффорда. За мгновение до появления моста он размахивал руками; дополнительным подтверждением служило замечание Дождя о Пердифе. Как ни странно, то, что Гиффорд теперь умел колдовать, казалось ей наименее необычным из всего, что она пыталась обдумать.

– Если ключ был у Брин, почему мы бежим? – спросила Мойя. – Если мы не можем…

– Брин его оставила, – сказал Гиффорд.

– Что?

Миновав последние выступы, они добрались до вершины хребта. Вновь стоя там, где впервые встретили Фенелию, осмотрели раскинувшийся внизу Нифрэл. Белая башня пылала, ее свет разливался во все концы, но в основном тянулся, словно ползучие корни, по равнине и вверх по склону, следуя за ними. Мойя с ужасом смотрела, как в их сторону устремляются белые полосы света.

– Она уже близко, – сказал Дождь.

– Дверь в Рэл в той стороне. – Тэкчин указал на лес костяных деревьев.

– Ключ там? – спросила Мойя. – Она что, под камнем его спрятала?

Эта мысль показалась ей абсурдной.

Как мы узнаем, под каким камнем? И если Феррол создала все камни, разве она не знает, где спрятан ключ?

– Чтобы попасть назад в Рэл, ключ не нужен, – сказала Роан. – Назад пройти можно. Нельзя только вперед, если там не твое место.

– Значит, Феррол может войти в Рэл? – спросила Мойя.

Ответом ей была ужасная тишина.

– Бежим! – закричала Мойя.

Войдя через дверь в Рэл, они окунулись в знакомый тусклый белый свет хмурого зимнего дня. Мойя боялась, что на том конце их ждет сущий кошмар, но Дроум, очевидно, не ждал гостей. Замок предстал пред ними целый и невредимый. Дроум явно любил порядок, и Мойя спросила себя, нет у него какой-нибудь картинки с изображением замка, поскольку тот выглядел в точности таким же, как до их злосчастного визита.

Они быстро преодолели горы с узкими тропами и крутыми перевалами и едва ли не в мгновение ока очутились на той красивой, широкой, идущей под гору дороге из белого кирпича, обещавшей значительно облегчить им остаток пути.

– Дождь, ты как? – спросила Мойя.

Гном усиленно работал короткими руками и ногами. Кирка у него на спине продолжала с силой биться о меч Мидеона.

– Лучше не бывает, – сказал он, улыбнувшись не свойственной ему широкой улыбкой.

Когда они добрались до жилищ, на дорогу высыпали люди, желавшие поглазеть на путников.

– Прочь с дороги! Отойдите! – кричала Мойя, размахивая обеими руками, чтобы разогнать зевак.

Мужья оттаскивали с дороги жен; матери хватали детей; все с любопытством продолжали таращиться.

– Извините, – сказал зевакам Гиффорд.

Мойя не понимала, за что он извиняется: за то, что едва не сбил с ног кого-то из них, или за то, что не остановился и не поддержал вежливую беседу? Зная Гиффорда, скорее всего, и за то и за другое.

Наконец дорога из белого кирпича выровнялась. Они вышли к малонаселенным полям, окружавшим главную долину и пестревшим дикими цветами. Теперь, вернувшись в Рэл, Мойя находила его красивым и мирным. Приятная перемена после темноты. Роан и Гиффорду он наверняка казался прекрасным после Бездны. Она хотела спросить, с чем они там столкнулись, как оттуда выбрались и почему вдруг так ярко сияли, но потом решила отложить этот разговор до тех пор, когда им не придется спасать свои жизни.

Спасать свои жизни. При мысли об этом она усмехнулась.

Затем она подумала о Тэше и Трессе, и усмешка исчезла.

Что с ними случилось?

Воображение рисовало самые разные картины. Может, на них напало какое-то чудовище. Тресса не сумела убежать, и ее проглотили. А Тэш, попытавшись выиграть время, чтобы остальные могли спастись, разделил ее судьбу. Или, быть может, на дне Бездны бушевало охваченное бурей море, и Тэша с Трессой смело волной, тогда как остальные смогли ухватиться за камни. Но это были только предположения и догадки. Одно можно было сказать наверняка: теперь, когда Гиффорд немного отдышался, они с Роан не выказывали ни малейших признаков усталости, а Брин, недавно промелькнувшая в небе, своим видом напоминала звезду.

Что же там было, в этой Бездне?

– То же самое дерево, – сказала Роан.

Мойя решила, что Роан говорит о дереве, которое видела по пути туда, но она давно поняла, что из слов Роан не следует делать очевидных и однозначных выводов.

– Что ты имеешь в виду, Роан?

– Мы в третий раз прошли мимо этого дерева.

В третий раз?

– Это невозможно, мы здесь всего дважды ходили.

– В третий раз в этом направлении, – поправила себя Роан.

Мойя осмотрела поля.

– В каком?

– В этом. – Роан указала не назад, а вперед. – Если пройдем еще раз, будет четвертый раз.

Если пройдем? Если?

Как и все остальные, Мойя целиком и полностью сосредоточилась на том, чтобы бежать как можно быстрее, но теперь начала внимательнее присматриваться к окрестностям. Во все стороны расстилались поросшие высокой травой поля. Ориентироваться было почти не на что, но вдалеке, у истока небольшого ручейка, возвышалось одинокое дерево. Глядя вперед, Мойя заметила мостик, вот только…

– Вам не кажется, что мы совсем не приближаемся к мосту?

– Я подумал о том же, – сказал Гиффорд.

– Стойте! – закричала Мойя, и все замерли на месте и, сгрудившись, посмотрели на нее.

– В чем дело? – спросил Тэкчин.

– Не знаю. – Мойя подняла руку, осмотрелась, прислушалась.

Она уставилась на дерево. Какое-то фруктовое дерево, с раскидистой кроной, не очень высокое. И вдруг прямо у нее на глазах дерево переместилось. Секунду назад оно было прямо перед ними и вот уже очутилось на четверть мили впереди. Все произошло в мгновение ока. Сдвинулось все: трава, мост, дерево – все, кроме дороги.

Но дело вовсе не в дороге…

Мойя сошла с белого кирпича в высокую траву.

Тэкчин с любопытством посмотрел на нее:

– Что ты…

И вдруг он оказался на четверть мили позади.

– Уйдите с дороги! – закричала Мойя, для убедительности размахивая руками.

Тут она услышала знакомые раскаты грома – не в небе, но на дороге позади них. По белому кирпичу с грохотом мчалась огромная колесница, запряженная четверкой белых лошадей.

Королева вошла в Рэл, и она…

Мойя не верила собственным глазам, но все же закричала:

– Королева тянет дорогу назад!

Путники соскочили с дороги. Дождя, двигавшегося медленнее остальных, отбросило еще на четверть мили назад.

– Бежим! – Стоя в зарослях овсяницы, лютиков и крестовника, Мойя следила за тем, как остальные рвутся к ней. – Сын Тэтлинской ведьмы! Бегите! – Все и так бежали изо всех сил, но она не могла не кричать.

– Уходи! Скорее! – откликнулся Тэкчин. – Не жди нас!

– Придется! Я не смогу одна выбраться. – И все же она поспешила вперед. – Давай же, Дождь! – закричала Мойя, когда Тэкчин, Роан и Гиффорд наконец поравнялись с ней.

– Королева не шутит, – заявил Тэкчин, подбегая к Мойе.

– Да ну? – воскликнула та. – А обычно Феррол, по-твоему, легкомысленно относится к своим делам? Мне так не показалось.

Как только Дождь их догнал, они вновь бросились бежать, но теперь стало ясно, что расстояние между ними и королевой быстро сокращается.

Тэкчин обернулся:

– Думаю, ничего у нас не получится.

– Получится! – рявкнула Мойя.

Миновав поля, они оказались в деревнях. Повсюду толпились люди, чье внимание привлекли громоподобный топот копыт, стук колес по кирпичу. В отличие от Нифрэла, здесь подобное, наверное, никогда не происходило. Колесница мчалась на полном ходу, повсюду разносились крики.

Все пятеро вытянулись длинной колонной, во главе которой шла Мойя, а замыкал шествие Дождь. В деревнях было трудно понять, в каком направлении двигаться, а дома теснились так близко друг к другу, что путникам не оставалось ничего иного, как вернуться на дорогу. Мойя тешила себя надеждой, что проклятие снято, но удача была не на ее стороне.

Когда отряд вновь перешел на бег, дорога опять дернулась назад. Мгновение спустя Дождь рухнул под копыта лошадей и колеса королевского экипажа. Колесница перескочила через его тело. Мягкий шлепок о кирпичи, секундный сбой монотонного цоканья лошадиных копыт – вот и все, что услышали путники. Поняв, что случилось, они едва успели отскочить в стороны, дабы избежать участи Дождя.

Королева придержала лошадей. Животные громко заржали и, тяжело дыша, с фырканьем повернулись боком к дороге. Прямо на ходу Феррол сошла с колесницы и направилась к беглецам.

Мойя выпустила град стрел, но все они сгорели в полете. Каждая превращалась в пепел еще до того, как ей на смену поспевала другая, а последняя даже опалила тетиву. Гиффорд обнажил меч, которого раньше у него не было, но клинок обернулся мерцающей змеей. Он ошеломленно вскрикнул и отшвырнул его.

– Ты ярко сияешь, мальчик мой, но не тебе со мной тягаться, – изрекла королева.

Тэкчин решил не тратить время на королеву и нацелил свой клинок на змею, зашипевшую на Гиффорда. Разрубив ее надвое, он посмотрел на королеву. Та не двигалась, молча наблюдая за ним. Тэкчин нахмурился и убрал меч в ножны.

– Что ж, было весело, не правда ли? – воскликнула Феррол. – Давненько мне не доводилось принимать участие в хорошей погоне, сколько уже… – Она свела брови и пожала плечами: – Ох, одному Этону ведомо сколько.

Феррол сияла не так ярко, как в Нифрэле. Мойя не могла понять почему: то ли общий свет Рэла поглощал ее личное сияние, то ли королева и в самом деле утратила часть силы. Конечно, она все еще обладала несомненной мощью и наводила не меньший страх: все те же острые скулы и тонкие как лезвия губы. Красавицей Мойя ее бы не назвала, но в ней была какая-то привлекательность, суровое, безжалостное очарование.

Как у льда.

– У вас есть кое-что, чего я хочу, – обратилась королева ко всем сразу, поворачиваясь так, что плащ взметнулся в воздух и закружился вокруг нее.

Земля неожиданно затряслась. Путники пошатнулись, пытаясь удержаться на ногах. Мир вокруг содрогался. Королева тоже едва не потеряла равновесие, и уверенное выражение на ее лице сменилось тревогой.

– ФЕРРОЛ! – раздался из земли громоподобный голос.

– Эгат! – тихо выругалась королева.

Из земли показалась голова, лицо, сложенное из белых кирпичей.

– Как ты посмела вот так заявиться ко мне домой! – Кирпичи упали, обнажив поднимающееся тело Дроума. На его бородатом лице не было той веселой улыбки, которая запомнилась Мойе. Сейчас он сурово хмурился, но, по счастью, смотрел не на них. – Только я привел замок в порядок, как ты ломаешь мою дорогу!

Гигантская фигура, выросшая из земли, ничуть не испугала королеву.

– Так пойди почини ее и оставь нас в покое!

Дроума это, разумеется, не развеселило.

– Убирайся из Рэла, а не то я…

– А не то что? – огрызнулась королева.

– Не испытывай мое терпение, сестра!

Дроум вытянулся в полный рост, возвышаясь над ними, и сжал руки в кулаки, похожие на гигантские кувалды.

Из домов высыпали люди. Близко никто не подходил. Сбившись в небольшие группки, они испуганно взирали на происходящее. Некоторые вскинули руки, словно готовясь в любой момент прикрыть ими глаза, чтобы ничего не видеть. Почти все они были среднего возраста – уже не подростки, но еще без морщин. Такими они хотели себя видеть – или такими они себя видели. Мойя вспомнила, сколь немногим из ее друзей детства удалось повзрослеть.

– Не будь глупцом! – вскричала Феррол. – У них ключ, дубина!

Гнев Дроума слегка поутих. Он обратил взор на Мойю:

– Ключ Этона? Это правда? Он у вас?

– Нет, – поспешила ответить Мойя, ощущая странное желание говорить правду.

К счастью, ключа у нее действительно не было.

Дроум наклонился, окутав их своей огромной тенью, и принялся рассматривать каждого в отдельности. Заметив Дождя, он вздохнул.

– Вставай, сын! – рявкнул он, и Дождь резко поднял голову, как будто просто ненадолго прилег подремать.

Сбитый с толку гном осмотрелся по сторонам. Мойя знала, что он сейчас испытывает, и сочувствовала ему. Затем Дроум снова обратил внимание на Мойю и Тэкчина.

– Вам двоим здесь не место. Благодаря вашим амбициям и умениям вы принадлежите ей. – Он кивнул в сторону Феррол. – Если сестра заблуждается, то зачем вы здесь?

– Мы… – Мойя окинула взглядом толпу и, к своему разочарованию, не заметила ни одного знакомого лица, – пришли навестить родных. В прошлый раз у нас было так мало времени, что мы не успели с ними повидаться. А что, это запрещено?

Дроум окинул ее скептическим взглядом.

– Это ложь, – заявила Феррол. – Она принадлежит мне, и, как и все мои души, она эгоистичная, самовлюбленная врунья.

– Эй! Полегче! – возмутилась Мойя.

– Ключ у них, и они пытаются с его помощью сбежать. У Мойи из Далль-Рэна нет родных, по крайней мере таких, которым есть до нее дело. У нее нет причин возвращаться, кроме как…

– Есть, – раздался из толпы тонкий голос. – Я ее родня. Я ее мать.

Толпа на мгновение затихла. Все головы повернулись на голос.

Вперед выступила невысокая женщина. Она выглядела красивой, молодой, яркой и живой, так что Мойя не сразу узнала ее. Когда она видела мать в последний раз, Одри напоминала грязную высохшую лужу. Годы, полные страданий и тяжелого труда, не были к ней добры. Одри Первая была человеком, который всегда найдет ложку дегтя в бочке меда. Ядовитый характер оставил отпечаток на ее внешности; выглядела она так, как, по мнению Мойи, должна была выглядеть Тэтлинская ведьма. Все проклятия, которыми Мойя годами осыпала ведьму, на самом деле были адресованы матери. Но эта женщина разительно отличалась от той, которая осталась в ее воспоминаниях. Эта женщина была прекрасна.

– И моя дочь говорит правду, – сказала Одри Феррол. – Когда они проходили тут в первый раз, я не успела с ней повидаться. – Она посмотрела на Мойю. – Я слышала об этом от других. Все говорили, что она пришла и, возможно, еще вернется. Но я не верила. Не думала, что она и в самом деле придет… ну, во всяком случае, ко мне.

У Мойи перехватило дыхание.

– Правильно, моя дочка без царя в голове. Даже камень мне не дала, когда отправила сюда. И, честно говоря, если бы я сейчас не видела ее своими глазами, ни за что бы не поверила. Но, может, надо было… – Одри смерила королеву немигающим взглядом. – Я всегда думала, что из нее вырастет неудачница под стать мне. Оказывается, она жила достойно. Стала щитом вождя, а потом и щитом кинига. Вела войска в бой против ваших фрэев и победила. Стало быть, я ошибалась на ее счет.

Королева зашипела:

– Ну, есть у нее мать, и что? У кого их нет? – Феррол прошла по белым кирпичам, приблизившись к Мойе. Белый плащ развевался за ней. Тонкие губы растянулись в зверином оскале. – Если вы такие невинные, почему вы убегали?

– Вы нас преследовали, – ответил Гиффорд. – На колеснице. – Он указал на Дождя в качестве доказательства необходимости бежать.

Мойя кивнула, соглашаясь. Она стояла лицом к королеве, но четко осознавала, что рядом с ней ее мать, которая смотрит на нее. Она боялась повернуться, боялась того, что может увидеть. Мойе необходимо было сохранять спокойствие.

– Обыщите их, – велела королева. Никто не двинулся с места. Тогда она повернулась к Дроуму: – Ну же! Нельзя позволить им сбежать с ключом.

Дроум нахмурился, но кивнул и жестом указал на пару зевак.

– Вперед! Обыщите их!

Мойя затаила дыхание, когда один из мужчин подошел к Роан.

Гиффорд тоже это заметил.

– Нет! – воскликнул он и встал между ними.

Королева ринулась вперед. Она схватила Гиффорда за горло рукой с тонкими пальцами и острыми ногтями.

– Да, ты ярко сияешь. Ты честный. Ты сможешь ответить. – Королева положила свободную руку ему на голову и провела ногтями по волосам. – Скажи мне правду. Ключ у тебя?

Феррол оцарапала ногтями кожу на голове Гиффорда. Дрожь прошла по всему его телу, вплоть до кончиков пальцев.

– Скажи мне правду. Ключ у тебя?

– Нет, – процедил Гиффорд сквозь стиснутые зубы.

– Он у кого-то еще?

– Нет.

Королева выглядела озадаченной и весьма недовольной, но в ее глазах впервые промелькнуло сомнение. Затем она улыбнулась и прищурилась, лицо ее приобрело зловещее, жестокое выражение.

– Ты знаешь, где он?

Она снова царапнула его по голове, отчего Гиффорд, вопреки воле, страшно задергался, словно был марионеткой в ее руках.

– Нет.

Улыбка королевы исчезла.

– Кто-нибудь из вас знает, где ключ?

– Нет.

Ледяное лицо исказилось от недоумения. Еще мгновение Феррол в ошеломлении держала Гиффорда, затем отпустила.

– Но… – произнесла она, всматриваясь в их лица.

– Ну что, Феррол, ты довольна? – спросил Дроум.

Королева покачала головой.

– Бессмыслица какая-то:

– Вовсе нет, – заявила Одри. – Моя дочь так сильно хотела повидать мать, что ослушалась саму королеву Нифрэла.

Мойя ощутила прикосновение рук к плечам. Повернувшись, она увидела свою мать, хотя и не ту, которую знала когда-то. Эта женщина смотрела на нее с намеком на улыбку и как будто гордилась дочерью.

Феррол гневно уставилась на Одри, и, к вящему изумлению Мойи, мать отмахнулась от королевы жестом, каким обычно прогоняют кошку.

– Возвращайтесь к себе и оставьте нас в покое.

– Да, – пророкотал Дроум, – вот именно, прочь отсюда!

Фыркнув, королева одарила их и Дроума полным презрения взглядом и, не сказав больше ни слова, взошла на колесницу. Лошади с храпением помчались назад по дороге из белого кирпича. Души смотрели ей вслед, пока она не скрылась. К тому времени Дроум тоже исчез, хотя Мойя не видела, как это произошло.

Одри по-прежнему держала Мойю за плечи, и та с большой неохотой повернулась к матери:

– Спасибо.

Одри улыбнулась в ответ.

– Мама, – нахмурившись, сказала Мойя. – Я… я на самом деле не к тебе пришла. Знаю, это звучит ужасно после всего, что ты только что сказала и сделала для нас, но это правда. И я понимаю, что была не права. Я должна была дать тебе камень, но я…

Одри коснулась пальцем губ дочери:

– Знаю.

– Знаешь?

– Я твоя мать, Мойя, а не идиотка.

– А?.. А! Так ты просто… – Зря Мойя решила, что мать наконец-то ею гордится. Растворившись, эта мысль оставила после себя знакомую застарелую боль. Ее мать снова выискивала недостатки в своей никчемной доченьке. Мойе казалось, будто она проснулась в холодной реальности, где мать никогда и слова доброго о ней не скажет. Мойя вздохнула и, опустив плечи, кивнула: – Конечно, ты солгала. Хитроумно. Спасибо.

Одри окинула ее привычным хмурым взглядом и покачала головой, давая понять, насколько дочь ее разочаровала:

– Все еще думаешь, что все на свете знаешь, верно?

– Я просто хотела поблагодарить…

– Не будь дурой. Я не лгала, чтобы спасти тебя.

– Ох… Ладно… – Мойя кивнула. – Тогда ради кого ты солгала?

Одри закатила глаза:

– Я сказала правду, маленькая поганка.

– Правду?

– Она мне сначала не поверила. – От редеющей толпы отделилась знакомая приземистая фигура Падеры. – Мне пришлось ей трижды повторить, да потом еще притащить Арион, Сару и десяток мальчишек, сражавшихся в Грэндфордской битве, чтобы она поверила.

– Во что поверила?

– Что ее девочка хорошо прожила жизнь. Что она чего-то добилась. Что она стала щитом кинига, защитницей народа и признанной героиней.

Одри отвернулась и пошла прочь.

– Мама?

– Не надо. – Одри махнула рукой через плечо. – Я знаю, какого ты обо мне мнения. Ну и ладно. Я просто хотела сказать то, что сказала. Рада, что смогла тебя выручить. – Она всхлипнула и вытерла глаза. Мать плакала. – Я оставлю тебя в покое. Уверена, у тебя много важных дел.

Она начала проталкиваться сквозь толпу.

Мойя побежала за ней, схватила ее и попыталась обнять, но Одри в испуге отшатнулась. У матери и дочери было так мало опыта в выражении теплых чувств, что обе замерли в немом изумлении, сосредоточенно глядя друг на друга. Наконец Мойя сдалась.

– Мама, прости меня.

– За что?

– За то, что я была плохой дочерью.

– Я только что сказала, что горжусь тобой. Ты меня никогда не слушаешь, да?

– Ладно, хорошо, тогда за то, что не пришла на твои похороны и не дала тебе камень…

Одри вытерла нос и кивнула:

– Вот этого я не заслужила. Я была не настолько ужасной матерью.

– Да, верно… ты права. Прости меня.

– Ну, я все-таки добралась сюда.

Мойя отпустила ее, но женщины продолжали неловко стоять друг перед другом.

– У меня тут есть дом, – сказала Одри. – Небольшой, но ты можешь остановиться у меня, если захочешь.

Мойя посмотрела на Тэкчина. Одри проследила за ее взглядом.

– Его тоже приводи.

– Да не в этом дело, – сказала Мойя. – Мы тут не останемся. Ну… я так думаю, но нам нужен ключ. – Она повернулась к гончару: – Гиффорд, что происходит? Ты обманул Феррол?

Гиффорд покачал головой:

– Ее не обманешь. Это как…

– Ага, я знаю, но тогда… не понимаю. Ты сказал… что не знаешь, где ключ.

– Я и не знаю. Мне только сообщили, что он здесь и в надежном месте.

– Что? – Мойя изумленно уставилась на него. – А как же мы его найдем?

– Могли бы и спросить, – ответила Падера, прищурившись и сморщив похожее на раздавленную дыню лицо.

– Ты! – Мойя резко повернулась к старухе.

– Ну а у кого еще, по-твоему, она бы его оставила? У Дарби?

Падера открыла для них врата, а затем сунула ключ себе между грудей. Там она могла спрятать расческу, шляпу и послеобеденную закуску; понятно, почему карманы Роан ей так никогда и не пригодились.

– Разве мы не должны взять его с собой? – спросила Мойя.

Старуха покачала головой:

– Брин попросила посторожить ключ для вас всех. Тэш и Тресса все еще внизу, верно?

Гиффорд кивнул:

– Но не думаю, что им удастся выбраться.

– Я дам им еще немного времени. Насколько я поняла, тела, которые вы оставили наверху, не могут храниться вечно. Я должна подождать, а потом выйти и отдать ключ даме по имени Мьюриэл.

– А что будешь делать потом? – спросил Гиффорд.

Падера рассмеялась:

– Где? Там, наверху? – Она указала на врата. – Боишься, приду тебя пугать? Что ж, я достаточно пожила и теперь хочу отдохнуть здесь с моим Мелвином и детьми. Мьюриэл должна дать мне другой камень, с его помощью я и вернусь сюда. – Она подмигнула. – Не могу же я оставить Мелвина одного, а то еще на других начнет заглядываться.

– Хорошо, – сказала Мойя, – но остерегайся королевы и Дроума.

– Сомневаюсь, что мне придется долго его хранить. – Она прижала руку к груди. – Между прочим, вам пора, не так ли?

– Да, – сказал Гиффорд, обнял и поцеловал Падеру. – Спасибо тебе. За все.

За воротами они нашли реку. Теперь ее озарял льющийся из Рэла свет, а вода казалась темной и неприятной. Толпа рассеялась, но одна фрэя осталась сидеть на каменистом берегу. Она плакала. В ярком свете Рэла блестели мокрые от слез щеки, темнели запавшие глаза, приоткрытые губы дрожали.

Гиффорд, всегда готовый прийти на помощь, установил, как ему казалось, причину слез и подошел к фрэе.

– Ты умерла. Тебе надо войти в ворота, – сказал он. – За ними Рэл. Все, кого ты знаешь, ждут внутри.

– Нет. – Фрэя покачала головой. – Я пыталась войти, но не могу.

Все обменялись озадаченными взглядами.

– Ну конечно можешь, – сказала Мойя. – Врата широко открыты.

– Там неплохо, – добавила Роан. – Тебя ждут родные и друзья.

Фрэя вновь покачала головой:

– Меня не ждут. – Она обратила взор на Тэкчина. – Я нарушила Закон Феррола. Там барьер. Я никогда не смогу войти.

Тэкчин оцепенел, словно фрэя ему угрожала.

– Кого ты убила?

Фрэя не ответила.

– Нам пора, – сказала Мойя.

Тэкчин кивнул, но продолжал медлить, прикусив губу и глядя на плачущую фрэю.

– Мне было всего сто двадцать восемь, – сказала она ему. – Совсем ребенок. Что мне теперь делать?

Миновав ее, отряд спустился к кромке воды.

– Куда вы идете? – спросила фрея.

– Обратно, в свой мир.

– Это возможно?

– Нужно только перышко, – сказал Гиффорд. Роан встревожилась. – Успокойся, Роан, – сказал ей Гиффорд. – Это же не настоящее перышко, помнишь? Просто идея полета.

Роан успокоилась и кивнула.

Вскоре все они держали в руках маленькие белые перышки и радостно улыбались, будто выиграли приз. Юная фрэя встала и подошла поближе, чтобы посмотреть.

Глядя вверх по течению, Мойя покачала головой:

– Умирать было ужасно, так что вряд ли возвращаться будет приятно. И все же… здорово будет снова увидеть солнце. Почувствовать его, да?

– Что мы должны делать? – спросил Тэкчин.

Мойя пожала плечами и всплеснула руками:

– Чтоб я знала, Тэт меня раздери!

– Тебе, пожалуй, нужно подобрать новое ругательство, – посоветовал Гиффорд.

Мойя подняла голову:

– Наверное, ты прав.

Постояв еще немного на месте, Мойя взяла Тэкчина за руку. Гиффорд взял за руку Роан. Дождь остался в одиночестве. Затем Роан предложила гному свою руку, и тот с благодарностью улыбнулся.

– Это впервые, – заметил Гиффорд.

– Думаю, у меня в будущем много первых разов, – смущенно призналась Роан. – Я оставила в Бездне тяжелую ношу.

– Вы просто вернетесь назад? – спросила фрэя.

– Ага, – подтвердил Тэкчин.

Она покосилась на Врата Рэла, затем, развернувшись на левом каблуке, посмотрела на верховья Реки Смерти и сказала:

– Не знала, что так можно.

Глава двадцать девятая

Встречи и прощания

Тогда мне впервые стало жаль Нифрона. Учитывая все, что я о нем знала, я сомневалась, что это когда-либо повторится.

«Книга Брин»

Глядя на прекрасную, взмывающую к небесам башню Авемпарту, Персефона на мгновение забыла о терзавших ее страхах.

Людям редко доводилось стать свидетелями великих событий. Всю их значимость очевидцы осознавали лишь годы спустя. Они всегда говорили что-то вроде: «В то время я даже не подозревал…» – или: «Если бы я только знал…» Сама Персефона даже не представляла, какую решающую роль сыграет в войне Грэндфордская битва. И уж точно не догадывалась о значении того утра, когда она встретила девочку-мистика или когда ее спас высокий, красивый дьюриец. Не подозревала она и о том, какое важное решение принимает, отправляя птицу с посланием в Эстрамнадон. Однако сейчас, на подходе к Авемпарте, Персефона точно знала, что теперь мир изменится навсегда.

После нескольких дней пути представители Военных сил Запада прибыли к берегам печально знаменитой реки Нидвальден со всей помпезностью, на которую была способна делегация из двадцати человек. Это великолепное собрание включало в себя Персефону, ее сына Нолина, Джастину, инстарья, живших в Драконьем лагере, горстку добровольцев и Брин, почти на все время путешествия уединившуюся в повозке. Нифрон уже был на месте. Протрубив в рог, он сразу отправился в башню на колеснице, чтобы заявить о намерении бороться за Лесной Трон.

Еще на западном берегу Персефона объявила привал. Они не заметили ни единого фрэя или дракона. Процессия остановилась на каменистом плато, откуда открывался вид на реку с башней. Нифрон много лет пытался найти переправу, но Персефона не могла взять в толк, зачем ему это надо. Насколько она могла судить, кто угодно мог с легкостью перейти с одного берега на другой. Река пересохла, водопады исчезли.

С камня поднялась и зашагала им навстречу знакомая фигура. Девушка была одета в роскошную синюю ассику, искрившуюся, словно вода в солнечный день. Она шла не одна, и Персефона в изумлении уставилась на белую волчицу подле нее.

– Сури! – воскликнула она и бросилась навстречу. – Я думала… мы все думали…

Они встретились у дороги и заключили друг друга в объятия.

– Я так горжусь тобой, – заявила Персефона. – И Минна! – Она почувствовала, как волчица потерлась о ее ногу. – Как это возможно?

– А разве есть что-нибудь невозможное? – широко улыбаясь, ответила Сури.

В ее голосе звучала уверенность, которой Персефона раньше не замечала.

Киниг внимательно осмотрела ее. Никаких шрамов или синяков, все зубы и пальцы на месте, одета в прекрасную ассику.

– С тобой все хорошо? Они тебя не ранили?

– Пытались.

Персефона помрачнела:

– Это было ужасно?

Сури на мгновение задумалась:

– Иногда.

– Они заперли тебя в клетке, да? Наверное, это был кошмар.

Сури кивнула:

– Но… не все плохое на самом деле плохо, и не все хорошее на самом деле хорошо. Понимаешь?

– Кажется, да, – улыбнулась Персефона, невероятно радуясь тому, что видит Сури, видит живой и здоровой. – Ты говоришь как мудрый мистик. Значит ли это, что ты совершила собственный Забег Гиффорда? Исполнила пророчество Арион?

– Да, надеюсь. – Сури обратила взор на башню. – Во всяком случае, скоро мы об этом узнаем, не так ли?

– Разобьем лагерь здесь, госпожа киниг? – спросил Хиддл, сын Бэрстона из клана Уоррик, ожидавший вместе с другими на дороге у отвесного каменистого берега.

– Думаю, да. – Она посмотрела на Сури: – Здесь безопасно?

– Фрэи перебросили войска на противоположный берег. Нифрон в башне. Можете просто перейти. Заключено перемирие, поэтому вас никто не тронет. Они к этому относятся очень серьезно. Если Нифрон не проиграет, думаю, вы будете в безопасности. – Сури задумчиво постучала пальцем по губам и прибавила: – Но Джериду я бы доверять не стала, а Мовиндьюле – настоящий змей. Имали и остальные члены Аквилы чуть получше, но у них нет реальной власти. – Сури помолчала и повернулась к ней: – Но ты не думай, что они все плохие. Есть и хорошие. Например, Трейя помогла мне, когда я больше всего в этом нуждалась, а один миралиит отказался натравить на меня дракона, несмотря на приказ Джерида. А еще была Макарета, пусть молодая и избалованная, но все же хорошая. Или могла бы такой стать. – Сури скривилась, хмурясь и улыбаясь одновременно. – Макарета прожила больше столетия, но я во многом была старше нее. – Сури сжала руку Персефоны, подчеркивая свои следующие слова: – Я выяснила, что возраст измеряется не годами, а дорогами, по которым мы путешествуем. Крутая тропа укрепляет мышцы, смекалку и сочувствие, а легкая лишь подпитывает равнодушие. Ты больше других помогла мне этому научиться. Спасибо.

Река, может, и пересохла, но внутри Персефоны будто прорвало плотину от этих слов, и она разрыдалась.

– Что с тобой? – спросила Сури.

– Моя дочка повзрослела.

Сзади доносились звуки передвигаемого снаряжения и развертываемых палаток, а затем…

– Сюри, Сюри! – закричал Нолин.

Вырвавшись из рук Джастины, сын Персефоны бросился к ним, но резко остановился, заметив волчицу. Выпучив глаза, он в страхе попятился.

– Это Минна, – наклонившись, сказала Сури мальчику. Затем она указала раскрытой ладонью на волчицу. – Минна, это Нолин.

– Он кусается? – боязливо спросил мальчик.

– Только если станешь называть ее «он».

Малыш оцепенел. Сури со смехом взъерошила ему волосы и выпрямилась.

– Относись к Минне с уважением, и она ответит тебе тем же. Минна – мудрейшая волчица в мире.

– Можно… можно ее погладить?

– Это решать Минне.

– Это опасно?

Задумавшись, Сури покачала головой:

– Все в мире опасно. В полной безопасности ты не будешь никогда, Нолин. Либо Минна разрешит тебе, либо она тебя съест.

Она произнесла это почти серьезным тоном, отчего глаза мальчика стали еще больше.

– Что произошло с рекой, Сури? – спросила Персефона. – Я думала…

– Она мне мешала, – с небрежным равнодушием ответила Сури, будто речь шла о ветке, попавшей ей под ноги.

Персефона в ошеломлении уставилась на пересохшее русло.

– Это сделала ты? Мы годами мучались. Нифрон знает? Ох, как же он рассвирепеет!

Сури снова наблюдала за Нолином, который подобрался поближе к Минне, но руки к ней не протягивал.

– Раньше я не смогла бы это сделать, – объяснила Сури. – Как я уже говорила, не все плохое на самом деле плохо. Река вернется. Я люблю реки. Неправильно было бы долго держать ее в клетке. Это я знаю из своего опыта. Она уже возвращается. К завтрашнему дню водопады снова взревут.

Нолин не сводил взгляда с Минны.

– Будешь ее гладить? – спросила Джастина.

– Она может меня съесть, – ответил мальчик. – Сюри так сказала. – Он вопросительно посмотрел на мать.

Персефона пожала плечами:

– Жизнь – сплошной риск, Нолин, но это не должно тебя останавливать. Нельзя позволять страху мешать тебе жить. Только следи, чтобы риск был того достоин и оправдан.

Мальчик робко положил руку Минне на голову, потер ее шерсть и широко заулыбался.

– Брин с тобой? – спросила Сури.

– В повозке, – ответила Персефона. – Она… она умерла, но теперь, мне кажется, с ней все хорошо. Наверное, это звучит…

– Я знаю, что произошло, – сказала Сури. – Я только хотела с ней попрощаться перед уходом.

– Ты не останешься?

Сури покачала головой:

– Нам с Минной пора возвращаться домой. Буря закончилась, госпожа, – прибавила она с озорной улыбкой, вспоминая их первую встречу. – Тучи рассеиваются. Мы с Минной хотим к весне вернуться в Долину Боярышника. У нас там много дел. Но вам с Нолином мы, конечно, всегда будем рады. Я познакомлю вас с Фрибл-Библом и научу Нолина собирать клубнику и прогонять гулгансов из сада. Летними ночами светлячки будут водить хороводы под песни, которые мы будем петь.

Она поцеловала Персефону и Нолина, после чего мистик и белая волчица направились к повозке Брин.

Остальные смотрели ей вслед.

– Она не совсем нормальная, да? – сказала Джастина.

– Верно, – ответила Персефона. – Она – бабочка.

Брин боялась, что у нее закончатся чернила. Их было не так много, и она не знала, как изготовить новые. Чернилами ее всегда обеспечивала Роан и никогда не сердилась, если Брин просила еще. Казалось, Роан всегда рада помочь.

А теперь Роан мертва.

Нет, – сказала себе Брин. – Сосредоточься. Пиши дальше.

Мне нужно, чтобы ты закончила это… По твоей книге все народы научатся читать и писать. Это снова даст им общий язык, позволит общаться друг с другом, как раньше. А прочитав твою историю, они узнают, что когда-то были одним народом, рожденным из пяти одинаковых семян, от одной матери и одного отца. Это откроет путь к объединению.

Странным было то, что, по оценке Брин, и чернила, и пергамент уже давно должны были закончиться. У нее в запасе было не так много материалов, однако стоило только потянуться за новым листом, как он оказывался под рукой. Стоило ей окунуть перо в чернила, как оно было полным. Более того, раньше после трех исписанных листов ей всегда требовалось новое перо. Кончик неизбежно изнашивался, ломался или обтрепывался. Сейчас же она писала, ни разу не поменяв пера.

Брин работала несколько дней почти без перерыва. Повозку трясло, и, вопреки обещанию Малькольма предоставить ей роскошное средство передвижения, постель Брин теснилась между мешками с мукой и бочками с вином. И все же ей удалось не только не опрокинуть чернильницу, но и писать четко. Она торопилась, стараясь как можно скорее записать все, что произошло; однако ее почерк еще никогда не был столь аккуратным, а страницы – свободными от клякс.

Не заметив, что они уже прибыли на место, Брин сидела в повозке и продолжала писать. Она как раз описывала последний разговор с Мьюриэл, когда по бортику повозки постучали.

– Уходите. Я занята, – отмахнулась Брин.

Кто-то заскулил, и она подняла голову.

Перед повозкой стояла Сури, а рядом с ней Минна.

– Я думала, ты умерла, – сказала мистик.

Теперь Брин действительно чуть не опрокинула чернильницу, бросив перо и выскочив из повозки, чтобы обнять мистика.

– Я это уже делала, но ты ничего не почувствовала, – сказала ей Брин, а потом опустилась на колени и обняла Минну. – Большое тебе спасибо, Минна, без тебя я бы не справилась.

Брин почесала шею Минны; судя по тому, как волчица подняла голову, ей это понравилось.

– Плыть против течения ужасно неудобно, правда?

Брин осмотрелась и заметила, что они уже на берегу Нидвальдена.

– Я не про эту реку, – сказала Сури. – А про ту, что ведет к Рэлу.

Брин в изумлении уставилась на нее:

– Откуда ты знаешь…

– Вытащить Арион оттуда было очень трудно. Кошмарное течение.

– Правда, – согласилась Брин. – Я и забыла.

Сури опустила голову и потерла руки.

– Ты ее видела?

– Арион? Да. – Брин кивнула. – У нее все хорошо. Она в Рэле. По-моему, ей нравится, как там спокойно.

Сури кивнула, не отрывая взгляда от земли:

– Спасибо.

Брин схватила ее за плечи:

– Нет… тебе спасибо.

– Это не я умерла и воскресла.

Брин смущенно улыбнулась. Похоже, ей теперь придется выслушивать это от каждого. Она – та, кто избежал смерти, пройдя через весь загробный мир. Ей не очень хотелось все это слушать.

– Когда намечается это событие? Бой…

– Думаю, завтра рано утром. Придется тебе навестить меня и рассказать, как все прошло.

– Ты не будешь смотреть?

Сури покачала головой:

– Мы с Минной идем домой.

– Но мы ведь еще увидимся? – спросила Брин.

– Думаю, ты это уже доказала. – Сури улыбнулась. – Однажды, когда река принесет меня к тем вратам, ты, надеюсь, все мне там покажешь. Покажешь, где найти Арион.

– Ох, вряд ли это будет сложно. Подозреваю, у врат соберется большая компания, чтобы поприветствовать тебя.

Видимо, эта мысль пришлась Сури по душе. Она улыбнулась:

– Между тем тебе стоит научиться читать. Поверить не могу, что мне пришлось рисовать картинки!

– Идем, Минна, пора домой. Так и чувствую, что в саду полно гулгансов. То-то они удивятся, когда мы вернемся!

Прибыли не только Мовиндьюле и члены Аквилы. Пришли сотни фрэев, пожелавшие воочию наблюдать поединок. Персефона видела, как они выстраиваются на дальнем берегу, подвижные фигурки в ярких одеяниях, выделяющихся на фоне белизны снега. Толпа заняла весь берег, протянувшись до тенистых опушек леса, где Персефона разглядела палатки. Теперь, когда русло реки вновь начало наполняться, миралииты оказали людям любезность, перекинув над водой мосты с обоих берегов, сходившиеся у башни. Это были невероятно длинные, хрупкие на вид переправы, созданные из такого же растянутого камня, как сама башня, и они вовсе не выглядели надежными.

– Потрясающе, – сказала Персефона, когда они с Нифроном шли по новой переправе. Запрокинув голову, она посмотрела вверх. – Эта башня невероятна. Эстрамнадон такой же?

– Нет, – ответил Нифрон. – Там нет ничего подобного. Авемпарту создали миралииты.

Они направлялись в башню, где должна была состояться встреча перед боем. Оба были одеты по-праздничному: она надела свою лучшую бреконмору (которая, по правде говоря, была у нее единственной, и этот отрез ткани она носила годами), а Нифрон так и не снял потускневшие бронзовые доспехи.

При их приближении раздался трубный звук, и двери распахнулись. Их встретила делегация фрэев в роскошных пурпурно-белых мантиях из шелка. Во главе выступала высокая престарелая женщина. Она поклонилась, остальные последовали ее примеру.

– Господин, – сказала она, – позвольте представить моих…

– Я всех тут знаю, Имали, – перебил Нифрон. – Будучи куратором Аквилы, ты дала Право Вызова моему отцу.

– Да. – Она кивнула с мрачным видом. – Вышло неприятно, но все же это принесло определенную пользу. Унижения, перенесенные Зефироном, наконец открыли многим глаза на то, как несправедливо пострадало ваше племя.

– Однако вы продолжали сидеть сложа руки. – Его тон граничил с оскорблением.

Куратор ничем не выказала обиду и продолжала стоять прямо, в знак покаяния сложив руки перед собой.

– Мы сделали что могли. Фэйн был миралиитом.

– Имали, – с подозрением произнес Нифрон, – мне кажется или ты пытаешься мне что-то сказать?

– Она предпочла бы, чтобы в бою победил ты, а не я, – послышался чей-то голос.

Стуча каблуками по натертому до блеска полу, к ним подошел молодой фрэй в бело-золотой мантии. Персефона узнала в нем надменного принца, пытавшегося убить Рэйта в Далль-Рэне. Он совсем не изменился, не считая одежды. Мерцающая мантия была красочной, но уродливой.

– Ах да, щенок Лотиана. – Нифрон рассмеялся. – Глупец, желающий стать фэйном.

Мовиндьюле в ярости выпучил глаза:

– Как ты смеешь так со мной разговаривать!

– Я собираюсь не просто поговорить с тобой, мальчишка. Я намерен разрубить тебя на мелкие кусочки и скормить собакам.

У Нифрона не было собак, но Персефона пришла к выводу, что устрашение – полезная тактика в бою, хотя сама она не понимала этого – и не могла понять.

– С каким удовольствием я тебя уничтожу! – высоким, тонким голосом закричал Мовиндьюле.

– Дети должны молчать, когда разговаривают взрослые, но я вижу, ты дурно воспитан. – Нифрон повернулся к Имали, не обращая внимания на принца. – Где и когда?

– Ах ты проклятый… – начал Мовиндьюле.

Имали подняла руку, чтобы прервать его:

– Позвольте, ваше высочество. Бой состоится завтра, когда первые лучи солнца озарят водопады. Мы воздвигли арену на нашем берегу…

– Почему на вашем? – спросил Нифрон. – Почему не на нашем?

– Вызов – традиция фрэев, а не рхунский ритуал. Бой должно проводить на родной земле.

– На кону также судьба рхунов.

– Его нужно провести на арене Карфрэйн, – с явной горечью произнес старый лысеющий фрэй. – Для этого ее и построили.

Другой пожилой фрэй покачал головой:

– Это неправда, Джерид. Состязание можно проводить где угодно, или ты теперь не просто кэл Авемпарты, но и знаток традиций Феррола?

– Волхорик прав, – объявила Имали. – Но мы согласились встретиться здесь. Уж реку-то вы перейти можете?

Нифрон задумался, и Персефона была рада слышать, что он подчеркнул право человечества на то, чтобы быть свидетелями боя. То, что он по-прежнему называл людей рхунами, обрадовало ее куда меньше. Наконец Нифрон ответил:

– Если так вы сможете лучше рассмотреть, как я убиваю этого паршивца, то разумеется.

– Этот паршивец – следующий фэйн, – заявил Джерид.

– Я не паршивец! Я…

– Вы действительно предпочли бы, чтобы вашим фэйном был он? – спросил Нифрон.

– Все знают, что Нифрон ненавидит миралиитов, – сказал Джерид. – Если ты получишь корону, то уничтожишь всех нас.

– Не думаю, что это так, – перебила его Имали. – Нифрон – достойный представитель фрэев. Он знает, что фэйн не может просто взять и без разбору истребить седьмую часть населения, не лишившись при этом благословения Феррола. Не доверяй фальшивым слухам, Джерид. Ты здесь лишь потому, что битва проводится на твоей территории. Мы…

– Я здесь потому, что являюсь единственным истинным советником Мовиндьюле. Все остальные – предатели!

– Никому не ведомо, какое решение примет завтра Феррол, – сказала Имали.

Похоже, решила Персефона, слухи разносились по обоим берегам реки.

Как только Нифрон протрубил в рог, Персефона разослала сообщения всем десяти кланам. Прошло меньше недели, и уже разгорелись дикие споры. Одни настаивали, что Персефона и Нифрон собирались выгнать фрэев из Эстрамнадона, поселиться там и насильно переселить туда членов десяти кланов. Многим эта идея пришлась настолько не по душе, что уже пошли разговоры о восстании. Некоторые – хотя их было совсем мало – даже предположили, что, осуществив мечту о завоевании, Нифрон выступит против десяти кланов. Кто-то в своих заключениях зашел так далеко, что даже высказал предположение, будто Нифрон развязал войну, чтобы занять Лесной Трон, и всего лишь использовал людей как пушечное мясо для удовлетворения своих амбиций. Женитьба на Персефоне, их сын и ее постоянная поддержка во многом помогли пригасить эти слухи, но, по правде говоря, Персефона ни в чем не была уверена. Она не знала, сумеет ли Нифрон победить.

Мовиндьюле и этот Джерид, кем бы он ни был, выглядели особенно уверенными в себе. А если Нифрон победит, она не представляла себе, что будет дальше. Он – ее муж, а она – киниг, но вскоре он может стать фэйном с армией драконов и миралиитов. К несчастью, грандиозные планы Персефоны по окончанию войны не распространялись дальше этого. Она вовсе не планировала править. От кинигов ожидали предводительства только до тех пор, пока жизни угрожала опасность. Но что потом?

Станут ли гула-рхуны и рхулин-рхуны жить вместе в мире? Если кланы останутся сами по себе, они развяжут новую войну. Образуются территории, начнутся бои за главенство, за мельчайшую обиду придется платить кровью. Наступит хаос, и человечество погрязнет в вечном опустошении. Страдания, болезни, война – вот что породят жертвы, которые мы все принесли.

– Пожалуй, хватит. – Мовиндьюле оскалился. – Сладких снов, Нифрон, и не забудь о том, что произошло с твоим отцом. Надеюсь, ты любишь рано вставать. Я – да.

Наступила ночь. Нифрон не питал особых иллюзий. Завтра ему предстоит вступить в величайший бой всей своей жизни против его главного страха – магии. Ее не убить мечом, не отразить щитом. У него был план, но планы почти всегда проваливались. Его отец, столь же уверенный в своих силах, погиб в подобной схватке, и Нифрона преследовало жуткое ощущение, что это его последняя ночь под звездами.

– Ты ведь справишься? – спросила Персефона. Они сидели у костра. Она смотрела на него этими своими человеческими глазами, которые он так и не научился как следует читать. С фрэями было легко; он мог поставить себя на их место. С людьми – с рхунами-мужчинами – было сложнее; они смотрели на мир иначе, то и дело реагируя неожиданно, но в целом были вполне предсказуемы. В женщинах – обычных человеческих женщинах – он вообще не разбирался, а Персефона не была обычной женщиной. То, что он видел – или думал, что видит – в этих глазах, было лишь тем, что она хотела ему показать.

– Не знаю, – ответил он.

Она резко опустила голову. Ей хотелось услышать иной ответ.

Их лагерь расположился на западном берегу, всего в нескольких сотнях футов от башни. Лес окутала ночь, но туман, паривший над гремящими водопадами, позолотили последние лучи солнца, превратив его в искрящееся белое облако. Свет озарил и башню, но только верхушку. Нифрон наблюдал за тем, как сбоку на нее наползает тень, и тьма окутывает Авемпарту. Прошедшую неделю он провел в комнате в башне, которую предоставил ему Джерид, но с приездом Мовиндьюле обстановка изменилась. Нифрон предпочел этой ночью остаться в лесу; там ему угрожало меньше змей. На западном берегу расставили палатки. Нифрон их ненавидел. Вырвавшись из Драконьего лагеря, он вновь был вынужден ночевать под пологом.

Если выживу, больше никогда не буду спать в палатке.

Это был лишь один из многих обетов, которые он дал себе. Большую часть дня он составлял про себя списки.

Я должен это сделать. Если одержу победу в этом последнем бою, мне больше не о чем будет волноваться.

– Когда мы только познакомились, ты не испытывал сомнений.

Персефона плотнее закуталась в клетчатую накидку. Она называлась бреконмора, женский вариант плотных сложенных одеял, которые носили мужчины из Рхулина, хотя Нифрон так и не понял, в чем различие.

– Я всегда испытываю сомнения. Не сомневается только дурак.

На арене будут лишь он и Мовиндьюле. Никто не имел права вмешиваться. И если план не сработает… Если он хоть в чем-то ошибется…

– Ты победишь, – сказала она.

Его удивила твердость ее тона.

– Ты правда так считаешь?

– У меня было четверо детей, – сказала она. – Возможно, для тебя они мало значат, но для меня они – все. Первых троих я потеряла. Их смерть едва не убила меня. Нолин – мой последний шанс. – Она села и указала на свою палатку. – Он там. – Она вновь повернулась к нему: – Скажи мне, Нифрон, скажи мне правду. Как поступит Мовиндьюле, если ты проиграешь?

– Велит миралиитам с драконами перейти реку и всех перебить, а затем двинется дальше, уничтожая все на своем пути.

– Я тоже так думаю, но наш сын – здесь, в этой палатке. – Она кивнула: – Да, Нифрон, я правда верю, что ты победишь.

Долгое время он молча рассматривал ее.

– Спасибо, – проговорил он. – И прости, что тогда волок тебя по снегу.

– Да уж, извинения ты мне задолжал, – огрызнулась она. – Но завтра утром, если сумеешь убить Мовиндьюле и спасти меня, своего сына и все человечество от уничтожения, я, возможно, буду готова простить тебя.

– Что ж… – усмехнулся он. – В таком случае…

– Тебе бы поспать.

– Сомневаюсь, что получится. Пойду прогуляюсь. Попробую собраться с мыслями.

Она кивнула, и в ее глазах он увидел грусть. Уходя к деревьям, он понимал, что ее печалит то, какую малую роль она играет. В эту ночь ей бы особенно хотелось, чтобы он остался с ней. Возможно, она подозревала, что он намерен провести ночь с другой. Это было не так. Он просто хотел побыть один. Впервые за пять сотен лет Нифрон испытывал страх. Может, он постарел. Раньше ничего подобного он не ощущал. Галанты странствовали по всему известному миру без страха, но это было до того, как у него на глазах на арене погиб отец – тот, кто научил его сражаться. Нифрон не боялся смерти; славный конец лучше всего. Ужас на него наводило унижение. Перед глазами все еще стояли картины того, как Лотиан сделал из Зефирона посмешище. Нифрон не хотел, чтобы его смерть превратилась в комедию.

– Ты справишься.

Нифрон резко обернулся.

Лунный свет, падавший сквозь кроны деревьев, озарил Малькольма, сидевшего боком на бревне.

Ох, замечательно, – подумал Нифрон.

Одной ногой Малькольм уперся в упавший ствол, а вторую свесил и болтал ею из стороны в сторону. В такой позе он напоминал озорного короля кримбалов. После смерти Шэгона Нифрону постоянно было не по себе рядом с ним. Этот не-совсем-человек приоткрывал свою истинную природу, сбрасывая слои таинственности, будто шелуху луковицы, и Нифрон не знал, что и думать. Но в чаще леса Малькольм, озаренный лунным светом, выглядел зловеще.

– Мовиндьюле молод и высокомерен, – сказал Малькольм. – Ты такой же самовлюбленный, но намного старше.

– Я думал, ты опять сбежал.

Малькольм улыбнулся, и в этом бледном свете Нифрона пробрал холод.

– Мне действительно пора, но перед уходом я хотел бы обсудить твой должок. Надеюсь, ты не забыл о своем обещании.

– Значит, ты наконец скажешь, чего хочешь? – Клятва слишком долго висела над Нифроном. Он хотел с этим покончить. – Хочешь землю? Титул? Богатство? Может, моего первенца?

– Нет, я хочу, чтобы ты не убивал Мовиндьюле.

– Ты о чем? Хочешь, чтобы я проиграл? Погиб? Потому что я…

Малькольм закатил глаза:

– Нет, конечно. Ты все равно победишь, но ты должен пощадить его.

– Бой должен быть на смерть – ты ведь это понимаешь? Кто-нибудь погибнет, так ты и поймешь, что выиграл.

– Ты жертва ошибочных заблуждений. Победителю всего лишь необходимо получить словесное признание противника, что он побежден. Так правило о том, что останется лишь один из соперников, будет соблюдено. Если ты получишь его согласие, факелы вспыхнут и погаснут, и церемония закончится.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что эти правила придумал я. Рог тоже создал я.

Нифрон рассмеялся:

– Теперь ты утверждаешь, что ты Феррол?

– Нет. Феррол не имела к этому никакого отношения. Она заточена в Пайре с тех пор, как я убил ее, оставив вас, ее бедных детей, сиротами. Вам пришлось самим о себе заботиться. И все же я, ваш дядюшка, терзался чувством вины, а потому я предпринял кое-что, дабы помочь. Да, я знаком с ритуалом, потому что сам его изобрел. Он не должен был кончаться смертью, но впоследствии так и будет – этого не избежать. Назначение рога и Закона Феррола – это не дать вам, чудовищам, перебить друг друга, и они работали на славу. – Он задумался и прибавил: – Ну, до недавнего времени.

Нифрону оставалось лишь, таращась на него, обдумывать один из четырех вариантов. Малькольм либо пьян, либо безумен, либо лжет, либо – что кажется совсем невероятным – говорит правду. Нифрон понятия не имел, что соответствует действительности, и решил, что это не важно. Но за ним все еще оставался долг, который ничто не могло стереть.

– Почему? – спросил Нифрон. – Почему ты об этом просишь? Мовиндьюле – мерзкое пятно на лике Элан. Какое тебе дело то того, жив он или мертв?

– Потому что ты станешь фэйном, а Джерид разжег целый пожар слухов и убедил своих последователей в том, что ты прикажешь казнить их всех. Если ты убьешь Мовиндьюле, как Лотиан убил Зефирона, миралииты восстанут, как сделали инстарья. Но миралииты в десять раз могущественнее. У них есть драконы, и представители их племени уже дважды нарушили Закон Феррола, а также убили одного фэйна.

Пока Нифрон раздумывал, с его лица сошло выражение смятения.

– Одержи над ним верх, – сказал Малькольм. – Но не убивай его. Пускай твоим первым поступком на посту фэйна станет акт милосердия. Соверши беспрецедентное действие – прости Мовиндьюле, миралиита. Позволь ему жить и этим покажи, что Джерид ошибается на твой счет, что все они ошибаются.

– Я не могу позволить Мовиндьюле распространять по Эриану гниль, словно болезнь. Я всего лишь сын Зефирона, а посмотри, сколько от меня бед.

– Мовиндьюле не останется в Эриане. Он преступник.

– Что? – Нифрон озадаченно посмотрел на него.

– Он нарушил Закон Феррола.

– Нарушил… но как… кого он?.. – Нифрон выпрямился. – Он убил Лотиана? Он убил собственного отца, чтобы стать фэйном?

Малькольм кивнул:

– Он надеется, что, если выиграет бой, Феррол примет его назад в общество фрэев. Если ты вынудишь его сдаться, он станет никем. Прояви милосердие у всех на глазах. Покажи всем, что время жестокого правления миралиитов подошло к концу и что Лесной Трон вновь занял честный и справедливый фэйн. Сделай это, и тебя будут не только уважать, но и любить. Конец войне наступает не благодаря смерти, но потому, что кто-то прекращает убивать.

– Избавь меня от своей сопливой философии. Разве что ты еще и войну изобрел?

Малькольм открыл было рот, но промолчал и закрыл его.

– Впрочем, я буду не фэйном, верно? Я стану императором. Так ты мне говорил?

– Да. Фэйн – правитель фрэев, но этот титул, это древесное кресло будут слишком малы для тебя.

– И ты клялся, что я буду править миром.

– Будешь, если сдержишь слово.

Глава тридцатая

Бой

Теперь я понимаю, что на самом деле «Книгу Брин» невозможно закончить. Всегда будет, что еще добавить в летопись. Сегодня утром начинается новая глава – очень важная, – и мне нужно хорошее место, чтобы все записать.

«Книга Брин»

В темноте Мойя отстала.

Тэкчин бежал впереди, словно неутомимый охотничий пес, то и дело оглядываясь и помахивая рукой в знак ободрения. Может, фрэям просто в силу своей природы было легче прийти в себя. Мойя все еще чувствовала себя мертвой. Она пострадала больше всех. То ли ее тело сохранилось хуже остальных, то ли она наглоталась грязи, когда тонула. А может, всему виной ее вечная неудачливость. Как и ее спутники, она вошла в мертвое тело, но тело отказывалось просыпаться.

Если верить остальным, им удалось выползти на берег, отплевываясь и извергая грязь из ноздрей и рта. Их вырвало, а потом, отдышавшись, они повалились на снег и лежали, глядя на звезды. Только Мойя не сумела сама выбраться из омута. Тэкчин сказал, что ему пришлось вытаскивать ее неподвижное тело из ледяного пруда. Он бил ее по лицу, переворачивал, давил на нее, сжимал и отпускал, пытаясь вытолкнуть из легких грязь и воду. Все сочли, что ее тело слишком долго оставалось покинутым. Возможно, и Тэкчину эта мысль приходила в голову, но он не собирался сдаваться. Никто не знал, откуда он берет силы. Наконец Мойя закашлялась. У нее в горле что-то булькнуло, сказал Дождь. Ее вырвало черной водой, затем воздух начал поступать в легкие. Первым воспоминанием Мойи после того, как она прыгнула в реку и представила, что парит, как перышко, был холод, какого она никогда еще не испытывала. Ей казалось, будто у нее вырвали внутренности. Тэкчин крепко сжимал ее. Когда она открыла глаза, он плакал.

Мьюриэл привела их к себе, отогрела, накормила и приободрила, подтвердив, что Брин уже побывала у нее и успешно доставила рог Нифрону. Она дала им в дорогу еды и питья и рассказала, что Драконий лагерь свернут. Бой должен был состояться возле башни Авемпарта, и сейчас туда отправились Брин, Персефона и Нифрон, а также еще кое-кто, чтобы решить судьбу двух народов. Остальные отступили в Мэредид на случай, если Нифрон проиграет.

– Если отсюда пойдете на север, возможно, догоните тех, кто направляется в Авемпарту, – сообщила Мьюриэл.

Мойе, еще до конца не пришедшей в себя, даже в голову не пришло спросить, откуда Мьюриэл все это известно. Лишь несколько дней спустя она задумалась о том, что, живя отшельницей на болоте, Мьюриэл была поразительно хорошо осведомлена. Впрочем, она все-таки Тэтлинская ведьма и дочь Малькольма. Мойя наконец признала, что он в определенном смысле все-таки бог. А еще она пришла к выводу, что ее это уже не интересует. После того как она умерла и воскресла, все остальные безумные вещи стали казаться ей куда менее подозрительными. За всем этим последовал долгий путь в ослабевшем теле. Болото не чинило им препятствий. Они без труда вышли на север, где обнаружили широкую, ровную дорогу. Вскоре они вошли в Харвуд и теперь замедлили шаг.

После того как они выбрались из черного омута, их несколько минут без остановки рвало; теперь у всех болело горло и отказывал голос. Разговоры свелись к минимуму и в основном ограничивались кивками и качанием головы. Поэтому, когда Гиффорд произнес: «Надо бы побыстфее», – Мойя едва не расплакалась.

Как трудно, должно быть, ему возвращаться в эту тюрьму после того, как он был свободен, – подумала она.

Гиффорд, однако, не выглядел опечаленным. Мойя решила, что уж она-то на его месте, едва сделав первый шаг, выдала бы залп ругательств, но Гиффорд воспринял привычные трудности без жалоб. Глядя на него, она думала, что все еще видит в нем прекрасного героя. В любом случае она теперь понимала, откуда взялся тот яркий свет.

Тэкчин, продолжая изображать охотничьего пса, всю ночь вел их прочь от Гоблинского побережья к Харвудским высотам, где они вышли на Мостовую дорогу. У большинства из них в тот же миг подкосились ноги. Действие пищи, которой накормила их Мьюриэл, прекратилось, и всех охватило ощущение, напоминавшее худшее в их жизни похмелье. После этого они еле передвигали ноги, хотя дорога была широкой, ровной, хорошо утрамбованной недавно проехавшими здесь повозками.

– Человек десять прошли здесь не более дня назад, – объяснил Тэкчин, изучив следы ног и колес на снегу.

– Не знаю, что меня сильнее впечатляет, – пробормотала Мойя, лежа в сугробе. – То, что ты можешь ориентироваться по следам в темноте, или то, что у тебя на это есть силы. Но, если честно, я слишком устала, чтобы решать этот вопрос. – Она глубоко дышала, ощущая разгоряченным телом приятный холодок снега под собой.

– Да разве сейчас темно? – сказал Тэкчин. – Уже рассвет.

– Тебе, может, и не темно. – Мойя с удовольствием сделала еще один глубокий вдох. – Если мы опоздаем на сборище, это же не конец света, да? – В прошлом Мойя часто использовала преувеличения, чтобы подчеркнуть, что шутит, но сейчас она поняла, что колесница давно свернула с нормального пути, а преувеличения утратили значительную часть силы. – Я хочу сказать, с нас хватит. Мы свое дело сделали, правда?

– Я вся вспотела, хотя вижу свое дыхание в холодном воздухе. Это нормально? – спросила Роан.

– Скорее всего, у тебя чернопрудная болезнь, – сказала Мойя.

– Правда? – Роан испуганно уставилась на нее.

– Мойя! – укорил ее Гиффорд.

– Извините, у меня бред.

– Значит, ты тоже больна, – заметил Тэкчин.

– А что, такая болезнь правда существует? – спросила Роан.

– Нет, конечно, – сказал Гиффорд. – Вставай, Мойя.

– Зачем? – Она ловко изобразила Падеру, глядя на него. – Мне здесь нравится. Очень удобно.

– Надо идти.

– Опять-таки: зачем?

– Потому что надо.

– Это не… – Мойя заметила, что Гиффорд смотрит не на нее, а на кроны деревьев. Посерьезнев, она села. – В чем дело?

– Не знаю… но что-то не так. – Гиффорд внимательнее всмотрелся в укрытые снегом ветви.

– С деревьями? – спросила Роан.

Гиффорд кивнул.

– Кажется, Элан говофит.

Деревья в сосновом лесу мягко покачивались на ветру… постанывая и перешептываясь друг с другом.

Путники заозирались по сторонам.

– Гоблины? – спросил Тэкчин, положив руку на меч.

Дождь потянулся было за киркой, но вспомнил, что у него теперь тоже есть меч.

Гиффорд покачал головой:

– Не здесь, не сейчас.

– Это как-нибудь связано с боем? – спросил Тэкчин.

– Нам надо идти, нельзя опаздывать, – сказал Гиффорд.

– Почему? – спросила Мойя.

– Будет два вызова. – Гиффорд не сводил взгляда с кроны. – Две битвы. Нельзя опаздывать.

– Ты так и не ответил почему, Гифф!

– Будет плохо.

В это мгновение вдалеке раздался трубный зов.

Серую предрассветную тишину разорвали звуки труб.

Фрэйские чиновники еще только заканчивали строить стену из переплетенных ветвей терновника, а факелы уже запылали синим пламенем. Последовал громкий бой барабанов, отбивавших зловещий ритм – так билось сердце древнего народа. Персефона вышла из башни рядом с Нифроном во главе небольшой процессии. Пройдя по мосту, они оказались на восточном берегу.

Накануне Персефона предложила супругу провести ночь вместе, хотя бы для того, чтобы она могла согреть его и проследить, чтобы он выспался, однако Нифрон отказался, заявив, что лучше всего ему спится в одиночестве. Персефоне казалось, что желание супруга провести свою, быть может, последнюю ночь отдельно от нее должно было бы огорчить ее сильнее. Однако значительно больше ее расстроила мысль о том, что если накануне его возможной гибели она ничем не может помочь, то в дальнейшем пользы от нее будет еще меньше.

Если он проиграет, мы все погибнем. Если выиграет…

Еще утром она позволила себе вообразить мир без войны, жизнь без притеснений со стороны фрэев, без разделения на кланы. Если Нифрон победит, начнется эра созидания, но не восстановления, поскольку старый фундамент будет полностью разрушен. Все, что придет ему на смену, будет новым, основанным лишь на том, что решат она и Нифрон. Их совместное воображение и мудрость заложат основы нового мира. Она была убеждена, что Нифрон сосредоточится главным образом на обороне и, наверное, будущих завоеваниях. Что ж, пусть так и будет, ибо в этой области он, несомненно, чрезвычайно талантлив.

Сама же она возьмет на себя традиционную роль хозяйки дома, только домом ее станет весь известный мир. Во время короткого перехода к башне Персефона решила, что рхуны больше не будут ютиться в убогих хижинах, дрожать от страха перед голодом, богами или друг другом. Люди воздвигнут прекрасные города и разбогатеют благодаря изобилию полей Эврлина, открытой торговле и более глубокому взаимопониманию с соседями. На память ей пришел тот день на берегу моря в Тирре, когда они с Рэйтом обсуждали будущее.

Рэйт хотел, чтобы Персефона оставила свой народ и бежала с ним. Ее мечтания о победе в войне он назвал верой в несбыточные иллюзии.

«Скорее, в мечты, – возразила она. – И разве они не достойны веры?»

Оглядываясь назад, Персефона поняла, что у Рэйта тоже была своя мечта. В то время она никак не могла принять ее, однако же мечта эта была прекрасна.

«Я нашел великолепное место, – сказал он, описывая крутой берег реки Урум. – Я не имею в виду, что мы должны уйти только вдвоем. Я не прошу бросать тех, кого ты любишь. Бери их с собой!»

С тех пор прошло много лет, но, кажется, он говорил нечто подобное, а потом рассказал ей о волшебном месте, где в лесах много дичи, а реки полны рыбы.

«В Эврлине мы сможем построить что-нибудь новое, что-нибудь хорошее и долговечное».

Только теперь Персефона поняла мудрость его слов. Мы построим города для людей, и первый – величайший из них – расположится на крутом берегу реки Урум, в прекрасном месте.

Глядя, как Нифрон, облаченный в бронзовые доспехи, выходит на свет утреннего солнца под сенью великой башни Авемпарта, Персефона ощутила прилив гордости. Чем бы ни закончилась схватка, она и ее отряд неожиданных героев изменили ход будущего не только для рхунов, но и для фрэйских племен. Два народа получили надежду и шанс на справедливый мир. Когда-то Сури сказала ей, что приближается буря и все погибнут. Она видела все признаки грядущего. Сама Элан громко предупреждала их об этом. Никто не думал, что это можно предотвратить, но Персефона не понимала, к чему такие предупреждения, если нет ни малейшего шанса ими воспользоваться. Всю жизнь она шла к этому моменту, к этой крошечной возможности избежать того, что все считали неизбежным.

О чем еще можно мечтать?

Барабанный бой стал громче, ритм быстрее. Они подошли к расчищенной от снега круглой площадке, на которой должна была состояться схватка. Небо посветлело, и запели птицы, недавно вернувшиеся на север.

Из леса появился Мовиндьюле. Он был один, одетый в зеленую ассику, и широко улыбался. Все посмотрели на него, но никто с ним не заговорил, пока он приближался к кольцу из терновника и факелов. Вскоре показались пятеро фрэев в пурпурно-белых мантиях. Одним из них был Волхорик, верховный жрец Феррола. Он вошел в круг, держа в руках дымящееся кадило, в котором горели благовония из агарового дерева, и, тихо напевая, стал обходить арену. Вот-вот должен был начаться последний акт представления.

С балкона Брин все хорошо видела, но разговоров не слышала, поскольку их заглушал мощный рев снова появившихся водопадов. Да и слушать не было смысла, ведь церемония проводилась на фрэйском, а Брин плохо его понимала. Отправляя сообщения, она выучила кое-какие фразы, но переводить и расшифровывать элементарные послания – это одно, а понимать быструю живую речь со всеми ее акцентами и нюансами – совсем другое. Это был еще один недостаток мира живых. В Пайре она понимала все, что было сказано, независимо от того, кто и на каком языке говорил.

Как и ожидалось, вокруг арены собралась большая толпа, почти полностью состоявшая из фрэев. В этом тревожном водовороте событий роль рхунского Хранителя Уклада оказалась невелика. Персефона добыла для Брин разрешение наблюдать за ритуалом из башни, где царил относительный покой, и подробно разъяснила, как пройти на восточный балкон, идеально подходивший для этой цели. Брин пришлось преодолеть череду коридоров, лестниц и дверей, ориентироваться среди которых оказалось далеко не так просто, как она рассчитывала, и под конец она засомневалась, что нашла нужное место. Более того, она была уверена, что вышла не туда, куда надо, поскольку эта терраса больше смотрела на юг. Отсюда открывался великолепный панорамный вид на водопады внизу. Однако балкон был весьма просторным и даже частично огибал башню, позволяя видеть большую часть арены на восточном берегу и мост на западном. Глянув вниз, Брин разглядела другие выходившие на восток террасы. Одна из них – скорее всего, нужная ей – была забита зрителями. Так что ее ошибка принесла ей неожиданную выгоду: на балконе Брин оказалась одна.

Она принесла с собой книгу. Вызов – наверное, самое важное историческое событие за все времена, и она надеялась описать его как очевидец прямо по ходу действия. Внизу уже появились Нифрон и Мовиндьюле. Они напряженно стояли на месте, пока важного вида фрэй выполнял какой-то ритуал, которому, как подумала Брин, отводилось немалое время. С церемониями обычно так и бывало. Она достала пустые страницы и поставила сверху чернильницу, чтобы их случайно не сдуло ветром, затем прислонилась к стене и посмотрела на небо. Ни облачка. Ни дуновения. Теплее, чем обычно. Как будто весь мир затаил дыхание. Наверняка и Элан, и Этон смотрят. Стояла зима, было холодно, и Брин поплотнее закуталась в бреконмору. Эту толстую шерстяную накидку выткала ее мать. Может, то была игра воображения, но ей казалось, что эта бреконмора согревает ее лучше, чем любая другая.

Краем глаза она заметила какое-то движение. Кто-то вышел к ней на балкон. Вряд ли можно было рассчитывать, что ей удастся оставаться тут в одиночестве, но в глубине души она на это надеялась. Появление еще кого-то расстроило ее.

– Значит, вот она, книга.

Брин обернулась. Ее новым соседом оказался знакомый фрэй в поношенном плаще.

– Я наблюдал за тем, как ты пишешь, задолго до твоего рождения. Рассматривал, как ты неуклюже вырисовываешь символы. В будущем это твое увлечение каракулями станет весьма популярным. Появятся престижные заведения, где этому будут обучать. Детей станут учить составлять правильные предложения с глаголами, существительными и четкой структурой согласно установленным правилам. – Он задумался и прибавил: – Ну, по большей части.

Брин застыла, молча наблюдая за ним.

Трилос подошел к перилам и посмотрел вниз, на водопады.

– Это он просил тебя написать книгу?

– Малькольма здесь нет, – выпалила Брин.

Она не забыла о Трилосе и о своем обещании Мьюриэл, но не думала, что вновь встретит его так скоро. Время, проведенное в Пайре, казалось скорее сном, и при виде Трилоса у нее отчаянно забилось сердце.

– Я тебе верю. – Трилос повернулся, сосредоточив взгляд на пустых страницах, чернилах и набитой листами сумке. – Здесь вся история мира, не так ли? В том числе описания моих братьев и сестер и их новых царств в Пайре, которые ты повидала своими глазами, да? – Он широко улыбнулся, но затем его улыбка превратилась в кривую ухмылку.

– Да, но это не все. Есть женщина, которая живет в…

– Знаешь, это все пропаганда.

– Что это значит?

– Пропаганда? Это ложь, созданная для того, чтобы продвигать определенный взгляд на вещи. Заставить людей поверить в то, что нужно тебе.

Брин горячо покачала головой:

– Я Хранительница. Я не лгу.

– Мне известна твоя репутация. Это самое лучшее. Он выбрал замечательного автора – женщину настолько чистую, что она сумела выбраться из Бездны. В твоих словах нельзя усомниться.

– Все, что я написала, – правда.

– Возможно, на твой взгляд, но то, что правда для одного, – нередко ложь для другого.

– Нет. – Брин снова покачала головой. – Правда есть правда.

Он улыбнулся. Его взгляд был совершенно лишен тепла и доброты.

– Ты написала об этой войне, да?

– Да.

– Ты написала о том, как варвары-рхуны поставили под угрозу существование тысячелетней фрэйской цивилизации? Как они угрожают миру уничтожением из-за своей эгоистичной, целенаправленной жажды поглощать и размножаться?

– Конечно нет. – Брин стало неудобно сидеть на полу балкона. Ей не нравилось, что Трилос нависает над ней. Она поднялась – медленно, осторожно, словно страшась спугнуть опасного зверя. – Это неправда.

Трилос указал на восток:

– Для них это правда. По их меркам твой народ груб и опасен. Это и есть пропаганда: скрыть одну правду и подчеркнуть другую, чтобы исказить реальность и создать историю, в которую ты хочешь заставить поверить других. Твоя книга – то, что Турин хочет навязать миру.

– Он хочет исцелить мир, сделать его лучше. Он пытается…

– Нет. Он пытается избежать справедливого возмездия… опять.

– Справедливого возмездия? – Тэш использовал слово «справедливость» примерно в таком же смысле. – Турин старается исправить свои ошибки, починить мир. Вот его цель. Он хочет вновь объединить все три народа.

– Да! В этом все его коварство. Сейчас в Пайре томится множество поколений тех, кто ждет не дождется того дня, когда они смогут заставить моего брата заплатить за сотворенное им зло, но благодаря твоей книге новое поколение живых станет восхвалять Турина. Им неизвестно его прошлое. Они будут убеждены, что он спаситель мира. В твоем пересказе событий он выглядит героем, а не злодеем. А когда они умрут, то принесут эту ложь с собой в Пайр. Немногие им поверят… поначалу, но люди продолжат умирать. Пайр наводнят сторонники Турина, те, у кого нет иного выбора, кроме как верить искренним историям безупречной женщины, сумевшей выбраться из Бездны. Его яд распространится и отравит всех. Разве ты не понимаешь? Сейчас Турин не может открыть двери Пайра, ибо все, кто внутри, ненавидят его. Но со временем, при постоянном притоке сторонников Турина с запудренными мозгами – как думаешь, что произойдет? Мнения изменятся, и Турин победит. Он получит все, чего желает, и не понесет наказания за боль, которую причинил, даже в виде чувства вины. Злодей Турин переродится в героя. – Трилос шагнул к ней. – Я не хочу, чтобы он победил.

Брин не понравилось лицо Трилоса. Оно стало черствым, злым, неприятным. Он втягивал воздух носом, и у него раздувались ноздри.

Но это не его нос. Это не его тело. Трилос забрал его у кого-то и носит, как плащ.

– Без твоей книги все развалится. Грандиозные планы Турина пойдут прахом. – Трилос сделал еще один шаг, встав между Брин и ее сумкой.

– Даже без книги люди будут помнить о том, что произойдет здесь сегодня.

Она постаралась не смотреть вниз, не желая привлекать внимание к сумке, к книге.

Может, он и не думает о том, что мне кажется.

– Нет, не будут. Они запомнят все неправильно. Так всегда бывает. Воспоминания податливы, словно глина. Но написанное слово… Твоя книга может оказать сильное влияние. Я вижу будущее вовсе не так отчетливо, как Турин, но даже я это знаю. Ты тратишь на книгу много времени, вкладываешь в нее большую часть себя. Для тебя нет ничего важнее. Это как ребенок, которого у тебя никогда не было, наследие, которое ты желаешь оставить после себя. Я не лишен сострадания. Возможно, мы могли бы совершить обмен.

– Чего ты хочешь? – спросила Брин.

– Ключ Этона.

Стоя за барьером, Персефона чувствовала себя натянутой струной. Из Авемпарты вышли два фрэя с длинными шестами с лезвиями с обоих концов. Один они вручили Нифрону, другой – Мовиндьюле. Нифрон взял свой и поднял его обеими широко раздвинутыми руками. Крутанул с такой скоростью, что лезвия засвистели. Мовиндьюле взглянул на оружие с отвращением, бросил его на землю и вытер руки об одежду.

Прозвучало объявление на фрэйском. Присутствующим рхунам никто переводить не стал. Это была древняя, священная церемония, договор между фрэями и их богом, и к человечеству он не имел никакого отношения. Заиграли барабаны, и, когда диск солнца поднялся над верхушками эрианских деревьев, соперники ступили на арену.

Когда они прошли мимо факелов, те вспыхнули синим пламенем.

Мовиндьюле знал правила; они оба знали. Они с Нифроном были свидетелями такого же ритуала между их отцами. Мовиндьюле надеялся повторить успех Лотиана, а его соперник, очевидно, рассчитывал на противоположный исход. Если бы у Нифрона не было плана получше, чем у папочки, ноги б его не было на этой арене, и Мовиндьюле догадывался, в чем суть.

Доспехи.

Вся эта сияющая бронза – не напоказ и не для защиты от уледэвара, который сам Нифрон вращал с таким мастерством и легкостью, а Мовиндьюле бросил на траву. Доспехи Нифрона были покрыты рунами Оринфар. Наверняка он выцарапал их и на мече. Мовиндьюле видел, как хорошо это сработало во время Грэндфордской битвы, и, не будучи дураком, составил на этот случай собственный план.

Он считает меня чересчур самоуверенным. Думает, я слишком глуп, чтобы понять, как хитро он приоделся по случаю. Его ждет большой сюрприз.

Мовиндьюле тренировался для боя с тех пор, как узнал, что в рог протрубил Нифрон. Он строил предположения о планах инстарья и рассчитывал свои действия. На ум ему пришли два решения – не так много, как хотелось бы, учитывая угрозу его жизни. Но лучше два, чем ни одного. Может, кто-то вроде Арион или Гриндала придумал бы больше, но не он. Мысль о том, что ему следовало лучше учиться и прилагать больше усилий, вместо того чтобы рассчитывать на трон по праву рождения, лишь ненадолго посетила Мовиндьюле.

У других миралиитов было больше времени, больше лет. Из них песок сыплется, но они учились друг у друга. А я сам по себе. Я все должен делать один.

Мовиндьюле точно не знал, чего ожидать. Разве мог он понять, как работает разум варвара, каждый день использовавшего меч как орудие? Он пытался представить, каково быть Нифроном, но это оказалось невозможно. С таким же успехом он мог бы в подробностях представить себе жизнь слизня.

Он думал, Нифрон может броситься на него сразу, не дав ему шанса подготовиться. Это изрядно беспокоило Мовиндьюле. Его пугал вид длинных вращающихся лезвий уледэвара, а в таком нервном состоянии он всегда плохо соображал. Принц вспомнил, как Арион бросила в него бокал. На сей раз, вместо того чтобы уронить камни, он лишится головы. А еще он был не до конца уверен, что щит, созданный посредством Искусства, защитит его от рун.

Может ли меч, украшенный Оринфар, пробить магический барьер?

Мовиндьюле резко вернулся к настоящему.

Нифрон стоял перед ним, широко расставив ноги, вращая шест, перебрасывая его из одной руки в другую легким, изящным движением, отчего лезвия теряли четкие очертания и со зловещим свистом рассекали воздух, словно крылья птиц в полете.

Он пытается напугать меня, произвести впечатление. Какая бессмысленная стратегия! Острый шест никогда не сможет испугать миралиита.

Затем на ум Мовиндьюле пришла другая мысль.

Вдруг я слишком высокого о нем мнения? Его отец ведь тоже наверняка знал, во что ввязывается, но повел себя как последний глупец. А доспехи защищают даже не все его тело. Лицо по-прежнему открыто. Я могу прямо сейчас положить конец нашему поединку.

Мовиндьюле расставил ноги, радуясь, что Нифрон предоставил ему такую возможность. Выровняв центр тяжести, он принялся набирать силу. Идеальным местом для проведения боя была бы сама Авемпарта, но и шумевшего поблизости водопада было достаточно. Он чувствовал себя ребенком, вступившим в бой снежками с огромным арсеналом заранее слепленных снарядов. Взять силу воды не составило труда. Это в очередной раз убедило его, что Нифрон не слишком умен. Глупо было выбрать это место для боя вместо арены Карфрэйн; вот лишнее доказательство, что Нифрон ничего не знает об Искусстве.

Посмотрим, какой ты на самом деле дурак.

Мовиндьюле так хорошо знал огненное плетение, что сумел бы сотворить его даже пьяным. Тремя щелчками пальцев он захватил силу, стиснув левую руку, сжал ее в жар и, выбросив вперед открытую правую ладонь, выстрелил этим жаром и зажег пламя, питавшееся не топливом, а его собственной волей, усиленной мощью водопадов.

Нифрон поднял руки, защищая лицо от огня.

Зрители вскрикнули.

Никто не рукоплескал.

Несмотря на мощь водопадов, Мовиндьюле знал, что его сила, его выносливость небезграничны, поэтому спустя несколько минут убрал пламя, не желая раньше времени выбиться из сил. Нифрон не упал, доспехи продолжали сиять столь же ярко, как прежде.

Ладно, стало быть, не такой уж ты глупец. Хорошо. Ну, это ничего не меняет. Я этого ожидал.

Пока Мовиндьюле приходил в себя, Нифрон пошел в атаку. Их разделяло не более тридцати-сорока футов. Размер арены был установлен задолго до открытия Искусства, и пространство было предназначено как раз для сражения на уледэ-варах. Когда-то считавшиеся вершиной боевого оружия, они превратились в дурацкие реликвии прошлого, которыми никто не умел пользоваться, хотя Нифрон более чем ловко управлялся со своим шестом. С невероятной скоростью он прыгнул вперед, вращая шест так, что Мовиндьюле видел перед собой лишь размытое пятно. Прежде чем он понял, что происходит, Нифрон нанес пять ударов. Первый был нацелен в шею Мовиндьюле, второй в ногу. Третий и четвертый резанули по поясу, а последний оказался настолько сильным, что древнее лезвие, столкнувшись с сотканным посредством Искусства щитом Мовиндьюле, сломалось.

Магия сработала отлично – ни один из ударов не причинил ему ни малейшего вреда, – тем не менее Мовиндьюле закричал от страха. Раньше он никогда так не кричал и даже не узнал собственного голоса. Звук напоминал истошный крик ребенка или, что еще хуже, протяжный вой зверя.

Зрители расхохотались.

Фрэи вокруг арены улюлюкали и хихикали, ухали и хлопали себя по бедрам. Веселье было громким и продолжительным. Смеялся даже Нифрон. Смеялся так сильно, что прервал атаку и позволил Мовиндьюле отступить. Затем он тоже отшвырнул ставший бесполезным уледэ-вар.

Он вовсе не собирался убить меня этой штукой. Знал, что не получится. Это что-то вроде моего выстрела огнем. Он хотел проверить, насколько я глуп. Нет, не глуп… а испуган. Он это выяснил. Все выяснили.

Лицо Мовиндьюле побагровело от стыда. Унижение быстро переросло в ярость.

Хватит играть в игры.

Мовиндьюле начал плетение, с корнем вырвав дерево за пределами арены. Толпа затихла, когда огромный ствол качнулся, накренился и начал падать на Нифрона. Предводитель инстарья отскочил в сторону, однако дерево разломилось надвое и не упало на арену. Мовиндьюле призвал четыре толстые ветки размером с собственную руку и, словно копья, метнул их в Нифрона. Пролетев несколько футов, они разлетелись в щепки на краю окруженного факелами ринга.

Мовиндьюле скривился, запоздало вспомнив, что ничто не может проникнуть на арену извне.

Окинув взглядом поломанные ветви за пределами круга, Нифрон улыбнулся и обнажил меч.

В ужасе Мовиндьюле провалил и следующее плетение. Он всегда планировал оставить его на крайний случай, про запас. У него тряслись пальцы.

Я недостаточно отогнул указательный палец. Не сработает!

Подняв клинок, Нифрон двинулся вперед.

Проклятье! Проклятье! Проклятье! Я ошибся. Знаю, что ошибся!

Вдруг Нифрон остановился. Земля у него под ногами превратилась в густую грязь, и он дернулся. И вот, к величайшему облегчению и радости Мовиндьюле, Нифрон начал в ней тонуть.

Мовиндьюле видел, как это делали Арион и Гриндал во время сражения. Он был далеко не таким умелым. Земля не превратилась в смолу, не пошла пузырями, не проглотила противника, как случилось, когда Гриндал использовал это плетение против Арион. Нифрону хватило времени оттолкнуться и выпрыгнуть на твердую почву. Не зная, что еще сделать, Мовиндьюле расширил воздействие заклятья так, что грязь начала преследовать противника по всей арене. Но Нифрон двигался слишком быстро, и Мовиндьюле понятия не имел, как поскорее захватить его.

Трава!

Мовиндьюле сосредоточил внимание на травинках и велел им схватить Нифрона за ноги, но большая часть травы оказалась похороненной под грязью. Травинки, которым удалось зацепиться, Нифрон разрубил мечом.

У Мовиндьюле быстро иссякли идеи. Осталась одна, и он сомневался, что она сработает. В отчаянии он начал выполнять самое сложное плетение, которое когда-либо пытался сделать. Сконцентрировавшись на земле, он искал союзников с помощью Искусства.

Должны же они быть на арене. Зимой они спят, но, надеюсь, не слишком глубоко, не за пределами круга.

Муравьи, маленькие кусачие муравьи, не так много, как хотелось бы, но хоть сколько-то, подумал Мовиндьюле. Если они вообще смогут что-нибудь сделать. Главное правило боя заключалось в том, что никто не мог причинить соперникам вреда, кроме них самих. Но, как он обнаружил совсем недавно, никто и ничто не могло проникнуть на арену. Поскольку муравьи уже здесь, возможно, они ничем не отличаются от меча или того же уледэ-вара.

От зимнего мороза муравьи впали в спячку. Мовиндьюле изменил время года. Он призвал тепло и преобразил арену в весенний луг.

Просыпайтесь! Просыпайтесь!

Нифрон все еще рубил оставшуюся траву и на мгновение замер, удивленно разглядывая перемены на арене, очевидно, пытаясь своим слабым умишком угадать, что будет дальше. Это, однако, едва ли было ему по силам.

Разыскав нить, которая связывала пробуждавшихся муравьев, Мовиндьюле вплел в их общение свое послание. В природе не было языка как такового, но существовали определенные сигналы. Элан могла сообщить деревьям, когда пришло время сбрасывать листву, птицам – лететь на юг, пчелам – собирать нектар, а муравьям – действовать вместе как войско. Мовиндьюле просто отдал новые приказы.

Поднимайтесь! Заползайте внутрь! Ищите кожу! Атакуйте!

Он повторил приказ и призвал всех насекомых, которых сумел разыскать в пределах круга, ограниченного горящими факелами. Насекомые снаружи тоже его услышали, но, как дерево и ветви, не смогли проникнуть на арену. Однако те, кто уже был внутри, ответили превосходно. И когда Нифрон наконец осознал, что происходит, у него на лице появилось выражение, которое Мовиндьюле собирался сохранить в памяти как дар. Инстарья не кричал, но фыркал, рычал и ругался от ярости и боли. На сей раз никто не смеялся.

Нифрон принялся колотить по доспехам, пытаясь убить забравшихся под них насекомых. Удалось уничтожить лишь нескольких, и войско Мовиндьюле продолжало взбираться по его телу. Тысячи насекомых захватывали его, кусали и жалили. Обезумев от мучений, Нифрон отшвырнул меч и начал срывать с себя броню.

Как только клинок коснулся земли, Мовиндьюле расплавил под ним почву, и оружие утонуло. Затем, по мере того как Нифрон снимал доспехи, Мовиндьюле погружал их в грязь, скрывая из виду. Когда доспехи утонули, он высушил грязь. Чтобы получить свое драгоценное снаряжение назад, Нифрону пришлось бы раскапывать застывшую почву, а у него для этого не было подходящих инструментов.

Долой сверкающие наручи. Долой блестящий нагрудник, под которым оказалась простая туника. Мовиндьюле мог бы сразу обдать его огнем, но решил подождать, пока тот снимет весь металл. И с каждой отброшенной деталью снаряжения Мовиндьюле поглощал защиту Нифрона. Из-за горстки муравьев инстарья совершал самоубийство.

Глава тридцать первая

Судьба будущего

Река вернулась. Парталоренские водопады слишком шумят. Отсюда я ничего не услышу, но здесь красиво. Страшно, но красиво.

«Книга Брин»

– У меня нет ключа, – сказала Брин Трилосу.

Ей не нравилось, что она говорит голосом виноватого ребенка. Она – пережившая смерть и вернувшаяся, наделенная мудростью, не доступной ни одному живому существу, столкнувшаяся с яростью богов и поднявшаяся на вершину Столпа Элисина, говорившая с самой Элан – чувствовала себя испуганной, словно брошенный младенец. С другой стороны, ей ведь угрожал сам Трилос, второй из эсиров, младший брат Турина, старший брат Феррол, Дроума и Мари, единственный, кто бежал из Бездны. И бежал без Ключа Этона. Не считая Малькольма, на лике Элан он был единственным настоящим богом или его подобием, и на сей раз рядом не было Сури или Минны, которые смогли бы помочь. Брин испытала облегчение лишь от того, что сказала правду. Ключа у нее больше не было.

Трилос разглядывал ее.

– Любого другого на твоем месте я бы заподозрил во лжи, но ты на это не способна, не так ли? – спросил он.

Он не сдвинулся с места. От сумки его ногу отделяло всего несколько дюймов.

Ну и пусть. Я всегда смогу написать все заново.

Но что-то подсказывало ей, что нет, не сможет.

– Ты отдала его обратно Турину? – Трилос пожирал ее взглядом, но Брин молчала.

Она не смотрела на него, сосредоточив внимание на ноге, бывшей так близко от ее сумки.

Но тебе и впрямь стоит поторопиться… Не хочу, чтобы все, что я соединил, вновь разрушилось.

В этом ли была причина, или же Малькольм знал, что Трилос найдет ее? Он намеренно промолчал? Если да, то почему? Что должно было произойти, о чем Малькольм не хотел ей говорить? О чем она не могла узнать? Было ли в этом моменте нечто, чего Брин не замечала, какие-то круги на воде, которые разойдутся в будущем до горизонта, видимого лишь Малькольму? Он не хотел рассказывать, потому что это должно случиться неожиданно? Или он вообще этого не предвидел?

Ты не знаешь моего отца. Он невероятно коварен и чудовищно хитер. Он не должен использовать людей вроде тебя.

– Нет. Не отдавала, – ответил Трилос на свой же вопрос. – Но почему? Ты виделась с ним. Ты предупредила Турина. Но ключ не вернула. Если у тебя его нет, значит, ты его где-то спрятала.

Брин затаила дыхание, когда Трилос наклонился и поднял ее сумку. Он открыл ее и заглянул внутрь.

– Здесь тоже нет. – Он продолжал рассматривать содержимое. – Думал, ты хочешь провести меня, имея в виду, что у тебя нет его при себе, но я мог бы и догадаться. Ты так невинна. Не умеешь не только врать, но и вводить в заблуждение. Настоящая героиня – добрая и донельзя честная. А может, просто наивная. Таким бывает свежий снег, но время растопит все. – Он поднял сумку повыше, оценивая ее вес. – Ты проделала немалую работу. Жаль будет потерять ее.

Думаю, тебе следует позаботиться о сохранности этой книги, – прогремело у нее в голове предупреждение Малькольма – слова, прежде звучавшие так тихо.

– Скажи мне. – Трилос поднял сумку и встал у перил рядом с Брин. – Где ключ?

– Если ты уничтожишь мою работу, я просто напишу ее заново, – сказала Брин.

Она пыталась держаться храбро, уверенно, но голос дрожал. Увидев, что сумка с книгой лежит на самом краю, она испугалась. Чтобы написать книгу один раз, потребовалась магия, и дело было не только в том, что чернила и листы не заканчивались. Брин знала, что ей не представится возможности сделать это снова.

Трилос тоже это знал. Он рассмеялся, и в его глазах она увидела правду – его правду: он готов был сбросить с террасы не только «Книгу Брин».

Во всей этой суматохе никто не заметил пятерых замерзших, ранее мертвых путников, вернувшихся с того света.

Спотыкаясь, они прошли по дороге, мимо горстки палаток и тлеющих кострищ. В лагере не было ни души. Этим утром все собрались на реке. На противоположном берегу стояло фрэйское войско.

– Похоже, уже началось, – сказал Тэкчин.

– Ты не можешь уничтожить мою книгу, – сказала Брин.

– Разумеется, могу.

Брин потянулась к сумке. Трилос повел рукой и занес сумку над ревущим водопадом, отчего у Брин сжалось сердце.

– Остановись! Ты не понимаешь! Я записала твои воспоминания, все твои мысли о Мьюриэл, все, что ты писал на табличках в Бездне. Ты должен их прочесть. Тогда ты снова обретешь утраченное, то, чем ты пожертвовал, чтобы выбраться из Пайра. Радость жизни.

В сведенных бровях Трилоса она впервые заметила некое подобие удивления. Он посмотрел на сумку, затем снова на нее.

– Это правда! – вскричала Брин. – Ты знаешь, что это правда. Я не лгу! Уничтожив сумку, ты сотрешь то, что когда-то было самой важной частью тебя. Нечто настолько могущественное, давшее тебе силы бежать из Бездны. Это твои собственные мысли, твои собственные слова. Слова, которые ты написал для себя.

Трилос притянул сумку к себе. Он выглядел обеспокоенным, словно пытался решить трудную задачу.

– В этих страницах живет любовь всей твоей жизни. Ее зовут Мьюриэл, и она просила меня вернуть тебе воспоминания. Она умоляла меня. Сейчас ты держишь их в руках.

Его глаза забегали.

– Я не знаю никого по имени Мьюриэл.

– Ты называл ее Рили.

Трилос прищурился, с трудом соображая. Похоже, это имя тоже не возымело никакого действия.

– Все там. Я – Хранительница Уклада своего народа. Я очень хорошо все запоминаю. Я записала все в точности как нашла, именно так, как ты писал на каменных табличках в Бездне. Разве ты не понимаешь? Ты прав. Ты действительно помог мне изобрести письменность, но сделал это, чтобы я могла найти, прочесть и вернуть тебе утраченные воспоминания. Каменные таблички, которые ты оставил в Бездне, в Агаве, – это твои воспоминания. В этой сумке твое счастье. Не выбрасывай его.

Трилос вновь глянул на сумку.

– Я не лгу, – сказала Брин. – Я даже не пытаюсь запутать тебя. Это не ловушка. Это правда. Возможно, ты прав и одного идеального набора фактов не существует. Знаю, ты не веришь в мое толкование, потому что я молода и наивна, но откуда ты знаешь, что твоя правда верна? Ты тоже можешь ошибаться.

– Нет, не могу. – Трилос не сводил взгляда с сумки у себя в руках. – Потому что меня не волнует правда.

Брин вздохнула, расслабляя мышцы.

Он мне верит.

– Просто прочти написанное, – взмолилась она. – Прочти и вспомни.

Трилос покачал головой:

– Нет, из этого ничего не получится. Будь здесь твоя подруга Сури, она бы тебе объяснила. – Он грустно посмотрел на сумку и кивнул: – В моей памяти был провал. Я знаю, как мне удалось сбежать. Просто я не мог вспомнить, каким воспоминанием пожертвовал. Теперь я знаю.

– Да, и твои воспоминания здесь! – воскликнула Брин. – Ты сохранил их.

– Уверен, это так. Но какое это имеет значение?

– Ты можешь вернуть их!

Трилос покачал головой:

– Нет, не могу. Ты не понимаешь, как это работает. Сила рождается из страданий. Будь утрата временной, не было бы жертвы. Мне не хватило бы сил пробить дыру между мирами.

Брин запуталась.

– Тогда зачем ты все записал?

– Наверное, это была прощальная записка. Говоришь, ты виделась с этой Рили?

Брин кивнула.

– И рассказала ей о табличках?

Брин снова кивнула.

– Вот и ответ. Очевидно, я предвидел, что ты доставишь сообщение. Записав все, я позаботился о том, чтобы она знала, что произошло и, наверное, как сильно я ее любил.

Внизу, на востоке, раздавались крики. Шел бой, а она даже не смотрела.

– Я принес в жертву того, кто явно был мне очень близок. Очевидно, я так поступил, потому что остановить Турина важнее.

Свободной рукой Трилос схватил Брин за горло. Она закричала.

– С помощью Ключа Этона я открою Врата Пайра, и все, кто заточен там, все, кто знает о его коварстве, восстанут против него. Мне нужен этот ключ! Мне все равно, кого я потерял в прошлом, и тебя я тоже оплакивать не стану. Скажи мне, где он, и я сохраню тебе жизнь.

Зрители вокруг арены кричали Нифрону, пытаясь помешать ему снять доспехи. Они знали, какую ошибку он совершает, даже если он сам еще не понял этого. Но они, разумеется, находились не на арене, и это не их пожирали тысячи невидимых муравьев. Сбросив всю броню, кроме сапог, Нифрон вцепился в свою одежду.

– Давай-ка помогу, – предложил Мовиндьюле.

Три раза щелкнув пальцами, он сжал левую руку и, выбросив вперед раскрытую правую ладонь, выстрелил вихрем пламени. На сей раз Нифрон загорелся. Вспыхнула вся его одежда и волосы.

Мовиндьюле позволил огню гореть. Это его утомляло, делало слабее, но финал казался ему довольно зрелищным. Конечно, не столь великолепным, как спектакль, устроенный его отцом на потеху толпе, но победа есть победа.

Мовиндьюле потушил пламя и удовлетворенно ухмыльнулся, когда Нифрон рухнул на землю так же, как некогда Лотиан.

Больше никто не смеялся.

За пределами круга все замерли, прикрыв лица руками. Кто-то из зрителей даже застонал.

Когда Мойя и ее спутники ступили на тонкий, словно лист бумаги, мост, ведущий к башне, зрители затихли.

Мойя обернулась. Роан и Гиффорд ответили ей озадаченными взглядами. Произошло что-то нехорошее. Что-то ужасное.

– Мы опоздали? Куда нам идти, Гиффорд? Что нам делать?

Не владея Искусством, Мойя не умела разговаривать с деревьями, но в этот момент почувствовала, как весь мир настойчиво кричит. Мойя ощутила беспричинный страх, ужас, какого никогда не испытывала. Ее накрыли волны паники, казалось, не имевшей источника.

И в этот момент непонятной тишины она услышала сверху одинокий крик.

Гиффорд вскинул голову:

– Бфин?

Высоко на балконе, обращенном к водопадам, Мойя разглядела два силуэта. Фрэй держал в руке сумку Брин и подталкивал женщину к краю.

Гиффорд не ошибся. Это была Брин.

Трилос прижал ее к перилам.

– Скажи мне, где ключ! Сейчас же!

Она едва стояла на ногах. Ей не за что было ухватиться, кроме самого Трилоса. Внизу она видела лишь ревущий белый туман, колыхавшийся, как слияние множества разъяренных облаков. Утреннее солнце освещало водопады, превращая брызги в искрящиеся драгоценные камни.

К горлу Брин подобрался ком, и она проглотила его, заставив себя расслабиться. Сердце и легкие работали сами по себе, делая то, что от них требовалось, но многое изменилось. Самое страшное в смерти – неизвестность, а для Брин смерть больше не была тайной.

– Давай, – твердым, ровным голосом сказала Брин. Так говорила бы блистательная женщина, которую Брин видела в зеркале Элисина. – Как тебе известно, я там уже побывала. Там не так плохо.

Она вспомнила плоды, приобретавшие вкус всего, чего ей хотелось, и тепло очага Мари. Потом вспомнила Тэша. Он все еще там, в Бездне, одинокий и забытый. Она покинула его, но теперь ее долг выполнен. Она принесла рог и написала книгу. Да ведь и ключа у нее нет. Это сокровище в безопасности в том единственном месте, где Трилос никогда не станет его искать.

Трилос одарил ее гневным взглядом и сурово, болезненно нахмурился. Он тяжело дышал носом, ноздри его опять раздувались. На мгновение мир словно замер. Водопады продолжали бушевать, но как будто тише, а крики толпы совсем затихли, пока они с Трилосом балансировали на грани вечности.

– Ты утратила страх смерти. Ну конечно! Турин все предусмотрел, не так ли?

– Бфин? – послышался снизу голос.

Гиффорд?

Брин удалось повернуть голову и разглядеть их. По мосту внизу шли Мойя, Роан, Тэкчин, Дождь и Гиффорд.

Они выбрались! Значит, Роан нашла путь из Бездны хотя бы для себя и Гиффорда. И все, кроме Трессы и Тэша, вернулись к жизни. Все получилось! Они нашли Падеру и…

– Твои друзья? – спросил Трилос. – Тебе все равно, убью ли я тебя… но…

– Нет! Не надо!

– Знаешь, а ведь Турин не единственный, кто умеет видеть будущее. Все эсиры в некоторой степени на это способны. Он отведал плод Элурии и получил не просто бессмертие. Обычно я даже не стараюсь, потому что будущее так быстро меняется, но если я очень хорошо сосредоточусь на чем-то конкретном, как было с твоей письменностью…

Трилос бросил сумку Брин на пол, но одну руку по-прежнему держал у нее на горле, всматриваясь в горизонт.

– Ах да! Вот Гиффорд и его жена Роан наслаждаются счастливой жизнью. А это кто? Прекрасный малыш, не искалеченный, как он, и не сломленный, как она. Замечательный, красивый ребенок. – Трилос улыбнулся, будто его что-то развеселило. – Они хотят назвать его в твою честь. Представь. Это мальчик, поэтому возьмут мужской аналог: Бран. Он будет идеальным учеником. Ты научишь его читать и писать, расскажешь ему все, что знаешь. После твоей смерти он создаст религию на основе «Книги Брин». Мир станет лучше благодаря истории, которую ты написала, подвигам, которые совершила, благодаря тому, какой ты человек. Если только…

Голос Трилоса стал тише и наполнился смертельной серьезностью:

– Думаю, я убью ее, а не его, причем не сразу. Роан весьма чувствительна, верно? Не любит, когда к ней прикасаются? Я заставлю ее мужа смотреть. Без Роан Гиффорд навеки останется калекой, но это будет иначе, гораздо страшнее. Живя без нее, он испытает куда более страшную боль, чем если отправить их в Пайр вместе. Тебе ли не знать, что иногда ужас настолько велик, что мы забираем его с собой в загробный мир. Некоторые сожаления настолько неискоренимы, что превращают Пайр из награды в вечную пытку.

– Пожалуйста, умоляю… – В глазах ее стояли слезы.

– Тебе всего-то нужно рассказать мне, где ключ. Скажи, и я обещаю не причинять вреда ни тебе, ни твоим друзьям. Я не жесток. Не хочу никому делать больно. Я лишь хочу открыть Врата Пайра и освободить тех, кто там заточен. Мне просто нужен ключ. Что скажешь?

Он ждал ответа.

Поскольку Трессы и Тэша с остальными не было, ключ, вероятно, остался в Пайре.

Но что, если они принесли его с собой? Опасность слишком велика.

Остальные были нужны ему только для того, чтобы заставить ее подчиниться. Он не знал, что и они побывали в Пайре. У него не было причин подозревать, что им что-либо известно о ключе. Она – единственная его связь с ключом.

«Турин доверил ключ тебе, – сказала ей Мари, – а он не из доверчивых».

«Ты – единственная, чья роль имеет значение, – говорила Ария. – Разве не понимаешь? Важны не Мойя, и не Тресса, и не кто-то еще».

Все дело во мне! – наконец поняла Брин. Это была ее история, и эта история подошла к концу. Остальное напишут другие.

Все, что мне нужно, чтобы помочь спасти мир, это… расстаться с ним.

Брин стиснула зубы, сделала последний вдох и изо всех сил оттолкнулась. Несмотря на всю свою дальновидность, такого Трилос не предвидел. Она упала через перила и полетела вниз. Трилос попытался спасти ее, но успел схватить лишь ее бреконмору. Застежка лопнула.

Брин падала. Влажный туман орошал ее лицо, волосы развевались за спиной. Она не чувствовала страха. Однажды она уже прошла через это и знала, с чем расстается и что ждет ее впереди. Свой долг на лике Элан она выполнила, но на той стороне ее ждали незавершенные дела.

Держись, Тэш! Я иду к тебе.

Крошечная фигурка Брин перелетела через перила, перевернулась в воздухе и растворилась в тумане. Она не кричала. Кричали Мойя, Роан и Гиффорд. Тэкчин и Дождь словно онемели. Все пятеро застыли на изящном мосту, в ужасе глядя вверх.

– Не-е-е-е-ет… – застонала Мойя.

Сама не понимая, откуда взялись силы, она бросилась бежать. Несмотря на нечеловеческие усилия, быстро бежать не удавалось. Она еще не добралась до башни, а Тэкчин и Дождь уже обогнали ее с мечами наголо.

Поднявшись по многочисленным лестницам, все трое наконец нашли дверной проем. На балконе Мойя, задыхаясь, в изнеможении рухнула на пол. Больше сил не осталось.

Тэкчин и Дождь подошли к перилам и посмотрели вниз.

– Где фрэй? – спросила Мойя. – Вы не видели, куда он пошел?

– Нет, – ответил Дождь. – А это точно тот самый балкон?

Тэкчин наклонился и что-то поднял.

– Что это? – спросила Мойя. – Ее сумка?

– Нет, это шаль. Бреконмора Брин. – Он огляделся. – Больше здесь ничего нет.

Все кончено, – решил Мовиндьюле. – Я победил. Я снова фрэй. Наконец-то я фэйн! Но…

Холод никуда не делся. Внутри все так же ощущалась пустота.

Что-то еще пошло не так. Нифрон не кричал.

Мовиндьюле метнул в него такой сильный огонь, что его хватило бы, чтобы зажарить быка, но инстарья не издал ни звука; хуже того, он шевелился. Он должен был визжать. Лотиан кричал долго. Но Нифрон молчал и не метался в панике, как рассчитывал Мовиндьюле. Воин только катался по земле, пытаясь потушить лохмотья, в которые превратилась его одежда.

Затем Нифрон совершил невозможное. Обнаженный, безволосый, покрытый грязью, он встал и улыбнулся.

Мовиндьюле не терял времени даром. Он призвал еще пламя и ударил Нифрона вторым залпом. На сей раз Нифрон даже не упал. Огонь не причинил ему вреда, лишь высушил грязь, и она стала кусками отваливаться от кожи Нифрона.

Мовиндьюле в ужасе уставился на него. Все тело инстарья покрывали татуировки. Каждый дюйм его кожи усеивали руны Оринфар – даже голову, лишившуюся волос.

В мгновение ока Нифрон оказался перед ним. У него не было ни меча, ни кинжала, ни какого бы то ни было оружия. Оно ему не требовалось. Ему вполне хватало кулаков. Первый удар опрокинул Мовиндьюле на спину. Инстарья ударил Мовиндьюле еще раз. И еще. От резкой боли перед глазами взорвались пятна света. Боль была пронзительной, мучительной. Где-то после пятого или шестого удара в голову Мовиндьюле начал терять сознание.

«Видимо, что-то пошло не так».

Он снова был в Тэлваре, и Арион только что…

«Еще бы, ты швырнула в меня бокал!»

«Представь на его месте нож, дротик или огненный шар. А вместо камней пусть будут людские жизни. Наверно, если бы ты научился сосредоточивать внимание сразу на нескольких предметах одновременно, они бы остались живы».

«Арион! Это же не люди, а камни!»

«Тебе повезло. Или надо было сказать, что повезло им? Теперь подними этих мертвых бедняг и попробуй снова».

Но второй попытки не будет, как не будет и рая для Мовиндьюле.

Нифрон избил тощего мерзавца до полусмерти, превратив его тело в кровавую, бесформенную массу. Он так долго этого хотел. Он хотел бы поступить так же со всеми ними. Он ждал этого годами. И все же он придержал кулаки.

Будь при нем его меч Понтифекс, проклятый маленький миралиит давно пошел бы на корм червям, несмотря на данное Нифроном обещание. Жизнь парню спасло то, что Нифрону пришлось пустить в ход кулаки. Между тем, как сломать принцу нос и свернуть челюсть, Нифрон подумал, что не станет убивать его. Подобную перемену в собственном настроении он частично объяснил себе тем, что уже выплеснул почти всю ярость, к тому же получил удовлетворение, избив мальчишку до обморока. Наверное, ему просто неприятно было убивать тридцатитрехлетнего ребенка. К тому же Мовиндьюле пребывал в бессознательном состоянии. Инстарья не убивали беспомощных фрэев, а уж галанту и подавно не пристало. Это лишь одно из множества различий между его племенем и миралиитами.

Окончательное решение он принял, когда ярость угасла, и слова Малькольма легли на благодатную почву.

«Прояви милосердие у всех на глазах. Покажи всем, что время жестокого правления миралиитов подошло к концу и что Лесной Трон вновь занял честный и справедливый фэйн. Сделай это, и тебя будут не только уважать, но и любить».

Он не отходил от Мовиндьюле, опираясь руками о землю по обе стороны от его головы. С кончика носа на окровавленное лицо принца упали капли пота. В горле мальчишки что-то булькало; он дышал. Еще живой. Хорошо, подумал Нифрон, ведь никто не рукоплещет. Может, если бы его стали чествовать, это что-то изменило бы. Но за пределами круга царила тишина. Он даже услышал негромкие возгласы. Вот что окончательно убедило его. Подняв голову, он увидел на лицах вокруг отвращение и ужас. Ему уже доводилось видеть подобное. Он сам выглядел так же в тот день, когда смотрел, как Лотиан убивает его отца.

Среди зрителей были миралииты. Они следили за ним.

Нифрону было все равно, любят его или нет, но его отрезвила мысль о возможном восстании миралиитов – тех самых, которые управляли войском находившихся неподалеку драконов.

Нифрон встал и отыскал Волхорика.

– Что говорят правила? Могу я сохранить ему жизнь?

При этих словах зрители изумленно зашептались.

Застигнутый врасплох верховный жрец начал заикаться.

– Я… я… э… да. Но… э… он должен признать собственное поражение…

Нифрон схватил мальчишку за шею и усадил его. Плюнув Мовиндьюле в лицо, он пальцами вытер кровь у него с глаз, затем похлопал его по щекам.

– Просыпайся! Жить хочешь или нет?

– Лучше убей его, – сказал Джерид. Кэл стоял поблизости, спрятав руки в длинных рукавах, и говорил так тихо, что больше никто его не слышал. – Неразумно оставлять его в живых.

Нифрон изучал лица тех, кто еще минуту назад, вероятно, видел в нем лишь варвара, – тех, кто, скорее всего, раздумывал, станет ли дикий инстарья с границ лучшим правителем, нежели сын Лотиана. Может, это был лишь плод его фантазий, но ему почудилось в их лицах легкое смущение – и в то же время большая надежда.

Мальчишка медленно открыл глаза.

– Скажи, что сдаешься. Уступи, и я не стану тебя убивать.

Юный принц моргнул, выплюнув сгусток крови и выбитые зубы.

– Говорить можешь?

Принц молчал, только на губах выступили пузыри.

– Он может кивнуть в знак ответа? – спросил Нифрон, бросив взгляд в сторону Имали и Волхорика.

– Э… – растерялся верховный жрец. – Не знаю.

Нифрон обратил внимание на горящие синим пламенем факелы.

– Слушай внимательно, парень. От этого зависит твоя жизнь. Я задам тебе вопрос. Если скажешь «да», все закончится, и ты будешь жить. Я не стану бросать тебя в тюрьму или что-то подобное. Просто уйдешь и не станешь мутить воду, понятно? Если ответишь «нет», что ж, уважаю, но тогда мне придется тебя убить. У меня не будет выбора. Оружия у меня нет, так что это займет какое-то время. Готов?

Мовиндьюле удалось кивнуть.

– Так, давай. Согласен ли ты уступить мне победу и отказаться от притязаний на Лесной Трон?

Наступила тишина. На мгновение Нифрон подумал, что Мовиндьюле откажется, и вдруг ощутил толику уважения по отношению к нему. Но парень открыл рот.

– Да-а-а, – простонал он.

Синие факелы тут же вспыхнули ослепительным белым светом и с громким хлопком погасли.

Волхорик встал и повернулся к собравшимся.

– Кончено, – объявил верховный жрец Феррола. – Поздравляю, Нифрон. Вы – фэйн.

– Возможно, – сказал он, поднявшись и принимая одежду, которую народ скидывал с себя и бросал ему. – Но я еще и император.

Глава тридцать вторая

Книга Брин

Внизу я вижу арену, на которой всего через несколько минут начнется бой. Какие-то фрэи ходят по кругу и проводят ритуал. Сегодня прекрасный день. На небе ни облачка. Солнце.

«Книга Брин»

Мовиндьюле плохо видел. Лицо распухло, один глаз заплыл и вообще не открывался, а второй превратился в узкую щелку. Говорить он не мог из-за сломанной в двух местах челюсти. Оставшиеся от нескольких выбитых зубов пугающие дыры во рту не давали ему покоя, и он постоянно трогал их языком. Еще у него была сломана правая рука. Это он обнаружил, когда попробовал вытереть с глаз кровь, а пальцы отказались ему повиноваться. Он не сразу заметил, потому что пульсирующая боль в голове перекрывала все остальное. Она была так сильна, словно Нифрон продолжал избивать его. Как ни странно, когда Нифрон действительно разбивал его лицо в лепешку, Мовиндьюле почти ничего не чувствовал. Слышал он тоже плохо. Все казалось тусклым и приглушенным, как будто его окунули головой в грязь. После боя ему удалось отползти на край арены. Он повалился в снег. От холода немного полегчало, а это все, чего он хотел. Но, слушая крики восторга, он задумался.

Надо было позволить Нифрону убить меня.

Мовиндьюле хотел умереть. Жить дальше бессмысленно, будущего у него нет, а в настоящем он испытывал такую боль, какой доселе никогда не знал. Смерть наводила ужас на кого угодно, особенно на молодого фрэя, лишенного столетий жизни. Мовиндьюле было еще хуже. Большинство утешались тем, что после смерти им предстоит то же путешествие, что и всем остальным, однако его ожидало нечто иное. Мовиндьюле не попадет в Пайр.

Так куда мне идти?

Его пугала мысль о том, что он останется один в каком-нибудь ужасном месте. Однако выбора у него не было. Он вот-вот умрет в снегах на берегу Нидвальдена. Он ничего не видел, не мог говорить, даже дышал с трудом. И никто не хотел ему помочь.

Много ли времени нужно, чтобы умереть от холода? Наверное, лучше броситься в водопад.

Дорогу к водопаду он разглядеть не сможет, но ему всего-то нужно идти на шум. Рано или поздно он упадет в реку, и дальше все пойдет само собой. Мовиндьюле медлил только потому, что у него не было сил встать на ноги. Чтобы покончить с собой, требовалось чересчур много усилий.

– Что-то пошло не так, верно?

Мовиндьюле слышал много голосов. Но их обладатели проходили мимо.

– Он обвел тебя вокруг пальца. Непростительная ошибка со стороны миралиита, сражавшегося с инстарья.

Он обращается ко мне. – Голос слышался совсем близко, кем бы ни был его обладатель. – Кто-то остался, чтобы позлорадствовать?

Мовиндьюле услышал шорох. Кто-то присел на корточки рядом с ним.

– В следующий раз действуй исподтишка. Нападай без предупреждения. Просто убей его.

В следующий раз?

Мовиндьюле удалось приоткрыть заплывший глаз. Все выглядело размытым. Он не мог понять, кто рядом с ним, и сумел разглядеть лишь поношенный плащ и перекинутую через плечо сумку.

– Он добился своей цели, но не до конца. Равновесие в мире, можно сказать, восстановлено, но не совсем так, как он хотел. Я основательно его раскачал и на сей раз не ушел. Его трофей у меня, и это будет терзать его сильнее всего. – Он указал на сумку, из которой торчали листы пергамента. – Вот то, чего он на самом деле хотел: счастливое будущее, в котором он предстанет героем. У меня есть его ключ, а мой, подозреваю, у него. Неплохой обмен. Это далеко не конец.

Он наклонился, и под ним захрустел снег.

– Ну а ты… о тебе он забыл. Похоже, все о тебе забыли. Кроме меня. Это делает тебя слепым пятном в его видениях, что пойдет нам на пользу. Он хочет религию – хорошо, мы дадим ему религию. Вместе мы уничтожим все, что он создаст. Затем я добуду ключ, и начнется настоящая война. В этом туре он выиграл, но больше ему не победить.

– Кто? – вырвалось из разбитого рта Мовиндьюле.

– Незримая длань, разумеется. Рекс Уберлин.

После боя Нифрон задержался, чтобы переговорить с Аквилой. Дискуссия велась по-фрэйски; говорили быстро и использовали необычные слова. Персефоне трудно было уследить за смыслом. Ей стало неловко, а после состязания она чувствовала себя вконец обессиленной и опустошенной. Война кончилась. Больше она не киниг. Как бы странно это ни звучало, теперь она стала императрицей, как выразился Нифрон. Второй Трон, вождь, киниг, императрица – столько титулов для одного человека. Удивительно, но фрэи праздновали поражение. Народ Персефоны тоже отмечал событие с бурным размахом, порожденным лишь полным незнанием будущего. Завтра наступит новый день, а пока – радость. Персефона в одиночестве прошла сквозь первый этаж Авемпарты. Огромные двери были распахнуты с обеих сторон, облегчая переход через реку. На первом этаже располагался просторный вестибюль, украшенный мерцающими знаменами. Отсюда расходились десятки лестниц, коридоров и великое множество закрытых дверей. Возможно, позже и сюда доберется праздник, но в данный момент Персефона шла одна.

– Сеф!

Она остановилась. Никто меня так не называет… с тех пор как…

Она вгляделась в темноту и наконец заметила, как по лестнице спускаются пятеро. Пять знакомых лиц, которые она уже не чаяла увидеть.

– О, Великая Мари! – воскликнула она.

На следующий день после битвы в башне Авемпарта состоялась коронация. Свет просачивался сквозь каменные стены башни, словно сквозь дымчатое стекло, отчего внутреннее убранство цитадели окутывало разноцветное сияние удивительной красоты. Потолки тянулись высокими воздушными арками, смыкаясь в сотнях футов над полом. Приглушенный стенами башни рев близлежащих водопадов превратился в мягкий, отдаленный, умиротворяющий гул. Под потолком висели мерцающие знамена, украшенные символами семи фрэйских племен. Несмотря на два выстроившихся снаружи войска и нарастающее праздничное веселье, мир внутри округлых стен казался спокойным, недвижимым и безмолвным.

Коронация прошла на балконе, расположенном примерно посередине башни. Волхорик долго говорил по-фрэйски. То и дело слово брали и другие, но вел церемонию явно верховный жрец. Персефона стояла подле супруга, когда верховный жрец возложил на голову Нифрона золотой венец, и на этом все закончилось. Однако войну все еще предстояло завершить.

По-прежнему опасаясь возможного восстания миралиитов в будущем, Нифрон повелел уничтожить всех гиларэбривнов. Это привело к нескончаемому оплакиванию тех, кто героически отдал свои жизни ради их сотворения. Под чутким руководством Персефоны наверху Авемпарты был создан мемориал. На подставках были выставлены мечи с именами погибших фрэев, а над ними высечена надпись, рассказывавшая о том, как принесенные ими жертвы спасли тысячи фрэев, обеспечив мирное окончание войны.

Несмотря на это, избежать столкновений не удалось. Был убит Хиддл, сын Бэрстона, и сильно избит один фрэй. Нифрон смирился с тем, что народы придется отделить друг от друга. Он объявил берега Нидвальдена ryin contita, или запретными, как для людей, так и для фрэев. Фрэям велено было оставаться в Эриане и не появляться на другом берегу реки. На людей был наложен такой же запрет; им запрещалось покидать Рхулин и Эврлин. За соблюдением данного указа народы должны были следить сами. Это означало, что фрэи получили разрешение Нифрона казнить любого человека, застигнутого на их стороне, и люди пользовались тем же правом.

Расположенная посередине Авемпарта оставалась пустой – явная пощечина миралиитам и наказание за то, что Джерид похитил Сури. И все же это было намного лучше того, что владеющие Искусством ожидали от нового фэйна.

Ответ на вопрос, где будет жить сам Нифрон, нашелся быстро. Через два дня после коронации он объявил, что следующие три тысячи лет фрэи проведут в разлуке с фэйном. Он не желал иметь ничего общего с Лесным Троном, Эстрамнадоном или Эрианом. Получалось, что Нифрон в каком-то смысле отправил в изгнание всех эрианских фрэев, как те когда-то изгнали инстарья. Имали продолжала возглавлять Аквилу, но эрианским фрэям – эльфам – запрещалось переходить Нидвальден до окончания Ули Вермар Нифрона. Тогда, и только тогда они получат право пересечь реку, и наследник Нифрона представит рог для вызова.

Вожди фрэев восприняли все это молча и со стоическим спокойствием. Заявление Нифрона о том, что он не собирается править ими напрямую, а рхунам не дозволяется переходить Нидвальден, снизило напряжение. Однако Имали не могла не заметить, что Нифрон оставил Рог Гилиндоры себе. Она вступила с ним в яростный спор, утверждая, что фэйн не должен владеть рогом, поскольку это создавало лазейку в праве на вызов. Доводы Имали не убедили Нифрона, и последняя встреча между рхунами и фрэями закончилась не на самой теплой ноте. Нифрон велел свернуть лагерь, и оба народа покинули берега Нидвальдена.

Имперские войска уходили на запад. Гиффорд и Роан ехали вместе в повозке, не зная, куда направляются, но Гиффорду было все равно. Даже после нескольких дней отдыха он чувствовал себя изможденным и только диву давался, откуда они взяли силы, чтобы пешком добраться от болота Ит до Авемпарты. В повозке с ними был Дождь, а Мойя с Тэкчином ехали в другой, поскольку эта была забита мешками зерна и бочками с вином.

Трясясь и подскакивая, повозка катилась по Мостовой дороге, пролегавшей напрямик через Харвуд. Сидя на дне повозки, из-за высоких деревянных бортов Гиффорд видел только заснеженные верхушки гигантских деревьев. Дождь по обыкновению молчал, большую часть времени разглядывая свой новый меч. В общем-то, все они заметно притихли. Утрата Брин убила всякое чувство гордости и радость победы.

– Как думаешь, кто это сделал? – спросил Гиффорд жену. – Кто убил Бфин? Если бы я мог найти его, если бы я только…

Роан покачала головой.

– Что? – спросил он.

– Кто бы ни был с ней наверху, он ее не убивал.

Гиффорд недоуменно прищурился. Дождь, сидевший напротив них между мешками с зерном, поднял опущенную на грудь голову.

– Не он толкнул ее. Она сама прыгнула.

Впервые Гиффорд задумался об этом.

– Ключ все еще в Фэле. – Он возбужденно выпрямился. – Может, она смогла бы…

Роан вновь покачала головой:

– Ее тело исчезло. Даже если она сможет найти его, будет уже слишком поздно. К нам она не вернется, но, думаю, она отправилась туда не просто так.

– Тэш и Тфесса?

Роан улыбнулась:

– Думаешь, Бфин сумеет им помочь?

– Думаю, ей почти все по силам.

– В таком случае тифонам стоит быть остофожнее.

Некоторое время они тряслись в тишине. Дождь поерзал. Обустроив относительно удобное сиденье на мешках с зерном, он откинулся назад и спросил:

– Есть какие-то предположения, куда мы едем?

– На юго-запад, – сказала Роан.

– Да, но куда именно?

Попытка пожать плечами Гиффорду не удалась. Привыкать к старому телу было нелегко.

– О… точно! У тебя же есть пфедназначение!

– Как ты собираешься его выполнять? – спросила Роан. – Ведь вас с Морозом и Потопом изгнали из Бэлгрейга.

Дождь кивнул и пожал плечами:

– Не знаю. – Он подобрал перо, упавшее на пол повозки, когда он передвигал мешки с зерном, и принялся рассеянно вертеть его в руке. – Персефона и Нифрон обсуждали строительство нового города, и я подумал, что мы с Морозом и Потопом могли бы помочь. Бэлгрейглангреане в этом деле непревзойденные мастера.

– А как же твоя будущая жена?

– О, конечно, в будущем я начну двигаться в этом направлении. Уверен, я пойму, когда придет время.

Гиффорд закивал, а Роан тем временем уставилась на перо в руках Дождя.

– Это не простое перо.

Гиффорд и Дождь переглянулись.

– А что же еще? По мне, так обычное утиное перо, – сказал Дождь.

Роан упрямо покачала головой:

– Нет. Смотрите. – Забрав перо у гнома, она указала на заостренный кончик полого стержня. – Это писчее перо. Оно принадлежало Брин. – Роан опустилась на четвереньки и стала ползать по мешкам и вокруг бочек. – Она была здесь. И…

Роан схватила какой-то сверток и положила его себе на колени. Развернув шерстяную ткань, она обнаружила переплетенную книгу.

– Книга Бфин, – произнес Гиффорд.

Роан открыла ее и начала перелистывать страницы, испещренные черными символами.

– Ты можешь это пфочесть? – спросил Гиффорд.

Вернувшись на первую страницу, Роан скрутила прядь волос в тугую нить и сунула ее в рот.

Глава тридцать третья

Первая империя

Здесь я постараюсь собрать все, что известно о той эпохе, кою ныне ученые именуют Эрой мифов и легенд. Я запишу честно и объективно, как Новрон Великий одержал победу в Эльфийской войне и храбростью и отвагой своей основал нашу великую империю во имя любви Персефоны, простой дочери фермера.

Принцесса Фарилэйн «Миграция народов»

На свой шестьдесят второй день рождения, когда городу собирались дать официальное название и провести посвящение, Персефона проснулась от сильного кашля. Грудь болела от натуги, и она повернулась и сплюнула в ведро у кровати. Взяв себя в руки, снова закашлялась и сплюнула.

Больше крови, чем обычно.

Кровь – это нехорошо, однако жар, озноб, боли в груди и горле – тоже не подарок. Но все-таки она болела уже несколько недель, а кровь появилась лишь недавно. При виде пятен на дне ведра ей стало не по себе, словно она стояла одной ногой на утесе, а другая соскальзывала с него.

Она лежала на животе поперек кровати, устремив взгляд вниз, пока не заметила падающий в окно солнечный свет. Весеннее утро сияло особым светом, мягким, ласковым, полным надежды. Счастливый свет, – подумала она. Вместе со светом утро принесло стук молотков, отдаленные крики и смех, птичий щебет. На мгновение Персефоне показалось, что она вернулась в чертог Далль-Рэна. Она ощупала покрывало в поисках Рэглана, но та сторона кровати пустовала уже много лет.

Это не Далль-Рэн.

Это поселение называлось Новый Рэн или, по-фрэйски, Рэнид. Старый Рэн находился по ту сторону рек Берн и Урум. Здесь, по эту сторону рек, расстилался Эврлин – в переводе с фрэйского «Зеленые земли», для рхунов всегда известные как «Запретные земли». Человека однажды убили за то, что он находился там, где они сейчас; сын этого человека давно мечтал вернуться, но так и не сумел.

Персефона сглотнула скопившуюся в горле слюну. Это тоже причиняло боль. Теперь почти все причиняло боль. Она перевернулась на спину, чтобы выглянуть из окна. Спальня располагалась на пятом этаже. Высота по-прежнему доставляла ей беспокойство, но отсюда можно было увидеть новый город.

О, Мари, до чего же он уродлив!

Прелестный зеленый холм с видом на реку Урум превратился в грязное месиво. По прошествии стольких лет им удалось лишь оставить шрам на лике Элан, превратив красоту природы в отвратительный прыщ. Нифрон не придерживался эйливинской традиции гармонии с природой. У него и его бригады бэлгрейглангреанских строителей было свое видение мира. Прямые дороги, квадратные постройки и камень – много-много камня. Тысячи человек и сотни гномов трудились на строительных лесах, поднимая кирпичи и каменные глыбы с помощью колес и лебедок. Здания еще не были закончены, и все жители в одинаковой степени мучились под временными крышами из деревянных досок. Бульвар Триумфа, как образно назвал его Нифрон, в это время года весь покрывался грязью. Летом грязь высыхала, но город, мучимый беспощадным зноем, наводняли кусачие мухи. Зимой все мерзли, ибо здания были высокие, каменные и ничем не защищенные от ветра.

Персефона предпочла бы бревенчатую избу.

Учитывая, что Нифрон все время что-то добавлял к городу, она сомневалась, что строительство вообще когда-либо закончится, но ее супруг упорно намеревался провести церемонию посвящения сегодня. Он задумал особое мероприятие, в ходе которого собирался развернуть драконьи знамена и произнести речь с балкона дворца, купол которого все еще был опутан лесами. Персефона перевернулась и рухнула назад в постель. В груди будто что-то скребло, силы совсем покинули ее, но она надеялась, что в скором времени ей полегчает. Нифрон хотел, чтобы она вместе с ним присутствовала на посвящении.

Послышался тихий стук в дверь – словно мышка поскреблась, – и в комнату тут же заглянула Джастина. Бывшая няня Нолина стала теперь сиделкой Персефоны.

– Не спим?

– Ты проснулась, значит, наверное, не спим, – прохрипела Персефона и снова закашлялась.

Джастина вошла. На лицо ей упал луч света, высветив седые пряди в некогда темных волосах.

Когда это произошло?

– Как ты сегодня? – Женщина говорила тоном, полным беспокойства, чуть ли не подозрения.

– Лучше.

– Ты так говоришь, чтобы не расстраивать меня?

– Что, я тебя напугала?

Джастина несколько раз торопливо кивнула и натянуто улыбнулась.

– Я выгляжу так же, как прошлой ночью? – с вызовом спросила Персефона.

Она не знала, какой ответ последует на этот вопрос, но поскольку сейчас не чувствовала себя так, будто у нее в груди копошится стая крыс, то решила рискнуть.

– Нет, – признала Джастина, с неохотой растянув слово и изучая лицо Персефоны. – Но по утрам ты всегда выглядишь нормально.

Это правда. Утром Персефона, как правило, чувствовала себя лучше всего. Днем ей становилось хуже, а ночи превращались в кошмар. Вчера она не просто напугала Джастину, которая в какой-то момент разрыдалась, но и почувствовала, как вторая нога соскальзывает с утеса. Ей стало чертовски трудно дышать. Показалось, что она тонет, и она вновь вспомнила лицо Мортона Уиппла. Бедный мальчик ничуть не изменился; он все еще был в ловушке подо льдом.

– Принести тебе что-нибудь? Воды? Поесть?

Персефона покачала головой. Джастина сердито нахмурилась:

– Тебе надо есть.

– Если поем, все равно все пойдет обратно.

Лицо Джастины вновь исказилось от беспокойства.

– Может, попозже, – согласилась Персефона.

Джастина медленно кивнула:

– К тебе кое-кто пришел. У тебя есть силы разговаривать?

– Нолин? – спросила она.

Джастина покачала головой, сочувственно нахмурив брови.

– Нет, он с Сефрин и Браном. Они помогают с украшениями. Позвать его? Он тут, неподалеку. Просил сообщить, если…

– Если что?

– Хочешь, я за ним пошлю?

– Нет, он провел здесь всю ночь. Спал вон там, в кресле. Вернее, пытался. А мне ведь уже лучше, так?

– Это ты мне должна сказать.

– А не лучше ли тебе рассказать мне, кто пришел?

– Старый друг, хотя вовсе не выглядит таким старым, как следовало бы ожидать. Он ждет. Я сказала ему, что узнаю, сможешь ли ты его принять.

– Кто это?

Джастина улыбнулась и, не дав ответа, вернулась к двери и широко открыла ее.

– Малькольм! Она готова тебя принять.

Он ни капли не изменился. Ни единого седого волоска, обрюзглости, морщин вокруг глаз. Он сошел бы за старшего товарища Нолина. Персефона давно смирилась с тем, что он не обычный человек. Он видел будущее и давал храбрым искателям приключений ключи от загробного мира. Малькольм помогал ей с самого начала, и в конце концов именно благодаря ему рхуны мирно завершили войну. Она всегда будет у него в долгу.

– Малькольм! – воскликнула она и подавилась кашлем.

– Осторожнее! – рявкнула Джастина.

Персефона вытянула руки. Тремя длинными шагами Малькольм пересек комнату и обнял ее.

– Сколько времени прошло, – сказала Персефона. – Я уж и не чаяла тебя увидеть. Ты виделся с Нифроном?

– Нет, – тихо ответил он, присаживаясь на постель возле нее.

Решив, что все в порядке, Джастина подхватила пустой кувшин для воды и вышла из комнаты.

– Ты видел Нолина? Он будет так рад. И ты обязательно должен встретиться с Браном, сыном Роан. Мальчик растет не по дням, а по часам. Он уже выше меня.

Он вновь покачал головой.

– А Мойя, Тэкчин и Сефрин? Ох, ты же, наверное, не знаком с их дочерью, да?

– Я никого не видел. Я пришел только для того, чтобы повидать тебя.

Ее это не удивило. Жаль, конечно, но стоило ему войти, как она обо всем догадалась. У него всегда было превосходное чувство времени, и теперь она поняла, что Малькольм никогда не появлялся просто так. Последний раз он возник из ниоткуда, когда скончалась Падера.

– Как… э… как тебе город? Нифрон очень гордится своим творением. У него целая армия помощников… О! А ты слышал, что Дождь стал новым королем гномов? Мороз и Потоп не могут в это поверить. Он их простил. Они говорят, что отправятся домой, когда закончится строительство Нифронронии, но на сей счет меня одолевают сомнения. Нифрон ее все расширяет, работы множатся. Теперь трудятся над канализационными тоннелями, которые предложила Роан. Большой проект. Лично мне кажется, гномы просто любят рыть ямы.

– Персефона, это…

– Можешь звать меня Сеф. Мы так давно знакомы.

Он улыбнулся. Улыбка вышла печальная.

– Персефона, это не конец.

– Ты не носишь лимору. – Она указала на его подогнанную по размеру тунику. – Боюсь, они вышли из моды. Вся молодежь сейчас носит туники и жакеты. Ну, ты, наверное, и сам видел. А девушки… они носят платья с таким тугим, облегающим верхом. Выглядит как-то непристойно. Утверждают, что новая одежда удобнее, но я видела, как на них поглядывают мужчины, а этих девочек интересует вовсе не свобода движений.

– Думаю, тебе будет легче, если ты поймешь, что это еще не конец, – продолжал Малькольм.

Персефона опустила глаза. Когда она снова посмотрела на него, нижняя губа у нее задрожала.

– Малькольм… Малькольм, по-моему, я ошиблась с выбором. По-моему, я все испортила.

– Вовсе нет. – Он нежно сжал ее руку.

– Но Нифрон… – Она закатила глаза. – Нифронрония! Он и правда собирается так назвать город.

– Нет… не так.

– Именно так. Сегодня пройдет церемония. Он стал чересчур высокомерным. – Она вздохнула. – Ему следует назвать город в честь Нолина, но он ничего не дает сыну. Эти двое уже ругаются. Знаешь, что значит Нолин? Знаешь, почему я выбрала это имя? – Она еще раз вздохнула: – Боюсь, я сделала неправильный выбор… Я только думала…

– Персефона, когда руины Алон-Риста пролежат под землей так долго, что никто не вспомнит, что представляют собой торчащие из земли странные голубоватые камни или как они туда попали, эпоха, в которую ты живешь, станет известна как Эра мифов и легенд. Люди – твой народ – будут жить в эпоху ни с чем не сравнимого процветания. Этот город простоит столетия, и ему никогда не понадобятся стены. Мечта Рэйта о жизни в зеленых землях разрастется до невообразимых размеров.

При упоминании Рэйта по щекам Персефоны покатились слезы. Она кивнула:

– Нифрону следует назвать город в честь Рэйта. На самом деле это его город. Наконец его мечта осуществилась. Он всегда хотел создать что-то хорошее на все времена. – Она вперила в Малькольма пристальный взгляд. – Это оно? Этот город, эта империя, мир, на котором она основана, – простоят ли они вечно?

– Вечно? – Слово как будто причинило Малькольму боль. – Это невообразимо долго.

– На все времена?

Малькольм покачал головой:

– Едва ли.

– Едва ли? Ты знаешь все, Малькольм. Ты знал, что надо прийти сегодня.

Он со вздохом склонил голову:

– Они должны были быть на все времена. Таков был план, но часть будущего скрывает темное пятно, тень, сквозь которую я ничего не могу разглядеть. Раньше ее там не было, но теперь есть. В эту дыру провалилась «Книга Брин».

Персефона удивилась.

– Книга у Роан. Она учит Брана читать ее.

Малькольм покачал головой:

– У нее лишь малая толика, первая часть с изъянами. Остальное исчезло вместе с Брин. Этого не должно было случиться. Многого не должно было случиться. Бэлгрейглангреане не должны были нападать на фрэев, а фрэи не должны были обучиться Искусству и с его помощью едва не уничтожить мир. – Малькольм огорченно помотал головой. – Два шага вперед, шаг назад.

– Почему так происходит?

– Точно не знаю, но в этом нет ничего хорошего.

Персефона почувствовала, как в груди снова забегали крысы. На нее что-то давило. Снова стало трудно дышать. В окно светило утреннее солнце. Какой чудесный день.

– Ты видишь хоть какую-нибудь надежду? Неужели все было напрасно?

– Не напрасно. Этого я не допущу. Я не склонен опускать руки.

– Но ты видишь в будущем что-нибудь приятное? Приободри меня, Малькольм. Я должна услышать, что все будет хорошо, что у моего народа – у всех народов – есть надежда.

Малькольм кивнул:

– Я вижу, как в темноте плачет младенец, твой потомок. Он родился в холодную ночь в ужасном городе недалеко отсюда. Его родителей убили, а про него забыли. Женщина, которая взяла его из рук мертвой матери, бросит его в канаве меньше чем через неделю после того, как он сделает первый вздох. У него нет шансов выжить, а от него зависит судьба мира.

– Это меня не успокаивает, Малькольм.

Персефона вытерла слезы с лица. Она чувствовала, как в груди застаивается жидкость, а крысам, устроившим там гнездо, это вовсе не нравилось.

– Тогда позволь сказать кое-что, что тебе поможет. Я дам тебе обещание. – Он наклонился и прошептал, словно боясь, что кто-то может услышать: – Клянусь, что в ту холодную ночь, когда он будет плакать один в канаве, я буду там. – Он сжал ее руку, и женщина поняла, что он со всей серьезностью дает торжественную клятву. – Когда мир отвернется от него, я подберу его и отнесу в безопасное место, и присмотрю за этим ребенком, когда ему придется столкнуться с невыносимыми ужасами жизни. Я сделаю это ради тебя, чтобы благодаря его силе на престол мира однажды взошла женщина, очень похожая на тебя. Она будет править мудро и чутко, и это изменит все.

Персефона потерла больную грудь.

– Тот, о ком ты говоришь, человек из канавы, который спасет мир, будет ли он таким же храбрым, как Мойя, и верным, как Гиффорд? Будет ли он бескорыстным, как Рэйт и Сури, и умным, как Брин и Роан? Наверняка он должен обладать всеми эти качествами, раз его ждет успех там, где они потерпели неудачу?

Малькольм насупился и посмотрел себе под ноги.

– В чем дело, Малькольм? Скажи мне правду.

Он нахмурился и покачал головой:

– Нет. Тот, о ком я говорю, не будет великим. Он будет ужасным человеком, недоверчивым, жестоким, полным ненависти убийцей.

Персефона изумленно уставилась на него:

– Но как… Не понимаю. Как такой человек может сделать мир лучше?

Малькольм резко вскинул голову, словно получил пощечину. Казалось, ему мучительно больно. В его глазах – глазах, которые были глубже человеческих – Персефона видела боль и страдание. Он отвернулся, посмотрел на горизонт. По щеке его скатилась слеза.

Затем он устало вздохнул.

– Потому что я надеюсь, что прощение заслужить может кто угодно. Кто угодно может исправить ошибки прошлого, – едва слышно сказал он и снова вздохнул. – Я верю, что это правда. Я должен.

Малькольм отпустил ее руку, встал и направился к двери.

– Малькольм! – остановила его она. Он обернулся. – Как все-таки назовут город? Говоришь, не Нифронронией, а мы оба знаем, что ты видишь будущее. Тогда как? Сомневаюсь, что смогу пойти на церемонию посвящения. Прошу тебя, скажи мне, как Нифрон назовет его?

Задумавшись на мгновение, Малькольм ответил:

– Персепликвис.

– Персеп… город Персефоны? – Потрясенная, она уставилась на него: – Но… но почему?

Он ответил последней грустной улыбкой:

– В память о тебе.

Мьюриэл знала, кто стучится в дверь ее скромной хижины, еще до того, как открыла. До того, как услышала стук. Знала много часов назад, но все равно вынудила его постучать, решив, что ожидание пойдет ему на пользу. Она могла бы заварить чай, выставить вино. Случай был настолько редкий, что угощение пришлось бы к месту. Но ничего этого она делать не стала. Так встречают только друзей, а эта встреча не обещала быть ни приятной, ни сердечной.

Мьюриэл зашивала мешок с гусиными перьями, с пухом, собранным с грудок сотен водоплавающих птиц. Из этого вышла бы замечательная подушка, но пока пришлось отложить работу. Она встала с табурета и открыла дверь.

Много столетий она не видела его во плоти. Даже не попыталась подслушать или подглядеть за ним. Она могла это сделать – и поначалу делала. Не то чтобы он интересовал ее сам по себе. Мьюриэл просто хотела убедиться, что он оставит ее в покое. Он обещал держаться подальше, но ведь он постоянно врал. Однако до недавнего времени она ни разу не замечала, чтобы он за ней шпионил. В этом заключалась первая складка на идеальном полотне ее кровати. В ее сознании отец разрушил не только ее жизнь, но и весь мир. Она не ожидала, что он и впрямь оставит ее в покое, но он это сделал. То, что он проявил уважение к ее личной жизни, поразило ее не меньше, чем поразил бы вид дождя, падающего вверх. Второй морщинкой стало то, что он отправил ей ключ. Мьюриэл предпочитала спать на гладкой, скромной постели. Складки были не просто неприглядными, но и неудобными.

Внешне он совсем не изменился. Не мог. Они оба никогда не менялись, по крайней мере с виду. Он мог бы обрезать или отрастить волосы, но не стал. Правда, одежду сменил. В последний раз она видела его при полном параде: в великолепном одеянии, переливающемся разными цветами, в алой мантии, которая жила собственной жизнью и ласково обнимала его, и, конечно же, в Короне Света. Ничего из этого на нем сейчас не было. В дверях перед ней стоял человек в покрытой пятнами шерстяной тунике с закатанными по локоть рукавами. Тесемки спереди были развязаны, оголяя блестевшую от пота ключицу. Штаны он закатал до колен, но они все равно намокли; волоски на икрах липли к влажной коже.

Он перешел пролив вброд. Он действительно пришел сюда пешком. Небось надеется произвести на меня впечатление.

На плече у него лежало грубое копье, к которому была привязана сумка.

Не сумка, другая рубаха.

В ней лежала провизия. На ткани проступали красновато-синие пятна ягод.

– Я не собираюсь тебя прощать, – вместо приветствия сказала она.

– Знаю, – ответил он. Затем опустил копье и прислонил его к стене справа от косяка.

Долгое время они разглядывали друг друга, словно играя в гляделки.

По двору вразвалку бродили утки, на деревьях пели птицы. Никто из них не обращал внимания на историческую встречу.

– Пригласишь меня войти?

– Нет. – Она скрестила руки.

– Тогда зачем было звать меня?

– Кто сказал, что я тебя звала?

Он ответил обаятельной улыбкой. Увидев ее реакцию, быстро перестал улыбаться.

– Ты оставила ключ при себе, чтобы я за ним пришел. Я считаю это приглашением.

– Прошло шестнадцать лет. Чего ты явился сейчас?

– Навещал подругу неподалеку.

– Те, кого ты прислал… они действовали очень убедительно. Ты поэтому их прислал, да? Чтобы умаслить меня?

– Получилось?

– Я же тебя позвала.

Он снова улыбнулся:

– Но в дом все еще не пригласила. – Он попытался заглянуть мимо нее в хижину.

– И не приглашу. – Мьюриэл сняла с шеи ключ и протянула ему.

Он долго его разглядывал.

– Нет, – наконец сказал он, качая головой.

– Что значит «нет»? – Она покосилась на цепь, на которой висел ключ, чтобы убедиться, что он еще там. Ключ был на месте, и она в смятении нахмурилась.

– Я пришел не за этим. Ключ твой.

Мьюриэл предвидела эту встречу, но такого не ожидала. Она зажала ключ в кулаке, цепочка качалась из стороны в сторону.

– Почему?

– Подарок на день рождения. Наверняка я пропустил какой-то из них… да, кажется, почти все. Нужен очень хороший подарок, чтобы загладить вину.

Мьюриэл опустила руку, не выпуская из нее Ключ Этона, и продолжала мрачно смотреть на него. Это его обаяние означало, что он задумал что-то ужасное.

– Почему?

– Потому что я тебе доверяю.

– Не стоит. – Она намеренно вложила в слова яд, считая важным напомнить Турину, как сильно его ненавидит – как сильно презирает его.

– Знаю. – Отец пожал плечами в этой своей раздражающе разумной манере, скрывавшей его чудовищную сущность. – Но с чего-то надо начать.

Она молча разглядывала его лицо. Она ошиблась. Все-таки он выглядел иначе. Трудно было понять, что изменилось, но он стал как будто старше или, возможно, просто очень устал.

– Зачем отдавать его мне? Почему сейчас? Думаешь, раз Трилос сбежал, я не воспользуюсь им?

Его лицо никак не изменилось. Ни ухмылки, ни закатывания глаз, ни привычного презрения.

– Хочу, чтобы ты оставила его у себя до тех пор, пока не будешь готова простить меня. Тогда…

Она рассмеялась так громко, что напугала птиц поблизости, и замахала руками, отгоняя дурацкое предположение.

– Я никогда не смогу простить тебя. – Она говорила громко; этого следовало ожидать. Голос дрожал; это ее удивило. – После того, что ты натворил. После всего, что ты натворил!

Он не обратил внимания на ее слова.

– Когда будешь готова простить меня, воспользуйся им.

– Воспользоваться?

– Да. Выпусти их всех.

Она прищурилась.

– Не понимаю.

Он, казалось, удивился. Он сделал шаг к ней, всего один шаг, и протянул руку. Что ей делать, если он посмеет дотронуться до нее? Ответ не понадобился, потому что он замер, озадаченно рассматривая ее.

– Значит, ты не видишь?

– Чего не вижу? – спросила она.

Возможно, это очередной трюк, манипуляция. Отец ловко управлял катаклизмами. Он мог бросить камушек в озеро и тем самым изменить судьбы миллионов, если делал это достаточно рано.

Это камушек? Или ложь?

Он говорил о будущем. Все эсиры в той или иной степени обладали даром предвидения. Но не Мьюриэл. Она была из второго поколения и вовсе не обрела бы это умение, если бы отец обманом не заставил ее съесть плод Элурии. Одного укуса хватило, чтобы нанести непоправимый ущерб, сделать ее бессмертной и наделить даром провидицы. Видения Турина были ни с чем не сравнимы, ибо он – эсир – съел целый плод, Мьюриэл же по большей части видела только туман. В настоящем она могла ясно заглянуть куда угодно, но чем дальше в будущее смотрела, тем туманнее оно становилось.

– Поймешь, когда тот день настанет, – сказал он ей.

– Это уж точно произойдет, когда деревья научатся ходить, а камни говорить.

Она наблюдала за ним, пытаясь понять, является ли все это частью какого-то коварного замысла. Наверняка. Это же Турин.

– Ты что-то недоговариваешь.

– Я редко что-либо рассказываю. – Он смущенно улыбнулся. – Если бы рассказал, ты могла бы плохо обо мне подумать.

– Хуже уже невозможно.

Она не знала, зачем так сказала. Просто сорвалось с языка. Может, она хотела сделать ему больно. Обычно она только за этим и разговаривала с отцом.

Он промолчал, и Мьюриэл добавила:

– Тебя ищет Трилос.

Она намеревалась произнести это мстительным тоном, словно злое пророчество. Хотела дать понять, что ему не избежать кары. А получилось, будто она плюет против ветра.

– Слышал. Наверное, хочет убить меня.

– А он это может?

Турин пожал плечами:

– Тебе ли не знать, что есть вещи пострашнее смерти. Но да, думаю, это возможно. Трилос умен. Наверное, уже придумал способ. Или скоро придумает.

– Это было бы… плохо. Ты в Пайре? Тюремщик, приговоренный к заточению? Тебя там никто не любит.

Он все-таки протянул руку, словно желая прикоснуться к ее лицу, и ответ на вопрос оказался ясен. Мьюриэл отпрянула.

Турин стоял на пороге, забыв опустить руку, и смотрел на нее. Ее реакция не поразила его – он ожидал подобного, – но выражение его лица внезапно переменилось, исказившись гримасой боли. Он опустил руку, склонил голову и уперся взглядом в землю.

– Ты бы все-таки поболела за меня. Знаю, ты в это не веришь, но я пытаюсь все исправить.

– Что исправить?

– Все.

– Думаешь, получится? Ты можешь заглянуть настолько далеко?

Она ожидала, что он, как обычно, ответит утвердительно. Все знали, что он видит то, что произойдет, а он использовал эти знания против других. Врал о том, что видит, поэтому его видениям никто не доверял.

– Нет, – сказал он. – Не настолько далеко. И лабиринт все время меняется. То мне кажется, все получится, а на следующий день уже нет. А сейчас…

– Что?

– Может, я старею. – Он пожал плечами. – Но надеюсь, однажды я смогу загладить вину перед тобой. Хотя бы частично. Вот только у меня плохо получается.

– Что?

– Быть хорошим. Подозреваю, нужно тренироваться. Думаю, я многое сделал неправильно. Пожертвовал Брин. Ты об этом знала? Дважды обрек ее на преждевременную смерть. – Его плечи обмякли. – Я решил, что на то есть хорошая причина, но получилось не так, как должно было. А еще Персефона. Она только что умерла, ты знала? Наверное, нет. Ты с ней не знакома. Ей я тоже жизнь испортил. Украл единственный шанс на счастье. Отчасти поэтому я здесь.

Его слова привели Мьюриэл в замешательство. Она полагала, у отца всегда все выходит так, как он хочет. Раз он знает будущее, значит, все уже решено, так она думала. То ли он опять лжет, то ли происходит что-то другое. Она его ненавидела. Весь ее мир так долго зижделся на ненависти, что это новое событие угрожало выбить почву у нее из-под ног. Неизвестность всегда наводила ужас, и она впервые испугалась не самого отца, а за него – за них обоих.

– И с Трессой я поступил так же, – сказал Турин. – И с Тэшем, и с… Что ж, список бесконечен, не так ли? Был ли я прав? Или ошибался? Честно, не знаю. Я не вижу разницы между тем, чего хочу, и тем, что правильно. Не знаю, как это понять. Элурия могла бы научить меня, но… с моим послужным списком мне некому доверять, верно?

Опять это лицо. Усталое… нет, измученное.

– Подожди. – Она зашла в дом и сняла с колышка у рукомойника старую сумку. Обычно она собирала в нее грибы и ягоды. Вернувшись к двери, она протянула ее Турину. – Возьми.

В кои-то веки ей удалось его запутать. Приятное зрелище.

– Зачем?

– Ты не можешь тратить время, проверяя меня.

– Проверяя тебя?

– Хватит врать! – воскликнула она. – Ты же за этим пришел. Сам знаешь. Я тоже знаю, так что просто прекрати!

Отец промолчал.

– Видишь, вот какой ты на самом деле – ужасный. Вот что тебе надо перестать делать. Бери сумку!

Он взял ремень и принялся разглядывать суму.

Может, он притворялся. Отец был мастером по части лжи, обмана, зла и коварства, так что, возможно, он лицедействует. Но один вопрос не давал ей покоя, не позволял ей отвернуться от него окончательно: почему? Какая ему выгода от того, что он пришел сюда, отдал ей ключ? Может, она просто не могла увидеть, что он задумал. Обычно так и бывало, но правда также заключалась в том, что если кто и мог исцелить мир, если кому это и было по силам, то только ее отцу.

И если есть хоть малейший шанс, что он говорит правду…

Мьюриэл не была готова поставить на него и уж точно не собиралась за него болеть, однако…

– Я буду за тобой приглядывать.

Он с подозрением изогнул брови.

– Буду иногда проверять, как у тебя дела… когда заскучаю, – пояснила она. – Каждый раз, когда ты совершишь поступок, который я одобрю, каждый раз, когда я почувствую, что моя ненависть к тебе ослабевает, я буду посылать тебе… – Она задумалась, осматриваясь. Взгляд упал на мешок с перьями, и она улыбнулась. Схватив маленькое белое перышко, показала ему. – Вот это. Перышко.

– Почему?

– Это символ подъема, обновления духа, воплощение надежды.

Он кивнул. Она увидела, как расплывается в улыбке его лицо.

– Ты же понимаешь, что даже с моей помощью твои шансы на успех ничтожно малы.

Наклонившись, он заглянул в хижину:

– У тебя много перьев.

– Я собиралась шить подушки.

Он взглянул на сумку у себя в руках.

– Значит, если я наполню ее перьями, ты сможешь простить меня? Как думаешь?

– Не выйдет. Это займет вечность.

– Нет, не так долго. Уверен, я закончу прежде, чем деревья научатся ходить, а камни говорить. – Он подмигнул.

Она усмехнулась и махнула перышком:

– Маленькие перышки – большая сумка.

– Но если получится?

Она пожала плечами:

– Может быть.

Он кивнул:

– Справедливо. – Он посмотрел на нее, и на секунду ей показалось, что он снова попробует дотронуться до нее. Он не стал. – Полагаю, мы не скоро встретимся вновь.

– У меня нет твоего дара, но я считаю, что мы видимся в последний раз.

– Как сильно ты в меня веришь. Я потрясен.

Перекинув ремень через голову, он повесил сумку себе на грудь, сдвинув ее набок, взял копье и помахал ей рукой, но прощаться не стал.

Он направился по тропинке в сторону сада. Уже почти достиг его, как вдруг грянул гром.

Турин поднял голову, разинув рот.

Опять удивился, – подумала она. – Два чуда за день. Мне везет.

Он не отрывал взгляд от неба. Из синевы опустилось одинокое пушистое перышко. Вытянув руку, он поймал его. Долгое время Турин с любопытством разглядывал свою ладонь, затем обернулся:

– Я думал…

Она показала ему пустую руку.

– В следующий раз не жульничай, иначе никакого перышка.

– Я жульничал?

– Хочешь чего-то добиться? Добейся этого как человек, а не как Рекс Уберлин. Посылать людей через Пайр – несправедливое преимущество.

– У меня больше нет ключа, так что это должно быть легко. – Отец снова посмотрел на крошечный кусочек пуха у себя на ладони и широко улыбнулся.

– Это всего лишь перышко, – сказала она.

– Нет. Это… – Он замолчал, несколько раз сглотнул и сделал неглубокий вдох. – Это доказательство того, что ты ненавидишь меня чуть меньше.

– Совсем чуть-чуть. На вес перышка, – усмехнулась она.

– Хорошее начало. – Он помахал ей рукой. – Хорошее.

Малькольм поцеловал перышко и убрал его в сумку. Закрыв ее, зашагал дальше.

Мьюриэл стояла в дверях и смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду за холмом.

Послесловие Майкла

ПРЕДЫСТОРИЯ

В феврале 2011 года в моей писательской карьере произошли три важнейших события. Во-первых, я закончил редактировать «Персепликвис», шестой и последний роман моего дебютного цикла «Откровения Рийрии». Во-вторых, издательство «Орбит» (филиал «Ашетт Бук Групп», занимающийся изданием произведений в жанре фэнтези) объявило, что собирается перевыпустить этот цикл. А в-третьих, я начал работу над следующим романом.

Я решил переработать самую первую из написанных мной серьезных рукописей. Это не первый мой роман (вообще-то девятый), но он был первым, который, как мне показалось, я мог бы опубликовать. Изначально написанный в 1986 году под названием «Волшебники», он рассказывает современную историю о человеке, который случайно получает почти безграничную силу. Обладание подобной способностью приводит к эгоистичным действиям. Позднее он выясняет, откуда взялась эта сила, и узнает, что против него выступает обладатель такого же дара. Выстраивается классическая борьба добра со злом. По ходу романа он должен не просто выжить, но и узнать, как победить в бою, в котором преимущество явно не на его стороне.

На тот момент я не писал уже четыре года. Учитывая, сколько времени прошло с тех пор, как я написал последний роман, я начал задумываться: смогу ли я написать что-нибудь новое?

Я подумывал о том, чтобы сочинить историю происхождения мира Элан – историю Нифрона. Когда пишешь такой объемный труд, как «Рийрия», всегда накапливается очень много фонового материала, но лишь немногое из того, что знаю я сам, попадает на страницы. И вот я приступил к работе над тем, что впоследствии превратилось в «Легенды Первой империи».

В это время «Рийрия» начала обретать популярность (куда большую, чем я сам мог бы ей обеспечить), и меня стали просить написать что-нибудь еще из «Рийрии». Моя жена (и множество новых поклонников) соскучились по этому дуэту; Робин так вообще впала в депрессию. Она жаловалась, что, хотя я в любой момент могу повидаться с Ройсом и Адрианом, ей не хватает воображения, чтобы представить себе их приключения. Поэтому я начал писать первые две книги из серии «Хроники Рийрии», чтобы порадовать ее и напомнить себе, что еще не разучился сочинять истории.

Однако я по-прежнему считал, что должен создать что-то новое. Я оказался на распутье. Я вовсе не собирался становиться автором фэнтези. Просто случилось так, что из девятнадцати написанных мною романов именно произведения в жанре фэнтези первыми обрели признание. Подозреваю, у большинства авторов много идей для книг. У меня в голове их были десятки. Я хотел попробовать себя в научной фантастике, ужасах и спекулятивной фантастике. Бессчетные идеи будоражили мое воображение. Но теперь, когда мои были труды опубликованы, все зависело не только от моих желаний. «Орбит» рассчитывало на очередную фэнтезийную серию, а читатели хотели (и хотят до сих пор) снова встретиться с Ройсом и Адрианом. Делая что-то другое, я требовал бы слишком многого от тех, кто меня поддерживал. Надо мной висело проклятие второго произведения, и оно могло бы помешать публике принять от меня что-то новое. Я чувствовал, что читатели с большим интересом воспримут фэнтези-цикл, особенно если действие будет происходить в том же мире.

Но было еще кое-что. В «Откровениях Рийрии» я солгал и очень хотел это исправить. Большая часть истории мира Элан, мифологии богов и основания Империи Новрона – это искаженные за много веков сведения. Я знал это, когда писал «Рийрию», и мне очень хотелось открыть читателям правду. Таким образом я вернулся к своей небольшой трилогии, призванной рассказать историю Нифрона и становления Первой империи. Я надеялся быстро разобраться с ней и перейти к новым мирам. Не вышло.

ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ «ЛЕГЕНД»

Поначалу я задумывал биографию Нифрона, написанную в основном от его лица. Он и его компания отважных искателей приключений были солдатами на мятежных территориях, где их никто не желал видеть. Нифрон проникся симпатией к людям и, когда ему велели уничтожить деревню, отказался выполнить приказ. Это должно было стать отправной точкой сюжета. Интересно, но недостаточно. Надо было копать глубже.

По мере того как я изучал историю Британии железного века, сюжет разрастался. Появились Рэйт, героический воин-человек, и Персефона, своего рода местная королева Боадицея. У меня было основание для создания любовного треугольника. С этого я и начал писать роман под названием «Рхуны» (продолжения я планировал назвать, соответственно, «Дхерги» и «Фрэи»).

Начало вышло так себе. Я решил опробовать другой стиль, более похожий на стиль тех авторов, которых я читал с тех пор, как сам начал писать в жанре фэнтези. Как правило, никто – даже Робин – не читает мои книги до того, как я их закончу, но я хотел убедиться, что я на правильном пути. Как оказалось, нет. Прочтя первую главу, Робин скривилась и сказала: «Не знаю, кто это написал, но я бы лучше почитала книгу Майкла Дж. Салливана. Не передашь ему?»

Она была права. Вместо того чтобы пытаться быть кем-то другим, я снова стал собой.

Еще одна серьезная перемена произошла, когда я решил отказаться от точки зрения Нифрона и сосредоточиться на Персефоне с Рэйтом. В этой версии у Нифрона была своя компания воителей, у Персефоны – друзья-отщепенцы, а Рэйт был одиночкой. Но случилось кое-что странное. Разрабатывая галантов, я понял, что они непростительно скучны. Мало того, что кучка воинов с различными способностями – это скучно, так это еще и клише. Как бы я ни пытался вдохнуть жизнь в персонажей, они оставались плоскими. А вот отряд Персефоны прямо-таки искрился. В них были и глубина, и эмоции, и юмор. Они интересовали меня все сильнее и сильнее. В результате галанты стали фоновыми персонажами, тогда как на передний план вышли Сури, Мойя, Роан, Гиффорд, Падера и Брин.

На середине «Эры мифов» (название я поменял, потому что «Орбит» не одобрило все эти вымышленные слова на обложках) я понял, что вообще не хочу писать про Нифрона и галантов. Я хотел сочинить другую историю, получше. И вдруг эта серия превратилась из того, что я намеревался быстренько набросать, в важный для меня проект.

ТЕМА

Одна из задач, которые я поставил перед собой в этом цикле, имеет отношение к Альберту Шацу, вернее, к людям вроде него. Альберт открыл второй антибиотик после пенициллина, использующийся для лечения туберкулеза и других ужасных болезней, вызываемых бактериями. К несчастью, его начальник, Зельман Ваксман, присвоил себе это открытие, стер имя Альберта из документов и не пускал его на мероприятия, где он мог бы получить признание. Ваксман получил Нобелевскую премию, а имя Альберта Шаца практически забыто. Астроном Генриетта Суон Ливитт тоже в свое время не получила должного признания, просто потому что была женщиной.

То же можно сказать о жене Альберта Эйнштейна, Милеве Марич. Она тоже была гением, но, не считая ее соотечественников-сербов, о ней почти никто ничего не знает.

Список тех, кто сделал мир лучше, но был несправедливо забыт, поистине огромен. И вот я подумал: многое из истории мира Элан было навеки забыто. Эта мысль стала движущей силой «Легенд». Я хотел открыть правду об исторических фактах, впоследствии искаженных власть имущими.

В «Рийрии» необычными героями были мужчины – сильные, ловкие, но не особенно добродетельные, поэтому от них трудно было ждать хороших поступков. В «Легендах» я собирался показать по-настоящему неожиданных героев – тех, кому не стоило и надеяться достичь величия и изменить мир. Лишь осознав эту идею, я понял, что вернулся к тому аспекту книг Толкина, который был для меня наиболее важен во время прочтения. Меня ждали Бильбо и Фродо.

Хоббиты – неожиданные герои, потому что ни один полурослик не может надеяться противостоять мощи Саурона. На мой взгляд, это самое гениальное в работах Толкина. Читая о хоббитах, читатель следит за невинными, по существу бессильными персонажами, попавшими в невообразимо ужасное положение. Я не мог оторваться от книг, гадая, как же им удастся хотя бы выжить, не говоря уже о том, чтобы одержать победу. Это одна из тем, которые я хотел осветить в своем цикле, чтобы привлечь читателя, а также показать, что обычный человек способен совершить невозможное. Я хотел напомнить, что те, у кого нет никаких преимуществ, могут победить, и так бывало уже не раз. Я знаю, что это возможно, потому что я сам такой хоббит, мечтавший стать писателем.

БОЛЬШАЯ ОШИБКА

Согласно новому плану, история изменила направление в середине «Эры мифов» и расцвела в «Эре мечей». Второй том отошел от избитого мотива о воине-герое, спасающем мир, и в центре внимания оказалась кучка изгоев, объединившихся ради достижения цели. Отчасти поэтому это одна из моих любимых книг серии.

Завершила запланированную трилогию «Эра войны». В ней закончились многие сюжетные линии. Но Робин быстро заметила, что осталось еще много незаконченного. «Что там с этой проклятой дверью? И кто такие Трилос и Малькольм?» К тому же я ошибочно полагал, что читатели «Легенд» уже прочли «Рийрию», а значит, они в курсе, кто выиграл войну.

Передо мной маячила череда одинаковых сражений, которые казались мне ужасно скучными. Но я также имел возможность прояснить кое-что, известное только мне. Например, в «Рийрии» гиларэбривны есть у эльфов, а не у людей. Как так вышло? Это меня интересовало куда больше.

Меня расстроила собственная недальновидность. Не имея четкого направления, я взялся писать еще одну книгу, чтобы завершить войну. Получалось плохо; я знал, что так будет, еще до того, как начал. Я просто по инерции подбирал концовку к ранее упомянутым событиям, надеясь по ходу выйти на нужный путь. А потом…

НЕУДАВШАЯСЯ ШУТКА

В начале новой книги Сури берут в плен и везут в Эстрамнадон. Остальные должны спасти ее. Они собираются, чтобы обсудить, как это сделать. Все персонажи предлагают какие-нибудь идеи в поисках способа пересечь непреодолимую реку Нидвальден. Брин вспоминает легенды о тайных проходах кримбалов: заходишь в одном месте, а выходишь в другом. Услышав это, Тэкчин шутит: «Прямо в центре Эстрамнадона есть дверь. Если выйдем через нее, с легкостью доберемся до Сури. Проблема только в том, что ведет эта дверь в загробный мир, и, чтобы ею воспользоваться, нам всем придется умереть».

Секунд десять я считал это всего лишь шуткой. Потом подумал: а что если… нет, это глупо… но это могло бы сработать на различных уровнях… нет, слишком сложно, больно трудоемкая работа. На меня тут же нахлынула уйма идей. Я мог бы сделать исследование Пайра материалом для целого отдельного романа, опираясь на «Божественную комедию» Данте и подвиги Геракла. И то и другое могло послужить вдохновением для мифической эпохи, над которой я трудился. Таким образом я мог бы как следует проработать Дверь, Трилоса, Малькольма и еще многое другое. Я мог бы поступить так же, как в финале «Рийрии»: собрать всех ранее встреченных персонажей вместе перед масштабной развязкой. Но теперь я мог бы добавить и исторические фигуры. Я бы раскрыл всю правду о богах. Теперь у меня появился шанс рассказать историю рождения не только империи, но и всего мира. Решено! Я хотел написать эту историю. Мне нужно было ее написать.

ПРЕПЯТСТВИЯ

С самого начала на пути у меня было много преград. Прежде всего: если все мертвы, то в чем опасность? Если нет опасности, откуда взяться напряжению? Без этого история была бы скучной и унылой. Как именно все произошло? Как они погибли? Как смогут вернуться? Станут ли они призраками или сохранят тела? И самое главное: если для того, чтобы войти в загробный мир, отряд должен был умереть, значит, придется умереть и Сури. У меня явно были проблемы. Большую их часть я решил без особого труда, но осталось одно непреодолимое препятствие: новая история вышла за рамки одной книги. Если честно, она была сравнима со всем, что я уже написал, но я не собирался сдаваться.

Попытка впихнуть все в один роман привела к тому, что история стала похожа на краткий пересказ. Когда жена прочитала написанное, она дала мне понять, что меня постигла неудача. «Слишком торопишься. Слишком много упущенных возможностей для драмы. Недостаточно эмоционально. Получился не роман, а учебник».

Ладно. Я нехотя увеличил объем. Это было трудно, поскольку я не сразу нашел, в каком месте историю можно разбить. В отличие от моих прошлых книг, где есть аккуратные концовки, эти персонажи принимали участие в продолжительном походе, который пришлось бы прервать на середине. Сходство с «Властелином колец» Толкина показалось мне немного странным, но в хорошем смысле. Мне не нравилось, что приходится делать открытую концовку, но то, какая история у меня получалась, меня устраивало.

Во втором варианте история прерывалась у входа в Нифрэл. Я знал, что так лучше, но и этого было недостаточно. Робин согласилась: я все еще пытался уместить слишком много событий в чересчур короткий текст. Требовалась шестая книга. Итак, я вернулся к концу «Эры войны» и в третий раз стал переписывать финал Великой войны. Даже увеличив объем, я был вынужден многое вырезать, например, дополнительную информацию о Гэте, Мэлене, Бране, Ателле, Хэваре, Сайле-Молотобойце и многих других. Конечно, теперь мне нужно было дважды разбить историю, и появились интересные места, подходящие для этого.

В расширенной версии были две волнительные кульминации. Обе они позволяли четко поделить единую длинную историю на три романа нормального размера. Я не стал искусственно создавать спокойную концовку, а решил разбить романы в эти высокодраматичные моменты. Уверен, всем знакомо понятие «открытая концовка». Сезоны телесериалов часто ими оканчиваются. Вся концепция уходит корнями в журнальные вестерны, задачей которых было повышение числа подписчиков журнала. Взяв на вооружение эту технику, я должен был придумать интересные открытые концовки. Я знал, что читателям это не понравится, но подозревал – и до сих пор так считаю, – что, когда выйдут все книги, раздражение сойдет на нет.

Кто-то спросит, почему я просто не выпустил один огромный том. Нет, не потому, что я пытался заработать больше денег. И это не заговор издателя (как предположили некоторые). Между прочим, издатель – я сам.

Причин несколько. Во-первых, книга выбивалась бы из общей концепции, а мне нравится симметрия двух связанных друг с другом трилогий. Во-вторых, она бы вышла через несколько лет после «Эры войны». И наконец, стоимость производства книги в твердой обложке значительно превышала бы стоимость трех отдельных романов. Почему? Потому что пришлось бы сшивать секции прежде, чем вставить в обложку, как обычно делают с учебниками и юридическими томами.

ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ

Некоторые читатели обвинили меня в убийстве главного героя, то бишь Рэйта. Меня это поразило. Не считая самых ранних версий, он и не планировался как главный герой. Оглядываясь назад, я понимаю, что его значимость преувеличивают отчасти потому, что с него начинается первая книга. На самом деле это не совсем так. Первый упомянутый в цикле персонаж – Брин, и она всегда была для меня главной героиней. Меня очень забавляет, что это становится ясно только в самом конце. Помимо нее, главные герои – Персефона, Сури и Малькольм. Эти четверо держат на себе все повествование. Именно их действия продвигают сюжет, а остальные их поддерживают.

В этом цикле немало отсылок. Дорога из белого кирпича в Рэле, коварная королева Феррол и то, как Роан залила огонь водой, – вот лишь немногие отсылки к «Волшебнику страны Оз». Глава «Блуждая в сумрачном лесу» отсылает к началу «Ада» Данте, равно как и имя бэлгрейглангреанской провидицы Беатрис. Данте также вдохновил меня на создание проводников в различных царствах загробного мира. Изначально проводником в Рэле должна была стать Арион, и она подробно объясняла, как устроена страна мертвых. После долгой редактуры персонажи сами начали там ориентироваться, но другие проводники остались: Фенелия в Нифрэле и Рэйт в Элисине.

А вот кое-что интересное для читателей «Хроник Рийрии». Если вы сами не догадались. Тем, кто хорошо знает мой мир, могу сказать без спойлеров: да, это была Макарета.

ТЕМЫ

Главная тема и «Рийрии», и «Легенд» – прощение и отпущение (хотя в обоих случаях это становится ясно только в самом конце). В «Легендах» больше внимания уделяется тому, как найти смелость простить себя. Это, наверное, многим знакомо. Еще одна общая тема циклов – бескорыстие и способность человека проявить себя в самые темные времена. В данный период истории мы ежедневно видим подобные проявления благородства.

Есть и другие связи, отсылки и менее явные темы. Эти открытия я предлагаю сделать читателям самостоятельно.

СЛОВО О ГЕРОЯХ

Наконец, должен сказать пару слов о той, кому поклонники этого цикла обязаны больше всего, – о моей жене Робин. Долгие годы она тайно поддерживала вас. Будучи моим первым читателем, она дает мне первую обратную связь, которой я доверяю больше всего, и больше других помогает придавать форму моим произведениям. Последние три романа были в ужасном состоянии, когда я передал их ей, а все потому, что я создавал их не так, как обычно. Как правило, у меня имеется четкая структура, но в этот раз я действовал методом проб и ошибок. Если бы не она, результат был бы кошмарный.

То и дело я делился с ней идеями, чтобы посмотреть, как будет лучше. Мы часто ругались по поводу деталей, как больших, так и малых. К счастью, Робин – сильная личность. Она умеет постоять за себя и заставить меня посмотреть в глаза неприятной правде. Это было нелегко. Было пролито немало слез. Но благодаря ее смелости и неутомимым усилиям история стала намного лучше.

Я предложил поместить ее имя на обложку; она это заслужила. Она отказалась. Я предложил посвятить ей весь цикл, как сделал в заключительном томе «Рийрии». Снова отказалась. Вместо этого она дала мне цитату из Толкина, отражающую то сложное время, в которое был написан мой роман. Вместо того чтобы почивать на лаврах, она решила дать нашим читателям надежду.

Пускай я пишу сказки, но в них я изображаю реальные чувства. Неожиданные герои, о которых мы порой ничего не знаем, тоже реальны. Они и сейчас среди нас, рискуют своей жизнью и жизнью своих близких. Они идут на великие жертвы, чтобы помочь спасти мир. Если этот роман не просто развлечет, но и научит вас чему-то, помните цитату из «Книги Брин»: «Я всегда преклонялась перед героями сказаний, не зная, что герои окружают меня в жизни».

Послесловие Робин

Всем привет, Робин снова с вами! Еще раз спасибо за вашу похвалу в адрес моих послесловий. Это одна из причин, по которым я продолжаю их писать.

Что ж, вот и все! Долго мы к этому шли. Выпустить три книги за десять месяцев было невероятно трудно. К чему я это говорю? К тому, что книги следующей серии (Майкл закончил две из них, но я их пока не читала) будут выходить раз в год, так что можно слегка снизить темп. Еще одна хорошая новость: там нет открытых концовок!

Знаю, многие читатели ждут выхода всех книг цикла, прежде чем начать читать, так что наслаждайтесь! Я сама с нетерпением жду, когда мне представится возможность перечитать всю серию. Будет здорово просто насладиться историей, а не искать сюжетные дыры, ошибки и опечатки. Жду не дождусь!

Ну что ж, обсудим мои впечатления от этой книги и от серии в целом. Прежде всего теперь ясно, что это книга о Брин (не путать с «Книгой Брин»). Брин явно занимает главное место, и теперь мы видим, насколько важен труд всей ее жизни. Ее исчезновение играет важную роль, поскольку мифология богов в «Рийрии» совсем другая, и подозреваю, это из-за того, что Трилос украл книгу Брин.

Появится ли она снова? Понятия не имею. Как я уже говорила, я пока не читала книги новой серии, но припоминаю, что в «Рийрии» упоминается некая Фарилэйн, изучавшая древние тексты. Второй том назван ее именем, так что она, возможно, будет искать полную «Книгу Брин».

Это прозвучит странно, но я рада, что Брин умерла! Это не позволило ей воссоздать украденное Трилосом, но что важнее, ее возвращение в Пайр – единственный шанс на спасение Тэша и Трессы. Из их последней сцены ясно (по крайней мере, мне), что они никак не смогут выбраться сами. Однако я на сто процентов уверена, что Брин их спасет.

Наверняка она сможет убедить их выбраться самим, но, если не получится, она может сделать ремень и вынести каждого из них на спине. Все-таки мы видели, что в Бездне возможно использовать эшим, хотя это нелегко. Но ведь Иверу и Гиффорду это удалось. Ивер сумел вырезать фигурку матери Роан, а Гиффорд обрел меч, когда разгневался на Ивера.

Еще мне очень понравилось, что перед смертью Брин воскликнула: «Держись, Тэш! Я иду к тебе». То же самое сказала Сури в конце «Эры мечей», когда Арион была на грани смерти. Так здорово! Да, я только что сказала про чью-то смерть «здорово».

Некоторые бета-читатели хотели бы снова увидеть Брин в Пайре. Кто-то, возможно, ждет этого в будущем. Мне это желание понятно, но лично я считаю, что это было бы колоссальной ошибкой. Мы ведь знаем, что произойдет. Сцена ее возвращения была бы повтором. Я нисколько не сомневаюсь, что Тэш и Брин поселятся в уютном домике на холме с видом на реку в Элисине в шаге от дома Рэйта и Персефоны. Мне не нужно видеть их воссоединение, чтобы знать, что оно произойдет.

И еще одна проблема. Лично я не возражаю против смерти Тэша. Если бы он вернулся в мир живых, возникла бы куча проблем. Во-первых, он бы разлучился с Брин. Во-вторых, его бы судили и покарали за убийство галантов. В-третьих, все бы узнали, что Нифрон уничтожил Дьюрию и Нэдак, а это не то, что народ хотел бы узнать о своем новом императоре. Поскольку Элисин – рай, Тэш быстрее получит награду. Меня это устраивает!

В одном из своих послесловий я писала, что не могу понять, злой Малькольм или добрый. Представьте, как я удивилась, когда оказалось: и то и другое! Если вы собираетесь читать «Откровения Рийрии», обратите внимание на историю о Кайле и белом перышке. Дойдя до нее, вы уже будете знать, откуда эта история пошла на самом деле.

Еще один замечательный момент в этой книге – воссоединение Сури и Минны. Я счастлива, что они возвращаются в Долину Боярышника, чтобы вести заслуженную простую жизнь. Сури заслужила отдых. Она столько вынесла. О, я так рада, что один из моих страхов не сбылся. Я очень боялась, что дружба Сури с Макаретой приведет к созданию очередного гиларэбривна. Как правило, я не могу заставить Майкла передумать, когда речь идет о крупных сюжетных ходах, и я рада, что нам не пришлось спорить на этот счет.

Майкл никогда не относится к смерти легкомысленно, и, когда умерла Минна, я прекрасно понимала, почему этого требовал сюжет. Конечно, я все равно рыдала, но я понимала. НИКОГДА не думала, что мы снова увидим ее. А теперь она не просто жива, но мы к тому же выяснили, что она вовсе не та, кем кажется. Нежелание Трилоса сражаться с ней говорит о многом. Прекрасно!

Еще мне очень понравилось, как много мы узнали о загробной жизни. В последних двух книгах мы посетили Рэл, Нифрэл, Элисин, Бездну и Священную рощу, и было здорово узнать о них не через описание, а через сюжет. Как хорошо, что обитатели Элисина могут пригласить туда своих любимых. Вряд ли рай был бы так уж прекрасен, если бы те, кого мы любим, застряли в другом царстве.

Мне очень понравилась встреча с Мари. Встречи с Элан я не ожидала, но очень рада, что мы услышали полную историю Турина из первоисточника. Знаю, некоторые путаются в многочисленных богах, так что вот вам памятка:

• Этон – бог неба, Праотец всего сущего.

• Элан – богиня земли, Праматерь всего сущего.

• Элурия – перворожденная дочь Этона и Элан, богиня флоры и фауны. Ее плоды даруют бессмертие. Сейчас она – мертвое дерево в Священной роще.

• Тифоны – древние боги великанов. Их трое: Гар, Эрл и Тот. В настоящее время они заточены в Бездне Нифрэла.

• Эсиры – пятеро богов, сотворенных Элан из украденных ею зубов Этона: Турин, Трилос, Дроум, Феррол и Мари.

• Турин (он же Рекс Уберлин, Каратак, Малькольм) – прародитель гоблинов (гхазлов). Изобрел войну и ложь.

• Трилос (он же Три, Старый и Древний) – первая жертва Турина, возлюбленный Мьюриэл. Сбежал из Бездны, обманув гномов.

• Дроум – брат-близнец Феррол, прародитель бэлгрейглангреан (гномов). В загробном мире – правитель Рэла.

• Феррол – сестра-близнец Дроума, прародительница фрэев (эльфов). В загробном мире – правительница Нифрэла.

• Мари – прародительница рхунов (людей). В загробном мире – правительница Элисина.

• Мьюриэл – дочь Турина, возлюбленная Трилоса, также известная как Тэтлинская ведьма. Как и Малькольм, стала бессмертной, отведав плода Элурии.

Последнее, что мне очень понравилось в этой книге, это концовка. По-моему, Майклу она отлично удалась. Я в восторге от того, что в конце Малькольм встречается с Мьюриэл, и она дает ему первое из множества перышек. Меня согревает мысль о том, что она готова воссоединиться с отцом, но, боюсь, судить она будет строго.

На этом все. Мы с Майклом хотели бы поблагодарить вас всех за поддержку. Мы сделаем все возможное, чтобы и дальше писать книги, а вы, надеюсь, сочтете их достойными внимания.

Примечания

1

Имеется в виду песня «I’m So Excited» группы «The Pointer Sisters».

Content

Майкл Дж. Салливан
Эра смерти. Эра империи

Эра смерти

От автора

Глава первая Великие врата

Глава вторая Поиск виновного

Глава третья Хозяева тайн

Глава четвертая Любимые – потерянные и найденные

Глава пятая Жрица-лебедь

Глава шестая Приглашение

Глава седьмая Конец эпохи

Глава восьмая Вопросы без ответа

Глава девятая Равноценный обмен

Глава десятая Голл

Глава одиннадцатая Герой

Глава двенадцатая Блуждая в сумрачном лесу

Глава тринадцатая Точка невозврата

Глава четырнадцатая Погружение во тьму

Глава пятнадцатая Драконьи тайны и мышиные башмачки

Глава шестнадцатая В чертогах короля гномов

Глава семнадцатая Напиток

Глава восемнадцатая Великий дождь

Глава девятнадцатая Жертвы

Глава двадцатая В присутствии легенд

Глава двадцать первая Войны внутри войны

Глава двадцать вторая Яма

Глава двадцать третья Меч слов

Глава двадцать четвертая Королева белой башни

Послесловие

Эра империи

От автора

Глава первая На дне

Глава вторая Наступает зима

Глава третья Спасти Мойю

Глава четвертая Утрата света

Глава пятая От дочерей одни неприятности

Глава шестая Пещера

Глава седьмая Испытание веры

Глава восьмая Прошлое и будущее

Глава девятая Подъем

Глава десятая Желтое и розовое

Глава одиннадцатая Элисин

Глава двенадцатая Вэнлин

Глава тринадцатая Дверь открывается

Глава четырнадцатая Последняя трапеза

Глава пятнадцатая Нарушая закон

Глава шестнадцатая Ули Вермар

Глава семнадцатая Мы зовем его Малькольм

Глава восемнадцатая Бросая камни

Глава девятнадцатая Горизонтальная звезда

Глава двадцатая Открыть ключом

Глава двадцать первая Солнце садится

Глава двадцать вторая Вызов

Глава двадцать третья Избавление от ноши

Глава двадцать четвертая Новости из башни

Глава двадцать пятая Божественная миссия

Глава двадцать шестая Отражение в зеркале

Глава двадцать седьмая Что делают бабочки

Глава двадцать восьмая Гонка на колесницах

Глава двадцать девятая Встречи и прощания

Глава тридцатая Бой

Глава тридцать первая Судьба будущего

Глава тридцать вторая Книга Брин

Глава тридцать третья Первая империя

Послесловие Майкла

Послесловие Робин

Примечания