Анатолий Леонов

Святой сатана

© Леонов А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Пролог

Весной 1621 года от Рождества Христова нескончаемые вьюги заметали дороги Европы. Города Швеции и Германии утопали в сугробах по самые крыши. Даже во Франции свирепствовала снежная пурга. Неестественные морозы сковали Париж. До конца апреля город пребывал заложником в ледяном плену разбушевавшейся стихии. Не лучше дела обстояли и на юге. В итальянской Падуе выпал снег «неслыханной глубины», а у турок в Османской империи замерз Босфор, да так крепко, что люди безбоязненно ходили по льду с одного его берега на другой. Армянские хронисты сообщали то же самое об озере Севан.

За океаном первые английские переселенцы Плимутской колонии, только в ноябре 1620 года сошедшие с торгового судна «Мейфлауэр» на американскую землю, крайне тяжело перенесли сильные морозы и голод, свалившиеся на их головы. Лишь немногие дожили до теплых весенних дней и, если бы не бескорыстная помощь местных индейцев, выживших не было бы вовсе.

Впрочем, суровая погода никак не мешала европейцам заниматься своим любимым, веками испытанным занятием – войной, взаимным уничтожением с грабежами и насилием. В Чехии после разгромной победы в битве при Белой горе, католики по всей стране со вкусом и удовольствием резали кальвинистов и лютеран. Ровно так же, как за несколько лет до этого кальвинисты и лютеране с боевым задором резали самих католиков.

В Трансильвании князь Габор Бетлен, лишенный австрийскими Габсбургами венгерской короны, копил силы и в открытую заявлял свои права не только на венгерскую, но уже и на польскую корону. Кто знает, чем бы обернулись его притязания и как закончилось многолетнее кровавое противостояние с австрийцами, если бы в момент подготовки нового «крестового похода» на Габсбургов он вдруг не заболел, после чего очень быстро отдал богу душу, не оставив после себя прямых наследников!

В Каталонии крепостные крестьяне Ла Висбалы с оружием в руках перебили всех своих сеньоров и, соединившись с городским плебсом, превратили восстание в большую войну за отделение Каталонии от Испании. Она растянулась на десятилетия, получив название «войны жнецов». Вице-король Каталонии Санта-Колома требовал от Мадрида: «Пошлите мне королевскую армию, достаточно сильную для того, чтобы сокрушить этот народ». Армия не помогла. Крестьяне и присоединившиеся к ним горожане Барселоны напали на дворец вице-короля и дома испанских вельмож и всех убили, в том числе самого Санта Колому. Лишь 32 года спустя Барселона сдалась Филиппу IV, которому пришлось подтвердить все вольности и привилегии каталонцев.

В 1620 году датчане захватили у раджи Танджура город Транкебар, а потом более двухсот лет не знали, что им с таким приобретением делать, пока наконец не спихнули этот балласт за 20 тысяч фунтов жадным до чужих территорий англичанам.

В том же году турки захватили крепость Хотин и начали поход на Речь Посполитую. Очередная война заставила поляков на время забыть свои притязания на Московский стол и сосредоточиться на новом противнике. Откровенного вранья и глупого бахвальства спесивые ляхи оставили после той войны много больше, чем это доступно здравому смыслу, но то, что война, в которой погибли почти все лошади, показала малую пригодность конницы в позиционных боях, а хваленые крылатые гусары не оказали должного влияния на ход боевых действий – это истина, оспариваемая только глупцами. Наступали новые времена. Решающую роль в войне теперь играли пехота и артиллерия, и то и другое у поляков оказалось критически плохим, что в дальнейшем сослужило им дурную службу.

В Лондоне английский парламент начал борьбу с королевским двором. За продажность и мздоимство был осужден и отправлен в ссылку лорд-канцлер Френсис Бэкон, получивший тем самым возможность вдали от государственных дел сосредоточиться исключительно на философских сочинениях, что в конечном счете послужило человечеству только на пользу.

В то же время живший в Лондоне голландец Корнелиус Дреббель, за год до того создавший микроскоп с двумя выпуклыми линзами, в 1620 году построил подводную лодку. Его творение способно было оставаться под водой в течение нескольких часов, брать на борт до 16 пассажиров и погружаться на глубину 15 футов. Лодка совершила множество плаваний по Темзе, но так и не смогла вызвать энтузиазма у чинов Адмиралтейства. Впоследствии Дреббель изобрел инкубатор для цыплят, ртутный термостат, сконструировал систему кондиционирования воздуха, однако разбогатеть так и не смог, до конца жизни живя за счет собственного небольшого трактира.

В 1621 году фламандский живописец Рубенс закончил картину «Охота на львов», испанский драматург, поэт и прозаик Феликс Лопе де Вега опубликовал новеллу «Приключения Дианы» и поэму «Андромеда», а в далекой Аргентине в городе Кордова был основан университет Сан-Карлос.

А в России от Псковского озера до Енисея, от Студеного океана до Каспийского моря люди ничего необычного в наступивших холодах не заметили, справедливо полагая – чуть теплее зима или чуть суровее, какая разница? Ни один русский летописец не удостоил напугавшую Европу стужу ни малейшим упоминанием. Писали тогда много, писали по делу. О прибытии в Россию зарубежных мастеров-«рудознатцев». О создании Анисимом Михайловым «Устава ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» и начале издания Посольским приказом первой рукописной газеты «Куранты», которая содержала переводные иностранные новости. Об окончании работы государевым жалованным иконописцем Прокопием Чириным росписи новых царских хором: Столовой избы и Постельной комнаты. Сообщали о приезде в Москву к государю Михаилу Федоровичу царских посольств Имеретии и Гурии, искавших в Российской державе защитника от Османской империи. Отметили и неожиданное прибытие ко двору посланника гетмана Петра Сагайдачного, предлагавшего послужить своим казацким войском царю так же, как служили ему казачки́ донские. Упыря этого на Москве хорошо помнили, поэтому ответили уклончиво и, одарив посланника щедрыми подарками, отправили обратно. Государство Российское крепло и богатело на глазах изумленных иноземцев, еще недавно в мыслях и наяву деливших ее территорию между собой. Теперь не только торговать, но и служить ей стало привлекательно и выгодно для многих европейских искателей приключений. Шел 7129 год от сотворения мира, или 1621-й от Рождества Христова. Начинался он интересно. То ли еще впереди?

Глава первая

В конце апреля весна наконец добралась и до Москвы, а в высокой каменной подклети Аптекарского приказа, находившегося в Кремле, напротив Чудова монастыря, несмотря на установившиеся теплые дни было сумрачно и сыро. Холод гулял по пустынным покоям, тесным клетушкам и узким переходам, заставленным громоздкими шкафами, стеллажами с открытыми полками и запертыми на висячие замки сундуками, о содержимом которых знали лишь несколько посвященных. Все помещения мрачного полуподвала в данный момент пустовали. Лишь в небольшой каморке у лестницы черного хода сквозь неплотно прикрытую дубовую дверь пробивалась узкая полоска света и доносились приглушенные голоса.

В квадратной комнате с низким сводчатым потолком по углам были расставлены тяжелые, грубо кованные шандалы с горящими свечами. Свечи нещадно коптили и потрескивали, выстреливая вокруг себя охлопками мелких искр. Каждый раз, как это происходило, человек, сидящий посередине комнаты на колченогом стуле, робко вздрагивал и сжимался в комок, стремясь спрятать лохматую голову в плечи. В этом растерянном, объятом трепетом и до смерти напуганном существе теперь с трудом можно было узнать наглого и самоуверенного холопа боярина Бориса Салтыкова Семку Грязнова по кличке Заячья губа. Он похудел, осунулся и словно бы высох, как вяленый лещ на солнце. Одежда превратилась в рубище и дурно пахла. Неопрятная борода свисала клочьями, кожа пожелтела и сморщилась. На тощей, грязной шее под судорожно двигающимся кадыком багровел большой рваный рубец – след от зубов боярина Салтыкова, едва не отправившего его на тот свет.

Семка пугливо жался на стуле, по-бабьи подгибая под себя ноги. Всем своим видом он хотел казаться маленьким, незаметным, вызывающим к себе жалость и сочувствие. Впрочем, эта бесхитростная уловка не могла ни смутить, ни разжалобить его собеседника, никогда не отличавшегося трогательной чувствительностью или каким-то особенным человеколюбием.

За узким столом, больше похожим на высокую лавку, уставленную склянками с порошками и разноцветными жидкостями, сидел, кутаясь в засаленный овечий кожух, накинутый поверх дорогого бархатного охабня, начальник Аптекарского приказа, кравчий с путем[1] Михаил Михайлович Салтыков, младший брат пребывавшего ныне «в заточении необратном» в одной из дальних деревень боярина Бориса Салтыкова.

Был Михаил почти точной копией Бориса, с той разницей, что всего в нем казалось меньше, чем в старшем брате. Стати, роста, страсти. Кажется, во всем он уступал опальному боярину, но люди, знавшие обоих братьев, ежели кто вздумал бы при них утверждать подобное, скорее всего только многозначительно ухмыльнулись, ибо знали, что по части хитрости и коварства не было при дворе человека искушеннее Михаила Салтыкова. Спесивый и надменный Борис в этих темных сторонах человеческой души проигрывал младшему брату безоговорочно.

Михаил вертел в руках склянку из синего стекла, со смешанным чувством любопытства и презрения поглядывая на дрожащего Семку.

– Слюни подбери! – произнес он холодным и тяжелым как свинец голосом. – Верещишь, словно кликуша на базаре! Смотреть противно!

– Милостивец! Благодетель родненький! – завыл Семка, пуще прежнего всхлипывая и вытирая опухшее лицо грязным рукавом исподней рубахи. – Христом Богом молю! Вели своим людям не пытать меня более! Я все, что знал, рассказал. За что ироды окаянные тело мое терзают? Нет больше мочи терпеть такое живодерство! Не виноват я ни в чем!

Михаил скривил рот в изуверской ужимке, обозначавшей у него улыбку, и зловещим полушепотом спросил:

– Значит, говоришь, не виноват и все без утайки рассказал?

– Как на духу, соколик! Вот тебе крест! – встрепенулся Семка и неловко перекрестился разбитыми пальцами.

– Верю. Верю тебе, Сема! – поспешно махнул рукой Салтыков.

Голос его звучал по-отечески успокаивающе.

– Больше тебя здесь пальцем не тронут. Слово даю! А вот с виной огорчу. Невиноватых у нас здесь не бывает. Ты помни это, Семен!

Михаил обернулся и приказал стоящему за его спиной молчаливому как тень лекарю, одетому на иностранный манер:

– Дай ему пить.

Лекарь, не произнося ни слова, учтиво поклонился, показав безобразный горб на левой лопатке, тщательно и безуспешно скрываемый под широкими складками старомодного пансерона[2], набитого для пышности пучками хлопка и пакли. Он взял со стола небольшую липовую ендову, наполненную водой, и протянул ее Грязному. Семка дрожащими руками схватил сосуд и жадно припал опухшими губами к его наполовину обломанному деревянному носику. Кадык судорожно двигался в такт «хрустящим» глоткам, вода текла по шее за ворот сорочки, оставляя на ней мокрые следы. Пил он долго и жадно, замочив не только рубаху, но и штаны.

Закончив наконец, Семка, блаженно улыбаясь, откинулся назад и неожиданно поймал на себе внимательный взгляд Салтыкова.

– Ну как? – спросил заботливый вельможа. – Хороша у нас водичка?

– Ох! – оскалил Грязной свою заячью губу в жутковатой улыбке. – Сладкая как мед! Спаси Христос, боярин!

– Не по чину величаешь, кадильщик, – улыбнулся Михаил одними губами.

Взгляд его стал колючим и пронзительным. Спросил:

– Еще пить будешь?

– Благодарствуйте, Михаил Михайлович, не откажусь, пожалуй, еще от одной! – ответил Семка, распрямляя плечи и протягивая пустую ендову иноземному лекарю. – Налей, басурманин!

В этот момент глаза его неожиданно помутнели, из рта, пузырясь, потекла обильная желтая пена. Семка схватился за горло, в кровь раздирая его ногтями. Из глотки вместе с утробным клокотанием наружу вырвались звуки, больше похожие на рев туманного горна. Наконец тело его обмякло, он откинулся назад и безвольно, как мешок брюквы, свалился спиной на каменный пол подклети. Ноги Грязного еще пару раз взбрыкнули ретиво, и все закончилось.

Салтыков мрачно посмотрел на скрюченный труп Семки и перевел взгляд на невозмутимого лекаря.

– Ты чего, тюлень чухонский? – зарычал он, свирепо вращая глазами. – Чего наделал? Обещал ведь медленно и незаметно!

Лекарь в ответ только безразлично развел руками и произнес с ужасным акцентом, с трудом подбирая нужные слова:

– То был опыт… попытка… в следующий раз будет лучше!

Горбун многозначительно поднял вверх указательный палец и веско добавил по латыни:

– Experientia est optima magistra![3]

Обескураженный и раздраженный Салтыков в ответ только злобно плюнул себе под ноги, процедив сквозь зубы:

– Смотри, эскулап, дождешься! Когда-нибудь я тебя самого заставлю это пойло выпить. Для опыта!

Михаил одним движением плеча скинул на пол ненужный уже кожух и направился к выходу.

– Прибери здесь за собой и готовься к дальней дороге. Пришло время кое-кому познакомиться с твоими снадобьями, чухонец!

Вельможа вышел за дверь, оставив лекаря стоять над телом мертвого Семки в глубоком раздумье об услышанном.

Глава вторая

Салтыков быстрым шагом поднялся по узкой лестнице в верхние клети приказной избы. Из закрытого потайной дверью от постороннего взгляда присенья он прошел в переднюю, соединенную арочным проходом с большой горницей, служившей одновременно кабинетом и приемной. В комнате за широким столом, покрытым изрядно полинявшим от времени красным сукном, заляпанным чернилами, сидел маленький чернявый человек с острой козлиной бородкой, одетый в простую однорядку песочного цвета. Звали человека Вьялица Потемкин. Был он известным и уважаемым в Москве иконописцем. От него, как от любого богомаза, всегда соблазнительно пахло левкасом и масляным лаком. Впрочем, основным промыслом Потемкина являлась отнюдь не иконопись. Служил он подьячим двух приказов, Аптекарского и Иконного. На службе был неприметен и решительно незаменим. О таких людях говорили, что на них Земля держится.

Увидев вошедшего в комнату начальника, Вьялица отложил в сторону документ, над которым трудился с самого утра, и, засунув гусиное перо себе за ухо, по-деловому, без лишней казенности в голосе произнес:

– Ну, Михайло Михайлович, заждался тебя, право слово!

– Дела были! – нехотя буркнул под нос Салтыков, но все же поинтересовался у подьячего: – А в чем дело? Почему спешка?

– Отписку пишу для Государя, – показывая рукой на отложенный в сторону лист бумаги, произнес Потемкин. – Читать будешь?

Михаил утомленно посмотрел на подьячего и досадливо поморщился.

– Это важно?

– Да как сказать? – пожал плечами степенный и рассудительный Потемкин. – Не особенно.

– Тогда рассказывай, и покороче! – кивнул головой Салтыков и, присев на лавку у входной двери, приготовился слушать.

Вьялица дипломатично улыбнулся, покряхтел, прочищая горло, и произнес тихим размеренным голосом, словно требник читал:

– Пишу, значит: «Великому Государю Царю и Великому Князю Михаилу Федоровичу, всея Руси Самодержцу Владимирской, Московской, Новгородской…»

– Нет-нет! – всполошился Салтыков, ерзая на лавке. – Это пропусти. Давай сразу по существу!

Сбитый с толку Потемкин некоторое время молчал, разыскивая утерянную мысль, после чего продолжил все тем же тихим голосом:

– С Подвинья вести об моровом поветрии прища горющего[4]. Воевода Архангельский, князь Приимков-Ростовский сообщил, что источник заражения – это павшие за зиму лошади, с которых ямщики и крестьяне сдирали кожу. Причин же к излишнему беспокойству за пределами Двинской земли он не видит. Меры приняты самые жесткие. Устроены засечные линии вокруг очагов заразы. Засеки поставлены не только по всем шляхам, но и по малым стежкам, а на воде – у переездов, на волоках и у паромов. Охрана из городовых стрельцов, по 25 человек на версту, а где стрельцов не хватило, набрал из местных поморов. Обещает, что мышь не проскочит!

Салтыков громко, «со вкусом» зевнул и торопливо перекрестил рот. Опасаясь, что начальник не захочет слушать остальное, Потемкин поспешил продолжить:

– Из Пелыма вернулись врач Иоб Полиданус, аптекарь Годсений и толмач Елисей Павлов, посланные государем произвести обыск причин смерти воеводы, князя Никиты Андреевича Волконского. По их заверению, смерть воеводы произошла по естественным причинам из-за застарелой сухой усови[5], о чем ими составлена подробная врачебная сказка. Также к бумагам приложено письмо принца Морица Оранского с ходатайством перед государем нашим об увольнении доктора Полидануса от службы…

– То дела посольские, – нетерпеливо отмахнулся Салтыков, перебив подьячего, – пусть Ванька Грамотин в Посольском приказе с этим разбирается. Тут наше дело – сторона! Есть что еще?

Потемкин искоса бросил на начальника осуждающий взгляд.

– Есть еще опись лекарей и подлекарей, направленных по стрелецким и солдатским полкам, для военной службы с утверждением их в звании «русских лекарей». А кроме того, сообщение об отбытии за рубежи державы нашей для обучения медицинским наукам двух сынов стрелецких, Ивашки Петрова и Степки Хромца, да отрока Валентина – сына старшего государева доктора Валентина Бильса. Ивашка со Степкой направлены в Болонский университет, а Валентин – в Лейденский, с годовым содержанием в 100 рублей.

– Сколько, – выпучил глаза Салтыков, пораженный этой неожиданной новостью, – 100 рублей? Да стрелецкий голова за все заслуги не больше 60 получает, а эта шпрота голландская, которая по малолетству еще в штаны ссытся, – 100!

– Воля государя! – пожал плечами Потемкин, не моргнув глазом. – Только думаю я, что пострел этот через пару лет еще прибавку попросит!

– Да! – задумался Салтыков, совиными глазами уставившись на подьячего. – И что же, нашим охламонам тоже по сто рублей положили, или как?

– Шутишь, Михайло Михайлович? – ухмыльнулся Потемкин. – У бога для барина телятина жарена, а для мужика – хлеба краюха, да в ухо. 25 на двоих отписали, и те с оглядкой, не слишком ли жирно получилось?

Салтыков рассмеялся, качая головой.

– Не нашему, значит, носу рябину клевать? Ладно, дело привычное. Отправляй отписку, Потемкин.

Салтыков поднялся с лавки, собираясь уйти, но, увидев сомнение в глазах подьячего, задержался:

– Ну что еще?

Потемкин помялся, подбирая нужные слова. Видя его сомнения, Салтыков сел обратно, нетерпеливо постукивая тростью по мыску сапога.

– Да я как раз об университетах этих, – произнес степенный подьячий, по привычке неспешно растягивая слова. – Много ли пользы принесла нам отправка юношей в Европу для обучения наукам медицинским? И дорого, и хлопотно, а пополнения собственных врачей в державе нашей как не было, так и нет.

– Что предлагаешь? – вопросительно кивнул головой удивленный Салтыков.

– А предлагаю я при Аптекарском приказе организовать лекарскую школу и брать в ученье стрелецких детей, и иных всяких чинов, не из служилых людей, кои к воинской службе неприспособленные. Обучать в школе четыре года лекарскому, аптекарскому, костоправному и алхимическому делу. Учить же обязать врачей-иностранцев и наших опытных лекарей. С четвертого года учеников распределять между лекарями для изучения хирургии и с оными наставниками посылать их в войска, которые в ту пору военные действия вести будут. Делать это необходимо для приобретения учениками опыта и уверенности в мастерстве своем. Тем самым, считаю, пользы державе нашей куда больше будет, нежели сейчас есть!

Потемкин замолчал, вопросительно посмотрев на своего начальника. Тот задумчиво почесал нос.

– Маетно как-то. Хлопот много. Но вообще я не против. Мысль толковая. Попробуй, может, и получится. Пиши челобитную царю. Считай, мое согласие на то у тебя есть.

Ободренный словами Салтыкова Потемкин решил выложить перед начальником еще одну из своих толковых мыслей.

– Я еще о чем думаю, Михайло Михайлович, надо бы нам людишками новыми в приказе прирасти!

– Зачем? – Салтыков посмотрел на своего подьячего с откровенным недоумением.

– Мало нас. А дел много. На все рук не хватает. Сам посуди! Числится за приказом два доктора, пять лекарей, один аптекарь, один целитель по глазным болезням да пара толмачей, вот и весь расклад!

– И ты считаешь, этого мало? – развел руками Салтыков. – По мне, и два врача – обуза. Что за служба? Придут в приказ ко второй страже[6], спросят о здоровье государя и свободны до следующего утра. Дармоеды. Добросовестно они только жалованье получают. Балсырь 50 рублей в год имеет, доктор Валентин – 200, и это – не считая кормовых. Десяток таких Балсырей, и казна опустеет!

– Все так, – охотно согласился Потемкин, ожидавший от своего начальника подобную отповедь, – только вот слышал я, посылает государь боярина Шереметева произвести обыск здоровья бывшей невесты своей, Марии Хлоповой, и посылает с ним доктора Бильса и хирурга Иоганна Бальцера. Других врачей в приказе нет, а ежели понадобятся? Где их брать? Опять у немчуры просить?

Потемкин замолчал, почесал затылок и добавил задумчиво:

– А скажи, Михайло Михайлович, почему царь послал к Хлоповой боярина Шереметева? Кажется, было бы разумно поручить это дело тебе?

Михаил неожиданно помрачнел и насупился, видимо, Потемкин, сам того не желая, наступил начальнику на больное место.

– Государь не обязан извещать о причинах, – буркнул он сердито и, поднявшись с лавки, направился к выходу, – пиши, Потемкин, челобитную, я пошел обедать. К первой ночной страже[7] вернусь.

Потемкин встрепенулся и хлопнул себя ладонью по лбу.

– Михайло Михайлович, чуть не забыл, черница из Вознесенского монастыря приходила с посланием. Матушка твоя, старица Евникея, к себе обедать звала.

Салтыков поморщился, словно кислицу надкусил.

– В общем так, Потемкин, ты меня здесь не видел, ничьих слов не передавал. Понял?

– Понял, – ответил рассудительный подьячий, видимо нисколько не удивившийся такому ответу.

– И вот еще, – уже в дверях добавил Салтыков, – я у тебя чухонца горбатого, лекаря Преториуса забираю.

– Надолго?

– Не знаю. Как получится. Оформи ему подорожную, врачебные аттестации и пусть ждет меня.

Салтыков вышел на улицу. Порыв холодного ветра задрал полы его бархатного охабня и едва не сбросил в большой сугроб у крыльца щегольскую мурмолку[8] из роскошного алтабаса[9] с соболиным отворотом. Михаил поправил шапку, плотнее запахнул на себе края охабня и осмотрелся. Шел конец апреля, а весна пока едва обозначила свое присутствие в городе серой глазурью проседавших сугробов и талыми ручьями, струящимися вдоль деревянных мостовых. Солнце припекало по-весеннему, а до костей пробиравший ветер был вполне себе зимним. Кажется, уже сама природа устала от затянувшегося ненастья.

– А ведь где-то сейчас тепло, – сокрушенно произнес Салтыков, – людишки в одних дудяшниках[10] без порток бегают!

Он резво спустился с высокого крыльца аптекарского приказа, пересек Ивановскую площадь и, пройдя по переулку между Патриаршим двором и Чудовым монастырем, направился к Собакиной башне, возле которой имел свои каменные палаты.

– Мишка, стервец, ты куда же это направился? – неожиданно прозвучал за его спиной властный голос, заставивший замереть на месте.

Глава третья

Михаил, изобразив на лице нечаянную радость, медленно повернулся на знакомый ему с рождения голос. Из остановившегося рядом возка с откинутым на крышу войлочным пологом выглядывала маленькая сухая женщина, одетая в монашеские одежды.

– Маменька, вот так оказия! А я как раз о вас вспоминал! Надо, думаю, велеть дворне возок заложить да съездить матушку проведать! Не успел подумать, и тут такое счастье!

– Счастье не корова, за титьки не выдоишь, – сузив глаза, ядовито прошипела старица Евникея, – врешь ты, Мишка, как дышишь!

Она откинулась в глубь возка и поманила за собой сына.

– Ладно, не суть! Садись, чадо, разговор у меня к тебе есть.

Михаил неуверенно потоптался у возка.

– Да я как бы домой шел… – произнес он с сомнением в голосе.

– А я подвезу! – холодно ответила старица, метнув на сына жесткий взгляд.

Недовольно кряхтя, Салтыков забрался в узкие возки и плюхнулся рядом с матерью на лавку, обитую мягкой английской бумазеей. Молчаливый возница стегнул коней вожжами, и повозка медленно заскользила в сторону Собакиной башни.

– С утра была у Великой государыни инокини Марфы Ивановны. Долго говорили! – произнесла старица и внимательно посмотрела на Михаила, видимо, ожидая вопросов, но Салтыков в ответ только кивнул головой, не проронив ни слова. Равнодушие сына раздосадовало монахиню.

– Тетка твоя сильно опечалена, – произнесла она обиженно, – но тебе, кажется, все равно, что беспокоит мать государя?

– Ну что вы, маменька, как можно такое говорить? Скажите скорее, что же тревожит тетушку-государыню?

Евникея скосила на сына недоверчивый взгляд и язвительно выговорила:

– А ты, Миша, будто не догадываешься?

– Истинный крест, не пойму, о чем вы, мама? – пылко перекрестился Салтыков.

Старица не поверила ни единому слову, но решила не обострять и без того сложные отношения с младшим сыном. Двусмысленно хмыкнув, она поманила его пальцем и с жаром зашептала на ухо, словно в возке, кроме них, находился кто-то третий, способный подслушать этот разговор.

– Государь наш своеволить стал, советы матушки не слушает. Хочет своим умом жить!

– Так на то он и самодержец, чтобы своим умом разуметь, – ухмыльнулся Салтыков.

– Мать дурного не посоветует! – сердито возразила монахиня. – Царь молод и горяч. Страстям своим не хозяин. Хочет из ссылки Машку Хлопову со всем ее горластым семейством возвратить, да чин царской невесты вернуть. Казалось, уже избавились мы от напасти, и вот опять!

– Да полно, матушка, – поморщился Салтыков, – в тот раз судьба нам благоволила. Облопалась девка сладостей до обидной неловкости, а пока животом маялась, государь прознал, что девица к царской радости непрочна.

Евникея возмущенно взмахнула руками.

– Не сам же прознал? Ты же ему и помог! А что сейчас мешает?

– Ну хотя бы то, что к Машке он не меня, а Федьку Шереметева с Богдашкой Глебовым посылает.

– Но врачи-то с ними твои едут? Прикажи! Ты же начальник.

Салтыков уныло посмотрел на мать.

– Моя власть в этом весьма ограничена, – произнес он с легкой тенью раздражения в голосе. – Они государевы люди. Что посчитают нужным, то и напишут во врачебной сказке.

– Вот развели басурман вокруг царя, плюнуть некуда, – проворчала Евникея и тут же больно схватила сына за запястье своими сухими, скрюченными от застарелого камчуга[11] пальцами.

– Ты, Мишка, думай, что делать. Тетка твоя, Великая государыня, на тебя рассчитывает.

Салтыков покраснел от натуги, нахмурил брови и шумно выдохнул.

– Ну почему всегда я? Что других, никого нет? И что вам, матушка, далась эта пошлая девка? Хлопова – это тетушки забота, а нам надо Борьку из ссылки выручать…

Не дослушав до конца, старица Евникея молча отвесила сыну увесистый подзатыльник, от которого волосы на его голове встали дыбом.

– За что, матушка? – опешил Салтыков, растерянно глядя на рассерженную мать.

– Потому что дурак ты, Мишка! Как был дураком, так дураком и помрешь. Если Машка станет царицей, Хлоповы с Желябужскими нас, Салтыковых, со света сживут. Поедешь в дальние деревни коровам хвосты крутить. А поможешь тетке от постылой избавиться, уж она-то в благодарность найдет способ Борьку ко двору вернуть и тебя, дурака, возвысить. Понял? Ну ладно, иди теперь и думай!

Тут только Салтыков заметил, что возок стоит у ворот его дома. Он молча вышел наружу, плотнее запахнув на себе бархатный охабень, и, повернувшись к возку, учтиво склонил непокрытую голову.

Евникея оправила на голове глубокий куколь с крестом и словами молитвы и ехидно заметила:

– Только не думай, Мишаня, что на тебе свет клином сошелся. Есть у Великой государыни и другие возможности, так что постарайся быть первым.

– Это что за возможности? – насторожился Салтыков и посмотрел на мать сквозь прищур холодных глаз.

– Не твое дело, – ответила старица, – ты о своем думай!

Полог задернулся, и возок, сорванный с места четверкой вороных коней, стремительно исчез за поворотом.

Михаил проводил его хмурым взглядом, обернулся и пошел, но не в дом, как можно было предполагать, а к другому возку, одиноко стоявшему чуть поодаль от проезжей дороги. Внутри возка сидел закутанный в шубу лекарь Преториус, прижимавший к груди небольшой деревянный сундучок, «скрыню»[12], за внешний вид прозванный в народе «теремом».

Салтыков молча уселся напротив лекаря и долго, не моргая, взирал на него пустым взглядом водянистых глаз. Молчание явно затянулось. Преториус нервничал, настороженно вглядываясь в лицо начальника Аптекарского приказа. Он кожей чувствовал, что именно сейчас должно произойти что-то важное, то, что изменит его судьбу. Он гадал, но не мог предположить, о чем в конечном счете пойдет речь. Очевидно было только одно: дело это было грязным и опасным, ибо только для таких дел Салтыков и держал чухонца подле себя.

– Поедешь в Нижний, к бывшей царской невесте Марии Хлоповой, – проговорил наконец вельможа, откинувшись спиной к стенке возка, – скажешь, от государя послан, нужные бумаги Потемкин тебе сделает.

– И? – спросил Преториус, не дождавшись конца фразы.

– Никаких «и»! – резко одернул его Салтыков. – Лечить ее будешь со всем тщанием и заботой.

Худое лицо чухонца вытянулось в гримасу недоумения. Салтыков понизил голос.

– Только вот, – прохрипел он, едва шевеля губами, – до прибытия дознавателей боярина Шереметева дожить она не должна. Понял?

– Понял! – удовлетворенно улыбнулся Преториус, осознав наконец суть своего задания.

Салтыков несколько раз моргнул и, глядя на лекаря как на пустую стену, продолжил:

– Мать требует тетке помочь, а тут в пору свою голову из-под плахи уберечь. Пять лет назад врачебную сказку Балсыря с Бильсом, писанную для государя, я подделал, и отправилась порушенная невеста прямой дорогой в Тобольск, комаров кормить. А сейчас царь мне не доверяет. Дознавателями к Машке Шереметева с Глебовым шлет, а врачей с ними прежних посылает, Бильса да Балсыря! Понимаешь, что будет, если правда откроется?

– Понимаю! – охотно кивнул головой Преториус.

– Ничего ты не понимаешь, чухонец, – мрачно произнес Салтыков, тяжелым взглядом уставившись в переносицу собеседника.

– Ты думаешь, зачем я тебе все это говорю? А говорю я это затем, чтобы ты понял – жизнь твоя целиком от меня зависит. Порошок, что не дал царской невесте две недели от утробы кровавой[13] избавиться, кем приготовлен был?

Лекарь невольно вздрогнул и опустил глаза в пол.

– Теперь понял? – холодно улыбнулся Салтыков. – Меня – коль правды не скрыть, лишат чина и сошлют туда, куда Макар телят не гонял, а с тебя на дыбе с живого кожу спустят и жилы вытянут. Так что не вздумай меня предать.

Михаил хлопнул приунывшего лекаря ладонью по плечу и вышел из возка.

– Езжай! – сказал он бодро и махнул рукой возничему.

– Деньги и бумаги получишь в Приказе.

Застучали копыта коней. Заскрипели полозья, и возок неспешно тронулся. Михаил не стал провожать его. Начинался апрельский снегопад. Легкие, почти невесомые хлопья снега, кружась, падали на землю, засыпая грязь и слякоть деревянных мостовых. Снега оказалось так много, что за короткое время лег он на землю слоем в два вершка. Салтыков поежился и, открыв тяжелую, кованную железом калитку, скрылся во дворе своего дома.

Глава четвертая

Три месяца спустя.

Душным июльским вечером, как раз накануне Собора святого архангела Гавриила[14] по лесной стежке, лежащей в стороне от Великоустюгского шляха, неспешно двигались скрипучие дроги, запряженные мохнатым, облепленным колючками монастырским мерином. Двигались дроги от села Морозовицы в сторону Кичменгского городка. Управлял повозкой отец Феона. Его извечный спутник и ученик, послушник Маврикий, сидел за спиной монаха и, спустив ноги с возка, беспечно болтал ими в воздухе, словно деревенский мальчишка, едущий с отцом на городской рынок.

Развлекая себя подобным занятием, Маврикий не уследил, как с ноги его слетела лыковая калига[15] и, совершив беззвучный полет по довольно высокой дуге, скрылась где-то в кустах боярышника.

– Ой-ой! – запричитал послушник, растерянно озираясь на учителя. – Отец Феона, лапоток-то мой улетел. Потерялась обувка!

– Ну, Маврикий! – сокрушенно покачал головой Феона, натянув вожжи.

Мерин, изумленный неожиданной задержкой, нехотя встал у поломанной березы и скосил на своих седоков большой желтый глаз, полный настороженности и недоверия.

– Ищи!

Подобрав полы ветхой однорядки, послушник резво соскочил с возка и, прыгая на одной ноге, скрылся в кустах. Феона проводил его озадаченным взглядом, осмотрелся вокруг и принюхался. Добродушная улыбка мгновенно слетела с его губ.

Маврикий, тяжело сопя и отплевываясь от лезущей в рот паутины, копошился между кустов в надежде отыскать пропажу. Но все было тщетно, время шло, а пропажа так и не находилась. Разочарованный и уставший, он сел на землю и, подняв глаза, оторопел от изумления. Старая калига, тихо покачиваясь, висела на суку прямо перед его носом. Сотворив крестное знаменье, он поспешно водрузил лапоть на холщовую обмотку, перепачканную землей и выскочил из кустов с радостным воплем:

– Нашел! Я – нашел!

Ответом ему был короткий порыв ветра, едва не сбивший с головы вязаную камилавку, да испуганное кудахтанье сойки, стремительно сорвавшейся с ближайшей сосны. Учителя нигде не было видно. Поляна была пуста. Только монастырский мерин, привязанный вожжами к стволу березы, невозмутимо обгладывал листву с ближайших кустов жимолости.

– Отец Феона! – растерянно озираясь по сторонам, позвал Маврикий.

На робкий призыв Маврикия ответа не последовало. Это обстоятельство, неизвестно почему, сильно встревожило послушника. Кажется, тот же лес, что и раньше, окружал его и теперь, но ощущал себя в нем Маврикий довольно неуверенно.

– Отче! – дрожащим голосом повторил он. – Ты где?

– Я здесь, – послышался за спиной негромкий, спокойный голос учителя.

Маврикий обернулся и, увидев неспешно идущего в его сторону отца Феону, облегченно выдохнул.

– Отчего оробел, сын мой? – спросил монах, подходя. – Вижу, калигу нашел? Молодец!

Феона, как всегда, выглядел бесстрастным и невозмутимым, но жесткие складки на лбу и плотно сжатые губы выдавали в нем высшую форму сосредоточенности и внимания. За те пару лет, что Маврикий провел рядом с учителем, он неплохо научился разбираться в особенностях его внутреннего состояния и его внешних проявлений. В данный момент послушник видел: учителя что-то очень сильно насторожило и обеспокоило. Настолько сильно, что тревога невольно передалась и Маврикию.

– Что-то случилось, отче? – спросил он, понижая голос до шепота.

В ответ Феона улыбнулся одними губами и, кивнув головой, сухо произнес:

– Да, кое-что случилось.

Он поманил послушника за собой и, отойдя шагов на двадцать в сторону от того места, где они остановили телегу, задал вопрос:

– Ничего не чувствуешь?

От усердия Маврикий выпучил глаза и со свистом втянул в себя воздух.

– Нет, отче, ничего! – произнес он разочарованно после небольшой паузы, во время которой пытался разобраться в своих ощущениях.

– А если еще раз? – спросил Феона, сдержанно наблюдая за потугами ученика.

Маврикий виновато пожал плечами и, как осторожный луговой сурок, стал принюхиваться к веткам и листьям окружающих его растений. На этот раз он уловил тонкий, едва различимый запах стреляного пороха с кислым привкусом остывшей крови. Поискав глазами, он увидел мушкетную картечь, расщепившую ствол молодой осины и застрявшую внутри, а также капли застывшей и уже почерневшей крови на кустах, росших вокруг пострадавшего дерева.

– Здесь кого-то недавно ранили или даже убили? – произнес Маврикий и с печалью на лице осенил себя крестным знаменем.

– Молодец! – похвалил монах послушника, не обращая внимания на его горестный тон. – Продолжай!

Маврикий, вдохновленный поддержкой наставника, встрепенулся и осторожно, как учил Феона, двинулся вдоль края поляны, рассматривая следы возможного преступления. А следов оставлено было много. Все земля у простреленной осины сажени на три в округе была измята, истоптана сапогами и копытами лошадей. В некоторых местах земля оказалась столь обильно полита кровью, что мягко просаживалась при ходьбе, а трава нещадно липла к ногам.

– Господи Исусе! – причитал Маврикий, крестясь. – Тут кровищи, как на бойне! Что же это?

– Да, – согласно кивнул головой Феона, – бой был не шуточный!

Он присел на корточки, подобрал что-то блестящее с земли и убрал к себе в поясную суму.

– Что там, отец Феона? – полюбопытствовал послушник.

– Ничего, – отмахнулся монах, поднимаясь на ноги, – безделица.

Он еще раз осмотрел поляну и спросил у послушника:

– Ну, Маврикий, что ты обо всем этом думаешь?

– Плохо, думаю, отче! Полагаю, случилось здесь злодейство беззаконное!

– Продолжай?

– Ехали люди из Кичмень-городка в Устюг, должно быть, на ярмарку, а в кустах их разбойнички поджидали. Доехали рабы божьи до засады, бах-бах, тут и конец им пришел!

Маврикий, возбужденно размахивая руками, ходил вокруг места преступления, показывая учителю те места где, по его мнению, в момент преступления находились жертвы и их убийцы.

– Интересно! – без тени улыбки произнес Феона, глядя на ученика. – А скажи тогда, друг мой, много ли было нападавших?

– Не знаю! – опешил Маврикий, застыв на месте от неожиданного для себя вопроса.

– Вот как? Но сколько было тех, кто попал в засаду, ты, наверно, посчитал?

– Нет, – еще больше изумился послушник. – Как их сосчитать, отче? Разве такое возможно?

– А почему же невозможно? – пожал плечами монах. – Учись наблюдать, сын мой.

Феона широким жестом провел воображаемую линию вокруг себя.

– Перед тобой открытая книга, буквы ее ты уже изучил, а вот слов еще не понимаешь!

Монах подошел к кустам, где, по предположению послушника, скрывалась засада, и произнес тоном учителя, читающего прилежному, но бестолковому ученику урок логики.

– Нападавших было пятеро. Двое конных. Остальные пешие. Вероятно, никого они намеренно не ждали. Надеялись на удачу. Вот она их и подвела!

Феона огладил седую, опрятно «подрубленную» бороду и отошел от кустов к проезжей тропе.

– Всадник, как ты верно подметил, ехал со стороны Кичменгского городка…

– Всадник? – перебил его послушник, недоверчиво качая головой.

– Всадник!

– Что, один? На лошади?

– Если без лошади, он был бы путником! – сухо произнес Феона.

Маврикий смутился и пояснил свой вопрос.

– Один, без спутников?

– Как видишь, – пожал плечами монах.

– Вот тут его сшибли с лошади и, навалившись артельно, стали грабить.

Он указал на приметный участок лужайки, местами до самой земли изрытый ногами и копытами.

Феона присел на корточки и провел ладонью по траве. Ладонь стала красной от крови.

– Не простой оказался мужичок! – произнес Феона с уважением к незнакомцу, вступившему в поединок с пятью вооруженными грабителями. – Сразу видно, мастер работал!

Маврикий нетерпеливо сопел над ухом учителя.

– А что видно, отче? Я тоже хочу!

Феона улыбнулся и обтер ладонь о край своей монашеской мантии.

– Здесь он уложил первого. Видимо, сразу насмерть. Нападавший больше не поднялся и истек кровью.

– А тут его попытались застрелить из мушкета, но, кажется, только прострелили кафтан.

Феона выковырял картечь из дерева и показал Маврикию маленький кусочек зеленого сукна, застрявший в стволе.

– Повезло ему! Зато о стрелявшем этого не скажешь. Скорей всего, саблей ему перерубили внутреннюю часть бедра…

Маврикий едва не плакал от растрепанности чувств. В его глазах застыл немой вопрос: «Как, отче? Откуда?»

Феона не стал мучить послушника догадками и пояснил:

– В самом низу живота, спереди, где начинается бедро, находится крупный кровеносный сосуд, или, как называл его Эрасистрат из Кеоса[16], артерия. Если ее пробить, кровь будет бить фонтаном, и остановить этот поток уже не получится. Не успеешь трижды прочитать «Отче наш», как человек богу душу отдаст. А теперь осмотрись вокруг. Здесь кровью забрызгано все на сажень в высоту. Теперь понял?

Маврикий шмыгнул носом и кивнул головой. Спросил робко:

– А что потом было, отец Феона?

– Потом? Какой-то тучный человек на крупной и сильной лошади попытался свалить противника, но вместо этого сам оказался на земле.

Монах показал рукой на примятую траву и поломанные кусты можжевельника.

– Тут произошла короткая схватка. Толстяк был ранен, а наш герой вскочил на лошадь и ускакал! Погони не было. Стрельнули пару раз в спину, не попали, на том и успокоились.

Маврикий стоял грустный и задумчивый.

– Как просто, когда тебе объяснят! Желал бы я тоже все понимать!

– Кто знает, друг мой, какой замысел вынашивает по отношению к тебе Господь? Но, полагаю, он намного превосходит твои желания!

Маврикий с благодарностью посмотрел на учителя и хотел что-то ответить, но неожиданно изменился в лице от новой мысли, пришедшей в голову.

– А убитые где? Неужто тела с собой забрали, отче?

– Хороший вопрос! – согласился Феона, цепким взглядом высматривая что-то в траве.

– Разбойникам трупы без надобности. Лишняя обуза.

От места побоища в сторону небольшого лесного оврага тянулась едва различимая дорожка из примятой травы, перепачканной кровью.

– Пошли! – кивнул монах послушнику и решительно направился в сторону оврага.

Хмурый Маврикий, превозмогая обычную робость, возникавшую у него при виде покойников, тем не менее двинулся следом, при этом то ли досадливо причитая, то ли бормоча душеспасительные молитвы.

Глава пятая

Лесной овражек, к которому подошли иноки, представлял собой яму-промоину, возникшую от весенних проливных дождей между оголенных корней столетних кряжистых сосен. Размер овраг имел небольшой, не более сажени во все стороны. Его прикрывала гора недавно срубленного лапника, небрежно набросанного сверху того, что уже начало издавать сладковатый запах трупного разложения, привлекая к себе полчища огромных, как трутни, навозных мух.

– Готов? – спросил Феона, отбрасывая в сторону сосновые ветки.

– Признаться, не очень…

Маврикий поморщился от навязчивого запаха, словно пришедшего из детских воспоминаний.

– Тогда отойди в сторону, – приказал Феона, не прерывая работы.

Маврикий тяжело вздохнул, деловито заправил полы однорядки за пояс и принялся помогать наставнику. Работали молча, не испытывая сомнения относительно того, что скрывали в овраге сосновые ветки. На дне ямы находились тела трех совершенно обнаженных мужчин. Двое лежали в неловких позах, уткнувшись лицами в землю, точно их просто свалили сюда, как мешки с гнилым луком, третий распластался на их спинах, разметав по сторонам руки и ноги. Это был крупный пожилой мужчина, с очевидными следами боевого прошлого. У него не хватало двух пальцев на правой руке и одного на левой. Одно ухо было разрублено пополам, а на другом отсутствовала мочка. Кроме того, старик был слеп. И если безобразный нарост на месте левого глаза говорил о том, что потерян он был давно, то на месте правого глаза зияла большая дыра, заполненная черной кровью и желто-зеленой слизью. Такую рану можно нанести только кинжалом или острием сабли. Удар был совсем свежий и, очевидно, послужил причиной смерти, ибо никаких других ранений, угрожавших жизни, отец Феона на теле незнакомца не нашел. Зато он обратил внимание на небольшой медный крестик на шее незнакомца.

– Надо же!

Феона повернул голову к Маврикию, стоящему чуть поодаль с пучком сосновых веток.

– Крестик не наш. Не православный. Покойный папистом был!

Крепкая рука схватила монаха за запястье.

– Kto tu jest?[17]

Феона с трудом разжал сильные пальцы умирающего и, не выказывая никакого удивления, спокойно произнес по-русски:

– Монахи Гледенской обители, ехали в Кичгородок по делам; а ты, горемыка, что здесь делал?

Вместо ответа слепец слегка приподнялся на локтях, ища отсутствующими глазами человека, разговаривающего с ним, и прохрипел, пуская кровавые пузыри:

– Mnich? To dobrze! Nazywam się Janusz Goleniewski z Nur[18].

И добавил, переходя на русский язык:

– Ты схизматик, но теперь уже все равно. Прошу, отпусти мне грехи!

– Я не священник, я не отпускаю грехов…

– Я скоро умру! – произнес поляк с обидой в голосе.

– Я знаю. Тебе страшно?

– Нет, мне просто жалко, что я умираю в одиночестве. Дома – рядом были бы жена и дети, и соседи, а здесь никого нет…

Феона посмотрел на умирающего с интересом, а Маврикий помрачнел и отошел в сторону.

– Мы будем с тобой рядом и проводим в последний путь. Маврикий, подойди ко мне!

Бледный послушник, поджав дрожащие губы, отрицательно покачал головой и отступил еще на несколько шагов назад. Феона не стал размышлять над необычным поведением своего ученика. Пожав плечами, он хладнокровно произнес:

– Изволь, я сам.

Некоторое время Феона молча сидел на краю оврага, всматриваясь в лицо умирающего, который, кажется, впал в беспамятство, но так только казалось.

– Mnich, tu jesteś?[19]

Феона взял ладонь умирающего в свою руку.

– Здесь. О чем ты думаешь?

– О том, что я осужденный грешник!

– Неутешительно. А есть то, что могло бы тебя утешить?

– Ничего! Я слишком много грешил в этом мире, чтобы рассчитывать на прощение. Вина моя перед Господом безмерна.

Монах печально улыбнулся и отрешенно посмотрел на небо.

– Исус пролил свою кровь за всех, и за таких грешников, как ты, – задумчиво произнес он, – однако сам грех и его искупление в вашей Церкви понимается исключительно как поступок. Никакого понятия о поврежденности человеческой природы. Только вина.

– А разве у вас не так?

Поляк сипел и едва дышал, с уголков губ и развороченной глазницы текли струйки крови. Очевидно, что боль доставляла ему невыносимые страдания, но он не собирался прерывать разговор. Он не хотел или боялся остаться один в последние минуты своего земного бытия. Отец Феона понимал и уважал желание старого вояки, встреча с которым при других обстоятельствах не предполагала мирного исхода. Он продолжил разговор с умирающим.

– Православная Церковь рассматривает грех не как вину, а как тяжелую болезнь. Грех – не вина за нарушение законов человеческого бытия, а последствие нарушения Законов Божьих!

– Ты интересный собеседник, чернец! Жаль, что мне пора! Может, встреться мы раньше, и не смерть была бы исцелением от моих грехов…

Они говорили еще некоторое время. Наконец Феона встал, и Маврикий явственно услышал, как учитель громко читал разрешительную молитву над телами убитых поляков. Маврикий не поверил своим ушам. Отец Феона отпускал им грехи!

Когда Феона подошел к Маврикию, тот был растерян и подавлен.

– Объясни, что с тобой происходит, сын мой? – спросил монах, глядя в глаза ученика.

Маврикий потупил свой взор и мрачно произнес:

– Десять лет назад такие чубатые в мою деревню пришли и всю вырезали. Баб, детей, стариков. Братишку с сестренками. Всех…

– Да, я помню! – кивнул Феона, с сочувствием глядя на юношу. Но послушнику этого было недостаточно. Голос его клокотал от возмущения и боли.

– А ты, отче, им отпущение даешь? Почему?

Посмотрев на заведенного, как часовая пружина, ученика, Феона понял, что без серьезного разговора никак не обойтись.

– Так уж случилось, что мы с тобой, друг мой Маврикий, служители Господа нашего, а значит, посредники между Богом и грешником. Безусловного отпущения грехов – не бывает! Бог не нарушает созданные Им же Законы! Именно поэтому и посредник не может гарантировать отпущения грехов. Он может дать только надежду и облегчить страдания.

Маврикий упрямо покачал головой.

– Этот человек страдал не за веру, а за совершенные преступления!

– Это правда, – согласился Феона, – но смертный грех убивает бессмертную душу. Если человек умрет, не успев покаяться, то душа его уйдет в ад, и ей уже не будет надежды на спасение. Ты же добрый христианин, Маврикий, ты умеешь прощать! Прости и освободи себя от тяжкого груза прошлого. Тебе сразу станет легче, и придет покой в душу! Со мной такое уже было!

Маврикий стоял и во все глаза смотрел на Феону. Во взгляде его отражались все чувства, разом нахлынувшие на него. Была боль, были сомнения, но главное, там было бесконечное доверие и почти сыновья любовь к своему учителю, без которого послушник не представлял существования в сложном и во многом непонятном ему мире.

Неожиданно его лицо наморщилось, как от пригоршни съеденной клюквы. Из глаз покатились крупные слезы. Маврикий громко всхлипнул и уткнулся головой в плечо Феоны.

– Ну ладно тебе! – смущенно произнес монах, неловко погладив послушника по вздрагивающему от рыданий плечу. – А знаешь, что мы сделаем? – добавил он. – Поедем-ка мы обратно в Устюг! Кичменгский городок подождет, а вот воеводу Стромилова о происшествии известить нам следует. Как считаешь?

Маврикий вытер рукавом нос, мокрый от слез, понимающе кивнул головой и молча пошел отвязывать от сломанной березы застоявшегося монастырского мерина.

Глава шестая

Почти в то же время, когда отец Феона и Маврикий исследовали в лесу место своей страшной находки, в Гледенской обители случилось событие, весьма озадачившее монастырских насельников. Прямо во время службы Девятого часа[20] через открытые настежь Святые врата на площадь у собора Живоначальной Троицы, громыхая колесами по деревянному настилу, стремительно въехала крытая повозка, запряженная парой взмыленных лошадей. Два сторожа из монастырских трудников висели на постромках конской упряжи и вопили в голос:

– Стой, леший, куда вперся в святую обитель? А ну вертай взад!

В ответ возница, приподнявшись на облучке и выпучив глаза, полные паники и смятения, стегал бдительных стражей сыромятным кнутом, люто рыча и завывая:

– Пошли вон, обломы сиволапые! Зашибу!

На шум из собора вышел благочинный монастыря, отец Александр, занявший год назад освободившееся после старца Прокопия место. Осмотревшись, он решительно сбежал со ступеней храма и твердым шагом подошел к гомонящей толпе, к тому времени плотным кольцом окружившей повозку. Большая часть из собравшихся, очевидно, прибыла в обитель вслед за колымагой.

– Почто глотки дерете, православные? – произнес отец Александр резким, как барабанная дробь, голосом. – Здесь вам монастырь, а не городское кружало![21]

Один из сторожей, находившийся ближе всех к благочинному, вскочил на ноги, отпустил лошадиную упряжь и, оправив задравшуюся однорядку, произнес, заикаясь от возмущения:

– Это все он! – трудник указал кривым заскорузлым пальцем на возницу. – Ему говорят, нельзя на лошади в обитель без благословения, а он все равно ломится!

Между тем человек, на которого указывал сторож, торопливо спрыгнул с облучка и, нарочито замахнувшись на трудника длинной сыромятной плеткой, свободной рукой откинул полог повозки, блеснув дорогими перстнями на пальцах.

Трудник поспешил спрятаться за фыркающими в упряжи лошадьми, а отец Александр невольно отпрянул назад, напуганный столь очевидной враждебностью, проявленной неизвестным, приехавшим в монастырь как простолюдин, на облучке, но одетого с придворной пышностью и богатством.

Незнакомец бросил на землю свой жуткий кнут, в его руках скорее похожий на боевое оружие, нежели простое средство побуждения к послушанию, и, низко склонившись, смиренно попросил у отца благочинного благословения. Озадаченный отец Александр перекрестил низко склоненную перед ним голову и дал поцеловать себя в руку и правое плечо. После чего хмуро спросил:

– Ты чего озоруешь, раб Божий? В святом месте подобное недозволительно доброму христианину!

Незнакомец посмотрел на отца Александра ошалевшими глазами, опять напугавшими монаха и произнес сиплым, словно простуженным голосом:

– Беда у меня, отче! Племянница, девица юная, весь день весела была и вдруг чувств лишилась, и дух из нее словно весь вышел! Не дышит! Лекарь каркает, мол, помрет скоро. Одна надежда на тебя, отче!

– На меня? – закричал пораженный отец Александр, и глаза его округлились от ужаса.

– Слышал я, живет в обители чудотворец, старец Иов. Будто знает он прошлое и видит будущее. А еще говорят, что одной молитвой может исцелить любого! Допусти к нему, отче, во имя Христа!

Отец Александр нахмурился.

– Живет в обители сей праведный инок, это правда! – качнул он головой. – Только скажу тебе, что большую часть историй про него люди сами и сочинили.

– А ты все равно допусти.

Благочинный раздосадованно прикусил нижнюю губу и отрицательно качнул головой.

– Старец Иов уже третий день в затворе наедине с Господом! Он не примет тебя. Лучше иди в храм и помолись о своей племяннице. Хочешь, я помолюсь о ней вместе с тобой?

Проситель раздраженно раздул ноздри и тяжело засопел. Обернувшись назад, он кивнул головой пятерым молодчикам, стоящим отдельно от других посетителей монастыря. Все пятеро без лишних слов засучили рукава своих темно-красных косовороток.

– Это чего это? – спросил вмиг оробевший отец Александр, глядя на их молчаливые, лишенные всяких переживаний лица.

– Я Иван Желябужский, – жестко произнес его собеседник, – московский дворянин, а племянница моя Мария Хлопова, нареченная царем невеста. Вот теперь подумай, монах, что будет, коли она умрет, а ты ничего не сделаешь?

Отец Александр побледнел, сглотнул сухой ком в горле и опасливо посмотрел на Желябужского.

– Идите за мной, – произнес тихо и, обернувшись, медленно пошел в сторону хозяйственного двора.

Иван Желябужский махнул рукой. Пятеро холопов осторожно извлекли из повозки бездыханное тело молодой девушки и осторожно понесли за ушедшим хозяином. Следом из телеги, кряхтя и охая, выбрались, на ходу оправляя одежды, еще две женщины и один мужчина. Та, что моложе, звалась Прасковьей и приходилась Желябужскому женой. Старуха была Ивану матерью, а Марии родной бабкой. Величали ее баба Маня, вдова славного «делателя» города Рыльска, воеводы Андрея Хлопова.

За старухой шел, слегка припадая на левую ногу, лекарь Преториус, одетый в длиннополое иноземное платье черного цвета, напоминающее монашескую рясу. В одной руке он держал свой неразлучный сундучок «скрыню», а другой все время поддерживал чудной для русского глаза берет красного цвета, более всего похожий на перевернутую бадью. Горбун не переставал занудливо причитать, упрекая всех вокруг себя в варварстве и научном невежестве.

– Это есть obscurantis[22], – бубнил он в спину бабы Мани, с трудом подбирая русские слова. – Это никак не можно быть! Нарушение баланса жизненных соков ведет к пагубным для жизни болезням, а все четыре гуморы в теле госпожи Марии пришли в совершенный беспорядок, который уже невозможно исправить, тем более какому-то невежественному монаху.

– Mors levis donum ultimum est, que fortuna dare potest[23], – добавил лекарь, веско подняв указательный палец высоко над головой.

– Цыц, упырь, – прервала его разглагольствования сердитая баба Маня, которой надоело слушать бесконечные жалобы ученого чухонца. – Ты нашей веры не тронь! Сам только и можешь, что клистир ставить да кровь пускать.

– Это не вера, это obscurantis! – упрямо повторил лекарь непонятное старухе заморское слово, за что тут же получил крепкий подзатыльник, от которого его нелепый красный берет слетел с головы прямо под копыта лошадей из их упряжи.

– Пошел вон, басурманин, – не на шутку рассердилась старуха. – Наша вера – не твое дело! А упорствовать будешь, живо в холодном остроге окажешься.

Обескураженный таким исходом лекарь остался на месте, извлекать из-под возка свой головной убор, а строгая баба Маня заковыляла догонять далеко ушедших вперед родственников и слуг.

Тем временем отец Александр уже стоял в пыльной и пустой подклети старой казенной палаты у одного из крохотных помещений, которое облюбовал для уединения и молитвы старец Иов. Сквозь рассохшуюся дверь из кельи в коридор пробивался тонкий лучик света от тусклой лампадки. Огонек светильника единственный указывал на обитаемость комнаты. Никаких звуков изнутри не доносилось.

Благочинный, смущенно кряхтя, заглянул в большую щель между иссохшими досками двери. Посередине кельи стояла почерневшая от времени сосновая колода, в которой, смиренно сложив руки на груди, лежал старец Иов. Лежал тихо, без движения, закрыв глаза. Даже дыхания не было слышно, и было совершенно непонятно, жив ли он или уже отошла в мир горний со святыми молитвами его чистая душа.

Соблюдая монастырский порядок, отец благочинный скороговоркой прочел Исусову молитву. Ответом ему была тишина. Выждав полагающееся время, он второй раз прочел ее с тем же успехом. Не дождавшись ответа в третий раз, он постучал в дверь.

– Аминь! – хрипло произнес старец, продолжая лежать в гробу. – Какое дело заставило тебя, отец Александр, прервать мою молитву? Или ты забыл, что я в затворе?

– Помню, отец Иов, однако дело государевой важности, и потому прошу тебя покинуть затвор!

– Никакой государь не может помешать монаху молиться. Я не выйду. Ступай с миром. А людям, что за тобой стоят, так и скажи, что отец Иов передал: молитва – полпути к Богу! Пусть молятся и обрящут.

Отец Александр молча посмотрел на спутников и обреченно развел руками. Стоявший за его спиной Иван Желябужский в отчаянии рванул ворот кафтана, точно тот душил его, и упал на колени перед дверью затвора.

– Отче, не погуби! Девица юная, невинная. Умирает. Днем еще щебетала, как птичка божья, а теперь лежит бездыханная. Пошто несправедливость такая? Помоги, отец Иов! Ты же можешь! Не дай злодейству свершиться!

В келье послышался скрип старой колоды, и голос старца произнес:

– Девица? Как звать?

– Мария Хлопова, отец Иов!

Дверь резко распахнулась. Старец осмотрел собравшихся острым пронзительным взглядом и кивнул, указывая на девушку, лежащую на руках слуг:

– Она? Заносите ее в келью. Кладите и убирайтесь вон.

– А куда класть-то?

Слуги растерянно озирались по сторонам в поисках подходящего места. Иов рассердился.

– Тут есть что-то, кроме колоды?

– Нет, отче!

– Ну, значит, в колоду и кладите.

Выпроводив из кельи слуг и родственников девушки, Иов захлопнул перед их носом дверь со словами.

– Утром приходите!

– А что же нам до утра делать? – спросил за всех взволнованный дядя царской невесты.

– В храм идите. Молиться! – проворчал суровый старец. – Добрая молитва со дна моря достанет!

Посчитав ответ исчерпывающим, больше он не произнес ни слова. А донельзя взволнованным и огорченным родственникам ничего не оставалось, как последовать его простому совету.

Глава седьмая

Всю суету и превратности наступившего дня устюжский воевода Петр Стромилов пережил со свойственным ему хладнодушием и стоическим спокойствием. В конце концов, решив, что сделанного им сегодня вполне достаточно, он с чистой совестью отправился в светелку предаться послеобеденному отдыху, которого его чуть было не лишили обстоятельства. День был воскресный, оттого его присутствие на службе не было обязательным. Легко убедив себя этими соображениями, Стромилов, уткнувшись носом в пуховую подушку, уже через мгновение начал выдавать замысловатые трели с причмокиванием, присвистом и громовыми раскатами.

Из состояния сна праведного воеводу вывел гомон в сенях. Из подклети доносился громкий шум и площадная ругань, которая, впрочем, не смогла пробудить в нем непреодолимого любопытства, свойственного обычным людям в подобных обстоятельствах. Стромилов просто перевернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего, полагая, что для искреннего проявления «сыновьей» заботы и неравнодушия к родному очагу у него есть полный дом челяди.

Впрочем, выспаться ему на этот раз все равно не дали. Как только шум утих, послышались поспешные шаги по лестнице, и в светелке заскрипели половицы.

– Хозяин, беда пришел! – услышал он голос татарина Касима, служившего у него привратником. – Балшой человек с Москва прискакал. Дерется, однако! Тебя кличет.

Стромилов оторвал голову от подушки и изумленно посмотрел на слугу. Касим стоял в дверном проеме, неловко переступая с ноги на ногу, и прикрывал ладонью левую сторону лица.

– Грабли опусти! – приказал воевода.

Касим послушно опустил руку. Под уже заплывшим левым глазом багровел свежий синяк внушительных размеров.

– Вот это слива! – невольно восхитился Стромилов, поднимаясь с кровати и натягивая халат. – Славно он тебя отделал, басурманин!

– Иблис проклятый! – зашипел Касим, плюясь слюной ярости.

– Ладно, пойдем посмотрим, что за гость незваный в дом явился.

Воевода, неспешно запахивая полы парчового халата, двинулся к лестнице. Касим подобрал лежащую на лавке у входа саблю и протянул хозяину.

– Зачем? – удивился Стромилов.

– У-у, шайтан! Злой шибко! – убежденно заявил татарин, кивая головой.

Стромилов пожал плечами, но саблю все же взял. Вдвоем они спустились вниз. В сенях, оседлав лавку, как коня, сидел простоволосый поджарый мужчина в короткополом походном кафтане. Натренированный глаз воеводы сразу подметил свежий сабельный рубец на боку и дыру от мушкетной пули на правом рукаве дорогой чуги[24] незнакомца.

– Ты кто таков? – требовательно спросил воевода, выходя на середину сеней. – Чего буянишь в чужом доме? Давно батогов не получал? Прикажу казакам, живо на съезжий двор сведут да взгреют дюжиной горячих…

Незнакомец, словно прицеливаясь, уставился холодным взглядом в переносицу воеводы и тихим змеиным голосом прошелестел:

– Это ты у меня, Стромилов, сейчас в холодную отправишься! Я тебя в пыль сотру. Ты у меня до конца жизни у церкви Христа ради подаяния просить будешь!

– Да кто ты такой? Чего тебе надо? – возмутился воевода, пораженный наглостью незнакомца, смевшего угрожать ему в его собственном доме.

– Я – начальник Земского приказа Степан Проестев и здесь не забавы для, а по государеву делу!

Жесткий и высокомерный тон гостя, казалось, не терпел возражений и полагал полное себе подчинение, но Юрий Яковлевич был тоже не лыком шит. За долгую службу всякого повидал.

– Чем докажешь? – заорал он, свирепо вращая глазами. – У меня таких Проестевых каждый день по пучку, каждую седмицу по поленнице! Бумага у тебя имеется? Без бумаги я – апостол Петр, а вот кто ты, я не знаю?

Проестев неожиданно усмехнулся, скривив тонкие, почти бесцветные губы, и, порывшись за пазухой чуги, вытащил свиток, скрепленный государевой печатью.

– Читай, крапивное семя! – протянул он грамоту воеводе.

Стромилов рывком развернул и внимательно изучил документ. Под пристальным взглядом гостя проверил на свет водяные знаки, и лицо его мгновенно озарилось редкостным радушием и любезным участием.

– Прости, Степан Матвеевич, не признал. Богатым будешь!

Проестев еще раз криво усмехнулся и убрал свиток обратно за пазуху.

– Я-то точно буду! – произнес он едко. – А вот про тебя того же сказать не могу!

Озадаченный Стромилов только руками всплеснул.

– Да что ты меня все стращаешь, Степан Матвеевич, скажи наконец, что я сделал?

– Что ты сделал воевода, я пока не знаю, а вот что не сделал, могу сказать. Где девица Мария Хлопова?

– Где? – переспросил воевода, выпучив от удивления глаза. – Ну увезли ее в Гледенскую обитель. Люди говорят – кончается девка. Выживет, нет – одному Богу известно.

Проестев нахмурился и тяжело засопел.

– Если она там, то почему ты здесь?

– А я ей что, доктор? – сердито огрызнулся воевода. – Чем я ей помогу?

От негодования Проестев вскочил на ноги и крепкой рукой с силой прижал собеседника к стене.

– Ты, Стромилов, совсем дурак? У тебя царская невеста отходит, а ты подушку ухом давишь и совершенно ни при чем!

– Так невеста вроде порушенная?

– Кому порушенная, а кому настоящая. Едут к тебе порученцы царские, девице чин возвращать.

– А чего ко мне?

Стромилов выглядел обескураженным и слегка оробевшим. Очевидно, что новость застала его врасплох. Проестев огляделся и утомленно махнул рукой.

– Ехали в Нижний, да свернули, узнав, что Хлопова на богомолье в Устюге. Обошел их за Никольском по лесным стежкам.

Стромилов посчитал в уме и сокрушенно пробормотал, теребя бороду:

– Так это рядом совсем!

– Думаю, дня через два жди гостей, – согласно кивнул Проестев и бросил сердитый взгляд на Стромилова. – К слову сказать, знаешь ли ты, воевода, что у тебя под городом поляки разбойничают? Едва живым от них ушел!

– Ишь ты! – с деланым участием покачал головой Стромилов. – В прошлом году, под зиму, казалось, всех кончили?

– Выходит, не всех, – резко перебил Проестев, – пятеро их было! Троих я положил, двое остались!

– Нешто троих? – В голосе воеводы послышалось искреннее уважение к собеседнику. – Тотчас распоряжусь облаву устроить! От меня не уйдут!

– Ладно, не суть, – досадливо отмахнулся начальник Земского приказа, – расскажи про Хлопову! Только подробно, не упуская мелочи!

– А чего рассказывать-то, Степан Матвеевич? – Стромилов помялся, подбирая слова. – Приехали третьего дня. Как ссыльных поместил у себя в гостевой половине, под надзор. Все хорошо было до сего дня. А сегодня вдруг упала в горнице, и дух из нее вон!

– Подробнее, воевода, – раздраженно повысил голос Проестев, – подробнее, с кем была, что делала, кто заходил?

Стромилов почесал затылок, вспоминая.

– С дворовыми девками сидела, вышивала. Приходила ключница, принесла пряники с пастилой, которые Мария Ивановна любит без памяти. Потом доктор, государем присланный, заходил. Принес шкалик с микстурой. Он его каждый день носит. Да еще старуха Балабошка тайком заглядывала.

– Кто такая?

– Знахарка местная, – Стромилов немного смутился, – сам не проверял, но люди говорят, хорошо чечуй заговаривает[25].

– Понятно.

Проестев на мгновенье задумался, уставившись в крашеные доски пола. Мысли его были проворны, а решения стремительными.

– Расскажи мне про доктора?

– Да чего рассказывать? Обычный немец, только, сволочь, горбатый.

– Ты хоть бумаги его видел? Подорожную, врачебные аттестации, кто выдал, когда?

– Обижаешь, Степан Матвеевич, первым делом проверил! Подорожную подписывал дьяк аптекарского приказа Вьялица Потемкин. Я его руку еще по Москве помню. С остальными бумагами тоже все в порядке. Да в чем дело-то?

– А дело в том, что филин ты ушастый, а не воевода. Не посылал государь к своей невесте никакого доктора. Понял?

На лице Стромилова мгновенно отразились смятение, страх и пылкое желание кипучей деятельности одновременно.

– Да я его на ремни распущу, я ему…

Рассказать, какие еще безумные казни он придумает для самозванца, воевода не успел. Проестев остановил его словоизлияния, жестко усадив на лавку.

– Вот что, воевода, ты в это дело не лезь. Без тебя разберутся. Бери коня и скачи в Гледенский монастырь. Твое дело – Хлопова. Молись, чтобы девица выжила. А потом будешь ходить за ней по пятам и не дашь волосинке с ее головы упасть! Понял?

– Помилуй, Степан Матвеевич, что я ей, нянька, что ли? – завыл от обиды Стромилов. – У нее сторожей хватает… Уж прости, сударь мой, но это дело не для меня!

Проестев больно схватил воеводу за плечо и посмотрел ему в глаза своим жутким немигающим взглядом, словно пытался распилить его пополам.

– Ты не понял, Юрий Яковлевич, это не просьба и не предложение. Ты будешь охранять царскую невесту даже ценой собственной жизни. Если я прикажу, ты за ней не только ходить, ты носить за ней будешь… этот, как его?

Проестев защелкал пальцами, вспоминая забытое им слово.

– Чего носить-то? – хмуро поинтересовался Стромилов, обиженно сопя.

– Ну, это, – наморщился Проестев, – жопа с ручкой?

– Ночной горшок, что ли?

– Точно, – облегченно выдохнул начальник Земского приказа, – спаси Христос! А теперь поспеши в обитель и о том, что я здесь, никому!

– Да понял, не дурак! – буркнул Стромилов уязвленно.

Он вышел за дверь, и через некоторое время со двора донеслось лошадиное ржание и удаляющийся топот копыт.

Проестев расслабленно потянулся и завалился на лавку у окна, но, услышав шорох, резко поднялся на локтях. Всеми забытый татарин Касим все еще стоял в дверях, не зная, что ему делать.

– А-а, нехристь, ты еще здесь? Ну и хорошо! Сходи к ключнице, пусть принесет мне чего-нибудь из снеди. С утра ничего не ел!

Касим стоял в дверях и не двигался, рассуждая, правильно ли будет выполнять поручения незваного гостя. Но Проестев умел быть убедительным.

– Чего встал, как истукан? Иди исполняй. Не зли меня!

Привратник неуклюже поклонился, прикрывая ладонью подбитый глаз, и отправился искать ключницу, на ходу сокрушенно цокая языком и приговаривая:

– У-у, шайтан!

Глава восьмая

В покоях Великой Государыни инокини Марфы Ивановны, занимавших добрую четверть Вознесенского монастыря, несмотря на теплый июльский день, все окна были наглухо закрыты железными ставнями и плотно занавешены бордовым дамастом, вышитым зелено-голубыми ирисами, розами и геральдическими коронами. От обилия ослопных свечей, чадящих низкие сводчатые потолки обители, трудно было дышать, но тихие, молчаливые черницы, деловито снующие по комнатам, казалось не испытывали никаких неудобств. Не проронив ни слова, они словно бестелесные тени возникали и таяли в многочисленных нишах, арках и дверных проемах покоев матери-царицы.

На невысоком каменном возвышении у большой изразцовой печи, в резном кресле из темно-палевого мореного дуба величественно восседала дородная старуха с корявым, битым оспинами лицом, одетая в черные монашеские одеяния. Инокиня Марфа даже в девичестве особой красотой не отличалась. Скорее уж дурнушка с мужскими чертами и грубым голосом. Да и происхождение ее из костромских дворян было далеко не завидным. Как при этом Ксению Шестову удалось выдать за близкого родственника царя первого московского красавца и щеголя Федора Никитича Романова, было для многих загадкой. Поговаривали разное. Неведомо, чьи интересы преследовал и какие договоренности узаконил сей брак, но событие это, на первый взгляд малозначительное, в итоге имело весьма серьезные и неожиданные последствия, до основания перетряхнувшие устои на тот момент достаточно крепкого и весьма самонадеянного государства Московского.

Как бы то ни было, но справедливость требует сказать: что бы ни лежало в основе их союза, семья Романовых получилась крепкой. Жили без большой любви, но в добром согласии. Шестерых детей родила Ксения Федору, однако пережить младенчество выдалось лишь двоим. Старшая – невзрачная и хворая Татьяна, наскоро выданная за князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, по малому времени после свадьбы слегла и вскорости отдала Богу свою тихую душу, оставив опечаленного супруга бездетным вдовцом. Только четвертый по счету, любимый, трепетно опекаемый матерью и многочисленными тетками Мишаня пережил смутное лихолетье, ошеломившее русскую державу. Уцелел там, где сгинули многие более знатные и, вероятно, более достойные, но менее приглянувшиеся слепому провидению соискатели пошатнувшегося престола. Когда Господь не спешит быть узнанным, он являет миру свою волю посредством случая! Михаил Романов весьма неожиданно для многих был провозглашен русским царем! То, чего десятилетиями интриг и заговоров добивался для себя его отец, Михаил получил почти без борьбы и без особого желания со своей стороны.

Государь утомленно откинулся на спинку просторного резного кресла из позолоченного ореха. Юная монастырская послушница с предельной осторожностью помогла пристроить больные ноги молодого царя на бархатные подушки, стопкой лежащие перед ним на полу и, поклонившись сперва матери, потом сыну, молча скрылась за дверью. Царь погладил себя по мучительно ноющему колену и посмотрел на мать. Взгляд его был изнурен и кроток.

– Не по душе мне наш разговор, матушка. Не понимаю я вас! – произнес он с укором, продолжая недавно начатую беседу.

Инокиня Марфа нахмурилась и в сердцах ударила посохом об пол.

– А понять меня, Миша, несложно, – произнесла она грубым, слегка дребезжащим, словно треснувший церковный колокол, голосом.

– Жениться тебе надо! Пять лет прошло с той злополучной истории! Что было, быльем поросло. А ты все ждешь чего-то?

– Вашими молитвами! – повысил голос обычно смиренный царь, метнув в сторону матери колючий взгляд. – А три заморские принцессы, коих батюшка для меня сватал, в счет не идут?

– Идут, государь мой. Только скажи, каков в тех делах исход был? – ехидно отразила мать выпад сына.

Михаил холодно пожал плечами и отвернулся.

– В том моей вины нет!

– Верно, нет! Виноват медведь, что корову съел, а и та не права, что за поле ходила! Я говорила, тебе нужна девушка русская. Тихая, богобоязненная и послушная. И обязательно по родству, из своих. Так оно завсегда надежнее! Вот Анна, Потапа Нелидова дочь, чем тебе не невеста?

– Опять вы за свое, матушка… – поморщился царь, вытирая ладонью вспотевшую от духоты шею.

– Нет уж, ты послушай! – жестко перебила его Марфа, еще раз сердито стукнув посохом об пол. – Аннушка – девушка хорошая, скромная, почтительная. И красавица каких поискать! Опять же, Нелидовы род захудалый, да нам они – родня не последняя. За малую толику со стола верными псами престолу будут, а при верном псе, как известно, и сторож спит!

На круглом, добродушном лице Михаила от едва сдерживаемого негодования даже усы ощетинились.

– Мне ли говорить вам, матушка, – произнес он сухо, – для многих права наши на престол весьма зыбкими представляются, иные нечестивцы меня без робости самозванцем кличут. Одному Богу ведомо, сколько усилий приходится прилагать, чтобы ворам этим рот закрыть. Да на каждый роток не накинешь платок. Во всяком случае, пока. Так что не след вам, матушка, огонь смуты маслом тушить!

– Это как же так?

– Вот так! Не большой секрет, что Нелидовы Отрепьевым прямой родней приходятся. Кое-кто обязательно вспомнит, что у Богдана, отца Юшки[26], была родная сестра Мария, вышедшая замуж за костромского дворянина Ивана Шестова и родившая ему дочь Ксению. Дай им повод, скоро распоследний московский мухоблуд и тартыга на каждом углу будет кричать, что самозванец Гришка Отрепьев тебе, матушка, двоюродным братом приходится, а мне дядькой! Ты этого хочешь?

Инокиня Марфа только рукой махнула и, покачав седой головой, произнесла сокрушенно:

– Я внуков хочу! Сие и алчу больше всего! О том Бога молю! Время идет, а ты словно окаменел в своем унынии. Унынье – тяжкий грех! Что тебе эта Хлопова?

– Я люблю ее!

– Чушь несешь! Ты ее и не знал толком.

– Я обещал жениться!

– Пустое! Детские клятвы, что вода в решете. Было и прошло. Оставь прошлое в покое. Даже великие государи властны лишь над будущим!

Царь, скрестив руки на животе, не отводил грустных глаз от истертых досок крашеного пола перед ногами:

– Знаешь, что самое страшное, матушка? Я, Государь, наделенный правом даровать или забрать жизнь любого подданного, не властен над собственной жизнью!

Марфа отсутствующим взглядом посмотрела куда-то в пустоту поверх головы сына и холодно произнесла:

– Я знаю, Миша, но помазанник Божий не имеет права на обычную жизнь. Государь берет невесту в жены не для тихого семейного счастья, а для продолжения царского рода. Это его долг перед державой и людьми.

Михаил, подняв голову, едва ли не первый раз за весь разговор прямо взглянул на мать. Глаза его по-прежнему выражали кротость и смирение, но упрямые складки по краям плотно сжатых губ говорили об обратном.

– Матушка, – начал он, осторожно подбирая слова, – зачем звали? Дело в следствии, что ведут Глебов с Шереметевым? Все еще желаете, чтобы я отступился от невесты своей? Извольте, но сначала я узнаю правду, а потом уже приму решение!.. И еще, – добавил он после краткой заминки, – почин мой с благословения Великого государя, Святейшего патриарха Филарета Никитича. Перед ним и ответ держать буду!

Ни один мускул не дрогнул на каменном лице инокини Марфы при упоминании ее грозного супруга.

– Мне жаль, Миша, что ты мог подумать, будто я могу желать дурного своему сыну! – произнесла она как можно мягче.

Глаза ее наполнились слезами. Марфа по-бабьи всхлипнула и неловко утерла их тыльной стороной ладони.

– Все, что я делаю, ради тебя! Не скрою, у меня было намерение отговорить тебя от затеи с Хлоповой потому, что считала ее легкомысленной, дерзкой и неучтивой особой. Но, видя твою непреклонность, я с легким сердцем уступаю. Если Машка сделает тебя счастливым, кто я, чтобы противиться вашему союзу?

– Это правда? – растерянно спросил Михаил, и щеки у него задрожали от избытка чувств.

– Конечно! – не моргнув глазом, ответила Марфа.

Не в силах сдерживать себя, царь рывком вскочил с кресла и бросился в объятия матери. Плечи его сотрясали рыдания.

– Спасибо! Спасибо, матушка! – твердил он, хлюпая носом и глотая слезы счастья.

Марфа улыбнулась и, как в детстве, ласково погладила сына по голове.

– У меня будет одна просьба, – произнесла она вкрадчиво.

– Какая? – насторожился Михаил, осушив слезы кружевным батистовым платком, протянутым матерью.

– Хочу, чтобы владыка Арсений Элассонский участвовал в дознании.

– Зачем? Там уже есть один священнослужитель, пресвитер Варлаам из Чудова монастыря. Впрочем… – пожал плечами царь, увидев стальной блеск в глазах матери. – Изволь. Мне все равно, пусть едет. Только пусть помнит, главным – боярин Шереметев. Чтобы без склок!

– Вот и славно! – удовлетворенно воскликнула Марфа и еще раз раскрыла свои объятия сыну. – Иди ко мне, Миша, давай обнимемся, и иди с Богом! Устала я что-то сегодня…

Счастливый сын обнял улыбающуюся мать, подставив лоб под крестное благословение. Он поцеловал Марфе руку и неспешно, слегка прихрамывая, направился к выходу. Когда дверь за царем закрылась, улыбка медленно сползла с лица старой инокини.

– Мать Евникея, ты здесь? – спросила Марфа, не меняя позы и не поворачивая головы.

Потайная дверца в перегородке между двумя колоннами, поддерживающими низкие своды кельи, бесшумно отворилась, обнаруживая за ней небольшое помещение, служившее инокине Марфе для тайных встреч и секретных переговоров. Старица Евникея, шурша складками длинной мантии, прошла по келье и молча уселась на кресло, оставленное царем.

– Все слышала? – спросила у нее Марфа.

– Каждое слово, сестрица! – ответила Евникея.

Марфа покачала головой.

– Тянуть больше нельзя! Что там твой Мишка?

Евникея криво ухмыльнулась, обнажая ряд крепких, здоровых зубов, редких для людей ее возраста.

– Детищь мой скользкий, как лягуха болотная, но обещал все устроить как надо. Говорит, его человек при Хлоповой свое дело знает.

– Отрадно слышать, – кивнула Марфа, открыв маленький ларец, стоявший на изящном резном столике рядом с ее креслом, и вынула из него пару свитков, скрепленных ее личной печатью. – Однако, мы, сестра, тоже сложа руки сидеть не должны.

Первым Марфа протянула Евникее свиток побольше.

– Это отдашь начальнику Земского приказа Степану Проестеву. А этот, – помахала она в воздухе вторым, – перешлешь сама знаешь кому! Только осторожно! Помни, только ты и я!

Старица Евникея утвердительно кивнула, успокаивая царственную родственницу, и, забрав оба письма, прошелестела к выходу, не проронив больше ни слова.

Оставшись одна, Великая государыня откинулась на спинку своего кресла и устало закатила глаза. Мимо нее словно тени сновали молчаливые черницы и монастырские служки. Иные, соблюдая все приличия, даже обращались к ней по каким-то неотложным хозяйственным делам, но старая монахиня не замечала их и не отвечала. Она думала!

Глава девятая

Утренняя служба показалась отцу Феоне чрезмерно порывистой и беспокойной. Монахи и миряне, присутствовавшие в храме, постоянно переглядывались и шептались между собой, суетными мыслями своими находясь далеко от событий земной жизни Спасителя, коим и была посвящена служба, совершаемая хмурым, сильно раздосадованным происходящим игуменом Илларием. Причина, разумеется, крылась в событиях прошедшего дня. Люди были возбуждены и захвачены думами о том, сможет ли старец Иов исцелить царскую невесту, или труды его пропадут втуне? Вера в чудесный дар старца у многих была сродни поклонению местночтимым святым, но все же, по увереньям некоторых самых сведущих и затейливых из присутствующих баламутов, состояние несчастной мало чем отличалось от вечного упокоения. А это, что ни говори, уже промысел Божий, с которым не поспоришь! Ясно ведь, что Бог не даст – сам не возьмешь.

Разумеется, что, как только служба в храме закончилась, вся толпа, отбив последние поклоны, хлынула к старой казенной палате у северных ворот. Люди сгрудились на небольшой площадке перед входом, из-за тесноты и скученности пихали друг друга локтями, ругаясь вполголоса, но нарушить покой сердитого старца не решались. В первых рядах, имея законное преимущество над другими, стояли бледные, насмерть перепуганные родственники Марии Хлоповой и пристроившийся к ним сбоку угрюмый устюжский воевода, нервно теребивший свою стриженную лопатой бороду.

Отец Феона, сопровождаемый заспанным Маврикием, неспешным шагом направился прямиком к Стромилову.

– Доброго здоровья, Юрий Яковлевич! – раскланялся монах. – Смотрю, и ты здесь?

– А где мне еще быть? – скривился воевода в подобии улыбки и тоскливо посмотрел на безоблачное небо. – Невеста царская!

Феона с прищуром посмотрел на собеседника и как бы между прочим поправил:

– Бывшая.

– Как знать? Жадной собаке много надо! – многозначительно пожал плечами Стромилов и отвернулся, не проявляя желания к дальнейшему разговору.

Монах, напротив, обнаружил присущую ему настойчивость.

– Заезжал к тебе перед Вечерней. Не застал. А Касим за ворота не пустил, жаловался на шайтана в доме!

– Чудит нехристь! – натянуто улыбнулся Стромилов. – Старый стал, несет всякую ересь. А ты чего хотел, отец Феона? – спросил он после короткой паузы.

– Хотел рассказать, что на восьмой версте старого Кичменгского шляха нашли мы с Маврикием трех зарезанных поляков. Еще двое живых ушли лесом. Судя по всему, направились в сторону Шиленги… Понимаю так – хотят убраться из Устюга.

– Знаю о том. Казачки с утра по следу идут, – раздраженно произнес воевода и тут же прикусил язык, но поздно. Феона встрепенулся и впился глазами в Стромилова.

– Откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла, – нехотя ответил воевода, стараясь не смотреть на собеседника.

– Понятно, – усмехнулся монах, – не та ли это сорока, у которой шитая жемчугом корона на шапке?[27]

Феона раскрыл ладонь. На ней лежало несколько крупных белых жемчужин.

– Это чего? – спросил Стромилов, скосив взгляд на жемчуг.

– Подобрал на месте побоища, – ответил монах, протягивая находку воеводе.

– Возьми вот! Будет желание, узнай у «шайтана», не его ли, часом, пропажа?

Стромилов вдруг побронзовел, как печеный лук, и, натужно засопев, испепелил Феону гневным взглядом.

– Вот скажи мне, отец Феона, как это тебе удается?

– Что именно?

– Во все засунуть свой нос! Мне вот любопытно!

– Не обижайся, Юрий Яковлевич, – улыбнулся монах, примирительно положив ладонь на запястье руки собеседника.

– Просто подумай. У них всего две лошади, обе сильно нагруженные. Видимо, уходят с награбленным, в том числе в окрестных церквях и обителях. Как думаешь, бросят они свою ношу?

– Поляки? Да никогда! Корысть им глаза слепит да разума лишает.

– Вот и казачки так же думают. Поверишь, если после погони привезут тебе одних покойников?

Стромилов задумался, озадаченно почесав затылок.

– Ладно, отче, разберемся! – произнес он миролюбиво, остывая от былого гнева. – У нас всяк знает, где его сапог жмет.

На этом месте разговор прервался вдруг возникшей суетой, нервными перемещениями и громким шепотом людей, собравшихся около кельи старца Иова. Трудно сказать, что послужило причиной их неожиданного возбуждения, ибо спустя некоторое время после его начала ровным счетом еще ничего не произошло. Толпа, слегка пошумев, затихла в тягостном ожидании. Время шло. Наконец ветхая дверь кельи со скрипом отворилась, и на пороге появилась бледная, как мел, простоволосая девушка в красном саяне[28], собранном по бокам в мелкую складку.

Феона впервые за пять лет видел Хлопову и удивился изменениям, произошедшим с ней. По девичьим меркам была она не так уж и молода. Было ей уже за двадцать, а выглядела даже старше своих лет. Видимо, причиной тому была излишняя полнота, впрочем, нисколько Марию не портившая. Красота бывшей царской невесты не потускнела с годами. Просто за прошедшее время юная девушка превратилась в молодую женщину. Хлопова устало прислонилась к дверному косяку и растерянно оглядела собравшихся пустым взглядом, словно не видя их.

Истошно заголосила старуха из толпы, в тон ей заголосили еще несколько. Похожий на лешего мужик в синей косоворотке остервенело рванул ворот рубахи и, упав на колени, глотая пыль, пополз к келье Иова, трубя как иерихонская труба:

– Чудо! Свершилось, благодетели!

Как по команде толпа выдохнула:

– Чудо!

И загомонила на разные голоса. При этом каждый усердствовал исключительно для себя, не слушая и перебивая остальных. Опомнились и родственники царской невесты; со всех ног бросившись к ошеломленной девушке, они восклицали что-то бессвязное, тряся и щупая ее, словно бесчувственную куклу.

Длился этот бодрый базарный перегуд ровно до того срока, пока из кельи не вышел ее хозяин, невысокий, худой старик с большим пупырчатым носом, который не мог скрыть даже глубокий куколь на голове. Иов смерил собравшихся суровым взглядом немигающих глаз, наполовину скрытых лохмами седых бровей. Его изрезанное морщинами лицо, скорее напоминающее мшистый ствол старого кедра, было бесстрастно-непроницаемым.

– Отец Феона, – проскрипел он, высмотрев монаха среди собравшихся, – поди сюда! Помоги мне!

Феона со всей осторожностью помог старцу переступить порог кельи, держа его под левый локоть. Выйдя наружу, старик благодарно кивнул, освобождая руку, и знаком отпустил монаха.

– Спаси Христос, – произнес он, с видимым трудом опершись на большую суковатую палку, служившую ему посохом. – Не уходи далеко! – добавил он, блеснув на монаха малахитовым глазом. – Подле побудь.

Отец Феона молча поклонился и отошел на пару шагов назад, про себя гадая, зачем он понадобился старцу.

Меж тем, взяв девушку за руку, Иов вошел в круг, образованный отступавшим перед ним народом.

– Ну, молодуха, – обратился он к бабе Мане, – забирай чадо. Милостью Божьей жива девка!

Старуха с хрустом сглотнула комок в горле, грузным телом неуклюже осела на землю перед старцем и осыпала его руку поцелуями.

– Чудотворец! Чудотворец! – твердила она сквозь слезы.

– Да полно, матушка, палий-то порвешь! Мантилька моя обветшала совсем, неровен час до срама разоблачишь благочестивого старца…

Посмеиваясь над собственной шуткой, Иов помог старухе подняться с земли и попросту толкнул ее в объятия внучки.

– Не по грехам нашим Господь милостив! Ее лобызай, а меня уволь!

Баба Маня, прижав к себе едва стоящую на ногах Марию, осмотрела собравшихся неистовым взглядом и, воздев к небу наперсный крест, висевший на груди, прохрипела низким, срывающимся от волнения голосом:

– По промыслу Господа нашего Исуса Христа святой старец сотворил новое Чудо! Я говорила… я верила, когда Создатель с нами, кто супротив пойдет?

Бабка остановила лихорадочно мечущийся взгляд на держащемся за спинами Хлоповых и Желябужских иноземном лекаре.

– Ты, жаба заморская, – засмеялась она, указывая на чухонца пальцем. – Чего прячешься? Иди сюда, повтори, чего говорил? Разве не чудо на глазах твоих свершилось?

Бледный Преториус протиснулся в круг и, поджав без того узкие губы, упрямо замотал головой.

– Это не есть чудо! Это есть obscurantis. Науке не нужны чудеса, ибо они противоречат естественной природе, а болезнь – вещь естественная, она как пришла, так и уйти может. Блаженный Августин говорил, что чудеса противоречат природе…

Закончить свою мысль он не успел. Суковатая палка Иова со свистом опустилась лекарю на плечо.

– Ах ты, пузочес ученый! – рассвирепел старец. – Блаженный Августин говорил, что чудеса противоречат не самой природе, а лишь нашим знаниям о ней.

Палка старца еще раз прошлась по спине стремительно убегающего Преториуса.

– Моль книжная! – кричал сердитый Иов вдогонку. – Пока Господь души не вынет, сама душа не выйдет. Думаешь, лекарь, я не знаю о тебе? Я, милок, все знаю! Дня не пройдет, как постигнет тебя кара земная, ибо небесная уже свершилась. Не скор Бог, да меток. Его Суда околицей не объедешь!

Избитый Преториус с трудом вырвался из плотного кольца зевак, пришедших поглазеть на чудеса и получивших удовольствие даже сверх ожидаемой меры. Оказавшись вне досягаемости палки вспыльчивого старца, лекарь испуганно обернулся назад. Взгляд чухонца не выражал ничего, кроме молчаливого ужаса, охватившего его. Но был ли этот ужас от неожиданного избиения или от страшного пророчества, прозвучавшего несколькими мгновениями ранее? Преториус резко отвернулся, подобрал полы своей черной одежды и быстро засеменил прочь, подволакивая ушибленную ногу. Скоро он исчез за углом старой казенной палаты, провожаемый пристальным взглядом Иова.

Как только иноземный лекарь скрылся из вида, старец, словно свечу потушив, мгновенно остыл и успокоился. Не обращая внимания на окружающих, он, как ни в чем не бывало, развернулся и неспешно направился в свою келью. Поравнявшись с Хлоповой, он остановился и молча сунул ей свою руку для поцелуя, а осенив девушку крестным знамением, не удержался и погладил старческой, жесткой, как подошва, ладонью, ее русую голову.

– Живи, голубка. Радуйся. Твой срок еще не пришел, – произнес тихо и добавил: – Но не жди от судьбы больше, чем она тебе уже дала!

– Что во мне неправильно, отче? – так же тихо спросила Хлопова.

Иов задумчиво посмотрел в большие печальные глаза девушки.

– Ты живешь прошлым, не ведая, что прошлое – это чума. Все вернувшиеся из былого заражены ей. Если кто-то ушел, значит, хотел уйти, его возвращение лишь тоска смертельно больного! Эта зараза неизлечима.

– Что же делать?

– Помнить простую истину, чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее путь впереди!

Посчитав разговор законченным, старец повернулся к Хлоповой спиной и ушел прочь, нарочито громко стуча посохом по доскам деревянного настила. Перед входом в свою келью он еще раз обернулся и продребезжал скрипучим голосом, обращаясь ко всем собравшимся:

– А теперь вон со двора. Чудес более не будет!

Ослушаться старца не было ни повода, ни желания, поэтому люди стали потихоньку расходиться, обсуждая между собой все перипетии прошедшего дня. Между тем к наблюдавшему происходящее со стороны игумену Илларию подошли баба Маня и Иван Желябужский. По очереди приложившись к руке отца наместника, они почтительно попросили его разрешения остаться им в монастыре еще на несколько дней, до тех пор, пока в округе не уляжется шум и народ не успокоится.

– Помилуйте, любезные мои, – не на шутку встревожился Илларий, – обитель наша мужская, устава строгого, да и дом гостевой мал и худ без меры. Отчего вам не устроиться в Михайло-Архангельской обители? Она и больше, и богаче, и хоромы архиерейские не чета Гледенским.

Однако родственники бывшей царской невесты проявили исключительное упорство, отстаивая свое намерение поселиться именно в Гледенской обители. В конце концов игумен Илларий вынужден был сдаться и впустить гостей, оговорив, впрочем, их пребывание всего одной седмицей. На этом решении, к общему удовольствию, и поладили, а кошель серебра, переместившийся из поясной сумки Ивана Желябужского в карман рясы отца-эконома, послужил дополнительной причиной их взаимного расположения.

Время близилось к обедне. Площадка у старой казенной палаты опустела. Только одинокий отец Феона остался стоять, удивленно озираясь по сторонам в поисках своего верного ученика, которого, как вспоминалось, он не видел с самого прихода.

– Маврикий, – позвал отец Феона, прислушиваясь.

Ответом была тишина. Только подозрительное посвистывание доносилось из-за распахнутой настежь двери старого амбара. Подойдя ближе, Феона заметил за воротами стоптанные калиги, похожие на лапти своего ученика. Догадка его оказалась верной. Прикрывшись дверью амбара, Маврикий спал, оседлав березовую плаху, носом уткнувшись в изъеденное короедом бревно дверного проема. Во сне он посвистывал, причмокивал и бубнил что-то невразумительное, но очень приятное, поскольку на лице его сияла по-детски наивная улыбка.

Феона усмехнулся, покачал головой и, присев на корточки, тихо позвал:

– Маврикий!

– А-а? – отозвался послушник.

Бессмысленный взгляд его постепенно по мере освобождения от сна прояснился и осмыслился.

– Отче! Я все проспал?

– Нет, сын мой! Пустое! Всего-то одно чудо. Да какие твои годы?

На колокольне звонарь ударил в большой колокол. Феона поднялся на ноги и направился в сторону собора.

– Пойдем, Маврикий, колокола к обедне звонят.

Расстроенный послушник, изобразив на лице вселенскую скорбь, сокрушенно развел руками, и, горестно причитая, поплелся за учителем. День для него явно не задался.

Глава десятая

От обилия горящих свечей и икон в драгоценных окладах храм сиял, как сокровищница Акбара[29]. Приторный, сладко-удушливый запах мирра и ладана навевал чувство блаженного покоя, напоминающего послеобеденную дрему. Из алтаря вынесли Святые Дары. Те из монахов, что сподобились накануне таинства покаяния, поспешили к причастию вкусить Кровь Христа.

Священник в последний раз провозгласил:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

И хор красивыми голосами затянул:

– Слава отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, Благослови! – возвестив тем самым окончание Божественной литургии.

Игумен Илларий сошел с амвона с вымученной улыбкой на устах. Монастырские насельники, присутствовавшие на службе, смиренно выстроились гуськом за благословением пастыря в порядке установленной в обители иерархии. Дождавшись очереди, отец Феона троекратно перекрестился, поклонился, поцеловал руку и плечо отца наместника, после чего с легкой душой вышел из храма.

Паперть была непривычно пуста. Не было народа и на гульбище вокруг. Зато в сорока саженях от Троицкого собора, у закрытой строительными лесами западной стены и Святых ворот собралась небольшая толпа, и она все время увеличивалась за счет спешащих присоединиться к ней чернецов и трудников, только что отстоявших литургию. Предчувствуя неладное, Феона направился к воротам вместе со всеми. По дороге монаха догнал взбудораженный общей суетой Маврикий. Некоторое время он шел, пытаясь подстроиться к широкому, по-военному размеренному шагу наставника, но все время сбивался на бег. Наконец, отбросив напрасные усилия, он перешел на мелкую трусцу, стремясь при этом забежать немного вперед, чтобы заглянуть учителю в лицо.

– Там что-то случилось, да, отче? – допытывался он у монаха, с наивным детским упованием на чудеса и приключения.

– Не знаю, – коротко ответил Феона, очевидно не желая поддерживать бессмысленный разговор.

Маврикий отстал и весь путь шел, соблюдая почтительное молчание. Впрочем, по здравом рассуждении, трудно назвать путем три десятка шагов, оставшихся до Святых ворот, так что томимое неведением любопытство послушника не слишком сильно ему досадило.

За воротами людей собралось даже больше, чем внутри монастыря. Они суетились, перемещаясь с места на место. Держалась толпа весьма беспокойно. Вероятно, за этим скрывались испуг и смущение, читаемые на отдельных лицах. Оцепление из десятка молчаливых городских стрельцов ограничивало растерянную толпу площадкой у въезда в монастырь, не пуская их дальше неглубокого сухого рва с правой стороны от ворот.

Во рве лежало нечто, накрытое стрелецкой епанчей, а рядом стояли воевода Стромилов и дядя Марии Хлоповой – Иван Желябужский. Они что-то обсуждали между собой, оживленно жестикулируя. Опытный взгляд монаха без труда разглядел под солдатским плащом неподвижно лежащее человеческое тело. Приблизившись к оцеплению, Феона подал безмолвный знак, привлекая внимание людей внизу. Заметив его, Стромилов с легкой досадой приказал стрелецкому уряднику:

– Пусти его!

Урядник, подчиняясь приказу начальника, нехотя подвинулся, пропуская инока, но, когда за ним попытался пройти Маврикий, он огромной ручищей схватил послушника за однорядку, едва не вытряхнув его из одежды.

– А ты, плут, куда?

– Ой-ой! – запричитал Маврикий, беспомощно размахивая руками.

Феона, обернувшись, жестко взял урядника за запястье.

– Он со мной.

– Я с ним! – тут же заскулил юноша, не оставляя при этом попыток вырваться из цепких лап стража.

– Пропусти, – кивнул Стромилов.

Здоровяк урядник прорычал что-то нечленораздельное и, выпустив из рук ворот однорядки, безразлично отвернулся от послушника, не видя в нем больше для себя никакой корысти.

Меж тем появление отца Феоны вынудило Ивана Желябужского поспешно раскланяться, сославшись на срочные дела в Устюге. Феона для себя отметил эту странность, но углубляться в нее не счел возможным, предпочитая более насущные дела.

– Ну что у нас, Юрий Яковлевич? – спросил он воеводу, указывая глазами на тело, накрытое епанчой.

– А у нас, отче, покойник! – ответил Стромилов, носком сапога откинув епанчу в сторону. На земле, уткнувшись лицом в густую траву, лежал горбун в странном черном балахоне, похожем на монашескую рясу. Тело его было странным образом скорченно, точно несчастного перед смертью изрядно поломало в предсмертных судорогах.

– Лекарь Хлоповой? – на всякий случай спросил Феона, присаживаясь над трупом.

– Он, – кивнул воевода, изобразив на лице невообразимую скуку.

Прежде чем начать осмотр, монах огляделся вокруг и выразительно посмотрел на Стромилова.

– Ну чего? – насторожился тот. – Ров мы обыскали!

Феона ехидно фыркнул.

– Вижу, ловко следы затоптали!

В ответ уязвленный воевода только пожал плечами и молча отвернулся.

Стрельцы перевернули начавшее костенеть тело на спину. Чувствительный нос монаха сразу почувствовал очень тонкий, едва уловимый запах сирени и плесени. Приобретшее с момента смерти землистый цвет лицо Преториуса перекосил невыразимый ужас. Создавалось впечатление, что в последний момент жизни перед лекарем отверзлись все двери Ада!

– Кто же тебя так напугал? – тихо спросил инок у трупа и, вынув из-за сапога острый нож, одним движением разрезал лекарскую мантию от ворота до паха.

Внимательно оглядев и ощупав тело чухонца со всех сторон, Феона спросил у сопевшего ему в ухо Стромилова:

– Что скажешь, Юрий Яковлевич?

– А чего тут говорить? – развел руками воевода. – Дело ясное! Сорвался вниз да и шею свернул!

– Скажи, воевода, высота лесов у стены локтей семь-восемь будет?

– Где-то так.

– А внизу трава густая!

– Это ты к чему?

– А к тому, что трудно с такой высоты насмерть убиться. Да и шея у него цела. Не сломана. Сдается мне, что падал он сверху уже мертвый!

Монах осторожно накрыл тело лекаря епанчой, поднялся на ноги и перекрестился.

– Как же такое случилось? – поинтересовался Стромилов недоуменно.

– А вот поднимемся на стену и попробуем узнать, – улыбнулся Феона, направляясь к строительным лесам, словно паутиной опутавшим монастырскую стену, а за спиной уже шептались самые смышленые да самые осведомленные из монастырских насельников и прихожан:

– Старец Иов опять напророчил! И дня басурманин не протянул! Сила в нем, православные, истину глаголем вам!

Молоденький безусый стрелец, тихо дремавший у каменной лестницы, без лишних вопросов пустил монаха на стену, увидев его сопровождение.

– Хотя бы здесь догадались охрану поставить, – проворчал Феона, легко взбираясь по крутым ступеням наверх.

– Твоими молитвами, отче! – съязвил Стромилов за его спиной и закашлялся от одышки.

Галерея на монастырской стене представляла собой одну большую стройку. Из стен торчали подъемные тали, рядом на площадке стояли ящики с песком, поддоны с клейменым «Аристотелевым» кирпичом и штабеля свежеструганых досок. Отец Феона неспешно и самым внимательным образом обследовал каждый уголок предполагаемого места происшествия, не упуская ни одной на первой взгляд несущественной детали. Первое, что бросилось в глаза поднявшимся на стену, было большое масляное пятно, пролитое на доски настила как раз над местом падения лекаря со стены. К удивлению воеводы и послушника, Феона не проявил к нему большого интереса, ограничившись лишь беглым взглядом, а вот ящиками с песком и рундуками с инструментами он занимался со всем тщанием, несмотря на то, что на взгляд стороннего наблюдателя ничего примечательного в них не было.

Закончив с осмотром, Феона вышел к своим спутникам, отряхивая испачканные песком полы однорядки. Выглядел монах хмурым и углубленным в себя. Подойдя к краю стены, он посмотрел вниз на тело Преториуса, после чего развернулся в сторону воеводы:

– Как думаешь, что здесь было, Юрий Яковлевич?

– Так чего? – беспечно ответил Стромилов. – По мне, все ясно!

– Поясни?

– Залез горбун на стену, поскользнулся на пролитом масле и упал, да так неудачно, что и дух из него вон!

– Допустим, – согласился монах. – А зачем он на стену полез?

– Ну, отец Феона, – делано возмутился воевода, – ты будто ослеп и оглох! Ясно ведь, травил лекарь Машку, невесту царскую, а как старец Иов умысел его раскрыл, то, испугавшись, решил он от свидетельства своего преступления избавиться. Вот и полез на стену склянку с ядом выбросить…

– Какую склянку?

– Ту, которую нашел я в овраге недалеко от трупа!

Стромилов вынул из поясной сумки маленькую пузатую бутылочку синего стекла и протянул монаху. Внешне невозмутимый Феона принял ее из рук воеводы и поднес к глазам. Склянка была не по размеру тяжелая, но содержимого в ней не было ни капли. Феона осторожно потянул носом воздух из открытого горлышка. Уже знакомый запах сирени и плесени внутри флакона нисколько его не удивил.

– Интересно, Юрий Яковлевич, и когда ты собирался показать мне этот пузырек? – спросил он Стромилова.

– Вот сейчас показываю!

Воевода изобразил на лице трогательное благодушие и полное отсутствие злого умысла.

– Понятно, – кивнул головой отец Феона и, вернув Стромилову пузырек, присел рядом с масляным пятном.

– Догадка твоя, Юрий Яковлевич, интересная, и в другой раз я бы, может, в нее поверил, но вот концы никак не сходятся.

– А чего так? – помрачнел воевода.

– Ну сам посуди!

Феона поскреб масляное пятно и поднес пальцы к носу Стромилова.

– Масло льняное? – спросил.

– Ну льняное.

– Вот то-то и оно. Льняное масло быстро сохнет, а пятно совсем свежее, значит, пролили его либо перед смертью лекаря, либо даже после нее.

– С чего это видно?

– А с того, что на старом масляном пятне остались бы следы обуви, на новом – разводы. Здесь же ничего нет, значит, скорее всего, разлили, чтобы нас с тобой запутать!

Стромилов некоторое время размышлял над сказанным, после чего обреченно покачал головой.

– Любишь ты, отец Феона, из простого сложное делать. Зачем? Так все хорошо складывалось, а теперь даже не знаю…

Воевода направился к лестнице, но, уже спустившись на несколько ступеней вниз, неожиданно обернулся.

– Дело я забираю, отче. Это моих дознавателей работа. Царский человек отошел безвременно, да к тому еще иноземец! Так что давай не будем даже спор начинать.

Низко плывущие облака на какое-то время закрыли собой и без того по северному холодное и не слишком яркое солнце. Сразу потемнело. Тень легла на землю. Внезапный порыв ветра с трубным ревом склонил стволы деревьев, сорвав с веток листья и, кружа, понес в сторону Коромысловской запани. Те из мужиков, кто успел, схватились за шапки, испуганные бабы с визгом прижали руками взметнувшиеся вверх юбки. Мгновение, и все прекратилось. Облака уплыли вдаль. Вновь выглянуло солнце.

Стоя на монастырской стене, отец Феона молча наблюдал, как два крючника в кожаных фартуках погрузили тело Преториуса на телегу и в сопровождении отряда стрельцов направились к речной переправе.

– Нешто убили лекаря, отче? – услышал он за спиной робкий голос Маврикия.

– Убили, друг мой! Вне всякого сомнения, убили!

– Кто же убил?

– А вот это с Божьей помощью мы и должны выяснить!

В наивных и добрых глазах Маврикия отразилось сомнение.

– Воевода же говорил…

– Я слышал, что он говорил, – усмехнулся Феона. – А мы ему не скажем, мы потихоньку! Согласен?

На лице послушника заиграла озорная улыбка.

– Согласен, отче! А ты, верно, уже знаешь, кто убил?

– Нет, конечно. Знаю только, что на стену лекарь поднялся не один, а вместе с убийцей. Однако, к нашей досаде, никаких заметных следов наш душегуб после себя не оставил.

– Как же мы его найдем? – растерялся Маврикий.

– А мы и не будем! – улыбнулся Феона. – На стене присутствовал третий. Прятался за ящиками с песком. Вот его мы и начнем искать. Думаю, он много может рассказать!

Феона из предосторожности огляделся и понизил голос до шепота.

– Теперь слушай то, что скажу. Это важно! Никому не верь, кроме меня. Никому, что бы тебе ни говорили. Понял?

– Понял, отче! – Маврикий стал вдруг очень серьезным. – А что делать надо?

– Поговори с работниками на стройке. Ищи толстого пьяницу с левой ногой короче правой. Да не спугни. Бедняга сейчас своей тени бояться должен. Справишься?

Послушник засмеялся, радостно кивая головой.

– Справлюсь! Дело нехитрое.

– Ну и славно!

Феона произнес свою любимую присказку и направился к лестнице, жестом приглашая Маврикия вернуться в обитель вместе с ним.

В Устюге на Городище пушка выстрелила холостым зарядом, оповестив градочинцев о Первой ночной страже. Трудный день наконец подошел к концу.

Глава одиннадцатая

Новый день принес новые переживания. Сразу после утренней и до конца второй стражи в доме Стромилова творился настоящий Содом! С утра, к отчаянию старого Касима, во двор стали въезжать телеги, возки и подводы, набитые под завязку сундуками, корзинами со снедью, клетками с живыми, верещащими свиньями, блеющими козами, гогочущими гусями и кричащими петухами, с наглой ордой орущих, все время что-то жующих и во все сующих свои длинные носы холопов и челядинцев тех, настоящих хозяев завозимого во двор добра, которые с весьма сомнительным удобством путешествовали на неуклюжих заморских колымагах, первым рядом вставших у воеводских конюшен. До Устюга Великого добрались наконец царские порученцы, возобновившие следствие о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой.

Стромилов, приклеив к лицу радушную улыбку, всем своим видом олицетворял образец сердечного гостеприимства, приветливей которого свет не видывал! Стремительно сбежав с красного крыльца, городской голова с распростертыми объятиями бросился к неспешно идущему по двору боярину Шереметеву.

– Федор Иванович, государь мой, – едва не плакал он от счастья, – радость-то какая? Со свиданьицем, стало быть!

Знаменитый дипломат и большой друг государя, троекратно облобызавшись с хозяином, добродушно произнес:

– Однако, Юрий Яковлевич, не чаял я с тобой увидеться, да что Господь ни делает, все к лучшему. В Нижний ехали, а приехали к тебе, в Устюг!

– Милости просим! Хорошим гостям всегда рады! Только хозяйки моей нет. Уехала Марфа Петровна с домочадцами в Вологду, к сестре погостить.

Шереметев развел руками.

– Жаль, – произнес. – Мог ей поклон от сродника, князя Лыкова, передать. Перед отъездом видел его в Разбойном приказе.

Стромилов скривился, точно клюкву разжевал.

– Улетела лебедушка, бобылем ныне живу!

Пройдоха одним разом умудрился изобразить на лице все множество чувств и переживаний от печали расставания и грусти воспоминаний до тихой надежды на встречу, но кажется, на этот раз перестарался.

– А ты вроде не удивлен нашему приезду, – подозрительно прищурился Шереметев, – нешто предупредил кто?

– Само собой, боярин, – не моргнув глазом, ответил Стромилов, – с вечера еще! Казачки мои новость занесли.

– Может, знаешь, и зачем мы здесь?

– Знаю, Федор Иванович.

– Не спрашиваю откуда, – усмехнулся Шереметев, – значит, объяснять меньше придется!

– Что объяснять? – задал вопрос подошедший в сопровождении пресвитера Варлаама ясельничий Богдан Глебов.

Стромилов невольно напрягся. Богдан Матвеевич Глебов, ближний человек патриарха Филарета, еще с польского плена пользовался его дружеским расположением и безусловным доверием благодаря чему, и не без основания, считался при дворе вельможей весьма влиятельным и крайне опасным. До ушей городского головы доходили дворцовые сплетни о всесильном любимце патриарха, но живьем увидел он начальника Конюшенного приказа впервые. Глебов выглядел усталым и хмурым. Вероятно, причиной был веред[30], разнесший половину его щеки, а возможно, причина была в чем-то ином.

– О чем речь? – переспросил Глебов, поглаживая опухшую щеку и, криво усмехнувшись, пояснил Стромилову: – Зуб. Всегда говорил, хуже больного зуба – только больное ухо.

Городской голова, скроив сочувственную мину, видимо, решил поддержать разговор, вспомнив историю из собственной жизни.

– Хочу сказать… – начал он, но Глебов мягко положил руку в лайковой перчатке ему на плечо.

– А про Хлопову, воевода, сказать не хочешь?

– А что с Хлоповой? – насторожился Шереметев.

– Пусть он скажет, – кивнул Глебов на Стромилова.

Воевода смутился под пристальными взглядами вельмож, но быстро взял себя в руки и даже нашел силы вымученно улыбнуться.

– Скажу так, государи мои, третьего дня случилась с девицей Марией болезнь загадочная. Впала она в бесчувствие и забытье глубокое. Думали, отходит, но нет, хвала Спасителю, все обошлось. Жива и здорова горлица наша кроткая!

– Где она сейчас? – спросил обеспокоенный услышанным Шереметев.

– В безопасности в монастыре, под моим неусыпным надзором, вверена заботам святых старцев из Гледенской обители.

– Монастырь – это хорошо! – вкрадчиво прошелестел на ухо Стромилову до того сохранявший молчание пресвитер Варлаам.

Отступив на шаг, он не мигая уставился воеводе куда-то в область между носом и губами.

– Если спасение есть единение человеческого духа с Духом Божиим, то где, как не в доме Божием, это единство возможно? Монастырь – место праведников, живущих по Заповедям Христа, что само по себе и есть лекарство! Как считаешь, воевода?

До слез расстроенный Стромилов печально хлопал глазами, пытаясь постичь суть обращенной к нему речи пресвитера, но ответить рассудочно и одновременно благомысленно у него никак не получалось. Впрочем, выяснилось, что ответа от него никто и не ждал. Глебов пронзил воеводу острым, как удар боевого «засопожника», взглядом.

– Мнится мне, что болезнь бывшей царской невесты не столь загадочна, сколь подозрительна. Поговаривают, будто и виновник имеется? Врут люди, аль нет?

– Отчего врут? – пожал плечами устюжский голова. – Есть у нас подозреваемый. Лекарь Преториус.

– Задержали душегуба? Чего говорит? – оживился вдруг Шереметев.

– Ничего. Вчерашнего дня со стены упал. Убился насмерть!

Обычно сдержанный и любезный с собеседниками боярин покрылся красными пятнами, что выдавало в нем крайнюю степень раздражения.

– Юрий Яковлевич, я воробей стреляный. Я два года Разбойным приказом управлял и знаю, что подозреваемые редко сами себе шеи ломают! Дознание твои люди ведут?

– Мои.

– Будешь докладывать мне о нем каждый день.

– Как прикажешь, Федор Иванович! – склонился в поясном поклоне Стромилов, тяжело отдуваясь и тайком вытирая пот со лба.

Между тем воеводская усадьба продолжала галдеть на разные голоса, точно городской рынок в субботу. Повсюду шныряли загадочные люди, одетые едва ли не в исподнее, ломовики с крючниками в ожидании дальнейших распоряжений начальства дремали под телегами или с сонным видом болтались по двору, присматривая все, что плохо лежит. Откуда-то появились свободно гуляющие у коновязей куры с общипанным петухом и даже одна свинья, завалившаяся спать у куста смородины. Шереметев бросил взгляд на своих усталых спутников.

– Скажи, Юрий Яковлевич, как радушный хозяин ты, конечно, уже придумал, куда нас разместить? Люди мы, как видишь, шумные, хлопот с нами много будет!

– Так чего? Конечно! – пожал плечами Стромилов, нутром осознав, что для него наступил самый важный момент разговора. – Хотел бы я предложить дорогим гостям свои хоромы для жилья, да вот беда, пожар в прошлом году всю усадьбу спалил. До сих пор не отстроился. Бедствую, аки сирота неприкаянная.

Стромилов грустно оглядел двор, в котором следы былого пожара не узрел бы взгляд даже самого придирчивого мытаря.

– Городской гостиный двор даже предлагать не буду, – продолжил делиться мыслями хитрый воевода. – Там яблоку негде упасть. Послы Нидерладские вторую седмицу сидят. Жрут, пьют за мой счет, а их полста человек! Два посла, Альберт Бурх да Еган… тьфу… Фелтдриль, да с ними пятнадцать дворян, а еще тридцать дворянских людей, секретарь и пастор, поп ихний!

– Куда же нас определишь? – поинтересовался Шереметев.

Стромилов помялся, насторожась, и высказал наконец свою мысль.

– Хлопова с родней в Гледенской обители живет. Думаю, вам дознание с ней вести в монастыре все равно сподручней будет, а места там после обновления на всех хватит! Может, тогда, коль все так складно получается, к игумену Илларию и отправитесь?

– Эй-эй! Отец родной, – раздался сзади возмущенный голос, – что это ты без хозяина в дом гостей зовешь?

– А вот он сам, легок на помине! – процедил сквозь зубы городской голова, бросив унылый взгляд на приближающегося к ним настоятеля Гледенской обители.

За разговорами никто не заметил, как на воеводский двор заехал монастырский возок с отцом настоятелем и отцом Феоной. В город иноки приехали по неотложным монастырским нуждам, а заодно собирались согласовать договоренности по налаживанию лодочной переправы через речку Сухону, о которой Илларий давно хлопотал перед начальством. Троицкая обитель хотя и была скромнее городского Михайло-Архангельского монастыря и значительно уступала ему в размахе хозяйственных и торговых дел, однако и она не сильно бедствовала, владея шестью десятками деревень, восемью мельницами, скотом, а также торговой лавкой и двором в самом Устюге. Так что собственная переправа обещала неплохой прибыток монастырской братии.

Игумен взял с собой в Великий Устюг многоопытного чернеца, предпочитая его общество обществу монастырского эконома или келаря, во‐первых, потому, что в вопросах общения с городскими властями и непреложным в таком случае чиновничьим крючкотворством и неприкрытым мздоимством доверял Феоне безоговорочно. А во‐вторых, общение с высокоумным и здравомыслящим иноком, за годы монашеского служения во многом оставшимся глубоко светским человеком, доставляло настоятелю необъяснимое душевное удовольствие.

До обеда разобравшись с насущными делами и не застав Стромилова в воеводской или съезжей избах, монахи решили поговорить с ним прямо у него дома. С этой целью и заявились на воеводский двор, никак не ожидая увидеть там настоящее столпотворение.

Став невольным свидетелем «непристойной» беседы городского головы с московскими гостями, негодующий отец-наместник поспешил вмешаться в разговор. Гневно потрясая посохом, отец Илларий в присутствии вельмож изобличил воеводу в недостоверном изложении событий и злонамеренном искажении действительности. Говорил, что обитель его слишком скромна и убога, чтобы принимать в своих стенах столь знатных людей, ибо не имеет сколь бы то ни было приличных гостевых келий, в то время как у самого Стромилова, несмотря на его заверения, хоромины давно отстроены до самых последних клетей с прирубами, придельцами, присеньями и задцами! Кроме того, есть в Устюге владения, по сравнению с которыми и воеводские хоромы – дворовый нужник! В Михайло-Архангельской обители архимандричьи палаты патриарху под стать будут, а гостевые кельи там на высоком каменном подклете с печами по-белому!

Пока игумен Илларий с упоением расхваливал перед гостями все прелести и достоинства чужих дворов, боярин Шереметев не сводил внимательного взгляда с отца Феоны, оставшегося с лошадьми у коновязи. Тень сомнения на его лице скоро сменилась задорной улыбкой.

– Образцов! – зычно заорал он, напугав игумена. – Гришка – сукин сын! Дружочек мой закадычный!

Невысокий, немного мешковатый вельможа до хруста в суставах обнял статного, широкоплечего монаха и по-детски бесхитростно прижался плешивой головой к его мощной груди.

– Вот собака, – произнес он, едва не плача, – сказывали, ты помер давно!

– Как видишь, жив! – улыбнулся смущенный Феона, освобождаясь от крепких объятий чувствительного царедворца.

Шереметев в ответ только рукой махнул.

– Да разве это жизнь, Гриша? Все одно что заживо упокоился…

За спиной раздался осуждающий возглас отца-наместника. Боярин обернулся.

– Прости, отче, невольно вырвалось! – поклонился он Илларию, после чего сообщил остальным свидетелям необычного зрелища:

– Это побратим мой, Образцов Григорий Федорович. В последнюю войну вместе от поляков Ржев обороняли. Два месяца рука об руку у смерти на смотринах. Чудом выжили! Я с полками к Пскову шел короля шведского пощипать, а Образцов во Ржеве воеводствовал. У Ржева нас лисовчики[31] и прижали крепко! Кабы не Григорий со своими людьми, я бы сейчас тут не стоял!

Спутники Шереметева, видимо, неплохо осведомленные об этой истории, скорее из вежливости, нежели от искреннего интереса, приветливо закивали головами, проявляя тем самым исключительную для себя благожелательность и любезность, но боярину на самом деле не было никакого дела до светской учтивости его товарищей. Он был одержим новой идеей, о чем и поспешил сообщить окружающим, и в первую очередь опешившему игумену Илларию.

– Решено, едем в Гледенскую обитель! Отец-наместник, найдешь ли у себя три-четыре скромных келейки для царских порученцев? Люди мы хоть и беспокойные, да в запросах скромные, к тому же по нужде все с собой возим.

Илларий, стараясь не смотреть в глаза вельможи, понуро развел руками.

– Гостям слуги Господа всегда рады! Обитель наша, боярин, не богата, но гостеприимством славна изрядно!

– Отрадно слышать, отче, – улыбнулся Шереметев, – за нами дело не станет! А вы, друзья, что думаете? – обратился он к остальным членам своего отряда.

Глебов, у которого начался новый приступ зубной боли, был раздражен и предельно краток.

– У меня по этому поводу никаких мыслей нет, – заявил он, держась рукой за опухшую щеку, – без меня решайте, только быстрее!

– Ясно! Ну а ты, отец Варлаам? – спросил боярин у пресвитера Чудова монастыря.

Пресвитер, изобразив на лице смирение и кротость, став от того еще больше похожим на иконописный образ Спаса, произнес вкрадчиво:

– Мне как духовному лицу вообще нелепо обсуждать вопрос, уместно ли монаху проживать в монастыре! Думаю, что и приезжающий завтра архиепископ Суздальский Арсений будет в том со мной единодушен.

У несчастного игумена Иллария округлились глаза.

– Ах, еще и архиепископ? – произнес он, бросив испепеляющий взгляд на простодушно улыбающегося Стромилова. – Ну слава тебе Господи! Радость-то какая ангельская! Поспешу новостью этой со всей братией поделиться!

Не в силах более смотреть на сочившуюся патокой улыбку городского головы, старый игумен развернулся на каблуках и медленно направился к своему возку, который к тому времени расторопные слуги Стромилова свели с коновязи, даже не дожидаясь хозяйского приказа.

– В дорогу! – крикнул Шереметев, призывно махнув рукой свите, и схватил отца Феону за край мантии.

– Давай, Гришка, на твоей телеге покатаемся? По дороге заодно расскажешь, что с тобой приключилось?

Отец Феона улыбнулся в седеющую бороду.

– Ну поехали, Федор Иванович, коли не шутишь. Не забыл еще, как на возок забираться?

– Зарекалась ворона дерьмо не клевать, – оскалился боярин. – Почем знать, не кончу ли я, как ты, клобуком и подрясником?

Феона неопределенно покачал головой и легко вскочил на передок возка, взяв в руки вожжи. Рядом, кряхтя и охая, пристроился Шереметев, а сзади расположился сердитый игумен Илларий, наотрез отказавшийся возвращаться домой в колымаге боярина.

– Еще чего. Пустая бочка пуще гремит, – проворчал он, устраиваясь на копне сена, не пояснив, впрочем, имел ли он в виду сами кареты или безмерное тщеславие их владельцев.

Отец Феона привычно и ловко щелкнул вожжами. Смиренные монастырские меринки прянули ушами и послушно тронулись с места, увозя возок со своими седоками. А следом со двора потянулся пестрый обоз царских дознавателей. Двор быстро опустел. Старый Касим с облегчением закрыл ворота на большой амбарный замок и, вооружившись новенькой березовой метлой, принялся отчаянно мести загаженный незваными гостями двор.

Довольный собой Стромилов быстрым шагом поднялся по узкой скрипучей лестнице в гостевую горницу и остановился в дверях. В комнате, обитой дорогим набойным сукном, в английском пристенном стуле с высокой ажурной спинкой сидел начальник Земского приказа Степан Матвеевич Проестев и задумчиво смотрел в пустоту перед собой.

– Ну как, Степан Матвеевич? – спросил у него Стромилов. – Все я правильно сделал?

Проестев бросил на воеводу холодный взгляд и, улыбнувшись одними губами, ответил:

– Да, Юрий Яковлевич, ты молодец, но помни, что это только половина дела!

– Я понимаю, – кивнул головой Стромилов и тяжело вздохнул.

Глава двенадцатая

В двух шагах от возводимого в Устюге Владычного двора, на углу старинной Здыхальни и Спасской Гулыни стоял двор именитых устюжских купцов Алексея, Бажена и Василия Босых, безмерно разбогатевших на торговле сибирской пушниной, откуда одного только соболя их поверенные и приказчики вывозили до семи тысяч штук ежегодно! Богатство братьев было столь велико, что старшего – Алексея – царским указом зачислили в гостиную сотню, вызвав в Москву на постоянное проживание.

Прославились братья своей благотворительностью, неизменно жертвуя огромные деньги на строительство церквей и благоустройство родного Устюга, сильно пострадавшего после прошлогоднего большого пожара, уничтожившего часть городской стены с башнями и воротами от Успенского собора до рва, что подле Иоанно-Богословской церкви. В то же время не оставляли Босые своим попечением и Гледенскую обитель, в складчину с семьей купцов Грудцыных обеспечив перестройку и обновление монастырских стен и собора Живоначальной Троицы.

В результате такого обширного строительства, затеянного купеческим сословием, в Устюге возникла острая нехватка собственных мастеровых, способных обеспечить все строительные площадки города. В Великий Устюг потянулись искусные ваяльщики и умелые ремесленники со всех концов большой страны. Никому отказа не было. Главное условие – мастерство и сноровка.

В таких условиях без труда нашел себе применение в чине городского зодчего «крестник» отца Феоны, испанский архитектор дон Алонсо Чурригера, спасенный им в прошлом году от ватаги польских разбойников. Чурригера, как и обещал, принял православие, получил при крещении имя Афанасий, а его не воспринимаемая русским ухом фамилия, с понятной окружающим легкостью, но необъяснимой витиеватостью и затейливой прихотью превратилась в Турчанинова.

Новокрещенец Афанасий Турчанинов, к удивлению многих, обнаружил завидные способности в овладении русским языком и за год научился более-менее внятно изъясняться на нем, не вызывая обидных замечаний и насмешек окружающих. Только русское «с» в начале слова вызывало у него оторопь и искреннее непонимание, как это вообще можно произносить? Впрочем, к этой потешной особенности речи испанца люди довольно быстро привыкли и уже почти не обращали внимания. Обжившись в Устюге, задумался Афанасий о женитьбе, присмотрев в Козьей слободе одну разбитную вдовушку из посадских, имевшую в торговых рядах свою скобяную лавку. А пользуясь покровительством отца Феоны, он без труда получил должность главного зодчего на внушительном строительстве, начатом в Троице-Гледенской обители.

На рассвете, имеющем у праздных испанцев имя собственное – madrugada, звучащее в переводе на русский язык не очень благозвучно, как «с ранья», отец Феона в сопровождении неизбывного Маврикия пришел навестить своего подопечного, обосновавшегося в большой нежилой пристройке у восточной стены монастыря, служившей некогда в качестве гостевой избы, но заброшенной несколько лет назад после возведения каменных палат. К удивлению иноков, первое, что им бросилось в глаза, была девица Мария Хлопова, недвижимо сидящая почти посередине горницы на грубом стуле с высокой спинкой. У стены на лавке похрапывала баба Маня, выронив из рук клубок с воткнутым в него вязанием. Кроме них в помещении находилось странное сооружение из струганых досок, внешне напоминающее нужной чулан размером в два аршина на сажень, той же высоты. Самого испанца нигде не было видно. Немало подивившись нелепой причуде, заставившей архитектора затащить в дом такой большой нужник, Феона все же осведомился у пришедшей в стыдливое замешательство бывшей царской невесты, что заставило ее в столь ранний час посетить покои одинокого мужчины и где он сам, будь не ладен, коль осмелился на столь легкомысленный шаг?

– Ты, отец, там себе в голове не блажи! – проворчала старая баба Маня, поднимаясь с лавки. – Это совсем не то, о чем ты подумал!

– Так я, сударыня, ни о чем еще и не успел подумать! – улыбнулся Феона. – Экая ты сердитая!

– Поживешь с мое, станешь! – махнула рукой старуха. – Ну хватит, Машка, пошли, пора и честь знать.

Мария, все это время сидевшая на стуле как заговоренная, глубоко выдохнула и попыталась встать на ноги.

– ¡Santa María! Благородная донна! – раздался из «нужника» страдальческий голос Чурригеры. – ¡Un momento!

Но было уже поздно, обе женщины направились к выходу со всей поспешностью, на которую были способны. Расстроенный архитектор выскочил из своего загадочного строения в одних портках и сорочке, держа в руке большой лист бумаги.

– Всего пару эскизов! – умоляюще воздел он руки к небу, потрясая рисунком. – Могу ли я хотя бы рассчитывать на еще одну встречу?

– Там видно будет, – неопределенно пожала плечами баба Маня, стоя в дверях и пропуская вперед свою внучку, которая, учтиво поклонившись, вышла, так и не проронив ни слова.

– И как это прикажешь понимать? – спросил отец Феона, после небольшой паузы, переведя удивленный взгляд с закрытой входной двери на безмерно расстроенного испанца. – Может быть, у вас принято с утра, в присутствии знатных дам, рисовать картинки на ретираде[32], но у нас так не делают, а церковь осуждает безусловно!

– ¡Válgame Dios![33] – в отчаянии замотал головой дон Алонсо Турчанинов. – Вы неверно поняли, святой отец! В действиях моих не было ничего предосудительного! Я объяснюсь, если позволите?

– Изволь, любезный, – согласился Феона, – только прежде накинь на себя что-нибудь. Негоже человеку в Божьем доме исподним светить!

Дон Алонсо поспешно взял с лавки и надел на себя испачканный краской домашний халат, попутно подняв с пола итальянский карандаш[34] и, размахивая им, запальчиво произнес:

– То, что вы, отче, называете ретирадным местом, на самом деле является чудесным изобретением итальянца Джованни Батиста дела Порта и зовется камерой Обскура. Построена камера по чертежам из его книги «Натуральная магия». Я лишь слегка ее усовершенствовал. ¡Es un milagro![35]

Дон Алонсо ликовал, однако торжество в его глазах после беглого взгляда на безмолвных иноков уступило место сомнению.

– Скажите, отец, вы знакомы с наукой оптикой?

– Никоим образом, – улыбнулся Феона, – если не считать моих очков.

– ¡Claro![36] – кивнул испанец и, схватив Маврикия за рукав однорядки, решительно усадил послушника на стул, стоявший напротив камеры.

– ¡Hermano Mauricio, quédate aquí, por favor![37]

Растерянный Маврикий, тревожно ерзая на стуле, унылым голосом поинтересовался у наставника:

– Чего он хочет от меня, отче?

– Посиди, – пожал плечами Феона.

– Да-да, посиди, брат! – оскалился испанец и высокопарным жестом пригласил монаха внутрь камеры.

Изнутри помещение представляло собой небольшую темную комнату, места в которой едва хватало для двух человек. Посередине стояла подвижная деревянная рама с натянутым на нее полупрозрачным листом бумаги, а в стене напротив была проделана крохотная дыра, и свет, пробивавшийся из нее, высветлял на листе бумаги расплывчатое пятно.

– Вы, как ученый человек, легко все поймете, – донесся из мрака голос испанца. – Понимаете, отче, если в темном ящике проделать отверстие, то внутри, на противоположной стороне, образуется световое изображение освещенных предметов, находящихся перед отверстием, но будет оно перевернутым. Его размеры зависят от расстояния между отверстием и стенкой, на которой возникает изображение. Чем больше расстояние, тем большими будут изображаемые предметы. По совету Жерома Кардано я сделал заднюю стенку подвижной и вставил в отверстие линзу, добившись поразительного el efecto!

Дон Алонсо легко подвинул деревянную раму ближе к стене с отверстием, и отец Феона не удержался от удивленного восклицания, увидев, как на его глазах световое пятно на бумаге превращается в живого Маврикия, вверх тормашками сидящего на стуле посередине перевернутой комнаты испанского зодчего.

– Что там, отче? – донесся снаружи жалобный возглас послушника, истомленного неизвестностью.

– Игназио Данти предлагает крепить к камере зеркало, которое вторично переворачивает изображение, но, к сожалению, пока я не смог найти подходящее.

Дон Алонсо взял в руки итальянский карандаш и ловко быстрыми штрихами обрисовал проявленное на бумаге изображение послушника.

– ¡Excelente![38] – похвалил он себя.

– Впечатляет! – согласился монах, с интересом разглядывая нехитрое оборудование камеры Обскура. – Весьма полезная штука твоя конура! Сдается, нечто подобное видел я пять лет назад в Москве, только названия не знал.

Они вернулись в горницу к настороженно ожидавшему их послушнику.

– Держи, hermano!

Умиротворенный дон Алонсо протянул рисунок Маврикию.

– ¡Es un regalo! Подарок!

Маврикий с сомнением оглядел изображенное на листе бумаги, оставаясь совершенно безучастным к увиденному.

– Скажи, отче, – спросил он у Феоны, – уместно ли богомазу писать не святых и апостолов, а простых смертных? Не богохульство ли это, и не грешники ли те, кто потворствует?

– Не ты первый, сын мой, – усмехнулся Феона. – Великий государь Иоанн Васильевич в прошлом вопрос этот Стоглавому собору задал.

– И что Стоглав?

На мгновенье Феона задумался, копаясь в своей безразмерной памяти.

– Ответ был таков: «От древних святых отец предание и от пре-словущих живописцев греческих и русских свидетельствуют и на святых иконах воображены и написаны не токмо цари и святители, и князи, и прочие народы многая множество всяческих чинов…», так что владей, Маврикий, и не сомневайся.

Феона дружески похлопал по плечу просветлевшего лицом послушника и повернулся к испанцу, изрядно озадаченному произошедшим между иноками разговором.

– Скажи, Афанасий, с камерой понятно, но почему Хлопова? В державе нашей женские парсуны писать не принято, за исключением царских жен и невест, притом не бывших, а настоящих. Кто заказал тебе парсуну?

В ответ испанец, суетливо обернувшись, перешел на полушепот.

– Это секрет, – сообщил он, доверительно моргнув, – но от вас, padre[39], у меня тайн нет! Два дня назад пришел ко мне незнакомец, одетый как знатный вельможа. Он заказал портрет и дал задаток золотыми червонцами, предупредив, чтобы держал язык за зубами!

– Как выглядел сей муж, расскажи?

Дон Алонсо задумался, прежде чем ответить.

– Крепкий, жилистый, поджарый, как гончий пес! Взгляд такой, будто дырку в тебе сверлит!

– Понятно. А что говорил?

– Да ничего особого, только предупредил не приукрашать портрет донны, а писать как есть, однако стороннику караваджизма[40] это условие кажется излишним.

Отец Феона присел на лавку у глухой стены горницы и задумался. Его молчание неожиданно затянулось несколько дольше времени, диктуемого приличиями. Чтобы как-то разрядить возникшую неловкость, дон Алонсо деликатно прокашлялся в кулак.

– Простите, отче, мою невнимательность! За все время я так и не сподобился осведомиться, какое дело привело вас ко мне. Что-то важное или простой визит вежливости?

– Да, – очнулся Феона от своих мыслей, хлопнув ладонями по коленям, – хотел спросить, хорошо ли ты знаешь своих работников?

– Не всех, конечно, – покачал головой зодчий, – разве всех упомнишь? Одни приходят, другие уходят!

– Ну а тех, кто на стене у Святых ворот?

– Этих знаю. Там сейчас плотники работают. Их всего четверо.

– А когда погиб лекарь Преториус, кто-нибудь из них оставался на стене?

– Трудно сказать, – нахмурился дон Алонсо, – насколько помню, была сиеста. Все по домам сидели. Плотники – местные, из Морозовицы. Только один из Устюга.

– Как звать?

– Кого?

– Ну того, из Устюга?

– Фамилию не знаю, а звать Яковом.

Отец Феона от напряжения прищурил глаза.

– Где он сейчас?

Зодчий в ответ только плечами пожал.

– Почем знать? Несколько дней пропадает. Сказывали, пьет где-то в городе.

Слова дона Алонсо почему-то успокоили монаха. Он расслабился и задал следующий вопрос.

– Скажи, Афанасий, как сей баламут выглядит?

Испанец пожал плечами, не понимая, к чему все эти вопросы.

– Выглядит он, отче, как неблагодарная свинья! Толстый, лысый и хромой!

– Понятно, – улыбнулся Феона, – тогда ответь мне на последний вопрос, не заметил ли ты в тот день что-либо подозрительное?

Дон Алонсо задумался.

– Не знаю, – неуверенно произнес он, припоминая, – разве что с утра подъехал к монастырю крытый возок городского головы и стоял до самой сиесты, а потом исчез незаметно…

Возвратившись в келью, отец Феона надолго задумался, разбирая в уме детали разговора с испанцем. Наконец, приняв решение, подозвал Маврикия, успевшего к тому времени задремать в сенях. Глядя на заспанное лицо юноши, Феона спросил с легким сомнением:

– Ты все запомнил, сын мой?

– Все, отче!

– Вот и славно! Завтра поедешь в Устюг помогать отцу Никифору в торговой лавке, а заодно найдешь мне этого плотника. Только на этот раз постарайся быть осторожней, если уж не можешь быть хитрее!

Глава тринадцатая

На Руси спешить никогда не любили. Скоро хорошо не родится. А надо, чтобы хорошо! Потому осмысленность и вдумчивость в делах считались непременным условием получения лучшего из возможного. Ну, если, конечно, этому обстоятельству ничего не мешало!

Едва отстояв утреннюю службу в Троицком соборе, шел Богдан Матвеевич Глебов в монастырскую аптеку – взять для себя любое средство от зубной боли, которым его еще не пользовали сколь не расторопные, столь и невежественные слуги. Веред разнес щеку, скрыв левый глаз за огромной опухолью, адская боль не давала уснуть до рассвета. И длилось это не день и не два, а с тех пор, как обоз дознавателей вместо Нижнего Новгорода повернул к Великому Устюгу. Измученный царский ясельничий выглядел мрачнее собственной тени, под стать было и расположение духа.

– Государь мой! Что же мимо идешь и не здравствуешь старого инока в святой обители? – услышал он за спиной скрипучий голос.

Старец Иов стоял посередине монастырского двора, опершись всем телом на суковатую клюку и насмешливо взирал на хворого вельможу.

– Виноват, отче, не заметил, – буркнул Глебов, кивнув головой в знак приветствия.

– Осторожно, сын мой, движение без смысла лишает сознание горизонта, и тогда человек не видит того, что видеть должно!

Глебов смерил монаха угрюмым взглядом.

– А ты кто такой дерзкий?

– Я не дерзкий, я – древлий! – улыбнулся старик в ответ. – А звать меня – раб Божий Иов, чернец.

– Иов? – переспросил ясельничий, хмурясь от боли. – Не ты ли излечил от недуга девицу Марию Хлопову?

Иов покачал головой.

– Лечит Господь, я презренный, вижу лишь промысел Божий!

– А что ты еще видишь?

– Немного. Вижу, зуб у тебя болит!

– Ну то не великое прозрение, а что промысел говорит?

Вместо ответа старец с неожиданной силой ударил вельможу открытой ладонью по больной щеке, едва не сбив его с ног.

– Ты чего, дед? Разум помутился? – завопил Глебов, хватаясь за горящую щеку. – Ты на кого руку поднял?

– Погоди голосить, государь, – невозмутимо отмахнулся Иов от нависшего над ним обиженного царедворца, – лучше скажи, как твой зуб?

Вопрос оказался неожиданным. Глебов замер на месте, отнял руку от щеки и внимательно прислушался к своим ощущениям. Зуб не болел. Совсем. Впервые за несколько дней ничего не мешало, не ныло и не дергало. Даже опухоль спала, открыв левый глаз. Осталось только чувство легкой натуги и холода в некогда больной челюсти.

– Как ты это сделал, отче? – спросил мгновенно остывший от гнева Глебов.

– Ударил тебя по щеке. Или забыл? – усмехнулся Иов и, не произнеся больше ни слова, медленно побрел в свою келью, стуча по деревянному настилу суковатой палкой.

В то же время, когда Богдан Матвеевич Глебов столь чудесным и неожиданным образом излечивался от своей хвори, на холме у сторожевой башни сидели, примяв расстеленной епанчой высокую траву, отец Феона и Федор Шереметев.

Боярин задумчиво глядел на водную гладь Юга, плещущегося у подножия монастырского холма.

– Помнишь Ржев, Гриша?

– Хотел бы забыть! – невесело ухмыльнулся Феона, бросив на приятеля короткий взгляд.

– Напомни, как звали казачка, который весточку от нас из Ржева в Москву доставил?

– Чоботок.

Шереметев покачал головой, не отрывая взгляда от реки.

– Вспомнил. Отчаянный храбрец! Жив – нет?

– В прошлом году жив был. А что?

Вместо ответа Шереметев откинулся назад и, заложив руки за голову, молчал некоторое время, жуя стебелек сорванной травы.

– Я через год, в Суздальской тюрьме, князя Мишку Барятинского, который к нам на помощь шел, да не дошел, допросил с пристрастием.

– Ну?

– Предали нас Бориска да Мишка Салтыковы. Они Барятинскому прямо указали – не спешить. Он и не спешил, гаденыш.

Шереметев приподнялся на локтях и пристально посмотрел на Феону.

– Да ты знал, поди?

– Знал.

Боярин сплюнул стебелек и усмехнулся.

– А я-то гадал, кто так ловко Борьку свалил? Твоя работа? Теперь моя очередь с Мишкой поквитаться!

Отец Феона невозмутимо покачал головой.

– Ты ошибаешься на мой счет. Я не мщу врагам, а исполняю свой долг перед Богом и людьми. В этом смысл, Федя!

Шереметев сел, обняв колени руками, и упрямо поджал губы.

– Все равно, Гриша, говори, что хочешь, я своего не упущу. Мишка, подлец, мне ответит! Ты же не думаешь, что я просто так за тридевять земель киселя хлебать приехал? Все уже решено!

Феона похлопал распалившегося боярина по плечу и сменил тему.

– Я не вмешиваюсь, друг мой. Только скажи, каким промыслом в твоем отряде оказались архиепископ Арсений и этот елейноликий пресвитер?

Шереметев изобразил на лице полное безразличие.

– Не мое решение. Но если честно, то мне все равно. Следствию они никак помешать не могут. Слышал, у архиепископа в городе своя корысть, до которой мне никакого дела нет. А пресвитер – обычный сумасшедший проповедник, способный рассуждать лишь о грехе и душеспасении. А что?

Феона задумчиво почесал кончик носа и произнес с сомнением в голосе:

– Не знаю, кажется, видел его раньше, только не могу вспомнить, где и когда?

В этот миг с колокольни Троицкого собора разнеслись по округе перезвоны монастырских колоколов. Феона встрепенулся и встал, с прищуром глядя на яркое полуденное солнце.

– Пойдем, что ли, Федор Иванович? Засиделись мы, однако!

– И то верно! – ответил Шереметев, кряхтя и охая.

Он поднял с земли свою епанчу, отряхнул ее от налипшей травы и поспешил за Феоной, бросив прощальный взгляд на красивую северную реку, несущую свои обильные воды к самому Студеному морю.

– Работа не ждет! – заявил он веско, по-дружески ударив монаха ладонью по плечу.

На Руси спешить не любят. Испокон веков здесь это не принято! Сама природа-матушка и родные просторы без края словно говорят, что торопиться некуда. Делай то, что должно, и все получится в свое время. Таково правило!

Лишь к началу третьей дневной стражи собрались царские дознаватели в архиерейских палатах Гледенского монастыря, чтобы учинить следствие о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой.

Рассевшись вчетвером за столом, стеленным лиловым бархатом, следователи долго не могли прийти к единому мнению, кого следует допрашивать первым, а кого следом. Разошлись не на шутку, только что пух не летел. Каждый стоял на своем, объясняя выбор столь витиевато, что смысл этих рассуждений терялся в густом тумане их словесных построений. Наконец Шереметев не выдержал и махнул рукой стоящему у дверей растерянному дьяку, должному по своему служебному положению заполнять опросные листы:

– Иван Яковлевич, зови сюда Хлопову. Я сказал!

Чудесным образом гомон за столом мгновенно стих. Ни препирательств, ни возражений. Получается, шумели да за грудки зря хватали? Шереметев даже крякнул с досады и, сердито сопя, раскрыл лежащий перед ним свиток, переплетенный шнурами с красными государевыми печатями и сделал вид, что углубился в чтение.

Из проходных сеней в горницу, тихо шурша дамастовым летником, ступила бывшая царская невеста, приятно радуя глаз старых царедворцев своими уже не девичьими формами и зрелой красотой. Она шла, скромно держа руки согнутыми, чтобы длинные колоколообразные рукава-накапки не волочились по полу. Ее неотступно сопровождал, поддерживая под локоть, родной дядя Гаврила Хлопов, срочно прискакавший по этому случаю из Нижнего Новгорода.

– Гаврило Андреевич, а тебя мы не звали, – удивился Шереметев, бросив на него хмурый взгляд поверх раскрытой грамоты, – погоди свой срок.

– Ага! – охотно согласился тот, шмыгая носом, но не ушел, а просто присел на лавку у двери, подмигивая и делая нелепые успокоительные жесты руками в сторону царской комиссии.

– Ладно, сиди пока, – устало поморщился боярин и перевел взгляд на своих товарищей.

– Ну, кто начнет?

– Скажи, Мария Ивановна, – спросил Глебов, по привычке поглаживая левую щеку, – как здоровье твое?

– Спаси Христос, государи! Здоровье мое хорошее!

Говорила она тихим, нежным голосом, скромно потупив глаза в пол, как и положено целомудренной девушке в присутствии взрослых мужчин.

– Ты про то, что раньше, скажи! – ерзая на лавке, подал голос беспокойный дядя.

– Гаврила, батогов захотел? – стукнул кулаком по столу Шереметев. – Выпорю!

Хлопов сглотнул сухой комок в горле и, зажав себе рот рукой, моргал на Шереметева глазами преданного дворового Полкана.

– Продолжай, дочь моя, – произнес невозмутимый Арсений Элассонский, которого все происходящее вокруг, кажется, немного забавляло, но совершенно не трогало.

– Ну так что же, – обиженно поджала губы Мария, – и раньше, как жила я у отца и матери, так хворей никаких не знала. Да и на государевом дворе шесть недель была здорова, а потом вдруг болезнь появилась! Рвало и ломало. Опухоль была. И было так дважды по две недели.

– Чем же лечила сию мудреную хворь?

– Давали мне пить воду святую с мощей, оттого и исцелена была, и полегчало вскоре, и ныне здорова! Спаси Христос преподобному старцу Иову и его молитвам!

При упоминании святого старца на лицо архиепископа набежала тень и задергалась нижняя губа. Было ли это совпадением или за этим стояло что-то личное, сказать было затруднительно, столь мимолетно было это событие. К тому же неусидчивый Хлопов опять сорвался со своего места, едва сдерживая себя, чтобы не орать в голос.

– Давай уж, Гаврила Андреевич, говори, что хотел? – махнул рукой Шереметев.

– Болезнь произошла от сладких ядей, коими опоил девицу начальник Аптекарского приказа, кравчий Мишка Салтыков.

Гаврила разгорячился не на шутку.

– Я говорил, – горько восклицал он, брызжа слюной, – болезнь прошла, невеста здорова. Не след отсылать ее с царского двора!

– Погоди, Хлопов, – резко осадил дядю царской невесты суровый Глебов, – обвинения твои слишком тяжкие, их доказать следует!

– Так как же? А то, что микстуру, которую Салтыков прислал, мы собаке скормили, и собака-то пойло жрать не стала!

– Этого недостаточно.

Наступила неловкая пауза. Расстроенный Хлопов стоял посередине горницы, глотая воздух и не зная, что еще добавить к уже сказанному.

– Тут все ясно, – заключил Глебов и вопросительно посмотрел на Шереметева. Боярин утвердительно кивнул головой, но прежде, чем закончить, обратился к взволнованной всем происходящим вокруг девушке:

– Мария Ивановна, тебе есть что сказать?

– Нет, государь мой.

– Тогда иди с Богом и жди. Тебя это тоже касается, Гаврила Андреевич, – сообщил он Хлопову, обратив внимание, что тот невзначай сел обратно на лавку.

– Ага, – суетливо кивнул головой Хлопов и, подхватив племянницу под локоток, вышел с ней из горницы в сени.

– Иван Яковлевич, – кивнул Шереметев дьяку, – тащи сюда врачей иноземных.

Доктор Валентин Бильс и хирург Иоганн Бальцер вошли молча, учтиво поклонившись на европейский манер.

– Ну, господа, как прошло освидетельствование бывшей царской невесты Марии-Анастасии Хлоповой?

Голос Шереметева был предельно вежлив, сух и деловит. Именно так он предпочитал общаться с иноземцами. Язык этот выработался у него за долгие годы дипломатической службы.

– Девица осмотрена нами со всем тщанием, – ответил доктор Валентин с сильным немецким акцентом.

– И каково заключение? – поинтересовался Богдан Глебов.

– Оно предельно коротко, – ответил Иоганн Бальцер с низким поклоном, – Марья Хлопова во всем здорова!

– Как же так, любезные мои? – делано удивился Шереметев, вынув из вороха бумаг, лежащих на столе, документ, скрепленный черной печатью Аптекарского приказа, – не вы ли несколько лет назад заявили, что Мария Хлопова к царской радости непрочна и к детородию неспособна!

Бильс и Бальцер, переглянувшись, внимательно изучили предъявленный документ, возбужденно переговариваясь на фламандском языке.

– Ну что? – спросил Шереметев, кидая грамоту обратно на стол.

– А то, господин, что это есть наглая ложь.

– То есть?

– Ни желтуха, господин, ни расстройство желудка, проистекшее от неуемного потребления сладостей, к опасным болезням не относятся. Тщательно изучив трактаты «О природе человеческого семени» Абеллы, «О женских болезнях» и «О составлении лекарств» Тротулы, мы заключили, что плоду и чадородию от того порухи не бывает! О том и заявили его сиятельству, начальнику аптекарского приказа Михаилу Салтыкову.

– Значит, документ подделан? – задал докторам очередной вопрос почти не скрывающий своего торжества Шереметев.

– Абсолютно, господин!

– Кем? Кто мог осмелиться на крамольное деяние против государя и его семьи?

– Мы не знаем, господин. Очевидно, герр Салтыков? Он один был в курсе всего.

Боярин с улыбкой на лице оглядел своих молчаливых товарищей, из которых только Богдан Глебов знал все секреты проводимого расследования. Однако слово «крамола», прозвучавшее во всеуслышание, заставило на время прикусить языки и тех, кто, возможно, не был согласен со столь скоропалительными выводами боярина Шереметева.

– Ну что, государи мои? Дело ясное? Думаю, сегодня дьяк Иван Непейцын вместе с докторами Бильсом и Бальцером подготовят все бумаги, а завтра мы соберемся здесь и подпишем их единомысленно, на чем, с Божьей помощью, дознание наше к общей радости будет завершено!

Сидящие за столом переглянулись и согласно закивали. А что было еще говорить? Дело сделано. Зло раскрыто! Справедливость восторжествовала!

Глава четырнадцатая

В то же время, когда Федор Шереметев на следствии воздавал должное Михаилу Салтыкову за содеянные им преступления, в Песьей слободе, в кабаке на Мироносицкой, у восьмидесятиведерной кади стоял полуживой от страха и опасений за свою бессмертную душу Маврикий, тайно творя молитвы Исусу Христу и Богородице.

Выполняя поручение, решил послушник узнать о хромом плотнике Яшке у завсегдатаев городских шалманов. Решение сколь разумное, столь и опасное, поскольку ни утонченной изысканностью, ни кротостью нрава, ни особым почтением к духовному сану эта порода людей не отличалась. Впрочем, выбор был не очень велик, и Маврикий решил рискнуть.

Поиски Яшки не обещали затянуться, поскольку, помимо харчевни на торговой площади, где крепких напитков в открытую не подавали, было в Устюге всего два кабака. Один в Верхнем посаде у Никольской башни, второй за городскими стенами, у Кабацких ворот посада Нижнего. Именно с последнего, по совету монастырского трудника Гаврилы Посника, и решил начать свой розыск дотошливый в делах послушник.

Питейная на Мироносицкой именовалась в народе незатейливо «У оврага», но называть ее просто кабаком было равносильно тому, чтобы обозвать бобра крысой! На самом деле представляла она собой целую мануфактуру, объединявшую пивоварню с винокурней и торговлей, призванной изъять у окончательно обнищавшего народа последние его копеечки.

На огороженном от посторонних глаз кабацком дворе стояли поварни, где курилось вино, варилось пиво и ставился мед. Здесь готовили солод и сусло. Стояли браговаренные, заторные и винные котлы, а также самое ценное, что может быть в этом деле – медные кубы и трубы для перегонки. Опытные мастера винокуры, подкурки, браговары и жеганы с утра до вечера гнали здесь «в распой» для простых мужиков, как правило, обычный, недорогой «полугар»[41], при этом небольшую часть водки перегоняли дважды, получая крепкое «двойное вино»[42], но такой напиток стоил дорого и особым спросом никогда не пользовался. Что уж говорить о тройной перегонке? Сей драгоценный напиток звался коричной водкой и приготовлялся исключительно из заморской романеи[43]. Такое пойло в кабак не попадало, а разливалось в государевы мерные заорленые ведра[44] и поступало в царские кладовые, а оттуда распределялось по столам иноземных дипломатов и доморощенных вельмож в качестве государева поощрения.

Само собой, все произведенное надо было где-то хранить, а потому рядом с винокурнями находились погреба и ледники. Стояли овины, где сушились зерно, солод и хмель; амбары для хранения инвентаря – порозжих и ветхих бочек, чанов, бадей и ведер. Тут же размещались мельница и баня «для своих», а также дома для приезжих голов и целовальников. Все это хозяйство в целом и называлось кабаком!

А вот продажа зелья уже шла в специальной питейной избе, отделенной от производственных помещений высоким глухим забором. Кабак «У оврага» считался большим, поэтому питейная изба у него разделялась на «чарочную», где отпускали вино в розлив, и «четвертную», где продавали вино и пиво четвертями и осьмушками ведра.

Закусывать в кабаках не полагалось, и никакой еды не продавалось. Этот запрет, впрочем, не действовал на окружающей кабак площади. Ушлые целовальники не без выгоды для себя разрешали торговать нехитрой снедью у дверей кабака, взимая с продавцов оброк за право торговли на бойком месте.

Содрогаясь от волнения, Маврикий не без труда пробрался сквозь голосившую у входа в кабак наглую и нахрапистую толпу «орешников», «ягодников», «пирожников» и «блинников», едва не потеряв по дороге рукава своей ветхой однорядки.

Оказавшись наконец внутри, он огляделся. Кабак представлял собой довольно мрачное помещение без лавок для сидения, с огромными оковами[45] вместо столов. У некоторых из них, несмотря на ранний час, уже валялись самые нестойкие или разомлевшие на «старых дрожжах» посетители.

В задней части помещения, у двери во внутренний двор, изба была перегорожена «брусом»-стойкой, за которой стоял кабацкий целовальник, больше смахивающий на мастера заплечных дел. За его спиной находились запасы разных сортов вина и пива и немудреный инвентарь, необходимый для работы. Мерным ковшиком он умело и артистично отпускал страждущим «питухам» живительную влагу. Иным за денежку, а «кому мочно верить», то и в долг, составляя на них «напойные памяти».

Дождавшись своей очереди, Маврикий приветливо, как хорошему приятелю, улыбнулся кабатчику, угодливо глядя в глаза.

– Доброго здоровья! Мир дому сему!

– С миром принимаем, – безучастно ответил целовальник, – что пить будешь, брат?

– А налей мне квасу, хозяин! – простодушно подмигнул целовальнику послушник.

Услышав просьбу Маврикия, целовальник рассвирепел, точно ему в душу наплевали. Чувствовалось, что подобной наглости он давно не слышал.

– Такого добра не держим, – ответил сдержанно, – тебе тут кабак государев, а не трактир.

– А что есть?

Кабатчик пожал плечами и привычно загнусил, тоскливо глядя в потолок:

– Вино хлебное. Медная чарка копеечная, деревянная за грош, горка алтынная, да ковш двоеалтынный…

– А может, пиво?

Целовальник презрительно поморщился.

– 12 копеек ведро.

– Господи Исусе! – воскликнул испуганный послушник. – Зачем же мне ведро, мил человек? Мне бы ковшик?[46]

– Копейка.

Целовальник отвернулся и, зачерпнув меркой хмельной напиток из ближайшей бочки, перелил в чарку и поставил на стойку перед Маврикием.

Маврикий долго рылся в тощей калите, улыбаясь и что-то приговаривая себе под нос. Наконец он достал найденную на дне кошелька копеечку и протянул неприветливому кабатчику.

– А что, хозяин, – спросил он, указывая взглядом на мертвецки пьяных посадских мужиков, валявшихся на полу около старых кадей, – эти-то, наверно, у тебя полугаром разговлялись?

– Ну!

– А сколько ведро простого хлебного стоит?

– Ну, 80 копеек, – насупился целовальник, не понимая, куда клонит настырный чернец.

– Да, – печально закачал головой послушник, – а коровушка 50 копеек стоит, да лошадушка – рубль! А у этих несчастных всего добра с избой и скарбом – рублей на пять наберется. Беда!

Целовальник мрачно пригладил лохматую бороду огромным кулачищем и раздраженно спросил:

– Ты зачем сюда пришел, брат? Проповеди читать? Не советую! Не поймут!

Маврикий изобразил на лице виноватое раскаяние от осознания неуместности своих слов в данном заведении и, прихватив чарку с пивом, поспешил удалиться к свободной кади, сопровождаемый подозрительным взглядом целовальника.

Устроившись в уголке, послушник огляделся, ища глазами толстого хромого мужика, и сразу осознал свою простоту и неискушенность в делах сыска, поняв, насколько сложную задачу поставил себе. В мрачной, полутемной кабацкой подклети все посетители неожиданно оказались на одно лицо. Добрая треть из них были плешивы и грузны без всякой меры, а некоторые хромали или же передвигались на ногах столь нетрезво, что угадать в них нужного человека не представляло никакой возможности, если, конечно, не чудо, в очевидность которого невинный душой Маврикий верил безоговорочно!

– Брат, не дай пропасть душе православной! Грех на тебе будет!

Маврикий резко обернулся на сиплый голос. За спиной стояла чудная особь мужеского рода в рваном монашеском подряснике, сквозь который проглядывала грязная сорочка, когда-то бывшая белоснежной. Страховитый монах был бос, имел косую сажень в плечах и свирепое лицо висельника с большой дороги. Но вовсе не это поразило Маврикия больше всего, а то, что забит он был в воровскую колодку и прикован цепью толщиной в палец к тяжеленной дубовой лавке, которую непринужденно держал на плече.

– Говорю, грех не похмелить собрата! – повторил он, сурово глядя в глаза открывшему рот от изумления Маврикию.

– Илейка, опять ты здесь? – подал голос из-за стойки бдительный целовальник, – в долг больше не получишь, так и знай!

– Не с тобой, мироед, говорю! – дерзко огрызнулся тот, легко перекинув скамью с левого на правое плечо.

– Гони его в шею, брат, – обратился целовальник к растерянному послушнику, – это Илейка, дьякон из Сретенской церкви. Известный пропойца. Отец Виктор его, как пса, на цепь посадит, а он проспится и опять сюда прется!

– Это все потому, что слабы душой человецы! Я же как муж сочувственный и сострадательный не могу отказать понуждающим меня к сопитию зелья бесовского, за что и несу свой крест безутешный!

– Как же так, – развел руками Маврикий, – вспомни брат, что говорит Иоанн Златоуст: «Не будь искушения, не было бы и венца; не будь подвигов, не было бы и наград; не будь борьбы, не было бы и почестей; не будь скорби, не было бы и утешения; не будь зимы, не было бы и лета».

Дьякон пылко тряхнул гривой нечесаных волос.

– Знаешь Златоуста? Тогда отвечу тебе другим его изречением: «Милосердие и сострадание – вот чем мы можем уподобиться Богу, а когда мы не имеем этого, то не имеем ничего».

Маврикий молча подвинул начитанному дьякону свою чарку. Илейка жадно схватил ее свободной ручищей и, не отрываясь, выпил одним залпом, после чего, грохнув об пол скамью, уселся на нее, благодушно рыгая и осеняя рот крестным знамением. Лицо его вмиг порозовело. Морщины разгладились, глаза подобрели до умильности и нежной осоловелости.

– Чего ищешь, брат? Не твое это место!

Маврикий осторожно огляделся.

– Скажи, не видел ли ты хромого плотника Яшку? Говорят, здесь он частый гость?

– Отчего же не видел, – ухмыльнулся быстро захмелевший Илейка, – я и сейчас его вижу. Вон он, у третьей кади от двери охмуряет какую-то деревенщину.

Маврикий бросил вороватый взгляд в указанную дьяконом сторону и сразу увидел невысокого плешивого толстяка в окружении трех казавшихся изрядно оробевшими крестьян, подобострастно взиравших на болтавшего без умолку хромого плотника.

– Послушай, брат, – заорал Илейка с пьяной откровенностью, – я тебя полюбил, и скажу честно, Яшка – дрянь человечишка. Одним словом – сволочь! Не водись с ним!

Дьякон схватил Маврикия за руку, притянул к себе и, обдав волной сурового перегара, спросил:

– Скажи, брат, а бывал ли ты в Москве?

– Нет, – растерялся послушник, брезгливо отстраняясь на безопасное расстояние.

– А я был! Служил пономарем в Николе Мокром[47].

Илейка всхлипнул от жалости к себе и ударился в воспоминания.

– Вот времечко, не чета нынешнему! Был на Красной площади кабак для духовных особ. Под Царь-пушкой стоял. Назывался «Неугасимая свеча». Собирались в нем наши соборяне после вечерень, выпивали «горькую», пели «Пасху красную». Чистое благолепие!

Разомлевший Илейка закрыл глаза и, заливаясь слезами истовой веры, забасил громогласно к всеобщему смущению и неудовольствию: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! Пасха священная нам днесь показася…»

Неведомо, сколь долго дьякон собирался петь Стихиры, которых, как известно, бессчетное количество, но, к счастью для Маврикия, Илейку окликнули те, кому он по доброте душевной никогда не мог отказать ослушанием. Сорвавшись с места, гремя по дороге железными цепями и дубовой лавкой, мягкосердечный дьякон, не прощаясь с полюбившимся ему послушником, стремительно удалился на зов собственной скорби, чем, впрочем, ничуть не огорчил уставшего от него Маврикия.

Оставшись один, Маврикий постарался приблизиться и послушать, о чем так самозабвенно разглагольствовал перед мужиками найденный им свидетель преступления. Оказалось, крестьяне договаривались с Яшкой о постройке нового дома, а тот в свою очередь пугал наивных крестьян байками о колдовской плотницкой силе, которую гневить – гиблое дело!

– Неужто все так? – сокрушенно охал один из крестьян, подливая Яшке хлебного вина из глиняного жбана.

– А то, – ухмылялся довольный плотник, – мой отец, кристальной честности человек, рассказывал, что, когда ему не поставили угощения, он стерпел обиду и ушел молча, а когда крестьянин с семьей пошел посмотреть дом, построенный отцом, то увидел, как навстречу ему выскочила маленькая мышка, а за ней следующая, ростом побольше. А там еще больше. Последние мыши были ростом с кошку. Понял мужик, в чем дело, и послал сына за моим отцом. Когда отец вернулся, то встретили его хлебом-солью, усадили за стол в новом доме. Откушал отец, а когда выскочила маленькая мышка, то сказал ей: «Скажи в стаде, чтобы тотчас убирались вон!» И с тех пор мышей в доме не стало!

– Ишь ты! – воскликнул пораженный крестьянин. – Ну мы-то, Яков Лукич, понимаем! Мы со всем уважением…

В этот момент к плотнику подошел кабацкий целовальник и что-то тихо прошептал на ухо, указав глазами на Маврикия. Яшка побледнел как полотно, отодвинул от себя непочатую стопку и, послав обомлевших слушателей к черту, стремительно направился к выходу. Замешкавшийся было послушник поспешил следом, на ходу рассуждая, что будет, когда он его догонит?

Несмотря на хромоту, передвигался Яшка довольно быстро. Маврикий едва успевал поворачивать за ним в узких переулках Песьей слободы. Однако где-то между Борисоглебской церковью и новыми кузницами след Яшки затерялся. Задохнувшийся от бега послушник не успел даже по-настоящему расстроиться от утраты, как был сметен с ног, схвачен за грудки и прижат к забору.

– Ты зачем за мной следишь, убогий?

Несмотря на грозный вид, голос хромого плотника дрожал от страха.

– Лучше не ходи за мной! А начальнику передай, что Яшка свое слово держит. Понял?

– Не понял, – ответил озадаченный Маврикий, – какому начальнику?

– Так ты не от него?

– От кого?

Вместо ответа Яшка развернулся всем телом и наотмашь кулаком приложился Маврикию в область переносицы. Искры посыпались из глаз несчастного послушника, и свет мгновенно померк, будто его погасили.

Глава пятнадцатая

В каждый пятый день седмицы заходил отец Феона проведать старца Иова. Делал он это неукоснительно с тех пор, как помог ему старик в деле с псалтырью. Странным образом, удивлявшим монастырских насельников, возникло между этими очень непохожими друг на друга иноками душевное расположение, быстро переросшее во взаимную приязнь и благоволение. Отец Феона восхищался мощью неподражаемого ума старца и глубиной его чистой, незамутненной мудрости, которая сквозила в каждом слове или действии. В свою очередь, можно только гадать, что привлекало в Феоне неуживчивого, сложного в общении старца, но, очевидно, их частое общение доставляло Иову удовольствие, которое он скорее по привычке скрывал за внешней суровостью и откровенной грубостью.

В монастыре поговаривали, будто бы на Пути духовного служения блаженный выбрал отца Феону своим преемником. Возможно, так оно и было, но досужие рассуждения со стороны всегда обречены на суетность и легкомыслие. Старец не раз повторял, что в Обитель Творца не вводят за руку. Это и не нужно, и невозможно. По его мнению, Духовный Путь – прежде всего перерождение, и только потом преодоление. Человек ищет Бога сам, знающие могут только показать правильную дорогу. Отступление от правила искажает Единство и мешает Богу вести нас к Себе. Ясно одно, мудрость старика легко находила отклик в мыслях самого Феоны, что естественным образом способствовало упрочению их дружбы.

Отстояв вечерню, завершившуюся ко второй страже, отец Феона покинул храм Покрова и не спеша направился к ветхому жилищу старца. На подходе к заброшенной казенной палате Феона невольно насторожился. Дверь жилища оказалась распахнутой настежь, чего на его памяти не случалось никогда. Предчувствуя неладное, Феона ускорил шаг, однако уже на пороге кельи успокоился, услышав приглушенный разговор. Внутри, судя по голосам, находились двое. Трескучий и хриплый голос старца трудно было не узнать. Голос второго собеседника оказался так же знаком. Едва уловимый южный выговор слов и легкое пришепетывание выдавали в нем архиепископа Суздальского Арсения. Привлеченный столь неожиданным событием отец Феона решил, не выдавая своего присутствия, задержаться у дверей и послушать, о чем могли беседовать люди, столь несозвучные и разномысленные, словно жившие в противоположных, никогда не пересекавшихся мирах.

– Давно не виделись, отец Иов, – произнес архиепископ с присущим ему высокомерием, – думал, грешным делом, тебя уже черви съели. А ты все со смертью в прятки играешь!

– Не блажи, грек, на тот свет очереди нет. Придет время, все там будем! И грешник, и праведник. Всяк свое место найдет!

– Ну ты-то у нас праведник!

– А ты?

Арсений промолчал, озираясь по сторонам в поисках лавки или другой мебели, но, не найдя ничего, кроме гроба, стоявшего посередине кельи, кряхтя прислонился к дверному косяку, который жалобно заскрипел под нажимом его грузного тела.

– Много на себя берешь, чернец! Я архиепископ, а ты простой монах. Между нами пропасть!

– Пропасть – это ты верно подметил. Помнишь, что ответил Авраам богачу, который изнемогал от страданий в аду и просил прислать к нему Лазаря с водой: «…между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят».

Элассонский смерил Иова презрительным взглядом.

– Значит, ты, глупый старик, считаешь, что лицу моего звания и положения двери в Рай закрыты?

– Врата Рая заперты снаружи! – улыбнулся Иов, заглянув в глаза архиепископа. – Скажи, а нужен ли Рай тем, кто не желает его при жизни?

Арсений передернул плечами и спесиво процедил:

– Это ты про меня, неустанно пребывающего в молитвах и воздержании? Чтоб у тебя язык отсох!

Иов равнодушно пожал плечами.

– Бес и хлеб не ест, а не свят!

Архиепископу не изменила его хваленая выдержка. Он лишь потупил взор и, растягивая слова, проронил:

– Всегда был моим недоброжелателем. Вместе с покровителем своим – патриархом Иовом[48]. Полагаю, и служение мое в России не без вашего участия оказалось не столь успешным, каким могло бы быть! Не знаю только причину.

– А твой дружок, лжепатриарх Игнатий[49], ничего не рассказывал?

– Он не был посвящен во все детали, да и прибыл в Россию позже меня. А знаешь, что я сделал? Я поехал в Старицкую обитель, где доживал свой век низложенный патриарх Иов, и спросил у него.

– Что же тебе поведал патриарх?

– Ничего! – оскалился Элассонский. – Он даже не узнал меня! Совершенно ослепший, выживший из ума старик! Пел псалмы, читал по памяти библию, но не ответил ни на один вопрос. Как же жалок был он в тот момент! Как смешон и ничтожен…

– И ты пришел ко мне за ответами? – резко прервал архиепископа Иов. – Надо признать, ты умеешь ждать!

Арсений напряженно раздул щеки, от чего его голова стала походить на большую зрелую грушу.

– Тридцать лет я служу в этой стране, из них четверть века на потешной должности Архангельского архиепископа[50]. Для кого-то это целая жизнь, монах! – Арсений огладил пышную бороду рукой, все пальцы которой были унизаны драгоценными перстнями.

– На что же ты сетуешь, владыко? – голос Иова звучал насмешливо. – Не помню, чтобы ты очень спешил в Суздаль, когда наконец получил настоящую кафедру. К чему эти жалобы?

Арсений на миг задумался и перешел на зловещий полушепот.

– Я мог стать патриархом, но не случилось! Кажется, у тебя есть ответ почему?

– Хочешь правду?

– Глупости! Правда – категория не логики, а философии. У каждого правда своя. Мне же нужны ответы на вопросы! Нужна истина!

– Ромейская софистика! – ухмыльнулся старец. – Я не силен в философских построениях, но думаю, что одной истины человеку мало, ему нужна справедливость. Истина, освобожденная от правды, уродлива и, скорее всего, не истина вообще. Хочешь, я расскажу тебе одну поучительную историю, а ты сам решишь, насколько она оказалась полезной для тебя?

– Историю? Ну что же, изволь, – архиепископ оказался слегка озадаченным неожиданным поворотом разговора и настороженно замолк, превратившись в слух.

Старец же прочистил горло и посмотрел на собеседника так, словно видел его первый раз в жизни.

– В турецком царстве, Османском государстве, – начал он свой рассказ, – родился в семье священника из Фессалийской Трикалы мальчик. Мальчик рос смышленым, хорошо учился, рано принял постриг и очень скоро был посвящен в высокий духовный сан! Недоброжелатели поговаривали, что столь стремительный взлет юного монаха произошел благодаря покровительству одного влиятельного митрополита, который питал к юноше чувства, противные Богу и неприемлемые для лиц духовного звания.

Из горла архиепископа вырвалось нечто среднее между судорожным всхлипом и утробным рычанием. Иов бросил на собеседника сухой взгляд и пожал плечами.

– Молва не по лесу ходит, а по людям. Скоро митрополит занял патриаршую кафедру, и смазливый монашек, у которого борода толком не выросла, к возмущению многих церковных иерархов оказался возведенным в сан архиепископа. Старик Эзоп говорил: «Судьба изменчива, и меняется она обычно только к худшему». Вот так и наша история сворачивает с накатанного шляха в глухой и темный пролесок. Священный Синод низложил нажившего немало врагов патриарха и выслал его на Родос, а освободившийся престол передал другому, который, не разделяя пристрастий предшественника, не пожелал видеть среди архиепископов сопливого юнца без связей и влияния. Но, будучи по природе человеком насмешливым и лукавым, он не заточил ученика рядом с учителем, а послал его в Россию за милостыней…

Иов замолчал и, подойдя к масляной лампадке, горевшей перед закопченным ликом Спаса, осторожно поправил фитилек. Едва тлевший на дне светильника огонек вспыхнул с новой силой, выхватив из полумрака грузную фигуру Элассонского. Старец с интересом посмотрел на архиепископа.

– Продолжать ли, владыко?

– Продолжай, коли взялся…

По непроницаемому лицу Арсения было трудно понять, какие именно чувства испытывал он, слушая рассказ.

– И то верно, – кивнул Иов. – Дальше самое интересное. Деньги от царя лишенный кафедры архиепископ получил, только вот назад решил не возвращаться, вместо этого уехал в Литву и сделался учителем грамматики. В это время известие о заточении патриарха сильно опечалило… Ватикан! В окружении папы родился дивный план освобождения низложенного Вселенского Патриарха и переноса его резиденции на территорию Речи Посполитой. А в благодарность за освобождение он должен был содействовать заключению унии между Римом и Россией. Ушлые иезуиты не знали только, что их замысел сразу оказался известен в Москве, которая без лишнего шума приготовила свой ответ и спокойно ждала.

Старец закашлялся, сипло дыша, вытер сухие губы и продолжил, слегка растягивая слова от мучившей его одышки.

– Благодаря вмешательству французского посланника при дворе султана, низвергнутый патриарх в очередной раз принял возвращенную ему кафедру, после чего отправился в Россию выполнять обязательства по договору, а заодно клянчить денег у царя. Когда поневоле ставший учителем архиепископ узнал о переменах в Константинополе, то решил, что пришла подходящая пора. Плюнул он на опостылевшую Литву. Купил телегу, лошадей и присоединился к посольству, где приняли его хотя и благосклонно, но без былого тепла. Оно и понятно, время не щадит никого.

В Москве посольство ожидало разочарование. Архиепископу припомнили украденные деньги, а патриарху объяснили, что вопрос милостыни напрямую связан с учреждением в Москве собственной Патриархии, при том ни о каком переносе резиденции Вселенского патриарха в Литву или Унии речи вообще не шло.

Патриарх пытался улизнуть от принятия решения, которое, очевидно, было не по нраву тем, кто направлял его в Россию, но Москва крепко держала его за горло. Хитрый ромей обещал подумать, но в ответ просил, видимо, не бескорыстно, пристроить бывшего не у дел архиепископа на службу в России. Царь тоже обещал подумать, но только после учреждения патриаршей кафедры. Круг замкнулся.

Блики света от горящей лампадки играли на суровом лице старца, делая его до пугающей жути похожим на иконописный образ Спаса, находившийся за спиной. Элассонский невольно поежился от суеверного озноба, пробравшего его до костей при беглом взгляде на старца.

– Вот, собственно, и все, – произнес Иов, огладив седую бороду. – Через год Патриархия в России учреждена была, а тебе, исполняя обещания, придумали пожизненную должность архиепископа Архангельского собора. Кабы не Смута в державе нашей, так оно и было бы. Но тут вы со своим дружком лжепатриархом Игнатием разошлись, как вшивые по бане! Впрочем, это уже другая история.

Архиепископ Арсений задумчиво потер ладонью о ладонь и сухо произнес, мрачно глядя себе под ноги:

– Поганый у тебя язык! Без костей! Смотри, укорочу.

– Обиделся, Владыко? – засмеялся Иов, и кадык его резко заходил под седой редкой бородой. – А меж тем ты получил, что хотел, и остался недоволен. Я же говорил – одной истины бывает мало потому, что Истину мы познаем, а Правду понимаем! Мне жаль, но ты и перед смертью ничего не понял!

– Не играй со мной в слова, старик! – глухо бросил архиепископ, сверля Иова недобрым взглядом. – Я устал слушать твой бред! И о чьей смерти разговор?

Старец бросил озадаченный взгляд на собеседника.

– О твоей, Владыко! Года не пройдет, как плоть твою будут глодать могильные черви! Поспеши каяться и помни, срок твой уже весь вышел.

Наступил тягостный промежуток в разговоре, сопровождаемый тяжелым дыханием Элассонского, после которого обычно сдержанный архиепископ взорвался вдруг гневным откликом:

– Ворожишь, старый ворон? Колдуешь? Никому не дано знать свой срок. Сатана смущает душу твою чародейством, а это тяжкий грех и прямой путь на костер!

– Ты грозишь человеку, двадцать лет спящему в гробу? – улыбнулся старец.

– Я предупредил, мерзкий чародей! Я разрушу твою злую магию!

Архиепископ резко развернулся на каблуках и, не прощаясь, вышел из комнаты, едва не сорвав с петель хлипкую дверь кельи. Он шел прочь быстрыми шагами, бубня себе под нос и размахивая руками, все еще не в силах успокоиться после произошедшего разговора.

Иов невозмутимо смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом, а потом, глядя в пустоту перед собой, неожиданно спросил своим скрипучим голосом:

– Отец Феона, здесь ли ты?

– Здесь, старче, – ответил слегка смущенный Феона, выходя из-за двери.

– Я знал! – удовлетворенно произнес старец и улыбнулся. – У тебя есть вопросы?

– Всего два. Откуда сведения и кто их собрал?

Иов хитро посмотрел на Феону и покачал головой.

– Это просто. Я был тем монахом, который по поручению владыки Иова поехал в Константинополь и собрал их. Мне ты веришь?

– Как себе самому!

– Вот и славно, сын мой!

Старик посмотрел подслеповатым взглядом на свет, лившийся в келью из настежь открытой двери, и глаза его наполнились слезами то ли от ярких солнечных лучей, то ли от нахлынувших вдруг видений прошлого.

– Жаль, – кивнул Иов в сторону ушедшего архиепископа, – он не понял. Бог не дарует милости за добродетели и не мстит за беззакония. Благоденствие и скорби – только следствия закона или беззакония жизни самого человека.

Глава шестнадцатая

Едва не задохнувшийся от быстрого бега Маврикий ворвался в келью отца Феоны, по дороге изрядно приложившись лбом к низкому дверному косяку и сбив в сенцах с деревянной кадки медную ендову, полную колодезной воды. Отец Феона, совершавший перед иконами утреннее правило, прервал молитву и удивленно обернулся.

– Маврикий, ты, часом, келью с кабаком не перепутал?

– Прости, отче!

Послушник невольно прикрыл ладонью подбитый Яшкой глаз, изрядно смущавший его кроткую душу.

– Бог простит, – ответил Феона, отмахнувшись, – говори, что стряслось? Не от природной же резвости ты решил бодаться с дверью?

– Нет, отче, тут такое дело, архиепископ Арсений старца Иова в оковы взял!

– Что ты сказал?

– Говорю, сейчас старца в темницу поведут…

Ироничная усмешка мгновенно слетела с губ Феоны. Не дослушав взволнованного ученика, он рывком поднялся на ноги и решительным шагом вышел из кельи.

Монастырь гудел, как расколотая борть. Чувство тревожного ожидания сгустило воздух обители, накалив его до предгрозового состояния. В обители не осталось укромного уголка, где бы не присутствовала кучка встревоженных людей, судачивших о неслыханном доселе происшествии.

А началось все во время службы Третьего часа в Успенской церкви монастырской лечебницы, куда привели больную «икотницу»[51]. Порченую бабу у алтаря обкурили ладаном и окропили святой водой. Этого бес, смущавший ее страждущую душу, стерпеть не смог. Одержимая стала громко лаять, блеять и куковать.

Четверо крепких молодых послушников едва удерживали у престола тщедушную на вид кликушу, пока священник читал над ней молитвы, осеняя наперсным крестом, и требовал от дьявола, вселившегося в нее, имя человека, чародейством напустившего болезнь. Под церковный купол неслись отборные ругательства и адские крики, от которых у присутствовавших кровь в жилах стыла и живот сводило от корчи. Но иеромонах, ведавший обрядом изгнания, был опытен и тверд в своей вере. Он знал, что Злой дух, противостоящий ему, силен, но не стоек. Нечистый слабел и в конце концов отступил, но перед бегством своим показал на окудника[52], назвав имя Иова!

Не успели слова кликуши выйти за двери церкви, как архиепископ Арсений и поддержавший его пресвитер Варлаам обвинили старца в ведовстве и чернокнижии, потребовав передать его для дознания и суда городским властям, а пока взять в оковы и заточить в монастырский застенок.

Пытавшийся возражать против поспешных решений царский ясельничий Богдан Глебов был без труда переубежден архиепископом, заявившим, что у него нет сомнений в отношении выводов комиссии о здоровье бывшей царской невесты Марии Хлоповой, но вот ее неожиданное исцеление с помощью чародейства способно посеять эти сомнения при дворе, ибо налицо злоумышление на жизнь и здоровье самого государя, что само по себе является тягчайшим из преступлений в державе Русской!

Глебов не решился взять на себя ответственность за незнакомого ему старого монаха, пусть даже избавившего его от долгих мучений. И уж тем более не собирался этого делать боярин Шереметев, не имевший для того никаких личных мотивов. У простых обывателей мнения на происходящее, как это водится, разделились. Большая часть не верила обвинениям приезжего архиепископа и сочувствовала старцу, давно считавшемуся у местного люда блаженным, чудотворцем и почти святым. Меньшая, напротив, охотно и с удовольствием припоминала резкому и неуживчивому старику все его ведомые и неведомые прегрешения перед Богом и людьми. Но были и такие, которые просто ловили рыбу в мутной воде, преследуя цели, одним им понятные.

На ступенях паперти Троицкого собора сидел носатый мужик в ярко-зеленой косоворотке с расстегнутым воротом и серой однорядке иноческого покроя, висевшей на нем, как пеньковый мешок на огородном пугале. Вокруг него столпилось около десятка человек, в основном из монастырских трудников и окрестных селян.

– Колдуны, говорите? – вопрошал носатый у крестьян, хотя те не произнесли ни слова. – Колдуны, они такие! – пояснил он им собственный вопрос. – А знаете, касатики, почему сороки Москву за 60 верст стороной обходят?

– Нет, мил человек, не знаем, – нестройным хором отозвались опешившие мужики, почесывая затылки.

– Не знают они! – пожал плечами носатый и ухмыльнулся, обнажая ряд крупных кроличьих зубов.

– Давно это было, еще при царе Иване Васильевиче, расплодилось тогда на Русской земле множество всякой нечисти и безбожия; долго горевал благочестивый царь о погибели христианского народа и решился наконец для уменьшения зла уничтожить колдунов и ведьм. Разослал он гонцов по царству с грамотами, чтобы не таили православные и высылали спешно в Москву, если есть у кого ведьмы и переметчицы[53]; по этому царскому наказу навезли со всех сторон старых баб и рассадили их по крепостям, со строгим караулом, чтобы не ушли. Тогда царь приказал, чтобы всех их привели на площадь; собрались они в большом числе, стали в кучку, переглядываются и улыбаются; вышел сам царь на площадь и велел обложить всех ведьм соломой; когда навезли соломы и обложили кругом, он приказал запалить со всех сторон, чтобы уничтожить всякое колдовство на Руси на своих глазах. Охватило пламя ведьм, и они подняли визг, крик и мяуканье; поднялся густой черный столб дыма, и полетело из него множество сорок, одна за другою: все ведьмы обернулись в сорок, улетели и обманули царя в глаза. Разгневался тогда царь и послал им вслед проклятие: чтобы вам отныне и до века оставаться сороками. Так все они и теперь летают сороками, питаются мясом и сырыми яйцами; до сих пор они боятся царского проклятия, и потому ни одна сорока не долетает до Москвы ближе 60 верст вокруг.

– Ишь ты, как оно получается! – восхитились было мужики, но, услышав за спинами грозный окрик игумена, вмиг стушевались.

– Дурни, во что вы верите? Дьявол без повеления Божия даже над свиньями власти не имеет!

– А ты кто такой, что здесь делаешь? – спросил Илларий у носатого, сверля его сердитым взглядом.

– Я-то? – переспросил носатый, глупо улыбаясь.

– Ты-то! Как звать спрашиваю, раб Божий?

– Фомкой кличут. Дворовый пресвитера Варлаама. Служу ему, стало быть!

– Ну так иди и служи, Фома, – досадливо поморщился Илларий. – Нечего народ сказками смущать.

Игумен хотел что-то добавить к своим словам, но не успел, краем глаза заметив, как из-за дровяного сарая, пристроенного к боковой апсиде собора, показалась голова диковинного просода[54]. Возглавлял шествие невозмутимый старец Иов, одетый по случаю в праздничную мантию. За ним четверо трудников, обливаясь потом, волокли тяжелую колоду. А следом на почтительном отдалении следовало две дюжины зевак, лично пожелавших сопроводить старца в монастырский острог. Кроме того, на Соборной площади собралась большая толпа монастырских насельников и поспешивших присоединиться к ним жителей окрестных сел. Люди сочувствовали старцу, многие плакали и, встав на колени, просили у него прощения, а некоторые из особо решительно настроенных предлагали силой отбить старца у властей, кликушу вместе с архиепископом утопить в Сухоне, а тюрьму разломать.

Призывы горячих голов не на шутку встревожили игумена, и не то чтобы в душе он был сильно против, но, как лицо духовное, наделенное должностными обязанностями, вынужден был думать о последствиях подобных необдуманных шагов. По счастью, старец оказался настроен куда миролюбивей своих адептов, что случалось с ним далеко не всегда. Он только потрясал в воздухе суковатой клюкой и призывал народ к терпению.

– Дети мои, не усугубляйте глупыми деяниями зло этого мира, – хрипел Иов, на ходу осеняя собравшихся крестным знамением. – Помните, адом мир делают не бесы, а люди. Нет такой тюрьмы, в которую можно запереть правду. Нет стен, способных удержать истину внутри. Да и стены – дрянь! Говорю вам: и двух дней не пройдет, как падут стены темницы к ногам моим, а враги посрамлены будут!

Иов, сопровождаемый разгоряченными приверженцами, мгновенно и шумно уверовавшими в пророчество, торжественно проследовал по Соборной площади и скрылся за крепкими воротами хозяйственного двора, на территории которого находилась тюрьма. Люди же, растерянно постояв у забора, стали тихо расходиться по домам. Илларий устало присел на ступени паперти.

– Вертеп! – удрученно произнес он, вытирая пот со лба.

– Что же это, отче, неужели ничего сделать нельзя было?

Илларий поднял усталые глаза на говорившего.

– А-а, это ты, отец Феона! – произнес он и жестом пригласил монаха присесть рядом. – У меня руки связаны. Ты же знаешь порядок. Людей, которых выкликают кликуши, должно привлекать к суду за чародейство и предавать пыткам, самих же кликуш отчитывать в церкви для изгнания поселившихся в них бесов. Таков закон.

Феона даже не скрывал охватившее его раздражение.

– Значит, все? – воскликнул в сердцах. – Отдадим старика костоломам Стромилова, а те либо до смерти запытают, либо на костре сожгут? А у нас руки связаны!

Илларий искоса посмотрел на Феону, и в глазах его загорелись хитрые огоньки.

– Это у меня руки связаны, а у тебя, отец, они свободны.

Он осмотрелся и добавил, понизив голос до шепота:

– Займись этим делом, Христом Богом прошу! Чувствую, что-то здесь не чисто! Личные счеты Арсений со старцем сводит. По службе приказать не могу, ибо нет у меня на это прав, но вот ежели негласно? Тайно, чтобы только я и ты? Согласен?

– Согласен.

– И что тебе понадобится?

– Для начала твое благословение, чтобы покинуть обитель на пару дней.

– Оно у тебя есть. Что еще?

– Пока все!

Они понимающе переглянулись и обменялись заговорщицкими улыбками.

– Мы еще поборемся, – произнес игумен зло и уверенно. – Мы их еще в бараний рог…

Отец Феона ничего не ответил, а только утвердительно кивнул головой.

Глава семнадцатая

В канун празднования дня Ильи Пророка[55] в Песьей слободе, как и во всей державе, народ жил ожиданием предстоящего торжества. Приходские священники за малую мзду от прихожан окуривали ладаном их дома и скотину. При этом самые мотивированные из попов не отказывались заодно воскурить фимиам на полях и огородах.

Зажиточные слобожане, у которых в хозяйстве имелись зеркала, прятали эти «грехи заморские» в прочные скрыни. Счастливые обладатели не менее дорогих и редких самоваров покрывали свои сокровища полотенцами. Делалось это, чтобы, упаси Боже, не увидеть в них своего отражения и уберечься от разящих молний, выпущенных Ильей Пророком. Особо предусмотрительные и осторожные не рисковали даже выпускать на улицу орущих от тоски и одиночества домашних котов, из опасения, что Илья ненароком сожжет избу, стреляя молниями по чертям.

Рыбаки на Юге, Сухоне и Северной Двине в преддверии праздника особенно внимательно осматривали улов и рыбу с ярко-красными глазами, не раздумывая, отбрасывали в сторону. Всем было ведомо, что в эти дни от гнева Святого черти и бесы прятались в реках. Одному богу известно, что за дрянь в таком случае могла попасть в сети?

Девушки тайком просили у пророка любви и верности женихов, бросая в реку камни с привязанными к ним локонами суженых. Старухи рассказывали, что раньше это часто помогало! Однако самыми сильными заговорами в Ильин день считались обереги от колдовства и нечистой силы. Впрочем, об этом говорить было не принято.

С восходом солнца добрые хозяйки в качестве угощения выставляли из дома за околицу караваи хлеба с солью. В каждом дворе с разрешения городского начальства варили к праздничному застолью пиво и хмельной мед, от которого люди, преисполнившись озорного задора, пели непристойные песни, водили хороводы и устраивали довольно двусмысленные игры. При этом сквернословие, ругань и пьянку «в дым» общество осуждало и пыталось бороться, впрочем, без особого для себя успеха.

Омерзительно рано возвращался Яшка-плотник из государева кабака на Мироносицкой в свой неухоженный холостяцкий угол, который снимал в Песьей слободе у стрелецкой вдовы Акулины Вяткиной. Сквалыга целовальник не хотел наливать в долг, пришлось заложить плотницкий набор, что был при нем, но и тех денег, с учетом прежних долгов, едва хватило на ковш хлебного вина. В общем, ни в хомут, ни в козлы. И не пьян толком, и не весел совсем!

Слегка пошатываясь, шел Яшка по узким слободским переулкам и, свирепо озираясь на редких прохожих, горланил «корительные» припевки, половина слов из которых растворялась в его зверином рыке. Иногда он вдруг останавливался и пускался в яростный припляс, хлопая себя ладонями по толстым ляжкам. При этом лицо его не выражало ничего, кроме лютой тоски и неприязни ко всему происходящему вокруг него. Отплясав свое, он обреченно махал рукой и шел дальше, пугая бродячих собак, неловко попадавших под ноги.

Не дошел Яшка и пары десятков шагов до новых кузниц, за которыми находилась изба Акулины, как путь ему преградили два монаха, бесшумно, словно тени, отделившиеся от забора Борисоглебской церкви.

– Чего надо? – гордо подбоченясь, спросил Яшка и, оступившись, едва не свалился в канаву.

Неловко переступив с ноги на ногу, он принял устойчивую позу и посмотрел на иноков с вызовом, являвшимся в большей степени проявлением пьяной дерзости, нежели природной смелости.

– Я тебя узнал!

Толстый палец Яшки уперся в грудь стушевавшегося Маврикия.

– Ты то тоскливое пугало, что третьего дня следило за мной! Одной синюхи под глазом мало? Теперь папашу притащил! Я вас сейчас…

Закончить мысль о суровой епитимье, которую он наложит на обоих монахов, Яшка просто не успел. Железный кулак отца Феоны уложил хвастуна на землю не хуже кувалды забойщика, привыкшего обездвиживать быков с одного удара.

Яшка пришел в себя от пары крепких шлепков ладони по щекам и не сразу сообразил, что висит вниз головой в одной из слободских кузниц, привязанный к колесу водяного механизма большого молота. Рядом на перевернутом днищем вверх ящике сидел отец Феона и пристально смотрел на него. Яшка, оба глаза которого заплыли бордово-сизыми кровоподтеками, застонал, ощутив вдруг сильную головную боль в области лба.

– Чем это ты меня? – спросил растерянно.

Вместо ответа монах старательно проверил крепость узлов на руках и ногах своего пленника.

– Ну что, дуболом, поговорим?

– О чем?

– Для начала о гибели иноземного лекаря.

Безотчетный страх перекосил лицо Яшки, точно к его горлу кто-то приставил плотницкий скобель. Он задергался всем телом, пытаясь освободиться, но, поскольку сделать это не удалось, стал громко орать и ругаться.

– Отпусти, змий! Не знаю я ничего! По какому праву самочинствуешь? Кто ты вообще такой?

Отец Феона холодно улыбнулся.

– Позволь, разъясню твое положение.

Взгляд монаха оставался жестким, но голос был тих и полон участия. Впрочем, не стоит путать сострадание с сожалением. Феона, хотя это и противоречило сути его духовного служения, не мог испытывать к Яшке никаких чувств, кроме брезгливого презрения.

– Я мог бы по закону взять тебя в околоток. На дыбе редко у кого язык держится за зубами, а у Стромилова каты[56] свое дело знают. Но, по правилам – это долго, у меня нет на это времени. Так что либо ты говоришь, либо все равно говоришь, но уже изрядно помучившись. Выбор за тобой.

– Не с тем связался, – храбрился Яшка. – За меня тебе голову оторвут!

– Кто оторвет?

– Не твоего ума дело! Есть люди! Мне бы только…

– Потом расскажешь, – прервал Феона задиристого плотника и махнул рукой Маврикию, в ожидании стоявшему у запорного устройства колеса.

Послушник отодвинул задвижку, в тот же миг стремительный поток воды шумно хлынул по деревянному желобу, приводя в действие весь механизм. Колесо дернулось, заскрипело, приходя в движение, и Яшка, не успевший толком испугаться, с головой ушел под воду. Обратно он появился, фыркая как тюлень, отплевываясь и осыпая Феону самыми отборными проклятиями, которые не произвели на монаха никакого впечатления. Он прекрасно знал, что сначала так и бывает.

На третьем или четвертом круге Яшка выл белухой и умолял остановить колесо. Феона подал знак. Щелкнула задвижка. Поток воды быстро иссяк, но колесо еще некоторое время двигалось и утащило вопящего от ужаса Яшку под воду.

– Эка незадача! – досадливо поморщился Феона и вручную прокрутил колесо обратно.

Это потребовало определенного времени и лишило Яшку остатков и без того едва ли бывшего у него в избытке мужества. От былой его наглости не осталось и следа. Мокрый, как речная крыса, он пускал изо рта воздушные пузыри и слюни, сотрясаясь от безудержных рыданий. Вид его был столь жалок, что сердобольный Маврикий невольно испытал к этому не самому приятному представителю рода человеческого искреннее сочувствие, близкое к угрызениям совести.

Феона оставался холоден и невозмутим.

– Говори, – произнес он жестко, – а то следующий раз оставлю под водой.

Яшка, всхлипывая и икая, с трепетом смотрел на удивительного монаха с дубовыми кулаками и стальным взглядом, всем своим естеством понимая, что это не пустые угрозы с его стороны!

– О чем говорить, отче? Ты спрашивай. У меня секретов нет!

– Не блажи. Нашел дурак игрушку – лбом орехи щелкать. Рассказывай, что произошло на монастырской стене с иноземным лекарем? И не ври мне, я все равно узнаю.

– Родненький, – захныкал Яшка, – ежели я тебе все расскажу, так они меня убьют!

– А если не расскажешь, то это сделаю я!

Феона сделал движение рукой в сторону водяного колеса.

– Нет, не надо! – завопил Яшка. – Все расскажу. Ничего не утаю. Видел я.

– Что видел? Не тяни! Надоел.

– Видел душегубство, отче. Задолжал я целовальнику, ну и припрятал на стене баклагу льняного масла, а в обед пришел за ней, чтобы в кабак снести. Только собрался обратно, а тут люди на стену поднимаются. Мне лишние глаза, понятное дело, ни к чему, вот и решил спрятаться. Смотрю, не наши идут. Один крепкий такой, жилистый, с лошадиной мордой, а второй – хилый горбун, не по-русски одетый. Слов я не разбирал, далеко было, но спорили они о чем-то, а потом тот, что с лошадиной мордой, достал пистоль, приставил ко лбу горбуна и заставил его что-то выпить из стеклянного пузыря. После этого спокойно сел на край стены и наблюдал, как иноземцу становилось хуже. А тот пошатался немного и полетел со стены вверх ногами. Молча!

Яшка прервал повествование и посмотрел на Феону в надежде увидеть впечатление от рассказа, но лицо монаха оставалось непроницаемым.

– Дальше!

– Дальше? Здоровяк посмотрел со стены на тело, бросил пузырек, а потом обернулся, наставил пистолет на мой схрон и приказал подойти к нему. Я как был с баклагой в руках, так и вышел. А он отобрал ее, понюхал и вылил все на пол, где до этого лекарь топтался. Потом схватил меня за горло крепко, как тисками, и предупредил, что, если я проговорюсь о том, что видел, он лично отрежет мне язык и скормит собакам.

Яшка зашмыгал носом от жалости к себе.

– Что теперь делать, отче? Я все тебе рассказал, а ну как он узнает? Убьет ведь!

– Не дрожи раньше времени, – ответил Феона, освобождая Яшку от пут, – будешь слушаться, ничего с тобой не произойдет. Я защищу тебя от него, обещаю!

– Кто ты, а кто он? Нет, пропала моя бедовая головушка!

Яшка обреченно махнул рукой и, согнув плечи, понуро направился к выходу из кузницы, словно водяной оставляя за собой на земле мокрые следы.

Глядя в спину удаляющемуся Яшке, Маврикий преисполнился тягостных сомнений.

– Скажи, отче, как должно? Правильно ли мы поступили?

Феона задумался, глядя куда-то в пустоту перед собой. Лицо его словно окаменело и стало чужим.

– Знаешь, Маврикий, этот вопрос я задаю себе всю жизнь.

– И?

– И не знаю ответа!

Глава восемнадцатая

Наступил Ильин день, навсегда оставшийся в памяти многих устюжан. После Литургии, не успели монахи и миряне, отстоявшие службу, выйти из собора, как земля затряслась под их ногами. Голубое безоблачное небо расколол чудовищный грохот, словно тысячи тяжелых тридцатифунтовых пищалей одновременно пальнули по нему полным зарядом. С треском крошился кирпич, осыпалась штукатурка. Со скрипом дрожали деревянные стены. В домах люди падали на пол, а с полок и распахнутых чердаков на них летели нехитрые, но подчас весьма увесистые предметы их повседневного обихода. Снаружи земля тряслась с такой неистовой силой, что те из людей, что вовремя не смогли ухватиться за что-то прочное, как подкошенные валились на землю и с истошными воплями перекатывались по ней, не в состоянии подняться на ноги.

Всегда спокойная в это время года Двина вдруг вспенилась и пошла вспять, неся свои воды в Юг и Сухону, опрокидывая по пути лодки и баржи, затопляя берега и разнося по бревнам бани и амбары, в большом количестве построенные вдоль рек. На перевозе у Дымкова с причала сорвало паром и унесло вверх по Сухоне вместе с насмерть перепуганными паромщиками, посадив тяжелое судно на песчаную мель у излучины реки в двух верстах от города.

Землетрясение закончилось неожиданно, так же, как и началось. Вдруг все прекратилось. На чистом голубом небе по-прежнему сияло яркое солнце, с реки дул легкий освежающий ветерок. Большая вода ушла, оставив на осыпях под крутоярами и песчаных берегах речных плесов тысячи задыхающихся без воды рыб. Необычная, глухая тишина, установившаяся по окончании подземной бури, нещадно резала слух, привыкший к окружающему многоголосью. Ни щебетания птиц, ни стрекотания насекомых. Совершенное безмолвие. Но затишье длилось недолго. Природа, замерев на мгновение, легко вышла из оцепенения, чего нельзя было сказать о людях, переживших доселе невиданное событие. Во время подземных толчков они толком не успели ничего понять, зато после всполошились не на шутку.

Трясение земли во время Ильина дня по всем приметам не сулило людям ничего хорошего. Самые впечатлительные, после того как оправились от первого испуга, стали кликушествовать о грядущих бедах и даже о семи казнях египетских. Впрочем, скоро выяснилось, что, несмотря на шум и грохот от землетрясения, разрушений в самом монастыре оказалось совсем немного. Обрушилась часть крыши свинарника, придавив под стропилами племенного хряка Самсона, да целиком завалилась во двор ветхая стена монастырской тюрьмы, в одной из крохотных камор которой старец Иов стоял на коленях перед иконой Богородицы. Творившееся вокруг светопреставление не произвело на старца впечатления. Мельком посмотрев на рухнувшую стену, он как ни в чем не бывало продолжил свою молитву, усердно отбивая земные поклоны.

Узнав подробности и до слез умилившись ими, народ вспомнил недавнее пророчество Иова и, посчитав его свершившимся, всем обществом направился проведать старика. Иов же при появлении толпы почитателей особого благоволения к ним не проявил.

– Пошто явились, досужие? – сурово нахмурив густые брови, произнес он, глядя на пришедших через пролом стены с торчащими между бревен лоскутами ветоши и лохматыми пучками свалявшейся пакли.

– Старче, не серчай, выйди к нам, скудным и недостойным детям твоим, – умоляли люди нестройными голосами, – сбылось давешнее пророчество! К чему тебе в застенке маяться?

– Пойдите прочь, межеумки, – ругался Иов, потрясая посохом, – я говорил, что падут стены темницы, а враги мои посрамлены будут!

– Так за чем дело стало? – охотно соглашались некоторые плотно сбитые мужички. – Ты, старче, только скажи, мы их тебе без порток и шапок, связанными на аркане приведем!

– По какому случаю гулянья? – раздался за спинами мужиков раздраженный голос Иллария.

Толпа, будто по команде, послушно расступилась, пропуская вперед игумена и по пятам следовавшего за ним отца Симеона, исполнявшего обязанности монастырского ключника.

Илларий осмотрел разрушения, сокрушенно покачал головой и многозначительно посмотрел на отца Симеона, старательно в это время отводившего глаза в сторону.

– Плохо. Очень плохо! – произнес он твердо, после чего обратил свой сердитый взор на старца.

– Отец Иов, ты чего народ смущаешь?

– Чем это, интересно?

– Они у тебя разве что хороводы не водят! Прекращай панафинеи[57] в святой обители. Давай, бери колоду и иди с Богом в свою келью. Я освобождаю тебя от заточения.

Иов упрямо поджал и без того тонкие губы.

– Не ты меня сажал, отче, не тебе и отпускать!

Игумен, казалось, был возмущен услышанным.

– Так ты что, отказываешься уходить из тюрьмы?

– Разумеется. Ты, отче, лучше вели трудникам дыру в стене дерюжкой завесить. Сквозит!

– Тут стены нет! Какая дерюжка?

Иов бесстрастно пожал плечами и отвернулся.

– То не моя забота, – произнес сухо. – Если бы отец Симеон лучше следил за состоянием хозяйства, то, может, и стена осталась на месте?

Тут уже пришло время возмутиться отцу-ключнику.

– Тебя посадили, вот и сиди тихо, – едва не задохнулся он от обиды. – Нечего во все свой покляпый нос совать и утверждать то, чего не знаешь.

Старец, легко и охотно вступавший в любые перепалки, не изменил себе и на этот раз. Он смерил ключника строгим взглядом, словно хотел выжечь клеймо на его лбу, и гневно ударил посохом о деревянный настил пола.

– Нос мой, может, и покляп, – проскрипел он, – однако не существует в обители места, куда бы я не мог его сунуть! Захочу, я и в твою келью его суну и много чего интересного найду! Веришь мне, отче Симеоне?

Услышав такое из уст старца, отец Симеон побледнел, безуспешно пытаясь скрыть неожиданно охватившие его смятение и страх. Потеряв дар речи, он беспомощно, как рыба в садке, хватал ртом воздух, но вместо слов получалось одно невнятное мычание. Видя растерянность своего ключника, игумен Илларий поспешил ему на помощь.

– Не пристало монахам браниться и волю чувствам давать. Грех это! Ты, отец Иов, если не хочешь выходить, не выходи. Сиди, коли понравилось! А отец Симеон узилище твое с херувимской кротостью и ангельским прилежанием, даст Бог, подлатает. Как, отец Симеон, подлатаешь?

– Воля ваша, отец настоятель! – сухо ответил ключник, старательно обходя взглядом старца и, поклонившись игумену, поспешил удалиться.

– Вот и хорошо!

Илларий потер ладони и настороженно взглянул на старца.

– Доволен, отец Иов?

– Зуд сначала тоже удовольствие! – проворчал тот в ответ. – Не знаю другой радости, кроме молитвы Господу! На одну доброту его уповаю!

Игумен согласно кивнул, огляделся по сторонам и, приблизившись к старцу вплотную, тихо произнес:

– Предупредить тебя хочу, старче. Архиепископ Арсений и пресвитер Варлаам требуют передать тебя светским властям для суда. Оттуда непросто будет тебя вызволить. Отец Феона уговорил воеводу Стромилова, чтобы тот поменьше усердствовал и не сильно спешил за тобой, но кто знает, как все обернется.

Иов с подслеповатым прищуром посмотрел сквозь зияющую дыру в стене на голубое небо и улыбнулся в седую бороду.

– Не переживай, отец Илларий, с Божьей помощью скоро все образуется. Это я тебе говорю!

В тот же день, после Вечерни, старец смиренно отбил в застенке привычную сотню земных поклонов и уселся в ожидании на каменный приступок около колоды. Очень скоро из-за стены, наскоро заделанной нестрогаными досками и грубой дерюгой, послышался робкий женский голос, читавший Исусову молитву.

– Аминь! – произнес Иов, поднявшись на ноги и крюком посоха откинув неприбитый к доскам край мешковины. – Заходи, голубица, ждал тебя.

– Как ты узнал, отче? – растерянно спросила Хлопова, с оглядкой переступив порог тюремной кельи. – Я никому…

– Чтобы знать и предвидеть, не всегда требуется чудо, иногда достаточно простого наблюдения, – улыбнулся старец и погладил шершавой ладонью голову девушки, накрытую глубокой накидкой темно-багряной обепанечки[58].

Лицо Марии покрывал толстый слой белил, на котором выделялись «соболиные» брови, подведенные сурьмой, красные от румян щеки и ярко-алые губы, подкрашенные помадой, изготовленной умельцами из кремлевской Аптечной палаты. В сумерках тюремной камеры лик молодой девушки больше походил на маску, чем на лицо живого человека, но таковы были обычаи, давно устоявшиеся в имущем обществе, в котором естественность уподоблялась убогости, присущей грубой черни. Иов, как лицо духовное, не одобрял светского щегольства, но, как мудрый человек, мог только сожалеть об утерянной в веках простоте.

– Повиниться пришла, отец Иов! – произнесла девушка, встав на колени перед старцем. – Я невольно стала виновницей твоих бед. Скажи, что мне сделать? Чем помочь?

– Пустое, – отмахнулся монах. – Встань скорее! То, что ты считаешь несчастьем, на самом деле есть промысел Божий, который я с благодарностью принимаю!

– Отче, ты веришь в судьбу? – удивилась Мария.

– Только басурмане верят в судьбу и провидение! – сердито покачал головой Иов. – Господь предведает, но не предопределяет. Бог всегда знает, какие события произойдут, но это не значит, что он назначает эти события. Человек сам творит их по своему невежеству.

– Я не уверена, что в полной мере понимаю то, о чем ты говоришь, отец Иов, – с сомнением в голосе произнесла Хлопова, – но мне почему-то все равно стало легче!

– Отрадно слышать!

Иов улыбнулся и посмотрел на Марию с хитрым прищуром.

– А теперь скажи, милая, зачем ты пришла на самом деле? Ты же не думаешь, что я поверю, будто только желание получить прощение за несуществующую вину привело тебя ко мне?

Багрянец смущения, охватившего девушку, проступил даже через слой белил и румян на лице.

– Мне так неловко, отче! Это правда. Я пришла к тебе не за этим. Вернее, не только за этим…

Девушка на время смолкла, подбирая в уме для себя такие нужные и такие непослушные слова.

– Я в смятении! За последние дни жизнь моя вдругорядь изменилась. Сперва неведомая болезнь. Потом заморские врачи. Дознаватели из Москвы. Знатные вельможи. И вот меня опять зовут царской невестой. Родичи на седьмом небе от счастья. Вновь появилась надежда, а я боюсь! Мне страшно, отец! Я всматриваюсь в себя и вижу только пустоту и мрак. Я словно заточена в клетку, в которой нет ничего, кроме моего одиночества и смертной тоски.

Мария жалобно посмотрела на Иова, но старец молчал, глядя отсутствующим взором куда-то поверх головы собеседницы.

– Что мне делать, отец Иов? Ты все знаешь, все видишь. Что сбудется? Смею ли надеяться на счастье, или оно опять обманет? Скажи, разве много я прошу у Господа? За что он карает меня?

Иов выглядел печальным и отрешенным.

– Ты просишь и много, и мало, – произнес он с грустью в голосе. – Дверь Божия всегда отверста ударяющему в нее, но милость и суд Господень сопряжены между собой, дабы милость не расслабляла, а суд не доводил до отчаяния.

– Но я просила у Бога только счастья. Простого женского счастья!

– Счастье – это выбор. А несчастье – это просто неправильный выбор. Только и всего. Ты просишь совета, но следовать советам значит лишь совершать чужие ошибки вместо своих собственных. Зрячее сердце не нуждается в посреднике.

Задумавшись над услышанным, Хлопова неожиданно для себя со всей ясностью поняла, что старец сказал ей именно то, в чем она сейчас больше всего нуждалась. Неосознанно она всегда знала правду, просто не хотела в нее верить.

– Спаси Христос, отче, я пойду! – произнесла она поспешно. Возможно, даже несколько более поспешно, чем того требовало приличие.

– Иди, голубка, не теряй со мной время, – усмехнулся старик. – Молись – это помогает. Помни, свет в храмине от свечи, а в душе от молитвы.

Мария приложилась к руке старца, подставив свой лоб под его крестное знаменье.

– Ты спросила меня, что должно делать? – произнес Иов на прощание. – Скажу так: слушайся сердца, берегись обмана и не ходи одна после заката!

– Я никуда не хожу после заката, – растерялась Хлопова и, не дождавшись пояснений, молча поклонилась и, развернувшись, направилась к выходу из темницы.

– Хорошо бы тебе вспомнить об этом в нужное время! – нахмурил брови старец и перекрестил спину уходящей девушки.

Глава девятнадцатая

В самое темное и загадочное время суток на границе третьей и четвертой ночной стражи, названной в народе – часом между волком и собакой[59], отца Феону самым бесцеремонным образом растолкал взволнованный игумен Илларий. Лицо настоятеля было перекошено выражением ужаса, смешанного с отвращением. Руки сильно дрожали.

– Отец Феона, – произнес он осипшим голосом, после того как Феона быстро, по-военному, поднялся и привел себя в порядок.

– Беда у нас! Душегубство!

– Кто теперь?

– Отец Симеон. В свинарнике лежит… Вернее, лежит то, что от него осталось!

– Свинарник – это плохо, – покачал головой инок, – следов не сыскать.

– Прошу тебя, отец, сходи, разберись, а меня уволь, право слово. Мне и того, что видел, с лихвой…

Игумен скривил болезненную мину и поспешно зажал рот ладонью. Кадык его судорожно заходил вверх-вниз, а из горла донеслось низкое утробное чавканье пополам с львиным рыком.

Отец Феона не стал больше ничего выяснять. Оставив настоятеля в келье приходить в себя, он надел видавшую виды мантию и, пройдя мимо мирно дремавшего в сенцах Маврикия, вышел в коридор. У дверей кельи, беспокойно почесываясь, стоял монастырский скотник Пантюша, поспешивший сообщить, что именно он был первым нашедшим тело ключника и поднявшим тревогу. Вызвавшись добровольным сопровождающим, он, смакуя подробности, успел поведать, что со своим помощником Фролом менял в свинарнике стропила обвалившейся крыши и так умаялся за день, что спать решил прямо на месте, привычно устроившись в амбаре на мешках с зерном. Однако выспаться на этот раз было не суждено. Среди ночи свиньи устроили между собой жестокую грызню с истошным визгом. Гомон случился такой, словно вся нечисть разом собралась в одном месте.

Рассерженный Пантюша, здоровый сон которого оказался безнадежно испорчен, вышел узнать, в чем дело, и нашел бездыханное тело отца Симеона в окружении двух десятков выпущенных кем-то из стойла свиней. Не без труда, при помощи увесистого дреколья и крепкого словца изгнав с выгула животных, озверевших от вкуса крови и сырого мяса, Пантюша оставил Фрола охранять труп, а сам опрометью побежал с докладом к отцу наместнику.

Пока скотник рассказывал Феоне о случившемся, они успели пересечь Соборную площадь и, отворив скрипучие ворота, зайти на скотный двор. Феона, не торопясь, осмотрелся, стараясь сразу отметить для себя самое примечательное из попавшего на глаза. По опыту он знал, что первый взгляд, по горячим следам, всегда подмечает на месте преступления что-то очень важное, но без должного внимания быстро остывает, оставляя в душе болезненное чувство упущенного.

Выгульный двор был пуст. Только посередине его все еще лежало растерзанное тело отца ключника, превращенное кабаньими клыками в кровавое месиво. Свиньи, закрытые в кошарах, давно успокоились и вели себя вполне миролюбиво. Зато младший скотник Фрол, будучи далеко не самым храбрым представителем рода человеческого, даже вооружившись березовым дрыном, чувствовал себя далеко не уютно. Он сидел на заборе и стучал от страха зубами, стараясь не глядеть на останки, лежащие на земле.

Короткая летняя ночь на севере похожа скорее на обычные сумерки, дремотное забытье между вчера и сегодня. И все же света яркой луны и молочно-серого зарева на восходе, достаточных для того, чтобы смотреть, было недостаточно, чтобы видеть.

– Огня! – потребовал Феона.

Фрол и Пантюша засуетились, снуя по двору с масляными фонарями. Работа их не была напрасной. Скоро свет факелов, вставленных в железные скобы частокола, осветил выгул почти как днем. Впрочем, кажется, лишь для того, чтобы подтвердить слова отца Феоны, утверждавшего в разговоре с отцом наместником, что искать следы вокруг тела, брошенного в свинарнике, дело гиблое. Труп ключника почти утонул в грязной жиже, в которую превратилась земля, изрытая и вспаханная свиными рылами и острыми копытами. Тем не менее после более внимательного осмотра некоторые выводы стали очевидными.

Первое – труп не только не был съеден, на что скорее всего рассчитывали преступники. Времени не хватило даже на то, чтобы изувечить его до неузнаваемости. Определенно душегубцы не знали о трудниках, часто остававшихся в свинарнике на ночь, а значит, либо плохо, либо совсем не разбирались в монастырских делах. То есть людьми они, скорее всего, были пришлыми.

Второе – хлев не был местом убийства отца Симеона. Слишком мало крови было как на самом трупе, так и вокруг него, а между тем Феона, кроме перерезанного горла, насчитал еще десяток глубоких колотых ран. То есть отец Симеон должен был бы утонуть в собственной крови, чего на самом деле не было. Крови в столь массивном теле, которым обладал покойный ключник, оказалось совсем немного. Из чего следовало, что после убийства труп монаха некоторое время лежал где-то в укромном месте и только потом был перенесен в свинарник.

Третье умозаключение разумно дополняло предыдущие – убийц было по меньшей мере двое. Об этом говорил вес отца ключника. Перенести девять пудов мертвой плоти с места убийства до свинарника и при этом не оставить по дороге никаких следов – задача трудновыполнимая для одного даже очень сильного человека.

Закончив с осмотром, Феона резко поднялся на ноги, отряхивая запачканную рясу.

– Нужна тележка, – произнес он, обращаясь к Пантюше и Фролу, все это время с любопытством и суеверным страхом наблюдавшим за его действиями.

– Так, это… – растерянно почесал в затылке Пантюша, – нету такой. Есть носилки. Мы на них корм таскаем.

– Годится, – согласно кивнул Феона, – отнесите тело на ледник.

В следующий момент возникла неловкая заминка. Трудники, робко переглядываясь, остались стоять на месте и не спешили выполнять неприятное поручение.

– Ну? – нахмурился Феона. – В чем дело?

– Он же мертвый! – с ужасом пролепетал Фрол, отступая за спину не менее испуганного Пантюши.

Монах бросил на работников взгляд, полный самых мрачных предзнаменований.

– Думаете, для меня это новость? Или считаете, что он самостоятельно до ледника доберется? Берите и несите, а будут вопросы, скажите – я приказал.

За спиной послышалось тягучее скрипение открываемой калитки и холодный, по-змеиному вкрадчивый голос прошелестел:

– Что здесь происходит, отец честной? Чье это мертвое тело, и кто дал тебе право распоряжаться?

Фрол с Пантюшей, неохотно взявшиеся исполнять указание инока, услышав голос, в недоумении остановились, на краткий миг замерев в самых нелепых позах. Отец Феона медленно обернулся и бросил надменный взгляд на человека, осмелившегося говорить с ним в обители в подобном тоне.

Долговязый пресвитер Варлаам стоял перед открытой настежь калиткой, держа масляный фонарь на вытянутой руке. Напряжение и раздраженность, которые читались в каждом его движении, видимо, сказались на небрежности в одежде всегда подтянутого и опрятного пресвитера. На скотный двор он явился без мантии, в одном подряснике.

– Здесь, отец Варлаам, происходит розыск, ибо сотворилось жестокое душегубство одного из братьев, – сдержанно ответил Феона. – По промыслу Божьему два года я несу послушание дознавателя в этой обители, потому я там, где преступление. А вот что привело сюда тебя, отче?

Варлаам вздрогнул и с неприязнью посмотрел на инока.

– Твоя близость с боярином Шереметевым не дает тебе права дерзить, – произнес он заносчиво, – знай свое место, чернец!

– В чем видишь ты дерзость, отец? Я лишь спросил, почему пришел сюда так поспешно, что даже забыл надеть мантию? И откуда узнал об убийстве? Кто сказал?

Пресвитер почувствовал себя весьма неуютно под пристальным взглядом отца Феоны. Некоторое время он пребывал в смущении. Впрочем, растерянность, если это была она, быстро прошла. Спесиво выпятив губы, Варлаам нехотя объяснился:

– Фома, мой служка, плохо спит по ночам. Он разбудил меня и сказал, что в свинарнике разбушевались свиньи и происходит что-то подозрительное. Я поспешил сюда, разузнать, в чем дело. Этого довольно, отец?

– Вполне, – кивнул Феона, – хотя проще было бы послать самого служку. А теперь, отец, если тебе удалось удовлетворить любопытство, позволь, я продолжу работу?

– Не позволю! – неожиданно жестко заявил пресвитер. – Ты отстранен от исполнения обязанностей дознавателя.

– Кем?

– Законом! В обители происходят непонятные убийства, в том числе и государевых людей, чернец обвинен в колдовстве и чернокнижии. Теперь следствие до выяснения всех обстоятельств должно будет вестись извне, светскими властями. Любой нарушитель сам окажется под следствием. Странно, что ты, законник, забыл это!

Отец Феона промолчал, зато подал голос скотник Пантюша:

– А с отцом Симеоном что? Тут оставить? Сожрут, отродья свинские! Им это сделать, что кадь обоссать!

Отец Феона со скрытой иронией посмотрел на пресвитера.

– И правда, отче, что делать? Не по-христиански как-то. Не поймут православные!

Пресвитер в растерянности прикусил губу и осмотрелся.

– Вы куда его несли?

– На ледник, отец.

– Ну так и несите, – раздраженно махнул он рукой, уходя прочь. – Утром приедет Стромилов, пусть разбирается.

Спустя некоторое время отец Феона, накинув на плечи задубевший от времени овечий кожух, внимательно осматривал в леднике тело отца Симеона, лежащее на высокой дубовой скамье. При свете полудюжины фонарей монах обратил внимание, что удары на теле ключника были нанесены тяжелым боевым ножом с широким обоюдоострым лезвием. Такое оружие не носят ни крестьяне, ни монахи. Это оружие воина или разбойника. Продолжая осмотр, отец Феона заметил, что ногти на руках убитого монаха обломаны до крови, а глубокие ссадины на лице подтвердили догадку, что труп тащили по камням или щебенке. Бросилась в глаза и желтая пыльца пижмы на одежде, которую он в уличных сумерках принял за обычную грязь. Сделанные наблюдения весьма ограничивали поиск места, где совершено было убийство несчастного отца Симеона.

Удовлетворенный проделанной работой отец Феона скинул на пол ненужный уже кожух и вышел из ледника на свежий воздух. Рассвело. Двор был еще пуст, но уже скоро на колокольне звонари должны были ударить в колокола, созывая монастырских насельников на утреннюю службу.

Крепко потерев ладонями осунувшееся от усталости лицо, отец Феона с прищуром посмотрел на появившееся на горизонте солнце, наслаждаясь его теплом, когда краем глаза заметил растрепанного Маврикия, вприпрыжку несущегося по Соборной площади. Послушник бежал, придерживая одной рукой на затылке норовящую слететь с головы старенькую камилавку, второй он призывно махал учителю, желая привлечь к себе его внимание.

Увидев столь потешное зрелище, отец Феона легко догадался, что в обители опять произошло что-то, что требовало его безотлагательного вмешательства.

– Отче, – задыхаясь от бега, выпалил Маврикий, как только смог это сделать внятно. – Несчастье в обители! Невеста царская пропала!

Глава двадцатая

Без лишних церемоний, чеканно-быстрым, по-военному размеренным шагом вошел отец Феона в покои игумена Иллария, властным движением руки упредив желание осоловевшего служки, сидевшего в передних сенях, воспрепятствовать этому. В игуменской моленной на широкой резной лавке, стоящей под красным окном, в мрачном безмолвии сидел боярин Шереметев и терпеливо ожидал, пока Илларий и присоединившийся к нему воевода Стромилов, стоя на коленях у иконостаса, отбивали бесконечные поклоны Спасителю, Богородице и Иоанну Крестителю, молясь за упокой души отца Симеона да за здравие царской невесты Марии Хлоповой.

Терпения опытному дипломату было не занимать, однако, увидев монаха, входящего в комнату, боярин не выдержал и, вскочив на ноги, бросился к старому приятелю.

– Гришка… Григорий Федорович, что происходит? Какой злодей это совершил?

– Ты, Федор Иванович, про душегубство или пропажу Хлоповой толкуешь? – уточнил Феона, несмотря на то, что прекрасно понял, о чем спрашивал его лукавый царедворец.

– А… нет, так-то конечно… – слегка смутился боярин от случайного откровения.

– Только убийство, – добавил он после короткого размышления, – это происшествие местное, а вот пропажа царской невесты – дело государево! Тут головы полетят, никому не поздоровится!

– Напрасно ты так, боярин, – покачал головой Стромилов и, поднявшись с колен, тут же всем телом осел на лавку, жалобно скрипнувшую под немалым весом воеводы. – Два преступления за одну ночь в маленькой обители невольно заставляют думать об их связи между собой. Как мыслишь, отец Феона?

– Полагаю, тут ты прав, Юрий Яковлевич, – согласился монах. – Что известно о пропаже?

Стромилов скривился, как от зубной боли, и беспомощно развел руками.

– Со слов бабки Хлоповой, вчера, отстояв вечерю, Мария сразу легла спать, а утром ее постель оказалась пустой. Служанки ничего не слышали и не могут ничего сказать. Никаких следов. Ничего нет, что хоть как-то могло помочь в розыске. Прямо колдовство, прости Господи!

Стромилов поспешно перекрестился, тайком сплюнул через правое плечо и схватился за серебряную пуговицу на своем кафтане. Федор Шереметев, никогда не отличавшийся ни суеверием, ни особой набожностью, увидев ужимки воеводы, нахмурился.

– Вы вот что, судари мои, ворожбу сюда не впутывайте! Архиепископ Арсений только того и ждет. Лучше думайте, что делать. Вы же знатоки!

– Видимо, не все так думают, – криво усмехнулся отец Феона. – Меня предупредили под страхом темницы, чтобы не лез в расследование, пока старец Иов под судом!

– Это кто же в моей обители такой шустрый? – прервал молитву на полуслове возмущенный игумен. – Часом, не пресвитер Варлаам? Этот прыщ московский во все свой нос сует! Теперь ему мой дознаватель мешает!

– Пустое! – махнул рукой Стромилов. – Если дело только за этим, то дьяк мой Остафий Кувшинов вторую неделю дома лежит, камчюгом[60] разбитый, а меж тем дела его в запустении пребывают. С твоего разрешения, отче, возьму я отца Феону в свои помощники?

– Богоугодное дело, сын мой! На то благословляю! – пылко воскликнул порывистый игумен, сотворив размашистое крестное знамение над головами собеседников, при этом едва не свалив на пол резной аналой с тяжелым рукописным Евангелием.

Смешливый Шереметев коротко прыснул в рукав бархатного кафтана. Стромилов недоуменно пожал плечами:

– Чего смешного?

Затем, оглядев присутствующих, веско закончил:

– Значит, решено!

– Вот и славно! – кивнул отец Феона. – Тогда давай, Юрий Яковлевич, пойдем и посмотрим, что мы имеем?

– Эй, так нечестно! – неожиданно возмутился боярин Шереметев, протестующе размахивая короткими пухлыми руками. – А как же мы?

Боярин встал посередине игуменской моленной, гордо подбоченившись и высоко задрав холеную бороду, аккуратно подрубленную лучшим московским цирюльником, привезенным в обозе.

– Нам с отцом-наместником тоже хочется знать. Так что, Гришка, пойдем вместе! Я правильно говорю, отец Илларий?

Наступила неловкая пауза. Игумен помялся в нерешительности, всем своим видом выражая сомнение.

– Ежели разговор про отца Симеона, то я, пожалуй, воздержусь! Не по мне это!

– А мне вот любопытно! – упрямился боярин.

– Ладно, Федор Иванович, вместе так вместе! – улыбнулся монах и жестом предложил всем участникам разговора устроиться на широкой лавке под красным окном.

Присутствующие без лишних разговоров расселись по местам в ожидании слов монаха. Феона задумчиво прошелся по комнате и, остановившись напротив них, произнес с твердой убежденностью в голосе:

– Пока я не могу объяснить, но точно знаю, что между двумя преступлениями, совершенными ночью в обители, существует прямая связь.

– Твое чутье всем известно! – перебил Шереметев и тут же осекся под пристальным взглядом монаха.

– Так вот, – продолжил Феона, дождавшись тишины, – мы ничего не знаем о пропаже Хлоповой и зацепиться здесь нам не за что. Зато в убийстве отца Симеона преступники не были столь безупречны. Они достаточно наследили. Это дает нам надежду. Распутаем убийство монаха, узнаем, что произошло с царской невестой.

– Не томи, отец Феона, – заерзал на скамье Стромилов, – скажи уже, чего ты выяснил?

Вместо ответа Феона засунул руку за пазуху своей однорядки и вынул оттуда маленькую веточку с желтым цветком.

– Как думаете, друзья, что это?

– Цветок какой-то! – пожал плечами Шереметев.

– Пижма вроде? – подслеповато прищурился игумен Илларий.

– Точно, пижма, – удовлетворенно кивнул отец Феона и передал веточку ничего не понимающему воеводе.

– А еще ее называют дикой рябиной и велесовой травой. Эту веточку я нашел в складках одежды убитого ключника.

– Ну и что с того? Подумаешь, цветок!

Стромилов, равнодушно повертев ветку в руках, вернул ее обратно.

– А то, Юрий Яковлевич, – улыбнулся Феона, принимая цветок обратно, – что растет пижма здесь только в одном месте. В этом месте, думаю, отца Симеона и убили.

Глава двадцать первая

На пустыре рядом со Сторожевой башней были навалены горы щебня и песка. Мастеровые, пару дней назад завершившие ремонт северной части монастырской стены, пока не только не разобрали леса вокруг башни, но даже мусор за собой убирать не торопились, чем весьма возмущали покойного отца Симеона, при любом удобном случае пенявшего строителям на небрежение и нерадивость к порученному делу.

Поредевший «отряд» отца Феоны, без игумена, сославшегося на неотложные дела, обогнув Троицкий собор, вышел к пустырю. Шли они со стороны северных ворот, пройдя между большой кучей старой штукатурки, сбитой с внешних стен и покосившимся, полуразобранным забором внутреннего двора.

– А вот и пижма! – воскликнул Шереметев, указывая на дикорастущие заросли желтых цветов, начинавшиеся прямо за забором.

– А вот и место убийства! – согласно кивнул Феона и решительно направился по цветам к месту, где трава была особенно примята.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – здесь произошло преступление. Везде, где трава была вытоптана, виднелись бурые пятна засохшей крови. А там, где предположительно лежало тело, кровь, словно нанесенная малярной кистью, высинила землю плотным слоем.

– Что он здесь делал, один, ночью? – удивленно почесал затылок Стромилов.

Феона улыбнулся одними губами и присел на корточки, зорко озираясь по сторонам.

– Хороший вопрос! Надеюсь, в свое время узнаем. Сейчас нам важнее другое – узнать, от кого он бежал?

– А он бежал?

– Определенно. Здесь убийцы его настигли.

Едва заметные в примятой траве следы обуви вели к одинокой старой лиственнице, растущей в десяти саженях от Сторожевой башни. Ствол ее лет двадцать назад был расщеплен молнией почти пополам. Почему дерево не было срублено, оставалось только гадать. Подойдя к покалеченной лиственнице, Феона обошел ее кругом, внимательно изучая каждую мелочь, попадающуюся на глаза.

– Ну? – не выдержал боярин Шереметев. – Чего тут, Гриня? Не томи, изверг!

– Он был здесь! – уверенно заявил Феона своим спутникам.

– Прятался? – встрепенулся заскучавший было Стромилов.

– Возможно, – пожал плечами монах, – а может, наоборот, прятал.

Отец Феона неожиданно легко для своих лет вскарабкался на дерево и запустил руку в расщелину разбитого молнией ствола. Покопавшись, сперва он извлек из дупла скомканный кусок какой-то старой дерюги, а за ней небольшой сверток из ярко-красного аксамита, перетянутого крест-накрест плетеным кожаным шнуром. Монах по-мальчишески резво спрыгнул на землю, держа сверток в вытянутой руке.

– Говорят, вчера отец Симеон о чем-то спорил со старцем Иовом?

– Ну как спорил? – неуверенно покачал головой Стромилов. – Со слов игумена Иллария, скорее старец стращал отца ключника.

– Чем же это?

– Обещал что-то найти в его келье.

– Видимо, это?

Отец Феона положил находку на землю и осторожно развернул ее. Блеск золота и драгоценных камней смутил души присутствующих мирян, оставив монаха совершенно равнодушным к увиденному богатству, точно он заранее знал о содержимом спрятанного отцом Симеоном свертка.

– Вот тебе и отец ключник! – растерянно произнес Стромилов, не в силах отвести взгляда от найденного клада. – Откуда? Неужто обнес обитель, святой отец?

– Не думаю, – без колебаний ответил Феона. – Расчеты в монастыре ведутся медью, в лучшем случае – серебром. А тут золотые монеты и украшения, которые ключнику негде взять в обители. Видимо, это личные сбережения. Он вроде из богатых костромских купцов? Говорят, в гостиной сотне числился. В общем, денежки водились!

– Зачем тогда их прятать?

– По нашему уставу монаху не разрешено иметь при себе ничего ценного. После слов старца ключник, скорее всего испугавшись обыска, решил надежней схоронить сокровища, а нашел свою смерть!

– Так это что получается? – расстроился Шереметев. – Обычное ограбление, что ли? Где тогда Хлопова?

– Не спеши, Федор Иванович, – успокоил друга отец Феона. – Будь это грабители, забрали бы все вчистую, а здесь все на месте! Нет, ключник что-то видел. Кого-то он спугнул ненароком, за что и был убит!

Отец Феона вдруг замолчал, взволнованный мелькнувшей мыслью, и неожиданно, выставив перед собой руки, упал ничком на мягкий мох, растущий под лиственницей. Без лишних раздумий его спутники рухнули рядом, прикрыв головы руками, точно в ожидании летящей картечи. Но быстро сообразив, что никакой опасности нет, они пристыженно осмотрелись и уселись на траву, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Отец Феона все еще лежал на земле, внимательно разглядывая окрестность вокруг Сторожевой башни.

– Гришка, змей, ты чего пугаешь? – обиженно проворчал Шереметев, слегка двинув приятеля кулаком в бок. – У меня от страха чуть штаны не оттопырило! Сам знаешь, после Ржева я от любого шороха вздрагиваю.

– Прости, Федор Иванович, не учел, – извинился Феона, не оборачиваясь, и добавил: – Там что-то блестит.

– Где?

– Там! – Монах махнул рукой в сторону Сторожевой башни и, поднявшись на ноги, быстрым шагом направился в указанную сторону. Шереметев и Стромилов, озадаченно переглядываясь, последовали за ним.

Не доходя пары шагов до распахнутых настежь дверей башни, отец Феона наклонился и поднял с земли золотой крест-мощевик. Именно его блеск и увидел монах, лежа под деревом.

– Я узнаю его! – оживился Шереметев. – Енколпий[61] Марии Хлоповой!

– Я тоже его узнал! – согласился монах, разглядывая реликвию, лежащую на ладони.

– А ты откуда? Я, например, сам его видел!

– А я ей пять лет назад его отдал.

Отец Феона вдруг понял, что был излишне резок.

– Этот мощевик раньше принадлежал отцу Афанасию, иноку Свято-Троицкой лавры, – смягчив тон, пояснил он.

– Продолжай, коли начал! – развел руками обескураженный боярин.

– Долгая история, – отмахнулся монах, – как-нибудь потом, когда время будет! Сейчас важно то, что Мария Хлопова приходила сюда ночью. Вот тебе, Юрий Яковлевич, и долгожданный след.

Стромилов, сделав страшные глаза, бросился в открытые двери Сторожевой башни. Феона и Шереметев, не сговариваясь, последовали за ним. Внутри только что отремонтированного строения все еще пахло гашеной известью, обожженной глиной и побелкой. Кругом валялись осколки битого кирпича, сломанные доски и куски застывшего строительного раствора. Они тщательным образом осмотрели каждую пядь Сторожевой башни, однако никаких следов пропавшей девушки обнаружить так и не удалось. Сильно разочарованные неудачными поисками, все трое вышли наружу и присели на каменную площадку перед дверью.

– Ничего, – успокоил своих спутников отец Феона, – кое-что мы узнали!

Монах на мгновенье задумался, глядя на строительный мусор под своими ногами, и неспешно продолжил, подбирая слова:

– Сегодня ночью преступники каким-то пока неизвестным нам способом выманили девицу из дома. Скорее всего, было их двое. Один сопровождал Хлопову до пустыря, другой поджидал уже на месте. Из этого я заключаю, что преступники могли быть знакомы Марии и не вызывать у нее опасений. Это предположение весьма ограничивает круг подозреваемых.

– Согласен! – кивнул Стромилов, для себя мысленно уже очерчивая этот круг.

– Далее, – продолжил Феона, – на пустыре похитители нападают и крадут Хлопову, это видит несчастный отец Симеон, пришедший на пустырь спрятать свои сокровища. Каким-то образом он выдает свое присутствие, за что и расплачивается собственной жизнью…

– Видимо, нас можно поздравить? – съехидничал боярин Шереметев, горько усмехаясь. – Преступление раскрыто по горячим следам! Остается объяснить людям, где царская невеста?

– Не торопись, Федор Иванович, со временем узнаем и это, – попробовал утешить его отец Феона.

Боярин в ответ только хлопнул себя по толстым ляжкам и вскочил на ноги.

– Нет у нас времени, Гриша! Ее срочно надо найти!

– Найдем!

– Мне бы вашу уверенность. Ладно, ищите, иначе, предвижу заранее, полетят наши головы в корзину палача!

Шереметев грузно развернулся и медленно направился к выходу.

– Ты куда? – окликнул его Феона.

– Пойду своих успокою, заодно и горластое семейство царской невесты навещу. Они, известное дело, всех уже на уши поставили. Непременно и царю отписали.

– Только смотри, Федька, о том, что здесь видел и слышал, – молчок! Это важно, понимаешь?

– Не дите. Свой разум имеется. Чего зря воздух гонять? – не оборачиваясь, отмахнулся Шереметев и скрылся за скрипучей воротиной покосившегося забора.

Оставшись вдвоем, Стромилов бросил на Феону выжидающий взгляд, но, не дождавшись от монаха никаких слов, спросил первым:

– Чего будем делать, отче?

– Искать! – коротко бросил Феона и, что-то прикинув в уме, добавил, по-дружески положив свою широкую ладонь на плечо воеводе:

– Давай сделаем так, Юрий Яковлевич. Сейчас ты вернешься в город и начнешь решительно и оглушительно громко искать царскую невесту в Устюге и его окрестностях. Везде, где посчитаешь возможным. Главное – подальше от монастыря.

– Загадками говоришь, отче. Объясни, зачем?

– Я думаю, что девушка все еще спрятана в обители.

– Откуда такая уверенность?

– Не стали бы похитители еще раз искушать судьбу и вывозить Хлопову из монастыря после того, как опростоволосились с отцом Симеоном. Скорее всего – затаились и ждут!

– Не знаю, – скривился воевода, точно внезапно почувствовал острую зубную боль, – что-то ты намудрил, отец Феона. Они из здорового мужика сито сделали и к свиньям бросили. Что им какая-то девка? Могли уже убить и прикопать в ближайшем леске или в воду сбросить. А, может, везут тайными тропами в сторону Кичмень-городка.

– Могли, конечно, – охотно согласился монах, – а кто тебе мешает проверить? Главное, не приближайся к монастырю без особой нужды. Когда потребуется, я сам тебя позову.

Стромилов помялся, принимая непростое для себя решение. Наконец с сомнением произнес:

– Хорошо, а что сам будешь делать в это время?

– Хочу проверить возникшее у меня подозрение по поводу того, кто может стоять за этими преступлениями. Если я прав, то противник наш – изувер убежденный и неисправимый. Даже страшно подумать, что он может сделать с несчастной девушкой, попавшей ему в лапы!

– Опять тени прошлого? – насторожился воевода.

– Угадал, – кивнул Феона. – Очень далекого прошлого!

Глава двадцать вторая

Во время вседневной Утрени, когда насельники и гости обители находились в храме и упоенно возносили молитвенные прошения Великой ектеньи[62], отец Феона, сопровождаемый незаменимым Маврикием, украдкой пробрался к избам-кельям, расположенным у монастырской стены со стороны пяти аспид Троицкого собора. Первая в ряду изб, если направляться к ним от Северных ворот, с недавних пор служила временным обиталищем пресвитера Варлаама. Именно она вызвала особое любопытство отца Феоны, без лишних размышлений решившегося на тайный досмотр чужих покоев. По обыкновению в обители кельи никогда не закрывались на замки и засовы. Считалось, что честному иноку нечего скрывать от монастырской братии. Но всегда готовый к различным неожиданностям отец Феона, прежде чем открыть дверь, на всякий случай внимательно изучил дверной косяк. Как выяснилось, предусмотрительность его была отнюдь не лишней. У самого порога он заметил тонкий человеческий волос, посаженный на два маленьких кусочка желтого воска. Откроешь дверь, и хозяин точно будет знать, что без него в доме побывал незваный гость. Сразу возникал вопрос – зачем монаху такие предосторожности, если ему нечего скрывать?

Открыв секрет Варлаама, Феона, приглушив до шепота свой зычный голос, дал указание Маврикию сторожить вход и вернуть на место сорванную «печать», а сам осторожно, стараясь не шуметь, проник вовнутрь избы. Холодные сени любопытства не будили, поскольку в них, кроме скрипучей лежанки и рваного пестеря[63], ничего не было. Зато горница, где жил отец Варлаам, напротив, вызывала живейший интерес. Видимо, пресвитер привык жить на широкую ногу даже вдали от дома.

Часть кельи занимала большая каменная печь, сложенная по северному обычаю «насухо», без скрепляющего раствора. Рядом с печью стоял широкий одр под сенью из роскошного червленого атласа. Полдюжины пуховых перин, пышной кипой лежащих на пресвитерском ложе, говорили о том, что Варлаам – радетель строгой монашеской аскезы – наедине с собой отступал от заявленных правил и любил понежиться в мягкой постели. Само по себе это не было преступлением, в монастырях жили всякие люди, отличные друг от друга и достатком, и нравственной мерой. Однако очевидное двуличие пресвитера насторожило и в то же время убедило монаха в обоснованности собственного проступка. Отбросив последние сомнения, он продолжил осмотр.

Обычный стол Варлааму заменяла изящная конторка на резных ножках, снабженная надстройкой с многочисленными полками и ящиками, инкрустированными перламутром и сусальным золотом. Рядом стояли два массивных на вид английских стула с высокими спинками и несколько сундуков, набитых предметами, к монашеской жизни имеющими весьма отдаленное отношение.

Отцу Феоне показалось странным то обстоятельство, что в келье у пресвитера не было ни одной книги, кроме потрепанной псалтыри, лежащей на аналое. Вероятно, они находились в одном из многочисленных ларцов, стоявших под косящатым окном[64], в том месте, где обычно располагались лавки-лежанки. Монах решил не забивать голову второстепенными вопросами и, по возможности, проверить свою догадку потом, если хватит времени. Сейчас же, покончив с беглым осмотром, Феона первым делом направился к камени[65]. Его тонкий нюх сразу уловил едва различимый запах гари, исходящий от печки.

Это было весьма подозрительно, поскольку на Руси печи топили с Покрова[66] до Благовещенья[67], а никак не в конце июля. Сняв заслонку, отец Феона сунулся в самое горнило, но ничего, кроме горки свежего пепла, не нашел. Единственное, что было очевидно – в печи недавно жгли что-то объемное и легко воспламеняющееся, вроде тюка одежды.

Кряхтя от неудобства, монах выбрался наружу и, вытирая руки о прихваченный в сенях льняной сударь[68], подошел к конторке пресвитера, откинул лощеную крышку и, усевшись верхом на стул, самым тщательным образом осмотрел заморскую безделицу. По своему опыту он знал, что такие кабинеты нередко имели какую-нибудь хитрость. Поочередно проверив многочисленные ящики и полки, он не нашел в них ничего примечательного, но вот бюро, обтянутое мягкой телячьей кожей, вызвало любопытство. Ровно посередине столешницы находился прямоугольник размером две на три четверти[69] с едва отличимым по краям зазором толщиной едва ли в половину человеческого волоса. Сомнений не оставалось – это тайник. В поисках его скрытого механизма Феона обратил внимание, что единственным бесполезным элементом конторки служила перламутровая розетка на левой боковой стенке, в то время как на правой такой не было.

Феона осторожно потрогал ее руками и мягко потянул вниз. Розетка тихо щелкнула и легко поддалась. Монах испугался, что сломал хрупкую вещицу, но оказалось, розетка служила обычным рычагом запирающего устройства. Потайной ящик бесшумно выдвинулся из бюро на высоту не менее шести вершков и замер. Представлял он из себя большой деревянный ларец с плоской крышкой, обтянутой телячьей кожей. Запирался ларец врезным замком, судя по всему, не очень сложной конструкции.

В связи с особенностями былой службы отцу Феоне не составило большого труда открыть сундук при помощи сапожного шила и гнутого гвоздя, найденных в берестяном пестере, пылившемся в сенях. Замок жалобно лязгнул и легко поддался, уступая сноровке инока. Откинув тяжелую крышку, Феона заглянул внутрь. На дне ларца лежал сверток из черного французского бархата, за аршин которого торговец на рынке свободно мог запросить целый рубль. Вытащив сверток, отец Феона осторожно развернул материю и не сдержал удивленного возгласа. Он держал в руках книгу, в переплетной крышке из дубленой кожи пепельного цвета, подозрительно похожей на человеческую.

– Liber Juratus Honorii, – прочитал Феона название, вдавленное золотыми буквами в переплет.

Гримуар Гонория – магический трактат, по слухам, написанный загадочным Гонорием Фивом, могущественным чародеем, пятьсот лет назад ставшим римским понтификом Гонорием III. Феона не раз слышал об этом бесовском сочинении, но наяву видел его впервые. Знающие люди говорили, будто в книге утверждалось, что христианская церковь придумана дьяволом с целью отвратить людей от ценностей магии, которая в своих проявлениях способна решать бесконечное множество вопросов от спасения души до простой поимки воров и поиска сокровищ. Говорили, что в ней содержится много наставлений о том, как правильно колдовать и призывать демонов, а также выполнять иные магические деяния. Утверждали также, что «хозяин» гримуара за свою жизнь мог изготовить не более трех списков для передачи достойным, а ежели таковых не было, то унести их с собою в могилу, иначе большие несчастья могли пасть на голову тех, кто по незнанию попытался бы овладеть содержащимися в трактате секретами, ибо по заверениям, сделанным в книге, нечестивец не в силах овладеть магическим искусством, потому что духи против воли могут покориться только человеку с чистой душой.

– Интересно, зачем духовному лицу держать у себя такую опасную книгу, даже не открывая ее? Половина страниц слиплись от времени!

Феона в задумчивости листал пожелтевшие страницы, оставаясь равнодушным к загадочным знакам и магическим пентаклям, изображенным на них. Закончив с книгой, он отложил ее в сторону и принялся изучать сам ларец. Первое, что бросалось в глаза, – расстояние от дна до верхнего края ларца составляло едва ли две трети от высоты внешней стенки. Было очевидно, что сундучок имел двойное дно, но найти механизм, позволявший вскрыть его без применения грубой силы, Феона долго не мог. Он перепробовал все возможные способы, о которых знал или догадывался, заново осмотрел каждый вершок ларца и конторки, но все напрасно. Потайной ящик никак не хотел открываться.

Феона прервал безрезультатный поиск. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул и начал заново. Первым делом он проверил замок и тут заметил, что механизм, несмотря на кажущуюся простоту, представлял из себя значительно более хитрое устройство. Крышка ларца открывалась двойным оборотом ключа против часовой стрелки, а закрывалась в обратную сторону. Ничего сложного в этом не было, но, если попробовать повернуть замок по часовой стрелке и только потом опустить крышку ларца, тут же срабатывало скрытое приспособление, резко выталкивающее наружу небольшой потайной ящик, за которым находился второй, точно такой же, отделенный от первого только тонкой перегородкой.

В первом ящике лежали какие-то писцовые выписи и жалованные грамоты, не имеющие прямого отношения к делу и поэтому не заинтересовавшие отца Феону, зато во втором ящике оказалось прелюбопытное письмо, чтение которого с первых строк увлекло монаха с головой. А написано в письме было следующее:

«Милостивый мой государь, отче Варлааме! Здравствуй о Господе Боге с приятными твоими на многа лета. Егда узнали мы в Великой Мясоед[70], что по государеву, цареву и великого князя Михаила Федоровича всея России указу послан ты допрашивать о здоровье бывшей царевой невесты Марии Хлоповой, то, считая тебя мужем возвышенным, богоревнивым и государю нашему до смерти верным, упредить хотим. Стало нам известно, что отставной стрелец Федька Григорьев, что жил на Рожественой улице на монастыре у Николы Божедомского, на третьей неделе Великого поста говорил, сторожил де он Хлопову в ссылке в Тобольске городе и подслушал, как оная девица похвалялась, будто умеет килы[71] привязывать для приворота мужей благородных. Оное исполняла она не единожды. А килы присаживала так: давала пить в питье траву: имя той травы – вопь, ростет при болоте; и как давала испить, тот человек начинал воровать с ней блудом. А как ей с тем мужем воровать более не хотелось, то отсадить килу была у нее другая трава – малюк; и как давала испить ее, то киловатый человек сразу тужить по ней переставал и все забывал будто и не было ничего! Милостивый государь наш царь и великий князь Михаил Федорович навету не поверил и повелел Федьку Григорьева на пытках жечь огнем три раза после чего сослать в Сибирский город на Тару. Однако есть еще люди, которые готовы сказать за собою государево великое дело о том, что царь опоен травой приворотной, но боятся страшной мести нечестивой ведьмы. Теперь, отче, ты понимаешь, что блудницу допустить до царского престола николи невозможно, ибо будет нам всем худо от того и государству нашему полное разорение наступит.

При сем желаю тебе государю моему от Господа Бога здравия и всех благ!»

Письмо не было подписано, но Феона и без подписи понял, чья рука незримо стояла за небольшим листком, написанным мелким женским почерком. Теперь в предложенной ему головоломке многое, ранее непонятное, стало складываться в единое целое.

Монах еще раз осмотрелся вокруг, соображая, что могло ускользнуть от его взгляда. Никаких новых мыслей не возникло, значит, пора было уходить. Проходя мимо аналоя, монах скорее из простого любопытства, нежели по промыслу Божьему взял в руки псалтырь и раскрыл на первой попавшейся странице. Это был 68 псалом Давида. «За тех, кто переменится». Псалом оказался заложен небольшим синодиком[72], бегло пробежав который, Феона замер как вкопанный. Это был странный синодик, где в графе «За здравие» не было ни одного имени, зато в графе «За упокой» их было сразу восемь. Все имена были женские. Первые три из них, в той же последовательности, не давали покоя его памяти вот уже четырнадцать лет. Акулина, Серафима и Ольга. Первые три из восьми!

Глава двадцать третья

Лета 7115-го. Июня в 10 день[73] главный судья Старого Земского двора Григорий Федорович Образцов ни свет ни заря уже сидел в приказной избе за большим дубовым столом, накрытым плотным зеленым сукном, и с тревогой на лице перебирал воеводские отписки и донесения с мест. Беспокойство его было обоснованным. Смутное время наступило. Раздор, мятеж и крамола разрывали на части недавно еще крепкое тело державы русской, оставленной пресекшимся родом Даниловичей[74] если не в благоденствии, то в добром здравии.

Но так только казалось. Два года прошло, как москвичи с восторгом встречали названного Димитрия[75], венчав его на царство, а год спустя прирезали заодно со всеми приехавшими с ним поляками. Но смута от того не утихла. Взамен одного убитого самозванца появились десятки новых. Города и целые уезды отказывались подчиняться центральным властям, переходя на сторону проходимцев, имевших наглость и силу объявлять себя наследниками престола или их военными представителями.

Налоги и подати собирались туго. Держава несла большие убытки, а кругом шла война, которая забирала и без того невеликие средства опустошенной казны. И как всегда во времена народного брожения, когда власть не могла обеспечить людям привычный уклад, города наполнились всякого рода лихими людьми, которым закон не писан. Образцов крепкой рукой еще держал порядок в Москве, но каждый день количество пьяных драк, грабежей, разбоев, воровства и распутства неуклонно увеличивалось. Решеточные приказчики[76] докладывали о том, что разбойные ватаги, не сильно таясь, по ночам нападали на вооруженных сторожей и разбирали уличные рогатки. Что дальше, одному Богу было ведомо.

Смута нарастала. Новости не радовали. Из Старицы сообщили о смерти патриарха Иова, сильно болевшего последние два года. Осведомитель из Варшавы писал, что королевские войска разбили мятежных шляхтичей-рокошан в битве под Гузувом, в конце послания добавив насмешливо, что бой закончился скорее поркой, чем избиением! Из этого, однако, следовало, что с окончанием «рокоши»[77] в Речи Посполитой высвобождались тысячи вооруженных голошмыг, всегда готовых рискнуть жизнью ради грабежа и легкой наживы. Русская смута вселяла в них большие надежды. Словно в подтверждение этой мысли пришло известие от второго воеводы из Стародуба, где объявился новый претендент на русский престол, называвший себя «чудом спасшимся царем Дмитрием». К городу он подступил с отрядами казаков и польских шляхтичей. Воевода сообщил, что, по слухам, самозванец прибыл из Речи Посполитой, где до того сидел в тюрьме, а поддерживали его в стремлении захватить московский трон не только польские магнаты, но и многие русские бояре, недовольные Шуйским. У него уже и патриарх свой появился в лице ростовского митрополита Филарета Романова. Эта новость была весьма тревожная.

Впрочем, кажется, не все было мазано черным в тот день, следующая новость заставила Образцова немного приободриться. Он пробежал послание глазами и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на дьяка Ивана Болотникова, второй день корпевшего за соседним столом над отпиской государю о сборе с московских черных сотен и слобод мостовых и решеточных денег. Работа шла с трудом. Дьяк и сам домой не уходил и подьячих, боявшихся его как огня, все время подле себя держал.

– Слышал, Иван Иванович, тезку твоего молодой князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский на Вороньей реке чисто под орех разделал. Теперь гонит его к Туле. Думаю, конец мятежа близок. Сам государь с войском к Туле отбыл. Хочет лично Болотникова в плен взять.

Дьяк поднял на судью усталые, красные от бессонницы глаза и сплюнул от досады себе под ноги.

– Надеюсь, живым возьмут, допросят с пристрастием и на кол посадят? Кто таков? Что за гусь? Мы, Болотниковы, – дворяне московские, испокон века государям верой и правдой служим. А тут на тебе, тоже Болотников! Мне, может быть, перед царем неловко!

Образцов улыбнулся, слушая жалобы дьяка.

– Так, Иван Иванович, он же тоже не просто погулять вышел. Говорит, царю служит, обещает показать, как только тот из Польши вернется, а пока суд да дело, на всякий случай, таскает с собой упыря, которого царевичем Петром[78] величает.

– Чтоб им повылазило? Покоя нет! – покачал головой степенный Болотников и попытался было вернуться к отписке государю, но, видимо, не судьба была ему сегодня закончить начатое еще с вечера. В сенях раздался страшный грохот падающей на пол медной утвари, и в горницу ворвался задохнувшийся от быстрого бега второй дьяк Земского приказа Иван Степанов.

– Григорий Федорович, – с порога заорал он, едва продышавшись, – в Патриаршей Козьей слободе опять бабу зарезали, насмерть! С Масленицы третья уже!

– Где теперь?

– На углу Спиридоновки и Гранатного.

Образцов резким движением бросил гусиное перо в чернильницу и буквально приковал дьяка к двери пронзительным взглядом своих глубоко посаженных зеленых глаз.

– Говори толком. С подробностями.

– Да не знаю я подробностей, – развел руками расстроенный Степанов, – решеточный приказчик из Никитской черной сотни сообщил. Сам толком ничего не знает, только глазами хлопает, чугун!

Образцов встал с места, оправил кафтан и решительно направился к выходу, бросив по дороге:

– Болотников – на хозяйстве. Заодно проведай, не соблаговолит ли Дмитрий Юрьевич[79] на службу явиться? Степанов – со мной пошли!

Москва проснулась и давно шумела во все свои бесчисленные луженые глотки. Воскресенский мост, около которого стояло здание Земского приказа, в этом отношении выделялся в худшую сторону среди всех остальных торжищ города. Сказывалось выгодное место и большая конкуренция. Лавочники, лотошники, коробейники и прочие шкуродеры всех мастей наперебой предлагали свои товары и услуги. Развязно и грубо хватали прохожих за полы одежды, едва ли не силком пытаясь накормить их пирогами, блинами, пряниками и леденцами. Иной из продавцов, доказывая, что его товар лучший в городе, в исступлении больше походил на разбойника с большой дороги. От таких неистовых торговцев испуганные прохожие часто спасались бегством. Мало ли, что у него на уме? Может и прирезать ненароком!

У здания приказа в походных палатках и просто на складных стульях сидело около десятка площадных приказчиков, составлявших за плату всем желающим челобитные, купчие, меновые и другие важные бумаги. Около них всегда толпились помышлявшие закона и справедливости люди со своими большими и малыми делами, а, следовательно, шума они производили не меньше, чем соседствующие с ними лавочники.

Не обращая внимания на бросившихся к нему со всех сторон отставленных приказными подьячими просителей с «неправильными» челобитными, Образцов живо сел в стоящий подле входа крытый возок, дождался, когда в него заберется длинный, как колодезный журавль, дьяк Степанов и приказал вознице ехать на Спиридоновку. Вожжи щелкнули, словно выстрел пищали, кони всхрапнули, и возок, сорвавшись с места, быстро покатил через Воскресенский мост, мимо охотных рядов, Моисеевского монастыря и стрелецкой слободы на Никитскую улицу в сторону Земляного города.

За Никитскими воротами Белого города возок с Образцовым и Степановым, оставив в стороне Бронную слободу, выехал на Спиридоновку и, не доезжая пары сотен шагов до Гранатного двора[80], остановился напротив большого скопления народа, оцепленного нарядом стрельцов из ближайшей Кудринской слободы. Судя по всему, сборище зевак обоего пола, толпившихся за оцеплением, состояло в основном из обитателей рядом расположенных дворцовых и казенных слобод, людей часто праздных, но, как правило, в силу занимаемого положения дворцовой и государевой обслуги весьма осведомленных. Появление возка начальника Земского приказа вызвало у них сильное возбуждение, возобновив утихшие было пересуды.

– Смотри-ка, сам приехал? Значит, будет дело!

– Кто приехал?

– Кто-кто! Образцов! Григорий Федорович!

– Вон оно как! Неужто сам?

– Как есть, сам! Экий ты все же дурень, право слово…

Не обращая внимания на ротозеев, проглядевших на него все глаза, Образцов выбрался из возка и направился к небольшой группе служилых людей, стоявших на краю оврага. По оврагу протекал ручей Черторый, разделявший улицу на две половины, а лет сто назад ставший еще и источником естественного наполнения рва вокруг стен Белого города. Не дожидаясь, пока прибывший судья Земского приказа сам подойдет к ним, от группы служилых отделился молодой человек с непокрытой головой, одетый в скромную однорядку зеленого цвета, и быстрым шагом направился к возку. Образцов узнал Готовцева, одного из объезжих голов[81] Земляного города.

– Доброго здоровья, Григорий Федорович! – учтиво, с поклоном произнес тот, подойдя ближе.

– Доброго… Доброго, Павлуша! – по-отечески тепло кивнул ему Образцов. – Давай, говори, что тут у тебя?

– Так вот, опять убийство!

– Это я знаю! Кого убили-то?

– Бабу купца гостевой сотни Петра Гаврилова, Ольгу, двадцати двух лет!

– Чем купец промышляет?

– Хлебом. У него в Новинском четыре новые мельницы, а на Гранатном собственные палаты на каменном подклете. Вон сидит с сестрой на завалинке.

Готовцев кивнул головой в сторону лохматого мужика средних лет, смахивающего на подросшего птенца лесного филина.

– А чего сидит? – поинтересовался Образцов, бросив короткий взгляд на сидящую парочку.

– Да ругается. Говорит, не даст жену на съезжий двор свезти.

– Ладно, – пожал плечами Образцов, – пойдем тогда взглянем на покойницу.

Они спустились в овраг, на дне которого у самой кромки воды лежало тело, накрытое мокрой рогожей.

Объезжий голова осторожно, держа за край, откинул мешковину в сторону. На земле лежала хорошо одетая молодая женщина с перерезанным горлом и десятком колотых ран на груди и животе. Мокрые пряди длинных черных волос заслоняли часть ее лица, на котором застыло выражение то ли откровенного изумления, то ли внезапного страха.

– Красивая! – сокрушенно покачал головой долговязый Степанов, взглянув на труп поверх голов Образцова и Готовцева.

– Мертвая! – резко бросил его начальник. – Кто нашел тело?

– Караульщик. Чернослободец Федька Дунай.

Готовцев указал пальцем на стоявшего за его спиной молодого парня с бердышом в руках.

– Говори, – кивнул ему Образцов.

Федька Дунай, никак не ожидавший от такого известного в Москве человека внимания к своей скромной персоне, выпучив глаза от чрезмерного усердия, охотно принялся рассказывать свою историю, зайдя для верности издалека.

– Вчера дождь весь день лил, а Черторый после дождя всегда разливается. Ну вот я и пошел проверить, не размыл ли он где берега оврага. Смотрю, а тут баба лежит. Зарезанная!

– Во сколько это было?

– Что?

– Бабу в котором часу нашел?

– Эту бабу? Второй час первой дневной стражи шел[82].

– Откуда знаешь так точно?

– Так утреня закончилась. Народ из церкви домой пошел.

Образцов кивнул головой и повернулся к Готовцеву.

– Следы, думаю, бесполезно искать?

– Какое там, Григорий Федорович, – невесело усмехнулся объезжий голова, – когда мы пришли, тут словно стрелецкий приказ строем прошелся!

– Ну я так и думал. Пойдем тогда с безутешным вдовцом поговорим.

Безутешный Гаврилов выглядел скорее озабоченным, чем опечаленным.

– А чего? – шмыгнул он крючковатым «совиным» носом. – Баба была добрая! Работящая! Мужа уважала, хозяйство берегла! Чего еще надо? Где теперь новую искать? У меня от первой семеро по лавкам сидят, да от этой двое осталось. Тьфу, пропасть!

Купец расстроенно почесал затылок.

– Ты, это, начальник. Ты отдай мне тело. Я хоть похороню ее по-человечески! А то не по-христиански как-то! Грех большой!

– Забирай, Гаврилов, я не против. Только сперва скажи, когда ты жену последний раз видел?

Купец, поднявшийся с завалинки, застыл на месте, вспоминая.

– Так сегодня и видел! – произнес он наконец.

– Когда?

– Утром. Пойду, говорит, в церковь. Я еще удивился. Чего, говорю, посередь седмицы? А она мне: на исповедь. Ушла, и все!

Гаврилов удрученно махнул рукой и неспешно пошел в сторону оврага, сопровождаемый парой дюжих работников с квадратными головами, растущими прямо из плеч. Его сестра, сорвавшись с места, поспешила было за ними, но была остановлена вкрадчивым голосом судьи:

– Милая, останься ненадолго. Хочу пару вопросов тебе задать.

На лице девушки мгновенно отразились охватившие ее замешательство и смятение.

– Петруша! – испуганно воскликнула она, потянувшись к брату рукой.

Гаврилов обернулся, посмотрел на сестру бесцветными глазами и безразлично пожал плечами.

– Надо, Манька, значит надо. Оставайся, небось не обидят.

…Девушка сидела на завалинке, сжавшись в комок, и тревожно озиралась по сторонам.

– Мария, значит?

Голос Образцова звучал мягко и участливо.

– Давай, Маша, рассказывай.

– Что рассказывать?

– Все. Заметил, хмурилась ты, когда брат про жену-покойницу говорил. Не любила, значит, золовку?

– Почему? Показалось тебе, государь мой! Людям часто кажется не то, что есть на самом деле!

Образцов сдвинул брови и положил ладонь на плечо девушки. Его рука была тяжела, как камень.

– Это чужая жена всем девкой кажется. Я говорю только то, о чем ведаю!

Мария побледнела как полотно и замахала на судью руками.

– Господи Исусе! Откуда ты знаешь? Я никому не говорила!

– О чем не говорила?

На миг воцарилась неловкая тишина. Образцов выглядел не менее изумленным, чем сама девушка, а та вдруг со всей очевидностью поняла, что проговорилась и теперь этот страшный судья со стальным взглядом и мягким голосом вытянет из нее все, что захочет. Она сглотнула сухой комок в горле и, опустив голову, тихо произнесла:

– Об Ольге. Бог ее наказал! Нечего было чужих женихов уводить!

– Рассказывай, рассказывай, милая!

– А чего тут рассказывать? Потаскухой была моя золовка. Подсторожила их на сеновале. Миловались, голубки!

– Кто, Ольга и твой суженый?

– Да. Я им тогда прямо сказала, либо они винятся и каются, либо все брату расскажу.

– И твоя золовка пошла на исповедь?

– Конечно. А куда ей деваться? Ты же судья, знаешь, что за супружнюю измену бывает!

Образцов в задумчивости скрестил на груди руки, размышляя над услышанным.

– А скажи, милая, кто такой твой жених?

Девушка задрожала и со страхом отпрянула назад, едва не ударившись головой об венец дома.

– Зачем тебе, господин? Он же не виноват. Богом клянусь! Это все Олька, волочайка беспутная!

– Позволь мне решать, кто виноват, а кто нет, – с нажимом в голосе ответил Образцов. – А имя я все равно узнаю. С тобой или без тебя. Второе – хуже, ибо я могу заподозрить тебя в причастности к смерти жены твоего брата.

– Я не убивала! Честное слово!

– Тем более нечего бояться. Говори, девка, или пойдешь к Готовцеву на съезжий двор, а там умеют языки развязывать.

Мария затравленно огляделась по сторонам и едва слышно прошептала, старательно избегая пронзительного взгляда судьи:

– Родькой кличут. Купца Семена Облезова сын. У них на Пресне пристань и торговые лабазы.

Образцов зябко, одними губами, улыбнулся и погладил девушку по русой голове.

– Ну вот, красавица, и не страшно совсем. А теперь иди домой к брату. Понадобишься – позовем.

Он поднялся с завалинки и решительно направился к возку, молчаливым кивком головы предлагая дьяку и объезжему голове последовать за ним.

Глава двадцать четвертая

Родька Облезов оказался обычным заовинником[83]. Высокий, статный, с ямочками на щеках, пухлыми губами «дудочкой» и влажными голубыми глазами. Бабы таких любят! Когда на Пресненский причал явились дознаватели с расспросами об Ольге и Марии Гавриловых, парень с перепугу начал все отрицать, но, услышав слова Готовцева о дыбе на съезжем дворе, с легкой душой во всем признался, при этом от страха едва не наговорив на себя лишнего.

На деле жесткий разговор с рыдающим от щемящей жалости к себе женолюбцем ничего нового в расследовании не дал. Последние подозрения на его счет рассеялись, когда две дюжины не сильно благоволивших к хозяйскому сыну артельных крючников подтвердили безотлучное нахождение Родьки на пристани в интересующее дознавателей время.

– Не скули, кобель, сегодня легко отделался, но я тебя запомню, следующий раз одной устыдительной беседой с попом не отделаешься!

Готовцев погрозил Родьке внушительным кулаком и быстрым шагом пустился догонять ушедших вперед товарищей.

Образцов стоял на широком мосту, перекинутом через Пресненские пруды, и размышлял, облокотившись на изъеденные короедом поручни.

– Ну что, Ванька? – произнес он, обращаясь к Степанову. – Коли нахрапом взять не получилось, давай начнем с начала. Проведаем родню остальных жертв нашего душегуба?

– Я не против, – пожал плечами дьяк.

Подошел Готовцев и встал рядом со Степановым.

– Всех не получится, Григорий Федорович.

– Это почему?

– У нас три пострадальца! Первая – Акулина, баба тяглеца Устюжской полусотни Ермошки Бузыги, вторая – Серафима, жена неслужилого сына боярского Макарки Медведева, а третья, стало быть, сегодня убитая Ольга, женка торгового человека Петрашки Гаврилова.

Готовцев прокашлялся в кулак и замолчал.

– Это мы запомнили, дальше что? – развел руками Образцов.

– А то, что, почитай, с Пасхи дом Бузыги пустым стоит!

– И где же хозяин?

– Да леший его знает! Он мастером на пороховой мельнице в Драгомиловских пороховых погребах служил. Пил как лошадь. Оно понятно – работа такая!

– Это что же за работа – пить как лошадь?

Готовцев всей пятерней почесал лоб под надвинутой на брови шапкой.

– На мельнице пара саженных жерновов – в триста пудов каждый – пороховую смесь перетирают, а чтобы не рвануло, смесь мастер вином из лейки поливает. На одну закладку четверть ведра уходит. Хочешь не хочешь, а пристрастишься к дармовому зелью. Я не осуждаю! Мужик, как баба померла, совсем затужил! Один, детей нет. Может, и околел где-нибудь под забором.

– Ишь ты, не знал! – покачал головой Образцов. – Ну а вторая, Серафима, у нее родичи есть?

– Эти есть, – оживился объезжий голова, – в Кречетниках, на Сторожевой проживают. Тут рядом совсем!

– Ну так пошли!

Некогда добротный дом Медведевых, стоявший в конце Сторожевой улицы, нес на себе следы хозяйского оскудения, близкого к обнищанию. Конопатая и курносая дворовая девка, встретившая незваных гостей у калитки, сверкая голыми пятками, убежала в дом, не проронив при этом ни слова. Вместо нее на пороге появился молодой человек лет двадцати, опрятно, но весьма скромно одетый. Юноша оказался племянником хозяина. Он учтиво поинтересовался, с кем имеет честь говорить, а узнав, невольно вздрогнул и едва заметно побледнел. Впрочем, уже в следующий миг от былой растерянности не осталось и следа. Он провел сыщиков на хозяйскую половину дома, по дороге извинившись за дядю, давно прикованного к постели и не имевшего возможности встретить их лично.

– Кто там, Мишаня? – раздался из горницы сдавленный голос очень больного человека.

– Гости у нас из Земского приказа. Хотят о тете поговорить.

– А чего? Знать, не договорили прошлый раз?

Макар Медведев в белоснежном исподнем лежал в красном углу на широкой лавке, заваленной пуховыми подушками. Увидев вошедших, он сделал попытку подняться на локтях, но, сморщившись, откинулся назад с протяжным стоном.

– Простите, государи мои, в другой раз встретил бы вас добрым угощением, да немощь проклятая!

– Не переживай, хозяин, мы к угощениям не сильно привыкшие, – улыбнулся Образцов, входя в горницу.

Услышав голос, больной удивленно поднял брови и радостно улыбнулся.

– Григорий Федорович, ты ли это? Вот не ждал, не гадал!

Образцов с интересом посмотрел на калеку.

– Никак знаешь меня? Откуда?

Медведев только рукой махнул.

– Не признал, воевода? В 99-м[84] служил под твоим началом в отряде Василия Янова, когда мы войско крымского хана Газы Герая из-под Москвы погнали.

Образцов невольно улыбнулся, помянув в мыслях славные дни прошлого.

– Добрая была сеча! Вспомнить приятно! Крымчаков с ногаями 150 тысяч, нас едва ли треть от их числа. Однако зарубились так, что святых выноси! Государь Феодор Иоаннович мне после шубу за пятнадцать рублей пожаловал!

Больной оживился, лихорадочно сверкая глазами на спутников Образцова.

– Да ты скажи, Григорий Федорович, за что пожаловал! Он в поединке до полусмерти посек саблей нурэддина[85] ихнего, Сафу Герая, да привязав к седлу, в полон поволок!

– Ну, не уволок же, – засмеялся Образцов, – ханские сеймены[86] гуртом налетели, отбили царевича. Сам от чертей еле ноги унес. А ты, воин, неужели с тех самых пор горе свое мыкаешь?

– Господь с тобой, Григорий Федорович! – покачал головой Медведев. – Пять лет назад недуг мой приключился. По весне, через полгода после свадьбы с незабвенной моей Серафимой. Соседские мальчишки в Пресненском пруду на льдине катались. Льдина перевернулась, озорники тонуть стали, а я как раз мимо шел. Парней-то я спас, у них даже насморка не получилось, а меня вот расслабило![87]

Он грустно оглядел более чем скромную обстановку своей горницы.

– С тех пор бревном на полатях лежу. Хозяйство в упадок пришло. От деревеньки три двора осталось. Дворня разбежалась. В общем, веселого мало!

– Что же ты молчал? – нахмурился Образцов. – Надо было в Разрядный приказ писать. Царю челобитную. Грамотный, порядок знаешь. Тебе же ноги расслабило, а не голову!

– Нет, – усмехнулся гордый калека, – совестно мне!

– Чего?

– Совестно. Совесть, она первая отличает человека от скота лукавящего! В Москве без меня хватает увечных воинов, Христа ради за черствый хлебушек побирушничающих. А мне-то еще ничего, жить еще можно, вот только зачем? Пока лебедушка моя жива была – знал, а теперь?

По пепельно-серой щеке несчастного стекла скупая мужская слеза, которую он неловким движением руки смахнул на подушку.

– Обидно мне, Григорий Федорович. Не должна была она умереть раньше меня. Несправедливо! Зачем, спрашивается, столько лет нянчилась с убогим калекой, чтобы вот так вот… под забором…

Образцов печально улыбнулся и ободряюще похлопал Медведева по плечу.

– Держись, воин! У тебя нет выбора. Рано или поздно каждый из нас проиграет свою войну, но пока живы, поле боя за нами! Понимаешь, о чем я?

– Понимаю!

– Ну вот и славно! А теперь скажи, что ты помнишь о том дне, когда Серафиму убили?

– Да почти ничего, – ответил Медведев без раздумий, – в беспамятстве был. А когда в себя пришел, объезжий голова новостью оглушил!

– Все так, – подтвердил Готовцев, – я еще подумал, что и этот Богу душу отдаст!

– Ну а домочадцы?

– Да какие? Из дворни одна Фроська рябая осталась да Мишка, племянник, в захребетниках живет. Вот и все домочадцы. Их Готовцев допрашивал.

– Это правда! – еще раз кивнул объезжий голова. – Ничего не знают. Утверждают, что весь день дома были. Вроде не врут?

– Понятно!

Образцов глубоко вздохнул и поднялся с лавки.

– Ладно, герой, отдыхай пока, я подумаю, что могу для тебя сделать.

Медведев вспыхнул как лучина и горделиво задрал голову.

– Не стоит беспокоиться, Григорий Федорович, у меня есть все, что нужно!

– Это уж, Макар, позволь мне решать.

Дружески похлопав Медведева по плечу, Образцов в глубокой задумчивости направился к выходу.

– Григорий Федорович, а можно не за меня, а за племянника попросить? – раздался за спиной робкий голос Медведева. – Миша – парень толковый, только бедный. Ему бы на службу хорошую определиться?

Услышав обращенные к нему слова, Образцов не обернулся, а только молча пожал плечами и вышел за дверь.

Во дворе он дождался поспешивших следом спутников и, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес с сожалением:

– Вот ведь, совсем его не помню! А должен! Бывают такие люди. Их не видишь, не знаешь, они тебя ничем не трогают и сами лишний раз стараются не напоминать о себе. А потом вдруг осознаешь, что именно на таких вот Макарах земля русская и держится!

Образцов в задумчивости погладил холеную, аккуратно подрубленную лучшим московским банщиком бороду, и резко сменил тон разговора.

– Ладно, – произнес жестко, – чувствительность оставим для будущих воспоминаний. Сейчас о деле. Сдается, кое-кто в этом доме недоговаривает…

Закончить он не успел. Громыхая подкованными сапогами, с красного крыльца во двор, словно боясь опоздать, сбежал племянник Медведева Миша.

– Господин судья, – с низким поклоном обратился он к Образцову, – не слушайте дядюшку, он добрый и хочет мне помочь, а я его доброты не заслужил.

– Так. Продолжай.

Образцов, скрестив на груди руки, с холодной улыбкой смотрел на Мишу, точно заранее знал, что тот собирался ему сказать.

– Вот дядя давеча про совесть сказал. Так я не хочу быть скотом лукавящим! Признаться хочу. Не могу больше в себе держать. Виноват я в смерти Серафимы!

– Так это ты ее убил? – удивился дылда Семенов, глядя на юношу поверх голов своих спутников.

Миша вздрогнул и растерянно замотал головой.

– Нет! Я любил ее!

– А она?

– Не знаю. Жалела, наверно? Да у нас с ней и было только раз! А потом она сторонилась меня да плакала в одиночестве. Думала, я не замечаю.

– А в тот день?

– В тот день дяде совсем плохо стало. Не знали, выживет – нет. Серафима все о грехе твердила. Мол, если покаяться ей, то, может, смилуется Господь над дядей и не призовет к себе, а потом собралась и ушла тихо. Больше я ее живой не видел.

– Ушла в церковь?

– Не знаю. Может быть. Она не сказала.

– А если в церковь, то в какую?

– Обыкновенно она к отцу Геннадию ходила, в храм Спиридона Чудотворца на Козьем болоте.

Неожиданно Образцов громко зыкнул, хлопнул в ладоши и удовлетворенно потер их друг о друга.

– Паша, – спросил он у Готовцева, – а в какую церковь ходили Гавриловы?

– Так вроде тоже к Спиридону на Козье болото.

Судья схватил дьяка за рукав кафтана и почти силой утянул в сторону.

– Понимаешь, Степанов?

– Понимаю! Баба блудит от мужа на стороне, потом идет в церковь исповедаться, а там ее батюшка с тесаком поджидает!

– Верно! Ну-ка, Ванька, тащи этого святого отца к нам в приказ. Только не говори ничего. А я здесь закончу и тоже подъеду.

Лицо Степанова озарила радостная улыбка.

– Будет сделано, Григорий Федорович! – заорал он и бросился бежать, по дороге ходульными ногами распугивая кур и уток, мирно гулявших во дворе.

Образцов вернулся к Михаилу Медведеву, стоявшему посередине двора с низко опущенной головой. Он посмотрел на него со смешанным чувством жалости и осуждения.

– К сожалению, твое прегрешение к моему ведомству отношения не имеет. Однако не думай, что священник наложит епитимью, и все закончится. Нет, мой мальчик. Это не закончится никогда! Ты обрек себя на муки, которым никакое отпущение грехов не поможет. Они останутся с тобой, ибо не имеют оправдания. Боль заставляет лгать даже невинных, но ты, поддавшись похоти, не был невинен. Твоя запоздалая правда ничем не лучше лжи. Если ты скажешь дяде правду – убьешь веру, промолчишь – убьешь душу. Это не выбор – это наказание!

Образцов резко развернулся на каблуках и твердым шагом направился к возку, стоявшему у коновязи.

Глава двадцать пятая

Робкий Маврикий до дрожи в коленях извелся, поджидая отца Феону, который, как назло, не спешил покинуть келью пресвитера Варлаама, несмотря на изрядно прошедшее время с момента его проникновения внутрь. Закончилась служба. Монахи потянулись из храма, а учитель так и не появился. Перед мысленным взором встревоженного послушника проносились самые мрачные образы неминуемого разоблачения и последующего прилюдного позора. Не в силах более оставаться простым наблюдателем, ожидающим у моря погоды, Маврикий на цыпочках пробрался к избе и, прижавшись щекой к слюдяному оконцу горницы, начал беспокойно царапать ногтями ставни и деревянную раму окна, в надежде привлечь к себе внимание отца Феоны.

– Отче, отче! – сипло шептал он, всматриваясь в мутное горное стекло, не пропускавшее сквозь себя ничего, кроме яркого солнечного света. Все было тщетно. Изнутри дома не слышно было ни единого звука, зато сзади неожиданно прозвучал шелестящий, вкрадчивый голос отца Варлаама:

– Любопытствуешь, сын мой?

Застигнутый врасплох послушник с воплем подпрыгнул на месте и, обернувшись, плотно прижался спиной к стене дома, точно хотел просочиться сквозь нее незамеченным и неузнанным. Но желание это было нелепым, а стена крепкой, так что Маврикий остался на месте, бестолково хлопая глазами.

– А?

По своему обыкновению холеный и внешне сдержанный пресвитер с подозрением оглядел глупо ухмылявшегося послушника.

– Спрашиваю, какое дело ко мне имеешь?

– Я?

Из-за спины хозяина выглянул всегда невзрачный и темный, как размытая церковная фреска, служка Фома и, округлив глаза от ревностного усердия, истошно заорал на Маврикия:

– Ты чего, михрютка королобый, дурня празднуешь? Тебя вежливо спрашивают, какого рожна тебе надо?

– Так это, – нашелся Маврикий, угоднически кланяясь пресвитеру, – дело у меня к тебе, отче.

– Какое дело?

– Вопрос один! Мучает он меня, отец Варлаам!

– Мучает, говоришь? А почему не задал его старшим монахам в обители? Зачем меня ждал?

Маврикий смущенно хмыкнул, упал на колени и пылко приложился губами к руке пресвитера.

– В монастыре говорят о тебе как о муже ученом и знаменитом! Слышал, будто сам патриарх Филарет Никитич твоими советами не гнушается!

На спесивом и самодовольном лице Варлаама заиграла тщеславная улыбка, очевидно, что незамысловатая лесть послушника легко достигла своей цели.

– Спрашивай, коли так!

– Скажи, отче, является ли грехом непреодолимая тяга к чужим тайнам? Пристало ли такое поведение честному монаху?

Пресвитер с удивлением посмотрел на Маврикия.

– Ты серьезно?

– Господь – свидетель!

– Ну хорошо! Что ты знаешь о грехе, сын мой?

Послушник наморщил лоб и, словно школяр на уроке, выпалил без запинки:

– Грех – это нарушение установленного Богом нравственного закона!

– А если точнее?

Маврикий молчал, растеряно моргая глазами. Пресвитер бросил на него холодный взгляд и улыбнулся, явно наслаждаясь замешательством юноши.

– Грех не является естественным свойством нашей души, – пояснил он, – и сам по себе вообще не существует, поелику не сотворен Всевышним. Иными словами, грех – это обычная порча человеческой природы и коренится в свободной воле людей, злоупотребляющих богоданной свободой. Надеюсь, я удовлетворил твой пытливый ум своим ответом?

Варлаам, едва ли не силой навязав послушнику руку для поцелуя, степенно направился к своей келье. Маврикий заревел молодым бычком и бесстрашно схватил пресвитера за полы рясы.

– Так я не понял, отец, любопытство грех или нет?

Не ожидавший подобной наглости Варлаам принялся забавно брыкаться ногами, отбиваясь от настырного юноши.

– Отпусти, анафема! Само любопытство – не грех. Греховны бывают его последствия… Вот пристал! Отпусти, говорю!

Едва освободившись от цепких объятий при помощи подоспевшего Фомы, Варлаам и двух шагов не успел сделать, как услышал за спиной истошные вопли Маврикия, исполнявшего 33 псалом царя Давида: «Восславлю Господа во всякое время, хвала Ему всегда на устах моих. Душа моя будет хвалиться Господом; пусть услышат кроткие и возвеселятся. Славьте со мною Господа; превознесем Его имя вместе!»

Пел Маврикий противно, зато громогласно и самозабвенно.

– Ты чего глотку дерешь? – разозлился пресвитер.

– Да как же, отче, – едва не плакал от восторга юноша, – радостно мне! Постиг я мудрость твою и восславил за то Господа нашего Исуса Христа! Давайте же, братья, вместе споем вдохновляющий псалом Давидов!

Маврикий закрыл глаза и опять заблажил во всю силу своих молодых легких:

– «Я искал Господа, и Он мне ответил, и от всех моих страхов меня избавил…»

– Заткни пасть, божедурье! Пошел вон с глаз моих!

Доведенный до исступления пресвитер с размаху огрел резным посохом убегающего со всех ног послушника. Получив скользящий удар медным набалдашником промеж лопаток, Маврикий только крякнул и тут же скрылся за поворотом.

– Все? – с надеждой спросил пресвитер у служки.

– Утек! – подтвердил Фома, заглянув за дом.

– Слава богу! Утомил меня этот осталбень, прости, Господи!

Варлаам мягкой кошачьей походкой подошел к дому и, присев на корточки у порога кельи, осторожно проверил свою хитрость. Убедившись, что все печати целы, он удовлетворенно хмыкнул и отворил дверь. Однако природная осторожность заставила его, войдя в горницу, внимательно осмотреться по сторонам. Волчье чутье подсказывало ему, что здесь что-то нечисто! Нечто неуловимое вызывало тревогу, но объяснить ее происхождение он не мог. За спиной послышалось недоуменное восклицание. Варлаам резко обернулся и с удивлением увидел обескураженного Маврикия, растерянно озиравшего пустую горницу из-за его плеча.

– Как, ты опять здесь? – задохнулся от негодования пресвитер. – Фома, выкинь прочь этого юного хама!

Но прежде чем усердный служка успел исполнить распоряжение хозяина, Маврикий с грохотом рухнул на колени и, умоляюще протягивая руки к опешившему пресвитеру, жалобно загнусил:

– Не серчай на меня, отче! Забыл просьбу свою тебе передать!

– Какую еще просьбу?

– Важную! Возьми меня, государь, с собой в Москву! Хочу я далее проходить послушание в Чудовом монастыре!

На холеном лице пресвитера заиграла снисходительная улыбка.

– А денег тебе хватит, раб Божий? Вклад чернеца, желающего жить в Чудовом монастыре, должен быть не менее тридцати рублей!

– Сколько? – ужаснулся Маврикий, недоверчиво глядя на пресвитера. – Да я, отец мой, рубля никогда не видел!

– Значит, не судьба тебе в стольном городе послушание иметь. Забудь! Иди молись.

Проводив надменным взглядом настырного и бестолкового послушника, Варлаам задумчиво произнес, с почти не скрываемым презрением глядя на угодливого склонившегося Фому:

– Юноша, кажется, человек отца Феоны? Не нравится мне, что он весь день тут отирался. Зачем? О грехе спросить? А где сама ищейка? На службе его не было. Вынюхивает, змей! Ну, не суть, если сегодня все пойдет так, как задумано, то завтра уедем обратно в Москву!

– Скорей бы, отче! Мочи нет! – заохал служка, подобострастно скалясь.

– Скоро, скоро уже, – заверил Варллам, сняв с шеи толстую витую цепь, на которой болтался, позвякивая, большой бронзовый ключ, – но для этого ты кое-что должен сделать!

Он подошел к своей конторке, привычным движением извлек из ее недр тайник и, открыв крышку снятым с шеи ключом, извлек наружу завернутый в черный бархат гримуар Гонория.

– Держи, – протянул он Фоме сверток, – спрячешь в келье старца Иова, только так, чтобы легко найти.

– Это уж будьте любезны! – оскалился Фома. – Там куда и положишь, все одно видно. Не келья, а плешь святого Николая!

– Не богохульствуй, ветрогон! – разозлился Варлаам, ударив кулаком по столешнице. – Исполняй. Я спать лягу. Разбудишь перед четвертой стражей. Иова судить будут. К тому времени все должно быть сделано!

– Будет, государь! – Служка низко поклонился хозяину и, приложившись к его руке, выскочил из комнаты, крепко держа под мышкой сверток с колдовским фолиантом.

Оставшись в одиночестве, Варлаам стянул с себя сапоги, босиком прошелся по горнице и, не раздеваясь, с разбегу прыгнул на кровать, с головой зарывшись в пуховые подушки. Некоторое время он еще молча ворочался, хлопая ладонями по перинам, но уже скоро горница огласилась его свистящим влажно-булькающим храпом.

Выждав безопасный срок, из-под кровати бесшумно, словно призрак, выбрался отец Феона. Поднявшись на ноги, он «прошелестел» мимо храпящего пресвитера, не производя ни единого звука, будто обладал способностью по собственному желанию, когда необходимо, становиться легче воздуха. Перед тем как скрыться за дверью, монах задержался на мгновенье и, склонившись над спящим, едва слышно прошептал:

– Ну что, иерей? Стало быть, встретились!

Глава двадцать шестая

В приказе пахло чесноком, тушеной капустой и печеным луком. Образцов уселся за свой рабочий стол, принюхался и неодобрительно покачал головой.

– Иван Иванович, ты народ хотя бы на обед домой отпускай. Чего они у тебя, как крысы, по углам жрут?

Болотников оторвал взгляд от вороха бумаг, лежащего перед ним, и удивленно посмотрел на начальника.

– Зачем, Григорий Федорович? От них не убудет. Я сам не ухожу, и эти пусть сидят. В другой раз работать лучше будут!

– Нет уж, сударь, так не пойдет, – рассердился Образцов, хватив кулаком по краю стола. – Сам сидишь – изволь! А людей неволить не смей. Они к тебе в холопы не нанимались. Так что, Болотников, давай договоримся, больше мы к этому разговору не возвращаемся! Понял, нет?

– Да понял я, понял! – обиженно засопел дьяк и нарочито отгородился от Образцова черновой выпиской о сторожевых деньгах.

– Вот и славно! – улыбнулся судья и раскрыл свиток с допросными листами по делу о «душегубце с Козьего болота», переданные ему часом ранее объезжим головой Павлом Готовцевым.

Едва Образцов углубился в чтение, как дверь жалобно заскрипела и на пороге появился чем-то явно смущенный дьяк Иван Степанов.

– Степанов, – оживился судья, – вернулся! Ну что, привез попа?

– Так это, привез, однако, – кивнул тот, комкая в руках шапку.

– Ну и тащи сюда! – скомандовал Образцов, с подозрением глядя на растерянного дьяка.

Причина странного поведения Степанова стала ясна, как только два стрельца из охраны приказа вывели из сеней в горницу маленького, тщедушного попика лет семидесяти с приметами особого пристрастия к горячительным напиткам на помятом лице, источающего вокруг себя смрадный дух, легко перебивавший запахи чеснока и печеного лука, до того времени так сильно раздражавшие судью.

У деда слезились глаза и дрожали губы, но являлось ли это проявлением старческой немощи или пошлого страха, не было очевидно с первого взгляда. С другой стороны, смотрел попик на окружающих с таким блаженным умилением, что помимо воли возникали сомнение в его праведности и безгрешной жизни.

– Это кто? – нахмурившись, спросил Образцов.

Дьяк смущенно ухмыльнулся и выставил попа перед собой, крепко держа за правое плечо, чтобы тот ненароком не упал.

– Он! Священник храма Спиридона Чудотворца на Козьем болоте, отец Геннадий.

– Хм, – Образцов с сомнением осмотрел тщедушную фигуру, – сильно сомневаюсь, что этот бражник без вреда для себя таракана на столе способен раздавить. Он же на ногах еле стоит! Где ты его нашел?

– Дома. Спал. Попадья говорит: третий день озорует. В запой ушел!

Отец Геннадий неожиданно громко всхлипнул, обтер лицо фиолетовой скуфейкой, снятой с плешивой головы, и проблеял, едва ворочая ссохшимися от жажды губами:

– Все под грехом ходим, государи мои, ибо человек слаб! Как сказано: нет праведного среди нас ни одного! А все потому, что вошел грех в мир посредством прародителя нашего Адама через жену его Еву…

Степанов засмеялся и встряхнул едва живого от похмелья попа.

– Выходит, прародитель понуждал тебя церковным вином разговляться?

– Ась?

– Спрашиваю, Адам тебя три дня поил?

Продувной поп умело изобразил на лице печаль и осуждение.

– Не богохульствуй, сын мой! Всякий грех от лукавого, потому как сначала диавол согрешил. Для того и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела его. Верно и всякого принятия достойно слово, что Исус Христос пришел в мир спасти грешников, из которых я первый. И сказал Спаситель: отрезвитесь, как должно, и не грешите, ибо, к стыду вашему скажу, некоторые из вас не знают Бога!

– Хорош гусь! – усмехнулся Образцов. – Слышишь, Степанов, он, кажется, собрался нам все Святое писание пересказать! Видно, по части пьянства батюшка сильно обученный!

Степанов поморщился и зажал ладонью нос.

– А по мне, самый тяжкий грех – это пить не закусывая, за это я бы сразу в холодную закрывал.

Отец Геннадий скосил на него слезящиеся глаза и произнес, неодобрительно качая головой:

– Глупые смеются над грехом, а посреди праведных – благоволение благостное! Говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду.

Образцов бросил задумчивый взгляд на лукавого и изворотливого попа.

– Вот что, праведник, думаю, не закрыть ли мне тебя в застенок на Пожаре?[88]

– Это за что же, благодетель? – испуганно пошатнулся отец Геннадий. – Почто, государь, виноватишь меня, старика? Что я сделал?

– Говори, был сегодня на службе?

– Говорить? Да как же так говорить?

– Честно!

Старик немного поразмыслил, крякнул и решительно махнул рукой, будто надумал что-то важное.

– Ну коли спрашиваешь, скажу тебе словами книги притчей Соломоновых: сын мой, если будут склонять тебя грешники, не соглашайся…

– Отче, я начинаю терять терпение! Говори – был или не был?

– Не был, милостивец! Бес попутал. Причастился после всенощной сладостной мальвазией и сомлел с устатку! Истину глаголют – грешники суть враги жизни своей!

– И как часто, батюшка, ты причащаешься столь сурово?

Образцова явно забавлял разговор с лукавым попом.

– Как на духу, отец родной! Первый раз! Николи такого не было!

Отец Геннадий, прижав скомканную камилавку к груди, изобразил на лице глубочайшее раскаяние, но, увидев колкий взгляд Образцова, смущенно отвел глаза в сторону.

– Ну, может быть, второй…

– А если вспомнить? Или у попадьи спросим?

Угроза угодила точно в цель. Священник вздрогнул и взмолился со слезой в голосе:

– Не надо матушку, кормилец, зачем старушку тревожить? Ей, бедной, и так тяжело!

– Ты бы лучше, когда пил, об этом вспоминал, – покачал головой Образцов, – ну так сколько?

– С Рождества раз семь или восемь! И до Рождества…

– До Рождества не надо. И что, паства твоя в это время без окормления оставалась?

– Зачем так? Подменял меня по доброте душевной один молодой иерей!

– Кто такой?

– Отец Варлаам. Он раньше в церкви Василия Кесарийского служил, а как жена потопла, на Патриаршее подворье перевелся, но меня, старика, не забывает.

Образцов мгновенно насторожился.

– А чего его жена утопла? Когда?

– В прошлом годе еще. На Покров. А вот как, не знаю. Сказывали, со скользких мостков в Москву-реку сорвалась. А что?

– Ничего. Значит, вчера в церкви Варлаам был?

– Ну да, а чего?

– А когда убили прихожанку твою Серафиму, кто был?

Отец Геннадий в задумчивости почесал плешивую голову.

– В тот день крестины у кума были. Внучка обмывали! Матушка…

– Ну что за наказание? – не выдержал Образцов. – Варлаам? Да или нет?

– Да, государь, он! А чего случилось-то?

– Не твое дело! Ответь мне, отче, на последний вопрос. Была ли среди твоих прихожанок Акулина, жена Ермошки Бузыги?

Отец Геннадий охотно закивал головой.

– Акулина? Была, была… Знаю такую.

– Что можешь о ней сказать?

Хитрый поп скосил глаза в сторону.

– Об умерших либо хорошо, либо…

– Говори, отче, хитрить не советую!

Голос судьи звучал жестко и пугающе холодно. Поп заскулил, почувствовав угрозу.

– Благодетель! Разве ты не знаешь, что по каноническим правилам – тайна исповеди священна?

– Разве я спрашивал про исповедь? Скажи просто, что за баба была?

– Это можно, – оживился священник, – Номоканон[89] сие не возбраняет! Акулинка-то, если по правде, гульня была бессоромная! На передок слабая! Но бедовая. Бывало, согрешит, придет на исповедь, кается! Я на нее епитимью наложу, и опять все сызнова. Прости, Господи! Все на свете по грехам нашим деется!

Старый поп тяжело вздохнул и перекрестился. Образцов перевел торжествующий взгляд на Степанова.

– Все понял, Ванька?

Расторопный и сообразительный дьяк со всех ног бросился к двери.

– Уже бегу, Григорий Федорович!

– Один не ходи! – крикнул вдогонку Образцов. – Мало ли что? Возьми с собой пару стрельцов из охраны.

– Будет сделано! – отозвался Степанов из-за двери.

В горнице на некоторое время наступила необычная тишина. Слышно было, как скрипели гусиные перья подьячих, занятых работой, да как две толстые падальные мухи с громким жужжанием бились зелеными телами о деревянный потолок приказной избы.

– А я? – спросил растерянный отец Геннадий. – А что со мной будет?

– А ты, отче, домой иди, – устало отмахнулся от него Образцов, – тебе пусть попадья наказание придумывает…

Шло время. Степанов не возвращался. Образцов начал беспокоиться и собрался было послать за дьяком одного из приказных сторожей, как вдруг в избе случился настоящий переполох. Засуетились подьячие, забегали служки, жужжа, как мухи под потолком:

– Сам Гермоген, патриарх, приехал!

Озадаченный Образцов поднялся со своего места и направился встречать неожиданного гостя. Высокий сухой старик, несмотря на свои без малого восемь десятков лет, бодро шел по проходным сеням, опираясь на патриарший посох, который не по чину архиерейскому скромен был и прост, словно посох святого Петра московского[90], коего патриарх весьма почитал и в пример себе ставил.

– Здравствуй, Гриша, многие лета! – троекратно облобызал Гермоген Образцова после того, как размашисто благословил и поднял его с колен. – Ехал мимо, завернул парой слов перекинуться. Не прогонишь старика незваного?

– Господь с тобой, Владыка! Мне и слушать такое совестно!

– Знаю, знаю, – улыбнулся патриарх и, оглянувшись по сторонам, тут же стал серьезным, – дело к тебе, сын мой!

– Слушаю!

– Рассказал мне дьяк, зачем на Патриарший двор приехал. Это правда?

– Истинная, Владыка!

– И доказать сможешь?

– Надеюсь!

– Надеешься? Плохо!

Патриарх сокрушенно покачал головой и еще раз тревожно оглянулся.

– Пойдем, проводишь меня до возка. Не хочу здесь разговаривать. Помню, говорил мне, что в доме твоем и у стен есть уши!

Образцов невесело усмехнулся.

– Ну, одна пара ушей уже дней пять на службу не является. Похоже, переметнулся «товарищ» мой, но изволь, Владыка!

Они вышли во двор и медленно направились к патриаршей колымаге.

– Иерей этот не простой. За ним большие люди стоят, – задумчиво произнес Гермоген. – Не сносить тебе головы, Гриша, если ошибся!

– Я не ошибся, Владыка, душегубец он!

– Пусть так, но дело не только в одних покровителях.

– В чем еще?

– Сейчас, когда Филарет, митрополит Ростовский, оказался вдруг в лагере новоявленного самозванца, оставлять его семью без надзора опасно стало. По поручению царя Василия послал я в Ростов отца Варлаама, как человека, близкого к Романовым. Должен он договориться и вернуть их в Москву. Понимаешь, как сейчас это важно для державы?

– Понимаю, Владыка.

– Вот и славно! Пусть Варлаам выполнит поручение царя, а потом, обещаю, мы вернемся к твоим обвинениям. Любое зло должно быть наказано соразмерно содеянному!

Уже сидя в карете, патриарх выглянул в открытое оконце и произнес на прощание:

– Гриша, я давно тебя знаю и люблю как сына, поэтому прошу, будь осторожен и не пори горячку!

– Не буду, государь!

Карета уехала. Образцов отчужденно посмотрел на опустевший двор и увидел в стороне долговязую фигуру дьяка Степанова.

– Ну что, Ваня, все понял? – безучастно спросил Образцов.

– А чего не понять? Понял! – печально пожал плечами сообразительный дьяк.

Глава двадцать седьмая

Сразу после Вечерни народ, не сговариваясь, толпой повалил в архиерейские палаты. Все хотели из первых уст услышать приговор по делу старца Иова, обвиненного заезжими попами в колдовстве и чернокнижии. Дело дошло до того, что городские стрельцы, приехавшие с воеводой, принялись взашей гнать из помещения всех, кого посчитали лишними. Быстро выяснилось, что считали они таковыми почти всех монастырских насельников, окрестных селян и посадских людей, не имевших прямого отношения к рассматриваемому делу. Робкие возражения не согласных с насилием обывателей служивыми воспринимались крайне неприязненно и сопровождались зуботычинами и пинками. Никто глазом не успел моргнуть, как палаты очистились. Остались не более полутора десятков человек, трогать которых стрельцы не посмели в силу высоких чинов и занимаемого положения.

Архиепископ Арсений молитвой благословил собрание, и все участники разбрелись по своим местам. В красном углу, под резным иконостасом, за массивным столом, крытым синим сукном, уселся воевода Стромилов, исполнявший положенные ему по должности обязанности уездного судьи. Рядом, за приставным столиком, устроился измученный жестокими приступами подагры дьяк Остафий Кувшинов. Был он бледен как смерть, но передавать дела ушлым подьячим не спешил из опасения невзначай потерять свое «хлебное» место. По правую руку от судьи расположились лица духовного звания: архиепископ Арсений, пресвитер Варлаам и игумен Илларий. По левую – светские Шереметев с Глебовым. Остальные расселись на широких лавках вдоль стен.

Два стрельца из городовой выборной сотни, гремя бердышами, зашли в архиерейские палаты, с почтением поддерживая под локти обвиняемого старца. Встав посередине горницы, Иов обвел присутствующих безучастным взглядом и, тяжело опершись на суковатую палку, заменявшую ему посох, замер на месте, равнодушный к происходящему.

– Принеси скамью, – распорядился Стромилов, кивнув головой одному из молчаливых служек, стоявших за его спиной, – пусть он сядет. В ногах правды нет!

– Возражаю! – возмутился Элассонский, громко стукнув посохом об пол. – Подсудимый должен стоять перед судом.

– Ты, владыка, решил поучать меня? – нахмурился воевода. – Здесь я решаю, кто что должен! Не вижу прока держать старика на ногах. Пусть сидит до поры!

Архиепископ собрался было возражать, но, оглянувшись по сторонам, сердито сдвинул брови и передумал.

Проворный слуга почти бегом принес из проходных сеней низкую колченогую скамейку, основательно изъеденную короедом, и поставил перед Иовом. Старик усмехнулся и уселся на нее, не выпуская из рук своей палки.

– Стало быть, государи мои, с Богом! – произнес Стромилов, развернув один из десятка столбцов, лежащих на его столе.

– Слушается извет досточтимого владыки Арсения, архиепископа Суздальского и Тарусского, на чернеца Троице-Гледенского монастыря, старца Иова. В извете своем досточтимый владыка обвиняет вышеназванного инока в колдовстве и чернокнижии. Требует взять заклятого чародея в оковы и доставить в Москву, где будет тот судим судом царским. Так ли излагаю, владыка?

– Все так, – надменно ответил архиепископ.

Стромилов кивнул и перевел взгляд на старца.

– У тебя, отец Иов, есть чем ответить на столь тяжкие обвинения?

– А зачем?

Голос Иова был холоден и полон безразличия, точно все происходящее его вовсе не касалось. Присутствующим даже показалось, что старца удивил заданный вопрос.

– Как зачем? – опешил Стромилов. – Да понимаешь ли ты, несчастный, что по закону тебе отрубят кисть и стопу, бросят в сруб и заживо сожгут?

Иов улыбнулся.

– Иоанн Златоуст говорил: «Кто ищет от Бога благодарности за труды свои и делает добро для настоящего, тот уменьшает свою награду; а кто венцов ожидает по смерти своей, тот гораздо более достоин воздаяния». Господь справедлив! Господь все видит. С милостивым поступает милостиво, с искренним – искренно, с чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его. Мне нечего бояться. В юдоли своей гол я перед Богом, аки младенец. А вот души лукавые, промеж нас подвизавшиеся, погубят своих обладателей. Они пусть боятся!

Присутствующие, без труда догадавшиеся, о ком шла речь, смущенно потупили глаза в пол, стараясь избегать наполненного холодной яростью взгляда архиепископа. Стромилов даже крякнул от досады.

– Однако, старче, неволить тебя не стану. Не хочешь говорить, других послушаем. Остафий, что у нас есть?

Изможденный дьяк, услышав свое имя, вздрогнул и развернул свиток, который держал в руках.

– К извету владыки приложена отписка бывшего городового дьяка Богдана Ильина, – тусклым голосом простонал он. – Пишет Ильин, что в 119 годе[91] городской воевода Алексей Иванович Зюзин запретил монахам Гледенской обители ловить сетями рыбу в реке Сухоне, чем де изрядно обездолил и без того сильно обнищавших за время смуты иноков. По слову, сказанному старцем Иовом, воевода не мог больше шевелить руками и ногами. Более года возили его по монастырям в поисках лечения, но исцелился он только тогда, когда прилюдно покаялся перед старцем.

Дьяк перевел дух, вытер холодный пот со лба и продолжил:

– В той же отписке сообщается, что годом ранее напали на обитель воры из казаков и черкасов. По совету старца воры были приглашены для совместной трапезы, во время которой все и заболели неизвестной болезнью. В качестве лечения отец Иов предложил им перестать красть и воровать, а их атаману, дабы избежать смерти лютой, предложил принять постриг.

– И что, помогло? – с усмешкой спросил Стромилов.

Кувшинов поднял на воеводу грустные, как у старой коровы, глаза и растерянно пожал плечами.

– О том в отписке ничего не сказано!

– Ладно. Что еще есть?

– Много всего! Есть челобитная попадьи Агафьи, Ивановой дочери. Пишет про мужа, бывшего попа церкви Иоанна Богослова Форофона Кононова, укравшего панагию из церковной ризницы. По слову старца, поп сильно умом оскудел и ни к какому делу стал более не пригоден, а семья от того большие убытки терпит. Есть еще тайное доношение владыке Ростовскому и Ярославскому Кириллу от иподьякона Архангельского собора Михайло-Архангельского монастыря Никитки Васильева об архимандрите Иосифе, восемь лет назад уведшем из Гледенской обители вороного коня. Никитка утверждает, что разгневанный Иов предрек тогда архимандриту быструю кончину, которая вскорости и свершилась, ко всеобщему изумлению и страху…

– Если это не колдовство, то что – колдовство? – прервал дьяка возмущенный голос архиепископа.

В то время, когда необычно гневливый владыка Суздальский и Тарусский распекал светские власти и городское духовенство за нерадивость и нежелание видеть очевидное, в приоткрытую дверь архиерейских палат просунулась лохматая голова Фомы. Найдя глазами пресвитера, он довольно оскалился и, утвердительно кивнув головой, тут же скрылся обратно. Варлаам в свою очередь что-то шепнул на ухо Элассонскому. На лице архиепископа заиграла торжествующая улыбка.

– Я говорю вам, глупцы, все эти годы чернец Иов именем Бога творил дьявольскую брань! – восклицал он вдохновенно. – Откройте глаза, разве не видите, «чудеса» старца – это лишь сведение счетов с людьми, притеснившими или уязвившими его чем-то! Где Господь, требующий смирения? Преподобный Исаак Сирянин говорил: «Кто без нужды осмеливается на сие или молит Бога и желает, чтобы в руках его были чудеса и силы, тот искушается в уме своем ругателем-демоном, и оказывается хвастливым и немощным в своей совести».

– Помилосердствуй, Владыко! – громко возмутился доселе мрачно безмолвствующий игумен Илларий. – Кто дал тебе право в обители, вверенной мне в наместничество, возносить хулу на честных иноков моих? Без видимых доказательств праздно и досужно обвинять в угождении сатанинском? Старец Иов – человек праведный, избегающий земных желаний, которые отлучают нас от Создателя!

– Дьявол – многолик! – вкрадчиво промолвил над ухом игумена пресвитер Варлаам. – Он – или глубочайшая тьма, или, если откроешь его, тотчас превращается в светлого ангела и обольщает умы кроткою улыбкой. Почему и нужна особенная осторожность, чтобы вместо света не встретиться со смертью! Если старец чист перед Богом, ему ничего не грозит. Если же он заключил договор с Князем мира сего, то договор этот непременно отыщется, ибо князь лукавый всегда оставляет свои знаки! Пусть стрельцы обыщут келью отца Иова, а мы подождем ответ здесь, все вместе.

– Соломоново решение! – поспешил согласиться архиепископ, в то время как остальные, поразмыслив, одобрили это сомнительное предложение с разной мерой охоты.

– Быть по сему! Остафий… – произнес Стромилов и посмотрел на дьяка, но, увидев страдальческое выражение на его лице, досадливо поморщился.

– Ты, – указал воевода пальцем на одного из подьячих приказной избы, – бери пару стрельцов и дуй в келью старца. Обыщите тщательно. Все подозрительное сюда.

– Будет исполнено! – задорно воскликнул подьячий и, схватив стрелецкого урядника за рукав кафтана, увлек за собой в распахнутую дверь.

Отсутствовали они довольно долго. Суд ждал. Люди нетерпеливо переглядывались, но в разговоры старались не вступать. Было непонятно, что можно так долго искать в келье старого отшельника. Стромилов, теряя выдержку, начал вслух размышлять, внятно ли прозвучало его распоряжение? Наконец подьячий, сопровождаемый стрелецким десятником, вернулся обратно. Правда, выглядел он при этом не таким задорным, как вначале. Осторожно ступая по скрипучим доскам свежевыкрашенного пола, подошел к столу судьи и выложил перед ним свои нехитрые находки, обнаруженные в келье. Деревянное распятие, почерневшая от времени иконка Богородицы, ветхая рукописная псалтырь с самодельной обложкой и старые, стоптанные до дыр чесанки[92].

– Зачем? – спросил Стромилов недовольно. – Ты бы еще нужный горшок прихватил!

– Так не было его там, – смутился подьячий, разводя руками.

– Тьфу, дурак! – возмутился судья. – Тащи обратно!

– Ну? – не без злорадного удовольствия обратился он к растерянному пресвитеру, сидящему на лавке с раскрытым ртом. – Что, отче, прикажешь считать знаком Сатаны? Может, рваные чуни?

– Этого не может быть! – почти шепотом произнес Варлаам, переводя ошеломленный взгляд от судьи к архиепископу и обратно.

– Там должна была быть… – он осекся, – там должно было быть что-то! Пусть проверят еще раз!

– Ты, государь мой, кажется, высказываешь недоверие моему суду? – с угрозой спросил Стромилов, мрачно глядя пресвитеру куда-то в область переносицы.

– Князь лукавства – враг рода человеческого, никто не избежит его злобы, если не имеет всегдашним помощником Христа! – неожиданно подал голос доселе безучастный ко всему происходящему Иов.

– Закрой рот, старик, – вскипел всегда хладнокровный Варлаам, прожигая старца безумным взглядом. – Не радуйся раньше времени, с тобой разберемся!

Под сводами архиерейских палат пронесся глухой ропот возмущенных словами Варлаама немногочисленных зрителей, собравшихся на суд.

– Да уж нет, отец пресвитер, ты рот-то людям не затыкай, а то разбираться нам с тобой придется! – прогремел, перекрывая начавшийся шум, гулкий, с приметной хрипотцой голос отца Феоны.

Глава двадцать восьмая

В суматохе никто не заметил, как отец Феона вошел в архиерейские палаты и теперь стоял, подбоченясь, в двух шагах от обвиняемого старца.

– Это еще что? – вскипел Варлаам. – Почему сторонний в суде, да еще смеет вмешиваться в его ход?

– А он – не сторонний, – процедил сквозь зубы Стромилов. – На время камчюжной немочи дьяка Остафия отец Феона взят мной уездным дознавателем. Так что оснований у него находиться здесь больше, чем у иных вопрошавших будет!

– Я смотрю, вы тут все в сговоре? – возмущенно фыркнул архиепископ Арсений. – Гляди, воевода, я ведь в Москве кому надо о тебе все расскажу!

– Это – сколько угодно, владыка, – равнодушно пожал плечами Стромилов. – Я – всего лишь слуга государев. Перед ним и ответ держать буду! Давай, отец Феона, говори, что узнал?

Монах согласно кивнул и обвел собрание неспешным взглядом, точно желал вглядеться в душу каждого из присутствующих.

– Я считаю, – произнес он спокойно и размеренно, – история с братом Иовом – не что иное, как хорошо составленный заговор, задача которого не сводится только к клевете на святую обитель или сведению личных счетов с отдельными ее иноками. На самом деле обвинение против старца – не более чем средство для свершения иных, далеко идущих замыслов.

– И в чем умысел? – спросил насторожившийся при слове заговор боярин Федор Шереметев.

– В крамоле на семью государя!

Растерянность и недоумение, воцарившиеся в архиерейских палатах, длились ровно столько, сколько требовалось архиепископу Арсению, чтобы прийти в себя после столь тяжкого обвинения.

– Что за ересь? Думай, что говоришь, чернец! – воскликнул он, побледнев от навета, повергшего в трепет его не самую отважную душу.

– Я всегда думаю, что говорю! – резко осадил архиепископа монах. – Если доказать, что старец Иов – колдун и чернокнижник, то его чудеса – чудеса ложные. Они суть сатанинское наваждение, имеющее цель отвратить людей от Бога и Его воли! А значит, неожиданная болезнь и столь же неожиданное исцеление царской невесты Марии Хлоповой – уже не промысел Божий, а бесовские «чары», обман рассудка. Это, Богдан Матвеевич, ежели ты еще не понял, и твоего вылеченного зуба касается!

Царский ясельничий Глебов, услышав обращенные к нему слова отца Феоны, невольно вздрогнул и пробормотал что-то невнятное себе под нос.

В этот момент дверь в архиерейские палаты в очередной раз с грохотом отворилась. Караульные, сомкнув бердыши, попытались, согласно приказу, воспрепятствовать проникновению в помещение посторонних, но, увидев неизвестного в кафтане с горностаевым подбоем и в бархатной шапке с жемчужной короной, смущенно отступили на шаг, сообразив, что перед ними кто-то из «начальных людей», препятствовать кому без особой на то нужды дело хлопотное и весьма небезопасное.

– Мир дому сему! – произнес вошедший, снимая шапку и размашисто крестясь на иконы в красном углу.

– Спаси Христос! С миром принимаем! – ответил за всех игумен Илларий, всматриваясь в землистое, изрытое оспинами лицо совершенно незнакомого ему человека.

– Проестев, – воскликнул Шереметев, удивленно разведя короткими пухлыми руками, – ты здесь какими судьбами?

– Служба, – сообщил Проестев, бросив на боярина холодный взгляд змеиных, кажется, никогда не мигающих глаз. – В Устюг приехал, а воеводы нет. Сказывают, суд правит. Я сюда. Любопытно мне стало. Гляжу, люди сплошь знакомые! Не помешаю, Юрий Яковлевич?

– Сделай милость, Степан Матвеевич, окажи честь! – отозвался Стромилов, указывая на свободное место, даже не пытаясь при этом изобразить на лице хотя бы тень удивления.

Глебов, обменявшись с Шереметевым многозначительным взглядом, неохотно подвинулся на лавке, освобождая место для начальника Земского приказа, чем тот охотно воспользовался, приятельски улыбаясь им обоим. Архиепископ Арсений, обладавший невероятной способностью безошибочно чувствовать личную опасность, при виде вновь вошедшего побледнел и словно ужался в плечах, стремясь стать незаметным для окружающих, как того требовала его знаменитая осторожность, граничащая с откровенной трусостью.

– Краем уха слышал я, отец Феона опять крамолу узрел? Затейливо как-то! Хотелось бы послушать!

– Бред и досужие домыслы! – возмутился пресвитер. – Никто в здравом уме не посмеет обвинить архиепископа Арсения, известного своей праведной жизнью, в преступлениях и крамоле!

– Я обвиняю в этом не владыку! – с ледяной улыбкой ответил отец Феона.

– А кого? Меня?

– Тебя. Я заявляю перед судом и при свидетелях, что преступления, совершенные в обители, дело рук одного человека, и этот человек – ты, отец Варлаам!

– Ересь! Что же я, по-твоему, сделал?

– Начнем с того, что ты украл девицу Марию Хлопову, выманив ее ночью во двор подметным письмом, и убил несчастного отца Симеона, ставшего невольным очевидцем твоего злодеяния.

– Докажи!

Феона пожал плечами и стал загибать пальцы на руках.

– Во-первых, место убийства отца Симеона. Следы злодеяния не молчаливы. Понимающему они многое могут рассказать. Во-вторых, о смерти ключника утром знали только четыре человека: два трудника, отец игумен и я. Знал и ты. Откуда, если сам не убийца? В-третьих, где твоя мантия, отец Варлаам? Почему на тебе праздничный палий?

Протоиерей удивленно вздрогнул и растерянно посмотрел по сторонам.

– Это имеет отношение к дознанию?

– Разумеется! Ты был без мантии еще на скотном дворе.

– Потому что забыл надеть.

– А может, потому, что, окровавленная, она в это время горела в печи? У нас есть свидетель, который видел черный дым, валивший из трубы твоего дома. Что ты жег, отче?

Варлаам бросил на Феону взгляд, полный самого глубокого презрения, какое только смог выразить на своем лице.

– Твои обвинения, чернец, ничего не стоят! Они ничего не доказывают! И потом, если для хулы на царскую невесту достаточно просто доказать связь старца с сатаной, зачем мне ее красть? Кому от того польза?

Отец Феона остался невозмутим. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Мы оба знаем имя благополучателя, отец Варлаам, но в конечном счете дело даже не в имени, а в тех демонах, что терзают твою сошедшую с праведного пути и давно заблудившуюся душу. Скажи, где ты спрятал девицу Хлопову? Тебе зачтется!

– Не понимаю, о чем ты, чернец? Какие демоны искушают тебя самого? Убийства в монастыре начались много раньше! Или, может, к смерти иноземца тоже я причастен?

Неожиданно Степан Проестев, до того с большим интересом слушавший перепалку монаха и пресвитера, без стеснения рассмеялся, громко топнув ногой о крашеные доски пола.

– Коль такая свара, – произнес он, небрежно теребя тонкие кружева перчаток, – мое слово, господа! Здесь нет виновных в смерти лекаря. Мы сыскали его. Виноват местный плотник, Яшка.

– Юрий Яковлевич, – обратился он к Стромилову, – вели привести прохвоста.

Воевода согласно кивнул и сделал молчаливый знак охране. Два городовых казака завели в палаты невысокого плешивого толстяка, сильно прихрамывающего на левую ногу. Его опухшее от пьянства лицо с сизыми синяками под обоими глазами не выражало ничего, кроме лютой тоски и смущения.

– Доброго здоровьица честному обчеству! – прохрипел он с поклоном, старательно разглядывая пол под ногами. – Как говорится, мир дому сему!

Яшка попытался перекреститься, но даже не донес сложенных перстов до лба, встретившись взглядом с отцом Феоной. Глаза монаха в тот момент не выражали ничего, даже простого любопытства, однако плотник не на шутку перепугался. Он громогласно икнул и стал оседать под ноги к удивленно взиравшим на него казакам. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Проестев.

– Не бойся, Яша! – по-отечески душевно ободрил он мужика едва ли не в два раза старше себя.

– Тут тебя не запытают, не побьют, не утопят. Говори!

– А что говорить? – растерянно спросил Яшка, беспокойно блуждая взором между Проестевым и Феоной.

– А все говори. Что мне говорил, то и сейчас говори. Не забыл?

Голос Проестева источал елей, а взгляд был колючий и жесткий. Словно дырку вертел в запойном плотнике.

– Нее… не забыл! – немного ободрился Яшка, чувствуя поддержку всесильного начального человека, ведущего себя среди высоких вельмож так, будто был здесь главным.

– Несколько ден назад, – опустив глаза в пол, нудил плотник, точно чужую подсказку наизусть читал, – снес я баклагу масла на стену у Святых врат, да с устатку разлил. Испужался, думал, заругают. Тут слышу, на стену лезут. Спрятался от греха. Смотрю, горбун иноземный. Походил туда-сюда, потом достал из-за пазухи пузырек стеклянный, размахнулся и бросил его в ров.

Яшка запнулся, точно вспоминал продолжение своего рассказа, однако уже в следующий миг он, криво усмехнувшись, продолжил, при этом держался куда бодрее и увереннее, чем в самом начале.

– Бросил, значит… Только ноги евоные на масле скользнули, брыкнул он голыми ляжками и соколиком вслед за пузырем отправился! Я подождал чутка, потом спустился по-тихому и в кабак пошел. Мне зачем лишние хлопоты? Меньше спроса – крепче сон! Верно?

– Все сказал?

– Чтоб я сдох! Как на духу! Чтоб у меня волосы на языке выросли…

Проестев повелительным жестом остановил неуправляемый поток словоизлияний разошедшегося не на шутку плотника и самодовольно улыбнулся.

– Видишь, Яков? Совсем не страшно! Теперь иди домой. Надо будет – сыщем.

Яшка с готовностью кивнул головой и не заставил высокий суд уговаривать себя дважды. Когда за ним с треском захлопнулась входная дверь, начальник Земского приказа обвел присутствующих торжествующим взглядом.

– Дело раскрыто, – заявил он, – убийства не было. Божий промысел в лице одного случайного человека покарал преступника, пытавшегося отравить царскую невесту, о чем мною государю не далее как сегодня утром все подробно отписано.

– Интересно, – нетерпеливо передернул плечами пресвитер Варлаам, – какое отношение эта пьяная рожа имеет к выдвинутым против меня пустым и вздорным обвинениям?

– Именно эта – никакого, – улыбнулся Проестев, переглянувшись со Стромиловым, – зато смотри, отче, какую интересную книгу нашли мы в потайном ящике твоего стола!

Стоявший в дверях стрелецкий урядник сделал несколько шагов вперед, держа на вытянутых руках сверток из черного французского бархата. По команде Проестева он развернул его, обнаружив толстый фолиант, переплетенный дубленой человеческой кожей.

– Судя по всему, это колдовское сочинение. Подобные книги запрещены в нашей державе! Как она оказалось у тебя, отче?

Самообладание не покинуло пресвитера. Не изменившись в лице, он спокойно посмотрел на предъявленную ему книгу и брезгливо отвернулся.

– Первый раз ее вижу.

– Правда? – переспросил Проестев ехидно. – А вот твой служка Фома совсем иное утверждает. И кому верить, отец Варлаам?

Пресвитер промолчал, с холодным безразличием пожав плечами.

– У меня тоже кое-что есть для тебя! – заявил вдруг отец Феона.

Он вытащил из кармана небольшой клочок бумаги и поднес его близко к глазам пресвитера.

– Узнаешь почерк? Этот мрачный синодик твоих рук дело. Много лет ты пополнял его новыми именами. Четырнадцать лет назад было три. Теперь восемь. Пять мне ничего не говорят. Но первые три: Акулина, Серафима и Ольга – мне знакомы. Я должен был взять тебя еще тогда, в пятнадцатом[93], иерей Варлаам, или, может быть, правильней назвать тебя «душегубец с Козьего болота»?

После этих слов в архиерейских палатах наступило тягостное молчание. Поднявшийся было со своего места пресвитер замер в неудобной позе и медленно обвел присутствующих пустым, обжигающим, как бездна безумия, взглядом. Что-то неуловимое глазу произошло с Варлаамом в тот момент. Словно яркая вспышка света, на короткий миг выхватывающая из тьмы резкие очертания предметов, нечто первородное из самых затаенных глубин сознания высветило вдруг его подлинное лицо, и лицо это оказалось до ужаса уродливым!

– Мой Бог сказал мне: нет мира нечестивым и блудницам! – произнес он негромким, дребезжащим голосом, словно механический болван из потешного вертепа на городском базаре. – Как написано: нет праведного ни одного; нет делающего добро; все совратились с пути; никто не ищет Бога; все до одного негодны, нет ни одного!

– Поэтому ты решил встать над законом и вершить суд над грешниками по своему разумению?

Пресвитер, казалось, был возмущен услышанным.

– Без закона грех мертв! – воскликнул он. – За клятвой следует обман, за обманом воровство и прелюбодейство, и кровопролитие следует за кровопролитием.

– Софистика! – Феона смотрел на сумасшедшего пресвитера со смешанным чувством презрения и жалости. – Скажи, за что ты убил этих женщин?

Варлаам удивленно округлил глаза, посмотрев на собравшихся, будто видел их первый раз в жизни.

– Убил? Я освободил их от греха! Я дал им дар Божий! Ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе. Умерев, они освободились от греха и теперь рядом с Господом нашим! Чистые, невинные голубицы! Они сейчас здесь! Распростерли надо мной свои ангельские крылья! Поют!

Лицо пресвитера озарила светлая улыбка глубокого душевного умиления. Покачиваясь в такт одному ему слышимой музыке высоких сфер, он обнял себя руками за плечи, замолчал и больше не отвечал на задаваемые вопросы, главный из которых: что он сделал с царской невестой?

– Ладно, – распорядился хмурый Проестев, – до дыбы закрыть бестию под замок. Авось одумается? А не одумается, будет ему так худо, как никому на свете еще не было!

Стрельцы без принуждения увели покорного и, кажется, смирившегося со своей участью Варлаама, отрешенно мычавшего себе под нос какие-то духовные песнопения. Проводив повредившегося разумом священника недобрым взглядом, царский ясельничий Богдан Глебов, не меняя выражения, воззрился на архиепископа Арсения.

– Владыка, надеюсь, у тебя не осталось притязаний к старцу Иову и его чудесам, свершаемым именем Божьим?

– Не осталось, сын мой! – ответил Элласонский.

Он натужно поднялся со своего места и, тяжело опираясь на архиерейский посох, не прощаясь, поспешно вышел из комнаты.

– Ивашка, Левка, Амелька, запрягайте, аспиды! Живо едем отсюда! – послышался из-за двери его высокий, резкий голос.

Юрий Стромилов, надув щеки, шумно выдохнул и, свернув свиток, небрежно бросил его на стол дьяка.

– Все кончено, – обратился он к Иову, – иди домой, отче!

К общему удивлению, старец вдруг взорвался от негодования:

– Кончено? Ничего не кончено! Право слово, как дети малые! Будет и кровь, и смерть. Вам не обо мне, старике, заботу иметь надо. О девице подумайте. Знаю, жива еще душа невинная, только ниточка жизни с каждым часом все тоньше! Как бы не опоздать!

– Ничего, отче, – успокаивал старика Проестев, – поднимем вора на дыбу, все расскажет!

– Дурак! – прикрикнул на него суровый Иов. – Кто другой, может, и рассказал бы, а этот возьмет и не будет. Что тогда?

Старец обвел присутствующих яростным взглядом и, поднявшись со своей колченогой лавки, направился к выходу, громко стуча суковатой палкой.

– Ищите, касатики! Есть еще время, но мало его! Помрет девка, ни себе, ни вам не прощу! А ты, отец Феона, когда все взаправду кончится, ко мне приходи. У меня к тебе разговор безотлагательный. Я потерплю сколь смогу, но не думай, что долго!

Старец ушел, оставив всех в растерянности и тревоге. Стало понятно, времени на обычные способы развязывания языков больше не осталось. Надо было действовать стремительно.

Глава двадцать девятая

– Пошли! – произнес Проестев, угрюмо взирая на Стромилова.

– Погоди, Степан, – остановил его Феона, преградив дорогу, – что делать будешь?

– Выбью из попа правду, – небрежно бросил тот, пытаясь обойти монаха сбоку. – Он у меня без дыбы запоет!

– А если нет?

– Твое предложение?

Феона промолчал. Проестев криво усмехнулся и рукой подвинул монаха в сторону.

– Если нет предложений, то делаем как я сказал! Ты с нами?

Втроем они пересекли монастырский двор и подошли к избе пресвитера. Два стрельца на красном крыльце скуки ради играли в зернь без корысти, третий сидел в стороне, подперев широкой спиной входную дверь, и лениво наблюдал за товарищами. Заметив быстрым шагом идущее к дому начальство, сторожа без лишней спешки убрали кости в берестяной пестерь со снедью и нехотя поднялись на ноги.

– Все тихо? – спросил Стромилов.

– А чего им шуметь? – скривился стрелец, подпиравший дверь спиной. – Затихарились!

– Разве Варлаам не один? – насторожился отец Феона. – Кто с ним?

– Дворовый служка, поп сказал, что без него ничего не может.

Стрелец презрительно сплюнул себе под ноги.

– Чистоплюй, мать его…

– Открывай, живо! – распорядился Проестев, бросив на Феону обеспокоенный взгляд.

– Что?

Феона неопределенно покачал головой.

В сенях было пусто. На полу валялись разбросанные вещи и инструменты. Словно комнату покидали в спешке. Дверь в горницу оказалась заставлена изнутри чем-то тяжелым. На требование открыть ее ответа не последовало. С трудом сорвав прочную сосновую дверь с петель, Феона, Проестев и Стромилов ворвались в горницу, едва не повалив друг друга на пол. Оказывается, доступ в комнату преграждали два платяных сундука Варлаама, поставленные друг на друга. В горнице беспорядка было меньше: за исключением поваленных сундуков, все вещи находились на своих местах, только в очаге догорали какие-то бумаги, которые Стромилов безуспешно попытался выхватить из огня. Отец Варлаам сидел на полу в огромной луже крови, прислонившись спиной к кровати, и остекленевшими глазами безразлично взирал на людей, вломившихся в его келью. Из его груди торчала рукоятка большого кинжала, пригвоздившего пресвитера, словно жука, к стенке кровати. Отец Феона приложил ладонь к сонной артерии священника.

– Мертв!

– Твою ж мать… – истошно завыл Степан Проестев, беспомощно разведя руками, – а где эта сука дворовая?

Фома как сквозь землю провалился. Впечатлительный Стромилов даже перекрестился на всякий случай. Феона, верящий в чудеса значительно меньше, чем в здравый смысл, внимательно осмотрел келью пресвитера и быстро нашел объяснение. В потолке, за трубой очага, имелся небольшой лаз, которым воспользовался преступник.

– Он через подволоку[94] ушел! – воскликнул Феона, указывая пальцем на дырку в потолке.

– Его нельзя упустить! Теперь это наша последняя тропка к Хлоповой.

Словно в подтверждение его слов, во дворе неожиданно возникла суета, топот множества ног и громкие крики.

– Вот он, змей, по стене ползет! Лови носатого… Стрели его в сраку!

Раздались первые разрозненные выстрелы из пищалей и сопровождавшие их восторженные вопли служилых.

– Не стрелять! – заревел Проестев, сломя голову бросаясь вон из кельи. – Живым брать!

Они не успели. Фома лежал на каменной мостовой с простреленным животом. Из большой рваной дыры на теле, рядом с печенью, волнами выплескивалась черная кровь. Феона подошел к умирающему, осмотрел повреждение, нанесенное свинцовой пулей, сокрушенно покачал головой и, сняв с головы скуфью, приложил к ране.

– Прижми ладонями крепко. Поживешь еще немного.

Фома повернул к монаху голову, прерывисто запыхтел, выплевывая кровь, и едва слышно спросил:

– Отче, я же не попаду в ад?

– Почему ты спрашиваешь?

– Отец Варлаам сказал, что самоубийство тяжкий грех, а если я убью его, он останется безгрешен и заранее отпустит мне эту провинность. Я не посмел ослушаться!

Умирающий со страхом и надеждой посмотрел на монаха.

– Ты не попадешь в ад, если расскажешь, где вы спрятали девушку!

– Девушку? – удивленно переспросил тот и захрипел, давясь собственной кровью.

– Да! Где девушка?

– Она там…

Фома приподнял над животом окровавленную ладонь и махнул ей в неопределенную сторону. Из горла с чавканьем и клокотаньем кровь текла уже непрерывным потоком. Рука упала безвольно, как плеть, тело пару раз прогнулось в дугу и обмякло.

– Отошел! – произнес отец Феона, закрывая умершему глаза. – Теперь и эта ниточка оборвалась!

– Кто стрелял? – заревел начальник Земского приказа, свирепо вращая глазами на собравшихся вокруг стрельцов. – В Сибирь мерзавца, в острог, к самоедам до скончания жизни…

Ответом ему было виноватое молчание. Признаваться же в столь точном, сколь и неудачном выстреле никто не спешил.

Проестев остервенело пнул ногой лежащий на земле труп Фомы и злобно сплюнул.

– Скотина, – прошипел он, – и жил как собака, и сдох как свинья!

– Почему как свинья? – удивился Феона.

– Ну а кто? В округе вторую седмицу дождя нет, а этот где-то грязь нашел!

Проестев кивком головы указал на перепачканные сапоги церковного служки.

– Надо думать, чего дальше делать? Время идет!

Феона не ответил. Вместо этого он присел на корточки рядом с трупом, внимательно разглядывая его сапоги.

– Это не грязь. Это строительный раствор! – произнес он наконец.

– Ну и что с того?

– А то, что я дурень! Ответ был перед моими глазами!

– Маврикий, – позвал он своего помощника, – здесь ли ты?

– Здесь, отче! – отозвался послушник, выходя из-за спин стрельцов и монахов, толпою сгрудившихся вокруг места происшествия.

– Хорошо, что тебя никогда не надо искать! – невесело усмехнулся монах. – Вспомни, о чем ты разговаривал с Фомой? Что он говорил о себе?

– Да почти ничего, – задумался послушник, почесывая редкую, недавно ставшую расти бороденку, – говорил, что служит у пресвитера десять лет, а до этого был учеником каменщика в Верее…

– Вот! Вот оно! – не дослушав, воскликнул Феона, возбужденно размахивая руками.

– Юрий Яковлевич, помнишь, где мы нашли мощевик Хлоповой?

– У Сторожевой башни, – поспешно ответил Стромилов, невольно заражаясь суетливостью монаха. – Обронила, видать, девка, когда защищалась!

– Верно. Только не роняла она его. Я сейчас это понял! Примету она нам оставила!

– О чем ты, Григорий Федорович? – возмутился озадаченный Проестев. – Мне расскажи!

– Понимаешь, Степан, в старину блудниц и неверных жен могли в стену замуровать!

– Ну и что? Все равно ничего не понял!

Монах отмахнулся от судьи, как от назойливой мухи.

– Нет времени. По дороге объясню.

К Сторожевой башне по требованию Феоны они подошли в сопровождении стрельцов, вооруженных вместо пищалей кирками и заступами.

– Огня! – распорядился Феона, заходя внутрь через распахнутую дверь.

Полдюжины зажженных факелов осветили клеть ярче, чем полуденное солнце. В пустом помещении по-прежнему пахло сырой штукатуркой, гашеной известью, жженой глиной и мокрым деревом. На грязном полу валялись осколки битого кирпича, бесформенные наросты застывшего раствора и остатки разобранных деревянных лесов. Яркие отблески от горящих факелов отображались столь причудливыми картинами на стенах и лицах, что казалось, будто менялись не только цвета, но и сами формы людей и предметов.

– Света в тот раз оказалось мало! – сокрушенно произнес монах.

Осмотревшись по сторонам, он твердым шагом направился к противоположной от входа стене, имевшей сложный внешний вид из-за находившейся там каменной лестницы, ведущей на второй этаж. Под лестницей кирпичная кладка заметно отличалась от всей остальной стены. Была она темнее, очевидно, потому, что скрепляющий кирпичи раствор здесь еще не успел окончательно высохнуть.

– Ломайте! – приказал Феона, хлопнув ладонью по стене.

Застучали принесенные инструменты. Полетели в разные стороны куски кирпича и застывшего раствора. Не сказать чтобы сразу, но стена поддалась. Обрушив свежую кладку, стрельцы освободили для прохода просторный лаз, за которым открылась тесная каменная клеть с крохотным слуховым окошком под самым потолком. Единственным предметом, находившимся внутри, был большой платяной сундук, запертый на два навесных замка. Не без труда сбив запоры и откинув крышку, люди невольно ахнули и перекрестились.

На дне сундука, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту лежала царская невеста. Была она бела как сама смерть, без малейших признаков жизни. Стромилов осторожно потряс Хлопову за плечо и тут же отдернул руку.

– Холодная!

Бесцеремонно отодвинув воеводу в сторону, отец Феона сам склонился над девушкой.

– Жива! Дышит! На воздух ее живо, и врачей зовите!

По внутренним покоям башни пронесся дружный вздох облегчения. Со всей осторожностью Марию извлекли из склепа и вынесли во двор, куда со всех ног уже спешили иноземные доктора Валентин Бильс и Иоганн Бальцер, а также все присутствующие в монастыре горластые родственники, обезумевшие от страха и надежды!

Свежий ли воздух или микстуры и притирания врачей сказались, но Хлопова скоро пришла в себя. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и увидела два десятка взволнованных лиц, глядевших на нее. Заметив среди них отца Феону, девушка облизала сухие, потрескавшиеся губы и едва слышно пролепетала:

– Меня обманули! Сказали, что имеют ко мне тайное письмо! От него!

Феона понятливо кивнул и улыбнулся с жалостью и состраданием.

– Молчите, госпожа! – отчаянно закричал Бильс, сделав страшные глаза. – Вам нельзя разговаривать! Вам нужен абсолютный покой, теплая кровать и горячее питье! Кто здесь главный?

Все взгляды уставились на начальника Земского приказа.

– Несите девицу в дом! – распорядился усталый, опавший с лица Проестев и первым направился в сторону гостевых палат.

Стрельцы, окруженные без умолку гомонящей толпой родственников жертвы, лекарей и невесть откуда взявшихся праздных наблюдателей, получив распоряжение сурового судьи, со всей осторожностью и тщанием понесли на руках обессиленную царскую невесту в ее покои. Очень скоро двор опустел. Только отец Феона и верный Маврикий какое-то время оставались у открытой настежь двери Сторожевой башни, безучастно взирая на уходящих.

– Ну, сын мой, – с отеческой теплотой произнес монах, положив тяжелую длань на плечо послушника, – и мы пойдем! На этот раз действительно все кончилось!

Чернецы молча развернулись и неспешным шагом направились в сторону Братского корпуса, у которого монах-трапезник что есть мочи дубасил колотушкой по деревянному билу, созывая братию на трапезу.

Глава тридцатая

Со стороны каменного крыльца, у Никольских ворот и давно обветшавшего собора Спаса на Бору по бесчисленным анфиладам, лестницам и крытым переходам пряничных теремов большого государева двора шла небольшая группа людей, возглавляемая матерью царя, Великой государыней, инокиней Марфой. Ее сопровождала непременная наперсница всех последних лет старица Евникея и начальник Аптекарского приказа Михаил Салтыков. Мать и сын, никогда не питавшие теплых чувств друг к другу, на этот раз были рядом, держась в паре шагов позади своей близкой родственницы и покровительницы. Их лихорадочно блестящие глаза и осунувшиеся лица говорили о затруднительном положении, вынуждавшем их держаться вместе. Остальная свита представляла собой полдюжины безликих монахинь без обители и попов без приходов, давно подвизавшихся на дармовых хлебах подле всесильной государыни своим юродством и шутовством.

В проходных сенях, с недавних пор по прихоти царя называемых прихожей, у неподготовленного человека рябило в глазах от обилия кармина, золота и лазури. Тончайшая роспись на стенах и потолке поражала богатством и изяществом всех, кто имел возможность оказаться в покоях государя. Впрочем, это в полной мере касалось всего Теремного дворца Михаила Федоровича, после Смуты и польского разорения заново отстроенного знатными зодчими: Ларионом Ушаковым, Баженом Огурцовым да Трефилом Шарутиным.

В просторной прихожей было привычно тесно от собравшихся бояр, с раннего утра терпеливо ожидавших выхода молодого царя. Исполненная царственного достоинства инокиня Марфа прошла сквозь толпу царедворцев, едва отвечая на их приветствия горделивым кивком головы, и остановилась у богато украшенных резьбой распашных дверей царской спальни. Стрельцы стремянного полка, несшие службу по охране государевых покоев, молча раздвинули бердыши, пропуская ее внутрь, но как только мать царя и сопровождавшая ее молодая девушка в скромном на вид синем летнике прошли мимо, бердыши с лязгом сомкнулись обратно, отрезав свиту от своей повелительницы.

– Матушка-государыня! – растерянно воскликнула старица Евникея, взявшись руками за лощеные древки стрелецких бердышей.

Марфа обернулась, бросила на товарку холодный взгляд и улыбнулась одними губами.

– Ждите тут, – велела она, – я разберусь.

Проводив Марфу подозрительным взглядом, Евникея присела на лавку рядом с крайне встревоженным сыном.

– Что думаешь? – спросила она, беспокойно потирая руки.

В ответ Михаил только мрачно пожал плечами. Словно в подтверждение худших его предчувствий со стороны парадных покоев в широко распахнутые двери твердым шагом вошли дьяки Земского приказа Шестак Голышкин и Михайло Колачев, по прозвищу Постник. Сопровождал их небольшой отряд из шести стрельцов, возглавляемый сотником, что указывало на важность чинимого ими дела.

Здоровый и лохматый, как лесной вепрь, Шестак Голышкин, не обращая внимания на опасливые взгляды поспешно сторонящихся бояр, подошел к Салтыковым и, небрежно поклонившись, сообщил безотчетно вставшему на ноги Михаилу, что с ним по важному государеву делу настоятельно желает поговорить второй судья на Земском дворе Иван Власьевич Урусов. В помещении на короткий миг установилась совершенная тишина, которая иногда случается в глухую Крещенскую ночь, когда, кажется, сам воздух застывает на морозе. Салтыков зябко поежился, несмотря на жаркий летний день за окнами, и растерянно оглянулся на мать, от неожиданности, кажется, окончательно потерявшую дар речи. Она отчаянно моргала, точно пыталась стряхнуть наваждение со своих глаз, но стрельцы, вставшие по бокам ее сына, не оставляли никакого сомнения в реальности случившегося несчастья. Михаил, так и не дождавшись слов поддержки от матери, обреченно опустил голову и молча пошел вслед за дьяком Голышкиным, сопровождаемый злорадными взглядами собравшихся в царской прихожей вельмож.

Как только стрельцы с нарочитым бесчестием увели начальника Аптекарского приказа на встречу, которая не сулила ему ничего хорошего, Михайло Постник, чинно поклонившись Евникее, вежливо улыбнулся, скрывая за мягким прищуром колючий взгляд.

– Матушка, не соблаговолишь ли уделить мне толику своего драгоценного времени для самой короткой беседы?

Дьяк рукой указал на лестницу, которая вела к небольшой светлице, расположенной над проходными сенями. Услышав слова дьяка, старица вздрогнула, бросила негодующий взгляд на дверь царской Постельной, за которой скрылась инокиня Марфа и, подернув плечами со всем высокомерием, которое могла выказать окружающим, направилась к указанной лестнице. Колачев ехидно улыбнулся и поспешил следом.

С утра молодой царь находился не в лучшем расположении духа. Хмурый Михаил сидел на резном английском кресле «с ушами», подложив под себя мягкую пуховую подушку, и не отрываясь смотрел на небольшой портрет в массивной резной раме, положенный на искусный складной аналой подле его кресла. Он давно уже пропустил время утреннего выхода к ожидавшим в сенях боярам, заставляя их ждать и волноваться.

Постельная комната, мастерски расписанная государевым жалованным иконописцем Прокопием Чириным изображениями сцен из жизни библейских царей Давида и Соломона, казалась ему сейчас уютным убежищем от собственных дурных мыслей и неприятностей окружающего мира. Государев ближний человек, постельничий Константин Михайлович Михайлов уже пару раз заглядывал в комнату – напомнить царю о толпе царедворцев в сенях, но, видя мрачное настроение повелителя, не отваживался беспокоить его нелепыми пустяками.

Марфа, считая себя свободной от придворных условностей, вошла в спальню сына без доклада, громко стуча посохом по налощенным доскам пола. Увидев ее, Михаил поспешно накрыл парсуну покрывалом из золоченой объяри и, поднявшись на ноги, прихрамывая, направился навстречу. Троекратно поцеловав сына в обе щеки и перекрестив склоненную голову, Марфа величественно и грузно осела в кресло, только что оставленное Михаилом.

– Ну, – произнесла она, неспешно осмотревшись и слегка задержав взгляд на парсуне, задернутой тканью. – Я, Миша, свою часть договора исполнила, – она кивнула в сторону закрытой двери, – теперь твоя очередь, государь!

– Да-да, безусловно, матушка! – с грустью произнес Михаил и, сутулясь, как площадной подьячий, склонился над единственным документом, лежавшим на столе.

Не глядя, он размашисто подписал его, присыпал песком и молча протянул матери. Марфа с удовольствием пробежала глазами переданную ей бумагу, победно улыбаясь, свернула в трубочку и убрала в широкий рукав монашеской рясы. Заметив ничем не прикрытую тоску в глазах сына, она ласково потрепала Михаила по плечу, притянула к себе и нежно поцеловала в высокий царственный лоб.

– Не велика потеря!

Криво усмехаясь, Марфа кивком указала на занавешенный платком аналой.

– Чего прятал-то? Не ту ли парсуну, что намедни прислал из Устюга Степка Проестев?

Царь вздрогнул и удивленно посмотрел на Великую старицу.

– Откуда знаешь?

– Я мать, мне положено!

Не спрашивая разрешения, Марфа откинула покрывало. На аналое лежала неплохо выполненная работа ярого караваджиста, дона Алонсо Чурригеры. С небольшого портрета грустно взирала Мария Хлопова, красивая женщина неопределенного возраста. Возможно, причиной неопределенности была безмерная усталость от навалившихся на нее бед и весьма достоверно отраженная художником в каждой черточке лица, а возможно, как судачили злые языки, излишняя полнота, присущая девушке из-за необузданного влечения к сладостям. Ответа, понятное дело, парсуна не давала.

Мать царя уничижительно холодным взглядом осмотрела изображение Хлоповой и небрежно набросила платок обратно.

– Не велика потеря! – равнодушно повторила она. – Любовь – это болезнь, Миша! Вчера ты был болен, а сегодня здоров. Воспоминания о прошлом не заменят тебе настоящего. Жизнь продолжается!

Царь обиженно засопел.

– А разве справедливо, когда прошлым становится то, что могло быть будущим?

Марфа снисходительно улыбнулась.

– Справедливостью люди обычно называют то, что позволяет им жить по своему усмотрению. Государь лишен такой вольности! Единственное, что роднит его с обычными смертными – продолжение рода!

В глазах матери царя неожиданно вспыхнули озорные искорки.

– Ты знаком с дочерью боярина, князя Владимира Тимофеевича Долгорукова? – спросила она и обернулась к своей спутнице. – Машенька, поздоровайся с царем!

– Доброго здоровья, государь! – с поясным поклоном испуганно пролепетала девушка. – Поздорову ли будешь?

Михаил только сейчас обратил внимание на юную спутницу своей матери и воскликнул от неожиданности. С первого взгляда увиделась ему Мария Хлопова, но не та, что была на портрете дона Алонсо, а та, которую знал шесть лет назад и трепетно хранил в сердце – по-детски невинная, свежая, стройная как тростинка и сказочно красивая! Приглядевшись, понял свою ошибку, но образ девушки от того не стал менее привлекательным.

Молоденькая княжна была одета в хорошо подчеркивающий ее стройную фигуру темно-синий летник с вошвами, расшитыми серебром и мелким речным жемчугом. Жемчужные пряди с подвесками украшали девичий венец. В русую косу вплетены были золотые и серебряные нити и цветные шнурки с треугольными украшенными накосниками. Из-под летника выглядывали носки изящных сафьяновых сапожек.

Потеряв дар речи, Михаил непозволительно дерзко, во все глаза, разглядывал юную красавицу, но, заметив готовые брызнуть из прекрасных девичьих глаз слезы смущения, опомнился.

– Спаси Христос, Мария Владимировна! Подобру-поздорову!

В смятении он отвел глаза в сторону и увидел торжествующий взгляд матери.

Глава тридцать первая

Неяркое северное солнце медленно садилось за аспидно-серые макушки столетних корабельных сосен, стройными рядами стоявших за стенами Гледенского монастыря. День клонился к закату. На узком приступке отшельнической кельи сидели, плотно прижавшись плечами друг к другу, старец Иов и отец Феона и сосредоточенно, точно это имело какой-то особый смысл, разглядывали заходящее светило.

– Смутно на душе, отче, – задумчиво произнес Феона, не отрывая рассеянного взгляда от багровеющего неба, – потерял я веру в спасение человека! Праведники, грешники – суть одно! Блаженствующие безумцы, с именем Бога на устах смакующие пороки и упивающиеся своими низменными желаниями. Кто такой пресвитер Варлаам? Кем должно считать этого зверя в человеческом обличье?

– Люди зовут таких святым сатаной!

– Как?

Старец медленно, точно продолжая размышлять о чем-то своем, повернул голову к отцу Феоне.

– Понимаешь, – произнес проникновенно, – спасаются ведь не праведники и не грешники, а осознавшие свое несовершенство перед ликом Божьим и принесшие ему искреннее покаяние. Все таинства и традиции имеют значение, лишь поскольку помогают человеку увидеть свою неспособность без помощи Господа очиститься и стать богоподобным. Заповеди и церковные установления – только средства к познанию этой неспособности. Если они приводят верующего к пониманию, то полезны. Если же вводят в самомнение и гордыню, то становятся средством его гибели.

Иов пригладил ладонью длинную седую бороду, хитро улыбнулся и слегка двинул костылем по плечу отца Феоны.

– Вспомни, сын мой, как Христос в Евангелии назвал подобных «праведников»: «Змии, порождения ехиднины! Гробы, окрашенные снаружи!» А в народе о таких говорят: святой сатана!

Какое-то время они сидели молча, тихо наслаждаясь теплом летнего вечера, стрекотанием кузнечиков и легкими порывами мягкого, свежего ветра, со стороны поймы реки несшего с собой запахи цветочного меда, лугового разнотравья и живой рыбы.

– Благость и велелепие! – с мечтательной улыбкой на устах произнес старец, не отрывая взгляда от заката. – Было бы жаль покидать эту благодать, если бы не осознание, что через три дня предстоит наблюдать мне несказанно высшую красоту обители райской!

– Ты о чем?

Иов, не меняя выражения, взглянул на обескураженного Феону, и в этом взгляде читалось все без лишних слов.

– Обстоятельства, сын мой, таковы, что, покончив с мирскими делами, с душевной радостью завершу я перед рассветом свой земной путь! Одно меня мучает и не дает покоя. Из-за него и позвал тебя в свой последний час перед кончиной!

– Слушаю, отче.

– Знаю, идет ко мне из краев далеких человек, и так складывается, что не успеет он вовремя. Прошу, помоги ему!

– Не понимаю, чем и как, но просьбу твою я постараюсь выполнить. Что хоть за человек идет?

– Об том не ведаю. Сам поймешь! Просто пообещай.

Феона только руками развел.

– Что ж, обещаю!

– Спаси Христос! Вот и последний лист книги жизни моей мы с тобой перевернули!

– Тебе не страшно?

– Мне радостно! Черта истинного философа – постоянное ожидание смерти, а не страх перед ней!

– Отче, позволь мне остаться и проводить тебя?

Старец ждал этого предложения и согласился без раздумий.

– Вот и славно! Это будет добрая ночь!

Они проговорили до самого утра, не сходя с приступка старой кельи. Разговор тянулся неспешным чередом, словно обладали они неограниченным запасом времени и вовсе не уходил старец в последнее свое путешествие. Все же, как в душе ни старался, не уследил отец Феона. Старец ушел безгласно и кротко. Просто в какой-то момент перестал отвечать. Обеспокоенный Феона посмотрел на старика, внутренне уже понимая, что произошло. Иов неподвижно сидел на пороге, положив голову на руки, крепко державшие посох. Его неподвижные глаза смотрели прямо перед собой на багряную дымку начинающегося рассвета. Иов улыбался.

– Легкой дороги домой, отче! – с горечью прошептал Феона, ладонью закрыв старику глаза и медленно, точно ждал чего-то, перекрестился. Чуда не случилось.

Монах поднял на руки почти невесомое тело, отнес в келью и осторожно уложил в сосновую колоду, наконец исполнившую свое прямое назначение. Прочитав над телом молитву, Феона поцеловал Иова в лоб, сложенные на груди жилистые руки и медленным шагом вышел во двор, чтобы известить людей о потере, постигшей их со смертью великого старца!

Из-за скоропостижной кончины Иова незамеченной оказалась подготовка к отъезду из монастыря царских дознавателей: Федора Шереметева, Богдана Глебова и всех их людей, а также решившего вдруг примкнуть к обозу Степана Проестева. Суета, связанная со сборами московских гостей, не могла идти ни в какое сравнение с их же прибытием в Гледенскую обитель. На этот раз все было тихо.

Вселяющий в людей безотчетный страх начальник Земского приказа ждал Феону на лавке в проходных сенях, у выхода из архиерейских палат.

– Отче, поговорить надо!

– Изволь. Где?

– Не здесь. Давай там?

Проестев указал на распахнутую дверь кельи, обычно служившей малой приемной и рабочей комнатой иподиакона. У входа в келью стояли два молчаливых кряжа со скучающими лицами, более напоминающими нечесаные морды жующих степную колючку верблюдов.

– Мои пострелята, – усмехнулся Проестев в ответ на немой вопрос монаха, – так, на всякий случай!

Феона предпочел промолчать. Они зашли в келью, и дверь с треском закрылась. Комната была пуста. Из мебели: лавка шириной в три четверти аршин, укрытая ветхими сафьяновыми тюфяками, стол, застеленный беленым сукном, прожженным посередине на целую пядь с кувырком, оплывающий огарок свечи, торчавший прямо из расщелины между досок стола, и походный письменный прибор.

– Мне жаль старика. Он ведь был твоим другом?

Начальник Земского приказа уселся на лавку, жалобно скрипнувшую под тяжестью его не столь грузного, сколь жилистого, плотно сбитого тела. Жестом он пригласил монаха устроиться рядом, но Феона вежливо отказался, оставшись стоять на ногах.

– Полагаю, Степан, мы здесь не для выражения сочувствия? Извини, я достаточно знаком с тобой, чтобы не поверить!

– Опрометчиво! – оскалился Проестев в подобии улыбки, тут же, впрочем, сделавшись строгим и сосредоточенным.

– Хотя ты прав. Я не знаю, был ли ты когда не прав? Надеюсь, что проницательность и здравый смысл и сейчас не подведут тебя.

– Что ты хочешь?

– Хочу? Спросить, не желаешь ли передать мне послание одной знатной госпожи, неосторожно отправленное сумасшедшему священнику? Оно способно наделать много шума, попади в ненадежные руки!

– А твои руки, значит, надежны? – насмешливо спросил Феона, слыша за дверью беспокойное шевеление «пострелят».

– Безусловно! – без тени улыбки заявил Проестев, сверля монаха взглядом. – Тем более для простого монаха оно совершенно бесполезно!

Феона ненадолго задумался, вынул из-за пазухи однорядки сложенное вчетверо письмо, взятое из тайника отца Варлаама, и без тени страха или сожаления положил на стол перед собой.

– Откуда узнал?

– Работа такая!

Проестев неспешно раскрыл послание инокини Марфы и внимательно прочитал его от начала до конца. При этом выражение его лица ни разу не изменилось. Словно челобитную в приказе просматривал. Дочитав до конца, он хладнокровно поднес письмо к свече. Толстая бумага не сразу вспыхнула, а сначала почернела, обуглилась по краям, и наконец яркие языки пламени с сизым дымом охватили все послание. Проестев не выпускал его из рук, пока самый маленький кусочек горевшей бумаги не стал нещадно жечь пальцы. Бросив на стол, он прихлопнул пепел ладонью, разметав его по комнате.

– Зачем? – спросил Феона.

Проестев равнодушно пожал плечами.

– Вот мудр ты, отец Феона, а простых вещей не понимаешь. Сын с матерью помирятся, а тем, кто по дурости и недомыслию встал между ними, не поздоровится. Я – не дурак! Я хочу жить долго и счастливо!

Он поднялся со своего места, вытер испачканные сажей руки о белую скатерть и оправил кафтан.

– Все, Григорий Федорович, давай прощаться. Надеюсь, пути наши впредь не пересекутся. Честно – надоел ты мне за эти годы хуже полыни горькой!

– Твои слова, да Богу в уши! – улыбнулся Феона. – Только скажи мне, Степан Матвеевич, на прощание, обязательно было убивать лекаря Преториуса, да еще так затейливо?

Проестев холодно посмотрел на монаха и мрачно ухмыльнулся.

– У каждого из нас свое понимание правосудия!

На монастырском дворе стояли богатые колымаги и деревенские подводы, доверху забитые коваными сундуками, ящиками и огромными тюками с разнообразной рухлядью. К высоким бортам на крючьях были приторочены плетеные корзины со свежей снедью, клетки с верещащими от страха свиньями и голосящими петухами. Мимо беспрестанно сновала многочисленная прислуга царских сановников, поднося к телегам новые мешки и баулы, и конца этому, кажется, не было. Обоз готовился к отъезду.

Феона, не обращая внимания на сборы, прошел мимо телег и вышел из монастыря через калитку у Сторожевой башни. Расстелив на траве свой видавший виды палий, он устроился между двух берез на краю обрыва и предался размышлениям. Но уединиться ему в этот день было не суждено. Довольно быстро отыскал его здесь боярин Федор Шереметев. Ни слова не говоря, расстелил он на земле свою дорогую епанчу и устроился рядом. Долго просидели они на обрыве. Глядели на водную гладь у подножия монастырского холма, вспомнили былое: светлые и печальные события давно минувшего, войну и мир, оставленных в прошлом подруг и навеки ушедших друзей.

– Поехали со мной, Гришка! – пылко воскликнул боярин, хватая друга за рукав рясы. – Чего тут делать? У меня кусок в горло не лезет, как подумаю, скольких наших уже нет!

Он крепко стукнул себя кулаком по лбу.

– В голове одни мертвецы, скоро живых не останется!

Феона улыбнулся горячности старого приятеля.

– Как был ты безбожник, Федька, так и остался!

– Никогда я не был безбожником! – обиделся Шереметев.

– Я только смерти опасаюсь. А вдруг там ничего нет, – он указал пальцем на небо. – Совсем! Это значит, я не смогу попросить прощения у тех, кого обидел при жизни, или не наслажусь, наблюдая, как горят в геене огненной враги мои!

Феона глубоко вздохнул и, размышляя, что ответить другу, швырнул в реку небольшой камень. Камень, не долетев до воды, упал где-то в прибрежных кустах, спугнув стайку мелких пичуг, сидевших на ветках.

– Беседа о смерти как таковой бессмысленна, – произнес он наконец, – потому что «смерти вообще» не бывает, смерть всегда чья-то – моя, твоя или старца Иова. Но я понимаю тебя, размышление о собственной смерти не просто вызывает паршивое чувство: это такая мысль, которая не умещается в голове, которую невозможно взять в толк. Однако то, что ты, мой друг, задаешь себе подобные вопросы, уже неплохо!

Отец Феона потрепал друга по плешивой голове.

– А с тобой я не поеду. Здесь мое место, Федя!

Боярин понимающе кивнул и лукаво улыбнулся.

– Ну, значит, я к тебе приеду!

– Ты?

– Я! Когда-нибудь закончится моя служба при дворе. Приеду. Приму постриг и будем мы тут с тобой оба-двое! Только ты смотри – не сдохни вдруг, меня дождись!

– Не сдохну! – до слез рассмеялся Феона и крепко обнял за плечи мешковатого, внешне неуклюжего и безмерно трогательного друга.

Выпучив глаза, прибежал испуганный слуга с сообщением, что обоз к отъезду давно готов стоит. Господа одного боярина дожидаются. Шереметев в самых витиеватых выражениях отослал служку обратно к обозу и порывисто, с потешным стуком, ткнулся лбом о голову Феоны.

– Гляди, Гришка, слово дал!

Не желая выставлять напоказ свою слабость, он поднялся на ноги, не оборачиваясь и вытирая рукавом предательски набежавшие слезы, засеменил за слугой. Скоро он скрылся в калитке Сторожевой башни. Феона не стал провожать. Как и все люди, сильные духом, иногда он был излишне чувствительным и не любил прощаться. Он остался сидеть на месте, наблюдая, как за водной гладью слившихся в единый поток Сухоны и Юга, на отложистом берегу Северной Двины в туманной дымке тонули сероватые стены, золотые купола и крытые потемневшей от времени дранкой крыши Великого Устюга.

Эпилог

Три дня спустя после кончины старца Иова в крохотной часовне Успенской церкви отец Феона «вычитывал» покойного. Делал он это вторую ночь подряд, сменяя братьев, читавших молитвы днем. Иов лежал в гробу, накрытый по пояс священным покровом, расшитым крестами, молитвами и образами святых. Его сложенные на схимническом аналаве руки держали погребальный крест, а на груди лежала икона Спасителя. Лицо умершего скрывал глубокий куколь. Лишь седая борода старика виднелась снаружи.

Пришедший после утренней службы Маврикий благоговейным шепотом сообщил, что в Троицком соборе почти все готово к отпеванию. Феона кивнул, не оборачиваясь, и принялся читать «Последование по исходе души от тела». Маврикий, всегда испытывавший робость перед мертвецами, крестясь, поспешил выйти. Он встал у открытой двери, по недомыслию перекрыв большую часть света, попадавшего в часовню. Феона недовольно обернулся, но ничего ему не сказал и вернулся к чтению канона. Он почти закончил, когда со стороны входа послышались голоса, перешедшие в бурный спор.

– Нельзя. Не положено, – увещевал кого-то Маврикий.

– Нам бы, отец, хоть одним глазком глянуть, – отвечали ему нестройные голоса, – пусти Христа ради!

– Не пущу, – упрямился послушник, не поведшийся на лукавое повышение в монашеском чине, – в храм, на отпевание приходите. Там увидите.

– Маврикий, что происходит? – раздраженно спросил Феона.

– Тут мужики немого притащили. Говорят, старец нужен. Он им во сне приснился!

Феона положил псалтырь на аналой и вышел из часовни. Во дворе стояли три изможденных крестьянина в запыленных, латаных зипунах из крашенины, под которыми виднелись давно не стиранные красные косоворотки. Сапог на них не было. Вместо сапог были грязные онучи и разваливающиеся при ходьбе лапти, перемотанные пеньковой веревкой. Держались мужики вместе, плотно прижавшись друг к другу плечами, точно на бой или драку шли, а в глазах за прямым вызовом читалась робость и нерешительность.

«Родственники», – подумал Феона, окинув их быстрым взглядом, а вслух спросил:

– Кто такие? Зачем шумите в святом месте?

Мужики, испуганно моргая, стащили с лохматых голов суконные колпаки и, прижав их к груди, низко поклонились.

– Не гневись, отче! – произнес старший, почти старик. – Нам бы старца повидать. Сами мы с Большой Журавки, из-под Ряжска, Микифора Матвеевича Рукина людишки.

– Откуда? – не поверил своим ушам Феона. – Это же на засеке[95]. От нее до Устюга тысяча верст. Неужто пешком притопали?

– Зачем? Мир не без добрых людей. Где подвезут, где накормят. Ну и ногами, конечно, пришлось… Не без того.

Говоривший вытер колпаком усталое лицо и с надеждой посмотрел на отца Феону.

– Отче, помоги, допусти до старца, Христом Богом молю!

Заскорузлым крестьянским пальцем он ткнул в своих спутников.

– Это сыны мои, Митька да Фрол. Фрол нормальным вырос, а Митька немым. До десяти лет болтал без умолку, а как в четвертом году[96] Азовский ага Дос-Мухаммед деревню нашу дотла спалил, замолк парень. С тех пор двадцать пять лет молчит! Мы-то привыкли. Немота – она в хозяйстве не сильная помеха. А Митька переживает. Бобылем живет! И вот как-то приснился мне старичок сердитый. Пальцем грозит. Говорит: веди, щучий сын, Митьку ко мне в Гледенскую обитель. Я его вылечу! Проснулся, а Фрол тот же сон рассказывает и Митька мычит, руками на дорогу тычет! Посовещались и решили идти. Подумали, не может такой сон пустым быть, да вот опоздали чуток!

Старик тяжело вздохнул и скорбно развел руками.

– Пусти, святой отец! Мы на него хоть одним глазком взглянем! Напрасно, что ли, столько верст сюда шли?

– Идите, – отступил в сторону Феона, пропустив мужиков в часовню, – видимо, вы и есть те люди, о которых говорил старец перед смертью.

Паломники почтительно, на цыпочках вошли вовнутрь и приблизились к гробу, едва слышно переговариваясь между собой. Пробыли они там совсем не долго. Неожиданно в часовне раздался ужасный грохот и душераздирающий вопль, вслед за которым из распахнутой двери пулей вылетел ошалевший Митька, голосящий от страха.

Феона перехватил убегающего со всех ног калеку за ворот зипуна и сильно встряхнул, едва не выкинув мужика из его ветхой одежды.

– Я же, как же? Он же… – брызгал слюной ополоумевший Митька, даже не пытаясь закончить уже начатые фразы.

– Разговариваешь? – строго спросил отец Феона.

– Разговариваю, – запинаясь, подтвердил Митька, приходя в себя в крепких руках монаха.

– Тогда рассказывай!

И Митька рассказал, что как только он вошел в часовню и склонился над телом старца, так почувствовал, что Иов больно схватил его за язык и, притянув к себе, грозно произнес:

– Ты почему молчишь, сукин сын? Ты, видно, хочешь, чтобы я тебе язык вырвал? Говори, бездельник, или лишишься языка!

Митька клялся и божился, что все было именно так. Родственники не могли ни подтвердить, ни опровергнуть его слова, ибо ничего толком не видели. Но все сошлись в одном: старец продолжил творить чудеса и после смерти!

Вместе с братией нес Феона колоду с телом Иова на маленькое монастырское кладбище и улыбался, вспоминая последнюю выходку старца. Случилось ли это в действительности или только в голове чаявшего и уверовавшего Митьки, значения уже не имело. Свершенное чудо было во вкусе старца, и добавить к этому было нечего.

На монастырском погосте царили тишина и умиротворение. Сам воздух, казалось, был переполнен благодатью. Среди деревянных крестов во множестве уже безымянных могил давно почивших братьев невесомо порхали разноцветные бабочки, учтиво гудели деловые шмели, а на макушке невысокой молодой сосны певчий дрозд тянул свою бесконечно-тревожащую трель: «спиридон-спиридон-дай-пить-дай-пить-витью-витью».

На одной из садовых скамеек, стоявших вдоль посыпанных песком и битым кирпичом кладбищенских дорожек, Феона заметил Марию Хлопову. Девушка была так погружена в себя, что, кажется, даже не заметила похоронную процессию, шедшую мимо. Она сидела, низко опустив голову и округлив плечи, перебирая в руках когда-то подаренную ей царем лестовку, и нельзя было понять, молится она или плачет. Передав свое место у гроба шедшему рядом Маврикию, Феона подошел к Хлоповой и молча сел рядом с ней на скамейку.

Почувствовав присутствие постороннего человека, девушка вздрогнула и подняла голову.

– Отче, – растерянно улыбнулась она, пряча царский подарок в широкий рукав летника, – не заметила, как ты подошел! Так неловко получилось!

– Пустое, – отмахнулся Феона, – хочу вернуть твою вещь.

В ответ на немой вопрос он вложил в ладонь Марии ковчежец, который держал зажатым в руках. Мария печально посмотрела на него и вернула обратно, качая головой.

– Нет, отче, второй раз я не возьму его.

– Почему? Он спас твою жизнь!

– Да. Но не принес счастья. Я оказалась недостойна его.

Феона с изумлением глядел на Хлопову, дожидаясь объяснений.

– Я не возьму его, – упрямо повторила она и отвела глаза в сторону.

– Что-то произошло?

– Я уезжаю.

– В Москву?

– Нет, в Нижний.

Феона все понял. Он участливо погладил девушку по голове, желая как-то выразить ей свое сочувствие.

– Сердешная, мне жаль, что так случилось!

Хлопова почти по-детски хлюпнула носом, но удержалась от набежавших слез, тряхнув головой, словно негодуя на саму себя.

– А мне нет, отче, я знала. Старец мне рассказал. Я просто ждала, а сегодня гонец привез отцу это послание.

Мария протянула монаху письмо, скрепленное красной восковой печатью.

– Стоит ли? – спросил Феона.

– От тебя, отче, у меня тайн нет, и, потом, это уже не тайна!

Монах нахмурил брови и, открыв послание, быстро пробежал его глазами. Письмо царя было витиеватым и многословным, но главное умещалось всего в одном предложении: «Мы дочь твою Марью взять за себя не изволим». Отец Феона отложил в сторону государеву грамоту и заглянул глубоко в глаза молодой девушки, поймав себя на горестной мысли, что все это уже было пять лет назад.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Сноски

1

Придворный чин, ответственный за стольников, подающих еду и напитки. Кравчий с путем – тот, кому назначен твердый доход.

2

Европейский камзол конца XVI века.

3

Опыт лучший учитель (лат.).

4

Сибирская язва.

5

Плеврит.

6

9 часов утра.

7

18.00.

8

Высокая шапка с плоской тульей.

9

Плотная шелковая ткань с орнаментом или фоном из волоченой серебряной или золотой нити.

10

Длинная вышитая рубаха.

11

Артрит.

12

Переносной секретер.

13

Дизентерия.

14

13 (26) июля.

15

Башмаки из лыка, те же лапти.

16

Греческий врач. Внук Аристотеля. (304 – 250 до н. э.).

17

Кто здесь? (польск.)

18

Монах? Это хорошо! Меня зовут Януш Голеневский из Нур (польск.).

19

Монах, ты здесь? (польск.)

20

Соответствует четвертому, пятому или шестому часам дня по современному исчислению времени.

21

Кабак.

22

Мракобесие (лат.).

23

Легкая смерть – последний подарок, который может преподнести судьба (лат.).

24

Чуга – ездовой кафтан.

25

Геморрой.

26

Гришки.

27

Внешнее отличие старших офицеров («начальных людей»).

28

Особый женский сарафан, расшитый по швам золотым или серебряным позументом.

29

Индийский император из династии Великих Моголов (1542–1605).

30

Нарыв с нагноением, чирей.

31

Польско-литовская иррегулярная легкая кавалерия, действовавшая в Смутное время на территории России под командованием полковника Лисовского.

32

Отхожее место.

33

Помилуй, Боже! (исп.)

34

Черный мел – инструмент для рисования, известный с XIV века.

35

Это чудо (исп.).

36

Ясно (исп.).

37

Брат Маурисио, оставайся здесь, пожалуйста! (исп.)

38

Отменно (исп.).

39

Отче (исп.).

40

Последователь художника-реалиста Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610).

41

«Простое вино» крепостью 19–23 %.

42

Водка 37–45 %.

43

Романея – красное бургундское вино.

44

С клеймом в виде государственного герба, то есть освидетельствованные государственной властью.

45

Окова – кадь для вина на 80 ведер.

46

0,382 л.

47

Церковь Николы Гостунского в Московском Кремле. Снесена в 1817 году.

48

Первый Патриарх Московский и всея Руси (1589–1605).

49

Патриарх при царе Лжедмитрии I. В 1606 году лишен Патриаршества и архиерейского сана.

50

Архиепископ Архангельского собора в Московском Кремле.

51

Кликуша, испорченная женщина, в которую вселился бес.

52

Окудник – колдун, волшебник, чародей.

53

Ворожеи.

54

Процессии.

55

2 августа (по старому календарю 20 июля).

56

Заплечных дел мастера.

57

Самые крупные религиозно-политические празднества в античных Афинах.

58

Обепанечка – женская короткая епанча.

59

3 часа ночи.

60

Подагрой.

61

Небольшой ковчежец с изображением Иисуса Христа или святых.

62

Ектения – общая просительная молитва.

63

Пестерь – плетеная из лыка корзина, короб.

64

«Красное окно», большое окно, прорубленное среди стены.

65

Печь, очаг.

66

Покров день – церковный праздник, приходящийся на 1 (14) октября.

67

Благовещение – церковный праздник, празднуют 25 марта (7 апреля).

68

Плат, пелена (церк.).

69

Старинная мера длины, равная 17,78 см.

70

Период, когда по церковному уставу разрешена мясная пища. Зимний мясоед называли Великим.

71

Разновидность порчи.

72

Поминальник. Список с перечислением имен умерших и живых для поминовения.

73

20 июня 1607 года.

74

Рюриковичи. Правящая династия в России, пресекшаяся со смертью царя Федора Иоанновича.

75

Лжедмитрий I.

76

Чиновники, в обязанность которых входило не допускать воровства, грабежа и пожаров на «решетчатых воротах».

77

Официальное восстание против короля, на которое имела право польская шляхта во имя защиты своих прав и свобод.

78

Самозванец, выдававший себя за царевича Петра Федоровича, никогда не существовавшего.

79

Пушечников, «товарищ» (заместитель) Образцова в приказе. Во время борьбы царя Василия Шуйского с Лжедимитрием II стоял на стороне самозванца, но в 1609 году перешел на сторону Шуйского, принеся с несколькими другими лицами раскаяние.

80

Комплекс мастерских, производивших артиллерийские снаряды. Основан в XVI веке.

81

Должностное лицо в допетровской России. Исполнял полицейские и пожарные обязанности в городе.

82

7 часов утра.

83

Заовинник – деревенский волокита.

84

1591 год.

85

Титул третьего по значимости после хана и калги лица в иерархии Крымского ханства.

86

Конная ханская гвардия.

87

Расслабление – паралич.

88

Пожар – красная площадь.

89

Сборник церковных правил.

90

Митрополит Киевский и всея Руси, первый имевший (с 1325 года) постоянное местопребывание в Москве.

91

1611 г.

92

Тонкие и мягкие валенки из чесаной шерсти.

93

1607 год.

94

Чердачное помещение.

95

Система оборонительных сооружений, применявшаяся на южных и восточных границах Русского царства для защиты от крымско-ногайских набегов.

96

1596 год.

Content

Анатолий Леонов
Святой сатана

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Эпилог

Сноски