Алла Холод

Разоренное гнездо

© Холод А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Двадцатидвухградусное тепло неожиданно снизошло на город во второй декаде апреля. И было понятно, что это пока не весна, ей еще нечего делать в наших не слишком приветливых широтах в такое время, а всего лишь заплутавший южный антициклон, который случайно ошибся адресом. И внезапно набухшими почками, и легкими, высокими, шустрыми облачками весна лишь дразнит, кокетничает, демонстрирует, какой любезной она будет, когда придет время. Зима была промозглой, она безумно утомила всех бесконечными температурными качелями, редкими, но парализующими движение снегопадами, которые после очередного скачка температуры делали город одним сплошным грязным и мокрым пятном. Март оказался не лучше – он измотал какими-то особенно буйными ветрами, и сейчас, когда выглянуло яркое, не по-апрельски ласковое солнце, все радовались, в том числе и я.

Я никак не мог заставить себя пойти домой. Я думал провести вечер наедине со своими невеселыми мыслями, но в итоге с удовольствием и большим аппетитом поужинал, присоединившись к супружеской паре, своим давним знакомым, которые приняли мою компанию как приятную неожиданность. Они были завсегдатаями самого любимого из моих ресторанов, и мы прекрасно провели время «за счет заведения», на чем мне удалось настоять на правах хозяина. Мы не спеша выпили по большому стакану ледяного пива с подкопченным палтусом, не пренебрегли жюльеном из белых грибов, после чего каждый выбрал то, что хотел. Дама предпочла котлеты из щуки с овощным гарниром, мужчины, то есть мы с ее мужем, – томленые телячьи щечки с гречневой кашей. За время кризиса, в течение которого ресторан понес неизбежные кадровые потери, готовить хуже не стали. Все, как и прежде, было на высоте: приборы начищены до блеска, водка отменно холодная, дама с легкостью нашла в меню именно то вино, которое предпочитала всем остальным. Фикусы в кадках авторской работы поражали своей свежестью и ухоженностью, баритон, исполнявший у нас старинные романсы три раза в неделю, как всегда, сорвал свою порцию бурных аплодисментов. Поскольку с этими своими знакомыми я виделся нечасто, не пришлось поддерживать разговор на общие темы, поскольку их было не так много. Мы посетовали на невозможность выбраться на любимые курорты, негативно высказались о решении мэрии организовать выделенные полосы для общественного транспорта на самых крупных магистралях, плавно перешли на гастрономические пристрастия друг друга, вскользь коснулись общих знакомых. Никакой конкретики, ничего такого, что в последнее время могло испортить настроение. После кофе с ликером мои гости ушли, расслабленные и весьма довольные. Ресторан скоро закрывался, работать до последнего клиента нам теперь не разрешали. Я ушел к себе в кабинет, включил настольную лампу, погулял по сайтам и соцсетям в поисках новостей и внезапно почувствовал навалившуюся непонятно отчего усталость – даже не утомление, поскольку тот день не был для меня таким уж перегруженным, а скорее оцепенение. Чем ближе становился момент моего возвращения домой, тем более гнетущим делалось мое состояние. Я мысленно поблагодарил свою жену Риту за то, что она не явилась сюда меня искать, как это иногда случалось, и даже ни разу не позвонила мне и не написала в мессенджер что-нибудь обиженное.

Я открыл окно, чтобы впустить неожиданно теплый для апреля воздух. Из моего кабинета видна пешеходная часть улицы, прохожих в этот час почти не было, только какой-то одинокий собачник выгуливал резвого подростка-ретривера. Из клуба, расположенного неподалеку, вывалилась шумная компания пьяненькой молодежи и двинулась в сторону центра. Что они выкрикивали, я не слышал. А откуда-то с близкого расстояния донеслись звуки музыки, которую я никак не мог вспомнить. Пока я пытался понять, что это за мелодия, в одну секунду воцарилась кромешная тьма. Я мгновенно ослеп и от неожиданности даже не сразу сообразил, что произошло. Отключения электроэнергии в нашем районе не такая уж редкость, но каждый раз, если это происходит в темное время суток, погружение во мрак вызывает у меня неприятное ощущение. Потом я пытался вспомнить, в какой последовательности произошли события: сначала я услышал пронзительный звук или все-таки раньше дом погрузился во тьму. Ничего у меня не получалось. Сколько бы я ни пытался воссоздать последовательность событий, каждый раз мне казалось, что это произошло одновременно.

Когда в песнях про войну и остросюжетных фильмах мне встречался такой поэтический образ, как «свист пуль», меня ничто не коробило. Да и как может человек не согласиться с тем сравнением, мнение о котором никогда в жизни лично составить не мог? Я, как и большинство мирных людей, никогда не слышал звука пули, пролетающей в непосредственной близости. Свист ли это? Или какое-то адское жужжание? Или оглушительный звон, который на мгновение лишает слуха и способности соображать? Впрочем, меня этот звук не лишил самого главного – инстинкта самосохранения, ибо в ту же секунду, когда прозвучало нечто из чуждого мне, совершенно не моего мира, я отпрянул от окна и вжался в стену. И вовремя: потому что звук повторился во второй раз буквально через две секунды. А вслед за ним – яркий, веселый звон разбитого за моей спиной вдребезги зеркала. Потом я понял, что меня спасло: во-первых, свет погас именно в то мгновение, когда стрелок уже прицелился и был готов нажать на курок, и его мозг просто не успел дать команду на отмену ранее выданного приказа. Во-вторых, я не испугался, меня не парализовало от ужаса, потому что я просто не понял в ту минуту, что это свистит, жужжит или звенит справа от моего уха. Я не знал звука летящей пули, потому испугался только через несколько секунд. Слышал ли мой несостоявшийся убийца звук разбитого зеркала, понял ли, что я остался жив? Эти вопросы зародились в моей голове не в то же мгновение, а лишь спустя какое-то время: через минуту, может, две или даже пять. Я услышал звуки открываемой двери, топот и шум голосов. Ресторан еще не закрылся, смена только-только закончилась, заведение приводили в порядок.

– Евгений Петрович, с вами все в порядке, где вы? Ой!

Грохот опрокинутого стула вывел меня из шокового состояния.

– Осторожно, сюда не заходите, – сказал я и стал нащупывать путь к выходу из кабинета. В этот момент один из официантов направил налобный фонарь в мою сторону, и я легко нашел дорогу в коридор, ведущий в один из обеденных залов.

Во мрак погрузились все соседние дома, достаточно было выглянуть в окно, чтобы понять: в районе приключилась очередная авария, ибо тьма наступила кромешная. В таких случаях подачу электроэнергии восстанавливают часа через два, не раньше. В ресторане оставались только двое ребят, Эдик и Руслан, которые готовились закрывать заведение, с помощью фонаря мы кое-как осмотрели разбитое зеркало, после чего они поплелись за мной в мой кабинет, зажгли свечи, рассчитанные на то, чтобы украшать романтическую трапезу, и замерли в ожидании распоряжений. Наконец один не удержался:

– Евгений Петрович, надо вызывать полицию. Ведь стреляли… Может, это покушение…

Я не дал ему развить свою мысль.

– Ну и как ты себе это представляешь? Нигде нет света. Пока включат электроэнергию, пройдет еще какое-то время, может, два часа, если не больше. Потом только начнут разбираться. Мы тут застрянем на всю ночь, а у меня совершенно нет сил.

– Но ведь это не шутки, огнестрел, скорее всего, – возразил Руслан, – а вдруг вас снова попытаются убить?

– Да может, это и не меня хотели убить, с чего ты взял? – упорствовал я. – Там из «Бешеной собаки» компания пьяная только что вывалилась, может, они между собой что-то не поделили, мало ли кто гулял, какие только отморозки сейчас по ночам не шляются. Кто мог хотеть меня убить? Кому я нужен? А вот если мы вызовем полицию, то плохая реклама на всех информационных порталах нашему заведению назавтра обеспечена в полном объеме. У нас и так полная задница, вы хотите совсем закрыться, да? Никакой локдаун не понадобится, уж можете поверить, какой идиот пойдет туда, где постреливают?

Я замолчал, мои мальчики тоже подавленно молчали, воспоминание о вынужденном простое и связанном с ним тяжелом периоде было не самым приятным.

– Мы только-только начали выкарабкиваться, – удрученно заметил я, – впрочем, вы взрослые, законопослушные граждане. Я не имею права на вас давить, и препятствовать вашему обращению в полицию я тоже не смогу. Но вы должны быть готовы к тому, что мы опять закроемся, и на этот раз неизвестно, сможет ли нас спасти хоть что-то…

Мальчики пошептались между собой.

– Мы все поняли, Евгений Петрович, вы, конечно, правы. Но как же вы? Получается, что вы в опасности? А вдруг они повторят, когда поймут, что вы живы?

– Профессионал не промахнулся бы, – усмехнулся я, – и отключение света ему бы не помешало, а в любом другом случае я разберусь сам. Не ребенок. Так что давайте, ребятки, снимем это злополучное зеркало и положим его в кладовку, но не в какую-то из общих, а в стенной шкаф в моем кабинете. И пусть клининг завтра у меня не работает, надо уборщице сказать, что я закрою кабинет и пусть она сюда не суется до моего появления. Сможете предупредить?

– Конечно, не проблема.

– Язык держать за зубами. Это вопрос нашей выживаемости. Между прочим, в ваших же интересах.

После этого я взял у ребят фонарик, чтобы воспользоваться туалетом, а когда возвращал его, отметил про себя, что мои мальчики все-таки здорово перетрухнули: достали из холодильника бутылку водки и тарелку с какой-то закуской. Я попрощался с ними и вышел на совершенно темную улицу. В голове крутилась мысль: оставил стрелок свой пост или продолжает наблюдать за зданием? Придя к выводу, что может быть и так и этак, я все-таки двинулся в сторону своего дома. Мне предстояло преодолеть всего два квартала, обычно даже в ночи весело и нарядно подсвеченных витринами небольших дорогих магазинов (все-таки самый центр города!) и уютно мерцающими окнами домов. Сейчас улица выглядела так зловеще, словно ее тщательно подготовили к съемкам фильма в стиле нуар. Город казался вымершим, но я почти не обращал внимания на мрачный антураж, ноги сами несли меня. Я уже с трудом верил, что еще какой-то час назад я усиленно продлевал застолье и искал любой предлог, лишь бы только оттянуть момент возвращения домой.

Хилая версия о разборках в пьяной компашке, выходившей из «Бешеной собаки», была выдана мною официантам спонтанно, я вовсе не думал, что выстрелы прозвучали именно с той стороны: когда за моей спиной со звоном разбилось зеркало, подогретый в клубе молодняк отошел уже далеко. Переходя на более резвый аллюр, я не пытался бежать от смертельной опасности, хотя, конечно, боялся насильственной смерти, как всякий нормальный человек. И я не геройствовал – это качество мне не присуще вовсе. Мне нужно было срочно заглянуть в одно укромное местечко. Туда, где я прятал пистолет.

Ствол появился в моем доме неожиданно и против моего желания. Я, в отличие от многих мужчин, никогда не испытывал пиетета к оружию, не уважал его силу. Я не мог взять в руки даже охотничье ружье. Можете считать меня лицемером, но я не в состоянии убить ни животное, ни птицу, хотя если бы я не любил мяса и не понимал толка в его приготовлении и подаче, в ресторанном бизнесе не прожил бы и дня. Я даже рыбу ловил только раз в жизни, уступив настойчивому желанию друзей. Та рыбалка закончилась тем, что, к удивлению всей компании, я довольно быстро поймал крупного карася и тут же его отпустил: мне хватило одного взгляда на то, как рыбка хватает воздух, как мутятся ее глаза, которые, казалось, были устремлены прямо на меня… Того единичного рыбацкого опыта мне хватило на всю жизнь, больше я даже не пытался. Когда-то в молодости на Черноморском побережье я ловил креветку сачком, это было. Но глазки у креветки – это крошечные черные бусинки, и я не чувствовал, что имею дело с разумным существом, не ощущал никакой связи с ним. Одним словом, я с удовольствием ел рыбу и мясо, отдавал должное всякого рода дичи, наслаждался раками, осознавая, что их варят живьем, но предпочитал оставаться в стороне от процедур, связанных с убиением любого живого существа. Вот мой младший братишка Виталик в своей разгульной молодости очень уважал и рыбалку, и охоту, куда его приглашали какие-то из его многочисленных приятелей, и даже привозил домой дикого зайца, которого мама запекала с чесноком. Заяц был вкусный, но таил в себе массу опасностей в виде дробинок, застрявших в мясе.

Пистолет, строго говоря, был не мой, его несколько лет назад подсунул мне тот же Виталик, пообещав, что очень скоро расскажет мне о том, откуда он и зачем его обязательно и срочно – но, главное, честное слово, совсем ненадолго! – нужно спрятать. Виталик в тот момент, когда он притащил в мою квартиру оружие, был не вполне трезв, говорил нечленораздельно, явно паниковал по неизвестному мне поводу, мельтешил и вообще вел себя не совсем адекватно. Хотя мне этого и очень не хотелось, я обещал взять оружие, но только на пару дней, после чего братишка должен был его забрать обратно и объяснить мне, что это за ствол и откуда он взялся. Но дальнейшую участь пистолета решила моя жена Рита, причем в совершенно неожиданном для меня ракурсе. Она заявила, что в доме, где есть деньги, должно быть и оружие. Вначале я был шокирован: я всего лишь хотел оградить от неприятностей своего импульсивного, не всегда предсказуемого, но от того не менее любимого брата, для меня самого любое соприкосновение с криминалом (а хранение непонятно какого ствола иначе не назовешь) не просто нежелательно – недопустимо. Но у моей жены имелись другие резоны. Когда-то в юности, когда она еще жила с родителями в частном доме, на их семью было совершено разбойное нападение. Трое представителей самой что ни на есть отмороженной шпаны ночью выставили стекла в окне первого этажа и ворвались в дом. Все могло закончиться настоящей трагедией, если бы сосед – давний партнер Ритиного папы по шахматам и неспешному распитию вечерней бутылочки – не услышал шума и не выскочил во двор, отчаянно паля из охотничьего ружья. С тех пор у Риты развилась настоящая фобия, и со временем, когда я уже заработал достаточно денег на то, чтобы выбрать себе хорошее жилье, она категорически отказалась от постройки частного дома. «Я не смогу в нем спать ни одной ночи, через месяц жизни в таких условиях я стану законченной психопаткой», – сказала она, и мы раз и навсегда закрыли тему постройки небольшого особнячка, о котором я страстно мечтал. Была у Риты и еще одна фобия: она не выносила лифтов. Корни этого страха тоже уходили в ее прошлое. Она рассказывала, что отдыхала с подругой в санатории курорта Партенит в Крыму. Они с приятельницей выбрали этот санаторий из соображений экономии, но заведение оказалось куда более запущенным, чем могли предположить подруги. Постоянное отсутствие воды в кранах, неработающие кондиционеры – это еще полбеды, а вот когда девочки застряли в лифте, в котором, кроме них, находилось еще человек десять, вот тогда мою нежную и впечатлительную Риточку охватила жестокая паника. Дети принялись кричать, женщины визжать, мужчины пытались раскрыть двери лифта вручную. Подать сигнал персоналу санатория оказалось невозможно – работники учреждения свято чтили часы сиесты и в послеобеденное время дозваться кого-то не представлялось возможным. Когда людей выпустили из лифта, одни были уже на грани, а другие в самом разгаре истерики. Воспоминание об этом досадном инциденте преследовало мою весьма впечатлительную супругу на протяжении многих лет. Пока мы еще по молодости находились в стесненных финансовых обстоятельствах, ее фобии на нашей жизни никак не отражались, но когда я начал достаточно зарабатывать и настал подходящий момент для улучшения условий нашей жизни, Рита одним махом обрубила мне крылья. Во-первых, она ни за что не соглашалась жить в частном доме, как бы хорошо он ни был оборудован системами безопасности. Моя мечта номер один – об уютном участке с туями, беседкой, вылизанными до стерильности дорожками и прудиком в японском стиле – была срезана на корню. Я хотел большой камин в просторной гостиной, я мечтал о лестнице, которая будет вести в спальню. С мыслями о своем доме я просыпался и с ними же ложился в постель и быстро засыпал, когда перед моим мысленном взором возникала именно та картинка, которая грела мне душу. Эти мечты позволяли мне не концентрироваться на трудностях текущего дня, не впадать в панические состояния, когда что-то не получалось. Они ограждали меня от внешних раздражителей, которых день ото дня становилось все больше. Но Рита твердо и непреклонно сказала свое категорическое «нет». Она – боже упаси – не скандалила и не пыталась на меня давить, да ей это было и не нужно. Она всегда умела сделать так, что виноватым чувствовал себя я. Ведь это я забыл о том, какой стресс она перенесла в юности и как он отразился впоследствии на ее психическом состоянии. Я не подумал о том, какой жертвы может стоить ей уступка моему вкусу и моим капризам (капризам – именно так!). Углубляться дальше не хотел уже я сам. Нет так нет.

Я предложил жене другой вариант – пентхаус в новом элитном доме с роскошной панорамой, которую обеспечивали и высокий этаж, и окна почти во всю стену. Там тоже была предусмотрена возможность иметь настоящий камин, о котором я так мечтал. Я загорелся, но Маргарита опять сказала категорическое «нет». Она не может пользоваться лифтом, она никогда не войдет в лифт без крайней необходимости, продиктованной вопросами жизни и смерти! И уж тем более нет такой силы, которая заставила бы ее испытывать этот стресс каждый день! Да, я знал, что даже когда ей предстояла консультация врача и нужно было подняться на восьмой этаж областной больницы, Рита упорно шла пешком, как бы она при этом себя ни чувствовала. Или она так делала только при мне? Но если мне казалось, что, когда проходит достаточное время, страхи забываются, то Рита так не считала. У моей жены имелась особенность: хорошее она действительно забывала довольно быстро, плохое – никогда.

Маргарита, как всегда, старательно изображала полную лояльность любым моим планам, кроме тех, которые она, увы, не может принять в силу обстоятельств, имевших место в ее хоть и далеком, но не забытом прошлом. Так что ее фобии полностью отрезали мне пути к решению жилищной проблемы в том ключе, который выбрал бы я сам. В итоге мы долгое время жили в ничем не примечательной, хотя и очень добротной современной трешке свежего дома в центре города. Когда родилась Алиса, нам стало не то чтобы тесновато, но Рита считала, что мы существуем «слишком кучно». Дочь росла, и в этом процессе она, как воздух, стала занимать весь предоставленный ей объем. В том числе и тот, куда ее не приглашали. Она заполняла собой все пространство, и Рите сделалось тесно.

Пока у меня не появились первые настоящие деньги, Рита не заговаривала о том, какое жилье она хотела бы иметь – хотя бы в своих мечтах. Но чем лучше у меня шли дела, тем чаще она стала водить меня на якобы просто приятные прогулки по старому центру, засматриваться на старые особнячки, которые пока еще сохранились в исторической части города, любоваться эркерами, миниатюрными колоннами, львиными головами. Она восторгалась крошечным садиком, который каким-то чудом сохранился перед входом в особняк на тихой улочке, и пришла в совершенное изумление, когда мы подошли поближе и поняли, что дом жилой. «Никогда бы не подумала, – сказала Рита, – я думала, здесь какое-то учреждение». Она даже как будто расстроилась и все дорогу назад молчала, на мои вопросы отвечала односложно или невпопад. В общем, включила обычный набор своих уловок, чтобы я наконец понял, о чем она мечтает и в каком доме хочет жить. Она и дальше продолжала вздыхать и всячески подчеркивать проблему тесноты нашего проживания с взрослеющей девочкой, даже несмотря на то, что дочь это отчетливо видела и понимала, одновременно разделяя мамины взгляды и обижаясь на нее за явное желание отделиться. И когда семь лет назад мне подвернулся вариант обмена одного из моих помещений на страшно запущенный двухэтажный особняк в самом центре, я уже не сомневался в том, какое в итоге приму решение. Вернее, не я, а моя семья.

Впрочем, наверное, рассказывать нужно по порядку. Моя семья – это не только жена и дочь. У меня есть родители. Младший брат со своей собственной ячейкой общества. Двоюродная сестра. У меня большая семья, все члены которой, как выяснилось, нуждаются в моем руководстве и моей помощи – главным образом организационной и материальной. И еще в том, чтобы быть ко мне поближе, а именно – под одной крышей, где всю эту помощь удобнее и сподручнее получать. И чтобы объяснить, как вышло, что предложенный моим самым близким другом Борькой особнячок, который я, уступая Ритиным предпочтениям, сделал все-таки своей собственностью, стал гнездом не только для моей семьи, нужно начинать издалека.

Глава 1

Мой папа, Петр Никифорович Шуваев, никогда не рассказывал мне о том, кем мечтал стать в юности. Он вообще не большой любитель поговорить. После окончания политехнического института он остался на кафедре, защитился, стал преподавать. Являлось ли это смыслом его жизни? Не знаю. В советские времена люди вроде моего папы не ставили себе невыполнимых задач, а те, что были, решали постепенно и последовательно. Вуз, диссертация, должность… До самых высот мой папа так и не добрался, профессором не стал, но мне кажется, что разочарование из-за этого испытывала только мама. Папе было все равно. Он вообще смотрел на жизнь полузакрытыми глазами и слышал ее тоже вполуха. Кроме книг, мало что в жизни было ему по-настоящему интересно. Мама, Ксения Алексеевна, – другое дело. Когда-то, юной девушкой, только что окончившей вуз, она по протекции попала в райисполком на временно свободное декретное место в отдел писем и обращений граждан и с тех пор даже не вспоминала о полученной в университете специальности, хотя периодически та ей все же пригождалась. Мама окончила факультет романо-германской филологии, вторым ее языком был французский, и иногда, когда город посещали иностранные гости, Ксения Алексеевна использовала свои знания. Мама упорно держала имидж ученой и изысканной дамы, читала Жапризо на родном языке, декламировала Бодлера, одним словом, всячески показывала, что администрация приобрела многое в ее лице. Вряд ли в закоулках властных коридоров она смогла ощутить свою причастность к принятию решений, но когда мама попала в райисполком, ее оттуда уже калачом было не выманить. От того, кому она распишет обращение, зависело, как скоро власть вмешается в реальные проблемы людей, на ее глазах строились и рушились карьеры, и пусть сама Ксюша была всего лишь незаметной пылинкой, носимой по коридорам районной власти, ей эта роль нравилась. Со временем мама перебралась из района в город, в аналогичный отдел, а потом и возглавила его. Она не обладала никакой властью, не влияла на принятие решений, но зато и ответственности никакой на ней не было. Она пережила многих градоначальников, но сама оставалась неизменной при всех властях – всегда с тщательно уложенной прической, в строгом деловом костюме, исполнительная, строгая к себе и к подчиненным. Со временем в ее облике изменились только две вещи: вместо шпилек она стала носить туфли на невысоком устойчивом каблуке, а когда-то смело открытую шею стала прикрывать шелковыми шарфиками.

Мама тщательно соблюдала политес даже в семье, номинальным главой которой числился отец. Она лишь советовала и делала уточнения, которые впоследствии становились обязательными для всех. На самом деле, только став взрослым, я понял, насколько глубоко папе пофиг все вокруг. Он никогда ни с кем не спорил, а в случае, если от него требовалось решение, говорил: «Я подумаю». На самом деле думала и решала мама. Я считался с этим, когда был ребенком и подростком, небезразличный к тому, от кого зависят важнейшие вопросы моей жизни: куда я поеду летом отдыхать, какую куртку мне купят, пойду ли я встречать Новый год в свою компанию или буду умирать от тоски на семейном празднике. Когда я вырос, папин род занятий определил мой выбор вуза: Петр Никифорович, мой родитель, так здорово умел объяснять точные предметы, что с самого детства эти науки давались мне легко, и оценки у меня были только отличные. На самом деле я просто шел по пути наименьшего сопротивления: пока я не знал, чем по-настоящему хочу заняться в жизни, и просто нащупывал легкую дорожку. Мой младшенький по тому же пути не пошел: Виталик – гуманитарий до мозга костей, я даже не представляю себе, что он ответит, если его спросить, что такое синус или косинус. Я только знаю, что по точным дисциплинам удовлетворительные оценки в школьном аттестате он получил исключительно благодаря каким-то невероятным ухищрениям нашей вхожей во все кабинеты матушки. Но дело даже не в этом. Виталик по сути своей бунтарь, не желающий подчиняться никому, в том числе – а может быть, более всего – родителям. Он не признает никаких авторитетов, не желает мириться ни с какими ограничениями, даже более или менее разумными. У него в жизни существует только один ориентир – его желание. Хорошенький, как ангелочек, он одной своей очаровательной улыбкой заставлял окружающих мириться со всеми его закидонами и особенностями поведения. Потом, правда, появился второй ориентир, еще более четкий: это желание его жены Викуси. Но тут я опять пытаюсь забегать вперед.

В институте у меня сразу же появился друг, который вскоре стал закадычным и без которого я и шагу не мог ступить. Борька Старков. Мы подружились как-то в одну минуту, сразу почувствовав родство наших душ. Он с ума сходил от старого рок-н-ролла, целыми днями слушал «Мэднесс», Чака Берри и Элвиса. Мне тоже нравилась эта музыка. Борька затащил меня в секцию спортивного рок-н-ролла, она была единственной в городе, нигде и никак не рекламировалась, и я так и не понял, как мой друг вообще о ней узнал. Я подозреваю, что спортивного рок-н-ролла как дисциплины в те времена еще и в помине не было, во всяком случае, ни о каких соревнованиях и турнирах даже и речи не шло. Были просто сумасшедшая музыка, безбашенные танцы-выкрутасы, веселые, отвязные девчонки, которые с удовольствием разделяли наш умопомрачительный досуг. Потом уже, вспоминая эту секцию, я пришел к выводу, что наш тренер пусть и не являлся спортсменом, но равных ему в исполнении рок-н-ролльных трюков было еще поискать, и если бы перед нами все-таки ставили задачу где-то выступать и что-то завоевывать, то мы, скорее всего, не оплошали бы. Вторым нашим с Борькой увлечением стало хождение по пивным забегаловкам. Ничего, кроме пенного, мы в ту пору не употребляли, но и питье пива было не пьянством, а скорее ритуалом. Нашей тайной игрой, в которую мы никого не посвящали. Она в конечном итоге и определила мой выбор будущей профессии.

Игра была простая. Имелось три условия: пивное заведение не должно быть дорогим – это как раз не представляло сложности, ибо дорогими были только рестораны. Оно должно находиться в пешей доступности от политеха и наших домов, а жили мы, по счастью, недалеко друг от друга. И третье – оно не должно быть пристанищем местной алкашни. Точек, удовлетворяющих наши запросы, нашлось немного, и активнее всего мы посещали три из них. Во-первых, полуподвальный бар «Гномик», прозванный так в народе за то, что при входе имелось некое панно с изображением толстощекого карлика в остроконечной шляпе, который держал в одной руке пенящуюся кружку, а в другой – большого рака на тарелочке. Несмотря на сомнительные художественные достоинства произведения, вид довольного гнома неизменно вызывал у нас обоих обильное слюноотделение. В полуподвале всегда стоял тяжелый дух пивных закусок: копченой мойвы и скумбрии, который вперемежку с пивными парами пьянил еще до первого прикосновения к первой кружке. Кроме рыбы, в «Гномике» подавали и свиные шашлычки, если так можно назвать жаренные традиционным способом куски свинины, нанизанной на деревянные шпажки вперемежку с кольцами припущенного лука. В те времена промышленной свинины не было в принципе, поэтому те шашлычки я вспоминаю как деликатес, до того вкусными и сочными они были. Несмотря на тяжелый пивной и рыбный дух, просиживать в «Гномике» мы могли часами. Там стояли мощные деревянные столы и стулья под стать им, очень удобные. Поскольку посетители в бар в основном заваливались большими компаниями, маленькие двухместные столики были чаще всего в свободном доступе, и нам с Борькой никто не мешал. Официанты, привыкшие к нам, сразу вели нас куда нужно.

Другим нашим излюбленным заведением стала столовая «Гармоника», где пиво являлось основным пунктом меню. Там было светло и относительно чисто, на столах имелись вышитые скатерки, на раздаче к пиву давали вполне приличные сосиски, бутерброды с икрой мойвы или минтая и фантастический по своим вкусовым качествам капустный салат. Третьим нашим излюбленным заведением стала «Пирожковая», которая каким-то чудом сменила обанкротившийся вполне приличный ресторан на главном городском проспекте. В «Пирожковой» было не только пиво, там предлагали выпить кофе, какао и крепкий алкоголь, а кроме пирожков, подавали куриный бульон и салат оливье, но нас привлекало именно огромное меню пирожков с любыми начинками: печенкой, мясом, зеленым луком и яйцом, капустой, наперченной картошкой и даже рыбой. Обмен веществ у нас с Борькой был отменным, поэтому пирожки мы могли употреблять в любом количестве, тем более что на своих рок-н-ролльных тренировках все равно сжигали все подчистую. Особым достоинством «Пирожковой» оказалось соседство с музыкальным училищем, которое обеспечивало постоянное присутствие в кафе неземных эфемерных девушек в крепдешиновых и шифоновых платьях летом и розовых джемперочках зимой. В основном пианисток и скрипачек. Появлялись там совершеннолетние великовозрастные вокалистки, которые не отводили томных глаз от двух парней, а напротив, скользили по нашим заинтересованным физиономиям оценивающе, с любопытством, а то и с нескрываемым интересом.

Иногда мы забегали на ходу и в другие пивнушки, но все это было не то и уже почти совсем стерлось из памяти. А вот игру нашу я помню отлично, она заключалась в следующем. Как только мы обустраивались за столиком, начинали представлять, что бы мы сделали, будучи хозяевами данного заведения. Я предлагал меню, Борька – интерьер. В другой раз мы менялись ролями. Я даже помню тот вечер, когда я впервые осознал, что не просто играю…

Мы зашли в «Гномик», когда занятия уже закончились, а никаких романтических перспектив на ближайший вечер ни у кого из нас не имелось. Мы были не просто голодны, мы находились на грани обморока, потому что за весь день, проведенный в своем политехе, не удовлетворили изнывающие желудки ни одной хоть сколько-нибудь внушительной крошкой. Никаким фастфудом в те времена еще и не пахло, а шоколадки из ближайшего киоска не входили в наш с Борькой рацион. От терпкого духа копченой рыбы и пива у меня закружилась голова, друг не стал ждать, пока мы устроимся за столиком, обнял официантку, которая давно нас знала по именам, и попросил принести пива, хлеба и мойвы. Так мы рассчитывали утолить первый голод, а уж после первой кружки заказать сытные, сочные шашлычки. Когда официантка, которую я уже, конечно, не помню по имени, принесла по кружке и тарелку душистой жирной рыбы, мы включились в игру. В тот день меню придумывал я, мой друг предлагал интерьер.

Борькина концепция заведения выглядела так: все отмыть и отчистить, чтобы не было и намека на прошлые запахи. А вот деревянную мебель оставить, но, разумеется, новую, сделанную на заказ. На стенах развесить рыцарские гербы и щиты. Тогда мы еще не бывали за границей, не представляли себе, что такое чешские или, скажем, баварские рестораны, но мысли у моего товарища текли именно в этом направлении.

– Отсюда нужно убрать мойву и всю эту дурацкую скумбрию, – мечтательно заявил я, – здесь надо подавать жареные свиные ребрышки. Возможно, с картофельным пюре.

– Да уж, мойва воняет, от нее руки потом не отмоешь, – согласился Борька, открутив башку у рыбки и с наслаждением выдавливая из ее нутра весьма аппетитную икру, – это не для приличных людей. Не для ресторана.

– А вот если ту же рыбку положить на ржаной хлебушек, – продолжил я, – предварительно ее разделать, отделить хвост и голову… в общем, соорудить бутерброд, то будет совсем другое дело.

Помню, я даже наглядно показал, что имею в виду: вот он – квадратный кусок хлеба. А вот на нем рыбка… а вот тут, в уголке, икра, как украшение и весь цимес всего бутерброда. Выглядело весьма аппетитно.

Тогда я еще не знал, что через несколько лет на месте «Гномика» возникнет ресторан чешской кухни «Крумлов», и панно с пухлым гномом на входе заменит вид этого прелестного чешского городка. Ни одна из стен, ни одна плитка пола не сохранит и толики того запаха мойвы, который казался неистребимым на веки вечные. Что на кухне станут варить раков, жарить карпов и запекать утку с яблоками. И что свежее чешское пиво из бочек будет здесь так же популярно, как и «Бехеровка», ставшая едва ли не визитной карточкой заведения. И главное, что хозяином всего этого великолепия буду я.

Наши с другом попытки осуществить студенческие мечты совпали с окончанием пятого курса. Ни я, ни Борис не горели желанием работать по специальности. Если мой друг хотя бы на ранних периодах студенчества еще видел себя инженером и интерес к выбранной профессии у него ослабевал постепенно, то у меня его не было никогда. И в тот момент, когда я, как порядочный и послушный мальчик, защитил диплом, тем самым отдав родителям свой сыновний долг, я уже твердо знал, что ни на какое предприятие я работать не пойду. Шли 90-е, жизнь в то время стремительно менялась, все переворачивалось с ног на голову, рушились идеалы наших родителей, молниеносно и непонятно в какую сторону менялось государственное устройство. Было одновременно и страшно, и весело, и непредсказуемо. Несбыточные мечты могли в любой момент стать реальностью. А стабильность могла в одну секунду превратиться в прах. Все друг друга обманывали. Верхушка дурила народ, люди – друг друга. Все пытались урвать свой кусок, верить нельзя было никому. На этом фоне всеобщей головокружительной гонки за золотым тельцом нам с Борькой выпал шанс.

По иронии судьбы фортуна предоставила нам возможность испытать удачу в той самой «Пирожковой», которую на первых двух курсах мы глубоко уважали за пианисток и скрипачек, коих там усердно и зачастую весьма успешно охмуряли. Оказалось, что заведующей этого бессмертного заведения работала двоюродная сестра Борькиной мамы, которую он с самого детства и в глаза не видел и которая в момент возникновения юридической коллизии обратилась за советом к родственнице, имея в виду, что старший сын в семье, Борькин брат, успешный юрист. Он в то время только-только бросил свою практику в уголовном суде и открыл контору по регистрации малых предприятий, не успевал обслуживать всех желающих и расширял штат не по дням, а по часам. По счастью, мой друг в тот момент был дома и сумел разобраться в ситуации.

Приватизация в стране шла полным ходом, трудовые коллективы различных предприятий по тем законам получили преимущественное право выкупа и долгосрочной аренды занимаемых ими помещений. Предприятия общепита, которые часто объединяли по несколько точек в очень привлекательных местах, самыми первыми поучаствовали в этом процессе. За ними выстраивалась очередь из всевозможных торговых объектов.

«Пирожковая» входила в объединение «Предприятие общественного питания № 8». Коллектив провел общее собрание, соорудил из своих рядов ООО, которое и направило заявку на приватизацию и получение права долгосрочной аренды занимаемого помещения на 25 лет. Но тут все оказалось не так просто. ООО как преемник бывшего общепитовского филиала вместе с преимущественными правами получило и все долги, которые «Пирожковая» успела беспечно наделать за последние годы. Среди них были задолженности по налогам и по оплате съемного помещения, что делало заключение нового договора аренды практически невозможным. Одним словом, тетки, воспитанные в условиях советской торговли, совершенно не были готовы к тому, что им придется вести бизнес в новых условиях и отвечать по долгам. Они привыкли торговать принесенной в сумках водкой, лепить пирожки с самостоятельно купленной начинкой, мухлевать на всем, на чем только позволяла фантазия. Неоплаченные счета никого не беспокоили, потому что никто не мог предвидеть, что жизнь может измениться и повернуться к ним другой стороной. А между тем в прежних условиях «Пирожковая» существовать дальше не могла. На пятки теткам наступал предприниматель с более чем сомнительной репутацией по кличке Прохор, готовый либо погасить все долги нового ООО, либо дождаться, пока помещение освободят от хронического должника городские власти. Мы с Борькой предвидели, что сработаться с женщинами, воспитанными в худших традициях советской торговли, нам в любом случае не удастся, но другого варианта попасть в число учредителей вожделенного ООО у нас не было. Оставалось найти деньги на погашение долгов, а уж там… Нужную сумму мы нашли, она не была астрономической. Помню, мы тогда не раз удивлялись, почему торговки сами не скинулись и не завладели своим помещением без всяких там посторонних. Ответ был прост: не считали нужным тратиться. Они были уверены, что двух сопливых мальчиков, которые станут гордо именоваться директорами, надувать щеки и думать, будто они что-то решают, они разведут в два счета. Они просто не поняли, что жизнь изменилась, причем безвозвратно. Что в этой новой наступившей реальности уже никто не станет тратить деньги без конкретной перспективы их умножения.

С моей долей мне помог дед, папин отец. Ярый диссидент, он страшно радовался развалу СССР, с энтузиазмом принимал все перемены в обществе, кроме разве что разгула кровавого бандитизма, который ему сопутствовал. Дед не пропускал ни одного выпуска новостей, ни одной аналитической передачи, которые в изобилии появлялись в то время, с неистовой жадностью читал независимые газеты и готов был митинговать в стенах своей одинокой после смерти бабушки «двушки» до полной потери голоса. Он обрадовался, что мне представился случай попробовать себя в этой жизни, и легко пошел на шаг, которого от него никто не ждал, – продал часть своей уникальной коллекции редких марок.

О перспективе моего вхождения в число учредителей предприятия деду рассказал папа, и когда старик призвал меня к себе, он первым делом принялся жадно и подробно меня расспрашивать, с кем мне предстоит иметь дело и от кого зависит решение того ли иного важного вопроса. Редкие марки и старинные монеты появлялись у деда в результате хитрых и подчас нахальных манипуляций, которые он ловко проворачивал под самым носом у бдительных в то время «органов» и ни разу не попался. Дед умел делать деньги даже в тех условиях, когда без обладания должностью в определенной сфере это было практически невозможно.

– С Борькой можно иметь дело, – вынес свой вердикт старик, – он парень толковый, и ты его хорошо знаешь. А вот от торгашек вам придется избавиться любым путем. Подозреваю, что они считают вас немножко дурачками?

Дед подмигнул мне и с удовольствием взялся за очередной пирожок – я принес ему на дегустацию большой пакет.

– Дед, не налегай на пирожки, я тебя прошу, – взмолился я, – я принес тебе суфле и поджарку и хочу, чтобы ты попробовал.

– Это тоже делают в вашей «Пирожковой»? – спросил старик.

– Нет, это готовят в соседнем кафе, но оно скоро закрывается, обанкротилось, – стал объяснять я, – они будут продавать оборудование для блюд гриль, и повар их, соответственно, освободится, я хочу переманить ее к нам. Ты знаешь, какие там толпы в обед стоят за этим грилем?

– Почему только в обед? – уточнил дед.

– Потому что кафе стоячее, люди приходят туда не посидеть и приятно время провести, а сытно покушать в перерыв. Дед, ты бы попробовал, какое там все вкусное!

Дед съел половину говяжьего суфле под сырной корочкой и целую порцию свиной поджарки, сообщил, что объелся на неделю вперед, и сделал свое заключение:

– Повара переманивай, оборудование покупай, это очень вкусно. Денег я дам, но до поры до времени ты не должен никому об этом говорить. Я имею в виду, в нашей семье.

– А как я объясню, откуда у меня деньги? – несколько опешил я.

– Ну как вариант скажи, что деньги раздобыл Борька, а ты ему отдашь свою долю со временем, – пожал плечами дед, – правду скажешь, когда я умру. Если захочешь, конечно. Хотя про мою коллекцию знают, заметят, что кое-чего в ней не хватает, сами поймут.

– Как-то это не по-семейному, – скис я, – и вообще, я обманывать не очень умею, запалюсь рано или поздно.

– Таково мое условие, хочешь получить бизнес – молчи, – упрямо повторил дед.

– А почему? Просто чтобы понимать…

– Видишь ли, я еще жив. Вот когда умру, вы с Виталиком поделите все поровну, как полагается. А пока что я вправе распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению. Денег, как ты сам понимаешь, у меня нет. Придется кое-что сбыть. Но то, что я продам, я собирал долгие годы. Когда-нибудь вы все равно все это разберете и потратите, но пусть хоть что-то после меня пойдет в дело. В мое время этого было нельзя, теперь можно, мне будет приятно осознавать, что я когда-то рисковал во имя чего-то стоящего. А не ради того, чтобы Виталик все пропил… Он ведь продолжает гульванить, брательник твой?

– Как всегда, – подтвердил я, – веселится, но пока вроде без очевидных неприятностей.

– Пусть веселится, но не на мои деньги, – подытожил дед, – от твоего отца я, конечно, скрывать не буду, но мама пусть тоже остается в неведении пока. Виталик мальчик ветреный, но вроде не злой, а маме за младшенького может стать обидно и все такое… В общем, ты меня понял.

Виталик в то время еще учился в университете на факультете журналистики, хотя он вроде бы никогда не проявлял склонности к этой профессии. Жил он то дома, то вдвоем с приятелем на съемной квартире, из которой они в кратчайший срок устроили настоящий вертеп. У нас он главным образом отъедался и отсыпался, потом начинал скучать и улепетывал обратно в свое логово. Дед был прав по всем параметрам, начиная с того, что имеет полное право распоряжаться собственным имуществом по своему усмотрению, кончая прогнозами относительно Виталика. И хотя я чувствовал себя страшно неловко, условия деда я принял безоговорочно. Он продал часть коллекции и, вручая мне деньги, сказал:

– Я не старый жадный сумасшедший гном, не хочу сидеть на своих сокровищах до самой смерти. Я же достаточно налюбовался на них за свою жизнь. Я чувствую, что из тебя выйдет толк, ты имеешь хорошую идею, и у тебя достаточно ума и фантазии, чтобы превратить ее в реальность. У тебя все получится. А Виталик… Он мальчик неплохой, но без царя в голове. И слишком поверхностный, что ли… А еще он очень корыстный, ты пока этого не осознаешь, но он вам еще продемонстрирует, можешь не сомневаться. Он считает, что все ему должны, в этом принцип его жизни. Хотя не исключено, что это по молодости, может, он еще изменится…

Дед умолк, и мне показалось, что он чего-то недоговаривает и о своем младшем брате я не знаю чего-то, что известно моему деду. Но мне тогда разбирать по полочкам свои ощущения не хотелось, мной владело одно только желание – поскорее начать дело, о котором мы с Борькой мечтали столько лет.

Хотя мама относилась к нашему проекту с некоторой долей тщательно скрываемого ею скептицизма, но отказать в помощи, когда нам стало необходимо заручиться поддержкой в городском комитете по управлению имуществом, не смогла. Не так уж часто она использовала свои знакомства в администрации, в конце концов. Мы с Борькой прошли все необходимые процедуры, стали учредителями, я был избран на общем собрании директором, Борька – моим заместителем, распределение ролей мы предоставили жребию, хотя это и было пустой формальностью. Я, человек, который считал себя хозяином своей судьбы, который так справедливо считал, что начал и построил – пусть и за много лет, но своим трудом и с нуля, – собственный бизнес, я, так гордившийся своей удачливостью и предпринимательской прозорливостью, сейчас должен был ответить, возможно, на самый важный вопрос своей жизни. Я должен быть признаться хотя бы самому себе, что уже давно представляю собой человека, из которого весьма эффективно и прибыльно вьют веревки все мои близкие. Я совсем не такой, каким меня считают окружающие и кем я хотел бы считать себя сам, я должен был признать, что долгие годы не управлял своей жизнью, ею управляли другие люди. Я мог бы быть гораздо богаче. Я мог бы еще активнее расширять свой бизнес или путешествовать до изнеможения, я мог бы делать все, что захотел бы, если бы моя семья так ловко не затянула меня в свою паутину. Я помогал жене Рите, которая не всегда справлялась с управлением своим турагентством, постоянно спонсировал Виталика с его чертовой газетой, обустраивал жилье двоюродной сестры Наташи, оплачивал поездки в Европу для племянника – Артема, угрюмого и вечно недовольного мальчика, от которого нереально было услышать слово «спасибо», делал дорогие подарки жене брата Викусе, когда брат в очередной раз оказывался на мели, а жене «было надо». Я был всегда всем что-то должен. Я устал, но изменить ничего уже не мог.

В девяностых все было и сложнее и проще одновременно. Мы с другом четко знали, что все, что мы делаем, нужно нам самим. Борькина родственница, от которой поступило изначальное предложение по «Пирожковой», даже потеряв директорский статус, продолжала вести себя по-царски. В коллективе ее звали Султаншей, и ей это прозвище нравилось. Она по-прежнему занимала директорский кабинет, вызывала сотрудниц, орала на поваров и официанток, не очень церемонилась и с посетителями, если возникал какой-то вопрос. Как бы рано мы ни пришли на работу, оказывалось, что она уже отправила людей за продуктами, а когда мы пытались вникнуть в цены эти закупок, волосы у нас становились дыбом. Понятно, что Султанша вела предприятие к новым долгам. С нами она была медово-сахарной, без перерыва предлагала выпить и закусить, но очень скоро для нас с Борькой перестало быть секретом, что за глаза она называет нас в лучшем случае пупсиками, но чаще сопляками. Спиртное, которое официально приобреталось для продажи в зале, не продавалось вообще, но на столах у гостей всегда стояли бутылки. Бабы сначала потихоньку, а потом и практически открыто таскали в кафе свое спиртное и продукты, никого не стесняясь, пили на рабочем месте. Последней каплей стало проведение закрытого банкета, который по документам прошел в «ноль», но в реальности был настоящим полноценным мероприятием с закусками, водкой и горячими блюдами, для производства которых я на дедовские деньги купил-таки гриль в разоренном соседнем кафе. Мы с Борькой приняли решение и разрубили гордиев узел одним махом. Так быстро, как хотелось бы, не получилось, некоторое время длился скандал с причитаниями и угрозами, затем он вошел в фазу открытого противостояния, дошедшего до того, что мне намазали дерьмом дверь, а Борьке кинули через балконную дверь зажженный фитиль… Но мы выстояли. Уладили все юридические формальности и остались наконец одни. Мы набрали молодых официанток, одели их кокетливо и красиво, повысили зарплату поварихе, которую переманили у загнувшихся соседей, купили новую посуду, скатерти и занавески, повесили на стенах изящные бра, поставили цветы в кадках. До настоящего ремонта дело пока не доходило, для этого нужны были серьезные деньги, имеющиеся изъяны мы прикрыли нехитрым декором. Получилось очень уютно, к нам потянулся народ. На то, чтобы создать новую концепцию заведения и воплотить ее, у нас еще денег не находилось, предстояло еще поработать, но мы с Борькой уже думали и спорили, каким будет наше кафе, которое пока являлось… просто кафе. Это уже была не «Пирожковая», но нового названия мы пока не придумали. Как-то, будучи слегка навеселе, мы стали вспоминать, кто какие книжки любил в детстве, и название придумалось само собой. «Урфин Джюс», так мы назвали свое кафе, и неожиданно публике это понравилось, мы не пустовали ни утром, ни вечером. А через полгода мы заработали достаточно денег для того, чтобы начать освоение подвального помещения, которое наши предшественницы использовали только для банкетов. Прошла информация о том, что скоро ныне копеечные арендные ставки на городское имущество будут существенно повышены, и мы понимали, что близок тот день, когда мы не сможем содержать такое помещение, не используя его на полную катушку. В то время я работал как каторжный. Ел на работе, приходил домой как зомби, валился на кровать без сил и спал почти без сновидений. Я почти не тратил денег на себя, выматываясь до такой степени, что даже похудел на пять килограммов и в результате стал похож на скелет, несмотря на свою далеко не вегетарианскую диету. Работа меня по-настоящему увлекала, но имелась и еще одна причина, по которой я вел такой образ жизни. У причины было странноватое имя. Аля.

Идя в тот поздний вечер домой и вполне осознавая, что я едва не расстался с жизнью, я вспоминал о ней, девушке из своей далекой юности, как будто она еще не превратилась в призрак прошлого, как будто я боялся умереть, не увидев ее напоследок. Я не был уверен в том, что два выстрела, свист которых до сих пор стоял у меня в ушах, были произведены из пистолета, который хранится у меня дома. Но внутри меня все разрывалось, я не предполагал, я знал, что никакой другой пистолет выстрелить этой ночью просто не мог.

Мы познакомились с Алей на наших с Борькой рок-н-ролльных мероприятиях, которые не знаю как правильно назвать – тренировками или уроками. В общем, там, где мы отрывались по полной и получали колоссальный заряд бодрости и энергии. Наше посещение этих занятий не было никаким образом связано с поиском романтических приключений, поэтому к своим партнершам я не особенно присматривался. В клубе не существовало постоянных пар, и мы постоянно менялись партнершами. Мне одинаково нравилось отжигать со всеми девчонками, потому что все они были живыми и источающими энергию, и каждая излучала какую-то свою. Мне даже нравилось менять партнерш, но объяснение тому имелось не кобелиное, а сугубо спортивное. Рок-н-ролльщицы у нас все были как на подбор – длинноногие, упругие, гибкие, и все же они делились на два класса: стильные девочки и спортивные. Последние имели соответствующую подготовку и вытворяли такие чудеса, что не каждый мальчик мог соответствовать их возможностям. Не то чтобы они так уж любили рок-н-ролл, просто получали так определенную разрядку: рядом не было тренера, который унижает и орет, не существовало нормативов… В общем, полная свобода и откровенная демонстрация возможностей своего тела. Спортсменки часто приходили к нам ловить парней для секса, реже для романтики. Аля относилась ко второй группе девушек. Она очень хорошо знала музыку и прекрасно ее чувствовала, начав танец, она входила в него не только телом, но и душой. А то, в чем она уступала спортсменкам, она легко компенсировала за счет своей природной артистичности, грации и отвязной «рок-н-ролльности», которой не мог бы научить ни один тренер, особенно спортивный.

Когда у нас появилась Аля, мы с Борькой учились на третьем курсе, а новенькая была для меня просто девушкой из группы, пока я не подошел к ней поближе и не пригляделся повнимательнее, в результате чего меня как будто шарахнуло молнией. Аля не пользовалась большим успехом у парней, но то, что отпугивало в ней других, меня неожиданно взбудоражило и даже потрясло. В целом в ней не было ничего такого уж необычного: высокая, тоненькая, гибкая девушка, с длинными темно-русыми волосами, которые она обычно забирала либо в хвостик, либо в стильный рок-н-ролльный пучок. Лицо у нее было правильное, пропорциональное, четкое. И лишь подойдя к ней совсем близко не во время танца, а на перекуре, я понял, что в ней особенного: разные глаза. Редкая генетическая особенность, которая называется гетерохромией. Я думал, что разные глаза бывают только у породистых белых кошек, но оказалось – это не так. Левый глаз у Али был карий и слегка косящий к переносице, а правый – небесно-голубой. Это выглядело настолько необычно, если не сказать диковато, что я слегка оторопел. Казалось, на тебя смотрят два человека. Две девушки. И глядят они при этом совсем по-разному. Аля заметила мое смущение и усмехнулась, при этом один ее глаз выразил именно усмешку, а другой – карий – почему-то отобразил невыразимую глубокую грусть.

До следующей тренировки я еле дожил и, едва переодевшись, снова стал всматриваться в девушку. И опять мне казалось, что на меня смотрят два разных человека. Конечно, это был всего лишь мираж… С этого второго взгляда я заметил, что Аля необыкновенно хороша, но красота ее не просто тихая и неброская, а скорее затаенная, открывающаяся далеко не каждому любопытствующему, а только тому, кто окажется ее достоин. Короче говоря, мы с ней подружились. Сначала просто гуляли и болтали, потом наши прогулки стали заканчиваться в ее съемной квартирке, где мы бесновались, ели, пили… Любовью мы занимались всякий раз по-разному, в зависимости от настроения Али. Она бывала маленькой доверчивой девочкой, которая разрешает мне себя приласкать. Но могла вдруг внезапно напрячься, выгнуться, как это делает кошка, которая игнорирует все, что не касается исполнения ее желаний. Руки вверх – ноги напряжены… Мне оставалось только схватить ее натянутое как струна тело, завладеть им. И она подчинялась. Охотно, страстно.

Где училась Аля, я и понятия не имел. Она жила в сталинском доме в центре города, и ее квартира была битком забита книгами об искусстве, в центре единственной комнаты стоял мольберт, а вокруг всегда валялись разбросанные графические рисунки. На некоторых я узнавал себя, хотя в Алином изображении я выглядел куда более красивым, чем в жизни, как мне казалось. Я пытался ее о чем-то спрашивать, но это не имело смысла – она не отвечала, иногда тихонько смеялась, порой удивительно чистенько напевала что-нибудь из «битлов». Аля была страстной битломанкой, и среди ее рисунков имелось много портретов Леннона и Маккартни, выполненных в ее особой манере. Я бы не мог описать этот стиль, но он был оригинальным, а хорошим или плохим с профессиональной точки зрения, судить не мне. Я ничего о ней не знал, но в период нашей близости мне казалось это не важным. Вернее, не так. Я думал, что Аля – как тонкая и одухотворенная девушка – придумывает себе некую тайну, чтобы придать дополнительной загадочности своему образу. Если я начинал настаивать, она неизменно отвечала вопросом на вопрос: «А какая тебе разница?» Или так: «Ты что – будешь по-другому меня любить, если узнаешь обо мне больше?» В общем, Аля напускала таинственность, и я со временем перестал этому сопротивляться. Зачем? Все равно любая девушка хочет замуж – такой ее создал бог, – а значит, загадка рано или поздно будет разгадана. И с ее чудинками бороться не надо, она такая, какая есть, лучше не рассеивать туманность, которая ее окружает, если ей так уютно в ней живется. Рано или поздно она все равно раскроется. Я предполагал, что при этом она утратит часть своей таинственной прелести, но зато приобретет другую – прочно и уже бесповоротно войдет в мою жизнь.

Как-то вечером мы с ней сидели у нее в квартире за бутылочкой красного сухого. Аля экономно наливала вино, но я знал, что в моем рюкзаке еще одна бутылка, и для нее это будет приятным сюрпризом. В окна яростно стучал дождь, порывы ветра были такими сильными, что мы как завороженные прильнули к стеклам и стали смотреть, как ведет себя стихия. А она, надо сказать, разгулялась вовсю: гнула деревья, швыряла в подоконник пригоршни града, заставляла бегущих в поисках убежища людей гнуться в три погибели. Казалось бы, смотри себе на все это буйство из окна уютной квартиры и радуйся! У нас имелись белый хлеб, куриные котлеты из кулинарии, красное вино, удобная кроватка – что еще надо? Но Аля вдруг погрустнела.

– А что дальше? – спросила она меня вдруг.

– Что ты имеешь в виду? – не понял я.

– Что будет с нами дальше? – Аля задумчиво смотрела на буйство стихии.

– Не знаю, ты сама не хочешь это обсуждать, – пожал плечами я, – ты же вообще ни о чем не хочешь говорить… О Кобо Абэ – пожалуйста, о чем-то реальном – нет. Я это имею в виду.

– Ты прав, не хочу, просто в какой-то момент мелькнуло…

Тогда мне показалось, что она плачет. Но нет, я ошибся, она спокойно спросила меня:

– И ты всегда хотел бы жить здесь?

– В смысле?

– Ну, в этой стране?

– В другую пока не приглашали, – усмехнувшись, ответил я, – давай выпьем вина, а то я не пойму, о чем у нас разговор.

– Да нет у нас разговора, – сказала Аля, – это я просто скулю на плохую погоду.

В тот вечер она меня любила как-то по-особенному, но я не задумывался об этом – ведь я считал, что в нашей жизни будет еще очень много таких вот сладких ночей, поцелуев, прикосновений. Много всего.

Оказалось, что это не так. Когда я вечером вернулся к Але, ее не было, дверь никто не открыл. Я не стал ломиться, нет так нет. Пусть девушка подумает о чем-то своем. На следующий день я не пошел к ней специально, из гордости, но на третий не выдержал, а ее опять не было. Опрос соседки, вопреки моим прогнозам, оказался полезным: она сказала, что Аля заплатила за последний месяц и вроде как съехала совсем. Я побежал в наш рок-н-ролльный клуб, но и тренер не знал, когда придет Аля и появится ли она вообще. Попытка установить ее личность в художественном колледже тоже ничего не дала. Я сунулся в институт искусств, но результат был тот же. Я не знал об Але ничего, даже ее полного имени! Что такое Аля? Алевтина? Альбина? Алла? Алия? Только тогда я понял, как мало знаю о своей подруге. Квартирная хозяйка ушла в минус, все знакомые туда же. Я стал пытать нашего тренера, но и он об Але ничего не знал. То есть вообще ничего. Я был в панике, напускная таинственность раньше меня не пугала, я думал, что все объясняется просто: ей приятно «дышать духами и туманами» и оставаться для меня таинственной незнакомкой, которую не так-то просто разгадать. Я и заподозрить не мог, что у нее есть какой-то план. Какой? Почему она исчезла так внезапно? Почему не объяснилась со мной?

Только через несколько дней после исчезновения Али я понял, что со мной происходит. Пока мы были вместе, я не задавался вопросом: влюблен ли я? Я вообще не думал ни о чем таком глобальном. Просто присутствовала в моей жизни девушка, мы с ней проводили много времени, она была какой-то необыкновенной, неземной… Вот на этой мысли я неизбежно спотыкался. Необыкновенной? Да пусть кто-нибудь где-нибудь найдет девушку с такими глазами, и тогда я поверю, что подобные ей где-то существуют! Пока Аля была рядом, я не осознавал в полной мере ее «необыкновенности», я вообще не понимал, что она для меня значит. Но когда она внезапно исчезла, земля провалилась под моими ногами. Я не мог дышать без своей подруги – с каждым днем ее отсутствия это становилось все очевидней.

Сначала я ее усердно искал. Потом на смену чувству беспокойства пришла горькая обида: я осознал, что Аля не хотела, чтобы я ее нашел. Мне было так больно, что я не знал, как мне удастся все это пережить. Потому и с проблемами, связанными с нашим кафе, я справился одной левой. Я был так озлоблен, настолько готов к любому развитию сюжета, что меня уж не получалось испугать. В итоге мы с Борькой удачно выбрались из разборок, хотя для меня все это происходило как в тумане. Я практически ничего не соображал.

Я никогда не спрашивал себя, люблю ли я Алю. Теперь этот вопрос можно было уже и не задавать. Ее разные глаза, ее тихий смех преследовали меня повсюду. Ночью мне снились сны – мучительные, безысходные, – в которых я иду за ней следом, но не могу догнать. Во сне мне говорили: «Женя, Аля ждет тебя там-то и там-то…» И я бежал, рвался, преодолевал какие-то изломанные лестничные пролеты, заглядывал в какие-то странные комнаты и кабинеты, но Али нигде не было. Она ускользала, я все время шел по ее следу и всегда безнадежно опаздывал на какие-то считаные секунды. Во сне я рвал на себе волосы, плакал, но в какое-то мгновение передо мной мелькал ее образ – ее разные глаза. Один слегка косой карий, другой нежно-голубой. И на меня будто смотрели две разные девушки… В каком-то таком безысходном сне я и понял, что люблю ее безумно и совершенно безнадежно. И другой любви в моей жизни уже не будет. Я вел с ней долгие и бессмысленные внутренние диалоги, объяснял, насколько порочным является такое пренебрежение к чувствам другого человека. Да я много чего еще ей говорил… Все равно никто не слышал.

Я с головой ушел в работу, стал жестким, порой и грубым, ощетинился на весь свет. Даже Борька стал от меня отдаляться, он все реже бывал в нашем офисе, все меньше вникал в суть текущих проблем. В то время его брат вошел в какой-то интересный бизнес, связанный со строительством, а за ним потянулся и Борис. Потом я понял, что в тот момент брат просто стал для моего лучшего друга более спокойной и надежной компанией. Ему с ним было легче, чем со мной тогдашним. Я не обижался, я понимал, что быть рядом со мной сейчас трудно. И лучше пусть Борька уйдет из общего бизнеса, чем из нашей с ним почти братской дружбы. Постепенно так и произошло: мы остались верными друзьями, но ресторанным бизнесом я занимался уже один, без своего студенческого товарища. Если точно подсчитать, то можно было бы вычислить, сколько именно длилась моя любовная депрессия, но я не пытался сделать это тогда и уж тем более не стану сейчас. Один положительный момент из той своей душевной травмы я все же вынес: я настолько плотно работал и настолько мало тратил, в отличие от других новоявленных бизнесменов, которые истово проматывали первые же заработанные деньги, что очень быстро продвинулся в своем деле. Аскетичный образ жизни и зацикленность на работе того периода в итоге сделали из меня того, кем я стал – преуспевающим ресторатором, успешным бизнесменом. А потом появилась Маргарита, и рядом с ней я снова ощутил себя мужчиной. Вернее, не снова, а впервые в жизни я почувствовал себя именно так.

Пока мы с Борькой были мальчишками, все мужское концентрировалось у нас между ног, что не удивительно для нашего возраста. Когда же я познакомился с Алей, я вообще потерял понимание о том, кто я и каково мое место под солнцем. Аля была светилом, а я лишь тенью, которую оно отбрасывало. И лишь появление в моей жизни Риты заставило меня почувствовать свою принадлежность к сильному полу. Впервые мне захотелось о ком-то заботиться, за кого-то отвечать.

Последние метры до дома я уже почти бежал, но не потому, что боялся преследования, я почему-то был уверен, что повторять попытку на пустынной, но совершенно темной улице никто не будет, в таком мраке эффективно прицелиться было просто нереально. Дома высились зловещими глыбами, кое-где в окнах мелькали лучи фонарей или уныло и беспомощно мерцали свечи. Когда я добежал до своего дома, я уже взмок от пота, рубашка прилипла к телу, на глаза накатывали капли. Мрак в окнах не был совсем уж кромешным: в квартире родителей, в кухне, горела свеча, это угадывалось по слабому отблеску света на задвинутых шторах. Раздвигать их смысла не было, ибо фонари не горели, а луна, как назло, решила, что ей неохота работать одной за всех, и скрылась за налетевшими откуда-то неприветливыми ночными облаками. Далее мой взгляд переместился на второй этаж. Дома ли Рита, понять было невозможно. Если она валяется на диване с айфоном в руке, то с улицы этого не будет видно. Это же относилось и к другим домочадцам. Я обошел вокруг особняка, но так и не сделал никакого вывода. Время было уже довольно позднее, удрученные отсутствием света родственнички могли попросту лечь спать.

Я открыл дверь в подъезд механическим ключом, что было специально предусмотрено на случай выхода из строя электронной системы, и постарался не шуметь, ибо в отсутствие телевизионных шумов, любой звук мог бы показаться оглушительным. Тихонько прикрыв за собой дверь, я различил приглушенные, неясные шумы: где-то слушали музыку, где-то смотрели что-то юмористическое, в квартире родителей порыкивал пес Мотя. Я стал тихонько спускаться по лесенке в подвал, светя себе встроенным в айфон фонариком. Открыл дверь и как можно тише прикрыл ее за собой: никто не должен знать, что я здесь. Сначала мне нужно было проверить очень важное предположение. Еще по дороге, когда я почти бежал по мрачному кварталу, обливаясь потом, я размышлял о том, не совершил ли я ошибку, не вызвав полицию. Нельзя сказать, чтобы я так уж верил в то, что она может в чем-то разобраться, просто отсутствие официального обращения превращало покушение на меня не более чем в мою собственную фантазию. То есть без заявления преступления как будто и не было. Но оно было! Во-первых, я был не один, и мои ребята так же, как и я, слышали звук двух выстрелов, видели зеркало, разбитое двумя пулями. Во-вторых, я еще не сошел с ума, и хотя был слегка навеселе, но до состояния опьянения мне было еще далеко. Да даже если бы я и был пьян, зеркало куда денешь-то? Но если дойдет, не дай бог, до повторной попытки, то эти свидетельские показания и вещественные улики станут ничтожными сразу после того, как меня спросят: почему вы не заявили о преступлении против вас? Что я смогу ответить на этот вопрос? Что я не заявил, потому что боялся за репутацию ресторана, который невероятными усилиями вытаскиваю из ковидного кризиса? Это смешно. Жизнь дороже ресторана, это очевидно и мне самому, и так же очевидно тому полицейскому, которого я удостоил бы подобным ответом. Не может взрослый, умный дядя, построивший, не успев дожить до старческого маразма, целую ресторанную сеть, нести такую пургу. Но я не мог сказать, почему я, мягко говоря, отсоветовал своим сотрудникам куда-либо звонить. Именно сейчас, здесь, в подвале своего осточертевшего мне особняка, мне предстояло понять, правильно ли я поступил.

Пистолет, который когда-то притащил в дом мой не всегда адекватный братишка, остался у нас, я уже об этом упоминал. Виталик так и не дал мне внятных объяснений относительно происхождения оружия, я только понял, что это какой-то неучтенный ствол его приятеля из полиции и что вскоре у нас его заберут. Но ствол так и не забрали. Я надеялся, что о нем знают только Виталик и Рита. Мог предположить, что Викуся тоже в курсе, если ее вообще интересуют столь неудобные и даже неприятные вещи. Насчет остальных членов семьи я даже не думал: кто мог им проболтаться о таком деликатном деле, наказуемом в уголовном порядке? Я считал, что среди моих домочадцев нет заинтересованных в том, чтобы подставить меня или Виталика под статью Уголовного кодекса. Вернее, до недавнего времени считал – лучше все-таки внести это уточнение. В тот момент, когда мимо меня вжикнула первая пуля, я ни о чем не успел подумать, но уже через несколько секунд – не знаю почему – в моем мозгу застряла заноза. Это, конечно, лучше, чем пуля, но тоже довольно неприятно, потому занозой я назвал настойчивую, упорную мысль о том, что в меня стреляли из того самого пистолета, что хранится в подвале моего дома. Как будто в городе больше нигде и ни у кого нет огнестрельного оружия! Но мысль, которая раскручивалась с невероятной скоростью, несла меня в подвал моего особняка. Разговаривая с официантами, я уже был уверен, что пока не проверю свой дом, ни о каком заявлении не может быть и речи. А когда бежал домой по темной улице, мысленно прокручивал про себя все возможные варианты, и хотя крутились они без всякого подробного анализа ситуации, все равно выходило, что в меня не мог стрелять посторонний. Почему? Да все очень просто: я был на хрен никому не нужен.

Когда в 90-х мы с Борькой вломились в «Пирожковую» – а это был первый этаж роскошного здания на главной улице города – вот тогда да, у нас было много врагов. Бизнесмен, который имел на нее свои виды, а потом и тетки, которые потеряли свою прибыльную синекуру. Да, тетки, потому что они водили дружбу не с самыми приличными ребятами и неоднократно напрямую угрожали нам стереть нас с лица земли. Так или иначе, но Борьке бросали в открытое окно бутылку-зажигалку, от которой – не проснись он вовремя – сгорела бы вся его квартира. Мне неоднократно били стекла на моем удобном для этого дела втором этаже. Мы не боялись, мы были молодые и отчаянные, у нас была цель, от которой мы не собирались отказываться. Поэтому мы каждый раз старательно строчили заявления в милицию с подробным указанием всех подозреваемых, чем сводили их дальнейшие попытки практически на нет. Но сейчас… Страна медленно оправлялась от локдауна, ресторанный бизнес, первым получивший удар ниже пояса, поднимался очень медленно. Приходилось придумывать новые услуги и новые варианты работы – продажи навынос, доставку и иной эрзац нормального ресторанного обслуживания. Когда нам разрешили открыться, мы тряслись над каждым посетителем, боялись совершить малейшую ошибку и неукоснительно соблюдали все требования официальных органов, которые могли осложнить нам жизнь. Ни о каких войнах с конкурентами, ни о каких спорных объектах не было и речи. Я пытался выжить, как и многие мои коллеги по цеху, я жадно хватал воду, как рыба, которую рыбаки, потешившись, снова отпустили в водоем. Никто извне не мог хотеть моей смерти: я не представлял ни для кого опасности, я никому не мешал, я никому не переходил дорогу. С этими мыслями я, пару раз чертыхнувшись в темноте, не полностью объятой моим фонариком, добрался-таки до сейфа. Вернее, это был шкаф, в котором хранились вещи, которыми не хотелось загромождать квартиру, но которые и выбрасывать пока было нельзя. Какие-то старые документы, папины папки с записями, которые ему давно были не нужны, какой-то дедовский хлам… Там я обустроил и сейф, в котором мы тоже что-то хранили. В том числе и пистолет.

Пот заливал мне глаза и руки тряслись, как у лихорадочного, когда я открывал тяжелую дверь. Сейф распахнулся, и я несколько секунд сидел перед ним в полной темноте, почти не дыша. Это были последние мгновения перед тем, когда мне откроется правда. Что будет дальше, я даже представить себе не мог. Либо я вздохну относительно спокойно – насколько это возможно в моей ситуации – и поднимусь к себе на второй этаж, либо передо мной разверзнется бездна, на краю которой мне придется балансировать неизвестное количество времени. В конце концов я засунул руку вглубь хранилища, и хотя сердце уже выталкивало кровь с неистовой силой, стал шарить по полкам. Пистолета не было.

Глава 2

Как это ни смешно, но с моей будущей женой Ритой меня познакомила мама. Она как достаточно поживший человек и любящая родительница сознавала, что перемены, произошедшие во мне, объясняются какими-то глубоко личными причинами, но никогда не лезла ко мне с расспросами, понимая, что раскрывать душу я не собираюсь. Она сожалела по поводу Бориного ухода из нашего общего дела, она видела, что я одинок и каждый прожитый день только усугубляет мое состояние, и в один момент все же решилась вмешаться. Или просто Рита подвернулась именно тогда, когда заболел папа. У него начались серьезные проблемы с суставами, и Ксения Алексеевна, благодаря своим многочисленным знакомствам, нашла для него по-настоящему хорошего специалиста – считалось, что в лечении суставных заболеваний равных ему в нашем регионе нет. В процессе одоления недуга оказалось, что у лечащего врача и его пациента много общих знакомых и вообще они как-то очень хорошо сошлись. И вот удача – даже дачи у их семейств оказались совсем поблизости, так что очередные майские праздники родители решили отмечать на воздухе совместно с новыми друзьями. Мама очень настаивала на моем присутствии, и я, понимая, что в последнее время очень мало внимания уделял родителям, согласился. О, моя Ксения Алексеевна умела надавить «на совесть», это всегда было ее сильной чертой. Папин врач и его милая супруга пришли к нам с корзинками, в которых были салаты и некие особые закуски. Там же погромыхивали и какие-то бутылки. На мне было приготовление шашлыка из цыплят: хоть папина подагра к тому времени и перешла в стадию ремиссии, мой будущий тесть не рекомендовал пока отцу налегать на мясо. Риту я даже не сразу заметил: она пряталась за спинами своих общительных и довольно громогласных родителей. Но как только девушка появилась в моем поле зрения, я сразу понял, что это явление – дело рук моей Ксении Алексеевны и, к собственному удивлению, ничуть не разозлился на мать. Девушка была миленькая. Невысокая, стройная, светловолосая, с ямочками на щеках. Она казалась полной противоположностью Али, потому что являла собой некий эталон: вот такой должна быть хорошая девушка, говорил весь ее облик. Девушке не следует быть такой, как Аля – постоянно трясущейся в бешеном рок-н-ролле и большую часть дня пребывающей под хмельком, она не должна косить разными по цвету ведьмиными глазами откуда-то из потустороннего мира, о котором окружающие не имеют ни малейшего представления. Приличная девушка должна быть такой, как Рита, – заботливой дочкой хороших, добрых, интеллигентных родителей, хорошенькой, как двухмесячный котенок. При этом умненькой и образованной – уже как бонус ко всему прочему. Ее появление не вызвало у меня протеста, наоборот, я испытывал мстительную радость от того, что теперь наверняка смогу избавиться от вконец измотавшего меня наваждения. Я еще продолжал вести мысленный диалог с Алей, но теперь тональность его сменилась. Я больше не задавал ей уничижительных вопросов, я торжествовал. В своих мечтах я видел ее, Алю, встреченную случайно на улице, когда я буду сопровождать свою новую подругу Маргариту в ресторан или еще куда-нибудь. А еще лучше – когда мы с Ритой будем идти, везя перед собой детскую колясочку и счастливо улыбаясь друг другу. Чем дольше отсутствовала Аля в моей жизни, тем изощреннее становились мои планы мести, которым, как я чувствовал, никогда не суждено было сбыться. И я принял волевое решение – женился на Рите и запретил себе любые внутренние разговоры. Они, конечно, прекратились не сразу, но всему рано или поздно приходит конец. И когда мой внутренний монолог за отсутствием тем, актуальность которых давно была исчерпана, постепенно иссяк, я вздохнул свободно. В конце концов, я стал женатым человеком, и думать о посторонних женщинах сделалось просто неприлично.

Когда мама ненавязчиво сватала мне Риту – хотя в этом уже не было особой нужды, потому что девушка мне и так понравилась, – она нет-нет да и приговаривала: Маргарита, мол, имеет экономическое образование, может быть бухгалтером, помогать мне в бизнесе. Таким образом, мама, видимо, закидывала дополнительный крючок, который я, учитывая мое увлечение работой, должен был заглотить с особой жадностью. Моя Ксения Алексеевна всегда знала, что делает! Отчасти она оказалась права: Рита действительно интересовалась моей работой, правда, не в части ее организации. Моя молодая жена обожала рестораны, и для этого у нее были свои причины, обнаружить которые не составило никакого труда. Во-первых, ей очень нравилось «выходить в люди». Она выросла в семье врачей, очень востребованных и профессионально состоявшихся, но для которых побочные заработки были скорее приятными неожиданностями, чем стабильной статьей семейного бюджета. Рита одевалась со вкусом, но не шикарно, она не могла позволить себе брендовую итальянскую обувь, дорогую одежду и аксессуары. Она не была избалована ресторанами и курортами. Поэтому, когда мы поженились, я решил восполнить некоторые пробелы, и особенно мне хотелось ее баловать оттого, что она этого не просила и уже тем более никогда не требовала. Собираясь в ресторан, Рита наряжалась, подбирала украшения и красилась с особой тщательностью, ей нравилось производить впечатление. Во-вторых, она очень любила необычную, сложную, красиво сервированную «не домашнюю» пищу, а отсутствие необходимости убирать со стола и мыть посуду приводило ее в полный восторг. Еще она любила разглядывать людей, сидящих за другими столиками. Воспитанная в интеллигентной семье, она никогда не делала это открыто и так, чтобы объект ее внимания заметил интерес к себе со стороны постороннего человека. Но я-то видел это, хотя бы потому, что Рита щедро делилась со мной своими впечатлениями. И, наконец, ей безумно льстило то, что хозяином заведения, которые мы посещали, являлся ее муж. Она царствовала. Она приходила не просто посетительницей, она чувствовала себя хозяйкой. И она была насколько наивна и простодушна в этих своих помыслах, что я не мог сопротивляться ее очарованию. Никаким бухгалтером Рита, конечно, не стала, слава богу. Я к тому времени уже имел некоторый опыт работы с этой категорией специалистов, у меня в мозгу сложился собирательный образ бухгалтерши как женщины, лишенной всяких половых признаков, несчастливой в личной жизни и оттого вредной и злой до умопомрачения. По отношению к бухгалтеру «условно» женского пола я был способен испытывать только одно желание: немедленно ее уволить. Все, ничего больше. Не хотелось бы, чтобы мое отношение к жене вскоре стало таким же. Поэтому я с пониманием отнесся к тому, что Рита в семейной жизни стала ласковой домашней кошечкой. Компенсируя свое прозаическое образование, она читала романы Булгакова и Курта Воннегута, обзавелась коллекцией классической музыки, отдавая явное предпочтение романтикам – Листу, Шуберту и Шопену. Она становилась все более утонченной, а я бесконечно работал, создавая концепцию сети заведений национальных кухонь. Я уже открыл небольшой, но очень уютный ресторанчик «Гарна дивчина», где подавали настоящий украинский борщ с пампушками, вареники с разными начинками, жаркое из куриных желудочков… Меню было не слишком обширным, но блюда готовили качественно и очень вкусно. С открытием ресторана узбекской кухни я провозился долго: мне нужен был не просто «тамошний» житель, который умеет делать плов, а настоящий, высококлассный повар. Я искал его долго и уже почти был готов отложить идею в долгий ящик, когда такой человек неожиданно нашелся. Огромный бородатый улыбчивый мужик по имени Анвар обладал не только всеми необходимыми умениями, но и фантазией, которая для повара лучше любой рекомендации. Я делал интерьеры ресторанов яркими, но не слишком дорогими, потому что мои заведения не принадлежали к премиум-классу, рассчитанному на очень богатую, выпендрежную публику. Это были просто хорошие, не слишком дорогие, но и не дешевые рестораны, в которых уютно и вкусно. Я не жалел денег на национальную атрибутику, на милые безделушки, которыми украшал залы, у меня трудились талантливые молодые художники, им же я заказывал и дизайн посуды, тщательно всматриваясь и оценивая рисунок каждой тарелочки. Я уже замышлял чешский ресторан на месте бывшего «Гномика», нашей любимой с Борькой пивнушки. Мой первенец «Урфин Джюс», когда-то бывший незабвенной «Пирожковой», с которой начиналось мое вхождение в бизнес, давно превратился в довольно элегантное заведение, куда приходили не столько за тем, чтобы поесть, сколько за тем, чтобы изящно выпить и легко закусить каким-нибудь деликатесом. Сейчас такие заведения мы называем гастробарами. У нас была огромная карта коктейлей и вин, на закуску мы предлагали традиционную «пирамидку» – так называли нашу многоярусную закусочную тарелку. Она была похожа на ту, в которой принято подавать разные виды пирожных и сластей, но у нас каждый ярус был наполнен деликатесами: тонкой нарезкой сыровяленой говядины, сырным ассорти, оливками, подсушенными ломтиками копченого лосося, и на самом верху – цукатами, фундуком и засахаренными ягодами. Конечно, работала и кухня, но фирменная тарелка «Урфин Джюс» была на пике популярности. Такой заказ не надо было ждать, он был очень сытным, подходил к любому бокалу и очень радовал впечатлительных девушек, которых сюда приводили, чтобы показать, как пьют и закусывают люди, умеющие жить.

Рита очень живо интересовалась, как идут дела в моих ресторанах, но – вопреки предсказаниям мамы – не выказывала ни малейшего желания помогать мне как специалист. Я тоже не хотел, чтобы жена превратилась в финансовую фурию, и в первые годы супружества ее участие в бизнесе условно можно было назвать оказанием консультационных услуг. Единственный настоящий интерес у Риты вызывали путешествия. Мы с ней побывали на Майорке, после чего она без памяти влюбилась в Испанию и протащила меня по всем курортам ее побережья. Потом мы расширили свой кругозор за счет Португалии, Франции, Италии. Правда, я все чаще мечтал побывать в Кении, в ЮАР, в Сингапуре, но Рита об этих странах и слышать не хотела. Постепенно туристическая тематика вытеснила из ее интересов все остальное. В один прекрасный момент моя жена сказала мне:

– Евген, как ты посмотришь на идею открыть туристическое агентство? Я все взвесила, я справлюсь.

Я был не против, в конце концов, я в своей жизни тоже следовал за собственной мечтой, почему же я должен лишать этой возможности жену? Короче говоря, я не возражал, и моя Рита мгновенно преобразилась: из изнеженной красотки стала превращаться в деловую женщину, которая с утра до ночи пишет электронные письма, узнает стоимость аренды офисов и так далее… Длилось это, впрочем, недолго. Очень скоро оказалось, что моя жена вынашивает не только идеи – Рита была беременна, и мы решили отложить реализацию ее деловых проектов на более поздний срок. После рождения Алисы супруга надолго забыла о своих планах: девочка требовала постоянного внимания и терпения, которое оказалось не самой сильной стороной Ритиной натуры. К идее открытия своего бизнеса она вернулась, когда Алиске было уже лет семь. Когда за девчонкой не нужно стало вытирать сопли, жене сделалось скучно, и она вновь заговорила о турагентстве. Примерно тогда же она начала подбираться к выбору подходящего жилья. Как я мог согласиться с тем, чтобы вся моя обширная семья оказалась под одной крышей? Неужели это было нужно лично мне? Ответ очевиден: мне это не было нужно.

Сколько времени я провел тогда в подвале? Я шарил в глубинах сейфа снова и снова, освещал фонариком каждый миллиметр, но что это могло изменить? Надо было смиряться с действительностью и решать, что делать дальше, а это оказалось самым трудным. Тяжело дыша, я рухнул на пол, не пожалев своего любимого плащика «Хьюго Босс» и попытался систематизировать свои мысли. Не получалось. Я понимал только одно: я не хотел вмешивать посторонних в свою жизнь, даже если эту жизнь твердо вознамерился оборвать кто-то из моих родных. Размышления о членах семьи вызвали острый приступ обиды и горечи. Сколько моих сил, труда и денег – в конце концов, почему я должен сбрасывать это со счетов – потрачено на каждого из тех, кто жил со мной под одной крышей! Сколько своих собственных фантазий и представлений о жизни и ее устройстве я благополучно похоронил в угоду членам семьи! И что я заслужил в итоге? Пулю в башку? Меня внезапно накрыла такая мощная волна обиды, что я вскочил на ноги и стал шарить по карманам в поисках телефона. Надо звонить Борьке, покушение можно раскрыть только по горячим следам, а без его помощи в полной темноте мне не справиться. План, который лихорадочно формировался в моей голове, был такой: обойти все квартиры, собрать всех, кто есть дома, в одном помещении, и заблокировать там. В это время провести обыск всех квартир с целью найти пистолет. Борька будет сторожить домочадцев, а я – искать оружие. Если кто-то в это время придет с улицы, того тоже нужно будет обыскать и запереть вместе с остальными. И ведь я настолько поверил в эффективность этой ахинеи, что чуть не позвонил другу и не облажался по полной программе. Слава богу, какой-то внутренний тормоз придержал мой палец от нажатия нужной кнопки на айфоне. Боже, какой только бред не лез тогда мне в голову!

Особнячок, который оказался в собственности у моего старинного друга Борьки и который мой приятель захотел поменять на одно из моих помещений, не давал Рите покоя с самого первого взгляда. Объехав к тому времени пол-Европы и насмотревшись там на всякие милые городские особнячки, она мечтала, чтобы ее дом был расположен в центре города, чтобы на первом его этаже располагалось нечто такое… Нет, не ресторан, ибо будет шумно и не избежать проникновения в жилые помещения запахов кухни. Может быть, магазин или салон? И не какой-нибудь там… ей хотелось чего-то изысканного, – например, чтобы в первом этаже располагалась художественная галерея, а на втором жили мы. «А почему бы не офис турагентства?» – спросил я как-то Риту, но она даже говорить об этом не захотела. Еще чего не хватало! Жить и работать в одном месте – это же тюрьма какая-то. Пока мы размышляли, я таки совершил с Борькой обмен. У меня было достаточно денег, городской особнячок мне был не нужен, но в какой-то момент Ритка все-таки меня утолкала: загородный дом мы построим потом, если он вообще нам понадобится, а сейчас будем жить, как городская знать в предыдущие века! Примерно такие рассуждения я слушал с утра до ночи, пока окончательно не сдался. Однако Рита не могла себе представить, что дальше все возьмет в свои руки моя Ксения Алексеевна.

Когда мама узнала об особнячке, ее прорвало. Папа в последнее время сильно сдал, он плохо ходил, у него болели суставы. У самой Ксении Алексеевны в то время обнаружили диабет, стаж его пока был маленький, требовалась только строгая диета и минимум таблеток, но мама безрадостно смотрела в будущее и, опуская глаза, рисовала нам страшные картины своего завтрашнего дня. Словом, нагнетала обстановку как могла. Не понадобилось много времени, чтобы понять ее мысль: никакой галереей, офисом, магазином и уж тем более рестораном такой прелестный особнячок поганить нельзя. Это будет страшное преступление против истории городской архитектуры, которую местные власти не хотят и не умеют сохранять. Дальше – больше. Не успел я понять, куда она клонит, как мама завела песню о том, что наш младшенький, наш милый, талантливый мальчик Виталик ведет беспорядочный образ жизни. Он уже несколько раз влипал в неприятные ситуации, и за ним нужен постоянный присмотр. Папа не столь современен и бодр, чтобы оказывать влияние на своего сына, сама Ксения Алексеевна просто не знает, в какой плоскости искать необходимые аргументы, а вот я… С моим опытом в организации бизнеса, с моей дисциплинированностью, моим авторитетом на работе и в семье… В общем, по ее мнению, я вполне годился на роль устроителя семейной идиллии, и постепенно мама подвела к тому, что нам всем следует жить вместе. Не одним большим цыганским табором, конечно, ведь у каждого своя семья, подрастают дети. Старикам нужен покой, молодежи – развлечения, хотя и под контролем взрослых, одним словом, у каждой семьи своя жизнь. Но ведь и квартиры в новом доме будут у всех свои. Никто не предлагает жить одной огромной коммуналкой! Ни в коем случае! Просто в какие-то моменты жизни начинаешь понимать, что семья – это главное. Важнее ее в нашей жизни ничего нет. Таковы были рассуждения мамы, которые она выдавала порционно, не обрушивая их на меня сразу, а проедая мне мозги целенаправленно и планомерно, останавливаясь, когда я начинал оказывать сопротивление, и начиная новую атаку после того, как я остывал.

Педалирование Ксении Алексеевны по части Виталика, признаться, начинало мне надоедать. Мой младшенький давно вырос и превратился во вполне самостоятельного и отвечающего за себя мужчину. У него не все было ровно, но кто, собственно, разрабатывал критерии? У каждой судьбы свои изгибы, в конце концов. Когда Виталик окончил журфак, стало окончательно понятно, что журналистом он никогда не будет. За все время своего студенчества он не написал ни строчки ни в одну газету, практику проходил в каких-то пресс-службах, где угодно, но только не в СМИ. Когда я только начинал свой бизнес, у меня появился приятель, успешный журналист нашего местного телевидения, и я решил попросить его «попробовать» нашего Виталика. Как раз надвигалось лето, время практики, Виталик оканчивал четвертый курс университета – самое время думать о будущей работе. Или хотя бы о сфере, в которой себя мыслишь: телевидение, печатное СМИ, связи с общественностью… Тогда выбор был не особенно широк. Я предложил брату связать его со своим новым знакомым. На что Виталик в искреннем недоумении выпучил глаза.

– Зачем? – только и спросил он.

– Как зачем? – пожал я плечами в ответ. – Ты же через год станешь дипломированным журналистом. Ты же хочешь работать по специальности?

Виталик только усмехнулся.

– Подожди, ты хочешь работать журналистом или это просто диплом ни о чем?

– Странные у тебя какие-то понятия, – ответил мне брат. – Почему ни о чем? Допустим, журналистом я не буду, да я и не мечтал, я не особо хорошо пишу. Но ты тоже не повар, а в ресторанном бизнесе очень даже хорошо себя чувствуешь, правда? Почему бы и мне себя не попробовать? У тебя же все вышло, почему у меня не может получиться?

Виталик подмигнул мне, озорно, почти по-детски, и я ему поверил. Виталик не умел писать, не пытался попробовать себя на экране или в радио эфире, но он любил медиасферу, в ней он чувствовал себя как рыба в воде. В конце концов, он, наверное, был прав: когда я открывал ресторан узбекской кухни, я не умел не то что профессионально, но даже и сносно приготовить плов. Но ведь этого от меня и не требовалось, этим занимался специалист.

Впрочем, мой брат отнюдь не торопился определяться с тем поприщем, на котором он хотел бы реализовать свой профессиональный потенциал. Из разговоров с ним я быстро составил себе представление о том, к чему он стремится: он хотел приличной должности, щедрых, не считающих деньги и не требующих в них отчета спонсоров, свободы действий, расслабленного графика рабочей жизни. Но соединить все это на одном месте не получалось. Сначала Виталик польстился на должность начальника пресс-службы в крупной корпорации, где были и хорошая зарплата, и престижная запись в трудовой книжке, но и речи не шло даже о хотя бы относительной свободе действий и рабочего графика, ибо в коллективе царил дух непримиримого соперничества, а жестокие правила служебной иерархии возводились в культ. Борьба за бонусы и надбавки выливалась в ежесекундное наблюдение за действиями каждого сотрудника, все друг друга подсиживали и ненавидели. Долго Виталик там не продержался, а на мои вопросы только огрызался, напоминая, что мне не приходится вставать в семь утра и нескончаемый, нудный рабочий день терпеть крыс, которых хочется пришлепнуть. Я пытался объяснить ему, что я могу более или менее свободно распоряжаться своим рабочим временем, брать отпуск, когда хочу, и ни от кого не зависеть, только потому, что все это я организовал сам. Но в созданном мною предприятии такой широты маневра больше не имеет никто, и точно такая же система координат будет у любого предпринимателя. За все, что я могу себе позволить, я плачу высокую цену – я рискую. Ежедневно, ежеминутно. Когда беру кредиты, когда даю завуалированные взятки, когда просчитываю и мониторю потребительские вкусы. Я рискую, поэтому я имею право себя вознаграждать. Если я хочу поощрить кого-то еще, то такое решение опять же я принимаю сам. Виталик понимал, но не смирялся.

Найти денежных спонсоров Виталику все же удалось, но и там оказалось не все так просто. Нувориши, внезапно и сказочно разбогатевшие в начале нового века, массово рванули в политику, и приобретение собственных СМИ для них стало не только необходимым инструментом продвижения, но и особым шиком. Каждый считал, что настоящий пацан должен владеть не только заводами и пароходами, но и газетами. Эти ребята легко скупали акции местных телеканалов, открывали собственные радиочастоты и учреждали газеты. Но оставались в политике не все: одни просто теряли к ней интерес, не получив желаемых дивидендов, другие доверху упаковывались купюрами и по-быстрому отваливали за рубеж, чтобы оградить себя от перспективы попасть в иные, не столько отдаленные и благоустроенные места. Третьи как раз там и оседали, и уже не до газет им становилось. Кто-то закреплялся в политике, но их было не так много, и они очень серьезно ограничивали круг посвященных и приближенных лиц. Виталик попал сначала к одним, потом к другим и уже практически отчаялся, но тут одна финансово-промышленная компания приобрела франшизу популярного федерального еженедельника, куда моего Виталика пригласили на руководящую работу. В принципе, это место было как раз для него. Виталик не писал сам, но зато хорошо ориентировался на медиарынке и знал, чем привлечь публику.

Когда умер наш дед, я добровольно отказался от дележа той части наследства, которая была выделена нам с Виталиком, а именно от квартиры, которую предстояло продать, а деньги поделить между нами с братом. У Виталика уже имелась семья, жилье дорожало с каждым днем, ему надо было вить гнездо, и я уступил сам, без просьб с чьей-то стороны. Просто по-братски. Я думал, младшенький обрадуется, но он почему-то продемонстрировал иную реакцию.

– Я так и думал, что с бизнесом тебе помог дед, – сказал он на поминках так тихо, чтобы никто не слышал, – иначе бы ты не отказался от квартиры, правда, братишка?

– Отказался бы, – не согласился я, – я старше и уже успел что-то заработать, а ты пока еще нет. Тебе нужнее.

– Только не надо строить из себя мецената, – огрызнулся Виталик, – ты просто испытываешь чувство вины, что тогда дед тебе помог втайне от всех нас, и теперь ты в шоколаде, а я, как ты сам заметил, еще нет. Тебе просто стыдно еще и на эту хату руку наложить.

В тот день, вовсе не предназначенный для ссор и споров, мы не поругались, но появилась некая трещина в наших отношениях. Получалось, что я и правда пытаюсь выглядеть благодетелем, а Виталик чувствует себя при этом оскорбленным. Мне этого не хотелось, я дорожил отношениями с ним, но трещина все же залегла, он перестал первым звонить мне, на свои дни рождения всегда оказывался где-то в отъезде. Мы по-прежнему встречались у родителей и у меня в ресторанах на праздники, я был на крестинах его сына Артема, но прежняя близость стала улетучиваться.

Когда мама завела разговор о том, чтобы собрать нас всех в одном особняке, я сначала яростно сопротивлялся, но постепенно она закладывала мне в сознание мысль о том, что это может вновь соединить нас с братом. Я не знаю, на что рассчитывала мама, но у нее с Виталиком давно все пошло наперекосяк, и я подозревал, что она сама хочет вновь сблизиться с ним и наладить отношения. Наш Виталик всегда был красивым парнем. У него ровные белые зубы, большие влажные карие глаза, темные, вьющиеся крупным локоном волосы, которые он всегда носил длинными, потому что понимал, засранец, как красиво они оттеняют его длинную шею. В юности и молодости у него было худое лицо и впалые, слегка недобритые щеки, что придавало его облику какой-то бунтарский и романтический вид. Ко всему этому он высок ростом и чертовски гибок от природы. Девушкам он не мог не нравиться. Как сказала мне когда-то одна из обманутых им подружек в минуту пьяной откровенности, «сексуальность струится из него потоком». С возрастом братишка, конечно, изменился, посолиднел и окреп силуэтом, но все равно остался таким же плейбоем и красавцем, каким был в юности.

Когда Виталик привел на Новый год за общий семейный стол свою невесту Викусю, мы все были в шоке. Но если папа отошел от потрясания довольно быстро – ему вообще все до лампочки, а я предпочел держать свои оценки при себе, то мама чуть не заболела. Хотя на сей раз маму можно было понять – лицезреть у себя в доме этакую Чиччолину оказалось бы по силам не каждой чопорной даме, получившей воспитание в строгие советские годы.

Я не ханжа, мне в общем и целом нравятся яркие женщины, но в Викусе все присутствовало с таким явным перебором, что воспринимать ее всерьез было просто невозможно. Когда она вошла, я, признаться, оторопел. Хорошо еще, что тогда у нас в гостях не было Борьки, иначе мы с ним, боюсь, не удержались бы в рамках приличий. Если б посмотреть на нее тогдашнюю из сегодняшнего дня, любой сказал бы – девушка явно переборщила с силиконом. Но в том-то и дело, что в те годы за силиконом еще не бегали, как в парикмахерскую. Фокус Викуси заключался в том, что с виду она была силиконовая, но при этом совершенно натуральная! Сиськи у нее были не меньше чем пятого размера, хотя росточек ее явно недотягивал и до 160 сантиметров. Упаковано все это богатое добро было в некую обтягивающую леопардовую штуку с очень глубоким декольте, из которого соблазнительно выглядывали кружавчики черного лифчика. Лицо Викуся разрисовала на манер боевой индейской маски: брови своей формой, может, и были бы хороши, если бы не выглядели столь явно и жирно нарисованными, на щеке чернела карандашная мушка, ресницы опускались и поднимались, как крылья бабочки. Единственной данью природе был их черный цвет. Губы Викуся не накрасила, ее обширный рот жил, казалось, своей отдельной жизнью: губы были настолько объемными и пышными, что наводили на мысль о негритянских корнях в происхождении девушки. Сегодня никто не поверил бы, что она не впрыскивает в них изрядные порции. Волосы Викуся вытравила до такой степени, что их истинный оттенок не смог бы, наверное, определить и эксперт-криминалист. На ней были обтягивающая черная мини-юбочка, мелкосетчатые колготки и уже упомянутое мною чудовищное леопардовое чудо-декольте. В ложбинке между огромных грудей терялся нательный крестик, что мне показалось уж совсем кощунственным – цепочку можно было бы сделать и покороче.

Когда при виде братишкиной невесты, которую легко было спутать с порнодивой, мы все многозначительно замолчали, Виталик зарделся от гордости: он действительно считал, что приобрел редкую красавицу, производящую на всех потрясающее впечатление. Мама отошла последней из всех нас. Оправившись от первого шока, она попыталась разговорить Викусю, но тут выяснилось, что наша будущая родственница не дружит с устной речью. Когда ей задавали вопрос, она только закатывала глаза, и когда мы не могли понять, что это значило, ее переводчиком становился Виталик. Именно от него мы и узнали, что Викуся собирается стать дизайнером одежды (то есть нигде не учится и не работает) и что она очень серьезно относится к будущей профессии. И вскоре Викуся действительно подтвердила свои намерения, когда стала таскать Виталика по европейским курортам и столицам, чтобы вывезти оттуда максимальное количество шмоток, доступное ему по деньгам. Для изучения, конечно. И приобщения к будущей профессии.

Никто тогда не сказал Виталику ни слова. Это была его личная жизнь, и семья не считала себя вправе в нее вмешиваться, но маму явление Викуси надолго выбило из колеи. Ей было безумно стыдно за свою невестку: та не прочитала за свою жизнь и двух книг, не могла поддерживать никакие разговоры, даже если их темы были, казалось, несложными для ее понимания. У нее вдобавок ко всему прочему были дефекты речи: она не выговаривала некоторые буквы. Мама мечтала не о такой невестке для любимого младшенького сынули, но я в глубине души даже злорадствовал: вот до чего ты, милая, доруководилась. Когда в семье брата родился мальчик, Ксения Алексеевна немного успокоилась: в конце концов, чтобы иметь доступ к внуку, с наличием странной невестки так или иначе приходилось мириться.

Я понял, что на особняк мама возлагает большие надежды в плане обобщения и воссоединения семьи, потому как Виталик, в отличие от меня, к родителям наведывался нечасто. Причиной тому, конечно же, была Викуся, которая чувствовала себя в доме неуютно, и я подозреваю, что еще больше, чем мамино настороженное отношение, ее бесило снисходительное покровительство моей супруги. А Рита, несмотря на мои строгие предупреждения, все-таки обожала поддевать жену Виталика и никогда не отказывала себе в удовольствии построить общий разговор таким образом, чтобы подчеркнуть Викусино невежество. Поэтому когда мама в очередной раз завела песню про заселение в особняк общим семейным кланом, я ответил: «Хорошо!» При этом я был абсолютно уверен, что ни Виталик, ни его жена ни за что и ни при каких обстоятельствах не согласятся жить с нами со всеми большим цыганским табором. Брат слишком ценил самостоятельность, и я предполагал, что он не захочет, чтобы родители были в курсе особенностей его времяпрепровождения, которые так и не изменились с его буйной молодости. Алкогольные гулянки и полуночное шатание он из своего расписания так и не вычеркнул, даже став семьянином и отцом. Я считал, что нигде не работающая, праздная, недалекая Викуся уж тем более не согласится быть постоянно на виду у нашей семьи. Но неожиданно оказалось, что я сильно ошибался.

Викуся, как я уже сказал, нигде не работала, хотя попытки устроиться, надо отдать ей должное, когда-то предпринимала. Вернее, Виталик, используя свои многочисленные знакомства, свел ее с какими-то предпринимателями, у которых была сеть магазинов одежды. Викуся пошла на работу, но очень быстро выяснилось, что, кроме элегантного забрасывания ноги на ногу, когда она опускалась в кресло, и демонстрации изысканного маникюра при столь же утонченном курении, она не очень представляет, что еще она может делать в салоне модной одежды. А работы там было хоть отбавляй. Заказывать и принимать товар, отсортировывать брак, проводить скидочные кампании, работать с недовольными покупателями и их жалобами. Словом, рутинные дела, к которым Викуся оказалась не готова. Ее это не интересовало. После месячного неудачного опыта в том бутике больше на работу она устроиться не пыталась, насколько мне известно. У Викуси было своеобразное отношение к семейным ценностям: она дорожила своим положением замужней дамы – кто-то же должен был ее кормить, одевать и возить на курорты. Видимо, она ответственно относилась к своим супружеским обязанностям, хотя на интимные темы мы с братом никогда не разговаривали. В остальном семейная жизнь ее тяготила, она мешала ее распорядку дня. Викуся просыпалась не раньше одиннадцати, и когда Артемка стал подрастать, а впереди замаячила школа, это стало серьезной проблемой. Кому-то же надо кормить ребенка и водить его на уроки в такую рань. Викуся не умела готовить и принципиально не хотела учиться. Не то чтобы ей было все равно, что употреблять в пищу, отнюдь – аппетит у нее был волчий, несмотря на свой кроличий вес и субтильность, она могла съесть за ужин несколько полноценных порций. Просто ей не нравилось возиться на кухне: резать, чистить, потом мыть посуду… Она предпочитала кормить сына фастфудом, и уже к восьми годам мальчик стал постоянно жаловаться на боли в желудке. Мама готовила ему варенье из облепихи, заставляла Викусю регулярно добавлять его внуку в чай, только тем мальчишка и спасался. Виталик тоже устал от постоянного кормления чем-то покупным, и когда ему становилось невмоготу, он приходил ко мне в ресторан, просил ухи, или являлся к маме на борщ. По тому количеству, которое он мог съесть за один присест, становилось понятно, как редко ему выпадает простое домашнее счастье – полакомиться пусть и бесхитростной, но любовно приготовленной на собственной кухне едой. Так и вышло, что оба супруга увидели в соседстве с бабушкой выход из положения. В них обоих вспыхнула надежда, что Ксения Алекеевна будет кормить Артема завтраком, пока Викуся спит, а потом обедом, пока его мамочка посещает магазины и проводит время перед телевизором. И все это время она будет натаскивать его по языкам, что очень полезно в любом возрасте. От деда тоже могло быть много пользы: никто не умел так просто и доходчиво объяснять точные предметы, с которыми Артемка как раз испытывал большие затруднения, как наш Петр Никифорович. Так и вышло, что «интересы Артема» стали решающим фактором в семье моего брата. Переселение под общую крышу оставляло свободу маневра для каждой семьи – никто не собирался жить в одной квартире, у каждой семьи была бы своя, а некоторые ограничения этой свободы компенсировались бы постоянным наличием горячих завтраков и обедов, которые должна была обеспечивать мама. Моя Ксения Алексеевна не сразу поняла, что из нее пытаются сделать всеобщую кухарку, а когда скумекала, было уже поздно. Решение приняли, я совершил сделку по обмену своей недвижимости на особняк, мы провели грандиозный семейный совет, распределили квартиры и начали ремонт. Вернее, употребление множественного числа здесь, конечно, не совсем уместно. Разумеется, основные траты легли на мои плечи. Предполагалось, что квартиры переселяющихся в особняк родственников будут проданы только тогда, когда нам всем уже будет где жить. А до того мне приходилось решать финансовую составляющую глобального семейного вопроса в одиночку. Хотя на совете мы постановили, что каждый вносит вклад в обустройство своего жилья в соответствии со своими амбициями, мне приходилось постоянно платить сверх запланированного, иначе ремонт мог затянуться на многие годы. У родителей не имелось доходов, которые могли бы покрывать неожиданно возникающие траты, братишка был погружен в постоянные финансовые проблемы своего учреждения. Так что платил все равно я. Кстати, о Виталике и его «учреждении», как я коряво выразился. Вопреки моим ожиданиям, брат перестал прыгать с места на место и закрепился на той работе, о которой я уже упоминал. Бизнесмены, к которым он прибился, делали последовательные шаги в местной политике, и газета им все еще была нужна. Одна беда – они не хотели вкладывать в ее развитие никаких денег. То есть они хотели, чтобы их воспринимали как людей с собственными медиавозможностями, но чтобы это ничего им не стоило. Вначале все шло еще не так плохо, но со временем, когда рекламный рынок стал сдвигаться в сторону интернета, начались проблемы. Виталиковы боссы ставили вопрос так: не можешь работать – уходи, можешь – работай, но деньги клянчить не надо. Даже мне было понятно, что эта постановка неправильная. Относиться к СМИ как к бизнесу можно только в том случае, если это он и есть. То есть дело, требующее первоначальных вложений. В любом другом случае это только политический инструмент, который требует постоянных дотаций. Но братишкины партнеры вкладываться не хотели, на каждый возникающий в ходе производства газеты долг реагировали, ожесточенно скаля острые зубы. И Виталик стал бояться лишний раз соваться к ним с проблемами предприятия, он считал, что если учредители откажутся от его услуг, он потеряет свою профессиональную репутацию навсегда. А не хотелось: Виталик развивал свой еженедельник шаг за шагом, делая, даже на мой непрофессиональный взгляд, все очень правильно. Пусть он не стал журналистом, но медиаменеджер из него все-таки получился. Он собрал команду крепких профессионалов, последовательно развивал сайт, постоянно генерировал какие-то интересные идеи. А между тем перетекание рекламного рынка в Сеть стало уже неотвратимым. У официальных печатных СМИ, каковым был еженедельник, которым руководил мой брат, остались только два источника дохода – непосредственно продажи газеты и государственные контракты, то есть информационное сотрудничество с органами власти. Для этого нужно было делать хорошую читабельную газету, при этом ухитряться не ссориться с властями и стараться не выпрыгнуть из нищенского бюджета дотаций, до которого снисходили учредители. Это было очень не просто. Стоит ли упоминать, что при возникновении малейшей проблемы Виталик бежал ко мне?

– Слушай, Джексон, мне нужно срочно полторы сотни отдать в типографию, а то перестанут печатать… Мои не дадут, можно даже не подходить. Вернее, я уже пробовал. Но там так: есть бюджет, крутись в его рамках. А как мне крутиться, если типография подняла цены, бумага дорожает не по дням, а по часам?

Или так:

– Джексон, надо перехватить копейку, налоговая счет арестовала, а мне нужно на бюджетные счета вносить залоги за госконтракты. Не внесу – все, до свидания, мы можем закрываться. Не будет госконтрактов, не будет ничего.

Дальше начиналась его длительная и чаще всего вполне обоснованная жалоба на неправильное устройство медиапроекта, который хотят заставить жить в рамках бизнеса, но по каким-то совсем далеким от того законам. Мог ли я в таких случаях отказывать своему брату? Конечно нет. Я всегда находил, чем ему помочь, хотя был против такого попрошайничества. Я считал, что ему нужно раз и навсегда принципиально решить вопрос финансирования газеты с учредителями, он со мной соглашался, но никак не мог осмелиться. Я даже пригрозил ему как-то, что оформлю свои взносы и стребую с его работодателей долю участия в проекте. Но, увидев округлившие в неподдельном ужасе глаза брата, сказал, что просто пошутил. И, конечно, продолжил дальше ему помогать. Сколько денег перетаскал из моих ресторанов Виталик на свое печатное детище, не дав бухгалтеру поручение, я уже и не вспомню.

Вот так несколько лет назад мы все оказались под одной крышей. Папа был рад, он получил в лице Артемки покорного ученика, который предпочитал дедушку строгим и занудным репетиторам и потому тоже быстро стал еще одной заинтересованной стороной. Кроме того, Артем теперь с большим удовольствием потреблял бабушкины блины, салатики, супчики и паровые котлетки. Мама, поняв, какую роль отвел ей в семейном предприятии младший сын, сначала пыталась бунтовать, но потом смирилась: в конце концов, ребенку нужно правильное питание, братья живут в полном мире и согласии, благодаря мне у Виталика вроде бы нет проблем на работе. А на невестку не обязательно обращать внимание. В конце концов, какое она имеет значение? Маме понравилось быть незаменимой, она ушла на пенсию и вместо тягостного безделья получила главенствующую хозяйственную роль в большой семье. В общем, кое-как она приспособилась. Об эмоциях и чувствах Викуси можно было только догадываться, но, видимо, она тоже всем была довольна. Ей никто не мешал, все было в порядке.

По-настоящему меня удивила моя Рита. Идея с городским особняком принадлежала ей, она долго присматривалась к потенциально привлекательным для нее зданиям, даже хотела сподвигнуть меня купить квартиру на втором этаже в уже отреставрированном двухэтажном жилом доме исторического значения. Но квартиру, которую она вожделела, купили буквально за день до нас. Рита целенаправленно, хотя и аккуратно проедала мне мозги на предмет того, что отдыхать нужно за городом, но жить – только в центре, и желательно в таком месте, где вся инфраструктура будет «под рукой». Она выклевала мне печень своими юношескими фобиями, от которых, как я подозревал, на самом деле уже мало что осталось. Она подвела меня к этому решению по всем правилам, которые ведомы только очень умной женщине, умеющей ловко и незаметно манипулировать своим мужем. И когда Борька предложил мне этот обмен, я уже почти не думал. Нужно было видеть лицо Риты, когда она узнала, что такое в принципе возможно! Но я вовсе не подозревал, что жена может согласиться с идей создания этакого «дворянского гнезда». Как я уже говорил, она хотела, чтобы на первом этаже особняка мы открыли небольшую галерею, в которой продавали бы работы модных художников. Были у нее и какие-то другие идеи, я уже не помню, какие именно, но о том, чтобы соседствовать с родственниками, если я не ошибаюсь, она и не помышляла. Я вторично предложил ей перевезти ее агентство в первый этаж особняка, но встретил решительный отказ.

– Буду я как старая барыня на вате, – фыркала Рита, – на втором этаже жить, на первом работать. Нет уж, уволь.

Свою мечту о собственном турагентстве Рита реализовала в полной мере. Она сняла офис недалеко от дома, с таким расчетом, что ей не было необходимости пользоваться автомобилем и стоять в дневных пробках. К тому же днем, за обедом, она любила выпить бокал-другой сухого вина, и поэтому садиться за руль старалась только в случае крайней необходимости. Офис был на первом этаже добротного жилого дома, на оживленной улице. Она обустроила его в соответствии со своими вкусами: мебель там была не слишком дорогая, но очень удобная, на стенах красовались элегантные бра. Офис украшали трофеи из разных стран: картинки в деревянных рамках, купленные на Майорке, несколько пейзажей, приобретенных на Монмартре, статуэтки из муранского стекла, у диванов стояли деревянные идолы, привезенные с Кубы, и изящные греческие вазы. Кабинет Риты стал воплощением ее мечты: небольшой, но очень уютный, с просторным диваном, журнальным столиком и двумя креслами, с огромным рабочим столом и шкафами для бумаг, в одном из которых моя жена ловко замаскировала бар. Рита была уверена, что хозяйка даже не раскрученного бизнеса может позволить себе некоторую долю сибаритства: заказывала на обед тонкие блюда, пила итальянские вина. Она жила в полной уверенности, что если что пойдет не так, ей есть, у кого просить помощи. И она не ошибалась, я всегда оказывался рядом с очередным любезно предоставленным финансовым вспомоществованием.

Почему Рита, сугубая индивидуалистка, высоко ценящая неприкосновенность своего собственного пространства, согласилась на размещение в особняке всей нашей семьи, мне тогда было совершенно непонятно. Я готовил себя к ее решительным возражениям и даже надеялся на них – тогда у меня был бы хоть какой-то повод не поддержать идею Ксении Алексеевны. Но жена повела себя, с моей точки зрения, странно: взяла пару дней на обдумывание, а потом неожиданно согласилась. Якобы из-за Алисы, которой нужны бабушкин присмотр и дедушкина помощь в учебе, из-за того, что пускать на первый этаж арендаторов – чистое безумие, а заниматься галереей самостоятельно у нее нет времени, поскольку она все-таки хочет посвятить себя турбизнесу. И вообще – родители стареют, рано или поздно за ними нужен будет глаз и глаз, не переезжать же по сто раз, в конце концов. И вообще, чем больше людей проживают в доме, тем меньше шансов, что его обнесут. Для одной семьи особняк неимоверно велик, а жить с чужими – нет, только не это. Тогда я предложил Рите поселить к нам и ее родителей, но они поблагодарили и под благовидным предлогом отказались. Вот так все и устроилось по плану моей мамы. Затея эта стоила мне баснословных денег и вытянула из меня раза в три больше, чем предусматривал тщательно просчитанный мною же первоначальный бюджет.

В итоге родители расположились в трехкомнатной квартире первого этажа. У них не было балкона, но имелась огромная кухня, в которой так удобно было кормить наших с Виталиком детей – хоть вместе, хоть по очереди, – небольшая уютная гостиная и спальня. Другая квартира первого этажа досталась семье Виталика. Ее распланировали так, что у Артема появилась своя комната, остальные три были отведены под небольшую гостиную, спальню и кабинет. Половину второго этажа заняли мы с Ритой и Алисой, у нас было пять комнат. На этаже оставалось еще место, и мы оборудовали две квартиры-студии в расчете на то, что когда-нибудь туда заселятся дети.

К чему я все это? Ах да. Моей целью было рассказать, как получилось, что в одном доме собралась вся моя семья. Не в одной квартире, конечно, но под общей крышей. А вот как получилось, что жизни не такого уж большого количества людей спутались насколько, что образовали какой-то нерасплетаемый узел? Как случилось, что наши истинные чувства стали постепенно подменяться их видимостью? И как вышло, что я стал кому-то мешать? Вот на эти вопросы теперь мне предстояло ответить. Полностью опустошенный, я не видел никакого выхода, у меня не было плана дальнейших действий. Я не испытывал охотничьего азарта, в тот момент я даже не мог бы ответить себе на вопрос: а хочу ли я знать правду? Ведь какой бы она ни была, мне в любом случае будет невыносимо больно. Кроме того, я не имел ни малейшего представления о том, как эту правду узнать, если вмешательство правоохранительных органов невозможно. В текущий момент я даже не мог точно установить, кто во время преступления находился в особняке, а кого тут не было. Наш дом окружен изящной кованой оградой с основным кодовым замком и запасным механическим, но видеокамеры я хоть и собирался установить, но так и не сделал этого. То было много других трат, то не хватало времени, то памяти. В общем, острой нужды в них не наблюдалось, и я о своих планах просто забыл. Поэтому установить, кто и когда появился дома, я мог только с помощью опроса каждого из своих родственников. Но как его проводить и под каким предлогом? И насколько эффективен и точен будет такой опрос, если в интересующий меня момент во всем квартале погас свет? Можно, конечно, нанять частника, но где его найти? Я знаю, что за адекватные деньги у нас можно тайным порядком проверить кредитоспособность и финансовую историю интересующего лица или организации, прояснить пробелы в чьей-то биографии и получить многие другие услуги, которые подчас требуются бизнесменам, вступающим в контакт с недостаточно знакомыми и проверенными партнерами. Но расследовать покушение на убийство? О том, что у нас кто-то предоставляет такие услуги, я никогда даже не слышал.

Светя себе под ноги и все равно спотыкаясь на каждом шагу, я поплелся вон из подвала, который уже начал давить мне на психику. Мне стало казаться, что я не найду двери, или что она не откроется, или что в доме никогда не зажжется свет… В общем, мне надо было подняться домой и выпить виски. Все равно ничего я сейчас не придумаю. Пока у меня не появилось никакой продуктивной идеи, мне просто надо подумать о том, что случилось с моей жизнью. Почему кто-то из близких захотел моей смерти? До того, как от соприкосновения с пулями раскололось зеркало за моей спиной, дала трещину моя жизнь. Когда? В какой момент все это началось?

Глава 3

Больше года назад, когда появились первые сообщения о каком-то новом свирепом вирусе, обнаруженном в Ухане, никто не испугался, даже, я бы сказал, не насторожился. Домочадцы на все лады обсуждали самые разные конспирологические версии: о тайном решении мирового правительства кардинально снизить население планеты в связи с катастрофическим истощением ее ресурсов, о будущем массовом чипировании всего населения Земли (о цели этой операции тоже выдвигались самые разные гипотезы), о международном заговоре фармацевтических монстров. В общем, пока вирус не влез к нам за пазуху, мы говорили о нем довольно легко и свободно. Алиса, уже давно протестующая по любому поводу, независимо от тематики, держалась версии о том, что всех нас хотят сделать роботами. Виталик завалил всех нас ссылками на интервью масонов, иллюминатов и каких-то светил эпидемиологии о том, что вирус должен проредить население Земли. Папа считал, что новую заразу придумали корпорации, которые почувствовали себя тесно в имеющихся экономических условиях и разработали беспрецедентный по своему масштабу план вытягивания мировых финансов на борьбу с вирусом и последующую неизбежную массовую вакцинацию населения всех стран. В общем, мы все это обсуждали, но пока не примеряли к себе и реалиям своей собственной жизни. Потом мы стали дружно осуждать беспечных туристов, не способных терпеливо переждать вирусные завихрения и какое-то время просто отсидеться дома. Но ситуация, вопреки легкомысленным прогнозам любого из нас, стала резко ухудшаться.

– Евген, ты уже слышал, что Чехия закрылась?! – В голосе Риты была такая неподдельная паника, что я впервые по-настоящему если еще и не испугался, то сильно насторожился.

В момент ее звонка я находился в своем новом детище – ресторане русской кухни «Матрешка», изысканном заведении, с которым не мог сравниться ни один из моих «общепитов», так я шутливо их называл. Это было совсем не то же самое, что узбекская харчевня с ее голубыми тарелочками на стенах или украинская забегаловка, пропахшая борщами и чесноком. И даже мой элегантный итальянский ресторан «Траттория» не шел в сравнение с «Матрешкой». Разве что «Крумлов», но это уже было дело вкуса. В моей душе в то самое время было не совсем спокойно, и я вложил в работу над этим рестораном все силы, которые у меня скопились, оказавшись неприменимыми в личной жизни. Впрочем, так у меня было всегда. В тот момент, когда позвонила Рита, я оценивал новый огромный фикус, который великолепно встал перед окном и придал интерьеру невыразимое очарование.

– Я так понимаю, что в Карловы Вары мы не едем, – припечатала она. – Ты слышишь, что я говорю? Евген, отнесись серьезно, если ты в состоянии.

До меня наконец дошла информация, которую выдала моя жена.

– Ну и правильно они сделали, что закрыли границы, – ответил я, – только наши безумцы таскают чемоданами все, что видят. Даже вирусы. Рит, ну что ты так переполошилась? Я думаю, меры адекватные, если сейчас все проявят сдержанность, эту заразу остановят в конце концов.

– Евген, ее не остановят! – затараторила в трубку жена. – Неужели ты не понимаешь, к чему все идет? В мире начинается что-то страшное.

– Так тебя конкретно сейчас что беспокоит: что начинается что-то страшное или что мы не едем в Карловы Вары? – не выдержал я.

Дома неприятный разговор продолжился.

– Ты можешь иронизировать, – холодно заметила Рита, – но меня действительно беспокоит, что мы никуда не едем, я морально настроилась, я готовилась. Я уже дни считала… Но пусть… Мои эмоции – это пустяк, черт с ними, но встали продажи туров. Едут только те, кто купил путевки уже давно, сейчас у нас полный стоп.

– И что, по-твоему, я могу сделать в этой связи? – пожал плечами я. – Остановить вирус или открыть границы? Что лично тебе было бы предпочтительнее?

Рита метнула в меня злобный, полный презрения взгляд.

– Я могу потерять бизнес, – прошипела она.

– Я тоже, – только и осталось заметить мне, – но как я могу остановить этот губительный процесс?

– Ты мужчина, ты должен думать, а не я, – заметила Рита, собираясь на этой высокой ноте покинуть помещение. Еще недавно я бы только усмехнулся про себя, но тогда я не удержался и остановил ее.

– Способность думать дана каждому человеческому существу, независимо от пола, – резюмировал я, – а ты, похоже, решила меня переубедить.

Но не такова моя супруга, чтобы оставить последнее слово не за собой. Последнее слово – это ее святая святых, которую она даст попрать только ценой своей жизни. И Рита, глядя на меня сверху вниз, негромко сказала:

– Ты прав, думать способен каждый человек, но вот качество мыслей у всех разное. Поэтому одни люди в критических ситуациях способны не только отвлеченно размышлять, но и принимать ответственные решения. Другим это, увы, не дано.

Произнеся эту фразу, она исчезла, довольно громко захлопнув дверь комнаты, чего раньше за ней никогда не водилось.

Вскоре после отмены нашего путешествия в Чехию (по любимому маршруту Карловы Вары – Крумлов) началось светопреставление мирового масштаба: закрытие границ, отмены рейсов, банкротства туристических компаний. Одни путешественники застряли в Таиланде, другие в Турции, третье где-то еще. Надвигалась катастрофа, но мы еще совершенно не представляли себе, какие она будет иметь масштабы. Отношения в семье накалялись с каждым днем, причем все мои родственники стали все чаще как-то очень вопросительно на меня поглядывать, и после каждого очередного неутешительного сообщения о распространении эпидемии эти взгляды и сопровождающие их вопросы становились все более настойчивыми.

А потом Путин объявил в стране выходные дни, и все мы даже не сразу поняли, что это означает и какие будет иметь последствия. Выражение «локдаун» тогда еще не вошло в обиход, однако в чем именно будет выражаться временный массовый отгул, стало ясно через день из указа губернатора. Документ предусматривал закрытие всей системы общественного питания, подлежала приостановке деятельность всей сферы услуг. Работала только часть госпредприятий и жизнеобеспечивающие структуры. В общем, без работы оказывались все мы. Закрывая офис, Рита была на грани истерики. Я понимал, что моя супруга хрупкое существо и вряд ли способна непоколебимо выдерживать жизненные удары, но я не ожидал, что она вдруг обособится, замкнется, обозлится так, будто у кризиса есть конкретный виновник, и она даже знает, кто это…

Виталик продолжал работать, но кризис затягивал его все сильнее. Собирать коллектив в офисе он уже не мог, однако его арендодатель наотрез отказался не только приостановить оплату, но даже снизить ставку за аренду помещения. Первое время, до постепенного снятия ограничений, не работали даже газетные киоски, так что в бумажном виде газета продаваться не могла бы, даже если бы печаталась в полном объеме. Но самый большой удар по экономике издания наносил тот факт, что органы власти практически перестали размещать в газете свои информационные материалы. Вся нагрузка перенеслась на сайт. А тот у Виталика был не сказать чтобы очень уж хорошо раскручен, да и стоимость материалов на нем была просто копеечной. Мой братишка пошел к учредителям, но в ответ его похлопали по плечу и сказали примерно так: всем плохо, братан, денег нет, но ты держись. Наверное, думали, что это забавно. Не смешно было то, что учредители отказались участвовать в антикризисных мероприятиях и никакой финансовой поддержки Виталику не оказали, и очень скоро проект, которым он руководил, оказался висящим на волоске.

Наши детки прочно осели дома, и это только осложняло обстановку. Я очень люблю своего племянника, но Артемка, если быть объективным, вырос ужасным снобом, к чему, как я полагаю, немало усилий приложила его мамаша. Он стройный, симпатичный и неглупый мальчик, начитанный, в некоторых вопросах даже проявляющий эрудицию, но он привык часто ездить за границу, дорого одеваться, менять навороченные айфоны. Его компания – это сплошь детки крутых папаш, чиновников и бизнесменов, он постоянно шатается с ними по дорогим кафешкам, катается на катерах по водохранилищу и получает всякие другие небесплатные удовольствия от жизни. Необходимость сидеть дома вызывала его бурный протест, его многочисленные приятели, не встречаясь в университете, стали искать альтернативные способы развлечений, но они тоже – и в еще больше степени – требовали денег. Протестовала и наша Алиса, которая это делала вообще всегда и по любому поводу. Дочь считала, что «режим» собирается окончательно прихлопнуть экономику страны, что ограничение свободы передвижений нарушает ее конституционные права, а в мире нарастает геноцид наций. Она отказывалась носить маску и в знак протеста заперлась в своей комнате и выходила оттуда, только чтобы в очередной раз помитинговать перед тем, кто в тот момент оказывался дома.

Викуся, которая не была привязана ни к какой работе и ни к какому бизнесу, могла бы встретить кризис более терпимо, но и она не скрывала своих панических настроений. Ее можно было понять: Виталик уже еле-еле справлялся с ситуацией, и семейный финансовый кризис день от дня приобретал все более реальные очертания. Я все чаще заставал ее в квартире родителей, но о чем она подолгу беседовала с ними, так и не узнал: когда я приходил, темы, которые обсуждали до меня, сворачивались и больше не поднимались.

Вообще-то, я стал избегать ее еще до ковидной пандемии. С годами в семье к Викусе привыкли, и она уже никого не шокировала своими непомерными декольте или вычурными высоченными сапогами, которые уместнее смотрелись бы не на замужней женщине, а на девушке, скажем так, свободной профессии. Ну да ладно, мы свыклись и с этим. Все остальное – их с Виталиком дело, и я продолжал строго следовать политике невмешательства в чужую – пусть она даже и родственная – личную жизнь. Викуся стала беспокоить меня по-другому поводу, причем совсем незадолго до того, как пандемия произвела свои разрушительные действия в нашей большой семье.

Я уже говорил, что последним из моих проектов был ресторан русской кухни «Матрешка» – самое крутое и изысканное мое «детище». Я оборудовал свой постоянный кабинет именно там, потому что в этом ресторане мне нравилось все: его местоположение в паре кварталов от дома, интерьер, цветы в огромных кадках, картины, запахи. Все! И я заметил, что Викуся стала слишком часто захаживать ко мне в гости. Она являлась посреди дня, спрашивала у администратора, на месте ли я, усаживалась за столик и просила, чтобы меня пригласили. Если бы речь шла о том, чтобы родственницу просто покормили бесплатно, то я вообще не обратил бы на ее посещения никакого внимания – пусть угощается, я не обеднею. Но Викуся настаивала на моем присутствии, она непременно желала разделять со мной времяпрепровождение, даже если у меня был самый настоящий цейтнот. Однажды я ей намекнул, что мне не всегда удобно расслабляться посреди дня, когда еще не закончены все дела, она поняла и… стала приходить вечером. Понять, на месте ли я в конце дня, еще проще – достаточно пройтись мимо здания и посмотреть на окна моего кабинета: в мое отсутствие свет там зажигать некому. И Викуся повадилась приходить по вечерам. Мне ее визиты не нравились. Слишком уж томно она улыбалась мне, слишком сильно трепетали ее ресницы, когда она поднимала на меня долгий, туманный взгляд. Я стал избегать этих встреч. Если бы ковид не вмешался в нашу жизнь, мне пришлось бы, наверное, все-таки выяснить с ней отношения вербальным способом.

Дома заниматься было решительно нечем, наши передвижения ограничивались походами в магазины и в аптеку. Большую часть дня мы молчали, каждый уткнувшись в свою точку: кто в телевизор, кто в ноутбук.

– И что ты собираешься делать? – наконец спросила Рита, когда похоронная тишина ей стала невмоготу.

– А что я могу? – пожал я плечами. – Приготовлю сегодня жареную баранину, если ты не против.

– Я не об этом, – отмахнулась она, – ведь должен быть какой-то выход, мы не можем жить в постоянном страхе и неведении.

– Рит, ты думаешь, что меня вся эта ситуация забавляет, да? Но ведь надо понимать границы своих возможностей. Я же не могу за пять минут придумать новый бизнес и развернуть его на фоне полной заморозки всей деловой активности, правда? Значит, все, что мы можем, – это ждать.

– Это самый худший из вариантов, когда ты не знаешь, чего именно ты ждешь.

– Но ничего другого я предложить тебе не могу, увы.

– Но хоть какой-то план действий у тебя в голове должен быть, я же знаю тебя столько лет! Не пытайся убедить меня в обратном.

– Пока что мой план состоит в том, чтобы сократить наши ежедневные расходы, – вздохнул я, – по крайней мере, до тех пор, пока мы не поймем, насколько все это может затянуться. Пока мы не зарабатываем, надо меньше тратить.

Рита в полном изумлении вытаращила на меня глаза.

– Что ты имеешь в виду? Какие расходы мы можем уменьшить? Начать питаться дошираком? Или перестать платить за телефонную связь и интернет?

– Ну зачем же такие крайности?

Я видел, что разговор начинает ее раздражать и идет совсем не в том русле, в какое бы ей хотелось его направить, и мне это понравилось.

– Для начала сократим расходы на то, что можно убрать без ущерба для качества жизни. Извини за прозу, но вчера ты купила итальянское вино за полторы тысячи рублей. Я думаю, что разумнее будет присмотреть такое вино, которое стоит не дороже пятисот. Чем-то надо жертвовать, что ж поделаешь?

– Ты тоже покупаешь себе спиртное, – съехидничала Рита, – почему бы тебе не перейти на деревенский самогон?

– Покупаю, – согласился я, – но я уже сократился, и дорогие марки оставил на потом. Ты можешь проверить, это очень легко.

– Тогда зачем такие роскошества, как свежая баранина? Давай уж будем покупать дешевую колбасу!

– До этого пока не дошло, моя дорогая, хотя сейчас никто не может исключать и такого развития событий. Давай перестанем доводить этот спор до абсурда. Я надеюсь, ты не считаешь, что я могу в текущей ситуации что-то кардинально изменить? Тогда к чему все эти разговоры? Мы не знаем, сколько все это продлится, поэтому давай пока чуть-чуть ужмемся. Я не говорю о том, чтобы сократиться принципиально, деньги-то у нас пока есть. Но на всякий случай просто чуть снизим планочку.

– Вот именно, – согласилась моя жена, – деньги у нас есть. Только ты ведешь себя так, как будто у нас их нет.

На этом разговор закончился, и на следующий день Маргарита действительно купила себе менее дорогое вино, даже не посмотрела в сторону хамона, и ее чек из элитного продуктового магазина слегка облегчился. Вообще-то отношения с женой у нас испортились еще до всего этого. Она стала более замкнутой и отчужденной. У нее пропала потребность делиться со мной своими переживаниями и даже просто впечатлениями о новой книжке или просмотренном фильме. Мы отдалялись, но когда я пытался задать ей вопрос напрямую, она только отшучивалась. Или ссылалась на усталость, которой совершенно неоткуда было взяться: работа в офисе представляла для нее еще один пункт в организации жизненного комфорта. И даже сибаритство в определенном роде. Уютный кабинет, изысканный ассортимент вина в баре, японские блюда с копченым угрем… И персонал, который делал всю работу.

Продление локдауна подействовало на всех настолько угнетающе, что наш уютный особнячок стал похож на затонувший корабль: на несколько дней мы почти перестали общаться вне своих квартир. Я даже не был уверен, что в таких обстоятельствах папа захочет отмечать свой день рождения. Я посчитал необходимым зайти к нему и спросить об этом, но папе, как всегда, оказалось все по фигу. Он читал книжку, и было не понятно, слышал ли он, о чем я спрашиваю, и вникал ли. В последнее время его обычным ответом на любой вопрос стала отсылка к Ксении Алексеевне: «Мама скажет, как мы поступим. Спроси у нее, сынок». Несмотря на общий пессимистический фон, Ксения Алексеевна имела четкое мнение по поводу дня рождения отца и выдала его, не сомневаясь ни одной минуты.

– Мы будем праздновать обязательно! – заявила она. – Ты посмотри, в каком состоянии семья, все ужасно деморализованы. Так что праздник непременно состоится, раз уж никаких других развлечений у нас сейчас нет. В общем, вопрос больше не обсуждаем, дискутируем только по меню.

С этим было проще, и мы собрали отличный стол, несмотря на то что некоторые наши любимые продукты из-за ограничений оказались недоступны: поставщики деликатесов отсиживались по углам, не появляясь за своими прилавками. Но я поехал на рынок, который был открыт, хоть и опустел наполовину, с трудом, но все-таки нашел хорошую телятину, кроличьи ножки, копченого палтуса и много всякой мелкой всячины. Потом забрал из пустующего ресторана ненужное спиртное и сгрузил всю эту снедь в родительской квартире. Обычно все семейные праздники и дни рождения мы отмечаем в одном из моих ресторанов, но сейчас нам предстоит обойтись домашними посиделками, а Викусе и Рите придется засучить рукава, помогая маме в приготовлении обеденных блюд.

К шести вечера все было готово, и мама дала команду собираться к столу. Мы привели себя в порядок и стали подтягиваться к родительской квартире, из которой доносились волнующие запахи. Мне, правда, так и не удалось вытащить на папин день рождения Ритиных предков. Отношения у нас по-прежнему были прекрасными, но ее старики то ли неважно себя чувствовали, то ли боялись нарушить свою самоизоляцию и подцепить заразу… Я предложил заехать за ними, но обратный путь все равно предполагал использование такси: не сидеть же мне весь вечер трезвым… От моего предложения остаться у нас ночевать тесть с тещей отказались. А ведь раньше они не пропускали наши семейные праздники. Может, и правда хандрят? Или Рита по какой-то причине не захотела, чтобы они были? Ведь пригласить их вполне могла и она, но жена почему-то уступила эту возможность мне. У Викуси родни было мало: ее отец давно умер, а мама жила в области, почти за 200 километров, не очень-то наездишься… В остальном вся семья была в сборе. Ах да, я совсем забыл рассказать о Наташе, нашей с Виталиком двоюродной сестре, которая появилась у нас в особняке, когда мы все уже свили свои гнезда. Неожиданно у мамы умерла сестра, которая жила в соседней области, в маленьком райцентре, мама уехала на похороны и осталась надолго – недели, наверное, на две. Вернулась назад она вместе с племянницей, тихой девушкой Наташей, которая после тяжелого развода и смерти матери осталась одна-одинешенька и которую совсем некому было поддержать. Мама привезла ее вроде бы погостить, успокоиться, оправиться от бедствий, ее постигших. Но чем дольше гостила Наташа, чем явственнее становилось, куда клонит мама. Она клонила к тому, что нашей с Виталиком двоюродной сестре надо бы остаться у нас. Тем более место есть. Мы с Виталиком свою кузину помнили довольно смутно, потому что ее семья к нам приезжала редко, в основном мама ездила навещать свою сестру. Так что своего мнения о Наташе мы не имели. Мама рассказала нам печальную историю Наташиной судьбы. Оказалось, она совсем девочкой вышла замуж по безумной любви, но ее постигла участь множества других дурочек, для которых смазливая внешность избранника значит больше, чем его человеческие, душевные и умственные качества. Очень быстро стало понятно, что муж Наташи полное ничтожество и бестолочь и единственные навыки, которые он активно совершенствует в жизни, это умение жрать водку и махать кулаками. В общем, дуреха забеременела, но в разгаре очередного скандала любящий муж неудачно придал ей ускорение, она упала и потеряла ребенка. Пережила она все это очень тяжело: выкидыш, развод, сопровождающийся непрерывным скандалом на грани настоящего криминала… Неудивительно, что у матери девушки, нашей тетки, и так страдающей хроническими заболеваниями, не выдержало сердце. Бывший муж продолжал преследовать девушку и после развода, поэтому Ксения Алексеевна настаивала, чтобы Наташа переселилась к нам. Девчонка по сути была нам совершенно чужой, но ее было жалко. Стоимость ее квартиры, оставшейся после смерти матери, не шла ни в какое сравнение с приблизительной ценой на то жилье, которое она получала в нашем особняке, но я, после недолгого размышления, решил: не все же в жизни решают деньги, в конце-то концов. Каково мне самому будет осознавать, что я оставил без помощи одинокую, отчаянно нуждающуюся в поддержке, слабую девчонку, только потому, что она не может за себя заплатить? Смогу ли я после этого считать себя добрым и порядочным человеком? Последним и самым неожиданным аргументом стало выступление нашей малышки Алисы, заявившей, чтобы я не рассчитывал на то, что впоследствии – когда она повзрослеет, – она переселится в студию, которую я так упорно держу для нее. Алиса намеревалась жить не просто отдельно, а желательно подальше от нас всех.

– Папа, я хочу жить с вами в гармонии, а гармония достигается за счет пространства между нами, таково мое мнение, – заявила Алиса, – я не хочу, чтобы вы, мои самые дорогие люди, мне надоедали. Я хочу скучать по вас! Тогда наша любовь будет совершенно необъятной.

И где она научилась этому? Кто ей это внушил?

Нам с Виталиком пришлось съездить в Наташин родной городок и поговорить по душам с бывшим мужем, который никак не успокаивался и уже предупредил ее о том, что знает о ее нынешнем месте жительства. Знал ли он на самом деле, мы решили не проверять, просто поехали, нашли его и попытались объяснить порядок вещей. Он не понял, и не слишком щепетильному в таких вещах Виталику пришлось пару раз приложить его тупой башкой о стену дома, рядом с которым мы его поймали. После того как парень очухался, я объяснил ему, что в случае его появления в нашем городе и дальнейшего преследования нашей сестры меры физического воздействия будут уже другими, более серьезными. Я, конечно, просто пугал его, но до его скудных мозгов другие аргументы, увы, не доходили. После нашего визита он оставил Наташу в покое.

Я не собирался сажать Наташу себе на шею, поскольку та была и без того перегружена, но в студию на втором этаже мы ее все-таки запустили, пусть живет. Тем более что все мы уже стали к ней привыкать. А вот девушка с трудом обживалась в большом городе, первое время была растеряна, но потом все-таки собралась. Дипломированная медсестра, она решила получить дополнительное образование в сфере косметологии, которая уже тогда наращивала обороты. Я, конечно, оплатил обучение, для меня это были копейки, а для нее могло значить очень много. Пусть научится зарабатывать сама, а не рассчитывает на родственников, думал тогда я. И Наташа быстро осваивала новую профессию, устроилась в хороший салон, постепенно приобретала собственную постоянную клиентуру. Поощряя ее успехи, я все-таки периодически делал ей подарки «в дом»: то хорошую сантехнику, то светильники, то телевизор. В общем, она прижилась.

С личной жизнью у кузины обстояло не так гладко: периодически у нее появлялись визитеры с цветочками или пакетами, в которых угадывалось вино и коробочки, но ни одно лицо не примелькалось настолько, чтобы его запомнить. Пока наконец не появился совсем молодой пацаненок по имени Алекс, который стал мелькать чаще, чем это можно было бы объяснить какой-то иной причиной. Поначалу в семейных обсуждениях, которые нет-нет да и затрагивали Наташину личную жизнь, мы придерживались строгой линии о том, что это не наше дело, и интимная жизнь нашей родственницы не может быть предметом для нашего вмешательства. Но чем чаще появлялся мальчик в нашем подъезде, чем больше возникало у всех нас беспокойства: что ему, собственно, нужно от женщины, которая старше его на 12 лет как минимум? Я не ханжа и не стану отрицать, что в сопливом возрасте у меня тоже периодически возникали фантазии насчет взрослых красавиц, которые сделают из меня настоящего мужчину. Случалось это, как правило, после просмотра фильмов с Моникой Беллуччи или каких-то картин, где прослеживалась такая тематика. Но ни одна из этих фантазий не реализовалась в действительности: умные, успешные, излучающие сексуальный вызов взрослые красотки мне попросту не встречались. Я когда-то читал, что у стремления к женщинам старше себя есть множество объяснений. Это часто случается с молодыми людьми с завышенной самооценкой, которые не видят в своем окружении девушек, достойных своей любви, а в женщинах постарше, которые уже многого достигли в жизни, находят именно то, к чему стремятся сами. Но в таком случае женщина уж точно должна быть незаурядной: молодые поклонники роятся вокруг знаменитых актрис, модных художниц и загадочных поэтесс, но Наташа не подходила ни под одну из этих категорий. Оставалось предположить какие-то меркантильные соображения со стороны мальчика, который так и кружил вокруг нашей родственницы. Но и тут оставались вопросы: Наташа уже научилась зарабатывать себе на жизнь, но при этом была всего лишь косметологом со средним образованием и не имела перспектив к какому-то существенному улучшению своих имущественных позиций. Есть и третий вариант, который подразумевает особенную женскую притягательность. Да что там кругами ходить: есть такие красавицы, что и в сорокалетнем возрасте затмевают двадцатилетних соплячек, которые старательно красят волосы в синий цвет, но не пытаются избавиться от косолапости, прыщей на щеках или лишних килограммов на необъятной заднице. Но и эта версия попадала «в молоко». Наташа не была ни красавицей, ни интеллектуалкой. У нее было приятное, милое лицо и стройная фигура, но это и все, пожалуй. Когда-то я, вообще-то не склонный лезть в чужую жизнь, набрался нахальства спросить ее, почему она не пытается создать семью, и ее ответ меня поразил своей простотой. Прошлый опыт замужества оставил такой негативный след в ее душе, что она просто боялась повторения.

– Я плохо разбираюсь в людях, – сказала тогда Наташа с грустью в голосе, – нет никакой гарантии, что мне не попадется такой же персонаж, как мой первый муж. И если случится именно так, я потеряю все то, что имею сейчас, потому что вам такой сосед будет не нужен. Нет, Женя, я не только боюсь, но и просто не хочу. Детей у меня все равно уже не будет, а штамп в паспорте мне ровным счетом ничего не даст. Мне нравится та жизнь, которую я получила в вашей семье, и никакой другой мне не нужно.

Ковидный локдаун подкосил ее сильнее, чем всех нас. Она, конечно, могла бы принимать постоянных клиентов на дому, но к ней никто не шел. Люди были в панике, они боялись тратить деньги на все то, что не составляло первоочередную жизненную необходимость. Да и контакт клиента и косметолога был слишком близким, Наташины дамы совершенно справедливо предпочитали не искушать судьбу. Я предполагал, что в этот сложный момент Наташин мальчик Алекс исчезнет с ее горизонта, но оказалось совсем наоборот: он не только не исчез, но и, похоже, поселился у Наташи на постоянной основе: я все чаще встречал его у дома и в подъезде с продуктовыми пакетами.

Казалось бы, папин день рождения должен был внести хоть какое-то разнообразие в наши тюремные будни: папа принарядился, мама покрасила волосы и сделала макияж, все улыбались, стол был красиво сервирован, вино так и просилось в бокалы. Но умиротворение на меня никак не снисходило. Алиса начала прихорашиваться еще днем, но когда все расселись за столом, оказалось, что ее нет. Рита уже начала раздражаться и схватилась за телефон, чтобы сделать девочке выволочку, но тут дверь распахнулась, и вошла наша дочурка. Мы все постарались сделать вид, что ничего особенно не происходит, но обычно сдержанная в одежде Алиса, бесспорно, выглядела вызывающе. На ней были черные джинсы с мощным ремнем, украшенным крупными металлическими прибамбасами: лошадьми, черепами, седлами и опунциями. Я знал этот ремень, купленный мною на Майорке, это была авторская работа, и стоил он баснословно дорого, только вот не припомню, чтобы Алиса когда-то обращала на него внимание. Я даже не помню, для кого именно он приобретался, просто он был настолько хорош, что я когда-то не удержался. Верхнюю часть туалета Алисы составлял некий кружевной бомбер, почти совершенно прозрачный, через который был изумительно хорошо виден бюстгальтер пуш-ап. Молния на бомбере была приспущена так, что все желающие имели возможность полюбоваться ложбинкой, которую превосходно сформировал из не слишком пышной груди моей дочери модный лифчик. В первую секунду я онемел, не поняв, зачем понадобилось Алисе припереться в таком наряде на день рождения деда. Дочь на мгновение задержалась, дав окружающим оценить свою фигуру, мило поздоровалась, подошла к деду, чмокнула его в щеку и что-то проворковала ему на ухо. Обвела взглядом присутствующих, остановившись на Наташином Алексе, на котором задержала свой туманный взор. Алекс смутился, отвел глаза и стал чересчур энергично накладывать в Наташину тарелку холодные закуски. С этого момента я перестал интересоваться блюдами, потому что отчетливо видел, как Алиска то и дело кидает недвусмысленные взгляды на сожителя своей родственницы. Алекс на ее взгляды не отвечал, старательно делал вид, что не замечает Алискиного внимания, зато Наташа сразу оценила все: и адресованную ей победоносную гримасу, и презрительный изгиб Алискиных губ, когда Наташа что-то говорила или пыталась засмеяться. Я понял, что здесь что-то происходит, и у меня испортилось настроение. Неужели моя дурочка влюбилась в Наташиного мальчика? Похоже на то. Томные взгляды Викуси, которые она бросала в мою сторону, тоже не добавляли мне оптимизма. Не дом, а черте-те что, ей-богу, подумал я, но главный сюрприз был еще впереди.

В тот момент избежать темы ковидной изоляции было не просто трудно, а скорее невозможно. Рита рассказывала о том, что сообщают наши знакомые из Испании, где режим стал очень жестким, Виталик делился опасениями за медиасферу – как будет функционировать тот ее сектор, который не финансируется государством? Папа, привыкший читать бумажные газеты и не признающий долгого сидения за компьютером, сожалел не меньше Виталика. Для него шуршание страниц и запах газеты, только что вышедшей из типографии, был важным атрибутом нормальной, спокойной, стабильной жизни. Той самой, к которой он привык и которая теперь летела в тартарары. Как водится, мы упоминали мировое правительство, ВОЗ, Билла Гейтса и клан Ротшильдов. Викуся рассказала душераздирающую историю о том, как ее среди бела дня чуть не ограбил гастарбайтер. В маске и бейсболке невозможно опознать даже знакомого, а что уж говорить о бродягах, которые теперь промышляют на опустевших улицах, вычисляя прилично одетых женщин с сумочками. Викусю спасло то, что из соседнего двора выходил мужчина с большой собакой, а вообще-то по улицам стало страшно ходить, людей-то почти нет… Алиса, как водится, высказалась на тему полицейского государства, которое не желает помогать пострадавшим и только закручивает гайки, в общем, слово за слово, и мы, казалось, обмусолили тему ковида со всех сторон. Получалось, что вокруг все очень и очень плохо, и этот апокалипсис неизвестно когда закончится, однако мы сидели в хорошо обставленной, просторной комнате, ели всевозможные вкусности, пили хорошее вино и ирландский виски. Отрезая себе очередной кусочек шпигованной чесноком и морковью телятины, я ощутил прилив какого-то теплого и очень уютного чувства безопасности, которое дают хороший дом и добрая семья. Я даже перестал следить за Алиской – смотрит ли еще она на этого непонятного Алекса? Отвечает ли он ей? Да и Викуся – бог с ней, в конце концов. Она уже давно строит мне глазки, так что ж теперь сделаешь? У нее есть еще и дурная манера прижиматься «чисто по-родственному» своим непомерным бюстом к людям, которые совсем не мечтают об этом. Я в числе таковых, увы. Ну что я сделаю, если моя родственница дура? Но в целом семья у нас крепкая, дружная…

Опасность пришла откуда не ждали… Вообще-то, моя Ксения Алексеевна может вывернуть на нужную ей тему с любой стартовой позиции, это не секрет в нашей семье, и я мог ожидать от нее всего, чего угодно, но тогда даже я опешил.

– Видишь, Петенька, – вздохнула она, обращаясь к папе, – как был прав наш Женька, надо было покупать ту квартиру в Хургаде. Или в Варне. Не помнишь, о чем он тогда говорил?

Действительно, несколько лет назад, когда проект с особняком вступил в стадию реализации, я предложил родителям такой вариант: они продают свою квартиру, но не вкладывают деньги в общий «особняковский» котел, это я готов был взять на себя, а покупают себе собственный маленький курорт. В то время можно было купить на нулевом цикле прекрасную квартиру в Хургаде, в 300 метрах от моря, в нормальном районе с необходимой инфраструктурой: продуктовыми магазинами, фруктовым рынком и остановкой транспорта до центра города. На эту мысль меня навел Борька, который к тому времени проработал в строительном бизнесе столько же, сколько я в ресторанном, и прекрасно во всем разбирался. Он собирался приобрести там «курортик» своим предкам. Для ознакомления со страной я купил родителям путевки в Хургаду, но папе решительно не подошел Египет, несмотря на прекрасные пологие пляжи с идеальным песком. Официальная версия была такая: в Египет надо ехать через Москву, это очень утомительно. На самом же деле я подозревал, что в египетском быте папу не устроило другое: невозможность поднести запотелую рюмочку к блюдцу селедки с лучком или тарелке огненного борща. Или тихо провести вечер в компании с бокалом достойного португальского портвейна. Папе не хотелось, чтобы из его жизни изымались какие-то лакомые куски. Я никогда в жизни не видел его пьяным, он не увлекался спиртным, но стаканчик хорошего вина был атрибутом его домашнего уюта. А ледяная стопочка – частью вкусного домашнего обеда. В Египте с хорошим спиртным беда, поэтому я сделал следующее предложение: Слынчев Бряг. Там тоже строились новые прекрасные кондоминиумы с видом на море, и там в самой непосредственной близости имелись многочисленные магазины, рестораны и кафе с любой едой и выпивкой – какую душа пожелает. Огороженные и охраняемые территории этих новых домов должны были стать настоящими оазисами с бассейнами и уютными дорожками, беседками и смотровыми площадками. Папа опять заартачился, ведь это же значило опять-таки добираться через Москву! Но это уже была блажь. До Москвы я мог доставить родителей на своем более чем комфортабельном «БМВ Х-7», там усадить их в первый класс… Ну ладно, не хотите, как хотите.

И тут мама выдала:

– Прав был Женик, надо было тогда купить там квартирку и жили бы сейчас там, радовались солнышку и морем дышали.

– Мама, вирус везде, – напомнил я, – не только у нас.

– Ну, не совсем, – загадочно завела глаза Ксения Алексеевна, – если мы покончили с кроличьими ногами, давайте унесем блюдо и сделаем перерыв до десерта и кофе. Алиса, вперед.

Девочка послушно встала с места, и едва опустив ресницы, тихонько сказала:

– Алекс, помоги, я тут не справлюсь одна.

Рита, которая, видимо, так же, как я, почувствовала неладное, поправила дочку:

– Алиса, Алекс – гость, возьми в помощники Артемку.

– Ох, от Артема толку как от козла молока, – фыркнула девочка, – обязательно что-нибудь уронит, – и почему это Алекс гость? Он же живет тут, разве нет?

И взяв со стола одно блюдо, гордо двинулась в сторону кухни. Артем не стал защищать свою честь и достоинство, только усмехнулся, обрадованный, что его вроде бы пока не достают.

Мама медлила, судя по всему, ждала группу поддержки в лице Алиски, и когда наша полуголая деточка вернулась, Ксения Алексеевна продолжила тему.

– Ты всегда бываешь прав, Женик, просто мы не может уследить за ходом твоей мысли. Ты разбираешься в тенденциях, или, как вы сейчас говорите – в трендах, – мама хихикнула, – а мы сильно отстаем. С другой стороны, никто же не мог предвидеть, что мир полетит в тартарары.

– Мама, ты не обязана ничего предвидеть, ты не медиум, в конце концов, – спокойно сказал я, сделав крошечный глоток изумительного напитка, который сварила подаренная мною родителям кофемашина, – никто ничего предугадать не мог. Так что тему надо оставить.

– Ну как же оставить, Женечка? – встрепенулась мама. – Сейчас жить тут стало совершенно невозможно! Мы в полной изоляции, в неизвестности, нервы на пределе. Нет, это очень сложно. Надо вернуться к обсуждению той темы, которую мы временно отложили.

– Мама, мы тему не откладывали, – заметил я, уже понимая, куда клонит Ксения Алексеевна, – вы с папой решительно отказались от моего предложения, и теперь его актуальность сошла на нет, так что продолжать нечего.

– Ну как это нечего? – Мама высоко подняла подкрашенную в честь папы бровь. – Ты что, отказываешься от своих слов? За тобой раньше такого вроде не водилось…

– Мамочка, предложение, которое я вам делал, было действительно тогда, когда оно имелось на рынке, сейчас его нет, так что говорить не о чем.

– Но последнее, что ты предлагал, находилось в Болгарии, на Черном море, – брезгливо скривилась мама.

– Для людей, проживших жизнь на Лазурном Берегу, это, конечно, существенное понижение кондиций, но тебя-то чем не устраивает Болгария? – Я чувствовал, что начинаю злиться, причем с большим ускорением.

– Не раздражайся, сынок, – лучезарно улыбнулась мама, – я не хотела тебя обидеть или умалить ценность твоего предложения, но ты же знаешь нашего папу: он не любит длинных переездов. Пересадки и все такое – это так сложно для него. Ему нелегко было принять твое предложение.

Папа не подтвердил правдивость маминых слов, он, как всегда, сделал вид, что ничего не слышит. Даже не кивнул, хотя мама и бросила на него выразительный взгляд.

– Мам, – не выдержал я, – к чему ты ведешь этот разговор? Рынок замер. Сейчас ничего не продается и не покупается, границы закрыты. Чего ты хочешь, я никак не могу понять.

– Сынок, я только вижу, как тяжело нам всем, надо что-то с этим делать, вырваться из этой тюрьмы, а уж ты придумай сам, как и куда…

И тут я взорвался. Гнев закипал во мне, еле давая дышать, я старался перекрыть ему выход, но это получалось с трудом. Особенно после выступления Алисы, которая (видимо, по предварительной договоренности) решила поддержать бабушку.

– Папа, мы все сейчас как в карцере! Ни шага туда, ни шага сюда! Ты же взрослый, умный человек, ты же понимаешь, что скоро из нас сделают зомби, я уже задыхаюсь, здесь просто невозможно находиться.

– Да ты что? Бедная девочка! От чего ты задыхаешься, можешь мне объяснить? – не выдержал я. – От безделья? От того, что в 20 лет не можешь понять, чего ты хочешь от этой жизни?

– Мы живем в полицейском государстве, – выкрикнула Алиска, – и если ты думаешь, что оно тебя поддержит, ты сильно ошибаешься! Нас всех загонят в одну братскую могилу. Если ты, папочка, не вытащишь нас всех отсюда.

– Какую могилу, что ты плетешь, ребенок? Ты только что наелась кроличьего жаркого, с удовольствием запила его французским «совиньон-блан», на тебе джинсы «Москино», если я не ошибаюсь, ты живешь в особняке, в самом центре миллионного города. Чем ты недовольна?

На этих словах мое терпение кончилось. Я вскочил.

– Что не так? Ты не хочешь учиться, не хочешь думать, ты вообще ничего не хочешь, кроме как ездить на курорты, пить коктейли и митинговать по любому поводу. Кто тебе чем обязан, хочу я тебя спросить? Ты совершеннолетняя, не нравится, как тебя содержат родители, – дуй в свободное плавание и обеспечивай себя сама. Что из сказанного мною – несправедливо?

Но Алиса и не думала сдаваться.

– Я могу сказать, о чем я думаю! О том, что не хочу жить в полицейском государстве, где попираются свободы и права граждан!

– Какие твои права конкретно оказались попранными? Почему ты не пошла на юрфак, чтобы защищать права тех, кто в этом нуждается? Какое ты, мажорная девочка, имеешь право говорить о попрании прав? И что ты сама готова сделать для того, чтобы помочь людям, которые стали жертвами произвола? Уехать на курорт, чтобы не видеть всего этого?

– Да хотя бы! – взвизгнула Алиса.

– Ну так заработай и поезжай! – гаркнул я. – Мне твоя мораль отвратительна, поняла? Сидит такая нафаршированная мамзель, с телефоном за 80 тысяч, в штанах за пятьсот евро, хлебает вино за тысячу рублей бутылка и рассуждает про полицейское государство! Я не хочу больше этого слышать, поняла?

Алиса покрылась пятнами, но не знала, что ответить, и бабушка сама попыталась разрядить обстановку.

– Женечка, Алиса просто перевозбуждена из-за этого стресса, ведь ты согласен, что все это – огромное, ужасное потрясение?

– Насчет стресса я согласен, насчет перевозбуждения моей дочери еще подумаю, чем или кем оно вызвано, о’кей?

Алиса и вовсе сделалась пунцовой.

– Папа, я не хотела тебя обидеть! – воскликнула она, вскакивая с места. – Просто ты должен понять, как нам всем тяжело. Мозги закипают.

– У кого мозги? У тебя? Вот уж не подозревал…

– Ну папа! Я же тебя не оскорбляла!

«Ладно, хрен с вами», – подумал я, хотя все во мне бунтовало и кипело. Алиса уже поняла, что выбранная ею линия поведения была не совсем правильной, и смягчила риторику.

– Пап, тебе ж никто не говорит, что сейчас нужно покупать недвижимость за рубежом. Это в данный момент не так просто. Мы думаем, может, просто уехать на какое-то время? Побыть на воздухе, на море, чтобы не сойти тут с ума…

– А мы – это кто? – уточнил я.

– Да это я просто так сказала, – закатила глаза Алиса, – идеи витают в воздухе…

– Понятно, – кивнул я, – и куда хотят поехать носители этих идей? Хотел бы еще раз уточнить, что мир практически закрыт.

– Папа, ты отстал от жизни, – воскликнула девочка, – есть замечательная страна Зимбабве! И там не дикари и хижины, там экзотические острова и великолепные отели и виллы! Папа, ты не представляешь, как там круто! Океан такого цвета… Короче, как в дымке… Пальмы…

– А дикари как же? Или там французы тебе шампанское будут подавать? – иронизировал я.

Моя незамысловатая шутка пришлась по вкусу всем участникам банкета, хотя остроумием я точно не сверкнул – просто ляпнул первое, что пришло в голову. Они засмеялись, потому что расслабились, понял я. Они просто не знали, чего им ждать: скандала или дальнейшего развития беседы. И когда я, по их мнению, перестал злиться, вздохнули спокойно и решили меня раскрутить на дальнейшее обсуждение темы.

– Па, там безумно красивые острова, там никто из нас никогда еще не был, в общем, туда надо занырнуть и не высовываться, пока вся эта муть здесь не закончится.

– А как же Мотя? – вдруг неожиданно громко спросил я.

Мотя, услышав свое имя – на что я и рассчитывал – вскочил со своей лежанки и бросился ко мне в расчете на дополнительное угощение: не будут же ответственные солидные люди срывать взрослого пса с места просто так? Мотя подбежал ко мне и завилял коротким хвостиком, пришлось дать ему печеньку из маминой коробки. Ксения Алексеевна страдает диабетом, и хотя состояние ее еще далеко от критического, она употребляет только специальные вкусности – печеньки, вафельки и зефирчики, сделанные из амарантовой муки со стевией – травкой, которая заменяет сахар. Мама метнула в меня недовольный взгляд, смысл которого заключался в том, что Мотя мог бы обойтись и печенькой подешевле – амарантовые сласти стоили дорого, я это точно знаю, потому что именно я покупаю их маме. Видимо, мысль об этом промелькнула в маминой голове, и вместо порицания мы с Мотей заслужили благосклонный (мне) и даже умиленный (Моте) мамин взгляд.

Мотя – джек-рассел-терьер, прелестный песик, которого папа завел, потому что хоть сколько-то времени в день ему надо гулять. Просто так его было не заставить, а собачка дисциплинировала, ее нужды представлялись важнее папиных недомоганий, которые он чем дальше, чем чаще ставил выше всего. Папа не симулянт, он просто не любит двигаться. А ему это надо, и Мотя (на самом деле он звался как-то сложно – Жан-Валери-Монтескью, кажется) быстро приучил его к порядку. Мотя был чудесной собакой, игривой, приветливой, но вместе с тем и воспитанной. Ему нравилось разучивать трюки, прыгать и петь собачьи песни, особенно когда его снимали на видео. Неудивительно, что Мотя-Монтескью очень скоро завоевал любовь всех членов семьи, и – о радость! – папа уже мог не ходить с ним гулять, желающих и без того хватало. Мы с Ксений Алексеевной сделали Петру Никифоровичу внушение, и собака все-таки осталась в его ведении. Но вместе с тем она была общим достоянием, потому что чертенок был прелестен, умен и очень ласков.

Упоминание Моти привело всех в замешательство, но мама нашлась довольно быстро:

– Конечно, Мотя поедет с нами! Мы же не можем с ним разлучиться. А отели… Сейчас масса таких, которые принимают постояльцев с собаками.

Ага, значит, они уже решили, куда ехать – в какой-то отель, где берут с собаками. Прекрасно.

– А Джоконда? – гнул я свою линию.

Джокондой звали кошку, которая жила у нас. Вернее, Джокондой ее назвала Алиса, когда малышку только взяли в дом и ей было не больше двух месяцев. Мы с Ритой пытались объяснить дочери, что кошка вряд ли станет откликаться на такое сложное имя, которое не содержит мягких согласных, но Алиса стояла на своем. Все вышло так, как мы и предрекали: котенок полностью игнорировал кличку и вообще все попытки Алисы установить контакт при помощи этих непонятных кошачьему уху звуков. В итоге Джоконду стали звать Моной (подразумевая Мону Лизу, чтобы не отказываться от изначальной идеи), и это имя киска восприняла более или менее снисходительно.

– А Мона может пока побыть у Наташи, – несколько оторопело отозвалась Алиса.

– А меня ты спросила? – усмехнулась Наташа, будто только и ждала этой Алискиной реплики. – С чего ты взяла, что я буду счастлива приютить вашу Мону? Она капризная кошка, и ей вряд ли захочется жить у меня.

На секунду воцарилось молчание, я обвел взглядом присутствующих, и мне показалось, что вечер имеет тенденцию к тому, чтобы закончиться плохо. Алиса ускорила процесс.

– А почему ты не можешь взять кошку? Ты что за принцесса такая? Значит, выдавливать прыщи на мордах ты можешь, а слить кошачий туалет тебе западло? Ты что из себя воображаешь? Тебя тут приютили, и ты еще рожей будешь воротить, когда тебе дают какое-то поручение?

– Алиса! – закричала мама. – Прекрати немедленно! Тебе никто не давал права так разговаривать с Наташей!

– А я у вас права и не спрашивала. Пусть попробует отказаться. Пусть хоть одна блоха появится на моей кошке за время моего отсутствия…

– И что? – очень спокойно спросила Наташа. – Что тогда меня ждет? Ты выгонишь меня из дома? Ты уверена, что имеешь на это право?

После этого в гостиной повисла самая что ни на есть тяжелая тишина. Я решился ее прервать.

– Никто никуда не едет, никакие острова в Зимбабве мы больше не обсуждаем. Прекратите этот глупый скандал.

– Почему не обсуждаем? – вдруг вмешалась Рита. – Согласна, что разговор зашел не туда, куда надо, но девочки разберутся, правда?

Она обвела презрительным взглядом и дочь, и Наташу. И Алексу достался максимально уничижительный взор. Потом она продолжила.

– Если кто-то здесь чего-то не понимает, это не значит, что все должны пострадать из-за чьей-то глупости. Животные будут оставлены под присмотром или взяты с собой, я не вижу в этом серьезной проблемы.

– Ах, даже так! – воскликнул я. – То есть вы тут уже достаточно подробно обсудили все детали поездки? И сейчас ставите меня в известность? Или это как-то по-другому называется?

– Мы просто предлагаем, братишка, – наконец вмешался Виталик, которого мама сверила взглядом уже минут пять.

– Дык я и не против, – сказал я и сделал большой глоток из своего бокала с виски, – почему я должен быть против? Зачем меня так уламывать-то? Рита подберет отель, мы совместно решим насчет даты… Чего вы все так нервничаете?

Я смотрел на них, с вызовом, понимая, что наш спор входит в завершающую фазу. Первой отреагировала Алиска:

– Так ты не против, папа? Так, значит, искать вариант?

– А вы разве еще не нашли его? Я уж думал, что вы давно все решили, а меня просто ставите в известность о своих планах.

– Ну что ты, Джексон, – мурлыкнула Рита, – мы только подумали о том, как это было бы здорово, и выносили идею, прежде чем тебе ее предлагать.

– Я польщен, что вы так трепетно заботитесь о моем времени, – я так улыбнулся, что у Риты померкло благостное выражение на лице, – но у меня сейчас много досуга, могли и не утруждаться. Вы желаете ехать прямо сейчас, я правильно понял?

Вопрос был непростой, и ответила на него Рита.

– Так только сейчас в этом и есть какой-то смысл. Потом жизнь наладится, мы вернемся к привычной работе, к своему образу жизни. Тогда и вернемся.

– И тебе уже известна дата счастливого возвращения? – съехидничал я.

– Этого никто не знает, – не чувствуя подвоха, выпалила Рита, – но это же не может длиться вечно! Согласись.

– Охотно бы согласился, если бы имел хоть малейшее представление о том, что будет завтра и послезавтра.

Я вздохнул, отпил глоточек виски и вдруг почувствовал, какая на меня навалилась усталость. Не физическая, нет. Моральная. Душевная. Не знаю, как ее назвать.

– Значит, мы все уже скалькулировали и решили, что мне по плечу сейчас такие траты, да? Отель, полагаю, тоже уже выбрали? Надеюсь, не менее пяти звезд? И чтобы перелет первым классом, только так имеет смысл летать в период пандемии. Я все правильно излагаю? Осталось только уточнить – какова будет численность нашей туристической бригады и на сколько мы летим. Месяца на два-три?

– Думаю, да, – на голубом глазу подтвердила Алиса, – месяца через три здесь прояснится ситуация, и мы сможем планировать дальнейшую жизнь.

– А ты что, до сих пор как-то планировала свою жизнь? – не удержался я. – Ну я еще понимаю такие планы, как отдых летом, отдых зимой. Ну покупка новой шубки или там айфона… Но что ты еще когда планировала-то? Что ты вообще можешь планировать, детка, если ты пока не заработала ни одной копейки? Вы вообще все тут с ума посходили, что ли? Я слушаю вас и ушам своим не верю.

Я встал с места, налил себе полную порцию и опрокинул ее залпом. Терпеть дальше я уже не мог. Меня начало колбасить, и я уже не мог сидеть на одном месте.

– Ограничения начнут снимать постепенно, и я точно буду нужен здесь. Возможно, нам разрешат доставку или торговлю готовыми продуктами навынос, пока не знаю, но такие варианты обсуждаются в областном правительстве. Бизнес, который я создавал десятилетиями, терпит крах, и я буду цепляться за любую возможность его спасти. И еще не факт, что у меня все получится. Но даже если все сложится более или менее благоприятно, я понесу колоссальные убытки. Я уже их несу, вернее сказать. И вы предлагаете мне в этот момент бросить все и поехать нежиться на океанском бережку, чтобы ублажить ваши прихотливые тушки? Мама, тебе не стыдно? Я предлагал вам с папой каждый год новые путевки, но вы постоянно отказывались. Еле-еле уговорил вас присмотреться к греческим островам, и то только потому, что туда летит самолет из нашего аэропорта. Больше вы никуда не хотели, вам было утомительно. Даже в Рим или в Прагу, куда лететь всего ничего. А теперь вам приспичило нестись через полмира, и ты будешь мне говорить, что это папа так захотел? Не смеши меня! И вообще вы все – перестаньте делать из меня идиота! Кто придумал эту пургу? Где автор идеи? Если он есть, пусть сам ее и оплачивает. С какого перепугу я должен финансировать все, что вы тут придумаете? Объясните мне смысл!

– Па, ну ты же можешь приехать позже, – подняла на меня невинные глазки Алиса, – или наоборот – метнуться сюда, когда возникнет необходимость…

Она не успела договорить, потому что получила тычок под столом от своей мамаши – видно, такие варианты они не обговаривали и мою активно негативную реакцию тоже не предвидели.

– Конечно, я могу вообще не ехать, – ответил я своей дочурке, – тебе же не я там нужен, а моя карточка «виза», не так ли? Все, на этом обсуждение закончилось.

– Не обижайся, Евген, – попыталась спасти положение Рита, – просто мы хотели как лучше. Все на взводе, все в депрессии. У тебя же были деньги, которые ты хотел потратить на недвижимость где-то на море, правда? Вот я и подумала, может, подушки безопасности как раз и нужны в такой момент – когда всем плохо и нужно как-то спасаться.

– Ты давно работаешь в турбизнесе и вполне могла создать свои подушки, – заметил я, – но ты предпочитала тратить свои заработки за элитное вино и сумочки за 800 евро. Ничто не мешало тебе самой завести свинью-копилку. И если она у тебя есть, разбей ее и езжай в Зимбабве, я не против. А я действительно хотел купить домик на побережье, и я это сделаю. Именно так. Куплю домик, а не просру то, что зарабатывал годами, на ваши развлечения.

Внезапно лицо Риты сделалось багровым, она вскочила с места.

– Ты знаешь, что я не буду жить ни в каком домике! – взвизгнула она. – Почему ты со мной не посоветовался?

– Наверное, по той же причине, по которой ты не посоветовалась со мной, когда обсуждала семейный отдых в Зимбабве, за который придется платить мне! – рявкнул я. – И если ты не хочешь жить в домике, то и не надо, я не расстроюсь. Можешь купить себе такую недвижимость, которая по душе именно тебе, я тебя только поздравлю. Я для твоего бизнеса сделал все, что мог, пришло твое время пожинать плоды. Воплощай свои мечты в реальность, но вы все учтите, что вы перегнули палку. Живите по средствам, привыкайте соизмерять свои аппетиты с собственными возможностями.

С этими словами я встал из-за стола, подошел к папе, чмокнул его в щеку и пулей пролетел через всю гостиную к выходу. Постарался не хлопать дверью, чтобы не быть жлобом, хотя внутри меня все клокотало и разрывалось.

Однако окончательно чаша моего терпения переполнилась на следующий день, когда я выходил из подъезда и случайно услышал телефонный разговор, который вел мой любимый племянник Артемка.

– Да не… – вещал кому-то мальчик, – острова не прокатили. Он такой жлобина, что уму непостижимо. У самого денег – куры не клюют, а жмется так, что словами не передать…

В этот момент я вышел из подъезда, и Артем попытался сделать вид, что разговор не имел ко мне никакого отношения.

– Дай сюда свой айфон, – строго сказал я, – быстро.

Артем протянул его мне, предварительно нажав кнопку отбоя. Я взял дорогую игрушку, подаренную мальчику мною же, и со всей силы хряпнул ее о стену дома. На лице племянника отразилось сначала изумление, потом отчаяние, а затем такая ненависть, которую я и заподозрить не мог в столь юном существе.

– Итак, чем я заслужил такую характеристику? – спокойно спросил я. – Почему я жлобина? Почему я жмот? Потому что вы все живете в квартирах, которые я оплатил и отремонтировал? Потому что лично ты ездишь за границу каждый год – причем дважды – на мои деньги? Тебе не стыдно приходить ко мне за бабками, а потом называть меня жлобом? Тебе не стыдно получать от меня ноутбуки и айфоны, а потом поносить меня перед своими дружками? В принципе, мне все равно, можешь называть меня как угодно, только учти, что отныне никаких просьб. Я больше не оплачиваю твои поездки, не даю тебе денег на шмотки. Жмот так жмот. И больше ко мне не лезь, понял?

Конечно же, мальчик не мог не доложить родителям подробности нашей стычки, только вот Виталику нечего было мне сказать в ответ. Разве только что-нибудь вроде «нельзя отыгрываться на ребенке». Но Артем не так уж и мал. Да и ребенку негоже оскорблять ближайшего родственника, который к тому же принимает активное финансовое участие в его судьбе. Так что, по совести, заступиться за сынка Виталик не мог, поэтому он просто промолчал, и мы почти перестали общаться. Я не мог скрыть от самого себя, что мною двигала банальная обида: если я и заслужил за свою жизнь какие-то нелестные эпитеты, то «жмот» должен быть самым последним из них, и Виталик, чья газета держалась только на моем добром вмешательстве, знал это как никто. Если бы не мои постоянные вспомоществования, он давно уже остался бы без работы. В общем, отношения в семье с того папиного дня рождения треснули, как разбитое зеркало. Я никому ничего не объяснял и уж тем более не собирался ни перед кем оправдываться в своих решениях, просто перестал воспринимать чужие проблемы как собственные.

А один случай только укоренил меня в моем настроении.

Помню, что это было зимой, жизнь никак не налаживалась, ограничения снимали постепенно, в нашей сфере все двигалось чрезвычайно медленно. Рестораторам разрешили торговать блюдами навынос и осуществлять доставку по интернет-заказам. Если бы я держал сеть суши-баров, это было бы самое то – долгожданное спасение, потому что японскую кухню люди в основном заказывают на дом. Но чешскую, русскую… увы. И уж тем более меню «Урфина Джюса» не могло представлять ни для кого интереса в домашнем интерьере. Однако постепенно у нас стали заказывать плов и шашлыки в узбекском ресторанчике, итальянская «Траттория» стала зарабатывать на пицце. Было воскресенье, и я сидел дома, силясь придумать какие-то новые решения, чтобы на понедельничной планерке вынеси их на всеобщее обсуждение с руководителями ресторанов. Риты не было дома, Алиса сидела в наушниках перед ноутбуком, когда в квартире раздался истерический, многократно повторяющийся звонок. Ко мне никто так не мог ломиться, и я испугался, сочтя, что случилось что-то с папой.

На пороге действительно стояла мама, и на ней лица не было.

– Женик, скорее, срочно надо что-то делать! У нас такое несчастье, такое несчастье!

Мама задыхалась, в ее глазах стояли слезы, и я со всех ног бросился вниз по лестнице в квартиру родителей. Мама понеслась за мной.

– Женя, постой, Женя, – доносилось мне вслед.

Папу я застал в полном умиротворении, сидящим в своем любимом кресле с книжкой и бокалом красненького на столике.

– Ты же меня не выслушал, – наконец догнала меня мама, – несчастье не с папой, с Артемкой.

– О боже, – только и выдохнул я, – что с ним случилось?

– Он попал в какое-то ужасное ДТП, разбил машину, но не это самое страшное, ужасно, что там кто-то пострадал.

– Какое ДТП? Какую машину? – не понял я.

Тут уже и папа схватился за сердце:

– Что ты такое говоришь? Почему я ничего не знаю?

– Ну вот, так я и думала, не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать, может все еще обойдется.

А потом она обрушилась на меня.

– Ну чего ты сюда побежал? Я же специально пришла к тебе, чтобы папа пока не знал, ну пока все не рассосется… Чего ты сюда поперся?

– Я подумал, что папе плохо.

– Теперь уже так и есть, – констатировала Ксения Алексеевна.

Еще минут пять она кудахтала и истерила, пока я наконец не добился от нее внятного изложения сути произошедшего. Наш мальчик Артем поехал кататься с друзьями, чего-то где-то не рассчитал и попал в аварию. Пострадала какая-то женщина, ее увезли в больницу. Нужно срочно решить вопрос с этой потерпевшей, пока еще можно все уладить мирным путем.

– Послушай, мама, как Артем мог попасть в аварию? – все старался понять я. – Он что, сел за руль чьей-то тачки? Без прав? Он пьяный был?

Мама смешалась.

– Ну, почему без прав? – пожала плечами она. – У него есть права и машина есть.

– И где же она, эта машина?

– У Виталика возле редакции такое удобное парковочное место. И от дома два шага, он там ее держит.

– И давно он приобрел сынку машину?

– Ну, разве сейчас об этом речь, Женечка! – всплеснула руками Ксения Алексеевна. – Надо срочно мальчику помогать!

– Ну и почему ты ко мне-то с этим пришла? – уперся я. – У мальчика папаша есть, пусть и помогает, я здесь при чем?

– Ну как ты можешь?

– Что могу? Мама, имей совесть! Значит, мой вечно нуждающийся братишка, который всегда последний хрен без соли доедает, купил машину своему оболтусу? Какая была в этом нужда, если у него все так плохо? Вы все меня постоянно разводите, мне это уже надоело. Решайте свои проблемы сами.

Мама сделала глубокий вздох, и я понял, что сейчас она пустит в ход свой самый сильный козырь – плач Ярославны.

– Я тебя прошу помочь Артему не ради спокойствия Виталика, пойми, я тебя умоляю ради нас с папой. Мы уже старые, нам трудно переживать такие стрессы.

– И это значит, что я должен буду отныне платить за все выкрутасы Артема? Если у его папы есть деньги в кризис на машину, найдет и на улаживание проблем. Все, хватит, мама, ездовая лошадка устала, у нее спинка болит.

– Я тебя больше ни о чем не попрошу, сделай только это, у Виталика нет денег, – сказала она, заломив руки.

Понятное дело, мне пришлось ехать к пострадавшей женщине, договариваться, раскошеливаться и на лечение, и на улучшение ее отношения к нашему мальчику.

Виталик не поднимал на меня глаз. У него, конечно, хватило совести меня поблагодарить и даже прислать Артема для того, чтобы ребенок выдавил из себя свое личное «спасибо», но объясняться ему было трудно.

– Он же пацан, а у него на курсе все крутые, я ему давно обещал, – мямлил мой братишка, – ну как ему объяснишь…

– Ему и не надо было ничего объяснять, а теперь уже и мне не надо, – подытожил я, и наши разговоры на эту тему прекратились к вящему удовольствию всей семьи.

Иногда меня все-таки прорывало. Особенно когда мне стало ясно, что у нас дома все знали, что мальчику купили машинку, но мне никто ничего об этом не сказал. Мама, успокоившись, что с внуком все будет в порядке, только пожала плечами: она, видите ли, не думала, что для меня эта информация представляет интерес. Рита просто отмахнулась: мол, не до них мне – ну купил и ладно, тоже мне событие. А вот Алиса преподнесла мне сюрприз, когда я спросил ее, нет ли и у нее случайно какой-нибудь новенькой машины.

– Не, па, я к грубой мужской технике пока отношусь с осторожностью, – заявила она, – может быть, когда-нибудь, но не сейчас. А вот собственная квартира мне в скором времени понадобится.

– Что? – не поверил я своим ушам. – Квартира? Я же тебе говорил, что ты можешь забрать себе студию, если захочешь жить отдельно. Чем она тебе не угодила?

– Па, ну какая разница через одну дверь жить или через две! – выступила дочурка. – Мне бы куда подальше от вас от всех. Я хочу самостоятельности и своей собственной жизни.

– Про самостоятельность попрошу уточнить, – лучезарно улыбнулся я, – ты и содержать себя будешь сама? Или ты подразумеваешь, что я тебя отселю, но все-таки буду финансировать?

– Конечно, будешь, куда ж ты денешься! – уверенно сказала дочь, даже не глядя на меня, потому что в этот момент скакала по каким-то сайтам, – пока я не работаю, ты должен меня обеспечивать.

– Ну тогда это не самостоятельность, – протянул я, надеясь, что она отвлечется от ноутбука хотя бы на минуту, – когда ты будешь сама зарабатывать на жизнь, тогда это будет самостоятельность. А пока это твоя просьба ко мне, и требованием она никак быть не может.

– Так я и не требую, – проворковала девочка, – просто я уверена, что ты мне не откажешь. Ты же никому не отказываешь, папуля. Ты же добрый, правда?

– Нет, зайка, я не добрый, я дурак, – вздохнул я, – и об отселении пока не может быть и речи. Во всяком случае, до тех пор, пока я не пойму, что бизнес возвращается в свое русло. И пока я вижу, что ты интересуешься вот этими сайтами и списываешься с теми, кто собирается посещать запрещенные митинги, ни о каком отдельном проживании мы вообще не будем говорить. Жить ты будешь здесь. И учти, когда ты загремишь в полицию за участие в незаконных акциях, я не стану тебя выкупать.

– То есть твоя доброта простирается на всех, кроме родной дочери? – хмыкнула она. – Ладно. Кошелек твой, в него я влезть не могу, но и ты не суйся в мои убеждения и идеалы, понял? Я буду делать то, что считаю нужным, и отстаивать свободу в своей стране теми средствами, которые мне доступны.

– Алиса, ты даже не понимаешь, о чем идет речь. Твой протест – это детский сад, это не обдуманные решения, просто сопливая бравада. Ты сама-то не подумала, почему под знамена собирают подростков?

– Потому что мы имеем право выбирать, в какой стране нам жить. – Она наконец повернулась ко мне лицом, впервые в самого начала разговора.

И тут мы оба заметили, что в дверях стоит Рита, и, судя по насупленным бровям и отсутствию вопросов к дочери, видимо, уже давно.

– Это что еще за новости? – воскликнула она. – Какие такие митинги? Ты с ума сошла? Вас гонят на них, как стадо сопливых дурачков, не способных понять, куда и зачем они прутся, и ты готова идти туда же?

– Так, родители, раз тут пришла подмога, то беседа окончена, – подытожила Алиса, – двое на одного – это не честно.

– Дура, – фыркнула Рита и собралась выйти вон, – я думала, что у тебя хоть какие-то мозги есть. А ты овца. Стадное животное. Неужели другой моды нет? Может, попробуешь веганство? Все как-то осмысленней получится.

– Не ваше дело, – заметила девочка, – и вообще, я вас не оскорбляла.

После этих слов она демонстративно надела наушники.

Конечно, она, дурында, пошла-таки на политический митинг, но в руках у нее был лозунг в поддержку какого-то рокера. Могла бы и свалить оттуда вовремя, но сама полезла на рожон, ухитрилась обхамить полицейских, и ее все-таки задержали. Это стало последней каплей. Мое терпение лопнуло. Я не собирался тупо совать взятки полицейским, нарываясь на возможные неприятности, я искал ходы и выходы среди своей многочисленной армии знакомых и наконец вышел на того, кто руководил сменой, когда задержали мою дурочку. Объяснил все как мог, рассказал про детский протест против папы, который не хочет купить квартиру, подарил 20-процентный дисконт во все мои заведения и большой пакет со свежайшими пиццами и тремя литровыми бутылками виски для всей смены. Вышло не намного дешевле, чем если бы я дал откровенную взятку, но так я хотя бы не боялся, что меня уволокут вслед за дочуркой. А мало ли? Вдруг у них там сейчас какая-то акция по приему взяткодателей? Все обошлось, и мой жест с пиццами и вискарем возымел действие, Алису выпустили, протокол засунули под сукно, в университет сообщать не стали. Однако человек, который все это провернул, все равно намекнул на то, что подобная лояльность стоит денег. Пришлось платить, ведь запросил он. Я уже хотел подвести итог перед своей семьей, но произошло некое совсем маленькое событие… Вернее даже, мое небольшое и совершенно случайное наблюдение, после которого я не то что передумал устраивать им всем глобальную выволочку, а вообще расхотел с кем бы то ни было общаться. Моей неприятной находкой стал маленький элегантный пакетик с кружевным, безумно дорогим на вид женским бельем. Мы с Ритой последнее время жили как соседи, спали в одной кровати, но близости со мной она тщательно избегала. Я списывал все на стресс и неприятности, на недопонимание между нами. Но роскошное бельишко говорило о том, что где-то в другом месте моя Марго понимание все-таки нашла…

Выход из кризиса был медленным и давался мучительно, отношения в семье окончательно разладились. Папе было, как всегда, все по фигу, мама затаилась, и я уже не старался понять ее, ни о чем ее не спрашивал. Наташа наконец смогла работать, но поток клиентов у нее катастрофически упал – у людей попросту не было лишних денег. Рита маялась бездельем в своей турфирме, только зря платила аренду: на наши юга туристы ехали без помощи туроператоров – зачем платить, когда заказать гостевой дом или отель можно на родном языке и никакой чартер тебе при этом не нужен? А за границу стали летать мало, наш аэропорт все обещал, но пока никак не возобновлял прямые перелеты на популярные курорты Греции и Турции. Оставались только экзотические страны, но доступны они становились все меньшему количеству людей. Что происходило у Виталика, я не спрашивал. И не хотел знать, и было не интересно.

Чем больше я размышлял над ситуацией, тем больше крепла моя убежденность в том, что заявлять в полицию нельзя. Во-первых, тогда мне придется признать, что я на протяжении долгого времени незаконно хранил у себя огнестрельное оружие. И нужно будет объяснить, где я его взял, указав на брата, а это исключено. Во-вторых, моим несостоявшимся убийцей мог оказаться кто угодно, и в первую очередь Рита, только она выгадывала бы нечто материальное от моей смерти. Ведь не могли же рассчитывать на мои деньги старые родители или сопливая девчонка, в конце концов. Я не хотел, чтобы в моем доме появилась полиция и начала перетряхивать все наше грязное белье. Но в то же время я понимал, что делать что-то нужно, я же не могу оставить все как есть. В конце концов, одна попытка не удалась, вторая может оказаться более успешной. А умирать мне не хотелось ни от чужой руки, ни от родственной. С какой, спрашивается, стати? Я не представлял себе, что люди делают в таких случаях и что предпринять конкретно мне. С чего начать? Если все-таки найти частника, то для какой именно работы? Поиск сведений или обеспечение личной безопасности будут еще в рамках закона, но ведь всякий частник до потери пульса печется о своей лицензии, и скрывать добытую информацию от органов следствия он не имеет права, таков закон. Так какой мне толк от подобного частника? Что бы он ни узнал, по получении этой информации мы придем опять к тому же – к моему категорическому нежеланию впускать полицию в свою семью. Даже в том случае, если в ней есть преступник.

В тот проклятый апрельский вечер, зайдя в свою квартиру, я нашел Марго лежащей на диване с айфоном в руках. Она смотрела номер с Гариком Харламовым и пила красное вино.

– Алиса дома? – глухим голосом спросил я.

– Она у себя в комнате, – ответила жена, – ты никуда не звонил? Не знаешь, когда появится свет?

– Нет, не имею представления.

Мне показалось, что Рита напряглась.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

– Все хорошо, – ответил я.

В свете фонарика я отыскал в баре свой любимый виски и налил себе полный стакан.

– Ты что-то празднуешь или наоборот? – раздался из темноты голос моей жены.

– Какая разница? – пожал плечами я, хотя и понимал, что в темноте этого никто не увидит. – Я имею в виду, тебе не все равно?

– Ладно, не хочешь говорить – не надо.

– Почему, я отвечу. У меня приступ алкоголизма. Обострение. Завтра пройдет.

Рита помолчала несколько секунд, потом изрекла:

– Ну ладно, твой алкоголизм не внушает мне опасений. До хронической формы нам еще далеко.

Свет дали через минуту после того, как я допил свой последний глоток и зажевал его фундуком, который всегда имелся у меня в барной вазочке. Рита смотрела на меня во все глаза, но я заметил в ней только одно: она была полностью одета, несмотря на столь поздний час. Обычно она переодевалась в домашнее, как только заходила в квартиру. У нее имелись любимые кашемировые штанишки, широкие маечки, которые давали ей простор в движениях, но вместе с тем выглядели очень элегантно и стильно. Сейчас она была в джинсах и в бомбере, в котором обычно никогда не валялась на диване. И еще я отметил, что Алиса тоже одета по-уличному: в джинсы и легкий удобный свитерок. Я взглянул на часы. Половина первого ночи. И в это время мои девочки, полностью одетые, ждут, когда дорогой папочка придет домой? В тот момент я мог поверить во что угодно, но только не в это.

Я открыл глаза в шесть утра, но вовсе не потому, что выспался, просто мне приснилась какая-то гадость, и, пробудившись, я понял, что мысли разрывают мне мозги. Если следовать самой простой формуле «ищи, кому выгодно», то мне и думать-то особо не надо. Я не обзавелся завещанием, у меня и в мыслях такого не было, я здоров и еще не стар, и потому деньги после меня унаследует Маргарита. Виталику моя смерть не нужна, равно как и его жене, ибо он не получит ничего. Родители… про них я вообще не хочу даже думать, ибо убить своего собственного сына не смог бы ни один нормальный человек, тем более что и выгоды у них никакой нет. Наташа? Что она выгадает от моей смерти? Ровным счетом ничего. Ее мальчик Алекс вызывал у меня в последнее время опасения, но ведь и тут надо меру знать – не подгонять же свои смутные ощущения под сюжеты, которые я сам себе нафантазировал. Странный Алекс, вопреки моему первоначальному убеждению, не жил за счет Наташи. Более того, он сам ее содержал. Во всяком случае, продукты покупал он, я не раз сталкивался с ним в ближайшем магазине, где он расплачивался картой. Вряд ли Наташиной. С полгода назад, было дело, Наташа плохо себя почувствовала, и мальчик затрезвонил к нам в квартиру.

– Евген Петрович, – так он меня называл, – я не пойму, что с ней, не подскажите, к кому обратиться? Что-то мне не по себе.

– Температура?

– Да, есть температура, а вдруг это ковид?

Я напялил маску, пошел к Наташе. Она, вопреки моему ожиданию, не лежала плашмя на кровати, а сидела и вся тряслась.

– Женик, не заходи, вдруг у меня оно, то самое? Иди отсюда, а то сейчас по всему дому разнесешь!

Я позвонил кому надо, и Наташе сделали ПЦР-тест очень быстро, но счет за диагностическую процедуру Алекс оплатил сам, от моего участия категорически отказался. Никакого ковида у Наташи, слава богу, не оказалось, налицо были все симптомы ротовирусной инфекции: два дня мою кузину периодически рвало, и она практически не выходила из туалета. Густой чай и активированный уголь сделали свое дело. Два дня она пила холодную воду и чай, ела только черные сухари, когда температура зашкаливала, принимала парацетамол, на третий день ей полегчало. В эти дни, как я не без удивления заметил, мальчик Алекс вился вокруг нее, как мошка. Было видно, что он переживает и старается помочь. Он следил за перепадами Наташиной температуры, кормил ее, поил чаем, бегал к маме в поисках каких-то особых сортов, которые могли бы оказать целебный эффект. Когда у Наташи спала температура, сварил ей курицу, купленную на рынке. А потом завалился спать и продрых почти 12 часов. Даже при всей кажущейся странности их альянса я начал думать, что пацан, видимо, относится к ней искренне.

Провалявшись в кровати еще час в тщетной попытке поймать ускользающий сон, я встал и уселся на кухне с чашкой капучино, поглядывая на часы. Я ждал, когда проснется и умоется Борька, которому по укоренившейся в студенчестве привычке я привык рассказывать все. Я терзался до половины восьмого, после чего решил, что друг, даже если еще рано, меня простит – все-таки и тема моего звонка, мягко говоря, не рядовая.

– Мне надо срочно тебя увидеть, – забыв поздороваться, выпалил я.

– Что-то случилось? – насторожился мой товарищ.

– Случилось, Борь, в меня вчера стреляли, надо подумать вместе, а то у меня голова уже лопается.

– А что полиция?

– Я не заявлял, – тихо пробормотал я, потому что услышал, что Рита тоже встала и где-то бродит, издает какие-то шумы. Это точно была не Алиса, потому что ритмы у них разные, да и спутать их шаги я не мог. Меня несколько удивило, что Рита не прошла сразу в кухню, ведь она не могла не ощутить аромата капучино, который сварила мне кофемашина. Но, видимо, она слышала, что я с кем-то говорю по телефону. А ведь раньше она обязательно зашла бы в кухню поинтересоваться, кому я названиваю в такую рань. Мысль кольнула меня и уползла. Вернее, я постарался ее прогнать.

– Ну, Джексон, ты даешь, почему ты не заявил-то? Это что, шутки? – возмутился Борька.

– Есть причины, и именно это я и хотел с тобой обсудить, – объяснил я. – Где встретимся? Может, позавтракаем где-нибудь у меня? Как у тебя день, напряженный?

– Вообще-то, сегодня нет, – сказал Борька, – но даже если бы что и планировал, я бы все отменил. Но как раз сегодня у меня ничего срочного. Всякая текучка, которую вполне можно отложить на пару часов. Я вообще сегодня могу не показываться в офисе, если нужно.

Я поблагодарил его, и мы договорились встретиться в моем итальянском ресторанчике. Он рядом с Борькиным домом, и мне на такси пять минут – садиться за руль в таком состоянии я не собирался. Кроме того, там удобно уединиться – есть несколько полуоткрытых кабинетов. «Траттория» открывалась в одиннадцать, но рабочий день у поваров начинается в девять утра: они делали заготовки на день пораньше. Это не шикарный ресторан, а скорее добротное, элегантное кафе, поэтому часовое ожидание заказов я считаю в таком заведении просто неприемлемым. Возможно, благодаря своему удачному расположению и скорости обслуживания «Траттория» и пользовалась хорошей репутацией.

Борька прибыл настолько быстро, насколько это было возможно, и мы уселись в уединении, попросили сделать нам блинчики, а пока принялись за кофе. Я немного подумал и решил добавить в чашку немного ликера, Борька – завидущие глаза – немедленно потребовал того же.

После первого глотка я рассказал ему о том, что случилось в «Матрешке», как я прибежал домой и обнаружил пропажу пистолета. Упомянул и о том, что застал своих девушек – жену и дочь – полностью одетыми. Борька мрачнел с каждой минутой.

– А ты раньше никогда не замечал за Ритой ничего подозрительного? – Друг осторожно прощупал почву. – В смысле того… ну… может, у нее кто-то есть?

– Никаких доказательств ее измен у меня нет, – ответил я, – но со мной она почти не спит. Так, изредка… А бельишко дорогое покупает. Для кого – неизвестно.

– Ну так, может, просто для себя? – гуманно предположил мой друг.

– Так и носила бы, если для себя. Но я его на ней не видел.

Борька немного помолчал.

– И ты считаешь, что это могла быть она, раз не заявляешь в полицию?

– Откуда мне знать, – пожал плечами я, – но и мотивы у нее есть, и возможности были. Во-первых, все мои деньги после моей смерти достанутся ей. Во-вторых, она знала про пистолет. В-третьих, я не могу исключать, что бельишко покупается для кого-то другого. Ну и самое главное – наши отношения в последнее время совсем не те, что были раньше. Мы живем как соседи. И если она и занимается со мной сексом иногда, то скорее по расчету – не хочет, чтобы я метнулся куда-то на сторону.

– И ты ничего ей не сказал? Не стал ни о чем спрашивать? Например, почему она в джинсах завалилась на кровать.

– Спросил, как бы между прочим, – ответил я, – и она и Алиса сказали, что в темноте им неохота было по сто раз переодеваться. Типа ждали света. Его все не давали, и они решили, что уж будут так до самого сна.

Нам принесли блинчики, и мы с жадностью принялись за них, на какое-то время дав себе передышку в обсуждении столь щекотливой темы. Блинчики были тончайшие и небольшие по размеру, и когда на тарелке у меня остался всего один кружевной кружочек, я прервал молчание.

– И ты по-прежнему думаешь, что я должен был обратиться в полицию?

– Не знаю, – пожал плечами Борька с набитым ртом, – все зависит от двух вещей. От того, хочешь ли оставить убийцу безнаказанным, и от того, хочешь ли ты быть убитым в конце концов.

– А ты всерьез считаешь, что полиция могла бы меня защитить? – усмехнулся я.

– Нет, я так не считаю, – уверенно ответил Боря, – но если твой убийца не профессионал, то после вмешательства полиции он, по крайней мере, испугается. Может быть, сделает какие-то ошибки и себя разоблачит. Или вообще откажется от этой опасной идеи. Если же ты не хочешь, чтобы это разоблачение состоялось, тогда другое дело, но ты должен давать себе отчет, что в таком случае ситуация становится для тебя очень опасной. То, что не удалось в первый раз, можно попробовать осуществить и во второй. И, кстати, о профессионале… Пистолет не мог пропасть по какой-то другой причине? Может, его взяли задолго до всего этого? Когда ты видел его в последний раз?

Я задумался.

– Чтобы взять пистолет из сейфа, нужно было залезть за ключами в мою сумку, которая всегда при мне. И таким образом мы опять возвращаемся к моим ближайшим родственникам.

– Да уж, – вздохнул Борька, – похоже, у тебя начинается кошмар. Чем я могу тебе помочь?

– У тебя есть какие-то знакомые частные сыщики? Или, может, у твоего брата?

– Есть, – уверенно кивнул Борис, – и очень даже хорошие. Когда у нас проворовался один из наших директоров, мы к ним обращались, в полицию нельзя было заявлять, там это все равно отнесли бы к области гражданско-правовых отношений, никто не стал бы заниматься. Да и сор выносить не хотелось. Так вот, ребята помогли нам собрать такие четкие доказательства, что тот директор, теперь уже бывший, еще и ущерб нам возместил.

– Ну вот, даже в таком случае вы не хотели сор выносить, а ты мне предлагаешь впутать посторонних людей в семейные отношения? Какими бы они ни были…

– Так ведь тут речь о твоей жизни, а там была всего лишь о деньгах. Бабки приходя и уходят, а жизнь-то одна.

– Ну это вопрос спорный, буддисты считают иначе. Но мы не будем вдаваться, просто скажи, ты мог бы держать их для меня наготове? Сыщиков этих? Могут понадобиться, но не знаю точно, когда именно. За срочность или неурочность буду платить по повышенной ставке.

– Угу, – согласился Боря, – я предупрежу.

Кроме того, у меня сложился план, слабенький и хилый, но выносить какой-то другой, более осмысленный и серьезный, у меня пока и времени-то не было.

Дело в том, что я как «старший по дому» имел ключи от всех квартир, и вряд ли кто-нибудь сейчас помнил об этом. Это решение относилось к области хозяйственных, еще из времен всеобщего ремонта, и я думаю, что очень скоро после его принятия о нем все забыли. В том числе и я. Но ключи остались, и теперь я вспомнил об этом. Я хотел наведаться в квартиры так, чтобы об этом никто не узнал.

– Что ты рассчитываешь найти? – спросил Борька. – Если пистолет, то вряд ли. Это каким же нужно быть идиотом, чтобы притащить его в квартиру после неудавшейся попытки покушения?

– Согласен, – кивнул я, – на пистолет я и не рассчитываю. Хочу просто посмотреть. Откуда я знаю, какая всплывет информация и чем она сможет мне помочь?

– То есть ты хочешь провести собственное расследование? – подытожил Борис.

– Ну это слишком громко сказано, – покачал головой я, – не расследование. Просто попытаться что-то понять. Для начала. А там посмотрим.

За что я всегда любил Борьку, так это за то, что он понимал меня, как никто другой в этой жизни.

– Не лишено логики, – сказал он наконец, – в конце концов, хоть что-то понимать – это лучше, чем ничего. Я готов помочь всем, чем понадобится: на стреме постоять, отвлечь кого-то… Я могу в офисе взять себе выходные. С кого ты хочешь начать?

Несмотря на то что Наташин мальчик Алекс поднял свои акции в моих глазах, он все-таки был чужим в нашей семье. Я его почти не знал. Кто он такой, откуда взялся, на какие средства живет? Зачем ему, молодому и весьма симпатичному пареньку, нужна женщина постарше, не обладающая значительными средствами, не блещущая ни особенно яркой красотой, ни острым умом? Все это были вопросы, ответов на которые я не знал. И я сообщил Борьке о своих сомнениях. В моей версии присутствовало больше самоутешения, чем реальных, на чем-то основанных подозрений, но начинать с чего-то все равно надо было. С чужого человека показалось как-то удобнее.

– Ну что, тогда поехали к тебе, – предложил Борис, – не вижу смысла откладывать все это в долгий ящик.

Мы стали обсуждать подробности, и пока делали это, съели по сытной брускетте и выпили по две рюмки виски для куражу и храбрости. Потом приехало такси, и мы отправились к моему дому.

Наташа в такое время всегда на работе, а вот о расписании ее любовника я не имел ни малейшего представления. У нас же не коммуналка, мы живем в отдельных квартирах, звукоизоляция в доме отличная, и никто из нас не знает, кто и когда пришел или ушел. Я отправил Борьку в гости к родителям на чашечку чая, а сам поднялся к себе и с удовольствием отметил, что у меня в квартире никого нет. Повод для посещения Алекса, таким образом, у меня появился. Я позвонил в дверь, мальчик открыл дверь почти сразу, будто стоял в прихожей и специально кого-то ждал.

– Привет, Алекс, слушай, у меня никого нет, не поищешь таблетку от головы? Хотел у мамы спросить, но она сейчас целую историю разведет: что с тобой, да как, да почему болит, не надо ли сходить к врачу… Сам понимаешь.

– Вы знаете, я точно знаю насчет таблеток, вчера Наташа выпила последний спазган, который у нас был, – извиняющимся тоном объяснил мальчик.

– Жаль, – пожал плечами я, – голова болит, просто раскалывается.

– Я вот что… – залепетал он, – я сейчас собираюсь в магазин кое-что купить и заодно возьму таблетки. Вам какие лучше? Спазмалитик или анальгетик?

– Спазган, пожалуй, подойдет, – ответил я.

– Я сейчас, мигом, я быстро, мне там много покупать не нужно, – заторопился Алекс.

– Да ты не спеши, я подожду.

Я вернулся к себе и стал прислушиваться, через пару минут дверь захлопнулась и на лестнице раздались торопливые шаги. Я набрал Борькин номер.

– Пацан ушел, но скоро вернется, – сказал я, – бери Мотю и иди гуляй с ним по улице, как увидишь малыша, маячь. Если он вернется слишком быстро, сделай вот что: оставь ему Мотю, скажи, что тебя приспичило, мол, ты вернешься через пару минут. Понял?

– Не дурак, – сказал друг и отключился.

Через несколько секунд я уже был в Наташиной студии. Квартирка у нее аккуратная, вылизанная до блеска. С прозрачными воздушными шторками из органзы, красивыми, ухоженными цветами в крупных кадках, симпатичными светильниками на стенах. Обставлена и украшена студия недорого, но в ней всегда идеально чисто и очень уютно. Я не частый гость в Наташиной квартире, и какие-то детали ее интерьера просто не отложились у меня в памяти. Я огляделся в поисках чего-то вроде компьютерного стола, потому что не помнил: а был ли он у нее? Обычно в рабочих столах люди держат документы, важную переписку, какие-то деловые бумаги. Но в Наташиной квартире ничего подобного не имелось. Ноутбук, впрочем, был, он лежал на низком журнальном столике, залезать туда я не собирался, это заняло бы все имеющееся у меня время и еще не известно, с каким результатом. Я лихорадочно соображал: Наташа косметолог, ей вроде бы рабочий стол и ни к чему, а чем занимается Алекс, я понятия не имел. Кажется, Наташа когда-то что-то об этом говорила, но я то ли просто не запомнил, то ли не поверил и потому не запомнил, то ли вообще пропустил мимо ушей. Где еще люди могут хранить свои бумаги? Понятное дело, что человек, которому никогда не приходилось делать обыск в чужой квартире, испытывает замешательство. Можно попытаться представить себе, где Наташа хранит свои документы и сбережения, но зачем они мне, что нового даст мне их просмотр? Надо было понять, где держит свои пожитки ее любовник. Я лихорадочно открывал и закрывал тумбочки, пошарил в платяном шкафу. Кроме одежды, ничего. Но этого просто не может быть, где-то же он держит свои личные вещи! Сумка Алекса отыскалась в прихожей, в самом нижнем отделении встроенного шкафа с демисезонной и зимней одеждой, заставленная обувью и всевозможными средствами для ухода за ней. Я с жадностью накинулся на эту находку, понимая, как мало у меня времени. Небольшая сумочка с документами нашлась практически сразу, я вытащил ее, стараясь не нарушать порядка сложенных в сумку вещей. Первое, что привлекло мое внимание – довольно старомодное и потрепанное портмоне. Если бы я не нашел его в мужской сумке, я бы подумал, что оно принадлежит женщине, слишком уж нарядной была выделка кожи, мальчики обычно такие не носят. Я открыл его и сразу понял, что для того, чтобы тщательно оценить его содержимое, мне потребовалось бы гораздо больше времени, чем у меня есть. Там оказались визитные карточки, половина на русском, половина почему-то на испанском языке. Принадлежали они в основном адвокатам, каким-то финансовым консультантам и даже банкирам. Я искал паспорт, чтобы узнать фамилию пацана, но документа не было, наверное, он носит его при себе. Досконально штудировать карточки я не видел смысла – время уходило слишком быстро. В другом отделении я нашел две золотые карты «Виза», какие-то записки с цифрами и сокращенными обозначениями. Чего именно, понять не смог. С обратной стороны портмоне имелось отделение для фотографий, и я поначалу решил в него не заглядывать ввиду надвигающегося цейтнота, но потом рука как-то сама собой полезла в этот кармашек, и в тот же момент я понял смысл выражения «застыть как соляной столб». Там была одна-единственная фотография, изображавшая молодую и прекрасную, улыбающуюся женщину в свободном развевающемся на ветру платье и соломенной пляжной шляпке. От увиденного сердце мое сжалось в такой тугой комок, что стало трудно дышать. Это была Аля, никаких сомнений, ее я не мог бы спутать ни с кем. Поля шляпки бросали тень на ее главный опознавательный признак – разные по цвету глаза – но даже при этом я был уверен, что не ошибаюсь. Трясущимися руками я схватил айфон и сделал фотографию. Спасибо, что хоть на это у меня хватило сообразительности, потому что невозможно сказать, сколько времени я провисел над изображением своей возлюбленной, вместо того чтобы тщательно обыскивать содержимое сумки. А там, видимо, было много интересного, что следовало бы подвергнуть анализу. Какая-то покрытая ламинатом старая официальная бумага, судя по формуляру документа, свидетельство о смерти. Тоже на чужом языке, если я не ошибся, испанском. Выписки с банковских счетов: иностранных и российских. Свежий договор аренды банковской ячейки (и это у пацана, которому едва ли больше 22 лет!). В общем, документы имелись, было что почитать, но едва я отошел от созерцания фотографии, внизу, у входа в подъезд, приветственно затявкал наш Мотя, и я понял, что мое время истекло. Нужно будет подарить Наташе с Алексом романтический ужин в моем ресторане и прийти сюда еще раз, чтобы сделать копии со всех документов, никуда не торопясь. Впрочем, пару бумаг я все же переснял: договор с банком об аренде ячейки, номера золотых карт «виза», свидетельство о смерти, которое, как я внезапно почувствовал, имеет какое-то большое информационное значение. Пора было убираться восвояси. Я быстро сложил все, как раньше, заставил сумку обувью и еще раз огляделся в комнате – не наследил ли я где-нибудь? В той части Наташиной квартиры, где находится ее спальное место, мне бывать приходилось, только когда она болела, и я помогал Алексу. Больше мне там делать было нечего. И сейчас я кинул лишь беглый взгляд в сторону ее широкой добротной кровати с красивым покрывалом, и меня опять словно пригвоздило к полу. Я понимал, что мне надо уходить, но я ничего не мог с собой поделать: ноги сами понесли меня туда, где на прикроватной тумбочке в аккуратной чопорной рамочке стоял рисунок. У меня пересохло в горле, я точно знал, что раньше я его там не видел, ибо сразу понял бы, что это такое. А это был карандашный рисунок, и в изображенном на портретике парнишке никто теперь уже не узнал бы меня. Я вообще выглядел на рисунках Али красивее, чем был на самом деле, и мне всегда это льстило. Здесь она изобразила меня в какой-то киношной шляпе, которых я никогда не носил, и с сигареткой, хотя я почти не курил. В общем, я походил на кинозвезду. Это было наивно, очень по-детски, но невероятно мило. Этому рисунку больше 20 лет, он принадлежал перу одной талантливой взбалмошной девочки, безумно влюбленной в рок-н-ролл, в «Битлз», и – как я тогда думал – в меня тоже. Девочка с разными глазами. Аля, которую я так никогда и не смог вычеркнуть из своей памяти. Меня уже не на шутку лихорадило, я потными руками вытащил айфон и снова сделал снимок, после чего выскользнул за дверь, едва успев закрыть ее за собой. Я не пошел к себе, а сразу спустился за Борькой, который грузил чем-то бедного мальчика Алекса. При виде меня пацан облегченно вздохнул. Борька тоже. Недоволен остался лишь Мотя, которому, с одной стороны, повезло – ему выпала одна лишняя прогулка, с другой – не очень: его поводок уже несколько раз обмотался вокруг ноги моего друга, чего тот решительно не замечал. Мотя безуспешно пытался привлечь к себе внимание рычанием, поняв бесплотность своих попыток, возмущенно залаял. Алекс поспешно достал таблетки из кармана куртки и протянул мне. Кажется, он ничего не заподозрил.

Мы немного поболтали, но Борька уже заметил, что меня колбасит не по-детски.

– Мне немедленно нужно выпить, – сказал я, – пойдем.

Мой друг не стал задавать мне вопросов. Возлияния среди бела дня нередко практиковались нами в студенческие годы, но став взрослыми, мы выпивали днем только по определенному случаю, и это бывало редко. Мы молча удалялись от моего дома в сторону «Матрешки», я шел быстро и тяжело дышал, Борька чувствовал, что происходит что-то серьезное, но задавать вопросы посреди променада не решался. Если бы мне было невмоготу, я бы уже сам сказал, раз молчу, значит, жду, когда мы наконец приземлимся.

Когда мы вошли в «Матрешку», я постарался как можно быстрее занять свой любимый уединенный стол у окна, чтобы никто не успел прицепиться ко мне с вопросами. Мои ребятки высыпали мне навстречу, но видя, что я не один и стараюсь не встречаться с ними взглядом, пошептались с полминуты и исчезли. Прислали официанта, который, надеюсь, был не в курсе произошедших вчера событий. Мы с Борькой заказали графин водки и клюквенный морс. У меня пропал аппетит, и я вполне мог ограничиться селедочной закуской, но Борька-то не обязан голодать из-за меня. Я подумал, что и мне тоже не стоит пить водку без горячей пищи. В общем, я попросил, пока готовятся блюда, принести нам селедки с белыми грибами и картошкой, а уж потом пусть будет уха из трех видов рыб. Дальше ухи моя фантазия не пошла, Борькина тоже, и мы решили, что после решим, продолжать ли нам трапезу или остановиться на ухе.

Мы молчали, пока нам не накрыли на стол.

– Ну и? – не выдержал мой товарищ, когда официант ушел, оставив нам огромную тарелку с закуской.

Я нашел в айфоне нужную фотографию, после чего жестом пригласил Борьку выпить. Мы опрокинули по рюмке, запили морсом.

– Кто это, по-твоему? – спросил я, предъявляя товарищу изображение.

Боря рассматривал фотографию минуты две, не меньше. И я уже начал подумывать, что ошибся, может, просто стресс от вчерашних событий настолько выбил меня из колеи, что мне уже мерещатся призраки прошлого? Ничего, Борька мгновенно внесет ясность в этот вопрос.

– Она тут совсем какая-то… взрослая, что ли, – задумчиво протянул мой друг, – эта фотография не из наших времен. Это явно. Но красивая, как была девчонкой. Где ты это взял?

Все. Последние мои сомнения отпали.

– Кто это Борь? По твоему мнению? – не унялся я.

– Ты чё, прикалываешься? Это же Алька. Кому, как не тебе… Ну да ладно. Только она здесь взрослая, фото сделано через годы после того, как мы видели ее в последний раз, так ведь?

– Ты уверен, что это она?

– Джексон, Аля вообще-то была твоей девушкой, а не моей, и кому, как не тебе, опознавать ее на фотографиях. Но и я достаточно хорошо ее знал, чтобы не сомневаться, что это Алька. А ты думаешь, что это не она? Где ты взял эту фотку?

– Борь, слушай сюда. – Я попытался унять дрожь в голосе. – Я как раз думаю, что это Алька. Более того, я уверен в этом. Мне просто важно было понять, я один так думаю или нет. А фотографию я сделал со снимка, который хранится в портмоне мальчика Алекса, которого я сегодня обыскивал.

Борька присвистнул.

– Да, это требует особого осмысления, – сказал он, наливая водку нам в рюмки и накладывая мне в тарелку кусочки жирной малосольной селедки и белые грибки.

Мы выпили. Помолчали.

– Это все, что ты нашел?

Я снова полез в айфон, нашел фотографию с рисунка и сунул Борьке под нос.

– И это тоже было там?

Я кивнул.

– Ты узнаешь? У нее было много таких рисунков, ты ведь помнишь?

– Я помню, – очень серьезно подтвердил Борис, – что еще ты нашел у этого мальчика?

– Пока не знаю, – пожал плечами я, – у меня было очень мало времени, и я сделал фотокопии только с нескольких документов, которые пока сам еще не изучил, как ты понимаешь. Короче, я переснял золотые карточки, договор о найме банковской ячейки, чье-то свидетельство о смерти, как мне показалось, может, это что-то другое… Но похоже по виду. В общем, там нужно разбираться более тщательно. А пока вопросов стало еще больше, чем вчера.

Борька сосредоточенно наколол на вилку идеальную половинку картофелины в укропе, переместил ее себе в тарелку. Затем выбрал кусочек селедки пожирнее и грибок покрупнее, сдобрил все это лучком, оглядел и остался, судя по всему, доволен. Повторил все это для меня. Налил водки, отогнав официанта, который хотел было его опередить. Я сидел, опустив голову, и ждал, когда мой друг что-то изречет. Уж я-то его знал и понимал, что все эти приготовления неспроста. Борька не обманул моих ожиданий. После того как мы выпили, он еще секунду помолчал, а потом выступил.

– Слушай, дружище, а вы когда с Алькой расставались, она, случайно, беременной не была? Я, конечно, дико извиняюсь за такой нескромный вопрос, но сейчас, по-моему, он весьма актуален.

– Борь, если бы это было так… Неужели ты думаешь, я бросил бы ее беременную? Ты же сам помнишь, как все случилось: она сама исчезла, ты что забыл, сколько я ее искал?

– Я не об этом, – отрезал друг, – я не заподозрил бы, что ты ее бросил, но сама-то она была девушка не совсем обычная. Может, она приняла какое-то решение тогда… вдруг исчезла… Странно все это, ведь она тебя любила, это было видно невооруженным глазом.

– Ты думаешь?

– А что тут думать? Она была влюблена в тебя без памяти, поэтому я не понял, куда она делась вот так, ни с того ни с сего. Она никак не давала тебе понять, что ждет ребенка?

– Нет, конечно, – вспыхнул я. – Если бы только намекнула… Я ведь только изображал этакого расслабленного мачо… Если бы я хотя бы на минуту заподозрил, что она беременная, я уже ее бы никуда не отпустил.

– Женился бы?

– Ты же знаешь, мы сто раз тогда говорили об этом. Однозначно бы женился.

Официант подошел к нам с ухой, аромат которой был бесподобен, и мы на минуту замолчали. Когда он ушел, я вдруг вскинул голову.

– А почему ты сейчас вдруг спрашиваешь об этом? Аля, беременность… Было или не было…

– А тебе самому непонятно? Тебе не пришло в голову самое простое объяснение, которое можно дать появлению этого мальчика в твоем доме, фотографии Али в его портмоне, ее рисунка у него на тумбочке?

– Ты думаешь, что он ее сын? – еле выдохнул я.

– Если честно, я именно так и думаю, – ответил Борька, – причем если допустить, что он не только Алькин, но и твой сын, то все становится на свои места.

С этими словами он принялся за уху. Я, ошарашенный, последовал его примеру.

Мы молчали, пока не доели все до последней капли. Образовалась та сама пауза, которая была необходима, чтобы обдумать Борькину гипотезу.

– Ты действительно так думаешь? – наконец не выдержал я.

– А почему нет? Сколько лет пацану и когда вы расстались с Алей?

– Сам подумай, – парировал я, – любая девушка, узнав о беременности, в первую очередь извещает об этом своего парня и начинает думать о том, где будет стоять шкаф. Но не сбегает от него, Борь, это не логично. Как вы поженились с твоей Катей? Встречались-встречались, пока она не забеременела. И откуда ты узнал об этом, как не от нее самой?

– Не сравнивай мою Катю с Алей, – скривился Борька, – Катька была совершенно нормальной, среднестатистической девушкой с такими представлениями о жизни, которые присущи большинству женщин ее возраста. Она была и есть нормальная, понимаешь? А назвал бы ты Альку обычной и предсказуемой? Ты сам ответь себе на этот вопрос. Не хочешь, я скажу. Одно то, что она сбежала неизвестно куда, уже говорит за то, что она была слегка «ку-ку». И что ты вообще о ней знал, кроме того, что она рисует и танцует рок-н-ролл? Ну что, мне напоминать тебе, как ты ее искал?

Возразить на это я ничего не мог. Борис был прав. Аля настолько запала мне в душу, что все остальное – приземленное – тогда казалось несущественным. Я не пытался вытягивать из нее правду о себе, потому что думал, что рано или поздно она все равно все расскажет, а пока ей хочется играть в таинственность, пусть себе. Ее это не портило, ей это шло.

– Ты знаешь, мне кажется, логический момент нанять частника настанет раньше, чем я думал, – изрек я, – одно дело – покушение, сюда я втягивать кого бы то ни было пока не хотел бы. Другое дело – получить информацию о мальчике, присутствие которого в моем доме вызывает массу вопросов.

– Ты хоть фамилию своего Алекса знаешь? – резонно спросил Борька.

– Вообще-то, нет.

– Молодец.

Я подумал с минуту и позвонил дочери.

– Алиска, привет, – импровизировал я, – скажи, а как полное имя и фамилия нашего Алекса? Он вообще Александр или Алексей? Ты в курсе, нет?

– А зачем тебе? – Дочь никогда не отвечала на вопрос, не поняв, зачем он ей задан.

– Да мне сейчас позвонили из полиции, знакомый один, – беззастенчиво врал я, – сказал, что возле нашего дома задержали парнишку, якобы он пытался перебраться через ограду, а когда его остановили, заявил, что тут живет, просто забыл ключ. Его привезли в райотдел, документы у него на Александра какого-то… Мне сказали, да я тут же забыл. То ли Кочергин, то ли Кочергов. Короче, если это наш Алекс, я поеду его забирать, а если нет, пусть сидит, оправдывается.

– Не, это точно не наш – как ты изволил выразиться – Алекс. У него фамилия польская – Кински. И Алекс – это его полное имя, его так зовут.

– Все ясно, значит, там какой-то наркоша. Детка, будь осторожнее. Ладно? Ну просто на всякий случай.

– О’кей, па, – согласилась Алиса и отключилась.

Когда я пришел домой, оказалось, что Алиса поджидает меня в прихожей.

– Па, ну и что это была за фигня с якобы задержанным? Зачем тебе фамилия Алекса? И почему ты не спросил меня прямо, а придумывал какую-то беллетристику?

– С чего ты так решила? – невозмутимо спросил я, снимая ботинки. – Почему пришла к такому выводу?

– Па, ну с какой стати у такого умненького дяди будет расти глупенькая дочь? Куда бы это все годилось? Хочешь кофейку? Я так чувствую, ты выпил?

– Да, принял немного, – согласился я, только чтобы потянуть время, – а кофе, пожалуй, сделай. Но я хочу те капсулы, которые мы в последний раз купили. Они еще остались?

– Я уже новый запас сделала, я же вижу, как вы с маман их истребляете. Ну что, будем признаваться или мне тебя пытать?

Мы пошли в кухню пить кофе, я устроился на своем любимом месте, Алиса зарядила кофе-машину, достала чашки и крошечные лимонные сухарики.

– Колись, папаша, – шутливо заявила она, но я видел, что она вполне серьезна. – Ты хочешь оказать на него давление? Ты беспокоишься, как бы у нас с ним чего не вышло? Можно я сразу, с ходу тебя успокою – у нас ничего не было и не предвидится. Он меня в упор не замечает, и никакой романтики между нами нет.

Я хмыкнул, сделав вид, что не очень-то верю: Алискина версия оказалась мне очень выгодна, не приходилось придумывать собственную, совсем уж нереальную. Тем более что с предыдущей моя девочка раскусила меня в минуту. Я посмотрел на свою дочь: боже, да ведь уже совсем взрослый человек. Учится на математическом факультете. Умница, красавица. Ну если и не красавица, то почти… Во всяком случае, она стройная, изящная, у нее точеные черты лица, пышные белокурые кудри. И – что меня очень радовало – несмотря на свой бунтарский характер, она не стремилась преобразить свою внешность, как это делает сегодняшняя молодежь. Не делала татуировки, не красила в синий цвет волосы. Она гордо несла то, что дала ей природа, и именно этим и отличалась от всех прочих. «Хочешь выделиться из массы – будь собой!» Таков был ее лозунг, и мне он нравился.

– Па, ты меня слышишь? Где ты витаешь? Я серьезно тебе говорю: Алекс мной не интересуется. Это была моя большая ошибка.

– Постой-ка, – насторожился я, – а в чем же твоя ошибка, если ты сама говоришь, что у вас ничего не было?

Алиса вздохнула:

– В принципе, я могу тебе рассказать, без подробностей, конечно, – начала она. – Просто в какой-то момент мне показалась, что я нравлюсь Алексу. Один раз я подвернула ногу, и он не просто помог мне дойти до дома, а донес на руках.

– Что-то я не помню, чтобы ты подворачивала ногу.

– Ну, папа, какой же ты, ей-богу! Не тупи! Ничего я не подворачивала, просто увидела, что он идет к нам и слегка так… приупала… – Она засмеялась. – Хорошее слово, да? Так он кинулся ко мне, схватил на руки, хотя вполне мог просто взять под локоть и довести до подъезда. И потом как-то раз еще было…

– Что было, Алиса?

– Ничего такого, что могло бы тебя расстроить, па, – грустно улыбнулась она. – Просто как-то раз я сидела у нас во дворе на скамейке, очень огорчена была, если честно. А тут он. Подошел, сел рядом, но расспрашивать не стал, просто посмотрел на меня внимательно, а потом прижал к себе и поцеловал в макушку. Нежно так, трогательно. Знаешь, как если бы целовал сестру. Кого-то родного, но не свою любимую, понимаешь? Еще тогда я поняла, что того, чего я хочу, между нами не будет.

Я выдохнул. Кажется, Борькина гипотеза не столь уж фантастична.

– Странно все это, – заметил я, – Наташа взрослая женщина. Не старая, конечно, но взрослая, зачем она ему, как ты думаешь? Ведь ты красивее, моложе, умнее… и взять с Наташи нечего, если уж предположить самое грубое. Может, ему банально негде жить?

– Я сначала тоже так подумала, па, – согласилась Алиса, – у меня была мысль, что просто парню нужен угол, и он примостился там, где ему удобно. Я считала, что у него нет денег, он вынужден экономить, ну и все такое. Но это все не то, па. Как бы неприятно это ни было для меня, но, видно, у них с Наташей какая-то неземная любовь. Ты никогда не замечал, во что Алекс одевается?

– Не знаю, специально не присматривался, – пожал плечами я, – я просто вижу, что он одет всегда хорошо и аккуратно. Но разглядывать его у меня особых причин не было как-то…

– В том-то и дело, па, что ты редко придаешь значение мелочам, – заметила моя дочурка, – а если бы присмотрелся, то понял бы, что его скромный вид вовсе не такой уж дешевый. Все джинсы у него фирменные, все от «Армани». Свитерочки и рубашечки от «Томми Хилфигер». Или от «Ральф Лоурен», что дешевле, но не намного. И вообще я не знаю, где он тут ухитряется их покупать, у нас в городе «Ральф Лоурен» вообще не продается. «Томми Хилфигер» ты сам носишь, цены знаешь. Ты бизнесмен, можешь себе позволить, а он? Откуда у него деньги? Нет, па, он от Наташи не зависит, не берет он у нее денег, точно тебе говорю. Я как-то видела его в таком месте…

– В каком?

– В общем, подруга пригласила меня и еще одну девочку в «Небеса», ну ты знаешь… Цены там правда заоблачные, па, и только пафосная публика. В общем, подружку папа за границу надолго отправлял, мы типа попрощаться собрались. И что ты думаешь? Я просто обалдела, когда увидела там нашего мальчика.

– И когда это было? – насторожился я.

– Да не помню, как только рестораны открыли, когда-то тогда.

– И с кем он был?

– Хрен с ним был какой-то, в таком костюме, что и не вышепчешь. А наш мальчик скромный такой, но тоже не меньше штуки евро на нем было надето. Сели за столик, что-то заказали, тот чувак достал из кейса бумаги, а Алекс что-то подписывал. И ты хочешь сказать, что это образ жизни нищего бедного мальчика, прибившегося к немолодой разведенке? Нет, па. У него все в порядке, и если он живет с Наташей, значит, она ему нравится. Только я никак не могу понять, чем именно.

– Дочь, раз все так, значит, тебе эту ситуацию надо просто отпустить. Ты умная и слишком уважаешь себя, чтобы гоняться за химерами, правда ведь? Я в тебе не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – сказала Алиса, вставая со стула и собирая чашки, – во всяком случае, я хочу на это надеяться. Ладно, па, мама просила меня подойти к «Ассамблее», она присмотрела там какие-то ботинки, хочет купить, ей необходима моя компания.

– Ну раз вы идете в «Ассамблею», то ужинать вы будете там?

Я знал, что Рита обожает тайский ресторан, расположенный в этом торговом центре. Раньше она таскала туда меня, сейчас даже не пригласила.

Алиса пожала плечами:

– Не знаю, сейчас трудно стало предугадать, что у мамы на уме. Может, пойдешь с нами?

– Ну уж нет, я не удостоен приглашения, значит, нежелателен. Зачем же я буду портить вечер любимой жене?

– Па, не обижайся, может, мама просто не подумала, что тебе подойдет такой досуг. Ты уже и так устал от ресторанов…

– Да, я устал от них, так что ты, дочь, иди туда без меня.

Когда за Алисой захлопнулась дверь, мне стало еще тревожнее, и я попытался суммировать в голове все, что мне было известно об Алексе Кински. Он хранит неизвестно как попавшие к нему вещи Али – фото и рисунок. Это первый вопрос, требующий ответа. Он не нищий и живет с Наташей не из-за денег. Но по какой причине – из сказочной любви или чтобы гарантированно попасть в мой дом? Это вопрос номер два. Он странно относится к моей Алисе – замечает ее влюбленность, но проявляет лишь нежные, как она сама заметила, «братские» чувства. Надо было обдумать все эти вопросы, вместо этого я достал из бара бутылку хорошего виски, сменил одежду на более легкую, домашнюю, и пошел к Наташе.

Я сразу услышал торопливые шаги за дверью, будто родственница ждала гостя. К нам в подъезд не может войти посторонний, потому что у нас внизу домофон и высокая, изящная на вид, но очень прочная ограда. Значит, Наташа ждала «своих». Алекса, кого же еще?

– Это ты? Привет, – сказала она не слишком радостно.

– Я не вовремя? – поинтересовался я. – Могу прийти в другой раз… Или… В общем, мне нужен Алекс. Нам надо поговорить.

– Алекса нет, – вздохнула Наташа, и я понял, чем объясняется ее недовольное выражение лица.

– И когда он будет?

– Без понятия, он не сказал мне ни слова. Просто ушел. Буркнул что-то типа «скоро буду». Вообще он обычно так не поступает. Мы всегда говорим друг другу, если куда-то собираемся.

Видимо, тут моя кузина поняла, что ведет себя не совсем учтиво, держа меня за дверью.

– Да ты проходи, хочешь, подожди его…

Я вошел. С Наташей мне и разговаривать-то вроде было не о чем, но все лучше, чем сидеть в пустой квартире и пытаться собрать мысли, которые упорно отказывались выстраиваться хоть в какую-то логическую цепочку. Наташа, видимо, была не в настроении, в кухне на столе у нее стояла початая бутылка красного вина и лежало нарезанное большое яблоко. Бокал она держала в руках, я только что это заметил.

– Хочешь вина? – гостеприимно поинтересовалась она.

– Я сегодня выпил немного водки, наверное, нехорошо будет делать такой коктейль. Может, наоборот? Выпьем виски? – предложил я, поднимая вверх бутылку.

Наташа не стала сопротивляться, достала из кухонного шкафа стаканчики, из холодильника – упаковку нарезанного сыра. Ловко открыла ее и уселась на кухонный стульчик.

Некоторое время мы что-то мямлили, говорили ни о чем, но после второй рюмки я осмелел.

– Давно ждешь?

Она пожала плечами:

– Я не засекала, но обычно он так не делает. Всегда говорит, когда будет и куда пошел.

– Может, ему звонил кто-то?

– В том-то и дело, что нет, – вздохнула Наташа, – никто ему не звонил, во всяком случае, при мне. Петр Никифорович дал ему Мотю погулять, он вернулся с прогулки, собрался, и только я его и видела.

– Слушай, Наташ, ты извини, но что тебе вообще о нем известно? Я спрашиваю, потому что не знаю о нем ничего. Что он за парень? У него вроде фамилия какая-то нерусская.

– Да, польская, Кински, – ответила Наташа, – ты переживаешь из-за Алисы, думаешь, он к ней подкатывает? Нет, братишка, не волнуйся, это она какое-то время им интересовалась, но, по-моему, это уже в прошлом.

– Нет, я об этом совершенно не думал, просто мне интересно, что ты о нем знаешь. Все-таки в доме живем почти одной семьей…

– Я не так много знаю, – сказала Наташа задумчиво, будто пыталась что-то вспомнить, – его отец был поляк, мать русская, но жили они в Испании.

– А сюда его что принесло? – ухмыльнулся я. – Отсюда в Испанию уезжают, кому по карману, это да, но чтобы наоборот – впервые слышу.

– Мне кажется, он не навсегда сюда приехал. Какие-то дела… Не знаю, я его не спрашивала, а сам он не рассказывает.

По тому, как Наташа спешно отвела глаза, я понял, что она чего-то недоговаривает.

– Но про родителей-то рассказал. Они так и живут в Испании?

– Они умерли, – просто ответила Наташа, и это слово полоснуло меня как ножом, – отец много лет назад, а мать вроде было недавно. Я думала, он приехал сюда какие-то имущественные дела улаживать, мало ли. Все-таки она русская была. Может, родственники остались.

Она опять отвела взгляд.

– Но я так понял, что он не бедствует, наверное, ему досталось что-то в наследство?

– Неужели ты думаешь, я буду спрашивать? Как это будет выглядеть, Жень? Он здесь, со мной, и мне этого достаточно. Хотя я подозреваю, что все это ненадолго. Он уедет. Хорошо, если хотя бы попрощается.

– А о родителях он что-нибудь говорил?

– Очень мало. Якобы его мать вышла замуж фиктивно, чтобы уехать из страны. Ей старшая сестра нашла парня, которому нужны были деньги, ему заплатили, и они поженились. Она вроде как беременная была, и когда родился ребенок, родители того парня ее приняли в семью. Как говорил Алекс, у его отца был с родителями непримиримый конфликт, они его отлучили от дома, а когда он женился и у его супруги появился живот, родители узнали и простили его. И он был так счастлив, что фиктивный брак спас его отношения с предками, что уже не отпустил свою ненастоящую жену и принял Алекса как родного. Мальчик до его смерти не знал, что он не его родной отец. Ему вроде мама перед самой своей кончиной об этом рассказала.

– А она от чего умерла?

– Он говорил, что от рака.

– Да, необычная история у парня, – заметил я, стараясь, чтобы голос не выдал моего волнения.

На самом деле мне хотелось плакать. Я никогда не рыдал, сколько себя помню, а тут очень сильно захотелось по-детски разреветься. Это был рассказ о судьбе Али, у меня уже не было никаких сомнений. Этот рассказ объяснял и ее внезапное бегство, и то, что она в дальнейшем никогда не давала о себе знать, и появление Алекса в нашем доме. Мы еще некоторое время посидели, уже давно стемнело, но Алекс не пришел и даже не позвонил.

– Может, наберешь его? Куда он запропастился-то?

– А у тебя что-то срочное? – удивилась Наташа. – Ты же вроде с ним не особенно общался.

– Появился повод, – уклончиво ответил я.

– Нет, Жень, я могу дать тебе его телефон, позвони сам. Ну что я ему – мамка? Следить за ним, отчета требовать… Он взрослый мальчик, сам себе хозяин.

Видно было, что это не ее сиюминутная реакция, а давно выработанная политика в отношениях с более молодым партнером.

– Ладно, – не стал спорить я, – пойду домой. Если Алекс вернется не очень поздно, пусть зайдет. Иначе отложим до завтра. Но ты, если тебе не трудно, все же маякни, когда он явится домой.

Наташа кивнула и закрыла за мной дверь.

Когда я вернулся к себе, Рита уже лежала в кровати.

– Вы что, покупали ботинки до самой ночи? У нас теперь есть круглосуточные обувные магазины? – ехидно поинтересовался я у Алисы, которая терлась на кухне.

– Мы встретили Виталика и осели в тайском ресторанчике. Но я не могу есть все эти том-ямы, теперь внутри все горит, – ответила Алиса, выбирая себе йогурт. – Хоть чем-то желудок затушить.

– Зачем ела тогда, если тебе это не по вкусу?

– Ну нельзя сказать, чтобы уж совсем не по вкусу… Просто в Таиланде мне это нравится, а тут нет. А где мне есть? И что? Дома шаром покати, одна сухомятка, тебе вообще все по барабану, хоть бы к себе в «Матрешку», что ли, пригласил… Ладно, папаша, я спать пойду, а ты подумай о том, что твоя дочь питается черт знает чем.

– Не подумаю. Моя дочь достаточно взрослый человек, чтобы формулировать свои желания. И если она предпочитает компанию мамы и Виталика мне, то я это учту и тем более не буду навязывать вам свое докучное общество.

– Ну-ну, папочка, – протянула дочурка, – я посмотрю, сколько ты протянешь на этом своем отрицании.

– Не хами, засранка, чтобы я не начал засекать, сколько все вы тут на нем протянете.

Я сказал это совершен беззлобно, но Алиса сосредоточилась, нахмурилась и, не пожелав мне спокойной ночи, пошла в свою комнату.

Я проснулся с тяжелыми мыслями. Рита спала рядом, но была как мертвая – я не слышал ее дыхания, не ощущал ее запаха. И в этот момент осознал, что уже давно не чувствую ни того ни другого. Я встал с кровати, по привычке пошел в кухню сделать себе кофе, единственной моей мыслью был вопрос об Алексе: вернулся ли он вчера домой? Когда пришел? Он еще спит? Удобно ли звонить, когда еще нет и восьми утра? Я успел выпить две чашки капучино, когда завибрировал мой телефон: звонила Наташа. Я схватил телефон, но услышал не совсем то, что хотел бы:

– Жень, извини, что рано, но Алекс так и не пришел. Просто ты просил тебе сообщить. В общем, его нет.

– И не звонил?

– Нет. И телефон у него отключен. Наверное, он уехал. Все-таки уехал, – промямлила Наташа и захлюпала в трубку.

– Я сейчас подойду, – отрезал я и, не дожидаясь возражений насчет раннего времени, дал отбой.

Я быстро принял душ, привел себя в порядок и, одетый по-домашнему, вышел из квартиры. Марго, насколько я успел заметить, даже не шевельнулась в своем утреннем постельном блаженстве.

Наташа если и спала, то совсем мало и плохо. Лицо ее опухло, глаза отекли, уголки губ безнадежно опустились вниз. Сейчас она выглядела даже не на свой возраст, а старше. И я признался себе, что еще никогда не видел ее такой. Все-таки до сих пор моя кузина отсутствие природной яркости очень умело и профессионально компенсировала безупречной ухоженностью. Она тяжело переставляла ноги, шаркала тапочками, ни на минуту не обеспокоилась тем, что голова ее имеет вид застиранной мочалки. Она прошла в кухню, начала возиться с туркой.

– Наташ, вы не ссорились?

Она отрицательно покачала головой.

– И он даже не намекнул, кто ему звонил и куда он идет?

– Ему никто не звонил, – твердо и уверенно ответила она, – мы были дома, строили планы на вечер. Потом он пошел погулять с Мотей. А когда вернулся, заявил, что скоро придет. Но пока он гулял с собакой, его телефон был дома, лежал здесь, в кухне. Никто ему не звонил. Он его забрал, только когда уходил.

– Как-то странно…

– Не то слово, – подтвердила Наташа.

– А его документы? Они где?

– Вообще-то здесь должны быть… – оживилась она, – паспорт, он, наверное, носит с собой, но все остальное, похоже, дома.

– А у него было и «остальное»? – изобразил я удивление.

Наташа прошлепала в прихожую, открыла тот самый встроенный шкаф.

– Здесь его сумка, сам посмотри, – равнодушно бросила она, – я пока пойду в душ.

– Слушай, но это как-то некорректно… А вдруг он сейчас придет, а я тут роюсь в его вещах? Что он подумает?

– Пусть подумает, что нельзя исчезать на ночь, никого не предупредив, – ответила Наташа и скрылась в ванной.

– Подожди, прежде чем ты начнешь плескаться, скажи, ноутбук принадлежит ему? – указал я на машинку, оставленную на журнальном столике.

– Нет, это мой, – возразила Наташа.

– Но он им пользуется?

– Ну конечно, – пожала плечами сестра, – слушает Семена Слепакова, Эдуарда Сурового. Он вообще «Камеди клаб» любит.

Сейчас, действуя с санкции хозяйки квартиры, я мог всмотреться в бумажки из сумочки более вдумчиво. Визитки так и остались для меня белым пятном, ибо ни о чем не могли мне сказать. А вот бумажка с рядами буковок и циферок вполне могла оказаться полезной. Скорее всего, именно так доверчивый Алекс, не ожидающий от своей сожительницы никакого подвоха, хранил коды к банковским картам. И где-то он был прав: сегодня вскрыть любую информацию, хранящуюся в компьютере или телефоне, гораздо легче, чем влезть к человеку домой и там найти нужные циферки, записанные непонятно где и неизвестно на чем. В его ежедневнике я нашел одну-единственную полезную информацию: квитанцию о бронировании номера в отеле «Марс», карточку-ключ и несколько цифр, которые, по всей видимости, могли составлять код к комнатному сейфу.

– Наташа, а где он жил, когда вы познакомились? – спросил я, когда моя кузина, посвежевшая и благоухающая, появилась в комнате.

– Не имею представления, – отрицательно махнула она рукой, – мне казалось, что он где-то снимает квартиру. Потом он сказал, что живет в отеле, и мы даже ездили туда к нему, как-то раз ночевали после посиделок в ресторане.

– В «Марсе»?

– Да, в «Марсе», кажется, так он называется, – согласилась Наташа, – я ему еще сказала, что жить в отеле дорого, пусть перебирается ко мне. Но он переехал не сразу, долго еще упрямился.

– Он и сейчас там живет? Ну числится, во всяком случае?

– Откуда мне знать? Я старалась не навязываться ему, не лезть с расспросами. А сам он не любил что-то о себе рассказывать.

– Ну это у них семейное… – заметил я сквозь зубы, но Наташа вдруг оживилась.

– Ты что, знал его семью?

– Не будем торопиться с выводами, всему свое время. Ну что, дорогуша, давай-ка съездим в «Марс», посмотрим, может, наш мальчик отдыхает там как ни в чем не бывало.

– Если он там, то он не один, – потупила взгляд Наташа, – я не поеду. Хочешь – бери ключ, поезжай сам.

Только того мне и было надо, не хватало еще, чтобы Наташа таскалась за мной хвостом.

«Марс» – отнюдь не оригинальный, а до тошноты типовой отельчик. Чтобы в нем не сориентироваться, нужно быть клиническим тупицей, коим я не являлся никогда. Я зашел в кафе, сделав вид, что у меня здесь назначена встреча, заказал два капучино, пирожные и ликер, расплатился сразу, чтобы на меня не посмотрели косо, когда я пойду типа покурить во дворик. Найти внутреннюю лестницу не составило никакого труда, и через пару минут я был в самом отеле, миновав ресепшен и избежав всех вопросов, которые мне могли бы там задать. Я огляделся, коридор был пуст, и с карточкой я не ошибся, она открывала именно этот номер. Я вошел, повесил на дверь предупреждение о том, чтобы меня не беспокоили, и стал обшаривать взглядом комнату. Сразу стало понятно, что здесь никто не живет. То, что комната была идеально убрана, вряд ли делало честь ее нанимателю – скорее отелю. Но и постоялец был чистоплотен как некий эфемерный персонаж, а не реальный человек. На полках для одежды – лишь смена белья, один свитер и джинсы. Хотя… С правой стороны шкафа на плечиках висел дорогой костюм, я посмотрел на этикетку: «Армани». Что ж, неплохо. Цифры подошли к сейфу, и я открыл его легко, но в первую секунду испытал укол разочарования. Я не представлял, что хочу там увидеть. Украденный у меня пистолет? Нет, вряд ли. Но, во всяком случае, и не горстку бумажек на верхней полке. Я сгреб их и стал шарить в нижней части металлического ящика. Документы. Надо бы их забрать, но как все это будет выглядеть, когда Алекс заявится и задаст мне один-единственный, но очень веский вопрос: по какому праву я копался в его документах и вообще нарушил его приватность? Я наскоро перебрал бумажки и уже собирался засунуть их обратно, когда мой взгляд упал на большой конверт, уже слегка потрепанный и замусоленный. Это было письмо, но не почтовое отправление, а частное. Вверху значилось мое имя. Сердце мое сжалось так, что я испугался, как бы прямо здесь, над чужим сейфом, меня не хватил инфаркт. Досконально я почерка Али не знал, да и забыл бы его за столько лет, но просто почувствовал, что это не может быть ничье иное письмо. И откуда ему здесь взяться, другому-то? Я поскорее спрятал конверт, закрыл сейф и выглянул в коридор. Вместо того, чтобы поскорее уматывать, я вернулся в номер и прочел письмо.

«Дорогой, я не знаю, как уместно обращаться к тебе сегодня. Джексон? Как раньше? Или ты стал важным и солидным Евгением, которого можно было угадать еще тогда? Милый мой! Я так виновата перед тобой, что не знаю, сможешь ли ты меня простить. Я люблю тебя сейчас не меньше, чем в те годы, когда мы танцевали рок-н-ролл и вечно спорили, кто круче: Маккартни или Меркьюри. Ты любил «Куин», а я тухла от Маккартнюшки… помнишь, я так его всегда называла? В то самое счастливое время моей жизни… Никогда впоследствии мне уже не было так хорошо, как тогда, когда мы пили с тобой красное вино и смотрели на снег за окном. Никого в этой жизни я не любила так, как тебя. Почему я так поступила? Надо было рассказать тебе раньше, но тогда я никак не могла. Моя старшая сестра нашла прекрасный вариант для выезда за рубеж – убогого мальчика, который поссорился с родителями и нуждался в деньгах для обустройства собственной жизни. Я не могла рассказать тебе об этих планах, ибо ты остановил бы меня, и я бы тебя послушалась, конечно, какие еще могли быть варианты? Поэтому я молчала, но я очень хотела уехать в Испанию, это была моя мечта, и я ничего не рассказывала тебе, напускала дурацкую таинственность, которая, по моим детским представлениям, могла тебя обмануть. Я не думала бросать тебя насовсем, лишь на то время, которое мне потребовалось бы на обустройство в чужой стране. А дальше ты должен был бы решить сам. В общем, я получила вызов, приехала, познакомилась с будущим мужем и поняла, что это ненадолго, он правда был какой-то несчастный мальчик не от мира сего, его можно было только пожалеть. Но потом все пошло не так. У меня стал расти живот, и родители моего мужа, отлучившие его от семьи, вдруг приехали к нам с примирением, он был счастлив, парил в небесах, они тоже. В общем, для меня это время стало адом. Все вокруг были счастливы: моя сестра, мой фиктивный муж, его родители… И только я с ума сходила от тоски по тебе. Я чувствовала себя подлой предательницей и лгуньей, потому что врала всем: тебе, мужу, его родителям, будущему ребенку, самой себе. В общем, к рождению Алекса его родители подарили нам очаровательный домик, и я поняла, что мое признание разрушит жизнь сразу нескольких людей. Мой муж, конечно не питал иллюзий на предмет своего отцовства, наш брак поначалу оставался фиктивным, а Алекс был зачат еще до того, как я вообще приехала туда… Но он так хотел казаться мужчиной, отцом, он возлагал на меня такие надежды… Мне стало его безумно жалко. Я жила мыслями о тебе, о том, как напишу и вызову тебя к себе… Это и был самообман. С каждым прожитым днем перспектива увидеть тебя снова отдалялась от меня, как линия горизонта. Этот проект становился все более несбыточным. В конце концов моя жизнь сделалась невыносимой. А тут еще его родители… Они оказались очень добрыми, хорошими людьми. Мало того что они обеспечили нас всем, они просто ничем не заслужили той подлости, которую я так хотела им преподнести. Хотя ты этого не поймешь – ты ведь тоже ничего такого не заслужил. В общем, я искала возможность уехать и потом перетащить тебя туда, а получила нескончаемую пытку. Постоянные мысли о тебе, жизнь с людьми, к которым я хорошо относилась, но не любила их. Говорят, рак пристает к тем, у кого выбита почва из-под ног. Для меня болезнь стала наказанием за мою подлость и предательство, за то, что я убила свою любовь, лишила единственного сына родного отца. Я боролась с раком много лет. Сначала он набросился на мою матку, но это было рано обнаружено, и я спаслась: меня прооперировали, провели сеансы лучевой терапии, и многие годы после этого я прожила в относительном покое. Но теперь он вернулся, и мне его уже не остановить. Это мое наказание, неотвратимое и беспощадное, и сопротивляться ему я уже не буду. Алекс – единственное, что осталось у меня от тебя. Я интересовалась твоей судьбой, и знаю, что у тебя все в порядке, есть жена и дочь. Постарайся сделать так, чтобы дети подружились. Я люблю тебя, Джексон, как в те давние годы, и во все последующие. Это уже не та любовь, в ней нет жажды близости, ибо я о ней не могу и мечтать, но в ней всегда будет та духовная близость, та эмоциональная связь, которую мы с тобой ценили выше всего. Поддержи Алекса. Не материально – деньги у него есть. Поддержи как папа, ведь мальчик ни в чем не виноват, и он остался совсем один на свете. Когда умер мой муж, я все ему рассказала, и он знает о тебе. Ты нужен ему. Твоя Аля».

Никогда в жизни я не плакал так, как тогда, когда дочитывал эти строчки. Передо мной стояла Аля, как живая: как всегда, слегка растрепанная, чуть-чуть пьяненькая, с разными глазами… В тот момент я как никогда остро ощущал, что никого в жизни не любил так, как ее. Строго говоря, я вообще никогда и никого не любил, кроме нее. Рита была просто моим примирением с жизнью, вернее, с необходимостью существовать без своей любимой. Если бы не Рита, я провалился бы в пропасть и остался в ней на веки вечные. Только один у меня и был выбор – погибнуть или выжить. Я спасся.

Значит, промелькнувшее у Борьки подозрение все-таки оказалось верным: Алекс – мой сын. Мне мучительно захотелось увидеть его, я не знал, о чем буду спрашивать, может, и ни о чем, но видеть его мне нужно было срочно. И как я мог подозревать его в чем-то? Только эта мысль заставила меня немного очухаться. Я подозревал Алекса в том, что ночью именно он спустил курок, когда я высунулся в окно. Почему я так подумал? Потому что мне было страшно представить, что это мог сделать кто-то из своих. Что кто-то из самых близких желает моей смерти. А Алекс… В тот момент это был совершенно посторонний парнишка, появившийся неизвестно откуда и неизвестно зачем. Он просто показался самым удобным кандидатом, потому что был чужим. Но теперь получается, что этот мальчик не посторонний, он – мой. Он – то единственное, что осталось мне от Али. И у него решительно не было никаких причин меня убивать. Он знал, что я не бросал его мать, что скорее она передо мной виновата, но никак не наоборот. Родственники обеспечили его, и он ни в чем не нуждался, хотя в документах я еще не разбирался, но в своем последнем письме Аля не стала бы мне лгать. Корыстного мотива у Алекса не было. Тогда кто же? Я искал убийцу, а нашел сына. Но вопрос с убийцей при этом не отпал…

Наташа открыла дверь сразу, но, увидев меня, сникла, и я понял, что Алекс до сих пор не вернулся домой.

– Он так и не пришел? – задал я вопрос, не тратя время на приветствие. – В отеле его тоже нет.

– Телефон в глухой отключке, я не знаю, что думать. Может, он уехал?

– А документы? Он носил их с собой?

– Частично, по-моему, – пожала плечами Наташа, – вроде только паспорт, его уже как-то проверяли на улице. Было еще портмоне с деньгами и картами. Все остальное здесь.

– Странно все это, – заметил я, – если он тебя не предупреждал и никуда не собирался… Ладно, как он появится, сразу сообщи мне. Даже не сразу, а срочно.

– Что-то случилось? – как-то испуганно спросила Наташа.

– Скорее да, чем нет, но это произошло очень давно. Не волнуйся. Все хорошо. Даже очень.

На самом деле все было совсем не так уж хорошо. Если стрелял в меня не Алекс, в чем теперь я был уверен, то кто? Оставалась только та версия, которую я усиленно, хотя и тщетно пытался игнорировать.

Примерно пару недель назад Марго вдруг внезапно подобрела ко мне: стала звонить среди дня и просить захватить с работы щучьи котлетки, плов или утиные ножки (в зависимости от того, где я находился). Когда я приходил домой, меня ждали красиво сервированный стол и жена с нарисованной улыбкой. Настоящей я давно уже у нее не видел. В один из таких вечеров она даже одарила меня сексом, который был изыскан и красив, но при этом напрочь лишен какого бы то ни было человеческого чувства. После этого сказочного подарка Рита решила, что может завести серьезный разговор.

– Евген, тебе не кажется, что твой бизнес надо продавать?

Я чуть не поперхнулся водой, которую пил в тот момент.

– Ну ты же сам видишь, что происходит. У тебя аналитический склад ума, ты можешь делать прогнозы. Ты веришь в то, что этот ковид исчезнет через какой-нибудь год? Я думаю, что этого не произойдет. Ресторанный бизнес скоро перестанет существовать. Ты посмотри, насколько круто развивается сеть доставки продуктов и готовых блюд! Людей будут разобщать – и это мировая политика, которую никто из нас не сможет изменить.

– Ага, – буркнул я, – только в Турцию открыли новые рейсы. И народ прет туда стадами. У меня трудности, но для тебя сейчас как раз более или менее хорошее время настало. Хотя и не такое, как раньше, но сейчас уже и малому радуешься.

– Да, путевки в Турцию продаются, а в Европу нет, – ответила Рита, – но я не хотела с тобой обсуждать тему туризма. Он скоро вообще загнется, а нам надо будет на что-то жить. Поэтому я хотела поговорить о твоей ресторанной сети. Государство жертвует малым бизнесом, я думаю, ты уже это понимаешь?

– Подозрение такое у меня есть, – ответил я, – но я не пойму, какого решения ты от меня ждешь. Что я должен сделать, чтобы спастись?

– Тебе нужно продать свой бизнес, Евген, другого пути нет, – припечатала Марго.

Я посмотрел ей в глаза. Рита говорила уверенно, и мне показалось, что она не испытывает никаких сомнений в своей правоте.

– Может, ты и права. Ресторанный бизнес «назначат» виновным и уничтожат. Но ты действительно думаешь, что свои ресторанные помещения я смогу продать именно в этот самый момент?

– Да, но только если прямо сейчас, – уверенно ответила Рита, – еще немного, и они уже никому не будут нужны. Бизнесмены прекрасно понимают конъюнктуру рынка. Сейчас – и только при определенной доле везения – их еще могут купить люди, близкие к определенным кругам, сам знаешь каким, дальше шансы сойдут на полный ноль. Ты останешься нищим.

– Ты за кого боишься, Маргоша, за меня или за себя? Ну если честно.

– Не за тебя и не за меня, а за нашу семью, – заявила Рита. – Пойми, жизнь уже не будет прежней, даже если все это когда-нибудь и закончится. Нам надо обезопасить свое будущее.

Мне стало ужасно обидно, что она воспринимает мой бизнес просто как некий имущественный комплекс – а ведь я вложил в него столько своей души, нервов, труда, идей. Но Рита, похоже, мыслила другими категориями – и когда только научилась-то? В этот момент мне стало так жалко себя и все, что я создал своими руками, что, хотя в ее словах была определенная логика, я решил ее просто послать куда подальше.

– Мой бизнес – это нечто большее, чем просто имущество, – отчеканил я, – это многие годы моего труда, тонны моих нервов, идей, фантазии. Жаль, что ты этого не понимаешь. Поэтому только я могу решать принципиальные вопросы, связанные с его дальнейшим существованием. Может быть, это безрассудно, но я пока не готов. Надеюсь, что ты меня поймешь.

А вот тут мою спокойную и уравновешенную Риту понесло.

– Что значит, твои вопросы? Твои вопросы – это вопросы выживаемости нашей семьи, значит, мы все имеем к ним отношение. Забудь, что такое «я решил» или «я решу» – нет таких понятий! Есть семья, в которой все может полететь в пропасть из-за твоей близорукости и коммерческой недальновидности!

– Рита, ты откуда всего этого набралась-то? – не выдержал я. – Тебе тягостно жить с таким тупицей, как я? Ну так живи самостоятельно, развивай свой бизнес и не отягощай себя этой иллюзией семьи. Дурацкой и бессмысленной, кстати сказать.

– Ничего себе! Так все это иллюзия? И почему же ты сразу все переводишь в такую плоскость?

– Ритуля, не считай всех людей глупее себя, тем более что и ты далеко не самая умная. Ты хочешь навязать мне срочную продажу бизнеса, а я спрашиваю тебя – зачем? И почему именно сейчас? Кто тебя сподвиг на такие разговоры? Чтобы принять такое решение, надо очень тщательно все взвесить и оценить. Я еще не сделал этого. А ты где-то тайком выучилась на финансового эксперта? Или это твоя женская интуиция тебе делает такие подсказки?

– Я тебе дело предлагала, и скоро ты сам поймешь, насколько я была права. Но ты это осознаешь, когда останешься нищим. Несостоятельным. Ты дурак, Женя!

– А ты считаешь, что именно сейчас, когда бизнес в загоне, выстроится очередь из желающих купить мои рестораны? Ты не противоречишь себе, бизнесвумен?

– Надо продавать помещения, пока они еще чего-то стоят, – настаивала Рита, – не бизнес, а помещения.

– Ты очень прозорлива, я никогда в этом не сомневался, – усмехнулся я, – но сначала попробуй прикинуть, сколько стоит продать бизнес с помещениями и сколько – просто помещения. И еще оглянись вокруг себя: я могу перечислить несколько успешных, стабильных коммерческих проектов, которые закрылись благодаря ковиду. Но назови мне хотя бы один, который открылся и процветает. Кроме доставки и аптек. Хотя и их, между нами говоря, больше не становится. И пока ты будешь думать, ко мне со своими гениальными идеями не лезь. И вообще не приставай. Это не твое дело, не ты его начинала, не ты вкладывала в него деньги, время и душу. Это делал я. А ты пила вино и красила ногти. Поэтому я попросил бы тебя продолжать заниматься своими делами.

– Второго такого фанфарона, как ты, больше нет в природе! – взвизгнула она. – Ты такой бизнесмен, как я балерина, не лучше. Ты тонешь и в последний момент не можешь даже ухватиться за спасательный круг, который тебе пока доступен. Ты просто бестолочь, Евген, тупая и никчемная бестолочь!

– Когда будет круг, – ответил я, – конкретный такой круг, тогда и поговорим.

Пожалуй, такой я свою Риту еще не видел. Глаза ее, вечно подернутые дымкой абсолютного равнодушия к окружающему миру, пылали и сверкали огнем, тело напряглось. Жена была в бешенстве, но я тогда не понимал его причины. Не получилось меня уговорить? Или тут что-то еще? Если честно, мне было не до Риткиных душевных метаний. Мне действительно следовало спасать свой бизнес. В ее словах имелось здравое зерно, но так и в таком тоне деловые вопросы не решаются.

Я совершенно не мог заниматься делами и решил дать себе небольшой отпуск, чтобы не ездить на работу. Шел уже третий день отсутствия Алекса, когда Наташа заглянула ко мне и жестом пригласила зайти в ее квартиру. На ней лица не было.

– С ним что-то случилось, – сказала она, даже не поздоровавшись, – мне только что звонили из полиции и спрашивали, знаком ли мне человек, с таким именем и фамилией.

– И что они сказали? – похолодел я.

– Что мне перезвонят в ближайшее время, – выдохнула Наташа, и я видел, что она уже еле держится. – Жень, что с ним могли произойти? Я же вижу, что ты что-то знаешь, ты раньше никогда не интересовался Алексом, а тут вдруг у тебя дело к нему появилось. Почему ты его ждешь? Он в чем-то замешан? Не молчи!

Я не знал, что отвечать. Признаться, что в ее отсутствие обыскивал квартиру и обнаружил кое-что любопытное? Нет, это было немыслимо. Тем более что рисунок с прикроватной тумбочки опять исчез. Так я мог хотя бы сослаться на него…

– Я тебе все объясню, но не сейчас, со временем. У меня есть к Алексу вопросы, связанные с его семьей. Он точно ни в чем не замешан. Просто мне кажется, что я когда-то очень давно знал его мать. Возможно, но я этого не утверждаю. Пусть он ответит на мои вопросы, все прояснит, и тогда ты все поймешь. Или я ошибаюсь, и понимать вообще нечего.

– Боюсь, уже никто никому ничего не прояснит, – горестно сказала она, – иначе мне не звонили бы из полиции.

Наташа опустилась на кухонный стульчик, как старушка, которая только что убрала со стола после поминок, и мне вдруг стало совсем не по себе.

Ей перезвонили довольно скоро, она нажала на звонок моей квартиры, но не стала дожидаться, пока я открою. Увидев пустую лестничную клетку и открытую входную дверь в ее студию, я понял все.

– В парке нашли тело молодого человека с огнестрельным ранением в сердце, – механическим голосом бормотала Наташа, – паспорт при нем имелся, а телефона не было. Полиция запросила операторов связи, и им сообщили, какой номер у Алекса. Сделали распечатку звонков, выяснили, что в его российской симке мало контактов, а самый активный – это мой номер. Вот они и позвонили, спросили про него, просили опознать.

А дальше начался кошмар. Наташа рыдала, я попытался ее утешить, но меня самого трясло, и на ватных ногах я вернулся в свою квартиру, где меня уже поджидала Алиса с вопросом:

– Что за вой из-за Наташиной двери?

Пришлось сообщить ей плохую новость, и вскоре кошмар – как тайфун – поглотил весь наш тихий, респектабельный особняк. Даже трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем к нашему дому подъехали две машины: одна полицейская, другая с надписью «Следственный комитет». Вошли люди: два оперативника и следователь, молодой, холеный, очень строгого вида парень. Они спросили, где проживал гражданин Испании Алекс Кински, я проводил их к Наташиной двери и вошел вместе с ними. Одному из оперов это показалось странным, и он спросил, кто я, собственно, такой и почему другие жильцы высыпали из своих квартир. Вроде как свадьба не намечается.

– Мы тут все родственники, живем в одном доме. Мы очень близкие люди, – попытался объяснить я.

– Ну если вы родственник, тогда можете пройти, – сказал он, – но только не все сразу, разумеется. Табора не надо. Мы поговорим со всеми.

На фото с места происшествия был, несомненно, Алекс, и следователь еще раз попросил плачущую Наташу приехать на официальное опознание. Я вызвался сделать это сам, чтобы поберечь нервы женщины, на самом деле я понимал, что другой возможности увидеть своего сына у меня уже не будет. Последовали формальные вопросы, следователь переписывал из паспорта данные Наташи, расспрашивал о том, как долго Алекс проживал в ее квартире, чем занимался, какие отношения их связывали.

– Итак, пока мы представляем себе все только приблизительно, – сказал следователь. – Он когда-нибудь говорил вам, зачем приехал в Россию?

– Очень неопределенно, – ответила Наташа, – искал родственников по материнской линии… Вроде так.

– На что он жил? Если он не работал, он должен был на что-то жить. Или вы давали ему деньги?

Вопрос прозвучал настолько оскорбительно, что меня передернуло, хотя совсем недавно я и сам думал, что деньги пацану дает Наташа. Моя сестра тоже оскорбилась, насколько это было возможно в ее ситуации.

– Насколько я знаю, деньги ему присылал дедушка из Испании, – сдержавшись, сказала она, – периодически ему приходили эсэмэски, на которые он радостно восклицал: «О! Виза-мани!» После чего писал деду сообщение с благодарностью и обязательно меня куда-нибудь приглашал. Ну… когда не было локдауна и все работало. Иногда делал какой-нибудь милый подарок. Если вы видели распечатку с его карточки, то там это отражено.

– Мы это знаем.

– Зачем тогда спрашиваете?

– Только я здесь решаю, какие вопросы необходимо задать, так что потерпите. И постарайтесь вспомнить, что необычного имело место в последние дни. Может, какие-то контакты, которых раньше не было. Или он с вами делился своими подозрениями о чем-то. Или, например, говорил, что одолжил кому-то крупную сумму… Вспоминайте, Наталья Юрьевна, мы сами все найдем, просто ваша помощь сэкономила бы нам время и значительно сократила бы путь.

Наташа беспомощно пожала плечами.

– Ничего такого не было, хотя… несколько дней назад мне показалось, что в наше отсутствие кто-то заходил в квартиру.

– И это вы называете «ничего не было»? Это очень серьезно, постарайтесь вспомнить все до мелочей.

В этот момент я, практически слившийся с обоями и переставший кого-либо интересовать, напрягся настолько, что пот заструился у меня по спине.

– Из чего вы сделали вывод о том, что в вашей квартире кто-то был? – повторил свой вопрос гладколицый следак.

– Так сразу и не скажешь, – залепетала Наташа, – что именно в квартире было не так. Например, обувь во встроенном шкафу. Обычно мы с Алексом ставили ее иначе: впереди стояли те пары, которые мы носим постоянно, каждый день, а уж за ними те, что носим реже. И Алекс всегда ставил свою обувь именно так, как носил: справа правую туфлю или кроссовку, слева – левую. А в тот день обувь была перепутана, она стояла не так, это точно.

– А что у вас во встроенном шкафу такого интересного? Что там могли искать, кроме поношенной обуви?

– Ничего особенного там нет, – пожала плечами Наташа, – там за обувью стоит сумка Алекса. У него там какие-то вещи, документы.

– Что-то пропало?

– Не думаю, хотя в точности содержимое сумки мне было неизвестно.

– Вы обнаружили еще какие-то следы пребывания в доме постороннего человека?

Я был уже ни жив ни мертв и даже не слышал, что именно ответила Наташа. Я чувствовал себя как когда-то давно в Египте, когда мы с Ритой и Алиской отдыхали в Шарм-эль-Шейхе. Ближе к обеду, когда туристы потянулись в сторону ресторана и количество купающихся в бухте стало убывать, к нам приплыл наполеон. Это крупная и довольно редкая рыба, сфотографировать которую мы считали большой удачей. Я уже подумывал выпить бокальчик пива в пляжном баре перед уходом на обед, но на пирс вылез мальчуган, с восторгом сообщивший о явлении наполеона, и я снова натянул маску и бросился вдогонку за диковинной рыбиной. В таких бухтах, как Рас-Ум-Эль-Сид, Шаркс-Бей или Рас-Насрани, много красивых живых кораллов, поэтому моя погоня за наполеоном могла стать успешной: рыбки часто задерживаются в коралловых зарослях, если им не слишком мешают туристы. В обеденное время даже в самых укромных бухточках Шарм-эль-Шейха море, бывает, начинает слегка волноваться, появляется течение. Но наполеон был так близко и представлял такую верную добычу, что я с фотоаппаратом в руке плыл за ним, пока он, паскудник, не стал выворачивать на глубину, где сделать качественный снимок уже невозможно. Да и я уже устал от всей этой погони. Я вынырнул из воды, поднял на голову маску, огляделся и только тогда понял, куда меня унесло. Отель, в котором мы остановились, остался далеко позади, а до следующего понтона было очень далеко. Там, где я находился, выйти на берег не получилось бы – я плавал без специальной обуви, и выбраться на коралловую пустошь между отелями было бы нереально. В тот момент я подумал, что вот так бестолково я сейчас и умру. Красиво, но бестолково. Чего мне стоило выплыть против течения, которое все усиливалось, я не люблю вспоминать. Я только иногда во сне будто чувствую его, как оно меня влечет и тянет неизвестно куда. Такое же ощущение у меня возникло и в тот момент, когда следователь спросил у Наташи:

– Значит, вы не заметили никаких следов взлома… А скажите, у кого еще могут быть ключи от вашей квартиры?

Кузина пожала плечами.

– Да ни у кого, разве что… Вот у Евгения есть ключи от всех квартир в нашем доме. На всякий аварийный случай.

Следователь, сидевший ко мне спиной, обернулся и наконец заметил меня.

– Это вы Евгений? Как вас по отчеству?

– Евгений Петрович, – сипло ответил я.

– А что вы здесь делаете, Евгений Петрович? Мы же вроде вас пока не приглашали?

– Но мне никто не сказал, что надо уйти, а Наталья Юрьевна моя сестра, так что…

– Ага, оказываете моральную поддержку и волнуетесь. Так? – ехидно заметил следователь.

– Если и так, то в этом нет ничего смешного, – строго ответил я, – если кто-то внезапно погибает, близким не может быть все равно. Слыхали когда-нибудь о таком?

– Ладно, это мой просчет, надо было сразу удалить всех отсюда. Так что насчет ключей, Евгений Петрович? Есть у вас такие ключи и почему они именно у вас?

– Я как бы главный тут, – стал объяснять я, чувствуя, как течение несет меня все дальше от уютного твердого берега, – после ремонта, когда все занимали свои квартиры, меня выбрали старшим по дому, что-то типа того. Просто я общался со всеми исполнителями и руководил работами. Так и решили. На всякий случай, мало ли что.

– И где вы храните эти ключи?

– В подвале, там у меня есть сейф, – ляпнул я и только после того, как произнес эти слова, понял, какую ошибку совершил.

Я не положил ключи назад в сейф. Они находились у меня, в моей квартире. В принципе, ничего такого уж страшного в моей оплошности не было, но любая ложь, даже самая мелкая, может насторожить следователя.

– Хорошо, мы сейчас проверим, не пропали ли они оттуда.

Он продолжил заполнять бланк допроса, а я, воспользовавшись тем, что следак от меня отвернулся, стал медленно продвигаться к выходу. Не тут-то было.

– Куда же вы, Евгений Петрович? Сейчас подойдет оперативный сотрудник и вы вместе с ним спуститесь в подвал, откроете сейф.

– Но ключи от сейфа у меня в квартире, – пролепетал я.

– Ничего страшного, сейчас вы вместе все сделаете, – продолжая писать, бурчал следователь, – зайдете за ключами, потом пойдете в подвал.

Тут я понял, какая неприятность ожидает меня через пару минут.

Оперативник появился минут через пятнадцать, когда я уже успел сделаться совершенно мокрым и липким от внезапно пролившегося пота, казалось, потоком стекающего мне за шиворот пуловера. Опер получил команду и жестом пригласил меня пройти в мою квартиру.

– Так вы тут все родственники? И живете в одном доме? Первый раз такое вижу.

– Родители уже пожилые, за ними нужен присмотр, а в городе пробки, сами понимаете, – болтал я, лишь бы отсрочить момент, – а когда мы съезжались, у нас с братом дети были еще школьниками, которым очень полезно бабушкино питание, а также дополнительное уроки, которые им давали образованные старики. В общем, к общей выгоде все так и устроились.

– А Наталья Юрьевна у вас появилась позже?

– Да, гораздо позже, когда у нее умерла мама и она осталась совсем одна.

Я делал вид, что ищу ключи от сейфа.

– Может быть, сделать вам кофе? – невинно спросил я, – у меня есть совершенно исключительные капсулы.

– Я не против кофе, спасибо, но давайте все-таки куда-то продвигаться, – ответил оперативник, – сейчас мы с вами быстренько спустимся в подвал, а потом поднимемся и выпьем кофе с большим удовольствием.

– Хорошо, – согласился я, уже понимая, что изображать потерю ключей, скорее всего, не в моих интересах – будет слишком подозрительно.

– Кажется, я понял, где они. У нас тут недавно отключали свет, и я точно брал ключи с собой.

Я достал маленький портфельчик, с которым обычно ходил на работу, пошуршал в нем немного и вынул сразу две связки. Одна была от подвала, сейфа и кладовки, которая находилась там же. Другая – от всех квартир.

– Странно, но ключи от квартир у меня тут, в портфеле, – как можно более невинно сказал я, – наверное, когда я в день темноты спускался в подвал, забрал их из сейфа. Вернее, даже точно забрал, но просто забыл об этом. Гибель Алекса такое событие… Просто вылетело из головы.

– Это не просто гибель, вашего парнишку застрелили из пистолета, – поправил меня полицейский, как-то странно глядя мне в глаза, – так зачем вы забрали ключи от квартир, когда у вас погас свет? Евгений… как, простите вас по отчеству?

– Евгений Петрович, – машинально ответил я, – трудно сказать. Вы всегда точно знаете, что и зачем делаете? У вас не бывает, что просто что-то делаете, потому что где-то на подсознательном уровне чувствуете, что это правильно. Вот и я так же. В доме погас свет, в тот момент я решил, что безопаснее будет, если все ключи будут у меня. Мало ли по какой причине и кто его отключил? И все ли домочадцы смогут найти свои ключи в темноте, если в квартирах вдруг никого не окажется? Наверное, я рассуждал так. Я просто не помню, я не придал этому эпизоду большого значения. Вернее, просто сделал машинально то, что считал необходимым для нашей общей безопасности.

– А где вы были, когда погас свет?

– На работе, вернее, возвращался с нее. Это здесь рядом. Ресторан «Матрешка», может, бывали?

– Вы работаете в ресторане? – удивился оперативник.

– Я его владелец, – с достоинством, но без чванства, ответил я, – я основатель сети тематических ресторанов «Вкусы мира».

Парень явно не ожидал, что его собеседником окажется хозяин модной сети ресторанов, хотя бы в одном из которых был почти каждый жители нашего города.

– Что ж, очень приятно познакомиться, – сказал он, – значит, вы тогда просто шли с работы. А разве вас не возит водитель? Я думал, люди вашего уровня не ходят пешком.

– Когда я езжу по делам по городу, то предпочитаю быть за рулем сам, – пояснил я, – а свой личный кабинет я специально обустроил в «Матрешке», чтобы ходить домой пешком. Там нет-нет да и не удержишься… Под пельмешки или томленые телячьи щечки. Никогда не пробовали наши телячьи щечки? Это наша гордость, приходите, почту за честь угостить.

Оперативник смущенно поблагодарил, заметил, что щечки никогда не ел, и мы вернулись в квартиру Наташи. Парень, которого звали Степа, как я успел понять из разговоров, докладывал шепотом следователю, пока последний наконец не спросил:

– Так вы пользовались ключами от квартиры Натальи Юрьевны, Евгений Петрович? Заходили к ней в ее отсутствие?

– Зачем бы мне? Я заходил, это точно, но в присутствии Наташи, она вам это подтвердит.

– То, что было в ее присутствии, конечно, подтвердит, но об этом потом. Сейчас нам важно, кто посещал квартиру в ее отсутствие. А это ей вряд ли известно. Кстати, будьте любезны, ключики оставьте, пожалуйста, здесь, на столе.

Я похолодел. Они снимут отпечатки с каждого ключа, это точно. В принципе, мои пальцы есть на всей связке, но они будут смазанными и нечеткими, потому что по назначению я запасными ключами не пользовался никогда. Я их брал, держал в ладони, но такие оттиски сильно отличаются от того отпечатка, который дает определенная комбинация пальцев при открытии двери. Действуя быстрее, чем соображаю, ухватился за Наташин ключ и протянул его следователю.

– Вот этот ключ от квартиры Натальи Юрьевны, – невозмутимо прокомментировал я.

– Спасибо, вы очень любезны, – поднял на меня глаза следователь, – но я не просил вас хвататься за ключи руками.

«Сами виноваты, – злорадно подумал я, – Степану надо было не про телячьи щечки слушать, развесив уши, а сразу изъять у меня ключи и положить их в пакетик. Сработали непрофессионально – пеняйте на себя». Чтобы не повторять ошибок, бригада решила дактилоскопировать нас всех, что называется, не отходя от кассы. Мы прошли процедуру, никто ни с кем не переговаривался, не делился своими мыслями. Кроме того, каждого спросили о том, имеется ли в доме оружие, и все ответили отрицательно.

В тот момент я не знал, поверили мне сыщики или нет, я находился в прострации. Но потом, когда все закончилось, я встретился с Наташей глазами, и посмотрела она на меня как-то странно – вполне осмысленным, уже не слезным взглядом, в котором читалась не паника, а немой вопрос. И я даже догадывался, какой именно. В последние дни я очень интересовался Алексом, а тут еще всплыли эти дурацкие ключи. С ней придется объясняться, это вне всяких сомнений. Но, конечно, не сегодня. Едва я открыл дверь в свою квартиру, послышался голос Алисы:

– Бабушка просила тебя зайти.

– Поздно уже, и у меня совсем нет сил.

– А почему ты так долго? Тебя тоже допрашивали?

– Пока нет, но еще допросят. Почему ты не спишь? Ночь.

– А ты бы заснул? – спросила Алиса, и я только в этот момент и увидел ее красные глаза и распухший как пятачок нос.

Я понимал, что ничем не смогу помочь Алисе. Даже если я скажу ей всю правду, вряд ли ее это утешит, ведь тогда получится, что она понесла еще более тяжелую утрату: не возлюбленного, который ее отверг, а брата, который, зная об их родстве, мог ее любить. И вряд ли мою девочку успокоит тот факт, что ее чувство отклонили именно по этой причине. Ей сделается еще больнее, ведь тогда у Алекса будет оправдание! Железное и незыблемое. Нет, с этим надо повременить. Настолько, насколько получится.

Я не мог полюбить Алекса за ту пару дней, в течение которых мне открылась правда о его появлении рядом с моей семьей. Я не успел, просто потому, что так и не увидел его, не поговорил с ним. Но и меня, взрослого мужика, накрыла такая волна удушающей безысходности, ощущения чего-то безвозвратно, неумолимо потерянного, что я не находил себе места. Я не мог ни с кем разговаривать, не хотел ничего обсуждать. Я чувствовал, что потерял то, что мне еще, собственно, и не принадлежало, но могло бы быть моим, стать частью моей жизни. Любовь сына. Любовь к сыну.

Весь следующий день в доме царила гнетущая тишина. Не хлопали двери, не топали ноги по лестнице, не звучала музыка, не тявкал Мотя – мама выгуливала его подальше от дома. Я сумел уснуть только к утру и проспал практически полдня, потом обосновался у себя в кабинете в попытках обдумать ситуацию. Эту комнату, отвоеванную у своих женщин для моих рабочих нужд, я обустроил по собственному вкусу: тут имелись добротный диван и два глубоких кресла, между которыми пристроился низкий стеклянный столик. По стенам я расположил сделанные на заказ и битком забитые книжные шкафы. Никакого антиквариата или ценной живописи у меня не было, но я ценил то, что имел – два морских пейзажа забытых русских художников и великолепную гравюру нашего современника Михаила Лукьянова, которую вручили мне как победителю конкурса «Человек года 2018» в номинации «Лучший бизнес-проект». Настоящую ценность в кабинете представлял только дорогущий персидский ковер ручной работы и торшер, который я заказал по Флоренции, когда путешествовал с Ритой по Италии. Мне было хорошо и спокойно в моем кабинете. Здесь у меня имелся бар, мини-холодильник с запасами всякой вкусной закуски – валяной оленины, цукатов, орехов и нарезанного слайсами хамона. В последние дни я подумывал о том, чтобы вообще перебраться сюда, оставалось только протестировать диван на предмет ночного сна: одно дело – прикорнуть на нем часок-другой, и другое – провести целую ночь. Именно об этом я и думал, когда дверь открылась и вошла Рита.

– Там Виталик к тебе пришел, – довольно приветливо объяснила она, – его сюда позвать или ты к нему выйдешь в гостиную?

– Путь идет сюда, раз пришел, – буркнул я.

– Хорошо, – кивнула Рита и скрылась за дверью.

– Как славненько тут у тебя, мне всегда нравилось, – заявил с первых шагов братишка. – Ты никогда не думал стать писателем? Мне кажется, каждый прозаик мечтает о таком кабинете: ковер, приглушенный свет, диваны, виски на столе…

– Это намек на то, что ты хочешь виски? – спросил я, только сейчас заметив, что на улице уже смеркается, значит, я просидел тут целый день.

– Да я с собой принес, – сказал Виталик, – мечи закуску, какая есть. Я знаю, что у тебя всегда всякие там цукаты, орешки, шоколадки, все такое.

За дверью раздалось характерное поскребывание: так кошка Мона предупреждает, что хочет войти и пока еще не намерена выходить из состояния благовоспитанности. Если ее не впустить, она будет скрести дверь изо всех сил, орать благим матом, но от своей затеи не отступится. Я открыл кошке, но она, как достойнейший представитель своего племени, не торопилась входить: села на пороге и стала прилежно и неторопливо вылизывать свою пышную палевую шубу. Как все кошки, она считала себя главной в доме. Обычно я уважал это ее мнение и в любое другое время оставил бы дверь открытой, позволив Моне убедиться в ее доминирующей позиции, закрылся бы только после того, как она вошла. Но сейчас мне не хотелось, чтобы Рита грела уши где-то поблизости, и я строго сказал Моне:

– Либо ты заходишь, либо отправляешься восвояси, считаю до трех.

На исходе третьей секунды Мона – так и быть – гордо вошла в кабинет, всем видом показывая, что делает мне большое одолжение. Ей, как и всем бабам, нравился Виталик, и она пришла по его душу, потому мгновенно вспрыгнула на диван и уставилась на него своими голубыми глазищами. Он пересел из кресла к ней, и Мона сразу перевернулась на спину, любезно предоставив ему для наглаживания свое упитанное пушистое брюшко.

Я совершенно не хотел выпивать, но мы с братом стали так редко проводить время за этим мирным занятием, что отказать ему в данный момент я просто не мог.

– И все-таки у тебя хорошо, – вздохнул Виталик, – уютно и тихо.

– Сейчас будет еще и вкусно, – сказал я, ставя на специальную салфетку тарелку с распакованной олениной и маленькое блюдце с цукатами.

– О, да тут на любой вкус! – жадно сверкнул глазами мой брат.

Годы не сделали его менее привлекательным, чем он был, когда слонялся с компаниями и девками по дискотекам и барам. У нас в роду мужчины почему-то седеют очень поздно, даже у старенького папы волосы только-только начали белеть. У меня цвет волос темно-русый, и седина, какая уже есть, пока еще совсем не заметна. А вот у Виталика шевелюра темная, почти черная, вьющаяся – он в маму, – но он тоже не седеет, хотя ему за сорок и уже полагалось бы. И кожа у него по-прежнему гладкая, и движения остались грациозными и непринужденными. Таких, как он, в любом возрасте называют дамскими любимчиками, а Виталик еще из своей лучшей поры не вышел. Только с годами избавился от некоторых простецких замашек и приобрел лоск, которого у него раньше не было.

Лет десять назад его визит меня не удивил бы, в какое бы время суток он ни состоялся. Мы любили попить пива с раками или посидеть за виски – когда в компании наших жен, а когда и без них, вдвоем. Сейчас приход Виталика меня насторожил. С чего бы это? Не слишком часто в последнее время он меня навещал просто так, без повода. Оказалось, повод был.

– Слушай, братишка, а ты помнишь, несколько лет назад у нас был пистолетик? Ты его спрятал в подвале тогда, если я не ошибаюсь. Или нет?

– Я прекрасно помню пистолетик, – осклабился я. – Что это ты вдруг его вспомнил ни с того ни с сего?

– Ну как это ни с того ни с сего? Мальчика Наташиного застрелили. Причем из пистолета Макарова, той же марки. Просто я подумал, что опасно держать машинку в доме.

– А раньше не боялся? Я же говорил и тебе, и Рите, что от него надо избавиться, зачем вам надо было, чтобы он дома лежал?

– Честно говоря, не знаю, – пожал плечами брат, – я даже не понимаю, что мною руководило, когда я припер его в дом. Просто попросили.

– Ну а тот, кто попросил? Где он теперь?

– Теперь? Ну… хм… там, где долго еще не спросишь, еще года два-три. Скажи, Джексон, а где это чудо-машинка теперь?

– А почему ты спрашиваешь? И откуда ты знаешь, из какого пистолета убили Алекса?

– Боже упаси! Откуда я могу это знать? Отношения СМИ и пресс-служб правоохранительных органов давно уже не те, что были лет пятнадцать назад. Даже не рядом. Это раньше мы вместе выпивали, делились всякими подробностями, на рейды ездили… А сейчас все строго. Там сидит мадам при нормальных погонах, и мимо нее ничто не проскочит. Нет, нереально что-то узнать, я уже об этом думал.

– Так откуда же тебе известно, что Алекса застрелили именно из «ПМ»?

– Про то, что застрелили, менты же сами вчера и сказали, вроде никакого секрета. А про «ПМ» подслушал. Кто говорил, не видел, их там несколько человек было. Поэтому я и спросил: где наша пукалка? Мало ли что? Вдруг Наташка его вытащила из сейфа и того…

– Пукалки нет, – оборвал я полет фантазии моего брата, – пропала. Не спрашивай, я не знаю, где она. Ее просто нет. И кто мог ее взять, не имею ни малейшего представления. Может, ты? Нет, не брал?

Насколько застыл мой Виталик? На минуту? Или всего на пятнадцать секунд? Не знаю, но он застыл. А когда отошел, заморгал глазами, задвигал челюстями, как будто это могло что-то изменить в ходе вещей.

– Хрен с ним, потом разберемся, – сказал он, – я аж испугался, когда ты спросил. Ладно, давай еще по одной, и я пойду.

– Ну это если будет кому и с чем разбираться, – невесело заметил я. – Скорее всего, разберутся без нашего участия. Ладно, братишка, давай просто выпьем…

– Ты говоришь загадками… Ты знаешь что-то такое, что мне неизвестно?

– Из нас двоих филолог ты, – ответил я, – поэтому нет смысла препираться, иначе я ответил бы: откуда мне знать, что именно известно тебе, чтобы ответить, не известно ли мне больше.

Виталик поднес ко рту свой стаканчик, опрокинул его, и, бросив на прощание: «Ладно, пока», вышел из моего кабинета. Я не пошел его провожать. И Мона не сдвинулась с места.

Глава 4

– Итак, Евгений Петрович, теперь мы можем приступить непосредственно к ответам на вопросы, которые нас интересуют.

Молодой следователь, который при нашей первой встрече показался мне слишком уж лощеным для такой профессии (хотя откуда мне знать, каким должны быть следователи, если я ни разу с ними не общался?), при дневном свете и в утреннее время выглядел еще более тщательно ухоженным. Не будь на нем формы, я бы охарактеризовал его как молодого метросексуала – надушенного, с бритыми височками и идеальным маникюром. Все это было при нем, не хватало только соответствующего прикида и протяжных гласных… На самом деле я просто стал старым брюзгой, который хочет представить в невыгодном свете молодого человека, который тщательно следит за собой. И когда это было недостатком? Разве мне больше понравились бы обкусанные ногти и стойкий перегар, который нельзя выветрить через открытую форточку?

Меня вызвали на третий день после обнаружения трупа Алекса в парке. За это время Наташа так и не захотела поговорить со мной и задать мне тот вопрос, который – точно знаю – интересовал ее больше всего. Она избегала меня, а сам я не стал проявлять инициативу, потому что никакой пригодной версии у меня не было, любая ложь выглядела бы из рук вон плохо, а говорить правду я пока не хотел. Время еще не пришло.

Следователь, которого, как теперь выяснилось, звали очень красиво – Артур Анатольевич Андрейчук, записал мои данные в бланк допроса, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и поднял на меня ясные голубые глаза.

– Если не возражаете, Евгений Петрович, мы начнем издалека. Из вашего прошлого, – начал он, – мне кажется, так будет логичнее. Вам была знакома женщина по имени Алина Кински? Или вернее, Алина Дюжева, если иметь в виду ее девичью фамилию.

– Нет, фамилию Дюжева я слышу впервые, – уверенно ответил я.

Мне показалось, что следователь даже обрадовался такому ответу, во всяком случае, он не смог скрыть едва заметную улыбку, тронувшую уголки его красиво очерченных губ. Ну не удача ли – подловить допрашиваемого на первом же вопросе?

Он достал из папочки фотографию Али.

– Вы хотите сказать, что никогда не встречали эту женщину? – спросил он.

– Встречал. Даже был близко с ней знаком, – спокойно ответил я, – но только я не знал, какая у нее фамилия.

– Но вы же встречались?

– Да.

– И никогда не интересовались ее фамилией?

– Не было нужды, – пожал плечами я, – мы тесно общались, но паспортные данные друг у друга не спрашивали. Возраст был такой, знаете ли… Другие у нас были интересы.

– И какие же?

– Мы вместе занимались в секции спортивного рок-н-ролла, – объяснил я, – ходили на дискотеки, любили там поразить публику… Ну, сами понимаете, никто не умел того, что могли мы. Мы были почти профессионалы.

– Что еще вы о ней знали?

– Ничего, если речь об обстоятельствах ее жизни, родственниках и тому подобном. Мы просто наслаждались танцами, совместным времяпрепровождением и любовью.

– При каких обстоятельствах вы расстались?

Я рассказал. И том, как Аля внезапно съехала с квартиры, и о своих безуспешных попытках ее найти.

– Вы знали о том, что она беременна?

– Нет, мне об этом ничего не было известно.

– Тогда я сообщу вам, что Алекс Кински является, простите… являлся сыном Алины Кински, в девичестве Дюжевой.

Настал его черед рассказать, хотя и очень кратко, о том, что Аля уехала в Испанию, чтобы оформить там фиктивный брак и остаться на ПМЖ.

– Это вам было известно?

– Откуда?

– Отвечайте по существу, пожалуйста.

– Нет, я ничего об этом не знал.

– Хорошо, оставим пока вашу бывшую знакомую и ее сына, вернемся к ним немного позже, – следователь уткнулся в бумаги, – сосредоточимся на сегодняшнем дне. Алекс Кински был вам хорошо знаком?

– Я даже не знал его фамилии, – пожал плечами я, – он был ухажером моей двоюродной сестры Натальи. Вначале появлялся в нашем доме изредка, потом их отношения упрочились, и он стал приходить чаще. Ну а с некоторых пор Наташа стал брать его с собой на все семейные торжества.

– Какой вы, однако, нелюбопытный, Евгений Петрович! – воскликнул следователь, отрываясь от протокола. – В вашем доме появляется незнакомый человек, который явно не подходит вашей сестре по возрасту, а вы даже не интересуетесь его ФИО. И фамилию вашей девушки, его матери, вы не знали, несмотря на вашу близкую дружбу. Вы всегда проявляете такое невнимание к окружающим вас людям?

– Не интересоваться фамилией – не значит быть к кому-то невнимательным, это не совсем одно и то же. Можно знать о человеке все и не проявлять никакого интереса к его проблемам – вот это в моем понимании и является невниманием.

– А в случае с Алексом Кински? Как можно охарактеризовать ваше безразличие к его персоне?

– Нежеланием вмешиваться в чужую личную жизнь.

– И никто не задавал Наталье вопросов о ее молодом человеке?

– Может, кто и задавал, я не знаю. Будь Наташа юной девушкой, наверное, это было бы уместно. Но она взрослая женщина, сама знает, что ей делать. И потом, она пережила тяжелый развод, имеет очень негативный личный опыт, так что лезть в ее жизнь, когда у нее только-только начало что-то налаживаться, мне не хотелось – это как-то бесчеловечно. Любопытство в данном случае казалось неуместным. Ее муж был совершенно безумным алкоголиком и скотиной, Наташа впервые после развода стала похожа на спокойную здоровую женщину.

– И все-таки какое место занимал в последнее время Алекс в вашей семье?

– Хм… Он принимал участие во всех наших посиделках. Когда были праздники или дни рождения. Иногда заходил к родителям, брал у отца книги почитать, и еще он очень любил Мотю и водил его на прогулки.

– Мотю?

– Это папин джек-рассел, такая маленькая, очень милая собачка, Алекс, как и все прочие в доме, его очень любил.

– С кем еще он общался?

– Понятия не имею. Если и общался, то это не бросалось в глаза.

– То есть вы не замечали его какой-то особенной близости с кем бы то ни было, кроме Натальи Юрьевны?

– Видите ли, Артур Анатольевич, – решил съязвить я, – может быть, я произвожу впечатление домохозяйки мужского пола, но оно ошибочно. Я работаю, причем очень много. У меня сеть ресторанов, которые требуют моего постоянного контроля. А в условиях пандемии, когда ресторанный бизнес понес очень ощутимые потери, нам пришлось придумывать и осваивать массу способов выживания, одни из которых оказались нежизнеспособны, а другие требуют постоянной корректировки. Так что у меня просто нет досуга, чтобы следить за тем, кто из моих родственников с кем общается. Извините, если я не могу помочь вам в этом вопросе.

– Ладненько, – как-то уж слишком легко согласился следователь, – тогда может быть, поможете в прояснении другого вопроса.

Он вздохнул, сделал вид, что ищет что-то у себя в бумагах (хотя, может, и правда искал нужное), потом пробежал глазами какой-то документик и поднял, наконец, на меня свои чудесные глаза.

– Евгений Петрович, вы знали, что Алекс Кински зарегистрирован в отеле «Марс»?

– Давайте исходить из того, что я ничего о нем не знал, – выдавил я, хотя уже понял, что провалился с треском и весь тот кошмар, что мучил меня предыдущие три дня, начинает реализовываться в действительности.

– Давайте исходить из того, что вы обязаны помогать следствию и отвечать на поставленные следствием вопросы, – оборвал Артур Анатольевич мою бессмысленную тираду, – в противном случае, я расценю ваш отказ как нежелание сотрудничать со следствием и ограничу вашу свободу. Итак, что вы делали в отеле «Марс» 18 апреля? У нас есть показания персонала о том, что вы там были, Евгений Петрович, вас опознали.

– Кофе хотел попить, мимо проходил…

– Так почему же не попили? – делано удивился следователь. – Заказ сделали, а сами ушли, не дождавшись, пока его принесут.

– Появились другие дела…

– На втором этаже отеля? Это как-то странно, – отрываясь от протокола, заявил Андрейчук, – может, прекратим играть в детские игры? Вы взрослый человек. Если вам есть что скрывать, пригласите адвоката, и мы поговорим в его присутствии. Но вы уж не обессудьте, если в этом случае ваш статус в процессе изменится в худшую сторону, и из свидетеля вы превратитесь в подозреваемого. Если вам нечего скрывать, просто объясните, что вы делали в отеле, зачем поднимались на второй этаж, к кому приходили и почему ушли.

– А кто сказал, что я поднимался на второй этаж?

– Не забывайте, что в каждом отеле установлены камеры видеонаблюдения, Евгений Петрович.

– Эти камеры показали, что я входил в номер Алекса Кински?

– В этом помещении я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. Такие правила.

– Хорошо, согласен. Если у вас есть доказательства того, что я был в номере Алекса Кински, я приглашу адвоката, и мы будем вместе разбираться с ответом на этот вопрос. А пока я просто скажу, что прошелся по второму этажу в поисках туалета.

– Рядом с кафе, где вы заказывали кофе и пирожные, есть санузел.

– Да, и я даже подергал за ручку и немного подождал, но туалет был безнадежно занят. Простите, я боялся, что не дождусь, пока он освободится.

– Вы сами понимаете, насколько неубедительно все это звучит? Вы проникаете в квартиру вашей родственницы Натальи в ее отсутствие, вы зачем-то посещаете отель, в котором живет Алекс Кински. И вообще вы слишком активно интересовались им в последние дни. Все это были бы ваши сугубо семейные дела, если бы человека не убили. Но в виду этого прискорбного обстоятельства все ваши объяснения выглядят смехотворно.

– Наличие у меня ключей от всех квартир дома вовсе не доказывает того, что я посещал квартиру Натальи в ее отсутствие.

– Еще как доказывает. Вы притрагивались в ее квартире ко многим предметам, в частности к некоторым вещам ее сожителя. Хотя и не вы один. Но я пока не буду вдаваться в подробности, обсудим это в присутствии вашего адвоката, чтобы потом не было разночтений. Так мне выносить постановление о вашем задержании или вы все-таки добровольно ответите на вопросы следствия?

– Вы все равно вынесете то постановление, которое считаете нужным. Но главного вопроса вы мне так и не задали. Может быть, если я на него отвечу, все остальные вопросы будут сняты, как не представляющие для вас интереса?

– Да? И какого же именно вопроса вы ждете?

– О моем алиби, конечно, – довольно грубо ответил я, – почему-то вы меня не спросили о том, что я делал и где находился в тот промежуток времени, когда был убит этот юноша?

На самом деле я понимал, что следователь затягивает петлю на моей шее и смотрит, как я буду из нее выбираться. Его тактика была мне понятна, я дал ему задать мне все интересующие его вопросы, чтобы иметь представление о том, какой объем улик у них имеется. Играть в эту игру дальше становилось опасно, ибо я рисковал действительно оказаться – пусть даже и ненадолго – в изоляторе временного содержания.

– Если я не ошибаюсь, еще в наш первый визит в ваш дом, – напомнил красавчик Артур Анатольевич, – вы упомянули, что в день, когда пропал Алекс, вы были в гостях у Натальи, своей сестры, с которой распили бутылку виски. Затем около 18 часов вы ушли в свою квартиру и провели вечер в одиночестве, поскольку ваша жена и дочь отправились делать какие-то покупки, после чего собирались поужинать в тайском ресторане. То есть ваше алиби подтвердить не может никто. Я не ошибаюсь?

– Нет, – согласился я, – лично никто не видел, чем я занимаюсь и нахожусь ли вообще дома. Но вы можете сами подтвердить мое алиби, и я вам предоставлю для этого необходимую информацию. Я ее подготовил.

Когда я понял, чем мне могут грозить мои несанкционированные похождения по квартирам и гостиницам, единственный вопрос, который сверлил мне мозг, был сформулирован мною так: «А не хотят ли тебя подставить, а, Евгений Петрович?» Когда я рассказал обо всем Борьке, он велел немедленно прекратить панику и тщательно вспомнить тот вечер буквально по минутам.

– Разве ты не помнишь, что я тебе тогда звонил? – спросил он. – Ведь мы довольно долго разговаривали, я это хорошо помню, потому что моя Катька меня уже чуть не силой отрывала от телефона. И было это где-то в районе ужина, можно посмотреть по журналу звонков. Но она звала к столу, я это точно помню, а ужинаем мы в районе восьми вечера.

– Ну и что? Ты же звонил не на домашний, а на мобильный телефон.

– Джексон, соберись, им достаточно запросить биллинг твоего аппарата в сотовой кампании, и сразу же станет понятно, где ты находился в момент разговора.

И тут меня осенило.

– Слушай, а ведь я еще работал со своей электронной почтой. И тоже со стационарного домашнего компьютера.

Накануне моя заместительница Оксана прислала мне несколько писем, требующих как можно более быстрого рассмотрения. Одно касалось серьезного производственного конфликта, который произошел в одном из ресторанов. Оксана не могла принять решение, это должен был сделать я. Другое содержало предложения по корректировке выносного меню в итальянской «Траттории», которое в сегодняшнем варианте становилось не очень рентабельным. Третье письмо касалось работы «Урфина Джюса», в котором картина тоже была далека от идеальной. Отчет я проанализировал уже давно, теперь же мне прислали предложения по оптимизации некоторых расходов. Я очень хорошо помнил, что после разговора с Борькой уселся за рабочий стол и стал формулировать ответы на письма в той последовательности, в которой они и поступили. Решить производственный катаклизм я предложил при моем личном участии и назначил время, когда смогу приехать и примирить вступившие в конфронтацию стороны. Шеф-повар ресторана и главный менеджер по закупкам сети должны работать в полном взаимопонимании, но оба они люди амбициозные и не хотят друг другу уступать. И я подозревал, что мое решение они принять будут готовы, все-таки я хозяин, а вот пойти на уступки друг другу – точно нет. Корректировку выносного меню я в целом одобрил, хотя и внес свои некоторые поправки. Третье письмо не требовало особенных раздумий, мне нужно было соглашаться с оптимизацией, потому что другого выхода на текущий момент просто не было. От некоторых запланированных обновлений пришлось отказаться до лучших времен. Все три письма я отправил Оксане с домашнего компьютера. Я категорически не любил читать что-то серьезное с телефона. При помощи айфона я только назначаю и отменяю встречи, сообщаю, когда прибуду туда, где меня ждут. Ну и могу иной раз послушать что-нибудь смешное. Больше ничего. Для работы с документами я использую только домашний компьютер. И хотя я не специалист в высоких технологиях, но я точно знаю, что выяснить, откуда отправлялись письма, следствию не составит никакого труда. Так же как и установить, где я находился в тот момент, когда разговаривал со своим другом.

Артур Анатольевич взглянул на меня несколько удивленно.

– Вы действительно работаете дома на стационарном компьютере? – спросил он.

– А что в этом такого удивительного? – пожал плечами я. – В айфоне мелкие буквы, у меня неважное зрение, но я не хочу начинать носить очки даже для определенных нужд.

– Почему, если не секрет?

– Я уже пробовал и уверяю вас, что зрение от этого только падает. Зрительная гимнастика – вот самый лучший рецепт из всех, что я когда-либо получал. Если интересуетесь, научу. И потом я постоянно играю в игру, которая на айфоне теряет всю свою прелесть, а у меня большой, мощный монитор с высоким разрешением. Он предназначен для профессиональной графической работы, так что я не променяю его ни на что. Во всяком случае, пока. Я готов предоставить вам возможность ознакомиться с моим компьютером в любое приемлемое для вас время.

Артур Анатольевич расслабился.

– Я в принципе предполагал нечто подобное, – сказал он, – только не понимаю, почему вы сразу не сказали об этом.

– Вы не спрашивали.

– Да бросьте…

Он еще некоторое время гонял меня по тем вопросам, которые мы уже обсудили, после чего закончил писать протокол и велел мне с ним ознакомиться.

Когда я расписался, он спросил:

– Вы догадывались, что Алекс ваш сын? Он больше года фигурировал в вашей квартире, и вы не проявляли к нему никакого интереса. А тут вдруг заинтересовались, да так, что и в квартиру пришли, и в гостиницу. Была же для этого какая-то причина. Я закончил протокол, если вы заметили.

– А вы имеете право общаться со мной без протокола?

– Скорее нет, чем да, но если я задам вам вопрос и вы на него ответите, ничего плохого не произойдет. Может быть, это поможет нам найти убийцу, как знать?

– А как может это помочь вам найти убийцу? Я бы сделал все возможное, но не понимаю…

– Но кто-то же пытался вас подставить, разве нет? Вызвать у вас особый интерес к персоне этого мальчика, заставить выяснять подробности его появления в вашем доме, и все это накануне убийства или даже в самый тот день. Вам не кажется, что такие совпадения наводят на некоторые размышления?

– Наводят, спорить не стану, – согласился я, – но никаких предположений, объясняющих это, у меня нет.

– Я не стану скрывать, что я не подозревал вас всерьез, – вдруг выдал Андрейчук, – мы говорили с дедом убитого. Нашли переводчика, он совсем не говорит по-русски… В общем, сообщили плохую новость, и потом ведь кто-то должен будет забрать тело. В общем, на вопрос о том, что Алекс делал в России, его дед сказал, что он поехал, чтобы разыскать своего биологического отца.

– То есть его дед знал, что он ему не родной внук?

– Знал, но не считал это существенным, – кивнул следователь. – Дед считал Алекса родным, хотя в какой-то момент его сын признался, что поначалу его брак с Алиной был фиктивным и мальчик не его сын. Но у них в то время уже была семья, и не фиктивная, а настоящая. Дед сам настаивал, чтобы Алекс нашел вас, он боялся, что мальчик не справится с семейным бизнесом, когда придет время, у него нет ни опыта, ни хватки. Он думал, что вы как опытный и удачливый бизнесмен ему поможете встать на ноги, научите его всему, что знаете сами.

– То есть они довольно много знали обо мне…

– Да. Много. А вы не знали ничего? Неужели это правда?

Я почувствовал, что если разговор продолжится, я не смогу сдержать слезы, и следователь это почувствовал, поэтому удовлетворился тем, что я просто отрицательно помотал головой.

– Мы все проверим касательно вашего алиби на момент совершения преступления, – переходя на официальный тон, сказал он, – а пока можете быть свободны. Вы не собираетесь уезжать из города? Нет нужды предупреждать вас о том, что сейчас это нежелательно?

– Нет, я никуда не уеду, – пробормотал я и постарался как можно скорее покинуть кабинет. Я очень вовремя это сделал – удушающий спазм схватил меня за горло, когда я уже был на улице, и никто не мог видеть моих слез.

Я знал, что мои показания еще будут проверять, копаться в моем компьютере, делать запросы и проводить всю необходимую процедуру, но это уже были формальности. Следователь понимал, что если бы я не был уверен, я никогда не стал бы так безапелляционно говорить о своем присутствии дома в интересующий их день и час. Выйдя от метросексуального сотрудника Следственного комитета, я почувствовал себя более или менее свободным, но это ощущение нисколько не приближало меня к пониманию сути катастрофы, которая произошла в моей семье.

День я посвятил делам, которых скопилось уже порядочно, а к вечеру угнездился в своем кабинете в «Матрешке» и стал ждать Борьку. Он не то чтобы стопроцентно гарантировал приехать, но обещал, что постарается. Я не ел в расчете на будущую Борькину компанию, просто выпил чаю и погрузился в свои мысли.

Во-первых, нужно было ответить на вопрос: связано ли каким-то образом покушение на меня с убийством Алекса? Даже в мыслях я пока боялся называть его своим сыном, слишком болезненной тогда становилась любая мысль на эту тему. Ответ напрашивался сам собой. В меня стреляли из пистолета, в Алекса тоже. И пистолет, скорее всего, был задействован один и тот же. Тут уж приходилось довольствоваться догадками, ибо у следователя не спросишь: извините, не из моей ли незаконно хранившейся пушечки убили мальчика, который жил в моем доме? Если стрелок был один, то еще более актуально звучал вопрос: кому и зачем это понадобилось? Ладно еще я, но Алекс-то кому мог помешать? Наташа в его смерти была не заинтересована, особенно если знала, что у избранника есть деньги. Напротив, ей следовало укреплять их отношения, вести его под венец. Разве что он собирался ее бросить и она об этом знала? Но в этой версии имелся изъян: зачем искать меня, стремиться попасть в мою семью, чтобы, даже не признавшись, обрубить за собой все концы? Нет, это было бы глупо. А кому могла быть на руку его смерть? Никому. Но если нет выгоды, то какие еще могут быть мотивы? Ревность, предательство, отвергнутая любовь? При одной мысли об Алисе меня передернуло. Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда. Или?.. Давай, Евген Петрович, ответь себе хоть раз честно на вопрос: а пытался ли ты действительно узнать правду? Где ты ее искал? Там, где тебе было удобно, или там, где она действительно может быть скрыта? Хотелось ли тебе до нее докопаться или ты обманывал самого себя?

В таких случаях, как мой, первый вопрос, который ставится во главу угла – ищи, кому выгодно. И тут, как ни крути, моя смерть шла на пользу только одному человеку – моей жене. Ну, может, еще и дочери. Или им обеим, если они заодно. Другого ответа нет и быть не может. То, что ресторанный бизнес терпит крах, уже очевидно. И я не дурак, не наивный мальчик, я все понимаю и думаю, что в ближайшем будущем в лучшую сторону ничего не изменится. Личные коммуникации между людьми сходят на нет, в каком бы виде они ни происходили. Еду можно заказывать по телефону и через интернет, лекарства и продукты – тоже. В кино ходить не нужно, появляются все новые платформы, предлагающие самые свежие премьеры в любом жанре. Живое общение с друзьями давно заменила переписка в мессенджерах и соцсетях. Люди привыкают к разобщению и постепенно перестают нуждаться не только друг в друге, но и в том, чтобы есть здоровую, искусно приготовленную пищу, они все меньше могут чувствовать ее вкус и наслаждаться им, они охотно травят себя жирной, химической, генно-модифицированной дрянью, только чтобы не выходить из дома, не стоять у плиты, а получать желаемое, просто открыв входную дверь. Дамочки уже не получают удовольствие от примерки нарядов в магазинах, потому что выбранную вещь можно заказать через интернет. Да, есть большой риск вместо изящной штучки получить дешевое барахло, но ведь так же легко отправить его обратно. И некоторые ловят кайф даже в этом, выкладывая в Сеть фотографии неудачных покупок с гневными комментариями. Скоро, по моему мнению, загнется периодическая печать, потому что никто не хочет идти в киоск и покупать газету: новости можно узнавать из интернета. И пусть они будут дурно написаны и не всегда правдивы, зато не нужно куда-то идти и платить деньги за бумагу. Наша социальная жизнь неумолимо переходит в интернет. Мы все, со всеми своими потрохами, перетекаем в виртуальную сферу. И если так дальше пойдет, то в слово «общество» уже нельзя будет вкладывать тот же смысл, что и раньше.

На фоне пандемии отказаться от ресторанов будет легче всего. Все это я понимал не хуже, чем Рита. Но я столько времени, души и труда вложил в создание своей сети, что отказаться от нее в один час просто не мог. У меня сердце разрывалось при одной мысли об этом, впрочем, жене это было непонятно. Душа – это одно, бизнес – совсем другое. Так она считала. Так думают многие. Но не я. Для меня мой бизнес имел творческую составляющую, которая и двигала его все эти годы, если бы я не горел своими идеями, не переживал их в душе, я никогда не построил бы того, что получилось в итоге. К сожалению, своей жене я объяснить этого не смог. Пытался, но она меня не поняла. Кроме того, никакой другой продуктивной идеи у меня пока не было. Я об этом думал, но пока ни одна меня не зацепила по-настоящему. Так что, как ни крути, никто, кроме моей жены и дочери, в моей смерти заинтересованности не имел. Эта мысль была для меня по-прежнему мучительна, но теперь я не пытался ее отогнать. Надо же когда-то посмотреть в глаза своим страхам. Не выдуманным и детским, сто раз пережитым и потому не опасным. А настоящим, сегодняшним, таким, которые разрывают душу и оставляют пепелище на том месте, где она была. Ну что ж, давайте, Евгений Петрович, посмотрим.

Борька приехал, когда у меня в желудке уже успели появиться голодные спазмы. Мы обнялись и пошли в самый укромный уголок зала, уселись под раскидистым цикасом за столик для двоих и дружно заказали рыбные котлеты. Мы оба были голодны, а я точно знал, что фарш на кухне еще есть, и котлеты нужно только обжарить. К тому же это блюдо делалось у нас по особому рецепту, фарш состоял их трех видов свежей речной рыбы: судака, щуки и сазана. Вообще-то щуку я не любил, считал ее «грязной» и в общем и целом брезговал ее есть, но в котлетном фарше она была хороша, придавая ему приятный, пикантный привкус. Учитывая мое к ней пренебрежительное отношение, повара добавляли ее понемногу. Обильно сдобренные травками, эти котлеты были просто восхитительными. Я вздохнул.

– Как-то раз я выехал по делам и решил подсчитать, сколько ребят в униформе на велосипедах и с коробками доставщиков встречу по дороге, – начал я. – Ты не представляешь, Борька, как быстро я сбился со счета. Скоро люди совсем перестанут готовить и ходить в рестораны. Они будут есть только привезенную на дом еду, независимо от того, какого она качества.

– А ты хотя бы раз для интереса закажи это на дом, – посоветовал Борька, – просто для профессионального эксперимента. Поделишься потом впечатлениями.

– Заказывал уже, что ж ты думаешь, не интересовался, что ли?

– И что?

– Продукты привозят низкого качества, то, что ты никогда не выберешь, если идешь в магазин сам. Это раз. Готовая еда – в основном блевотина, думаю, что ее готовят не повара, а просто случайные люди, не имеющие никакого отношения к пищевой отрасли. Сейчас же любой самозанятый может изготовить, скажем, торт. Но что это будет за торт? Какие стандарты он будет использовать? Это останется за скобками. Так же и с блюдами. Всех доставщиков я, конечно, не мониторил, но то, чем поинтересовался, повергло меня в уныние. Это не здоровая, это вредная и отвратительно приготовленная пища.

Чтобы окончательно покончить с грустной темой, мы налили себе по рюмке из ледяного графина и синхронно ткнули своими вилками в шляпки хрустящих крупных маринованных белых грибков. На меня опять накатила тоска: неужели скоро такая еда безвозвратно уйдет в прошлое и человечество окончательно останется один на один с бургерами из искусственного мяса и лука, который не нужно чистить и резать колечками, а надо растворять, чтобы он превращался в то, что потом потребляет ничего не подозревающий человек?

– Борь, мне нужна твоя помощь. Как акционера строительной кампании.

– Излагай.

– Скажи, «Ассамблею» строила твоя контора?

– Да, конечно.

– И, как я понимаю, вы оставили там свою управляющую компанию? Договоры с арендаторами, присмотр за зданием и все такое…

– Именно так.

– Может директор этой управляющей компании мне помочь?

– Во всем, в чем только сможет. Что именно ему нужно сделать?

Я стал рассказывать о событиях того вечера, когда Алекс не вернулся домой. О том, что, вернувшись от Наташи, застал дома только Алису, которая собиралась встретиться с мамой в «Ассамблее», чтобы купить какую-то пару обуви, а потом поужинать в тайском ресторане.

– Алиска ужинает с мамой? В ее-то возрасте? Мою ни за что не заставишь. Хотя, если маячит какая-то серьезная покупка, тогда еще может быть…

– Это она так сказала, а как было на самом деле, я не знаю. Борь, мне пора перестать прятать голову в песок. Я хочу знать, были ли моя жена и дочь в тот вечер там, где они говорят.

В этот момент официант принес нам наши котлеты, которые так аппетитно смотрелись на огромных круглых блюдах, что у меня свело челюсти. Рядом с рыбкой повар элегантно расположил помидорки черри, жареные кабачки и мусс из зелени – его собственное кулинарное изобретение. Тут нам пришлось прерваться, ибо смотреть на эту роскошь было просто невозможно.

Борька первым возобновил разговор.

– Так ты хочешь понять, были ли твои девушки в торговом центре в тот вечер?

– Я хочу узнать, ужинали они в тайском ресторане или нет. Смерть Алекса наступила от 19 до 21 часа, в этот промежуток. Поэтому их передвижения интересуют меня именно в этот период. Ты что-нибудь знаешь о том, какой системой видеонаблюдения оборудован торговый центр?

– Если и знал, то уже давно забыл, мы сдали объект восемь лет назад, – пояснил Борька, – зачем мне помнить, это для меня лишняя информация. А вот директор управляющей компании знает все и о системе видеонаблюдения в целом, и о том, какие именно торговые точки и предприятия общепита имеют камеры и как именно они расположены.

– Как мне с ним поговорить? Ты можешь сделать мне рекомендацию?

– Я могу отдать ему распоряжение, – поправил Борька, – эта управляющая компания входит в наш холдинг.

Мы снова принялись за котлеты, пока они не остыли.

– Нет, я не могу поверить в то, что человечество когда-нибудь по доброй воле откажется от этого, – сказал мой друг и указал жестом на блюдо, на котором его дожидались еще одна котлетка и пара кругляшков золотистого, зажаристого кабачка, – этого не может быть.

– Может, – печально выдохнул я, – хотя насчет доброй воли я бы не стал спорить. Настает тот период, когда желание человека уже не имеет никакого значения.

– Значит, воспользуемся моментом, пока все это нам еще доступно, – заметил Боря. – Насчет «Ассамблеи»… Если хочешь, я позвоню, и мы подъедем туда прямо сейчас, или я договорюсь, и мой человек будет ждать тебя завтра.

– Время уже почти нерабочее, вряд ли твой человек сейчас находится в торговом центре.

– Ты исходи из того, когда тебе надо. А остальное предоставь мне, хорошо?

– Пожалуй, будет лучше, если я подъеду к нему завтра утром, – по некотором размышлении заключил я, – сегодня я хотел бы задать один вопрос своей дочери. В непринужденной обстановке.

Дома все вышло даже лучше, чем я себе представлял. Едва переступив порог, по запаху, исходящему из кухни, я понял, что Рита снизошла до приготовления куриного супа, и еще в прихожей меня ждал вопрос о том, собираюсь ли есть. Это было скорее удивительно, ибо до собственноручного приготовления ужина жена в последнее время снисходила далеко не каждый день. После рыбных котлет из «Матрешки» на ее куриный суп я уже и смотреть не хотел, но и обижать женщину тоже было не за что. Я признался, что поужинал на работе, с Борькой.

– Чем же вы ужинали? – равнодушно спросила Рита.

– Рыбными котлетами, – так же равнодушно ответил я.

– Хоть бы раз нас с Алисой пригласил, что ли? Нам порой тоже хочется чего-нибудь этакого…

Вот оно! Упускать случай было нельзя!

– Рит, но ты же не приглашаешь меня поужинать, когда делаешь это вне дома. Из этого я сделал вывод, что моя компания тебе не так уж интересна, не хотел навязываться.

– Это когда же я ужинала вне дома и не пригласила тебя? – растерялась жена.

– Ну, например, когда ты покупала какие-то ботинки в «Ассамблее». Алиса сказала, что вы собираетесь поесть в тайском ресторане. И я не оказался в числе приглашенных.

– Но мы не ужинать ходили, а обувь покупать, это большая разница, – густо вспыхнула моя жена, – еда – это уже скорее заодно…

– Да я не обижаюсь, не подумай, ешь, где тебе удобно. Имеешь право, – с этими словами я пошел в комнату своей дочери, но сквозь мозаичное стекло двери свет не пробивался. Хорошо, подождем.

Алиса появилась около одиннадцати, и сразу возле нее возникла ее мать. Она задавала вопросы и суетилась вокруг девочки так, что дала мне лишний повод думать о том, что я не зря собирался задать дочери интересующий меня вопрос. В конце концов, я отстранил Алису от матери, взяв ее за локоть, и довольно грубо сказал:

– Рита, дай мне минутку, потом будете говорить о чем хотите.

Когда мы остались одни в комнате Алисы, она несколько секунд нервничала, не понимая, что мне от нее нужно.

– Не дергайся, цыпленок, – криво улыбнулся я, – я тебе задам только один вопрос, ты ответишь, и на этом все.

– В чем дело, папа? Я ни в чем таком не замешана, никакие запрещенные мероприятии не посещаю, и я имею право приходить домой в такое время, даже полуночи еще нет, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?

– Нет, цыпленок, меня интересует другое, – я уселся за ее рабочий стол. – Ты помнишь тот вечер, когда ты пошла с мамой покупать обувь в «Ассамблею»?

– Ну в общем и целом, – растерянно ответила Алиса.

– А точнее? Помнишь или нет?

– Ну, па, у меня сейчас все дни и вечера похожи друг на друга, – затянула свою песню дочурка, – мы никуда не ездим, у нас так мало развлечений. У меня уже все слились в одну вереницу. А ты хочешь, чтобы я вспомнила что-то конкретное.

– И все же постарайся, – настаивал я, – где вы тогда с мамой ужинали? В тайском ресторане?

– Ну да… – окончательно потерялась моя дочь.

– Что заказывали?

– Не поняла…

– Повторяю вопрос: что вы ели? Конкретно. Что вы ели? Какой был ваш заказ? Мне это надо знать.

– По работе, что ли? – Алиса, кажется, свободно вздохнула.

– По работе, конечно, – подхватил я, – итак, что вы ели?

– А ты что, открываешь тайский ресторан? Тебе-то зачем их меню?

– Ближе к теме, дочурка.

Алиса смутилась. Глаза ее забегали, на губах появилась дурацкая ухмылка.

– Может, я позову маму, и она тебе ответит? – предложила она.

– А может, тебя там просто не было?

Мою девочку будто ошпарили кипятком, и мне даже стало ее жалко. Ее поймали на вранье, и ей уже представлялись страшные картины: как выкручиваться между отцом и матерью.

– Как тебе между Сциллой и Харибдой, бедная девочка?

– Па, я-то что? Думаешь, мне так охота было с ними там сидеть, слушать их нудные разго-воры?

– Чьи? Не понял. Ты сказала, что вы были с мамой, а теперь упоминаешь ее во множественном числе. Это как понять?

– Ну мама встретила нашего Виталика в торговом центре, сказала, что мы идем обедать в тайский ресторан, он выразил желание присоединиться, а я сочла, что лучшего повода ускользнуть у меня уже не будет. Ну что тут криминального? У вас свои разговоры, мне от них тошно и скучно. Я просто смылась.

– А где вы встретили Виталика?

– Его мама встретила, пока я заходила в «Бьюти-лайн». Когда я вышла, она сказала, что они с Виталиком случайно столкнулись, и он уже пошел заказывать столик. Ну тут я и слиняла.

– То есть сама своими глазами ты Виталика не видела?

– Нет.

– И мама не возражала, что ты уйдешь?

– Да что ж она, зверь какой? Она что, не понимает, что мне с ними будет скучно? Ты скажи, кто из нас что сделал не так. Если кто в чем виноват, так объяви, в чем именно.

– Да нет, все нормально, – сказал я, – обувь хоть купили? Где?

– В «Балдинини», повезло, там еще скидки были.

– Ты, кстати, не замечаешь, что Мона уже пять минут у двери орет? Вы, две зоозащитницы, вообще кормите эту несчастную кошку? Или мне стоит ее в «Матрешку» забрать?

– Ага, сейчас, кто б ее тебе отдал, – заявила дочь, открывая дверь, под которой действительно громогласно митинговала Мона, – несчастную нашел! Мы не наедаем столько, сколько она сжирает своих элитных кормов. Так еще и рожу воротит, зараза такая.

– Ну тогда заберу ее в «Матрешку», будет рыбные котлеты кушать, очень вкусные, кстати сказать.

– Поняла? – обратилась Алиса к Моне. – Пойдешь жить в ресторацию. И спать в кроватке больше не будешь. Митинг она тут устроила, позорит меня перед отцом.

– Ну, может, для нее это будет и не самый худший вариант? – поиздевался я.

– Ага, помечтай, – сказала дочь и подхватила кошку на руки.

Директором управляющей компании оказался довольно молодой парень, который с первого взгляда мне показался вполне собранным, дисциплинированным и даже не совсем равнодушным к своей работе. После того как мы представились друг другу, он предложил:

– Я знаю, кто вы, так что обращайтесь ко мне просто Максим. Евгений Петрович, сформулируйте, что вы хотите узнать, и мы попытаемся подключить наши резервы к решению этого вопроса.

– Я могу полагаться на вашу порядочность? Мне бы хотелось, чтобы все наши взаимоотношения остались в тайне, сколько бы это ни стоило, ладно?

– Евгений Петрович, это даже не обсуждается, давайте к делу, – то ли обиделся, то ли подольстился он, – сформулируйте свой вопрос.

– Я хочу знать, были ли здесь в определенный день конкретные люди. Могу ли я это узнать?

Максим уверенно кивнул.

– Можете. Вы хотите оставить фотографии этих людей или сами посмотреть записи?

– Я бы посмотрел сам.

– Но вы отдаете себе отчет в том, что это очень долго?

Я вздохнул, приходилось признать, что на идентификацию моей жены мне придется потратить уйму времени.

– Если хотите, я вам помогу, – предложил Максим, и мне как-то неуловимо полегчало.

Мы потратили несколько мучительных часов на то, чтобы понять, что ни Риты, ни Виталика в тайском ресторане не было. Не ужинали они и в других ресторанах – это выяснить оказалось не столько сложно, сколько долго и муторно: камера на этаже поймала бы их в любом случае, куда бы они ни пошли. Но искать в толпе нужное лицо не так легко, кто не пробовал, не поймет. Покупку в обувном бутике мы отследили, но дальше выходило, что Алиса направилась в сторону выхода из торгового центра, а моя жена уселась на скамеечку, поговорила с кем-то по телефону и медленным шагом пошла куда-то туда, где она перестала быть в обзоре видеокамер. Через несколько минут мы поймали ее выходящей из торгового центра.

– Я вам очень благодарен, Максим, вы даже не представляете себе, как именно. Скажите, ваша карточка привязана к телефону? Могу я вас некоторым образом отблагодарить?

– Не стоит, это моя работа… Мне было приятно вам помочь.

– Так могу я перечислить по телефону или нет?

– Да, конечно, но это не обязательно. Совсем.

Я сделал платеж и встал, пожав Максиму руку.

– Спасибо, если вы вдруг задумаете уйти отсюда, я возьму вас к себе. Люблю исполнительных людей. И умных. Был рад познакомиться.

Глаза у парня сверкнули.

– Спасибо, Евгений Петрович, – сказал он и широко улыбнулся.

Я его не обманул, я бы взял его без разговоров, потому и оставил ему визитку, захочет – позвонит.

Итак, в день убийства Алекса ни Рита, ни Виталик не ужинали в тайском ресторане. Теперь у меня были четкие доказательства этого факта. Оставалось ответить на вопрос: зачем Рите понадобилась это бессмысленное вранье? Она делала себе алиби? Или отпустила дочь, чтобы отправиться на свидание? И тот и другой варианты были вполне правдоподобны. Строго говоря, жена меня не обманывала, потому что я ее и не спрашивал о ее времяпрепровождении в тот вечер. Не прозвучал ни вопрос, ни ответ. Значит, не было и лжи. Мне следовало решить для самого себя, что делать дальше: спросить жену прямо и открыто, чем, возможно, породить уже настоящее нагромождение лжи и предупредить преступника (или преступницу) о своих подозрениях? Или попытаться самому выяснить, где была Рита в тот вечер. И где проводил время Виталик, если уж на то пошло. Но как? Никак, дал я сам себе исчерпывающий ответ.

Приходилось рассматривать ситуацию с точки зрения банальной логики, потому как иного инструмента в моих руках не имелось. Я мог только размышлять, сопоставлять факты и делать выводы. Во всяком случае, на этом этапе. С точки зрения этой самой пресловутой логики, моя смерть была выгодна только одному человеку – моей жене. Алиса еще слишком мала. Она пока не может оценить степень опасности, которая грозит моему бизнесу, проанализировать ее и организовать такое серьезное мероприятие, как убийство собственного отца. И тут не срастался еще один хвост: если дочь и была озабочена тем, что мое благополучие катится в пропасть, то при чем тут Алекс, к которому она, несомненно, питала какие-то особые чувства? А вот Рита… О боже! Как мне это сразу не пришло в голову! Ведь если Марго каким-то образом узнала о том, что Алекс на самом деле мой сын, то у нее был прямой мотив и на его устранение, потому что после моей смерти теоретически он мог заявить свои права на наследство. Как же я не понял этого сразу! Какой же я идиот! Только один-единственный человек во всем мире был заинтересован в том, чтобы меня не стало. Это очень больно, но от того, что я стану отрицать очевидное, реальность не изменится. Я просто буду делать вид, что не принимаю эту жуткую, только что открывшуюся мне истину. А Рита? Она ведь не справилась с самой первой и главной задачей? Значит, именно в эти минуты, именно сейчас она вынашивает план, как организовать мою смерть таким образом, чтобы подозрение ни в коем случае не пало на нее. И если она уже застрелила одного человека, то я не вижу причин, по которым она не сможет убить следующего. Мастерство приходит с опытом – это общеизвестный факт.

Я знал, где жена хранит коды от своих личных кабинетов – сбербанковского, еще каких-то – она записала их в самой середине блокнота, где у нее содержались различные рабочие заметки.

Тут надо кое-что пояснить. Я никогда не следил за теми тратами, которые совершает Рита, семью полностью содержал я. Со своих счетов я совершал закупку продуктов, платил за коммунальные услуги, делал необходимые приобретения по запросу дочери: одежду, обувь, технику. Я всегда сам оплачивал наши вояжи в другие страны, и где бы мы ни были, в любой стране мира я всегда предъявлял свою карточку или доставал из кармана портмоне. Когда Рита хотела «миленькую шубку» отнюдь не маленькой стоимости, это тоже было моей заботой. Однако некоторые вещи она оплачивала сама. Например, свои походы в фитнес-центры, к косметологам и парикмахерам, покупки средств для молодости кожи, разные процедуры по уходу за телом и всякие женские мелочи: белье, французское вино, эксклюзивную испанскую бижутерию, которую она очень любила… Я в это не лез. Она хотела зарабатывать, чтобы не клянчить у супруга каждый раз на свои женские пустяки, которые день ото дня становились все дороже, ну и ладно. Пусть она чувствует себя состоявшейся женщиной, уверенной и самодостаточной. Если бы не все эти события, мне бы никогда и в голову не пришло заглянуть в историю ее платежей. А посмотреть ее, кстати сказать, так уж запросто не получится: вход в кабинет можно будет совершить только после получения кода, а тот придет на телефон жене, а не мне. Да и уведомление о том, что в личный кабинет совершен вход, опять же получит она. Но я не мог больше ждать и кокетничать. Пока Рита возилась где-то в глубине квартиры, я вытащил трубку из кармана ее воздушного плащика, в котором она собиралась на работу. Через минуту она его не хватится – она никогда не сует руки в карманы светлых вещей, но я понимал, что на все про все у меня очень мало времени. Люди без телефона – все равно что рыбы без воды, жена очень быстро обнаружит, что осталась без аппарата.

Как только за Ритой закрылась дверь, я кинулся к компьютеру, вошел в ее личный кабинет, получил пароль, и передо мной открылась странная картина. Анализировать ее «с листа» было опасно: Рита могла вернуться за телефоном в любую минуту. Поэтому я просто стал копировать страницы. Перечисления в салоны меня не интересовали, а вот частные переводы вызвали, мягко говоря, недоумение. Один – на сто тысяч рублей, другой на сто сорок, третий – на сто тридцать тысяч… И везде получатель – Виталий Петрович Ш. Это как понять? Мой братишка, что ли? Кроме того, меня заинтересовало снятие крупной суммы в миллион и восемьсот тысяч рублей в несколько приемов. Ничего не понимаю.

Я быстро скопировал данные с Ритиной карты, стер из памяти телефона последние события, и рухнул в кресло совершенно потрясенный. Жена не обманула моих ожиданий, вернулась домой практически мгновенно – видно, хотела позвонить, но не нащупала в привычном месте телефонной трубки. Она нашла свой мобильный лежащим на тумбочке в прихожей.

– Я никогда его туда не кладу, – сказала Маргарита, – как я могла его забыть там, где не оставляю?

– Это я его туда положил, – объяснил я, широко зевнув, – ты его вообще нигде не оставляла. Я нашел его лежащим на полу, понял, что он, видно, выпал из кармана.

– Ты что, сегодня опять не пойдешь на работу? – как-то очень тихонько спросила она, пряча телефон в сумку.

– Пойду, – заверил я, – если хочешь, можешь вечером приходить в «Матрешку», поужинаем.

Жена кивнула и закрыла за собой дверь.

Пытаясь осмыслить полученную информацию, я понял, что не чувствую никакого охотничьего азарта. У меня не возникло спонтанного мужского инстинкта преследователя. Я не загорелся идеей восстановления справедливости. Не было ничего из того, что описывается обычно в детективных романах. Я чувствовал себя опустошенным, выжатым, как фрукт, попавший в блендер. Я вроде как перестал существовать. Потому что исчез мир, который я сам же и создал. Мой выстраданный бизнес, моя дружная, как мне казалось, семья, мое гнездо, которое я свил для всех, кто хотел быть рядом. Теперь стало понятно, что ничего этого нет. Есть только одна весьма неприятная истина. Вернее, две. Меня безуспешно пытались отправить на тот свет. А Алекса все-таки убили.

Я никогда не был склонен переоценивать свои силы и возможности в чем-либо. Я бизнесмен, для человека моего рода занятий неправильная оценка своих позиций чревата большими неприятностями или даже полным фиаско. Поэтому я безошибочно определяю сильные и слабые места своих проектов. А моя жизнь – это что? Тоже мой проект? Всю свою жизнь я очень много работал, я немало времени и сил посвящал своей семье, в которой всегда был кто-то, кто нуждался в помощи. По большому счету, если сейчас подвести промежуточный итог, я думал обо всех, кроме себя самого. Заботился о родителях, создав для них идеальное гнездышко рядом с детьми и внуками, помогал Виталику, ведь ему было трудно управляться с проектом, к которому уже практически потеряли интерес его истинные владельцы, отправлял Артема за границу и дарил ему подарки, которые не мог потянуть его отец. Был, правда, случай, когда я отказал Викусе в приеме на работу, но тут уж дело совсем не семейное, это чистой воды бизнес. Она претендовала на должность, требующую значительного погружения в сферу и опыта работы, которого у нее не было и быть не могло. Она хотела стать главным администратором моей сети ресторанов. Я ей ответил, что такой должности у меня нет. «Ну тогда твоим заместителем», – ничуть не смутившись, предложила Вика. Семья семьей, но внедряться в мое дело я никому не позволял. У меня работали профессионалы, которые проходили специальный отбор, а некоторые вообще выросли из простых сотрудников в руководящие работники. Они знали ресторанный бизнес, понимали его. Запустить туда свою родственницу, которая в ресторане была только как посетитель, я просто не мог, о чем честно сказал в свое время Виталику.

– Почему ты считаешь, что она не справится? – обиделся он. – Ты думаешь, что для того чтобы работать в кабаке, нужно защитить две диссертации?

Я вспыхнул, хотел ответить, как думал, но сдержался.

– Нет, диссертаций не надо, – сказал я, – но нужен опыт и понимание того, с чем ты работаешь. Она же не хочет проходить весь путь с самого низа вверх, она хочет сразу в начальники… А как можно руководить людьми, которые понимают в деле в десять раз больше тебя? Она сама быстро ощутит, что ей это не под силу. Тут не особый ум, тут опыт нужен, чутье, а его у Вики нет. И с чего бы она вдруг так захотела работать, я никак не пойму?

– Она меня достала, – заныл Виталик, – ей нужна шуба на зиму, и не какая-то, а модная. А я уже не могу, у меня просто нет денег, вот она и начала меня пилить… Пойду работать, чтобы от тебя не зависеть… Ну и тому подобное.

– Ладно, братишка, если речь только об этом, я как-нибудь разрулю.

– Только без моего участия, – сказал брат.

Через неделю я пригласил Викусю на дегустацию нового блюда в моем итальянском ресторане, а после окончания обеда пригласил ее пройтись немного пешком. Мимо витрин самых дорогих и престижных бутиков нашего города. В общем, мы купили ту шубу, которую она хотела. И чтобы сгладить свой отказ в приеме на работу, я ласково проворковал:

– Такая красавица не должна работать и пахнуть ресторанными харчами круглые сутки. Наслаждайся жизнью, пока есть такая возможность.

Я нежно и вместе с тем очень невинно обнял ее за плечи, и Викуся расплылась в своей самой что ни на есть обаятельной улыбке. Я тогда счел, что вопрос закрыт.

Рите я тоже создал все условия для легкой и беспечной жизни, она не знала отказа, никогда ни в чем не нуждалась. Даже Наташе, нашей «бедной родственнице», как иногда потихоньку называли ее наши с Виталиком добрые детки, я постарался помочь чем только смог. Мебелью, отделкой квартиры, деньгами на обустройство, да разве все перечислишь… Я никогда не старался запоминать свои «добрые» дела. Сделал – и хорошо. Начнешь себя хвалить, даже если и мысленно, будет уже совсем не то, что считается искренней помощью. А я не хотел, чтобы обо мне так говорили или даже думали.

О том, что следствие отрабатывает версию об ограблении, мне сообщила Наташа. Она пришла ко мне, принесла рисунки, которые остались после Алекса. Их было четыре, и все мне знакомые.

– Ты знала? – спросил я сестру, кивая на лист бумаги, любовно и бережно взятый в рамочку.

– О чем?

– Не придуривайся, – невольно скривился я, хотя понимал, что неожиданное раздражение связано с тем, что мой язык до сих пор не поворачивается назвать Алекса сыном…

– Догадывалась, – пожала плечами Наташа, – но я же не была уверена, справедливы ли мои догадки. И можно ли их назвать знанием? Как ты считаешь?

– Почему не сказала мне? Разве я тебе чужой человек?

– Жень, ты что, совсем ничего не понимаешь? Алексу было двадцать три года. Мне уже тридцать пять. Если бы я призналась даже самой себе, что он здесь ради тебя, мне надо было выгнать его немедленно, потому что пришлось бы констатировать тот факт, что он меня использовал. Да-да! Просто использовал, чтобы внедриться в твою семью!

– И ты даже представления не имела о его планах? Он тебе никогда ничего не говорил? Как же вы жили, ничего не понимаю…

– Почему… Какое-то представление имела, но что это будет в точности, я не знала…

– Он хотел мне признаться? Когда? Что ты об это думаешь? Наташа, сейчас это очень важно.

– Думаю, он хотел тебе все сказать в день своего рождения, – сказала она, опустив голову, – он как-то очень туманно говорил об этом. Что хочет прояснить кое-что очень важное. Что настало время… и все такое. Я поняла, о чем речь, но не стала торопить его, я же видела, что ему трудно все это дается.

– Почему же он сразу не признался, кем мне приходится?

– Не знаю. Думаю, не был уверен, что ты будешь этому рад. Он смотрел на тебя, пытался понять что-то. Думаю, он просто не знал, захочешь ли ты быть его отцом.

– А теперь, выходит, принял решение?

– Наверное, так и было, – кивнула Наташа, – должно быть, он принял решение.

Уйдя от Наташи, я смог своими опухшими от стресса мозгами сделать только два вывода. Во-первых, полиция никого не найдет. На время они от меня отлипли, потом могут привязаться снова, но общение со мной никаким образом не приблизит их к убийце мальчика. Версия об ограблении выглядела такой же смехотворной. Да, Наташа сказала, что у Алекса всегда было с собой портмоне с наличностью, и она лично видела у него не только рубли, но также и евро. Да, но за каким чертом Алекс поперся в парк? С кем договорился там о встрече? И почему в его телефоне не отражен ни один звонок, который мог бы навести на мысль о человеке, который ее назначил? Версия об ограблении не давала ответ ни на один из этих вопросов.

Когда у меня нет никакой продуктивной идеи, я пытаюсь разложить по полочкам даже то немногое, что есть. А то, что я имел, действительно выглядело жалкими крохами. Что я знал? Первое – что из моего сейфа похищен пистолет, который там пролежал пару лет. Кто мог это сделать? Кто мог изготовить дубликат ключа от этого сейфа? Кто угодно, но легче всего это удалось бы моей жене Рите, потому что ей это просто сподручнее, чем другим. Еще – во-вторых – я знал, что Алекс Кински, скорее всего, являлся моим сыном. Кому еще это могло быть известно? Опять же кому угодно. Раз догадывалась Наташа, мог узнать и кто-то еще. Третье. Моя жена, которая объявила, что будет ужинать в тайском ресторане с моим братом, на самом деле там не была. Равно как и Виталик. И последнее. Моя жена тайно от меня отправляла значительные суммы моему брату и снимала деньги с карты на непонятные мне нужды. О чем это говорило? В первую очередь о том, что моя семья живет жизнью, о которой мне ничего не известно. Я понятия не имею о том, что на самом деле происходит с моими близкими, теперь приходилось это признать. Было ли мне больно в тот момент, когда я окончательно осознал это? О да. Я никогда не считал себя ни главой семьи, ни чьим-то благодетелем, но все же думал, что имею право на то, чтобы в ответ на мою добрую волю меня хоть чуть-чуть держали в курсе происходящих в доме событий. Однако так, видимо, думал я один. Когда мальчику Артему купили машину, я в семье был единственным, кто не знал об этом. Кстати, на какие деньги ее купили? Не на те ли, случайно, что сняла с карты Марго? Ей некуда тратить свои накопления? Странно.

Первым моим позывом было позвонить Борьке, позвать его выпить в чешский ресторан, куда точно не придет Рита, и рассказать о сделанных открытиях. Но Борька жил вне стен моего дома. И каким бы умным и проницательным он ни был, вряд ли он сейчас сможет мне помочь. Я позвонил своей заместительнице Оксане, спросил, не возникло ли чего срочного, и, удостоверившись, что все в порядке, спустился в квартиру родителей. Работа еще немного подождет. До сих пор ждала жизнь, теперь подождет работа. Пусть все будет по-честному.

Папа, как всегда, блаженствовал в своем кресле с книжкой, рядом, на столике с лампой, стоял бокал хереса. Мама ушла за покупками.

– С чего бы это ты не на работе? – удивился он, увидев меня. – Неужели вас все-таки закрывают?

– Да нет, пап, сейчас как раз вроде бы открыли, но перспективы неважные, – честно признался я, – будут новые волны заболеваемости, потом начнется вакцинация, очередные ограничения. В общем, такой жизни, как раньше, уже не будет. И такого бизнеса тоже.

– И что же ты думаешь делать? – Папа снял очки, придвинул кресло к книжному шкафу и достал еще один бокал. – Налью тебе хересу, пожалуй.

Я не хотел хереса, но не стал его обижать, напротив – поблагодарил.

– Так что же, сын, неужели из-за какой-то заразы можно лишиться дела всей своей жизни?

– Можно, пап, еще как можно. Рита предлагает все продать.

– А что ты?

– Рита – нежная дамочка и не очень понимает, о чем говорит. Кто сейчас купит помещения, приспособленные под общественное питание? Продавать это как дело было бы можно, если бы сам бизнес не рушился, а так… Отдать помещения, в которые я вложил миллионы, задарма, а оборудование просто выкинуть на свалку? Цены падают, да и желающих купить все это будет немного.

– Она этого не понимает? – поинтересовался папа.

– Я не знаю, что она понимает, – вздохнул я в ответ.

– А зачем тогда ты с ней советуешься?

– А разве я говорил, что я советуюсь? Это она выставила мне чуть ли не ультиматум.

– Ну что ж, ты сам виноват, – заключил папа и поднял свой бокал с хересом, приглашая меня поддержать его.

– В чем именно?

– Ты уверен, что хочешь выслушать мое мнение?

– Но ведь я для этого и пришел…

– Ладно, – согласился папа, – но тогда не обижайся.

Он придвинулся ко мне, как будто не хотел, чтобы услышала мама, хотя той еще не было дома.

– Ты помнишь, когда вы только поженились, Борька подарил тебе щенка лабрадора?

Я кивнул.

– А помнишь, что Рита не дала тебе его оставить, и ты вернул его Борьке? Ну вроде как у нее аллергия или еще что-то…

– Помню.

– А ведь когда Рита завела кошку, оказалось, аллергии нет. Было такое или нет? Так вот, с этого щенка все и началось. Она не дала тебе купить пентхаус, который ты хотел, не позволила построить дом. Всегда у нее находились фобии, аллергии или что-то еще, с чем ты должен был считаться. Всегда она оказывалась уязвимой нежной феей, а ты – дровосеком, которого надо учить, как обходиться с людьми.

Я съежился, выпил херес залпом, но он не помог, теплее не стало.

– Ты не бери пример с меня, я прожил жизнь так, как хотел. Меня не интересовала карьера, я себя и в кресле прекрасно чувствую, поэтому не хотел никуда лезть. Я по сути своей не боец, понимаешь? Такой у меня менталитет. А ты боец. Ты целеустремленный человек, у которого огромный талант организатора и руководителя. Так почему ты разрешил им всем манипулировать тобой? Почему ты стал жить не своей, а чужой жизнью? Почему ты позволит перевернуть свою жизнь так, будто не они, а ты им всем чего-то должен?

– Ну вроде как мы семья…

– Ни один из них, – внушительно сказал отец, поднял вверх указательный палец, – тех, кто живет в этом доме, пальцем не пошевельнет, когда другому будет плохо, поверь мне. Только ты обязан делать так, чтобы им всем было хорошо. Чтобы наш маленький мажорчик гонял на машине, сбивал людей, а ты за это платил. Чтобы еще одна безмозглая дурында бегала по запрещенным сборищам, ставя под удар всю семью, не говоря уже о том, что эти митинги – просто скотство и паскудство, в которое заманивают бестолковых детей. Ты обязан покупать машины, шубы, мебель, делать ремонты и еще оправдываться, почему ты не хочешь, чтобы тебя раздели догола? Я старый дед и никогда никуда не лез, я не зарабатывал денег, у меня нет организаторского таланта, но ты-то не такой, Жень! Почему ты позволяешь кому-то управлять твоей жизнью?

Я был ошеломлен. Папа говорил без пафоса, скорее с усталым сожалением. Как будто был вынужден повторять одно и то же в сотый раз. Хотя вообще-то говорил это впервые. Выпил он совсем чуть-чуть, да и то безобидного хереса, но такой откровенности я от него не видел даже в минуты застолий, когда все были навеселе.

– Мне обидно за тебя, сын, думаешь, если я сижу в кресле и чешу брюхо Моте, то я уже совсем выжил из ума? Ничего не вижу и не понимаю?

– Зачем ты так? Ты умнейший человек и всегда таким был, пап. Но ты еще не все знаешь, – брякнул я, и не успев сильно об этом пожалеть, добавил: – Рита хотела меня убить.

Папа повернулся ко мне всем телом, и мне показалось, что вся комната как-то неуловимо изменилась: зашевелились растения? Или взбесились рыбы в аквариуме? Зачем только я ляпнул такое старику? Ведь он перенервничает, и тогда неизвестно, чего мне дальше ждать.

– Ничего себе! – заявил папа. – Убить мужа – это слишком круто для твоей куклы. Не верится мне что-то.

Он заворочался в кресле, налил еще хересу себе и мне, даже как-то странно заворчал.

– Такого не может быть, сынок, твоя жена не фам фаталь. Она не могла до такого додуматься.

На этих словах папа даже захихикал и стал с удовольствием тянуть напиток из бокала.

– Тоже мне, леди Макбет…

И тогда я решился рассказать ему все. Про пистолет. Про выстрел. Про ночь, когда у нас не было света, а потом не оказалось и пушки в моем сейфе. Папа меня не прерывал, и я рассказал о том, что Алекс был сыном моей возлюбленной, Али, которая теперь умерла за границей. И что Алекс мог кому-то помешать только как мой наследник, но ни по какой другой причине. Рассказал и о том, что Рита перечисляет деньги моему брату и снимает наличность неизвестно кому – возможно, ему же. А может быть, наемному убийце.

Папа некоторое время жевал губами, которые были уже все покрыты старческими морщинками.

– Почему ты не заявил в полицию? Ты понимаешь, что это в высшей степени безответственно? Ты подозреваешь брата, а ведь виновным может быть совершенно другой человек!

– Пап, я не подозреваю брата, – уверенно сказал я, – ему незачем меня убивать. Он не мой наследник. И я всю жизнь помогал ему, я столько его пестовал, что ему задумать меня убить просто неприлично.

Я налил себе еще глоточек хереса и засмеялся.

– Неприлично, папочка, это факт.

В этот момент я был страшно рад, что открылась входная дверь, и мама с Мотей вошли в квартиру.

– Пока ты не вымоешь ноги, ты никуда не пойдешь! – строго закричала Ксения Алексеевна на собачку, которая была уже у меня на руках.

– Мам, хочешь, я его помою?

– Да уж, ты помоешь, могу себе представить – отозвалась мама, – был чистый человек и грязная собака, а будет грязная собака и грязный человек. Уйди-ка, не мешай, сынок. Сейчас я помою ноги этому паразиту, и мы будем пить чай.

Мотя еще громко тявкал, но уже перестал вскакивать на все лапы: он уже понял, что во избежание неприятностей надо позволить себя помыть. Как всегда. Такова собачья судьба, и перемен в ней не предвидится. Мотя горестно вздохнул и потрусил в ванную.

– Ты, Женик, был в корне не прав с самого начала. Ты позволил другим людям управлять своей жизнью, в этом твоя решительная и категорическая ошибка.

– Но ведь ты тоже никогда не противился, когда мама на чем-то настаивала, – заметил я.

– Ну что ты сравниваешь, – протянул папа, – у нас с тобой разный менталитет, хоть мы с тобой и родные люди. И потом, обрати внимание вот на что: я никогда не сопротивлялся маме, но при этом свою жизнь прожил так, как считал нужным и как хотел. Если бы я ей подчинился, я бы вынужден был делать карьеру, гоняться за какими-то химерами всю жизнь. Я этого не желал и в итоге не стал делать. Твоя мама умная женщина, она поняла, что либо примет меня таким, какой я есть, либо я просто исчезну из ее жизни. Один раз, это было очень давно, я дал ей понять, что сценарий будет именно таков, и она не стала испытывать судьбу. Вот и все. А вот зачем ты гнешься под всех, я понять не могу. Пойми, сынок, прислушиваться к человеку – это не совсем то же самое, что ему безоговорочно подчиняться.

– Я считал, что неподчинение – это что-то из детского или подросткового лексикона. Или даже собачьего. Я вообще не думал, что кому-то подчиняюсь.

– Тем не менее было именно так.

– Так ты считаешь, что Рита не могла организовать покушение на меня? А кому тогда помешал мальчик Алекс? Кому он вообще был нужен? Он представлял интерес только как мой наследник, разве нет? Пап, мне нужно разобраться в этом во всем, но я не представляю как. Кроме возможности унаследовать мою недвижимость, я не вижу никаких причин меня убивать. Я никому никогда не сделал ничего плохого, ты ведь сам это знаешь, папа.

– Да, но ты не понимаешь очень важную штуку, сынок: ненавидеть человека можно и за добро, которое он сделал.

– Как это?

– Очень просто. Человек, которому ты сделал добро, начинает чувствовать себя должником, несвободным, обязанным, и за это свое неприятное ощущение начинает по-настоящему тебя ненавидеть. Помнишь поговорку: не делай добра, не получишь и зла? Это где-то рядом.

– Да, возможно, но я не могу себе даже представить, что подобное может быть в реальности. Просто в голове не укладывается. Ты действительно так думаешь, папа?

– Так говорят психологи, и я с ними согласен. Тебе надо быть осторожным, Женик, ведь убрать Алекса все-таки удалось. Так что помешает тому, кто все это задумал, исправить свою первую ошибку?

– Я уже не ем дома, – усмехнулся я, – сам себе готовлю кофе, а питаюсь в «Матрешке». Я боюсь, что она мне что-то сделает с едой.

– Будь осторожен со всеми, сынок, ты ведь не знаешь наверняка. Со всеми! Понимаешь, о чем я говорю?

Я понимал. Но ответить не успел, потому что в гостиную вбежал вымытый и высушенный Мотя, добродушно прорычал нам упрек в том, что мы прекрасно устроились и без него, и снова вскарабкался мне на колени. Папа дал мне специальную диетическую собачью печеньку:

– Угости обормота.

– Пап, а почему он все время рычит? Вроде не старый еще, ему года два или три, не больше? И добрый песик. Что за рык он постоянно издает?

– Это он просто ворчит, – объяснил отец, – не то чтобы он был недоволен – он когда доволен, тоже рычит. Просто это такая манера выражать свое мнение. Это его язык такой, мы с мамой понимаем.

В этот момент я подумал о том, что лично я, видимо, совершенно разучился понимать язык людей. Или даже хуже – может, я всю свою жизнь понимал его в корне неверно.

Слова папы требовали осмысления, а пока мне надо было что-то делать, но я совершенно не понимал, что именно. Я не полицейский, не следователь, у меня нет никаких полномочий задавать людям вопросы и требовать на них правдивых ответов. Я не вправе давать задания экспертам, запрашивать необходимые мне сведения, я вообще ничего не могу. Решительно ничего. Я даже не частный детектив, у которого есть если и не властные полномочия, то хотя бы опыт и соответственно заточенный образ мыслей. На моей стороне – ничего, полный ноль. У меня даже пропало желание выводить Риту на чистую воду, я чувствовал к ней такое омерзение, что самым лучшим для меня было бы просто никогда больше ее не видеть. А самым правильным – придумать способ расстаться с ней так, чтобы ее устроили условия и чтобы при этом не остался на паперти я сам. Даже сейчас, когда я в полной мере осознал, что моя жена меня обманывает и ведет двойную жизнь, более того, хочет моей смерти, я не мог заявить на нее в полицию. Это было бы таким ударом для Алисы, что вряд ли девочка со столь неустойчивой эмоциональной сферой легко справилась бы с подобным шоком. И куда занесет мою дочь, случись такое в нашей семье? Получается, с Ритой надо решать мирно. Но что же тогда не дает мне покоя? Алекс. Ответ был прост и лежал на поверхности могильной плитой. Кто разберется в обстоятельствах его смерти? Никто. Он был почти ребенком. Симпатичный, милый мальчик, которого я вначале подозревал в корыстном проникновении в свою семью. А он просто искал меня. Своего отца. Нашел и присматривался, ждал повода, подбирал подходящий момент. Если бы он рассказал мне обо всем раньше, может быть, несчастья удалось бы избежать… От мысли об Алексе у меня разнылся желудок, заболела голова и навернулись слезы. За него теперь заступиться некому. Старик в Испании, его неродной дедушка, конечно, предаст тело земле, когда разрешит следователь, но что смогу сделать для него я, его родной отец? Только одно – найти его убийцу. Как? У меня нет ни полномочий, ни возможностей, нет экспертных бригад. Закон вообще не на моей стороне. У меня только деньги и связи, которые я могу как-то использовать для получения информации. В принципе, это не так уж и мало. Кроме того, мне не нужно собирать улики, пригодные для предъявления в суде. Мне не нужно их документировать с соблюдением всех законных процедур. Я же не следователь и не собираюсь представлять доказательства в суд. Мне нужно просто понять все до конца. Для самого себя, для Али, для Алекса. И не важно, что я могу, а чего нет. Я его отец. Значит, я должен.

Переспав ночь со своими мыслями, я понял, что мне не так уж много и нужно. Это не совсем то же самое, что искать иголку в стоге сена. Кому была выгодна вся эта преступная комбинация, я уже знал. Алиби у моей подозреваемой не имелось. И ключи от сейфа, в котором хранился пистолет, легче всего было взять именно ей. Ей это не составило бы никакого труда: просто отсоединить от связки один ключик, которым я пользуюсь крайне редко, – я точно не заметил бы его отсутствия, – и потом повесить его на место, когда я дома занимаюсь своими делами. Для людей, живущих в одной семье, это вообще не проблема. Я не собирался доказывать вину Риты следователям, я продолжал считать, что для дочери будет страшным ударом, если ее мать осудят за убийство. Алиса всячески отрицала бы, что социализация имеет для нее хоть какое-нибудь значение, но я-то понимал, что это не так. Даже развод мамы и папы не все дети переносят хладнокровно, а уж распад семьи по такой трагической причине, как попадание одного из родителей в тюрьму… Это может наложить отпечаток на всю дальнейшую Алискину жизнь. Тем более что девочка у меня и так не простая. Нет, я не хотел, чтобы моя жена понесла наказание по закону, я желал сломать ее жизнь так, как она это сделала с моей. Она разрушила мой внутренний мир, я хотел обвалить ее внешний. Тот, в котором были шикарные апартаменты, собственный офис, шубы, брендовая одежда, поездки на океаны и в самые красивые мировые столицы. Оказаться без всего этого будет для нее весьма суровым наказанием.

Совершенно неожиданно в пазл, который я пытался составить, вложилась деталь, которая окончательно укрепила меня в правильности выстраиваемой мною логической конструкции.

После пары дней своего отсутствия на работе я вызвал к себе руководителей направлений на совещание, и мы просидели довольно долго. Обстановку нельзя было назвать благоприятной: действовали пусть и не тотальные, но достаточно неприятные ограничения, изголодавшиеся по развлечениям, но обедневшие в кризис посетители налегали на дешевые блюда и напитки, имелось и много других факторов, не располагающих к оптимизму. Когда я отпустил своих коллег, было уже почти семь вечера. Какое-то время за дверью еще слышались их возбужденные голоса, потом они стали удаляться в сторону гардероба. Весна, заглянувшая к нам раньше времени, внезапно поняла, что поступила опрометчиво, и за свое легкомыслие наказала нас падением температуры, пронизывающими ветрами, стопроцентной влажностью и низким атмосферным давлением. Люди опять достали из шкафов куртки и плащи. Когда я уже счел, что все ушли, в мою дверь тихонько постучали. Я сказал, что можно войти, и в дверь просунулась голова Юрочки, нашего официанта, которого все звали только так – за постоянную трогательную улыбку и ямочки на щеках, которые образовывались при ней.

– Евгений Петрович, к вам можно?

Я жестом пригласил парня войти, но он оказался не один, с ним был и Руслан, мальчик, который работал в ресторане в тот вечер, когда в меня стреляли.

– У нас важная информация, Евгений Петрович, – пояснил Руслан.

– Что случилось? – насторожился я.

Парни переглянулись, и Юрочка начал свой рассказ. Оказалось, что сегодня в ресторане обедала компания – два дорого одетых молодых человека лет примерно тридцати – тридцати трех и солидный дядька хорошо за пятьдесят, лицо которого им показалось знакомым, но никто так и не смог вспомнить, где его видел. Не завсегдатай – это точно, их мои ребята знают отлично. Может, по телевизору, предположил Юрочка. Заказали по-взрослому, налегали на рыбу: палтус и семгу. Не погнушались дорогими закусками в виде икры, белых грибов, вяленой оленины. Пили «Белугу». В общем, солидные люди, не голодранцы. Обсуждали дела. Обычно официанты не слушают разговоры за столом, если только тема не очень уж животрепещущая, у каждого свои проблемы, ребятам тоже есть о чем поразмыслить, жизнь у них не самая легкая, и чаще всего они не развешивают уши, как думают многие, а попросту думают о чем-то своем. Но тут пропустить разговор Юрочка просто не мог, потому как сама тема привлекала его помимо его желания.

– Двое тех, что помоложе, – риелторы, третьего, как я уже сказал, я просто не опознал, – рассказывал Юрочка. – Я когда на них обратил внимание? Когда риелтор стал объяснять этому солидном дяде, что скоро на рынке будет нормальное предложение и что они не случайно назначили встречу в «Матрешке», потому что она входит в тот имущественный комплекс, который будет продаваться.

– Так и сказали? Имущественный комплекс? – уточнил я.

– Да, именно так, – подтвердил Юрочка, – но риелтор уточнил, что комплекс может продаваться и частями. Что, мол, это зависит и от продавца, и от спроса. И тогда тот солидный мэн сказал, мол, так давайте и спросим самого продавца, раз он хозяин, а мы как раз тут гости, давайте побеседуем с ним прямо сейчас. Какие, мол, условия и все такое. Потом я на минуту отвлекся, мне нужно было убрать тарелки из-под закуски, – досадливо потупился Юрочка, – но я вернулся просто бегом, никогда еще так не спешил. Когда я подоспел, они говорили о том, что заказчик оценки помещений не сам владелец, якобы собственник еще не принял решение.

– А кто? – взревел я. – Кто заказчик-то?

– Опять не услышал, они попросили морс принести, – извинился Юрочка, – но когда я вернулся, они говорили, что когда хозяин примет окончательное решение, все будет стоить уже дороже. Пока эти риелторы не полномочны ни в чем, но они прощупывают рынок. Так они сказали.

– То есть кто их заказчик, ты не узнал?

– Нет, Евгений Петрович, вы же понимаете, если бы я задерживался за столом без причины, мне бы не удалось узнать даже этого. Извините.

– Ты ни в чем не виноват, Юрочка, спасибо.

– Но это не все, – воспрял духом парень, – я же еще визитку зацепил со стола.

– Чью? Дядьки этого солидного?

– Нет, риелтора, – сказал Юрочка, – протягивая мне темно-бордовую претенциозного вида карточку.

– А вот это по-настоящему круто, вот это ты молодец.

Я пошуршал в сейфе, где хранил некоторые из своих неприкосновенных запасов, вытащил четыре бумажки по сто евро. Больше у меня в данный момент там не было.

– Премия, – пояснил я, – спасибо, пацаны.

Надпись на визитке гласила, что ее владелец некто Владимир Николаевич Артемьев, и он является руководителем отдела коммерческой недвижимости одного из крупнейших риелторских агентств города. Я повертел карточку в руках, мне опять требовался Борька.

Когда я ему дозвонился, то не стал заходить издалека, моральных сил не было уже ни на политесы, ни даже на дружеские расспросы о здоровье.

– Борь, вы имеете дело с риелторским агентством «Форт»?

– Нет, кажется, – неуверенно протянул друг, – но наш партнер продает через них свои загородные коттеджи. А что-то надо? Ты что-то нащупал?

– Дважды да: нащупал, потому и надо. Когда встретимся, расскажу подробнее, а пока мне нужно получить одну важную информацию. Совсем недавно, несколько дней назад, некое лицо обратилось в это агентство с целью оценить потенциал моего имущественного комплекса и назвать его возможную цену.

– Да ладно! – воскликнул Борис. – Ни один оценщик не придет к тебе без твоего ведома. Сделать это без твоего участия невозможно.

– И тем не менее… Мне нужно знать, кто и с каким именно заказом обращался по поводу моих помещений в «Форт». Это возможно? Ваш партнер с ними просто сотрудничает или имеет там вес? Если не имеет, надо придумать какой-то ход.

– Он там один из учредителей, если я не ошибаюсь, – припомнил Борис. – Сколько у меня есть времени?

– Я не могу тебе диктовать, – вздохнул я, – как сможешь. Но это очень важно. Очень, Борь.

Борька позвонил следующим вечером, часов, наверное, в семь.

– Еще не ужинал? – не здороваясь, спросил он. – Я так жрать хочу, что просто умираю.

– Ты где? Куда хочешь?

– Хочу большую ледяную кружку пива, пару раков на закуску, – сделал свой заказ Борька, – а потом утиный окорочок с яблоками и картошкой.

– Как скажешь, босс, – отозвался я. – Во сколько будешь в «Крумлове»?

– Я уже почти там.

– Тогда я по телефону им все закажу. А ты иди и занимай столик. Я уже мчусь.

Кружка пива провалилась в Борьку в одно мгновение, и я вспомнил те времена, когда мы с ним студентами приходили в душный, пахнущий мойвой «Гномик», жадно пили разбавленное мутное пиво, которое казалось нам фантастически вкусным, закусывали жирной копченой мойвой и жареными псевдошашлычками. И мечтали. Какие рестораны мы откроем и какие вкусные блюда будем в них подавать. Какими мы станем богатыми и счастливыми. Мечту о ресторане удалось реализовать только мне. Борька просто стал богатым и счастливым без всяких ресторанов. А я? Мне 46 лет, у меня семья, взрослая дочь, бизнес. Но что я имею в совокупности? Полностью разрушенную жизнь. Потерянную любовь, погибшего сына, бизнес, который я строил годами и который теперь находится на грани полного краха. Жену, которая меня ненавидит, и семью, которая мною только пользуется. В тот момент, когда Борька выливал в себя остатки бочковой «Крушовицы», я еще надеялся: а вдруг это не Рита? Вдруг кто-то так искусно сплел интригу вокруг нас, что мы, взрослые люди, совсем запутались в ней и сами этого не поняли?

– Короче, это Рита, – сразу объявил Борька, – сразу говорю, чтобы не мучиться долгими предисловиями.

– Но она не может без меня заказывать оценку, она не собственник.

– Она и не заказывала, – пояснил он, высасывая из головы рака нежную печеночку, – как мне сообщили, она принесла перечень твоих помещений с указанием адресов и метражей и попросила предоставить справку о том, на что можно рассчитывать при их продаже по одному. Заплатила деньги.

– А как она объяснила, что она, не собственница, заказывает подобную работу?

– Ты знаешь, объяснила, – сказал Боря, покончив с последним раком. – Она сказала, что она твоя жена, но ты еще не принял окончательного решения о продаже, поскольку это все-таки бизнес, в который ты вложил много лет жизни, и тебе это трудно с моральной точки зрения. Поэтому она не заключила официальный договор и заплатила наличными. Но она заметила, что как жена позволила себе заглянуть в недалекое будущее и поняла, что решение все равно будет принято, а когда это произойдет, у нее уже будет понимание – сколько все это может стоить. Вот так, Джексон. Это Рита.

– А ты просил, чтобы ее по возможности описали?

– Просил, но как ты понимаешь, тридцатилетние мужики не особенно запоминают сорокапятилетних женщин, те им просто не интересны. Ну блондинка и блондинка. Зато он, практичный такой, запомнил ее кольцо: большая темная жемчужина в платине и по краям четыре черных бриллианта. Таких колец… сам понимаешь. Так что это Рита, ничего не попишешь.

Да, теперь сомнений не было. Это кольцо входило в авторский гарнитур, который я подарил своей жене на 15-летие нашей свадьбы. Серьги и кольцо с черным жемчугом и бриллиантами. Алмазы не были какими-то эксклюзивными или необыкновенно дорогими, неподражаемым был дизайн украшения, очень современный и фантазийный, что и определило, как я понял, его немалую стоимость.

В студенческие годы, с Алей, я мог до упаду трястись в рок-н-ролльных конвульсиях, наливаться красным вином или пивом, до полуобмороженного состояния валяться вместе с ней в свежих сугробах, потом исступленно выяснять отношения, чтобы в конечном итоге дойти почти до состояния драки, плавно перетекающей в фантастический, непостижимый уму секс. С исчезновением Али на первое место в моей жизни вышла работа, а после моей женитьбы и появления дочери – ответственность перед семьей. Эмоции сначала усохли, а потом и вовсе куда-то испарились. Я вошел в возраст и то состояние духа, когда ничто в жизни не располагает ни к фантазиям, ни к мечтам, зато требует постоянной рабочей готовности, целеустремленности в достижении целей, которые – как их ни крути – направлены на зарабатывание денег. Потом, через многие годы, я думал о том, какую роль Аля сыграла в моей судьбе, и понял, что если бы с ней я не был таким идеалистом и фантазером, мне бы никогда не удалось воплотить в жизнь свою мечту о собственном ресторане. Она, скорее всего, так и осталась бы несбыточной. Просто дымкой, грезой, которая витала бы где-то в моем сознании, пока повседневные заботы окончательно не вытолкнули ее оттуда. Аля любила меня дерзкого и уверенного в том, что мечты сбываются, даже если на это дается мало шансов. В итоге свои фантазии я осуществить смог, а Алю потерял навсегда.

И сейчас, сидя с Борькой, единственным человеком, напоминавшим мне о тех временах, и от которого мне нечего было скрывать, я очень отчетливо ощущал, что живое и естественное ушло из моей жизни навсегда. Мечты, порывы, желания – ничего этого не осталось. И людей больше нет.

– Борь, я не смогу больше все это выносить и держать в себе, – процедил я сквозь зубы.

– Я давно говорил тебе, что надо заявить, пусть занимаются профессионалы, а они наверняка усмотрят связь между выстрелами в ресторане и убийством Алекса. Ты что, не понимаешь, что ты им поможешь найти и наказать убийцу? Все равно тебе самому с такой задачей не справиться.

– Ну это мы еще посмотрим…

– Дружище, ты что затеял? – встревожился Борис. – Ты не понимаешь, что для тебя все это очень опасно? Если она сейчас пытается прикинуть и оценить твое наследство, значит, будет вторая попытка. И в этот раз она постарается учесть предыдущие ошибки.

– А что ты предлагаешь? Затаиться и ждать, пока она меня отравит в собственном доме?

Борис пожал плечами:

– Если честно, я не знаю, что тебе посоветовать. Я ни разу не сталкивался с подобными ситуациями.

– Представь себе, я тоже, – горько усмехнулся я. – Я думаю, что правильнее всего будет ее поторопить, иначе она еще долго будет разрабатывать новый план. Он может оказаться куда эффективнее предыдущего, особенно если у нее есть советчик.

– Ты подозреваешь, что у нее кто-то есть?

– Откуда мне знать? То, что она может иметь любовника, я очень даже допускаю, но любовник и сообщник – это не одно и то же, правда? Но если она действует одна, то вот какой вопрос меня беспокоит: где она стрелять-то так научилась, а? Ритуля, которая тяжелее бокала с вином ничего в жизни не поднимала.

– Да, я это как-то упустил.

– А я вот подумал. Хотя, может, и научилась, приспичит – и не такое освоишь. В общем, мне нужно ее слегка поторопить, иначе все это может очень плохо для меня закончиться.

– Только учти, что я буду рядом в любой момент, когда тебе понадоблюсь.

– Я не сомневаюсь.

Спровадив Борьку, я дал волю эмоциям, которые меня душили. Со стороны это, наверное, показалось бы смешным, ибо в моем случае не выражалось ни в битье посуды или швырянии предметов, ни в производственном скандале, в ходе которого можно было бы спустить пар. Нет, просто я, вместо того чтобы сесть и подумать, как делаю обычно, пулей вылетел из ресторана в наш внутренний дворик, где был припаркован мой джип, и в несвойственной мне манере резко вырулил на шумную запруженную улицу, чуть не вклинившись в поток возмущенно загудевших в мой адрес машин.

Я старался ни о чем не думать, чтобы не изменить принятого в полном сумбуре решения, и поддерживал себя в таком состоянии, пока не причалил к платной стоянке прямо напротив здания, где находился офис туристической фирмы «Глобус».

Рита была на месте, в ее окне уютно горела настольная лампа. Я поздоровался с сотрудницей на ресепшен, пышная прическа которая мне всегда казалась чрезмерной, прошел прямо в кабинет жены, но оказалось, что я ошибся: она вышла якобы буквально на одну минуту, о чем мне тут же сообщила девушка, тряхнув для убедительности своими невероятными кудрями. Я отказался от кофе и чая и уселся в удобное глубокое кресло для дорогих гостей директора фирмы. Я понимал, что сейчас девушка с ресепшен звонит моей жене, чтобы сообщить, что я ее дожидаюсь, так что эффекта неожиданности не будет. Ладно, пусть так.

Маргарита с комфортом обустроило свое рабочее место. На широком подоконнике раскинул широкие листья фикус робуста, пахло дорогим хорошим кофе, тикали настенные часы. На массивном столе хозяйки кабинета лежала связка ключей. Я поднялся, пошел к столу, но мое внимание отвлекло движение за окном: открылась чугунная калитка, во дворик вошла моя жена в легкой модной курочке, направилась к лесенке, ведущей в офис. Ожидая, что она сейчас войдет в дверь, я бросил взгляд на связку ключей: тут, видимо, были ключи от калитки и от офиса, от ее кабинета и от сейфа. И еще один небольшой серебристый ключик, который после известных событий я смог бы нарисовать по памяти, даже если бы меня подняли ночью в полной темноте. Я отогнул ободок брелка и осторожно снял ключ.

– Что ты тут делаешь в такое время? – удивленно вопросила жена, едва войдя в кабинет.

– Рассматриваю ключи, которые ты оставила на столе, – как можно более безразлично ответил я, – вот этот, например. От чего он?

– Почему ты снял его с моей связки? Женя, что это за дела, что за бесцеремонность?

– Бесцеремонность? Ну есть немного, но не большая, чем делать копии с моих ключей.

– Каких твоих ключей? – продолжила она как ни в чем не бывало.

– От чего этот ключик, Рита? Можешь объяснить?

– С какой стати? Я не прихожу в твой офис, не устраиваю там обыски и не задаю тебе непонятные вопросы, почему же ты считаешь, что имеешь право так себя вести?

– Потому что это ключ от моего сейфа. От того самого, который стоит в подвале нашего дома. Теперь понятно?

– Не совсем, – пожала плечами Рита, – я понятия не имею, от чего этот ключ. Висит и висит себе. Может, просто не помню. Здесь что-то принципиальное? У тебя в подвале хранились бриллианты и они пропали?

– Не бриллианты, кое-что другое.

– Хочешь обыскать мой кабинет? Изволь, – ледяным голосом сказал она, и уселась в свое шикарное директорское кресло. – С чего начнешь?

– Да ладно, пустяки, – я отмахнулся, жестом показав безразличие к данному вопросу, – но ключик я все-таки заберу.

– Забирай, если это твой.

Я взял с ее стола чистый конверт и демонстративно опустил туда ключ, аккуратно держа его двумя пальцами за ребро, но Рита даже не шелохнулась.

– Так ты пришел поискать у меня свои подвальные ключи? – усмехнулась она.

– Нет, просто мимо проезжал.

– И так возжелал меня увидеть, что сразу с порога устроил сцену?

Я немного помолчал. Настолько театрально, насколько смог.

– Ничего у нас с тобой, Риточка, не получается. Перестали мы друг друга понимать. Может, нам разойтись?

– Есть причина? Или так, музыкой навеяло?

– Навеяло, – кинул я, – наша семья себя исчерпала, ты не согласна?

– Я не вынашивала такие планы, потому не готова к разговору. Или есть такая причина для развода, при наличии которой и обсуждать нечего?

Я пожал плечами:

– Просто мы перестали быть семьей.

– Вот как ты решил? И тебе все равно, как к этому отнесется твоя дочь?

– Нет, не все равно. Я тебе просто высказал свою мысль, а детали можно обсудить. Но, конечно, не сейчас, как я уже сказал, я проездом, у меня еще дела.

Но не такова Рита, чтобы позволить кому бы то ни было легко осуществить план, если он не совпадает с тем, что задумала она сама. Когда я вернулся с работы, она ждала меня у порога, всем своим видом показывая, что смирение – это самое последнее, что я могу ожидать от своей жены.

– Я проинформировала Алису, – начала она.

– Я даже не сомневался, что ты позвонишь ей в первую же минуту после моего ухода, не рановато ли? – прервал я ее довольно бесцеремонно. – Ну и где же моя дочь? Вы не будете выступать единым фронтом? У вас разные взгляды на предмет?

– Да, я была права насчет твоего бизнеса, его надо продавать, это занятие не идет тебе на пользу. Когда мы познакомились, ты был куда воспитаннее, не позволял себе перебивать собеседника, особенно женщину.

Я переобулся и равнодушно прошествовал мимо жены.

– Еще одно новшество, – заметила она, – ты поворачиваешься спиной к тому, кто с тобой разговаривает. Твои ресторанные хабалки научили тебя таким манерам?

Оскорбительное слово больно резануло меня, но я сдержался и, вместо того чтобы высказать то, что уже было готово сорваться с языка, жестом позвал жену в гостиную.

– Ну что ты, извини, просто я искал место, где нам будет удобнее поговорить. Я даже думаю открыть по этому поводу бутылочку медока, не возражаешь? Это же твой любимый сорт, ты не изменила своих пристрастий?

– Можно подумать, что мои пристрастия имеют для тебя какое-то значение, – процедила Рита.

– Некоторые – да, пожалуй, – сказал я, доставая бутылку красного вина из буфетного шкафчика. Я разлил вино по бокалам.

– Так, значит, ты считаешь мой бизнес плебейским? Почему же все эти годы ты снисходила до того, чтобы пользоваться теми немалыми плодами, которые он приносил?

– Боже мой, ты пал еще ниже, чем я надеялась! – всплеснула руками Рита, – Ты, как говорили раньше, попрекаешь куском хлеба тех, кого обязан обеспечивать как муж и глава семьи?

– Мне кажется, я никогда не пренебрегал своими обязанностями мужа и главы семьи, – ответил я, – а вот насчет того, кому и что я должен, я тебя сейчас сильно удивлю. Я пересмотрел свою жизненную позицию и считаю, что я никому ничего не должен. И никому ничем не обязан. И все ошибки, которые я совершил в жизни, связаны именно с этим – с моим неверным пониманием того, что и кому я должен.

В этот момент прозвенел звонок входной двери. Кто-то из наших, придется открывать. На лестничной клетке стояла бледная, совсем потухшая Наташа в черных джинсах и такой же водолазке.

– Сегодня девять дней, как нет Алекса, – тихо произнесла она, – зайдите, нужно помянуть по нашей традиции. Не знаю, как там у них было положено, я не спрашивала, какой веры он придерживался.

Я вернулся за Ритой, хотя во мне с каждым мгновением нарастал гнев. Она будет поминать моего сына? Она, которая… Застрелила его? Я снова вернулся к назойливой мысли о том, что не представляю себе, где Рита могла бы научиться стрелять. Хотя нажать на курок – дело не такое уж и хитрое. Но эту функцию мог исполнить и ее сообщник, или любовник, ради которого она покупает дорогое бельишко, которое не надевает при мне. Наемник, в конце концов. Меня передернуло от самой мысли о том, что она будет поднимать рюмку и делать скорбное лицо, но я ничего не сказал. Нельзя было давать ей понять раньше времени, что я все знаю, иначе мне уже никогда не добиться своей цели.

В квартире Наташи уже были родители, Артем и Виталик.

– Мне только сегодня пришло в голову, что ведь девять дней, – сказала Наташа, – время летело как в тумане. До Алисы я не дозвонилась.

– Сейчас я попробую, – пообещала Рита.

Мы сели за стол, накрытый, как и положено на поминках, без кулинарных излишеств. Картошка с селедкой, куриные котлеты, блинчики.

– Сейчас и Алиса подойдет, она тут рядом, – сообщила Рита, возвращаясь из прихожей, где говорила с дочерью по телефону.

Никто не вставал и не произносил поминальные речи, мы просто опустошали рюмки, закусывали, спрашивали Наташу, не сообщили ли следователи что-то новое, роняли дежурные фразы о том, какой страшной и непредсказуемой стала жизнь. Никто не знал Алекса близко, мы не понимали, о чем говорить. Алиса пришла, когда темы были уже почти исчерпаны. Дочь сосредоточилась на своей тарелке, но вдруг зашмыгала носом, и я видел, что она еле сдерживается, чтобы не разреветься по-настоящему. Глядя на нее, заплакала Наташа. Мама подсела к ним, обняла обеих, поцеловала по очереди, стала шептать что-то утешительное. В общем, пора было собираться по домам.

– Хочешь, я тебе помогу с посудой? – спросил я сестру, только чтобы не идти прямо сейчас домой.

– А вы разве уже уходите? – подняла на меня красные мокрые глаза Наташа.

– Твоему кузену нужно объясниться с дочерью, – вдруг заявила Рита, – он, видите ли, решил разрушить семью, надо, чтобы хотя бы ребенок понимал, в чем причина его решения.

Мама громко охнула, папа промолчал. Виталик метнул в меня молниеносный взгляд и отвернулся.

– Здесь не время и не место, – сухо сказал я.

– А я и не предлагаю объясняться здесь, – выдавила Рита, – но надеюсь, ты пройдешь в свою квартиру и объяснишься с дочерью. Ты должен…

– Я никому и ничего здесь не должен! – неожиданно для самого яростно рявкнул я. – Я всю жизнь был кому-то что-то должен! Я вечно подстраивался под чьи-то представления. С этим закончено раз и навсегда. Я буду жить так, как я считаю нужным, и вкладывать в понятие долга то, что я подразумеваю под этим словом.

– Бунт на корабле? – выдавила Рита, и я понял, что она уже слегка пьяна.

– Ты еще не знаешь, что такое бунт, – заключил я, вставая со стула, – пойдем, Наташа, я помогу тебе с посудой. Я сам все сделаю, просто покажи, где у тебя что лежит.

С этими словами я вышел из комнаты, предоставив гостям самим принять решение, когда расходиться по квартирам.

– Что это на тебя нашло? Это правда? Ну, насчет семьи? Вы разводитесь? – Наташа появилась в кухне минут через пятнадцать, когда я с грехом пополам уже вымыл жирные сковородки.

– Что-то вроде того, – буркнул я.

– Странно, вот о ком бы не подумала, мне вы казались такой сплоченной семьей, – пожала плечами Наташа, – ладно Виталик с Викусей, но вы… Не ожидала.

– А что Виталик с Викусей? – резко обронил я, до меня только сейчас дошло, что жены брата не было на поминках, и о ней никто не спросил, как будто никто ее и не ждал.

– Ну как… они же уже одной ногой в разводе, – пояснила Наташа, – я это имела в виду.

– Как это одной ногой? – Я никак не мог осознать то, что мне говорят русским языком.

– Ты что, не знаешь, что ли, Жень? Не может такого быть. Это ведь давно уже.

– На Новый год они были вместе, Викуся же отмечала вместе с нами, ты разве не помнишь?

– Была-то да, но это уже только так называлось.

Тарелка выпала у меня из рук, но не разбилась, Наташа успела ее подхватить.

– Да что ты, в самом деле? Неужели Виталик тебе ничего не сказал?

– Нет. – Внутри у меня оборвалось что-то важное, но я никак не мог понять, что именно. – Что ты об этом знаешь? А то со мной тут, как я посмотрю, не слишком делятся.

Наташа предупредила, что информирована не лучше других, помялась, но все же рассказала. Где и как Викуся подцепила своего пожилого олигарха, Наташа не знала, да и никто другой, скорее всего, тоже. Разве что Виталик, если она ему в итоге все рассказала… Остальным в доме известно только то, что ее олдфренд, как называют его в доме, владелец какого-то бурно развивающегося производства по выпуску мучных изделий и кондитерки. Предприятие успешное, денег у папика куры не клюют. С женой разведен, взрослые дети вполне обеспеченные люди и давно живут за границей. «Олду», как называет его Артем, за шестьдесят, у него шикарная, почти двухсотметровая квартира с камином и панорамным видом на водохранилище в центре, уютный загородный дом с участком. Что еще нужно такой даме, как Вика?

– Жень, да ты объясни, почему ты так расстроился? – не могла взять в толк Наташа. – На тебе прямо лица нет. Давай я сейчас заварю брусничного чаю, мы с тобой выпьем еще по рюмочке, ты успокоишься. Я не думала, что ты так серьезно все воспримешь. Может, не стоило тебе говорить… Просто я полагала, что ты знаешь.

– Да стоило, Наташ, стоило говорить. – Я вскочил со стула и принялся ходить по кухне, пытаясь успокоиться. – Если у брата рухнула семья и он при этом спокоен и здоров, то мне уж тем более по фигу. Какое мне дело, с кем живет и кого доит наша Викуся? Она охотница за бабками, это дураку ясно, она даже за меня пыталась приняться в свое время, только я очень быстро это пресек. Насчет нее обманываться трудно. Мне непонятно, почему Виталик мне ни о чем не рассказал.

– Может, ему неприятно…

– То, что приятного мало, это да, но мы с ним раньше делились и проблемами, и ничего, это было вполне в традициях нашей семьи. Более того, он уже вывалил на меня такое количество своих неприятностей, что его жизнь вся как будто только из них и состояла. Он ведь на днях у меня был, мы пили виски, разговаривали, и он не сказал ни слова. Ни единого! Почему-то промолчал и папа. От мамы, у которой вообще вода в одном месте не держится и ей обязательно нужно быть главным поставщиком семейных новостей, я тоже ничего не услышал. Понимаешь? Ни одного слова! Ну ладно, с Артемом мы сейчас не очень ладим, но мои-то бабы могли мне рассказать, или они тоже ничего не знали?

– Твои знали, – добила меня Наташа. – Я как-то заходила к родителям, там была твоя Рита, и она как раз рассказывала, что видела Викусю с ее олдфрендом где-то вместе. На какой-то презентации, что ли. Говорила, что он весьма представителен и ухожен, хотя выглядит не моложе своих лет. Еще заметила, что Викуся была в бриллиантах и якобы разодета в пух и прах.

– Значит, она их видела, но мне не сказала ни слова. Я не знаю ни о чем, что происходит в этой семье. Ко мне обращаются, только когда требуются деньги, больше я ни на что не нужен.

Наташа вздохнула, уселась напротив, посмотрела мне в глаза.

– Но ведь ты сам это допустил, Жень.

На это ответить мне было нечего.

Я спускался к родителям, очень надеясь на то, что у них в гостях случайно не окажется Виталика. Мотя зашелся радостным лаем еще до того, как я позвонил в дверь, стало быть, папа не гуляет с собакой, а сидит в своем кресле. Если бы еще повезло не застать у них брата… Но в квартире было тихо, если не считать веселого рыка Моти, который бросился ко мне, надеясь на развлечения. Когда он слишком разыграется, унять его трудно, но пес реагирует на ласку – стоит взять его на руки и почесать между ушками, и он становится спокойным и умиротворенным, правда, почесывание должно быть непрерывным, иначе прыжки выше своего скромного собачьего роста и призывный рык последуют незамедлительно. Пришлось взять Мотю на руки. Мама посмотрела на меня вопросительно и как-то виновато, навязываться в компанию не стала. Я не хотел задавать ей вопросов: Ксения Алексеевна, за долгую трудовую жизнь в доскональности изучившая науку политеса, никогда не ответит на вопрос одного сына, если это будет противоречить интересам другого. Папа, как всегда, сидел в своем кресле. Он был печален, мне даже показалось, что он плакал.

– Ты гулял с Мотей? – спросил я. – Может, мне с ним сходить?

– Нет. Мама сейчас собирается на улицу. Пусть пройдется, ей полезно.

– А тебе не полезно? Хочешь, сходим вместе?

– Завтра. Я наверстаю свое завтра. Тебя что-то обидело, сынок?

– А как ты думаешь, пап? Я сейчас узнал, что Виталик разводится с женой, но я самый последний в доме, кому рассказывают об этом. Я просто хочу понять принцип. Почему, когда кому-то нужны деньги, я узнаю об этом в первую очередь, если у кого-то случаются проблемы – тоже. Обо всем остальном мне не говорит никто, словно меня просто не существует. Как это понять, отец? Кто я для вас для всех? Просто кошелек с бабками и визитными карточками на всякий непредвиденный случай?

Папе был неприятен этот разговор, но он ответил:

– Может, он просто стеснялся тебе это сказать?

– Чтобы Виталик чего-то стеснялся в этой жизни, пап? Не смеши меня! Я ни на одну секунду в это не поверю.

– Но ты же у нас главный, ему могло быть просто неудобно.

– Пап, ты сам веришь в то, что говоришь? Почему он скрывал тот факт, что купил Артему машину, я понять могу – он слишком часто у меня побирался, делая вид, что доедает последний хрен без соли. Но почему он скрыл такие важные изменения в своей личной жизни?

– Стеснялся… – промямлил отец.

– А перед всем домом не стеснялся? Все знают! Все, кроме меня!

– Может быть, причина в том, что Вика не первая начала это… ну как правильно сказать-то… прелюбодеяние? Может, он дал ей повод вести себя подобным образом? Кто знает, на какую сторону его занесло, а она узнала, отреагировала…

– И это послужило причиной того, что наш Виталик вдруг стал стеснительным и стыдливым? Да он всю жизнь ей такие поводы давал, как я предполагаю. Не уверен только, была ли она в курсе.

– Ну вот видишь… Может, он боялся, что ты начнешь исправлять ситуацию и она расскажет тебе правду. Может, он этого не хотел?

– Да с какой стати я полез бы в чужую семью исправлять ситуацию, пап? Какое я имею на это право?

– Женик, я ни в чем перед тобой не виноват. А если все-таки виноват, то прости. Просто он просил не говорить, и я молчал.

В этот момент мне стало так жалко папу, что я устыдился своего допроса, поцеловал его в макушку и позвал Мотю гулять.

Мы бродили очень долго, пока чертов пес не нарыл где-то чужую какашку и не измазал себе все лапы. Я поволок его домой, позвонив предварительно маме, чтобы она ждала нас в весьма неприглядном виде. Ксения Алексеевна открыла дверь со словами:

– Не смей опускать собаку на пол, я только что все вымыла. Сами обкакались, сами и отмывайтесь. За этим засранцем вообще-то следить надо.

Я исступленно оттирал собачьи лапы, брюшко и подозрительно пахнущую морду, потом тер Мотю полотенцем и сушил феном. Наконец, пес изнемог, сделал вид, что уже почти спит, и стал зевать во всю свою маленькую, но зубастую пасть. Я отпустил его на свободу, и он немедленно определился на свое уютное ложе, схватил острыми зубками теплое собачье одеяло, порычал на него, чтоб слушалось, натянул на себя и исчез с моих глаз.

Поднимаясь к себе, я понимал, что заснуть мне сегодня вряд ли удастся.

Собственно, что меня так выбило из колеи? Что Рита за моей спиной оценивает мое имущество, щедро ссужает денежками моего брата, прячет в глубине своего шкафа новое белье, которое никогда не надевает при мне? Что брат использует меня как кубышку, в которую всегда можно запустить лапу, но не делится со мной событиями своей жизни – ни радостными, ни печальными? Не случись покушения, будь жив Алекс, наверное, я бы ответил себе: да, меня задевает именно это. Что меня используют, что я для них не близкий человек, а некая мошна, которую можно успешно трясти. Я вспомнил, как моя родня пыталась развести меня на поездку в Зимбабве, и мне стало невероятно стыдно за них за всех. Ладно, дети еще глупые, однако у них все-таки хватает соображения устраивать свою жизнь таким образом, чтобы делать все, что заблагорассудится, и самим не отвечать ни за что. Они считают, что старшие им должны по определению. Что любой их каприз будет удовлетворен, всякая идиотская выходка прощена, а серьезный проступок – урегулирован. И это не просто юношеское легкомыслие, это уже мораль, жизненный принцип: с меня никакого спроса нет, но мне должны все. Они еще не понимают, что жизнь может заставить их пересмотреть основы такой ущербной морали в тот самый момент, когда тех, кто им должен, не окажется рядом или они ничем не смогут помочь. А может, не захотят. Ладно, пусть детей научит опыт. Но взрослые? Как незаметно и гладенько Рита успела стать такой! А ведь она росла в интеллигентной семье, ее родители – заслуженные люди, которые прожили прекрасную профессиональную жизнь. И когда мы с ней только познакомились, она была неизбалованной, искренней девочкой. Или мне только так казалось? Когда меркантильность и эгоизм задавили в ней все прочие чувства и качества? Когда Виталик из милого и веселого обалдуя превратился в расчетливого, скрытного и совершенно чужого мне, по сути, человека? Почему я не замечал, как происходит этот процесс, ведь такое превращение – вопрос далеко не одного дня. Неужели я был настолько поглощен своей работой, что не видел ничего вокруг? Хотя справедливости ради надо заметить, что те самые дела, которые меня так занимали, были не только моими, точнее, служили не только мне, драгоценному. Еще точнее, мне-то самому как раз не удалось реализовать и половины того, ради чего, по моему мнению, стоило работать, как проклятому, и богатеть. На моих отказах от собственных желаний, на моей покладистости и доброй воле держалось все семейство, которое сумело сломать мне хребет с такой снайперской точностью, что я этого даже не заметил. Снайперской…

Опять в мозг вонзилась уже посещавшая меня мысль: где же все-таки Рита научилась стрелять?

Я проверил почту, отвечать на деловые письма не хотелось, не варили мозги, полистал «Фейсбук». Ничто меня не интересовало, продуктивной идеи не было, и как ее нащупать, я понятия не имел. Пока я ползал по страницам, отметил, что разные региональные сайты обмусоливают и одну и ту же новость: хулиганские беспорядки в поселке Соловьи. Скандальная возня вокруг этого живописного местечка вообще-то началась давно, еще прошлым летом, когда владельцы дач, расположенных в поселке, ограничили доступ к реке посторонним, что, строго говоря, было совершенно незаконно. Изначально этот участок был выделен двум творческим союзам: композиторам и театральным деятелям. В те времена, когда это событие имело место, сочинителей музыки было раз-два и обчелся, зажиточных театралов, готовых освоить загородную дачу, только чуть больше, поэтому к числу пайщиков присоединили еще и архитекторов, которые тогда не так заматерели и забурели, как сейчас, но все же понимание, как построить приличную и недорогую дачку, уже имели. Моя ушлая Ксения Алексеевна затесалась в творческое сообщество, видимо, на правах нужного человека из администрации, и она там была такая не одна. Со временем в Соловьях как-то незаметно возник весьма необычный поселок. Поскольку люди, его населявшие, в основной массе были творческой интеллигенцией, дачки получились одна интереснее другой. Это были не вычурные богатые загородные дома, какие сейчас окружают город со всех сторон, а небольшие, но очень миленькие домики, этакая лесная сказочка, притаившаяся на берегу речки вдали от модных мест, которые в двухтысячных стали осваивать нувориши. Соловьи были особенно хороши своим расположением: совсем рядом с городом и даже больше – самым удобным и «непробочным» выездом из него. Неподалеку река впадала в водохранилище, но в Соловьях вода еще была чистой, здесь можно было безбоязненно ловить рыбу и купаться. Но даже и без того в поселке было хорошо. Девственная природа, которой не совсем ровный рельеф местности придавал диковатый вид, затейливые тропинки, ведущие к крошечным уединенным пляжикам. Со временем контингент в Соловьях расширился, появились более добротные, дорогие дачи, но окружающий пейзаж оставался таким же неповторимым и прелестным, что и раньше.

В молодости я иногда воровал ключи у родителей, и мы с Борькой наведывались туда с девчонками и выпивкой. Когда появилась Аля, компания мне стала уже не нужна, и иногда мы с ней бывали там, если я точно знал, что у родителей нет в планах посещения дачи. Уже потом, когда я начал хорошо зарабатывать, я усовершенствовал наш летний домик в соответствии с пожеланиями папы, который безумно его любил. Обложил кирпичом, заказал удобную внутреннюю перепланировку, достроил второй этаж и широкую просторную террасу, переделал окна, поставил красивые рамы, и в итоге наша летняя дачка стала похожа на кукольный домик с рождественской открытки, только очень крепкий и добротный. Высокие тонкие березки шелестели на ветру и оглаживали своими ветвями стекла окон с видом на речку. Соловьев, благодаря которым поселок получил свое название, здесь уже не было, но рядом с нашим домиком жила семья ястреба-перепелятника, а вокруг сновало столько птиц, которых не увидишь в городе, что глаза разбегались. К сожалению, я их совершенно не различал, кроме того самого ястреба, которого я знал «в лицо». Он, мерзавец, сожрал белого голубя, которого в Соловьях все любили, и я сумел его сфотографировать на месте преступления. Потом оказалось, что такие ястребы-перепелятники появились даже в городе и успели стать героями газетных репортажей.

Мне нравилось в Соловьях, но Рита, как всегда, не разделяла моих вкусов. Ночевать на даче? Увольте! Даже если домик будет полон гостей, а въезд в поселок уже давно надежно охраняется. Поэтому мы приезжали в Соловьи жарить шашлыки и дышать воздухом, но ночевать не оставались. А какой смысл в таком отдыхе, если после веселой и сытной вечеринки надо не заваливаться в теплую кроватку, а вызывать такси и ехать в город? Один раз Рита ухитрилась не по-детски испортить нам настроение. Помню, Борька наловил жирных карасей, которые на поверку оказались карасихами, с брюшками, под завязку забитыми икрой. На мой вкус, икра карася – самая вкусная, никакая из всех речных рыб не может похвастать такой бесподобной икрой. Пока мы с другом чистили и готовили карасей, Борькина жена поджарила ее, и это было так вкусно, что просто захватывало дух. Воздух опьянял, птицы устроили такую веселую какофонию, что закладывало уши. Казалось, все заботы и проблемы растаяли в этом насыщенном запахом листьев воздухе. Нам было так хорошо, что мы в итоге напились до того состояния, что стали петь песни про Ленина. К полуночи всех сморило, и я распределил комнаты и выдал всем теплые одеяла. Стоит ли упоминать, что Рита категорически отказалась ночевать в доме? Тогда первый раз в жизни мне захотелось ее ударить. Естественно, я этого не сделал, мы просто подождали, пока все заснут, и уехали в город. А наутро я проснулся в шесть утра, вызвал такси и поехал в Соловьи, чтобы никто не испугался от того, что хозяин отсутствует. Виталик с Викусей тогда тоже были с нами. То есть в одном домике было трое здоровых мужиков, спрашивается: чего испугалась Рита? Почему она не боится спать в бунгало на морском курорте, совершенно не будучи уверенной, что на территорию отеля не может проникнуть посторонний? Это была уже не фобия, даже не принцип, а банальное упрямство и желание любой ценой сделать по-своему. Почему я тогда пошел у нее на поводу? Почему не вызвал ей такси и не отправил домой одну? А ведь надо было сделать именно так.

На сегодняшний день обстановка в Соловьях накалилась. Владельцы дач наняли охрану и поставили шлагбаум, через который не могли проехать к реке посторонние машины. Для того чтобы это действие получило статус законного, нужно было оформить документы о статусе самого поселка, но это собственники дач осилили. Причина была самой банальной – на берег реки стали съезжаться компании, которые включали музыку на такую громкость, что о сне в поселке и мечтать было нечего. Пляжики оккупировало хамье, которое оставляло после себя непотушенные кострища, разбитые бутылки, пакеты из-под соков и упаковки от всякой прочей снеди. Местные выставили урны для мусора, но это не помогло: хамье беспощадно замусоривало берег реки, который потом приходилось чистить по очереди, устанавливая дежурства. Люди, которые берегли свой оазис как зеницу ока, были в шоке от такого варварского отношения к природе. Потом вандалы стали бить птиц, а также и стекла в дачах, где не горит свет. Это надо было как-то остановить, и собственники поставили шлагбаумы на всех подступах к поселку. Начался скандал. Возмущенные горожане писали жалобы о том, что их лишают выхода к водоему, местные выступали против них чуть ли не с вилами. И вот именно сейчас, перед долгими майскими праздниками, конфликт в Соловьях вошел в стадию очередного обострения. На сей раз жители поселка рассказали журналистам о том, что некие вандалы рассылают собственникам дач письма, в которых предупреждают: если проход к реке не станет свободным, поселок выгорит дотла.

«А ведь как удачно, что это происходит именно сейчас», – подумал я и посмотрел на часы. Была половина двенадцатого, но Борьке звонить можно, тем более учитывая мои исключительные обстоятельства.

– Борь, ты прости, что так поздно, но я завтра буду определяться на самоизоляцию… – начал я.

– Только этого не хватало! – прервал меня друг. – Температура высокая? Кашель сильный? Нюх потерял?

– Со мной все в порядке, – поспешил успокоить его я, – это версия для узкого круга лиц. Я поеду в Соловьи, посижу там. Типа изолируюсь.

– И чего ты хочешь добиться? – еще больше встревожился Борька. – Чтобы тебя там прикончили по-тихому?

– Никто меня не прикончит, – твердо ответил я, – просто мне нужно каким-то образом инициировать события, иначе я могу оказаться застигнутым врасплох, а так будет куда хуже.

– Ты большой мальчик, надеюсь, знаешь, что делаешь.

– Знаю. Нужно, чтобы ты мне немного помог. Помнишь, ты говорил, что у тебя есть знакомые в частном детективном агентстве? Сможешь ты их поднять в экстренном порядке? Срочность заказа будет оплачена.

– Смогу, наверное, если там все живы-здоровы.

– Пусть завтра кто-то из них подъедет ко мне, я дам ключ от Соловьев, адрес и подробные инструкции.

– Есть, сэр! – буркнул Борька. – Это все?

– Не совсем, позвони мне завтра часов в девять утра и не обращай внимания на то, что я буду тебе плести.

– Туманно, – заметил Боря.

– Я маякну тебе эсэмэской, когда пора будет звонить.

– Будет сделано, теперь все?

– Пока да, – сказал я и нажал отбой.

Борька нашел детективов, видимо, сразу после моего вчерашнего звонка, потому что парнишка из агентства позвонил мне, когда еще не было и семи. Я тихонько прошмыгнул на улицу, предельно четко проинструктировал его и вернулся к себе в кабинет, где провел ночь.

Рита, как я и ожидал, выплыла в кухню в девять утра, стала возиться с кофемашиной, а я маякнул Борису и пошел ставить чайник. Жена явно не была настроена на эскалацию конфликта, довольно мягко ответила на мое приветствие и собиралась что-то сказать, когда заиграла моя трубка.

– Да, Оксана, – ответил я и выждал короткую паузу, чтобы продолжить, – не могу сказать, чтобы очень хорошо, болит горло, хотя я вроде бы не простужался. Я помню, но слегка сомневаюсь в своем здоровье. Так что встречи по вопросам продажи сегодня на тебе. Ты ситуацией владеешь, просто объясни, что я плохо себя чувствую. И потом мы не торгуемся, поскольку и так дешево. Ладно, может, я еще и не заболел, сейчас выпью чаю с медом, померяю температуру и решу, поеду ли в офис. Если просто недомогание, то, конечно, я буду. Запахи пока чувствую, вот жена кофе варит, обоняю вроде бы. Ну ладно, пока, спасибо.

Произнеся эту впечатляющую тираду, я отыскал белый мед, положил себе на блюдце и уселся за стол, чтобы намазать его на изрядный кусок батона.

– Ты все-таки продаешь бизнес? – не выдержала Рита.

– Подумываю, – уклончиво ответил я.

– То есть вчера ты заявил мне о разводе, а сегодня я узнаю, что ты продаешь свое имущество? Это так надо понимать?

– Не драматизируй, – ответил я и встал, чтобы налить чай в большую чашку, – и вообще, ты странная какая-то. Я же не спрашиваю тебя, куда ты тратишь деньги, которые находятся на твоем счету. Кому ты ссужаешь или даришь крупные суммы. Или твои деньги не подлежал разделу как имущество, нажитое за время брака, а?

Рита вспыхнула. За долгие годы совместной жизни я ни разу не видел, как она краснеет, и даже не подозревал, что у нее есть такое свойство.

– Ладно, не буду тебя смущать, неважно себя чувствую, пойду немного полежу.

Рита поняла, что я каким-то образом получил доступ к информации с ее банковской карты, может, даже вспомнила про якобы оброненный телефон, и теперь не знала, что мне ответить, готовых аргументов у нее не имелось. Да я в них и не нуждался. Мне было важно, чтобы она заподозрила меня в желании сбросить свои активы – этот процесс контролировать она никак не сможет. Разговаривать при ней якобы с моей заместительницей Оксаной было слишком топорно: человек, который хочет скрыть факт продажи имущества, никогда не станет вести подобные переговоры из дома, да еще и в присутствии жены. Но другого способа поставить ее в известность я не придумал и решил: пусть она считает, что это моя бравада, что я хочу ее лишний раз позлить. Пусть думает, что бунт на корабле вошел в кульминационную стадию и у нее совсем нет времени на раздумья и урегулирование вопроса иным путем. Хотя каким другим путем-то? Расстрелянное зеркало до сих пор хранится в моей кладовке. А тело моего сына Алекса скоро будет выдано его родственникам для захоронения. Вот вам и другие пути. Их нет. Их никто не искал.

Я решил объявить о своей самоизоляции еще до того, как Марго уйдет на работу, и около десяти утра сказался совсем больным, напялил маску и объявил, что хотел бы исключить вирус. Изображая крайнюю слабость, я послал жену к родителям, чтобы она взяла у них ключи от дачи в Соловьях.

– У тебя же были свои, – заметила Рита.

– Были, и сейчас где-то есть, но где именно, вспомнить не могу, а искать нет сил. Если ты торопишься, я схожу сам.

– Не надо, я сбегаю, – слишком, на мой взгляд, торопливо ответила она, – но зачем тебе ехать в Соловьи? Побудь пока в кабинете.

– Ну да, тоже мне самоизоляция, – скептически ухмыльнулся я, – а туалет, а ванная? Есть же места общего пользования. Нет, я поеду, не хватало еще, чтобы тут все из-за меня заболели.

– А если тебе станет там плохо?

– Я позвоню.

– А чем ты будешь питаться?

– Из ресторана привезут. Собери мне пока сухой паек: чай, мясные упаковки, сыр, галеты, положи остатки белого меда, еще что-нибудь… А потом мне привезут что-то горячее.

– Ладно, полежи, я сейчас сделаю.

Рита протянула руку пощупать мой совершенно нормальный лоб, но я резко отдернулся:

– Ты с ума сошла? А вдруг это ковид?

Она собрала мне сумку, в которую положила зарядку для телефона, бутылку виски, две литровые бутылки воды, парацетамол на случай температуры, белый мед, вяленую говядину, упаковку черри, сыр и галеты. Сумка получилась тяжелая, я отнес ее в машину, бросил в багажник.

– Пап, только обещай, что ты не заболеешь! – прокричала Алиса, которой мать запретила прощаться со мной поближе.

– Ребенок, я просто на всякий случай, мало ли что… Всем привет, надеюсь, что не заболею и все это ненадолго.

Я помахал девочке рукой и сел за руль.

Глава 5

Погода снова начала налаживаться, в Соловьях пахло весной, верещали птицы, даже небо, которое в последние дни было затянуто тучами, похожими на грязно-серые комья использованной ваты, как-то очень быстро очистилось, предоставив простор для легких облачков, немедленно воспользовавшихся пространством, пригодным для бега наперегонки. В поселке было неспокойно, по пути от шлагбаума мне несколько раз встретились небольшие группы соседей, которые о чем-то возбужденно переговаривались и даже размахивали руками. Здесь что-то затевалось, и как только я приблизился к своему домику, стало понятно, что именно: на перилах веранды меня ждало приклеенное скотчем объявление об общем собрании жильцов поселка. Я распаковался, сделал несколько звонков и пошел к месту сходки, все равно делать мне больше было нечего. Собственники дач собрались, чтобы решить, что в данном случае наиболее эффективно: писать петицию властям, в которой заявить свое право на сохранение живописного уголка природы и его охрану от вандализма поклонников пьяных гулянок на свежем воздухе, или составлять заявление в полицию об угрозах жильцам. Как я понял, компании буйной молодежи облюбовали это место не так давно, благодаря его географическому положению и близости трассы, по которой было удобно добираться и из города, и из ближайших деревень. Когда компании появлялись на пляжах, дачникам в поселке делать было уже нечего: приезжие занимали все пространство, включали рэп на полные децибелы, пили до потери пульса и оставляли за собой горы мусора, бутылки и лужи блевотины. Установка шлагбаумов вызвала протест со стороны «свободных отдыхающих», которые выражали его как умели: то писали письма в редакции газет и электронные СМИ, а то и просто били окна в тех дачах, до которых им было сподручнее добраться. А ведь мне эти беспорядки, пожалуй, на руку.

Я внимательно вглядывался в лица собравшихся, тщетно пытаясь понять, не смотрит ли кто-то на меня с каким-то особым интересом, не следит ли исподтишка, но ничего подозрительного не заметил. Если кого-то ко мне уже и подослали, он сумел ничем себя не выдать.

День я провел в мучительном ожидании, вздрагивая от каждого шороха на веранде, от шума, который производили птицы, перебирающиеся от дерева к дереву по своим птичьим делам. Если у шлагбаума раздавался автомобильный сигнал, мне казалось, что это приехали по мою душу. Умом я понимал, что, когда в поселке неспокойно, активисты ходят по домам, чтобы подписать заявления у тех, кто не был на сходке, вряд ли ко мне кто-то сунется по светлому времени суток. Любой посторонний человек на фоне борьбы с чужаками будет особенно заметен. Разве только приедет не чужой… Но тот, кто здесь бывал раньше, тем более не останется без внимания, если не торчит в Соловьях целыми днями. Нет, вряд ли гости могут нагрянуть ко мне до наступления темноты.

Я не отлипал от окон, выходил на крылечко, прохаживался вокруг дома, не выпуская из рук телефон – ждал, когда позвонит Рита, чтобы справиться о моем здоровье. По всем моим расчетам она должна была это сделать, иначе ей просто не узнать, разболелся ли я и сколько времени еще собираюсь пробыть в Соловьях. Но пришло только сообщение от Алиски в Ватсапе: «Как ты, па?» Я ответил: «Пока не ясно, побуду тут». Для Риты эта информация могла сыграть очень важную роль. Мне-то ничего не стоило напялить маску, изобразить слабость и якобы отбыть на самоизоляцию. Для меня самой сложной частью плана представлялось быстро выйти на частников и проинструктировать их. Но Борька по моей просьбе еще несколько дней назад предупредил своих знакомых, что они могут понабиться в любой момент, так что никакой неожиданности в ночном вызове для них в принципе не было. Поздний звонок и срочная мобилизация – пустяк в сравнении с новым заказом от денежного клиента по двойной гонорарной оплате. При их-то профессии. Рита – другое дело, ей я преподнес сразу несколько сюрпризов: свои туманные мысли о разводе, намерение продать рестораны, так что ее задача покончить со мной окончательно упрощалась тем, что я подсунул ей такую удобную возможность, какой еще долгое время может не возникнуть. Но и определенная сложность тут тоже имелась: действовать следовало быстро, времени на подготовку у нее не имелось. Алекса в парк еще надо было выманить, а я – вот он, в отдельном домике, один, в момент свары между жителями и вандалами, разбрасывающими листовки с угрозами спалить поселок. Считай, на блюдечке себя преподнес. С голубой каемочкой. Кстати, насчет Алекса… В тот роковой вечер он ходил гулять с Мотей без телефона, Наташа с уверенностью утверждает это. А вернувшись, сказал, что ему срочно нужно ненадолго отлучиться. Значит, тот, кто назначил ему встречу, не посторонний человек, Алекс встретился с ним (или с ней) неподалеку от дома, во время прогулки с собакой. Только одним способом можно договориться о встрече с человеком, не используя телефон, – лично. Каким-то образом Рита узнала, кем мне приходится Алекс, и поняла, что в случае моей смерти мальчик будет доказывать, что он мой сын. И при современных методах экспертизы, конечно, докажет. Больше смерти Алексу желать не мог никто. Разве что сама Наташа, в случае если он изменил ей или собирался от нее уйти. Нет, отмахнулся я от нелепой мысли, ее горе было так искренне, так неподдельно… Наташа простая женщина, вовсе не актриса, не могла она так убедительно сыграть. Да и где бы она научилась стрелять, откуда у нее такое умение? И опять назойливым насекомым зажужжал в моем мозгу вопрос, который я задавал себе уже не один раз: а кто научил стрелять Риту?

С этими мыслями я кое-как дотянул до вечера. Когда начало темнеть, мне стало не только тоскливо, но и страшно. А не слишком ли рьяно я ринулся в бой? Не слишком ли поторопился со своими выводами? И вообще – правильны ли они? Ведь с точностью я могу сказать только одно: моему несостоявшемуся убийце, видимо, известно обо мне все, а вот я ничего о нем не знаю. Не сделал ли я непростительную ошибку, скрыв от следствия выстрелы в окно «Матрешки»? Тогда я не хотел выносить сор из избы, но после убийства Алекса должен был переменить свою точку зрения, просто обязан. Почему я этого не сделал? Откуда такая самонадеянность? Несчастный хренов горе-следователь-психолог!

В какой-то момент у меня даже мелькнула мысль по-быстрому собраться и ехать в город, попробовать поспать и назавтра идти к следователю, который ведет дело об убийстве Алекса, как бишь его, смазливого такого, зовут? Артур Анатольевич, что ли? Я уже почти созрел, но что-то никак не давало мне сделать первый шаг в сторону двери. Аля. Я даже зажмурился, чтобы не сойти с ума, настолько реальным мне показался в наступающих сумерках ее образ.

Как-то раз после тренировки мы пошли к ней в квартирку, чтобы принять душ, по дороге взяли бутылку красного сухого. Какого? Мне почему-то вдруг захотелось вспомнить. Это было какое-то каберне, тогда все вина мы называли «шмурдяк а-ля натурель». Мы пришли, искупались, выпили вина, повалялись в кровати, посмотрели новые рисунки, а потом Аля сказала, что ей скучно, мол, наше времяпрепровождение превращается в рутину. И я спер у папы ключ от нашего «соловьиного» домика, чтобы мы провели тут всю ночь. Была ранняя весна, кругом еще высились неубранные сугробы, река за зиму хорошо промерзла, до таяния льда было еще далеко, и Аля, ошалевшая от чистого воздуха, упоительного уединения и коньяка, побежала на лед. Ближе к середине речки, когда кроны деревьев переставали мешать обзору, сияло ночной иллюминацией звездное небо, какого в городе ни за что не увидишь. Аля кружилась, высоко задрав голову, в итоге потеряла шапку, и нам пришлось вернуться, чтобы ее найти. Но разыскать в темноте белую шапку на чистом льду было не так легко, мы стали двигаться к прибрежной каемке, нам и в голову не могло прийти, что там лед кое-где подтаял – то ли ключи били, то ли другие естественные причины стали тому причиной, но моя ничего не подозревающая подруга вдруг провалилась под лед и увязла в прибрежном иле. Прошло какое-то мгновение, как Аля оказалась в прибрежной слякоти почти по бедра. Под теплой курткой на ней был трикотажный костюмчик жемчужного цвета: свитер с хомутиком и широкая длинная юбка. Первую минуту мы оба молчали, потому что не понимали, что делать. Выбраться на берег было не сложно, но что дальше? Я протянул Але руку, она крепко ухватилась, я вытащил ее на твердую почву. В тот момент я представить себе не мог, что сейчас произойдет. Ботинки были полны ила и грязи, новый костюмчик имел вид половой тряпки, которую использовали в солдатских казармах. Я ошарашенно молчал, готовя себя к эмоциональной реакции. И она последовала – Аля сначала хихикнула, потом посмотрела на себя и засмеялась. Она хохотала, пока не выступили слезы, я смеялся вместе с ней, пока она наконец не остановилась и совершено серьезно не сказала:

– А почему тут ныряю только я?

Мы еще долго бегали грязные по берегу, она старалась меня поймать и швырнуть в воду, но я умело уворачивался. В конце концов она удовольствовалась тем, что забросала меня илом из своих ботинок, сделав себе для пары второго грязного поросенка.

Мы еле отмылись, едва согрелись, кое-как удовлетворили ненасытные желания друг друга. Наутро вернулись в город, в Алькину квартиру, где уже надсаживался телефон.

– Джексон у тебя? – затарахтел в трубку Борька. – Куда вы подевались? Его родители ищут.

– Да так, поныряли чуть-чуть, – сказала Аля, устремив на меня неповторимый взгляд своих чудесных разных глаз.

И я понял, что никуда не поеду. Я не знаю, что там думает следствие, но тот, кто убил нашего сына, – это моя проблема, и только я могу ее решить.

Сидеть в пустом доме в тягостном ожидании было невыносимо, и я стал обдумывать план действий. Не самое лучшее время, согласен, что думать об этом следовало заранее, но у меня было оправдание – я не имел ни малейшего представления о том, как будет действовать человек, который явится по мою душу. Я не вооружен, не предупрежден, на моей стороне только неугасимое желание посмотреть в глаза своему врагу…

Наша дача, как и множество других, не избежала участи стать последним приютом для потерявших актуальность детских игрушек, книг, которые не будешь перечитывать, одежды, которая надевается только к шашлычному костру. Я поднялся на второй этаж, в комнатку, где подростком спала Алиса, когда изредка оставалась тут с дедушкой и бабушкой, порылся в шкафу и тумбочке. Был бы у меня мальчик, здесь мог бы заваляться игрушечный пистолет, который в полутемной комнате можно спутать с настоящим, у Алисы же я нашел только огромную куклу и чудовищных размеров мишку, которых она определила сюда в вечную ссылку. Я взял с собой обе игрушки и спустился вниз, стал прилаживать их по очереди на кровати, оценивая, какой из двух монстров лучше сойдет за человеческую голову. У мишки голова была крупнее, такая же, наверное, как моя. Я усовершенствовал конструкцию за счет казана для плова, который надел мишке на голову, Поверх него натянул какую-то старую шапку, та треснула по шву, но это было не важно, зато теперь, если стукнуть чудовище по башке, будет полная иллюзия того, что оглоушили человека, а не мягкую игрушку. Я еще раз сбегал на второй этаж и в стенном шкафу нашел одеяло, приладил его к игрушке, бережно укрыл сверху так, что старое тряпье стало напоминать силуэт спокойно спящего человека. Детский сад какой-то, ей-богу! Если гостья (или гость) станет стрелять, мне мало не покажется, ибо сущность конструкции раскроется сразу же, и вторая пуля достанется мне уже наверняка. Однако, согласно моей теории, пистолет на сей раз использовать не будут – тогда не получится обставить убийство как несчастный случай или как исполнение угроз вандалов, грозившихся истребить местных жителей. А вот если монстра огреют по голове, подожгут дом или откроют газ, чтобы спящий задохнулся, тогда все может получиться именно так, как я и задумал. Мне важно было знать, кто сюда войдет и что именно предпримет – а камеры, которые установили по всему дому ребята из детективного агентства, доделают остальное. Записи послужат доказательством, которое уже не стыдно будет передавать следователю. Или не передавать, а разбираться самостоятельно. Это уже второй вопрос, с этим я пока ничего не решил. Не найдя никакого оружия, кроме молотка для отбивания мяса, я решил, что в критической ситуации это все-таки лучше, чем ничего.

Время текло мучительно медленно, от перенапряжения мне вдруг сильно захотелось выпить. Я потянулся к бутылке виски, которую мне положила в сумку Ритуля. Какая все-таки заботливая у меня жена: сунула в сумку дорогой айриш, зная, что я предпочитаю именно ирландское виски шотландскому напитку. И ведь сорт именно такой, от которого мне отказаться будет сложнее всего. И тут меня посетила еще одна продуктивная мысль. Я взял бутылку, на кухне нашел пустой графин и перелил в него содержимое бутылки, оставив жидкости на дне примерно на два пальца. Из графина отлил еще в стаканчик и обильно сдобрил им одеяло над «спящим» истуканом. В воздухе разлился аромат, который ни с чем не спутаешь. Вошедший в комнату человек подумает, что на кровати мертвецки пьяный человек. То есть я.

На случай если кто-то находится рядом с домом и ждет моего отхода ко сну, а также чтобы отвадить преступника от мысли воспользоваться оружием, я вышел на крылечко, закурил сигарету, что делаю крайне редко, только если выпью лишнего, и изобразил, будто звоню Борьке. Я сообщил воображаемому собеседнику, что чувствую себя нормально и температуры нет, но я изрядно перебрал и смертельно хочу спать. Вот теперь я был готов. Не удержавшись, я все-таки выпил для храбрости стаканчик. Больше было нельзя, могло потянуть в сон, хотя оставшийся виски я все-таки поставил рядом с собой. Пусть будет, вдруг у меня совсем пересохнет в горле. Я уселся на полу, от любого вошедшего в комнату меня надежно закрывал большой обеденный стол с низко свисающей скатертью. Рядом со столом я поставил торшер, в который предусмотрительно вкрутил вынутую из люстры мощную лампочку вместо хилой шестидесятиваттной. Я легко мог бы прямо из своего укрытия включить его сразу, как только мне станет нужен свет.

Скрип половиц на веранде я услышал примерно через час после того, как закончил все свои приготовления. Потом в замке еле слышно провернулся ключ, дверь тихонько открылась, и человек, вошедший в прихожую, замер, прислушиваясь к звукам дома. Хорошо, что я не храплю, и отсутствие характерного звука не могло его (или ее) насторожить. Легкое, едва различимое в полной тишине шуршание – неужели убийца надевает бахилы, чтобы не оставить в доме своих следов? Потом осторожные шаги в сторону кухни… У лестницы на второй этаж шаги стихли: кто-то прислушивался, не раздаются ли какие-то звуки сверху. Но со второго этажа шумов быть не могло никаких, там никого не было. Мое сердце выпрыгивало из грудной клетки, и мне казалось, что мой убийца слышит этот гулкий стук. Шаги становились все ближе. Неужели и правда слышит?

Гостиная на нашей маленькой даче выходит окнами на боковую часть веранды, диван, на котором я обустроил своего болвана, стоит рядом с окнами, а стол, за которым я скрылся, – в другой части комнаты. Чтобы увидеть, кто вошел, мне надо было бы приподняться, но я чувствовал, что еще не время. Приходилось ждать, когда гость (или гостья) приблизится к дивану. Шаги ускорились, устремились в ту сторону, где покоилось благоухающее дорогим айришем чучело, и в следующую секунду раздался оглушительный звук. Не гул, которого я мог бы ожидать от казанка, что прятался под вязаной шапочкой, и не треск, который хотел бы слышать убийца, проламывающий череп спящему человеку. А нечто среднее и странное. После первого удара последовал второй и третий, пока я наконец не встал в полный рост и не включил торшер. Закончив свои манипуляции и, видимо, не поняв природу странного звука, ночной визитер откинул одеяло и застыл над моим несчастным чучелом, пострадавшим в неравном бою. Когда в комнате загорелся свет, он резко выпрямился и повернул в мою сторону совершенно обезумевшее перекошенное лицо. Мое сердце, несмотря на все усилия, так и не выпрыгнувшее из груди, рухнуло в пропасть. Мне даже показалось, что оно вовсе остановилось. Передо мной стоял Виталик, мой брат, человек, которого я меньше всего ожидал тут увидеть.

Глава 6

Не сказать, чтобы Виталик быстро справился с собой, на какой-то момент он замер как загипсованный, не в силах пошевелиться и, кажется, даже вздохнуть. И все же он пришел в себя быстрее, чем я.

– Милые сценки, маленькие розыгрыши, костюмированные вечеринки? – хмыкнул он, покосившись на монстра, лежащего на кровати. – Что ж, остроумно.

Я не мог промолвить ни слова, в горле все склеилось, и мне пришлось сделать глоток виски, чтобы разлепить ссохшиеся нёба.

– Может, и меня угостишь? – спросил Виталик, направляясь ко мне.

– Перебьешься, – ответил я, – не подходи, врасплох ты меня уже не застанешь.

– Врасплох – не врасплох… Какая теперь разница? – усмехнулся Виталик. – Теперь нам по-братски уже не разойтись, сам понимаешь. Надо что-то решать. Дай виски глотнуть, когда ты жмотом-то успел стать.

– Вот что мне и непонятно, братишка, – еле выговорил я, чувствуя полное опустошение, – я ведь тебе никогда ни в чем не отказывал, всегда во всем помогал. И семье твоей, и по работе. За что ж ты меня так ненавидишь?

Виталик продолжал стоять у дивана, в руке его по-прежнему была то ли бита, то ли какое-то другое орудие, я в полутьме плохо видел.

– Здесь у папы в шкафчике всегда стоял коньяк, я, пожалуй, достану, – сказал он невозмутимо, открыл дверцу, пошарил внутри и нашел-таки слегка початую бутылку.

Я понял, что он тянет время, чтобы обдумать, как дальше себя вести – то ли доводить дело до конца, то ли пытаться как-то со мной договориться. У меня тоже имелась цель: мне необходимо было вытянуть из него признание в убийстве Алекса. Наконец он сделал большой глоток из бутылки и спросил:

– Ну так зачем был весь этот детский бал-маскарад? Ты ведь знал заранее, что я приду, так посадил бы засаду. Я уже был бы в наручниках. А ты зачем-то чучелко нарядил, а ведь взрослый мальчик вроде бы.

– Во-первых, я не знал, кто придет, во-вторых, ты мне не ответил. Хотя бы теперь я имею право знать почему? Почему ты меня ненавидишь? Когда это началось? С чего?

– С дедушкиного альбома, братишка, – не задумываясь, ответил Виталик.

– Но это было дедово решение и его собственное имущество, он мог распоряжаться им как пожелает.

– А кто спорит? Но он пожелал обеспечить именно твою жизнь, разве нет?

– А ты не подумал о том, что когда дедушка дал мне денег, у нас с Борькой уже был готов проект, мы уже влезли в этот ресторан, его брат оказал нам юридическую помощь, наша мама помогла кое-какими своими связями, и с Борькой мы вложились пополам, а не только за счет нашего деда. Я взял деньги не просто так, а под конкретную идею, под бизнес-проект, который понимал, как реализовать.

– Если бы у меня были деньги, может, и я нашел бы себе подходящий проект, – парировал Виталик.

– Ты сам знаешь, что это не так. – Во мне начал закипать гнев. – Благодаря нашей с Борькой комбинации мы влезли в этот бизнес малыми средствами. Дедовских денег никогда не хватило бы, если бы мы хотели что-то купить по рыночной стоимости. Это была наша затея, своя задумка, а какие идеи были тогда у тебя? Как пробухать как можно больше денег и перетрахать как можно больше телок? Ты пил, гулял, менял баб. На что теперь обижаться? Пока ты жрал водку, я пахал в этом ресторане круглые сутки, ничего себе не покупал, питался пирожками. Тебя устроил бы такой режим работы? Ты всю жизнь искал, как бы так пристроиться, чтобы поздно вставать, вволю пить, никому не подчиняться и при этом иметь много денег. Так разве не я давал тебе эти деньги, хотя совершенно не был обязан это делать?

– Ты был обязан, и сам знаешь это.

– Ты хочешь сказать, что я должен тебе дедушкин альбом?

– А разве нет?

– Ну раз так, давай подсчитаем, сколько денег я на тебя потратил только за последние годы, никакой дедушкин альбом, умноженный в десятки раз, столько бы не стоил.

– Да разве дело только в тех деньгах?

– А в чем? В чем тогда?

– В том, что ты все эти годы строил из себя благодетеля и вершителя судеб. Хочу – дам денег, не хочу – не дам.

– Но разве это не логично? Речь-то о моих деньгах, разве не мне ими распоряжаться? А судьбы-то ваши тут при чем? По-моему, у нас каждый сам за себя решал, как ему жить.

– Да, но тебе нравилось нас унижать, показывать, кто в доме главный, – гавкнул Виталик, – когда Викуся просилась к тебе на работу, почему ты ее не взял? Зачем швырнул о стену Артемкин айфон?

– Ты еще спроси, почему я не повез вас всех в Зимбабве, – парировал я, – и тогда я отвечу, что твой сын неблагодарный хам. Я слышал, как он назвал меня жмотом, и мое терпение лопнуло. Однако после этого я выручил твоего безмозглого отпрыска из плохой истории, или про это ты уже забыл? Или я еще должен отчитаться, почему не беру на работу людей, не имеющих ни опыта, ни представления о той сфере, в которой они собираются занимать руководящие должности? Нет уж, это мой бизнес, я строил его много лет, и только я решаю, как он будет устроен и кто в нем станет работать.

– Ну это мы еще посмотрим, сможешь ли ты завтра что-нибудь решать…

Я пропустил это замечание мимо ушей, было рано выводить беседу в финальную стадию.

– Я понял, что чем больше я для тебя делал, тем сильнее ты меня ненавидел, потому что ты понимал свою беспомощность и никчемность, – я сознательно пошел на обострение, – но за что ты убил мальчишку? Он-то что сделал тебе плохого? Ты боялся, что он будет претендовать на мое наследство? Но так ведь и ты его не получишь, Алекс-то чем тебе помешал?

– Мальчик был слишком любопытен, – спокойно объяснил Виталий, – и в тот вечер, когда у нас погас свет… Ну ты понял, о чем я… Он тогда видел меня возле ресторана, потому что дурачок ждал тебя с работы, созрел, видимо, чтобы объясниться и рассказать, кем он тебе на самом деле приходится. Я думал, что ты вот-вот заявишь или уже заявил, поэтому решил, что его показания будут лишними. Поэтому решил поговорить с ним тет-а-тет, рассказать, что тебе угрожает опасность, я переживаю и хочу тебя уберечь. Он поверил, глупый был. Но дело даже не в этом…

Виталий замолчал, а я с трудом подавлял в себе желание броситься на него прямо сейчас, чтобы скрутить ему шею.

– Мне просто хотелось сделать тебе больно, – продолжил он, – я хотел, чтобы тебе было плохо. Ведь понятно, что после его смерти ты бы узнал, кем он тебе приходится. Ты бы страдал, а мне этого очень хотелось.

– А ты как об этом узнал?

– В отличие от тебя я знаю обо всем, что происходит в нашем доме, – заявил Виталий, – это ты ничем не интересуешься, кроме своего бизнеса, а вот я предпочитаю вникать в то, чем живут окружающие. Если бы и ты так делал, знал бы много интересного. Думаешь, ты один имеешь ключи от всех квартир, подвала, дачи и всего-всего? Нет, ошибаешься. Я заподозрил Алекса еще тогда, когда зашел зачем-то к Наташе и увидел твой портрет на его тумбочке. Это Наташа тебя не узнала, но я-то похожие рисунки видел много раз еще в юности, когда ты крутил любовь с этой своей разноглазой девицей. А потом я просто дождался, когда их обоих не будет дома, и поставил все точки над «i». Я был уверен, что и ты скоро обо всем узнаешь.

– И ты мог хладнокровно убить человека только для того, чтобы сделать мне больно?

– Ну не только, я же тебе объяснил. Я не хотел, чтобы мальчик разговорился, когда будут расследовать покушение на тебя.

– Но ведь расследования не было, – заорал я, – я не заявил!

– Откуда мне было это знать? – пожал плечами Виталий. – Я просто решил, что следствие медленно работает. Да и вообще ни к чему мне был этот пацан, еще один рот. И так все валится и трещит по швам, а тут еще и сынишка объявился. Перебор.

– У меня просто в голове это не укладывается, ты же чудовище, ты сам это понимаешь? Ну а пистолет-то куда ты дел?

– Спрятал. Рядом с нашей редакцией стоит дом под снос, пока он там, но скоро я его заберу, в водохранилище ему будет надежнее. И я вовсе не чудовище, я человек, который не хочет, чтобы его унижали. Особенно старший брат. И кстати, именно по этой причине я трахал твою жену. Об этом ты, наверное, уже догадался? Она мне сказала, что ты нащупал следы платежей, которые она мне делала.

– Зачем она-то тебе понадобилась? Из-за денег? Не стыдно у бабы брать?

– Ну как зачем? Ты что, смеешься? Богатая наследница, от меня без ума и уже давно, такими женщинами не разбрасываются. И почему стыдно-то? В самый раз. И я не хотел больше просить у тебя, вот и все.

– А Викуся обо всем догадалась, поэтому ушла от тебя? Она вас застукала? Вот почему ты мне не сказал о вашем разводе?

– У Викуси просто терпелка не выросла, она хочет жить хорошо, а ждать не желает, говорит, что возраст не позволяет. Ее можно понять. А ты становишься сообразительным, Джексон, тебе идет на пользу общение со мной.

– Значит, Рита все-таки твоя сообщница? Это она сказала тебе, что я уехал в Соловьи?

– Нет, как ни странно, это я узнал от мамы, – объяснил брат, – она спросила, как я себя чувствую, нет ли симптомов вируса, сообщила, что ты изолировался на даче. А Ритка… Какая она сообщница? Она трусиха, у нее никогда не хватило бы духу. Она на поступок не способна.

– Ладно, братишка, я устал, пора заканчивать, – тяжело выдохнул я.

Виталик молча уставился на меня, принимая решение.

– Можешь не сверкать глазами в мою сторону, – вздохнул я, – все, что происходило в этой комнате, в том числе и наш разговор, записано на видео, и весь материал в режиме онлайн поступает в частное детективное агентство. Ребята сидят в машине поблизости в ожидании наступления опасного момента, следователя уже давно проинформировали, материала и сейчас уже вполне достаточно. Даже то, что происходило в темноте, записано, я в их технике не разбираюсь, что-то там с инфракрасным излучением… В общем, современная техника, хорошая. А уж когда свет появился, сам понимаешь. Что ты на меня так смотришь? Я же не ты: нажимать на курок – это не мой репертуар, я не прибегаю к помощи оружия, привык действовать только законными способами, а другого ты мне не оставил. Так что посмейся в последний раз над детским маскарадом, и будем заканчивать.

Я не успел среагировать мгновенно, замешкался на одну долю секунды, в течение которой Виталий прыгнул на меня и сбил с ног точным ударом кулака в висок. В глазах сразу потемнело, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, брат уже был в наручниках. Кто-то положил мне на голову влажное полотенце, я попробовал шевельнуться, но накатила тошнота, и я снова провалился в небытие. Когда я очнулся во второй раз, метросексуальный следователь уже сидел за обеденным столом и писал протокол. Я был так счастлив его видеть, что даже жалобно заскулил со своего дивана. Частный детектив предупредил меня, что в случае, если мне будет угрожать реальная опасность, нападающий, если таковой посетит мое убежище, будет задержан, а если в ходе просмотра видеозаписи вскроется информация о готовящемся или уже совершенном преступлении, сыщики будут обязаны сообщить в органы правопорядка, и я сразу дал им координаты следователя, который ведет дело об убийстве Алекса. Когда мой брат обрушил биту на многострадальное чучело, они приняли решение о том, что звонить – самое время.

– Мы бы и так задержали вашего брата, Евгений Петрович, – сообщил мне Артур Анатольевич, пребывающий, видимо, в превосходном настроении. – Вы облегчили нам задачу, но спасибо я вам не скажу – мы не поощряем самодеятельности. И вообще, скажите спасибо, что я сегодня дежурю. Человек, который не в курсе предшествовавших событий, мог бы истолковать случившееся как-то иначе.

– Что ж вы ждали, пока я займусь этой самодеятельность? Почему не задерживали, если у вас были основания?

– Ждали баллистическую экспертизу, а потом устанавливали круг лиц, которые могли иметь отношение к данному оружию.

– Так ведь оружия на месте преступления не было. – Я начинал приходить в себя.

– И не надо, – весело заметил следак, – пуля-то осталась, по ней удалось установить, из какого пистолета она была выпущена. Оружие имело свою криминальную историю.

– Из него уже кто-то был убит? – спросил я.

– Этот пистолет табельный, он числился за сотрудником правоохранительных органов, – охотно отозвался следователь, – первый раз из него стреляли при задержании преступника в 2010 году, тогда было проведено служебное расследование, и применение оружия было признано законным. Тогда же была проведена баллистическая экспертиза, и остались подробнейшие характеристики этого конкретного ствола. Второй раз пистолет применялся несколько лет назад, никто не был убит, но один человек получил ранение. Тогда имел место конфликт между сотрудниками правопорядка и представителями одной этнической диаспоры, а пистолет числился уже за другим сотрудником, который заявил о том, что его якобы украли. Он был на подозрении у следствия, но пистолета при нем не нашли, и алиби у него было железное. Мы стали проверять, оказалось, что это алиби тогда ему дал Виталий Петрович, ваш брат. В каком году появился у вас этот пистолет?

– Не помню, – честно ответил я, – спросите у Виталия Петровича, он принес его в дом.

– Хрен вам, – буркнул со своего стула Виталий, и его красивое лицо скривилось в гримасе отвращения, – ни о каком пистолете я понятия не имею. Мало ли что я тут плел ради того, что бы подразнить брата. И вообще, я пьян, за свои слова не отвечаю.

– Очень может быть, – согласился следователь, – однако нахождение пистолета в руинах дома, предназначенного под снос, мы проверим. Аккуратнее надо было быть, Виталлий Петрович, оружие, на котором кровь, прятать нельзя. И уж тем более не надо было никому об этом рассказывать, даже если вы не рассчитывали оставлять вашего брата в живых. А вас за хранение накажут, Евгений Петрович, – сообщил следователь, не переставая что-то писать, – может быть, не так строго, но все же.

– Наказывайте, – согласился я.

После того как оперативники и следователь закончили, меня усадили в машину и повезли в город. Было уже утро, но еще слишком раннее, ресторан еще не открылся, и мне пришлось позвонить сотрудникам, которые были свидетелями стрельбы, чтобы сегодня они вышли пораньше. В «Матрешке» у меня изъяли простреленное зеркало, а я хоть и с большим опозданием, но все же написал заявление о происшествии. Официантов допросили, и следователь сообщил мне, что отпускает меня и я могу быть свободен.

– Теперь я вас не отпускаю, Артур Анатольевич, – сказал я, – как и всех остальных, кто работал сегодня всю ночь. Горячий плотный завтрак из нашего фирменного меню скоро будет готов. Повара еще не пришли, но у нас в морозильной камере есть ручной лепки пельмени с начинкой из оленины, это гордость нашего ресторана. Официанты уже варят их. Располагайтесь в дальнем конце зала и скажите ребятам, кто и что будет пить.

Я провел всех за большой круглый стол и с удовлетворением заметил, что никто не стал отказываться. Парни устали и проголодались. Мне пришлось усесться со всеми, хотя голова у меня раскалывалась и тошнило при воспоминании о том, что произошло этой страшной ночью. Мне принесли из кабинета обезболивающую таблетку, и в сочетании с горячим мятным чаем она оказала свое благотворное действие. Я заставил себя немного поесть, чтобы не обижать людей, которые сегодня спасли мне жизнь, они проявили деликатность, не стали лезть мне в душу. Я успокоил по телефону Борьку и стал думать, куда мне идти. Я ужасно выглядел и отвратительно себя чувствовал, больше всего на свете я хотел бы лечь в кровать, но мысль о близкой встрече с Ритой и с родителями, которым придется сообщить плохие новости, не давала мне пройти два квартала до своего дома. До особняка, который я теперь возненавидел всей душой. С него все это началось.

Я вышел на улицу, погода была чудесная, весенняя, совершенно не соответствующая моему настроению. Пахло новыми листочками, пробуждающейся природой, ветерок был свежим и вкусным. Я набрал Борькин номер, убедился, что он на месте, и медленно побрел в сторону его офиса. Мне нужно было немного подумать.

Я думал об Алексе. Решился бы он все-таки сказать мне, что я его отец? Почему он боялся, что я не буду этому рад, ведь Аля в письме рассказала мне о том, что Алекс знает нашу историю. Значит, мальчик не только знал о моей безумной любви к его матери, но и догадывался о том, как я страдал, когда она исчезла. Иначе он не поехал бы в Россию меня искать. Возможно, он испугался моих родных: Риты, влюбчивой Алиски? Это исключать было нельзя. И почему он, уже почти живя с Наташей общим домом, продолжал снимать номер в отеле? Оставлял себе запасной путь? Путь для отступления в случае, если его надежды на меня не оправдаются?

Правда ли то, что сказал Виталик о своей связи с Ритой? Скорее всего, да, хотя принципиального значения это уже не имеет. По большому счету мне уже это все равно. Жена не виновна в смерти Алекса, она не нажимала на курок сама, но она не могла не поинтересоваться, для чего Виталику нужны ключи от моего сейфа, – без помощи Риты сделать дубликат он просто не мог. И не спросила, почему он возвращает ей ключик. А ведь он, наверное, попросил ее не держать его дома, а повесить на рабочую связку. И даже тогда она не поинтересовалась, зачем это нужно. Даже я не спросил у Виталика, зачем он велел Рите повесить ключи на свою связку. Скорее всего, чтобы они на всякий случай были под рукой, если вдруг понадобятся, но все-таки не у него самого. Опять-таки на всякий случай… Но почему Рита уже потом, когда убили Алекса, не сопоставила два и два? Проникновение в сейф, в котором – как она прекрасно знала – хранится пистолет, и убийство мальчика из огнестрельного оружия… Неужто она не нашла странным такое совпадение? И могла ли она не знать о том, что первые выстрелы прозвучали вовсе не в парке, а в «Матрешке», за несколько дней до этого? Могла, конечно, но почему-то очень уж активно интересовалась стоимостью моего недвижимого имущества, как будто готовилась вступить в права наследства.

Другая неумолимая правда была в том, что, если бы я по-прежнему любил жену, никогда бы не стал думать о ней так плохо. И если сразу после покушения построил такую версию, значит, трещина между нами к тому моменту была уже так глубока, что в нее могли просочиться любые, даже самые чудовищные подозрения. И если после выстрелов в «Матрешке» я не заявил в полицию, то вовсе не потому, что мне было так уж больно или я хотел защитить свою жену. Я хотел оградить дочь. Я желал уберечь девочку, которая и так только и ищет, где и на чем бы ей поскользнуться, если еще и родители ей помогут, она может угодить в такую яму, из которой вытащить ее будет уже невозможно. До сегодняшней ночи я думал, что Рита приценивается к моему имуществу, взвешивая возможности, которые откроет перед ней развод. В доковидную эпоху ей это было невыгодно, потому что перспективы моего бизнеса были самые радужные. Теперь, когда ситуация изменилась, истончилась и сама ниточка, которая привязывала ее ко мне. Раньше она легко добивалась своих целей: я отказался от постройки собственного дома, от покупки пентхауса, я соглашался отдыхать там, где хочет Рита, мое мнение практически не рассматривалось, я так и не попал в Кению, о которой мечтал всю сознательную жизнь. Я согласился жить цыганским табором в особняке, который выбрала она, хотя совершенно не хотел, чтобы вся семья жила одним домом. И когда я просил ее о втором ребенке и услышал отказ, я тоже стерпел. В итоге я получил то, что заслужил. А если поверить Виталику, то все окончательно становится на свои места. Она не вынашивала мысль о разводе, она мечтала получить все. И при этом не испачкать в крови свои нежные пальчики. Она не только неверная жена и корыстная хищница. Теперь у меня есть большие сомнения в том, что она не догадывалась, какое преступление замыслил Виталик. Но она пальцем о палец не ударила, чтобы ему помешать. Плохо, что за своей бесконечной работой я не замечал метаморфозы, которые происходили с моей женой. Как она из интеллигентной, хотя и эгоистичной девочки неумолимо превращалась в бесчувственную, корыстную хищницу. Она, конечно, расстроится из-за ареста Виталия, но это не единственный неприятный сюрприз, который ее ждет. Она не знает главного: что состав акционеров компании «Вкусы мира» изменился, там появился новый учредитель – мой Борька, и если она думает, что ей принадлежит половина стоимости моих ресторанов, она сильно ошибается. Ей придется вступить на чужую территорию, платить деньги жадным адвокатам, проходить мучительные судебные процедуры, ходатайствовать об аудиторских проверках и томительно ждать их результатов. На этой территории я чувствую себя привычно, а ей это будет стоить больших нервов, тем более что советчиков теперь у нее нет, а собственный опыт позволяет осилить только типовой договор о предоставлении туристических услуг. Не стоит Рите ждать легкой жизни в ближайшем будущем, придется затянуть поясок потуже.

Но никакие мысли о жене, уже практически бывшей, не могли вытеснить боль, которую я испытывал при мысли о чудовищном предательстве брата. Когда произошли роковые мутации в его сознании? Виталик всегда был легкомысленным, с «пулей в голове», но я надеялся, что в нем по-прежнему живет ветреный, но искренний и добрый парнишка, знакомый мне по детству и юности. Как этот мальчик мог превратиться в хладнокровного, безжалостного убийцу? Я когда-то читал и о синдроме «умаления благодетеля», когда человек, получивший от кого-то помощь, искажает добрый умысел того, кто ему помог, низводит до ранга никчемной подачки даже самую существенную и жизненно важную поддержку. И о ненависти к благодетелю я тоже когда-то читал. Люди ущербные часто испытывают непримиримую, хотя и тщательно скрываемую вражду к тому, чьим покровительством постоянно пользуются. Они снова и снова будут обращаться с просьбами, втайне надеясь, что им когда-нибудь откажут. И, получив такой отказ, они уже дают выход ненависти, обесценивают все добро, что было сделано им до того, чувствуют себя освободившимися. Причина возникновения таких синдромов проста как яблоко – это зависть. Тот, кто помогает, более значителен, у него больше возможностей, он умнее и самое страшное – добрее. Ради разрушения этого мифа завистник порой готов на самые жуткие поступки. Я это понимал, но почему-то никогда не думал, что нечто подобное может произойти в моей семье. Она была вне подозрений. Ведь я же так старался для них для всех.

Недаром ноги не несли меня в этот чертов особняк, который я даже в мыслях теперь не хотел называть домом. С него все началось. С того, как я уступил Рите, желавшей жить в таком особенном доме, пожеланиям мамы, мечтавшей собрать всю семью под родной крышей. Только теперь я понял, почему Рита так легко согласилась делить крышу с моей семьей: из-за красавчика Виталика, который таким образом становился ей более доступен. С этого момента я начал постепенно исчезать. По чуть-чуть, понемногу. Постепенно и незаметно таяли мои собственные планы, вкусы, стремления. Растворялись в нуждах большой семьи, в которой всегда находился тот, кому сейчас что-то нужнее, чем мне самому.

Добро наказуемо – вот неприятный вывод, который предстал передо мной во всей своей очевидности. И еще один: искренне относятся к тебе только те люди, которым от тебя ничего не надо. Додумывая эту мысль, я добрался до Борькиного офиса, но не успел дойти до охранника, как мой друг выбежал мне навстречу.

– Я уже полчаса тут сижу у окна. Тебя выпасаю, – объяснил он, – я сегодня спал в общей сложности часа два, глаза как песком засыпало.

– А ты чего не спал? Тебя тоже убивали?

– Не смешно, – покачал головой мой друг, – я всю ночь с ума сходил, боялся, вдруг они что-нибудь не успеют.

– Успели, слава богу. Ты уже все знаешь? Или без подробностей?

– Без подробностей, – сказал Борька, – сыщики сказали, что Виталика арестовали, больше ничего не знаю.

– Я расскажу. Обещаю. Только передохну чуть-чуть, тяжело, сам понимаешь.

Борька вздохнул.

– Как ты теперь? – спросил он.

– Пока не знаю, но туда я больше не вернусь.

И тут меня посетила некая мысль. Неожиданная, но, как мне показалось, очень интересная.

– Слушай, Борь, это не вашу рекламу я видел недавно? – И я замялся, пытаясь вспомнить название, которое вылетело из головы.

– У нас много разной рекламы, – пожал плечами Борька, – что рекламирует реклама-то?

– Ну якобы последние пентхаусы в новом доме… Что-то такое…

– Есть у нас такое дело. Два пентхауса у нас в продаже, это наша реклама. Один без отделки, второй с ней.

– Отделка хорошая?

– Люкс.

– Покажешь?

– А тебе зачем? – спросил Борька и тут же осекся. – Конечно, покажу. Когда хочешь?

– Сейчас хочу, если у тебя нет никаких совещаний.

– Нет такого совещания, – протянул Борька, – которое нельзя было бы перенести на завтра.

– Может, не надо на завтра? Неудобно как-то. Может, просто на попозже?

– На попозже не пойдет, – серьезно ответил Борис, – а вдруг мы пива захотим? Мало ли что…

Мы не стали брать машину, пошли пешком. Ветер нагнал облаков, и солнечные лучи то свободно проливались на землю, то встречали препятствие, отчего свет и тень стали сменять друг друга все быстрее, как в каком-то необыкновенном калейдоскопе.

– Что будешь делать? – нарушил молчание Борька.

– Куплю пентхаус, – ответил я, – только ты его пока на себя оформишь, хорошо? Завезу мебель, пока все будут устанавливать и монтировать, съезжу в Испанию.

– Хочешь немного отдохнуть?

– Нет, хочу сказать спасибо дедушке, ведь они воспитали Алекса как родного.

Борька снова неловко замолчал.

– А потом куплю себе хамелеона, – заявил я.

– Кого? Почему хамелеона-то?

– Давно хотел, – у меня хватило сил на улыбку, – а еще я всегда хотел английского бульдога. Девочку. Назову ее Анфисой.

– Английского бульдога Анфисой? Ты с ума сошел?

– Нет, просто мне так хочется. Когда-нибудь я могу начать делать то, что я хочу? Или ты думаешь, она будет против?

– Кто она?

– Ну как кто? Анфиса.

Борьки заржал, и я заметил, что у него развязался шнурок на крутом итальянском ботинке. Он оперся на мою руку.

– Э, дружище, да ты лысеешь, – сказал я, разглядывая его макушку.

– Ну так мне уже 46. Как и тебе, между прочим. И большую часть жизни мы с тобой уже прожили. А ты, видать, и не заметил.

– А я и не заметил…

Content

Алла Холод
Разоренное гнездо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6