Патрик Модиано

Симпатические чернила

Patrick Modiano

ENCRE SYMPATHIQUE

Патрик Модиано

СИМПАТИЧЕСКИЕ ЧЕРНИЛА

Роман

Перевод с французского Нины Хотинской

Кто хочет вспомнить, должен довериться забвению, даже рискнуть абсолютным забвением, и верить, что воспоминание тогда станет счастливым случаем.

Морис Бланшо

* * *

Есть пробелы в этой жизни, белые пятна, которые угадываешь, если открыть «досье»: простой бланк в бумажной папке небесно-голубого цвета, побледневшего со временем. Этот бывший небесно-голубой тоже стал почти белым. И слово «досье» написано в середине папки. Черными чернилами.

Это единственное, что осталось у меня от агентства Хютте, единственный след моего пребывания в этой старой трехкомнатной квартире окнами во двор. Мне было немногим больше двадцати лет. Кабинет Хютте занимал дальнюю комнату, там же стоял шкаф с архивами. Почему это «досье», а не другое? Наверно, из-за белых пятен. И потом, его не было в шкафу с архивами, оно валялось, забытое, на столе Хютте. «Дело», как он говорил, еще не завершенное — да и будет ли оно когда-нибудь завершено? — первое, которое он упомянул в разговоре со мной в этот вечер, когда взял меня, по его выражению, «на пробу». А несколько месяцев спустя, другим вечером в тот же час, когда я отказался от этой работы и окончательно покинул агентство, я сунул в портфель, тайком от Хютте и уже простившись с ним, небесно-голубую папку с бланком, валявшуюся на его столе. На память.

Да, первая миссия, которую доверил мне Хютте, была связана с этим бланком. Я должен был спросить у консьержки одного дома в Пятнадцатом округе, нет ли новостей от некой Ноэль Лефевр, особы, задавшей Хютте двойную задачу: мало того что она исчезла в одночасье, вдобавок не было уверенности, что ее имя настоящее. После консьержки Хютте поручил мне зайти на почту, вручив для этого карточку. На карточке стояло имя Ноэль Лефевр, значился ее адрес и была вклеена фотография, это был документ для получения корреспонденции до востребования. Ноэль Лефевр забыла ее у себя дома.

Еще я должен был зайти в какое-то кафе, спросить, не видели ли там в последнее время Ноэль Лефевр, сесть за столик и посидеть до вечера, на случай, если Ноэль Лефевр вдруг появится. Все это в одном квартале и в один день.

Консьержка в доме долго не открывала мне. Я все сильнее стучал в стекло будки. Дверь приоткрылась, появилось заспанное лицо. Сначала мне показалось, что имя «Ноэль Лефевр» ничего ей не говорит.

— Вы видели ее в последнее время?

Она долго молчала и наконец ответила сухо:

— Нет, месье… я не видела ее месяц с лишним.

Больше я не решился задавать ей вопросов. Да и не успел бы, она сразу захлопнула дверь.

На почте в окошке «До востребования» служащий внимательно рассмотрел протянутую мной карточку.

— Ее нет в Париже, — пояснил я. — Она поручила мне забирать ее почту.

Тогда он встал и пошел к стеллажу с ящичками. Перебрал немногие лежавшие в них письма. И, вернувшись ко мне, отрицательно покачал головой:

— На имя Ноэль Лефевр ничего нет.

Мне оставалось только отправиться в кафе, указанное Хютте.

Было чуть за полдень. В маленьком зале никого, только мужчина за стойкой читал газету. Он не заметил, как я вошел, и продолжал чтение. Я не знал, как сформулировать мой вопрос. Просто протянуть ему карточку «до востребования» на имя Ноэль Лефевр? Мне было неловко в роли, навязанной Хютте, мешала моя робость. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Вы не видели в последнее время Ноэль Лефевр?

Мне казалось, что я говорю слишком быстро, глотаю слова от поспешности.

— Ноэль? Нет.

Он ответил так коротко, что велико было искушение задать еще вопросы об этой особе. Но я боялся возбудить в нем подозрения. Я сел за столик на маленькой террасе, выплеснувшейся на тротуар. Он подошел принять заказ. Было самое время заговорить с ним, чтобы разузнать побольше. В голове теснились невинные фразы, на которые он мог бы точно ответить.

«Я все-таки подожду ее… с Ноэль никогда не знаешь… Как вы думаете, она еще живет в этом квартале? Представьте себе, она назначила мне встречу здесь… Вы давно ее знаете?»

Но когда он принес мне заказанный гренадин, я ничего не сказал.

Я достал из кармана карточку, которую передал мне Хютте. Сегодня, век спустя, я остановил свое перо на странице 14 блокнота «Клерфонтен»[1], чтобы снова посмотреть на эту карточку, которая входит в «досье». «Сертификат выпуска разрешения на получение без доплаты корреспонденции до востребования. Разрешение № 1. Фамилия: Лефевр. Имя: Ноэль, проживает в Париже. Адрес: улица Конвансьон, 88. Фотография прилагается. Разрешение на получение без доплаты корреспонденции, адресованной ей до востребования».

Снимок гораздо больше обычного фото на документ. И слишком нечеткий. Невозможно определить цвет глаз. И волос тоже: темные? Светло-каштановые? На террасе кафе в тот день я пристально рассматривал это лицо, черты которого едва различал, и не был уверен, что смогу узнать Ноэль Лефевр.

Я помню, что было начало весны. Маленькая терраса находилась на солнечной стороне, и небо временами темнело. Навес над террасой защищал меня от дождя. Когда по тротуару двигался силуэт, который мог быть Ноэль Лефевр, я провожал его глазами и ждал, не зайдет ли он в кафе. Почему Хютте не дал мне более точных указаний, как к ней подступиться? «Сами разберетесь. Установите за ней слежку, чтобы я знал, ошивается ли она еще в этом квартале». Слово «слежка» вызвало у меня приступ неудержимого смеха. Хютте молча смотрел на меня, нахмурив брови, словно упрекал за легкомыслие.

День тянулся медленно, я все еще сидел за столиком на террасе. Представлял себе маршруты Ноэль Лефевр, от ее дома до почты, от почты до кафе. Она наверняка бывала и в других местах в этом квартале: в кино, в каких-нибудь магазинах… Два-три человека, которых она часто встречала на улице, могли засвидетельствовать ее существование. Или только один человек, с которым она делила жизнь.

Я решил: буду приходить каждый день на почту к окошку «До востребования». Когда-нибудь да попадет мне в руки письмо, одно из тех, которые так и не доходят до адресата. Уехал, не оставив адреса. Или я просто побуду некоторое время в квартале. Сниму номер в гостинице. Стану обходить треугольник между домом, почтой и кафе и расширю поле наблюдения, нарезая круги. Я буду внимательно наблюдать за прохожими и привыкну к их лицам, как человек, всматривающийся в раскачивание маятника и готовый уловить другие, невидимые волны. Нужно только немного терпения, а я в ту пору моей жизни мог ждать часами, хоть под солнцем, хоть под ливнем.

Несколько клиентов вошли в кафе, но среди них я не узнал Ноэль Лефевр. Я мог наблюдать за ними сквозь стекло позади меня. Они уселись на банкетки — кроме одного, который подошел к стойке и разговаривал с хозяином. Этого я сразу приметил, когда он вошел. Он был примерно моим ровесником, во всяком случае, не старше двадцати пяти лет. Высокий, темноволосый, в куртке из вывернутой овчины. Хозяин показал на меня едва уловимым движением, и я почувствовал на себе его взгляд. Однако нас разделяло стекло, и мне было легко; чуть повернув голову, сделать вид, будто я ничего не заметил.

— Месье, прошу вас… месье…

Эти слова я иногда слышу в снах, их произносят преувеличенно любезно, но в тоне сквозит угроза. Это был молодой человек в вывернутой овчине. Я опять притворился, будто не замечаю его.

— Прошу вас… месье…

Тон был суше, словно он поймал меня с поличным. Я поднял голову.

— Месье…

Меня удивило слово «месье» в его устах, мы ведь были одного возраста. Лицо его было напряжено, и я чувствовал, что он отчего-то меня опасается. Я широко улыбнулся ему, но моя улыбка его, казалось, только разозлила.

— Мне сказали, что вы ищете Ноэль…

Он так и стоял перед моим столиком, как будто провоцируя меня.

— Да. Я, кажется, могу узнать о ней от вас что-нибудь новенькое…

— По какому праву? — спросил он надменно.

Мне захотелось встать и уйти.

— По какому праву? Мы, видите ли, друзья. Она поручила мне забирать ее почту до востребования.

Я показал карточку, к которой была приклеена фотография Ноэль Лефевр.

— Вы узнаете ее?

Он долго смотрел на фото. Потом потянулся взять у меня карточку, но я не дал, резко отдернув руку.

Наконец он решился сесть за мой столик, вернее, просто рухнул на плетеный стул. Я видел, что теперь он принимает меня всерьез.

— Я не понимаю… Вы получали ее письма до востребования?

— Да. На почте, здесь, чуть дальше по улице Конвансьон.

— Роже был в курсе?

— Роже? Какой Роже?

— Вы не знаете ее мужа?

— Нет.

Я подумал, что, наверно, слишком быстро прочел бланк в кабинете Хютте, текста там было немного, всего три абзаца. Однако, насколько я помнил, в нем не упоминалось, что Ноэль Лефевр замужем.

— Вы имеете в виду Роже Лефевра? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Ничего подобного. Ее мужа зовут Роже Бехавиур… А вы, собственно, кто такой?

Он приблизил лицо вплотную к моему и уставился на меня наглыми глазами.

— Друг Ноэль Лефевр… Я знал ее под девичьей фамилией…

Я произнес это так спокойно, что он немного смягчился.

— Странно, я никогда не видел вас с Ноэль…

— Меня зовут Эйбен. Жан Эйбен. Я познакомился с Ноэль Лефевр несколько месяцев назад. Она никогда не говорила мне, что замужем.

Он молчал и выглядел искренне раздосадованным.

— Она попросила меня забирать ее почту до востребования. Я думал, она больше не живет в этом квартале.

— Да нет же, — сказал он севшим голосом. — Она жила здесь с Роже. В доме тринадцать по улице Вожелас. С тех пор я ничего о ней не знаю.

— А как вас зовут?

Я тотчас пожалел, что спросил об этом вот так в лоб.

— Жерар Мурад.

Решительно, «досье» Хютте было далеко не полным. Жерар Мурад там не упоминался. Как и Роже Бехавиур, якобы муж Ноэль Лефевр.

— Ноэль никогда не говорила вам о Роже? И обо мне тоже? Странно все-таки. Меня зовут Жеpap Мурад…

Он повторил свое имя громко, по слогам, как будто хотел раз и навсегда доказать мне, что он — это он, или пробудить во мне канувшее воспоминание, а скорее убедить в важности персоны Жерара Мурада.

— …По-моему, мы говорим о разных людях…

Мне хотелось ответить ему, что он прав, что, в конце концов, во Франции наверняка есть много женщин по имени Ноэль Лефевр. И мы расстались бы в добром согласии.

Я пытаюсь как могу записать разговор, состоявшийся у меня в тот день с человеком, который назвался Жераром Мурадом, но прошло столько лет, что от него остались лишь обрывки. Хотелось бы, чтобы все это было записано на магнитофонную ленту. Тогда, прослушай я ее сегодня, у меня не было бы чувства, что разговор наш состоялся в очень далеком прошлом, он принадлежал бы к вечному настоящему. Были бы слышны фоновые шумы, навсегда запечатлен этот гомон весеннего дня на улице Конвансьон и даже голоса детей, возвращавшихся из соседней школы, — детей, которые сегодня стали взрослыми в солидном возрасте. И, вдохнув настоящего, которое смогло пересечь в сохранности около полувека, я лучше бы понял, каково было мое состояние духа в ту пору. Хютте дал мне место в своем агентстве — место, надо сказать, скромное, — но идти по этому пути я ни в коем случае не хотел. Я подумал, что эта временная работа может дать мне материал, который пригодится позже, если я всерьез решу посвятить себя литературе. Школа жизни в каком-то смысле.

Хютте объяснил мне, что несколько недель назад к нему наведался «клиент», чье имя значилось в шапке на бланке: Бренос, 194, авеню Виктора Гюго. Он попросил расследовать исчезновение Ноэль Лефевр. И я, оказавшись у окошка «До востребования» на почте, надеялся, что письмо или телеграмма, адресованные этой Ноэль Лефевр, дадут нам ниточку. На террасе кафе, по мере того как шло время, надежда вернулась. Я был почти уверен, что она появится с минуты на минуту.

Был уже почти вечер. Жерар Мурад по-прежнему сидел напротив меня.

— Мы говорим об одном и том же человеке, — сказал я ему и снова протянул карточку «до востребования».

Он долго ее рассматривал.

— Да, это она. Но почему улица Конвансьон? Она жила с Роже на улице Вожелас.

— Вы не думаете, что это был ее адрес до замужества?

— Роже говорил мне, что она только что приехала в Париж, когда он ее встретил.

Сведения, собранные Хютте, были весьма приблизительны. Он, должно быть, заполнял бланк наспех, как плохой ученик делает задание на каникулы.

— Но мне интересно было бы узнать, где вы познакомились с Ноэль…

Он снова смотрел на меня недоверчиво. Мне очень хотелось сказать ему правду, так я устал от этой игры в кошки-мышки. Я искал слова: «досье»… «агентство»… Эти слова смущали меня. Даже от слова «Хютте» было неловко из-за его какого-то тревожащего звучания, которого не было прежде. Я ничего не сказал. Вовремя удержался. Потом, кажется, я испытал такое же облегчение оттого, что не открыл ему мое истинное лицо, какое испытывает человек, уже перешагнувший через парапет моста, чтобы броситься вниз, и передумавший. Да, облегчение. И голова слегка закружилась.

— Я познакомился с Ноэль Лефевр несколько месяцев назад у некого Бреноса.

Это было имя человека, который приходил к Хютте и интересовался причинами исчезновения Ноэль Лефевр. Но меня в тот день в агентстве не было, и я жалел об этом. Хютте не дал мне даже приблизительного описания посетителя.

— Вы знакомы с этим Бреносом? — спросил я.

— Знать не знаю. Никогда не слышал этого имени ни от Ноэль, ни от Роже.

Он наверняка ожидал, что я расскажу подробнее об этом человеке, но я ничего о нем не знал. А на бланке кроме его имени был только адрес: 194, авеню Виктора Гюго. Хютте все-таки мог бы мало-мальски просветить меня насчет своего «клиента», прежде чем посылать на задание.

Мне опять надо было что-нибудь придумывать, врать, чтобы попытаться узнать правду. Конечно, меня всегда тянуло вмешиваться в жизнь людей, из любопытства, но еще и из желания лучше их понять и распутать причудливо сплетенные нити их жизни — чего они сами зачастую сделать не могли, потому что этой жизнью жили, я же имел то преимущество, что был просто зрителем или, вернее, свидетелем, как сказали бы на языке правосудия.

— Бренос… это врач… Я познакомился с Ноэль Лефевр в прошлом мае в приемной этого врача…

Он нахмурил брови, явно не очень-то поверив мне.

— В доме сто девяносто четыре, авеню Виктора Гюго… В прошлом мае…

Я пытался придумать еще какие-то подробности, чтобы убедить его, что я не лгу, но, признаться, в тот день это упражнение давалось мне с трудом. Неужели я потерял форму?

— Кажется, она рассчитывала на этого доктора Бреноса, чтобы получить рецепт…

— Рецепт на что?

Я не знал, что ответить. Надо было, прежде чем садиться в метро и ехать до станции «Жавель», хоть что-нибудь записать в блокнот, запастись чем-то вроде шпаргалки. Не импровизировать. «Доктор Бренос»… Звучало фальшиво.

— Она была встревожена… Нервничала из-за своей работы… Ей нужны были успокоительные…

— Вы уверены? А ведь она так радовалась, что работает у Ланселя…

Лансель? Речь шла, возможно, о большом магазине кожгалантереи на площади Оперы. Самое время было рискнуть, чтобы узнать больше, сблефовать, как говорят игроки в покер.

— Она говорила, что далеко добираться до работы, это ей не нравилось… От ее дома до кожгалантереи Ланселя на площади Оперы на метро, если я не ошибаюсь, не меньше двух пересадок?

Он кивал, будто соглашаясь. Да, я угадал верно. Однако у меня больше не хватало духу в тот день продолжать эту игру. Я рисковал всерьез запутаться, двигаясь вслепую.

— Это верно, — сказал он, — она часто жаловалась, как тяжело ей добираться на метро до Ланселя… Неудачно, когда живешь в этом квартале…

— А Роже, кем он работал?

Я задал этот вопрос рассеянным тоном, как будто не придавал ему никакого значения. Эту тактику, чтобы разговорить людей, подсказал мне Хютте. «Иначе, — говорил он, — они могут и на дыбы встать».

— Роже? О, кем он только не работал… Когда я с ним познакомился, он шоферил в компании грузовых перевозок… Потом какое-то время у Орева, флориста в Шестнадцатом округе… Несколько месяцев назад он нашел место помощника заведующего постановочной частью в одном театре… благодаря мне…

Он перечислял разные работы этого Роже с каким-то даже восхищением.

— Роже всегда приземлялся на все четыре лапы…

Судя по всему, это выражение он и Роже повторяли часто, оно было у них чем-то вроде пароля. Но едва он это сказал, как улыбка на его лице стала вымученной.

— А теперь Бог весть, где он… В последний раз, когда я его видел, он сказал мне, что отправляется на поиски Ноэль…

— Она исчезла первой? — спросил я.

— Да. Однажды вечером она просто не вернулась на улицу Вожелас. Назавтра тоже. Я ходил с Роже к Ланселю. Там ничего не знали.

— И вы понятия не имеете, ни вы, ни ее муж, что могло случиться?

Я специально сказал неопределенно: «что могло случиться», предоставив ему самому решать, идти ли на откровенность или признание. Это тоже был урок Хютте: не задавать слишком точных вопросов. Избегать во время допроса любой агрессивности. Подходить к сути «ненавязчиво».

Мне почудилось в собеседнике какое-то смущение, колебание.

— Что вы имеете в виду под «что могло случиться»?

Да, ему стало явно не по себе, он будто подозревал, что мне что-то известно. Но что? Я предпочел не отвечать, пожав плечами. Молча.

— А вы чем занимаетесь?

Я заговорил непринужденным тоном. Улыбнулся ему. Я чувствовал, что снова возбудил в нем подозрения и он, возможно, скрывает от меня какую-то подробность, касающуюся Ноэль Лефевр, ее мужа и его самого. Не могут два человека просто так исчезнуть в одночасье, у кого-нибудь из их близких непременно должна быть догадка, хотя бы смутная, на этот счет.

— Я? Я актер. Уже год хожу на курсы Попеликса.

— И как, успешно?

Должно быть, я проявил бестактность, задав ему слишком прямой вопрос.

— Я снимаюсь статистом в кино, — сухо сказал он. — Это позволяет мне платить за курсы.

Я никогда не слышал о курсах Попеликса. В следующие дни я навел о них справки, так что сегодня могу написать имя без орфографических ошибок: Попеликс, преподаватель драматического искусства, 37, улица Аркад, Париж, 8-й округ. Это объяснило мне иные выражения его лица, позы и жесты, чуточку слишком продуманные, которые я подметил: наверняка его обучили им на курсах Попеликса.

— Но вы, значит, часто виделись с Ноэль? Не понимаю, почему она никогда не говорила вам о Роже…

Он, очевидно, пытался выяснить, какие отношения связывали меня с Ноэль Лефевр, что, судя по всему, его беспокоило.

— Она все же рассказывала вам о своей жизни?

— Вовсе нет, — ответил я. — Мы встречались всего три или четыре раза… вечером, после ее работы у Ланселя… В кафе напротив, на бульваре Капуцинок…

На бланке, в самом начале, значились ее дата и место рождения, но последнее было указано довольно обтекаемо: «Деревня в окрестностях Аннеси, Верхняя Савойя».

— Оказалось, что мы родом из одних мест. Из Аннеси. Мы часто об этом говорили.

Он, похоже, не знал этой подробности жизни Ноэль Лефевр и не придал ей значения. Но я был уверен, что Хютте думал так же, как и я: никогда не лишне знать, в каком квартале или в какой деревне родился человек.

— А письма до востребования, за которыми она вас посылала, кто мог их ей писать?

— Понятия не имею. Я заметил, что на конвертах был всегда один и тот же почерк… голубыми чернилами, цвет «Флорида»…

Мне подумалось, что, может быть, и не стоило сочинять такие подробности. Я хотел, чтобы он в ответ выдал мне побольше конкретики о Ноэль Лефевр. Но ничего не вышло.

— Цвет «флорида»?..

Мне вдруг показалось, что я дал ему ниточку. Но нет. Он просто не понял, что значит цвет «флорида».

— Очень светлый голубой, — сказал я.

— А эти письма приходили из Франции или из заграницы?

Он задал этот вопрос так, будто сам вел расследование.

— К сожалению, я не обращал внимания на марки.

— Если бы я знал, предупредил бы Роже, чтобы он был с ней осторожнее…

В голосе его зазвучал металл, взгляд стал жестким. Была ли такая резкая смена выражения ему свойственна или он научился ей на курсах Попеликса?

Я пытаюсь как можно точнее записать черным по белому слова, которые мы сказали друг другу в тот день. Но многие из них забылись. Сколько потерянных слов, иные вы произносили сами, какие-то слышали и не запомнили, а на другие, адресованные вам, не обратили внимания… И порой, на рассвете или поздней ночью, в памяти всплывает фраза, но вы не помните, кто нашептал ее вам в прошлом.

Он взглянул на свои часы с браслетом и резко встал:

— Мне надо идти на улицу Вожелас… Может быть, есть новости от Роже и от Ноэль…

Надеялся ли он на письма, подсунутые под дверь, как я давеча на почту до востребования?

— Я могу пойти с вами?

— Если хотите… Роже дал мне ключ от своей квартиры.

— Ноэль часто бывала в этом кафе? — спросил я.

И сам удивился, впервые назвав ее по имени.

— Да. Мы с Роже встречались с ней здесь по вечерам, когда она заканчивала работу у Ланселя. Я был так рад, что Роже женился… Знаете, между мной и Ноэль не было ни намека на соперничество из-за Роже.

Судя по всему, это признание вырвалось у него почти невольно, и я понял, что он сразу об этом пожалел, по внезапному смущению, отразившемуся в его взгляде.

Мы шли по улице Конвансьон на восток, и мне не нужно смотреть план Парижа, чтобы понять сегодня, что мы направлялись к «внутренним землям», в глубь квартала Вожирар.

— Пешком идти примерно четверть часа, — сказал он. — Ничего?

Впервые он выказал мне немного симпатии. Было ли для него облегчением пройтись не одному, а с кем-то в этот час, когда сгущались сумерки и исчезновение Ноэль Лефевр и Роже Бехавиура тяготило его больше, чем в любое другое время дня? А я думал про себя, что эта прогулка пешком с ним вдвоем поможет мне лучше понять, какой жизнью жили эти трое. Вчера, протягивая мне бланк в небесно-голубой папке, Хютте иронически улыбался: «Ваш ход, старина. Справитесь! Нет ничего лучше расследования на месте».

Мы шли мимо почты, где сегодня утром я надеялся, что мне вручат письмо, адресованное Ноэль Лефевр. Она была еще открыта. Я хотел было предложить Жерару Мураду снова подойти к окошку «До востребования». Письмо могло прийти с вечерней почтой. Но я вовремя удержался. Лучше будет зайти туда одному на днях. Действительно, ни к чему было вовлекать этого типа слишком глубоко в мои поиски. Теперь это было наше с Ноэль Лефевр личное дело.

— В общем, — сказал я ему, — ваша жизнь ограничивалась этим кварталом?

Я пытался выяснить, какие места они посещали втроем, с какими людьми знались.

— Днем — нет. Мы встречались по вечерам.

— А вы тоже живете здесь?

— Да, в студии на набережной Гренель. Рядом с дансингом, мы ходили туда, Ноэль очень нравилось это место.

— Дансинг?

— Дансинг «Марина» на набережной. Правда, мы никогда не танцевали, ни я, ни Роже.

Меня удивили эти слова, сказанные очень серьезным тоном.

— Вы никогда не танцевали?

Кажется, в моем тоне прозвучала ирония. Но ему явно было не до смеха. Я решил, что дансинг «Марина» ему не нравился.

— Роже был знаком с управляющим… Ноэль никогда вам не говорила?

Он задал этот вопрос так, будто затронул деликатную тему.

— Нет, никогда… Я ведь уже сказал, Ноэль не говорила со мной о своей личной жизни… только о пустяках. Об Аннеси, например, который мы оба знали.

Он, кажется, вздохнул с облегчением. Возможно, он упомянул этот дансинг и его управляющего, чтобы прощупать почву, выяснить, не поделилась ли Ноэль Лефевр со мной чем-то компрометирующим.

— Роже познакомился с управляющим, когда работал в той компании грузовых перевозок… вот… вот и все.

Я чувствовал, что не стоит и пытаться выведать у него подробности. Он не ответит.

Остаток пути мы шли рядом молча. Чтобы запомнить несколько имен, которые он назвал в связи с Ноэль Лефевр, я повторял их про себя: Роже Бехавиур, Лансель, дансинг «Марина»… Этого было недостаточно. Нужны еще детали, на первый взгляд не связанные друг с другом, пока не будут собраны многочисленные детали пазла. И тогда останется только сложить их вместе, чтобы на свет появилась хотя бы приблизительная картинка.

— Здесь мы можем срезать путь, — сказал он.

Мы дошли до середины улицы Оливье-де-Серр, и он указал мне на тупик между домами. По прошествии времени мне кажется, что проулок был обсажен деревьями, а между булыжниками мостовой проросла трава. Сегодня он видится мне сельской дорогой, может быть, потому что было темно. Мы пересекли двор и вышли через ворота на улицу Вожелас.

Три маленькие комнаты на первом этаже. Окно одной выходило на улицу. Занавески не были задернуты, и любой прохожий мог увидеть нас с Жераром Мурадом. Иногда в моих снах этим прохожим бываю я. Прошлой ночью, наверно, потому что днем я написал предыдущие страницы, я снова шел по сельской дороге между домами. Окно квартиры светилось. Прижавшись лбом к стеклу, я увидел, откуда шел свет: дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Забыли потушить ночник? Я поднял руку, чтобы постучать в стекло, и проснулся.

Мы были в самой маленькой комнате окном во двор. Жерар Мурад зажег лампу на низком столике. Эта комнатка, должно быть, служила гостиной. Диван и два кожаных кресла.

— В шкафу осталась кое-какая одежда Ноэль, — сказал Мурад. — А Роже все свои вещи взял с собой, как будто возвращаться не собирался.

Эта деталь, похоже, сильно его беспокоила. Он стоял рядом со мной и молчал.

— Все-таки странно, что ни он, ни она не дают о себе знать, — сказал я.

Он так и стоял, неподвижно, погруженный в свои мысли.

— Вы побудете немного здесь? — спросил он. — Я зайду к соседу сверху. Роже хорошо его знал. У него, может быть, есть новости.

Но я чувствовал, что он сам не очень в это верит и сказал это, чтобы успокоить себя.

Я остался один в маленькой гостиной окном во двор. Погасил лампу и юркнул в приоткрытую дверь комнаты, выходившей окном на улицу. Довольно широкая кровать и низкий книжный шкаф у стены. Я не стал зажигать лампу на ночном столике, боясь, что какой-нибудь прохожий увидит меня сквозь стекло.

Из окна лился слабый свет, и мне этого было достаточно. Я сел на край кровати рядом с ночным столиком, словно меня притянуло магнитом или вспомнились привычки прошлой жизни.

Я выдвинул ящик ночного столика. Он был вдвое короче самого столика, сзади, похоже, находилась двойная стенка. Я просунул руку и обнаружил спрятанную там записную книжку в картонной обложке. Вставил ящик на место и, сжимая записную книжку в руке, услышал, как Жерар Мурад хлопнул входной дверью.

— Вы здесь? Вы в спальне Ноэль и Роже?

Я не ответил. Сунул записную книжку во внутренний карман пиджака и вышел к нему.

— Почему вы погасили свет?

— Боялся, что меня примут за вора, если заметят свет в окне.

Я мог бы показать ему записную книжку, но сказал себе, что он не поймет моего поступка. Да и как бы я ему объяснил? Этот поступок я совершил, точно лунатик, будучи не в себе, однако жест был точный и спонтанный, как если бы я знал заранее, что за ящиком этого ночного столика скрывается двойная стенка и там что-то спрятано. Хютте говорил мне, что интуиция одно из важнейших качеств в его профессии. И сейчас я, чтобы понять мой тогдашний поступок, открываю толковый словарь. «Интуиция: форма непосредственного знания, не зависящего от рассудка».

— Есть новости? — спросил я.

— Никаких.

Я надеялся, что найденная мной записная книжка откроет мне какую-нибудь дверь к Ноэль Лефевр.

— Вам надо бы расспросить других людей, которые их знали.

Он пожал плечами. Зажечь лампу он даже не подумал, и мы стояли в потемках посреди маленькой гостиной.

— Она хорошо ладила с мужем?

— Да, очень хорошо. Иначе я отсоветовал бы Роже на ней жениться.

Он опять заговорил надменным тоном.

— А вам с Роже Бехавиуром не приходило в голову сообщить о ее исчезновении в полицию?

— В полицию? Зачем?

Решительно, мне из него ничего не вытянуть. Я шел по скользкому склону, не имея никакой опоры. Мне даже захотелось достать из внутреннего кармана пиджака записную книжку и предложить ему вместе посмотреть, что написала в ней Ноэль Лефевр, — я был уверен, что книжка принадлежит ей.

— А вы? Коль скоро вы были с ней знакомы, может быть, вам она давала о себе знать?

Он как будто вдруг растерялся и посмотрел на меня каким-то неуверенным взглядом. Может быть, хотел сделать мне еще какие-то признания?

Значит, он поверил всему, что я наговорил ему насчет Ноэль Лефевр. А я ведь в то время с такой легкостью вторгался в чужие жизни, что уже спрашивал себя, не встречал ли ее в самом деле в том кафе на бульваре Капуцинок вечером, после ее работы.

— Если бы она дала о себе знать, — сказал я, — то я бы непременно вам об этом сообщил.

Мы еще немного постояли вдвоем в потемках. Быть может, он испытывал то же чувство, что и я: мы словно незаконно проникли в пустую, давным-давно брошенную квартиру, последние жильцы которой не оставили в ней никаких следов своего пребывания.

* * *

Черный коленкоровый блокнот с проставленным золотыми цифрами годом.

В тот же вечер я переписал на чистый лист то немногое, что Ноэль Лефевр занесла туда. Эта записная книжка принадлежала ей, поскольку ее имя было написано наверху титульной страницы, тем же крупным почерком и теми же синими чернилами, что и все остальное.

Последняя запись была датирована 5 июля: Лионский вокзал, 9:50. С января по июнь несколько имен, несколько адресов, места и время встреч:

7 января                Отель «Бредфорд» 19:00

16 января               Cook de Witling

12 февраля              Андре Роже и маленький

Пьер, улица Витрув

14 февраля              Мики Дюрак, бульвар Брюн

17 февраля              Волшебный Короб, 13,

улица Фелиситэ,17-й 20:00

21 марта                Жанна Фабер

17 апреля               Жозе,5, улица Ивон-Вилларсо

16:00

15 мая                  Пьер Моллиши, Жорж,

дансинг «Марина» 19:00

1 июня                  Анита PRO 16 74

8 июня                  позвонить месье Брюно

Под датой 10 июня она записала стихотворение:

Небосвод над этой крышей

Так высок, так чист!

Темный вяз над этой крышей

Наклоняет лист[2].

Денежные суммы, записанные не цифрами, а словами:

3 января               Шестьсот франков

14 февраля             Тысяча семьсот франков

Дата 11 февраля:

Поезд из Вьерзона 17:27 Прюнье-ан-Салонь — замок Шен-Моро.

Под датой 16 апреля самая длинная запись в книжке:

Спросить Марион Ле Фат Вен от Жоржа, может ли она найти работу для Роже в своей транспортной компании (Вио и К^0,5, ул. Коньяк-Жей).

И короткая фраза 28 июня, написанная более размашистым, чем обычно, почерком:

Если бы я знала…

Вот это уже было дополнение к «досье» Хютте, как имена и адреса, которые я записал, вернувшись из Пятнадцатого округа:

Роже Бехавиур

Жерар Мурад

Курсы Попеликса

Лансель

13, улица Вожелас

Дансинг «Марина»

Немного. В следующие дни я ходил по адресам, которые она записала в блокноте. К сожалению, без номеров домов. И в тот послеполуденный час, когда я оказался на бульваре Брюн между двумя рядами массивных зданий, которые, казалось, уходили в бесконечность, я понял, что нет никаких шансов отыскать Мики Дюрака на этом бульваре, как и Андре Роже с маленьким Пьером на улице Витрув. Номер PRO 76 74 не отвечал. Никакой Аниты тоже не найти. Имена собственные без адресов идентификации не поддаются. Признаюсь, мне не хватило духу отправиться на улицу Ивон-Вилларсо. Вместо этого я открыл телефонный справочник и набрал все номера дома 5, спрашивая всякий раз: «Могу я поговорить с Жозе?» Но после нескольких отрицательных ответов мне надоело повторять эту фразу. В общем, записная книжка оставляла то же ощущение неопределенности, что и «досье», составленное Хютте и содержавшее так мало подробностей. Дата и приблизительное место рождения Ноэль Лефевр, ее якобы место жительства, 88, улица Конвансьон, Пятнадцатый округ, некто Бренос, передавший Хютте карточку, по которой она получала почту до востребования. И этот Бренос, о котором тоже неизвестно никаких подробностей, называл себя «другом Ноэль Лефевр».

Да, решительно, были в этой жизни белые пятна. Даже отчетливее, чем при чтении недозаполненного бланка в небесно-голубой папке, эта мысль пришла мне в голову, когда я листал многочисленные чистые страницы записной книжки. Из трехсот шестидесяти пяти дней не больше двух десятков привлекли внимание Ноэль Лефевр, и лишь очень краткие записи ее крупным почерком извлекли их из небытия. Теперь не узнать, каково было ее расписание, с какими людьми она встречалась и в каких местах бывала в остальные дни. И среди всех этих белых и пустых страниц я не мог оторвать глаз от фразы, поражавшей меня всякий раз, когда я листал записную книжку: «Если бы я знала…» Мне явственно слышался голос, нарушивший тишину, как будто кто-то хотел сделать признание, но не решился или не успел.

Расследование топталось на месте. В один из дней после полудня я снова шел по улице Конвансьон к почте, надеясь не встретить Мурада. Потом ждал у окошка «До востребования». Почтовый служащий, взглянув на карточку Ноэль Лефевр, достал из ящичка письмо. Он вернулся ко мне и дал расписаться в амбарной книге. Спросил удостоверение личности. Я показал ему мой бельгийский паспорт. Он, похоже, удивился, медленно пролистал страницы, закрыл его и долго смотрел на бледно-зеленую обложку, как будто подозревал, что документ фальшивый. Я уже подумал, что письмо он мне не отдаст. Но он резким жестом протянул мне бельгийский паспорт, карточку Ноэль Лефевр и письмо.

Выйдя, я пошел по улице Конвансьон в другую сторону. Конверт я сунул в карман пиджака и шел быстрым шагом, так ходит тот, кто чувствует, что за ним ведется слежка. Я снова боялся встретить Мурада. Только оставив позади левый берег и переходя Сену по мосту Мирабо, я вскрыл письмо.

Ноэль,

после нашего последнего разговора по телефону я уже не был уверен, хочешь ли ты видеть Санчо и вернуться с ним в Рим. Это был бы для тебя лучший выход.

Санчо думал, что ты с ним окончательно помирилась, когда вы встретились месяц назад в «Каравелле», и он раздосадован, что ты больше не даешь о себе знать.

Я заходил в квартиру на улице Конвансьон, но нашел ее пустой, ты, очевидно, переехала. Ты забыла там карточку «до востребования». Я не знаю, где тебя теперь искать, и надеюсь, что ты еще ходишь за почтой, — с удостоверением личности? Посылаю тебе на всякий случай это письмо до востребования, хотя не совсем понимаю, почему ты непременно хотела получать письма на почте и какие это могли быть письма. Напомню тебе, что я не сообщил твой адрес Санчо, как и обещал тебе, а также не говорил, что ты нашла работу у Ланселя. Но я всегда хотел свести вас вместе, и мне кажется, момент для этого настал. Такое положение вещей не может длиться вечно, говорю тебе это для твоего же блага.

Было бы лучше, если бы ты приехала в Шен-Моро и пожила там какое-то время. Санчо приедет к тебе туда, и вы вместе вернетесь в Рим.

Если получишь это письмо, ответь мне, что ты об этом думаешь, и не затягивай с решением. Поль Морийен встретит тебя на вокзале во Вьерзоне.

Позвони мне как можно скорее.

ЖОРЖ

PS. Если захочешь оставить мне сообщение или связаться со мной, всегда можешь зайти к Пьеру Моллиши в его контору в дансинге «Марина», как ты уже делала.

На конверте стоял штемпель «Париж — улица Анжу».

В тот же вечер я показал письмо Хютте и обратил его внимание на то, что два названия, «Вьерзон» и «Шен-Моро», фигурируют и в записной книжке Ноэль Лефевр.

— Думаете, вы нашли ниточку?

Он сказал это таким разочарованным тоном, что и я разом утратил веру в успех. Как если бы это была тяжкая повинность, он снял трубку телефона.

— Будьте любезны, мне нужен номер телефона замка Шен-Моро в Прюнье-ан-Солонь.

Ждать пришлось долго, и я начал бояться, что он повесит трубку.

— Ах вот как!.. Хорошо…

Скрестив руки на груди, он посмотрел на меня со снисходительной улыбкой:

— В замке Шен-Моро больше нет телефона. — Понимая, как я разочарован, добавил: — Возможно, достаточно будет узнать имя владельца.

Но он, похоже, не был уверен, что этот демарш что-то даст.

— А об этом Бреносе, который к вам приходил, вы что-нибудь знаете? — спросил я.

— Да-да… я забыл вам сказать… Должен признаться, это дело не слишком увлекает меня…

Он листал указательным пальцем перекидной календарь на столе.

— Этот Бренос приходил, кажется, на прошлой неделе, не так ли?

Найдя нужный день, он наклонился, чтобы прочесть запись:

— Бренос Жорж, сто девяносто четыре, авеню Виктора Гюго. Проживает в Париже, но, по его словам, управляет кинозалами в Брюсселе.

Он вздохнул, будто чтение далось ему ценой колоссального усилия.

— Мутный человек. На вид лет пятидесяти. Его, похоже, очень беспокоило исчезновение этой Ноэль Лефевр.

Он открыл небесно-голубую папку, где лежали заполненный бланк, карточка с фотографией Ноэль Лефевр и записи, которые я сделал во время моего, как он говорил, расследования на месте. И еще письмо до востребования, подписанное Жоржем. Жоржем Бреносом.

— Спасибо вам за дополнительные сведения. Этот Бренос не сказал мне, что она замужем и что работает у Ланселя.

Он улыбался мне немного смущенной улыбкой, как будто искал слова, чтобы не обидеть меня.

— Видите ли, мой милый, я не думаю, чтобы это дело было интересным. Много работы ради нулевого результата. Этот человек не представляется мне надежным клиентом. Вы разочарованы? Вы заслуживаете лучшего. Скоро я поручу вам более весомое дело.

Но нет, я вовсе не был задет в профессиональном плане. Исчезновение Ноэль Лефевр пробудило во мне какие-то более глубокие отголоски, такие глубокие, что я сам не мог разобраться, откуда они взялись.

— Вы ошибаетесь, — сказал я. — Я не разочарован.

Я даже почувствовал облегчение при мысли, что ему неинтересно это дело. Теперь оно касалось только меня. Я больше не должен был перед ним отчитываться. Он дал мне карт-бланш.

Да, вот что я думал тогда. Но сегодня, когда я пишу и вновь вижу себя перед Хютте — он облокотился, скрестив руки, на край письменного стола, и его глаза заморской синевы смотрят на меня с отеческим вниманием, — я чувствую, что должен внести поправки в предыдущие строки. Это ведь он сознательно втянул меня в поиски. Не сказав мне ни слова, он все знал с самого начала, но мне предоставил лишь неполное досье. Он, вероятно, догадался, как близко к сердцу я принимаю это «дело», и уж мог бы в нескольких словах изложить мне подробности и помочь разобраться в самом себе. «Скоро я поручу вам более весомое дело». Я был в ту пору слишком молод, чтобы понять смысл этой фразы. Таким образом, ненавязчиво и заботливо, он самоустранился и предоставил мне проделать этот путь самому. Хютте хотел мне добра. Он дал мне кое-какие ниточки. Мне и карты в руки, работу надо продолжать. Я был уже в том возрасте, когда пора отвечать за свои поступки. Он дал мне карт-бланш, потому что догадался, что я все это напишу потом.

* * *

Есть в этой жизни пробелы, но бывает и то, что называют рефреном. В более или менее долгие периоды вы не слышите его вовсе, и можно подумать, что вы этот рефрен забыли. А потом однажды он вдруг снова звучит, когда вы одни и ничто вокруг не может вас отвлечь. Снова звучит, как слова все еще завораживающей детской песенки.

Я считаю годы и стараюсь быть максимально точным: сопоставляя факты, я прикинул, что прошло десять лет с моего короткого ученичества в агентстве Хютте и тех нескольких дней, когда я ходил к окошку «До востребования» по следам этой Ноэль Лефевр. Все это не дало результата. Кроме тоненького досье в небесно-голубой папке: я его сохранил, и оно даже тоньше иных закрытых за давностью лет досье полиции и жандармерии.

Я сидел в маленькой парикмахерской на улице Матюрен. Ждал своей очереди за низким столиком, на котором лежали стопки журналов и какое-то справочное издание по кино. На его коричневой обложке стоял год выхода: 1970.

Я полистал его и попал на раздел «Фотографии актеров». Мне бросилось в глаза одно имя: Жерар Мурад. Должен признаться, это имя я не вспоминал десять лет. Если «Ноэль Лефевр» четко сохранилось в моей памяти, то точное имя человека, встреченного десять лет назад, в апреле, в кафе, мне было бы трудно с ходу вспомнить.

На фотографии он был одет в куртку из вывернутой овчины, которая была на нем, когда он заговорил со мной. Кожаная кепка заломлена назад, открывая лоб, туго повязанный шейный платок… Он сидел на подлокотнике кресла и улыбался. Внизу фотографии красным карандашом был написан номер телефона.

Парикмахер видел, как я листаю этот справочник, и, когда я сел в вертящееся кресло перед зеркалом, он, закутав меня белой простыней, спросил:

— Вас интересует кино, месье?

— Я нашел в этом справочнике фото одного друга.

Я сам удивился своему признанию. Я почти забыл Мурада, и вдруг он появился откуда ни возьмись.

— Возможно, я его встречал. Я долго работал гримером в кино.

Не он ли записал номер телефона красным карандашом? Он взял справочник со столика, и я показал ему фото Мурада, на которое он долго смотрел.

Похоже, он не знал его.

— А ведь это мой почерк, здесь, красным карандашом… Он приходил сюда подстричься…

Парикмахер протянул руку к противоположной стороне улицы за окном.

— Он, кажется, играл маленькую роль в одном из двух театров напротив. Но когда? Приходят, уходят… Их столько… Все мало-помалу забываются… А вы тоже актер, месье?

— Не совсем.

— Если бы вы знали, сколько я их гримировал, этих актеров…

Глаза его подернулись печалью. Справочник по кино он так и держал в руках.

— Я вам его дарю. Может быть, вы найдете там еще друзей.

На улице мне захотелось избавиться от этого справочника, очень, надо сказать, тяжелого. Но нет, я решил, что уберу его в ящик стола. Фотография Жерара Мурада будет еще одной ниточкой после досье, составленного Хютте десять лет назад, двух страниц скудных дополнительных сведений, написанных моей рукой, и письма, адресованного Ноэль Лефевр, которое я получил в окошке «До востребования». Еще одна ниточка? Мне вспомнились судебные процессы, где бывают собраны так называемые вещественные доказательства, и, в частности, один процесс послевоенных лет: за обвиняемым стояло три десятка чемоданов — единственное, что осталось от сгинувших людей.

Прежде чем убрать справочник в ящик, я открыл его и еще раз посмотрел на фотографию Жерара Мурада. Его заломленная назад кепка, улыбка и непринужденная поза ничем не напоминали того молодого человека, с которым я однажды провел полдня в Пятнадцатом округе. В тот день он показался мне куда мрачнее. С исчезновения Ноэль Лефевр и следом Роже Бехавиура прошло несколько недель, что объясняло его нервозность и обеспокоенность. Однако на этом фото, пять лет спустя, он, должно быть, смирился с их отсутствием. Или же получил от них весточку, а может быть даже, они просто встретились.

Внизу, под фотографией, был указан не его адрес, а координаты импресарио.

Я решился ему позвонить. Мне ответила женщина, вероятно секретарша.

— Я хотел бы связаться с одним из ваших артистов, — попросил я.

— Его имя, месье?

— Жерар Мурад.

— Как пишется?

Я прочел фамилию по буквам.

Пауза. Потом шорох бумаги. Она, должно быть, просматривала картотеку.

— Мурад, Жерар… Наш офис не занимается им с семьдесят первого года, месье.

— У вас был его адрес?

— У нас было два адреса, один в Париже, пятьдесят семь, набережная Гренель, другой в Мезон-Альфоре, двадцать шесть, улица Карно. В шестьдесят девятом году мы нашли ему маленькую роль в одной пьесе, «Конец света» в театре «Мишель». Это все, что я могу вам сказать, месье.

Зачем было идти на набережную Гренель, в тот же квартал, где я шел по следам Ноэль Лефевр? У меня не хватало на это духу. Да и времени. И потом, я бы почувствовал, что вернулся назад, в тот период, когда моя жизнь была еще зыбкой… Но теперь она определилась, и вряд ли в ней мог бы сыграть какую-то роль Жерар Мурад.

К вечеру я передумал. Я не хотел потом сожалений или, вернее, угрызений совести. Я сел в метро на линию, которой не пользовался десять лет. На станции «Жавель» вышел на набережную к мосту Гренель. Но, дойдя до моста, снова спросил себя, стоит ли продолжать путь. Дома на набережной снесли, на их месте остались только пустыри и кучи щебня. Казалось, кто-то подверг бомбардировке эту зону, которую назовут потом Фрон-де-Сен. И первого здания от моста разрушения тоже не пощадили, от него остался лишь бетонный фасад. Я мог бы подумать, что это бывший гараж, если бы не прочел над зияющим входом вывеску красными буквами: Дансинг «Марина».

* * *

Другой день в Париже, июль, летняя жара. Я надеялся глотнуть свежего воздуха в Булонском лесу и собирался вернуться в центр на 63-м автобусе. Но передумал и прошелся пешком до начала авеню Виктора Гюго.

Одно имя всплыло в памяти, имя Жоржа Бреноса, который когда-то пришел в контору Хютте и сообщил об исчезновении Ноэль Лефевр, того самого Бреноса, чье письмо я получил в окошке «До востребования». Я помнил его адрес, 194, авеню Виктора Гюго, потому что много раз перечитывал скудные записи в досье.

В предыдущем абзаце я написал слово «когда-то». Оно относится и к тому июльскому дню, который кажется мне таким далеким, что я не могу точно вспомнить, в каком году это было: до или после того посещения парикмахерской, где я обнаружил фото Мурада, или, может быть, в тот же год, когда я встретил Жака Б. по прозвищу Маркиз?

Я шел по левому тротуару, по четной стороне, и очень скоро оказался перед домом 194, маленьким особнячком из кирпича и камня, все окна которого были закрыты металлическими ставнями. Медная табличка у входной двери, похоже, была прибита недавно, хотя здание выглядело заброшенным. На табличке я прочел черные буквы: «Каравелла, агентство недвижимости, П. Моллиши». Это имя, как и адрес «194, авеню Виктора Гюго», фигурировало в моих старых записях.

Поколебавшись несколько секунд, я нажал на кнопку звонка с уверенностью, что никто не ответит. Жара, пустой июльским днем квартал, фасад с закрытыми ставнями… Но я даже вздрогнул от тембра звонка, прозвучавшего пронзительно в этом послеполуденном оцепенении. Он разбудил бы и от самого глубокого сна.

Дверь сразу открылась, будто кто-то стоял за ней и ждал посетителя. На меня смотрел мужчина маленького роста, с залысинами на лбу, с острыми, точно вырезанными в светлом дереве чертами лица и чуть раскосыми глазами. На нем был темный, очень плотно облегающий фигуру костюм.

— Я хотел бы видеть месье Моллиши.

Я постарался, чтобы мой голос прозвучал уверенно.

— Он самый.

Мужчина улыбался мне такой же острой, как его лицо, улыбкой и, казалось, был ничуть не удивлен моим визитом. Он посторонился, пропуская меня, и закрыл дверь.

* * *

Он впустил меня в комнату на первом этаже и указал на стул перед доской на козлах, очевидно служившей ему рабочим столом, судя по громоздившемуся на нем множеству папок.

— Чем я могу вам помочь?

Он задал этот вопрос любезно и даже, я бы сказал, немного игриво. И это не вязалось с бесстрастными чертами его лица.

— Я просто хотел кое-что у вас узнать.

В этой комнате было еще жарче, чем на улице, и я вытирал лоб рукавом рубашки. Но он от жары вроде не страдал, несмотря на высокий, туго застегнутый воротник, галстук и обуженный пиджак. Ставни были закрыты, и яркий свет люстры ослепил меня.

— Это по поводу одной подруги, которая давно не дает о себе знать, она была знакома с месье Жоржем Бреносом.

Он сидел за столом очень прямо и смотрел на меня, казалось, доброжелательно. Может быть, мой визит отвлек его от монотонности рабочего дня. Он заметил, что я вспотел.

— Извините… Я не могу предложить вам ничего прохладительного…

Он помедлил и добавил:

— Я действительно был секретарем, потом партнером месье Бреноса. А теперь я управляю его компанией. Месье Бренос умер в прошлом году в Лозанне.

Мы оба помолчали. У меня в голове билась мысль: еще один свидетель унес свои тайны с собой в могилу.

— И вы помните, я полагаю, что месье Бренос жил здесь?

— Да.

— К сожалению, мы через несколько месяцев должны снести этот дом. Операция с недвижимостью.

Он явно искренне об этом сожалел. В руке у него был карандаш, и он постукивал кончиком по столу.

— А как звали вашу подругу?

— Ноэль… Ноэль Лефевр…

Он уставился на меня, но я чувствовал, что его глаза меня не видят. Он явно с усилием что-то вспоминал.

— Я, кажется, встречался с ней… Лет десять тому назад… Ноэль… Да-да… Месье Бренос очень ее любил…

Хозяин улыбался мне. Он явно с облегчением вспомнил эту Ноэль.

— Она несколько раз приходила ко мне в дансинг «Марина»…

Он склонился ко мне и снова улыбнулся.

— Название может вас удивить… Я объясню вам в двух словах… Компания месье Бреноса изначально контролировала сеть кинозалов в Брюсселе и даже торговлю запчастями к автомобилям…

Он заговорил холодным тоном, словно делал доклад:

— В дальнейшем месье Бренос создал еще компанию, в которую входили дансинг «Марина» на набережной Гренель и «Каравелла», ресторан на Елисейских Полях… Месье Бренос назначил меня управляющим дансингом «Марина», но от этого предприятия он очень быстро избавился…

Теперь он постукивал карандашом по ладони.

— Я вам об этом рассказываю, потому что та девушка несколько раз приносила мне в дансинг «Марина» свои письма, адресованные месье Бреносу… И я, случалось, передавал ей письма от месье Бреноса.

Этот человек был, кажется, счастлив с кем-то поговорить о «месье Бреносе», как он его называл. Здесь, в июле, в его кабинете с закрытыми ставнями дни, наверно, тянулись долго.

— Она приходила иногда по вечерам с друзьями в дансинг «Марина»… Но я всегда думал, что это место не для нее…

Он надолго замолчал, я уже думал, не забыл ли о моем присутствии, но он просто рылся в памяти в поисках других воспоминаний.

— Она даже жила здесь какое-то время… в одной из комнат наверху… Вот и все, что я могу вам о ней сказать, месье…

Он как будто извинялся, что так мало знает о Ноэль Лефевр.

— Месье Бренос наверняка рассказал бы вам больше…

— Он умер в Лозанне?

Не знаю, почему у меня вырвалась эта фраза.

— Увы, люди умирают везде. Даже в Лозанне…

Он смотрел на меня грустными глазами.

— Вы не знали друга месье Бреноса, некоего Санчо? — спросил я.

— Нет. Это имя мне ничего не говорит. Знаете, я, как управляющий и коммерческий директор, был знаком только с людьми, которых связывали с месье Бреносом дела, вернее сказать, с его близкими партнерами…

Он снова заговорил тоном профессионала:

— В компании «Каравелла» он работал с месье Ансельмом Эскотье, Отоном де Богердом, мадам Марион Ле Фат Вен, месье Сержем Сервозом…

Последние два имени были мне знакомы, но сейчас я не мог вспомнить откуда.

— Да, я понимаю, — сказал я, чтобы прервать его, так как боялся, что этот перечень затянется надолго. — То есть вы знаете, что эта девушка жила какое-то время здесь, в одной из комнат наверху?

— Да. Когда она только приехала в Париж… Кажется, месье Бренос познакомился с ней в провинции. Он ласково называл ее «альпийской пастушкой». Но больше я ничего не знаю. Вы с ней были очень близки?

— Очень близки.

— И вы не знаете, что с ней сталось?

— Да.

— А о месье Бреносе вы слышали от нее?

— Да. Я надеялся, что он сможет сообщить мне что-нибудь о ней.

— Понимаю вас.

Мы оба долго молчали.

— Я как раз навожу порядок в довольно запутанных делах месье Бреноса. И в его бумагах. Если я найду что-нибудь, касающееся этой Ноэль… Ноэль, как дальше, месье?

— Лефевр.

Он записал имя на листке бумаги.

— Я буду рад вам помочь. Дайте мне ваши координаты.

Я назвал ему свое имя и номер телефона. Он протянул мне визитную карточку.

— Заходите, когда хотите. Я у себя в кабинете весь день. Даже в июле.

Уже выходя из комнаты, я поднял глаза на зажженную люстру над нами: ее размер впечатлял. Он перехватил мой взгляд.

— Здесь была гостиная. При месье Бреносе.

На улице было не так душно, как давеча. Я невольно думал об этом человеке, как он сидит в своем кабинете с закрытыми ставнями, под слепящим светом люстры, очень прямой, в туго затянутом галстуке, без единой капли пота на лбу. Я спрашивал себя, не приснилось ли мне все это и не вернуться ли назад, убедиться, что фасад дома 194 еще на месте, что особняк не снесли ради «операции с недвижимостью», как сообщил мне Пьер Моллиши.

Я забыл задать ему вопрос о замке Шен-Моро в Прюнье-ан-Солонь, который упоминался в письме Жоржа Бреноса и в записной книжке Ноэль Лефевр. Но зачем? Я был уверен, что ответ оказался бы неточным, как, впрочем, и те немногие подробности, которые он поведал мне о Ноэль Лефевр.

Я мог рассчитывать только на себя, и это меня отнюдь не обескуражило, наоборот, придало бодрости. Я шел по проспекту к площади Этуаль и был в тот вечер в состоянии, которое забавно называют «подвешенным». Никогда Париж не казался мне таким ласковым и дружелюбным, никогда я не заходил так далеко в сердце лета, этого сезона, который один философ — я забыл его имя — назвал сезоном метафизическим. Итак, Ноэль, альпийская пастушка, жила какое-то время в одной из комнат наверху, в сотне метров позади меня… Проспект был пуст, и все же я угадывал рядом с собой чье-то присутствие, воздух был свежее того, которым я дышал обычно, вечер и лето пронизаны светом. И это я испытывал всякий раз, когда сворачивал на тернистый путь, чтобы иметь возможность потом записать черным по белому свой маршрут, всякий раз, когда жил другой жизнью — как бы на полях своей собственной.

* * *

Сегодня я приступаю к шестьдесят третьей странице этой книги и говорю себе, что Интернет мне не помощник. В Сети нет никаких следов ни Жерара Мурада, ни Роже Бехавиура. Поисковик находит несколько Ноэль Лефевр во Франции, однако ни одна не совпадает по приметам с той, что получала письма до востребования.

Тем лучше, потому что тогда не нашлось бы материала для написания книги. Достаточно было бы переписать появившиеся на экране фразы, без малейших усилий воображения.

И каким бы достижением ни была цифровая фотография, нельзя увидеть, как мало-помалу проступает картинка в темной комнате, а ведь упоминал же эту картинку и эту темную комнату один писатель XIX века в письме, которое я мог бы получить в окошке «До востребования», забытое там сто лет назад, и это письмо придало бы мне мужества продолжать поиски: «Я по-прежнему ни с кем не говорю. И то правда, в этой темной комнате одиночества я должен увидеть, как живут мои книги, прежде чем их напишу».

Возможно, было бы проще соблюдать хронологический порядок и пользоваться для этого большим количеством вех. Мои записные книжки пусты, еще пустее, чем книжка Ноэль Лефевр, которую я нашел в тайнике ночного столика. Впрочем, если говорить начистоту, я никогда не держал записных книжек и не вел дневника. Хотя это бы многое упростило. Но я не хотел вести учет своей жизни, я предпочитал, чтобы она утекала, как шальные деньги сквозь пальцы. Меня это не страшило. Думая о будущем, я говорил себе, что ничего не потеряю из того, что пережил. Ничего. Я был слишком молод и еще не знал, что в какой-то момент мы натыкаемся на провалы в памяти.

Вспомнив то посещение парикмахерской на улице Матюрен и фотографию Жерара Мурада в справочнике по кино, я понимаю, что у меня было именно то, что называют провалом в памяти. Выше я написал, что прошло десять лет с того дня, когда Хютте отправил меня «на задание», на поиски Ноэль Лефевр. Создается впечатление, что все эти десять лет я не вспоминал тот короткий эпизод моей жизни, что все встречи и события, случившиеся за десять лет, покрыли слоем забвения тот день в Пятнадцатом округе. Но нет. Теперь я должен, по мере возможности, соблюсти хронологический порядок, иначе потеряюсь там, где тесно переплетены память и забвение.

* * *

Кажется, прошло едва ли два года, как я покинул агентство Хютте. Внезапно, однажды в послеполуденный час, на улице я испытал шок, как будто время вдруг повернуло вспять или, скорее, просто не было этих двух лет. И я снова почувствовал, что мои поиски продолжаются.

Я пересек разделительную полосу площади Оперы и собирался спуститься по лестнице в метро, как вдруг увидел издалека вывеску и витрину магазина кожгалантереи Ланселя. Тротуар на миг качнулся, я оступился и словно проснулся от долгого сна.

Я без колебаний вошел к Ланселю и направился к одной из продавщиц в глубине магазина:

— Извините меня. Я хотел бы узнать новости о Ноэль Лефевр.

Я произнес это четко, чеканя слоги, но она, кажется, меня не поняла.

— Новости о ком, месье?

Продавщица смотрела на меня с опаской, и я испугался, что она позовет кого-нибудь из сотрудников. Я, конечно, не походил на обычного клиента.

— Ноэль Лефевр. Она работала здесь два года назад.

— Я здесь всего полгода… Вам лучше спросить у моей коллеги…

Она показала на брюнетку лет тридцати, сидевшую за конторкой у входа в магазин.

Та не замечала моего присутствия. Она была занята работой, насколько я понял, какой-то бухгалтерией. Я уже был готов покинуть магазин как можно незаметнее, но она вдруг подняла на меня глаза.

— Мадам… Вы не могли бы сообщить мне что-нибудь о Ноэль Лефевр?.. Она работала здесь два года назад…

Женщина не сводила с меня глаз, будто пыталась понять, с кем имеет дело. Я был одет строго, стрижка классическая. Вопрос я задал очень спокойным голосом. Мне не в чем было себя упрекнуть.

— Вы были другом Ноэль Лефевр?

Я почувствовал, что заинтересовал ее. Одно мне не понравилось: она употребила прошедшее время.

— Да. Очень близким другом.

— Мы закрываемся через час… Здесь будет трудно поговорить… Мы можем встретиться напротив, на бульваре Капуцинок, в кафе «Хедив», если хотите… Через час…

Она встала, проводила меня к выходу из магазина и показала кафе.

Я сел за столик на террасе. Два года назад, пытаясь что-то разузнать, я сказал Жерару Мураду, что именно в этом кафе встречался с Ноэль Лефевр после работы. И по мере того как шло время, я все чаще задавался вопросом, было ли это ложью. Я пожалел, что у меня нет с собой карточки «до востребования», чтобы внимательнее рассмотреть фото. Может быть, я и встречал ее, эту Ноэль Лефевр? Есть пробелы в нашей жизни и провалы в памяти. И если я принял всерьез эти поиски, которые поручил мне Хютте, — довольно-таки банальное «дело», ведь сотни людей каждый день исчезают, или переезжают, или просто в одночасье порывают с прежней жизнью, — то не потому ли, что это лицо что-то мне напоминало, кого-то, кого я мог встречать в прошлом под другим именем?

Я видел, как она пересекла бульвар, и помахал ей рукой. Она уже стояла перед моим столиком.

— Вы не против, если мы пройдемся до Мадлен? Там я сяду в метро… Мне сегодня надо вернуться домой пораньше…

Мы прошли мимо витрины Ланселя и пересекли площадь. Она молчала. Времени на разговор до Мадлен было мало. Начать следовало мне.

— Вы были подругой Ноэль Лефевр?

— Да. С тех пор как она поступила к Ланселю. Мы часто проводили время вместе.

Она, похоже, обрадовалась, что я заговорил первым, как будто тема была затронута деликатная.

— И она больше не давала вам о себе знать?

— Нет. Ни разу за два года.

— Мне тоже.

Был час пик, тротуары бульвара Капуцинок кишели народом. Люди выходили из офисов, чтобы сесть в метро или на поезд на вокзале Сен-Лазар. Мне казалось, что все они идут нам навстречу, и я боялся потерять ее в этой толпе, к тому же она шла быстро, и я с трудом поспевал за ней. Было бы проще и разумнее взять ее под руку, но этот жест мог показаться ей неуместным.

— И вы не имеете представления, где она может быть?

— Ни малейшего. Ее муж приходил к Ланселю. Я говорила с ним. Он тоже ничего не понимал.

Я чувствовал, что ей трудно дается это воспоминание. И сейчас, после всех этих лет, я задаюсь вопросом, не сознательно ли она предпочла эту толпу, а не разговор с глазу на глаз в кафе, чтобы вспомнить Ноэль Лефевр.

— Вы хорошо знали ее мужа?

— Не очень. Видела его два или три раза. Мы с Ноэль проводили время вдвоем.

— А Жерара Мурада вы знали?

— Высокого кудрявого брюнета, который учился на актера?

Она подняла голову и посмотрела на меня. На губах играла ироническая улыбка.

— Ноэль водила меня однажды на его курсы драматического искусства… совсем рядом с Ланселем…

Она шла так быстро, что мне было трудно не только поспевать за ней, но и расслышать ее слова. К тому же голос ее звучал очень глухо.

— А вы знали ее мужа? — спросила она.

— Нет.

— Ноэль говорила мне, что он подвержен депрессиям. Она вечно искала ему работу. Я, впрочем, сомневалась, вправду ли он ее муж…

Мне вспомнилась одна запись в книжке Ноэль Лефевр, одна из тех, которые я выучил наизусть, столько раз пытаясь их расшифровать, словно какой-то тайный код: «Спросить Марион Ле Фат Вен, может ли она найти работу для Роже в своей транспортной компании».

— Вы думаете, он не был ее мужем?

— Кажется, у Ноэль была сложная личная жизнь, и это иногда создавало ей проблемы… Но она никогда не откровенничала…

— Так вы вместе проводили время?

Мне казалось, что, не задай я этого вопроса, она бы промолчала. Исчезновение Ноэль Лефевр наверняка было для нее болезненной темой. За эти два года она, должно быть, думала о ней, как я, временами и все реже, ведь жизнь идет и надо жить дальше.

— Да, мы вместе проводили время. Она иногда водила меня в занятные места. Например, в дансинг на набережной Гренель.

— В «Марину»?

— Да. В «Марину». Вас она тоже туда водила?

Она остановилась, как будто ждала ответа и он был важен для нее.

— Нет. Никогда.

— Странно, — сказала она. — Мне кажется, будто я видела вас с ней однажды в давешнем кафе… напротив Ланселя…

— Нет. Вы ошибаетесь…

— Значит, это был кто-то похожий на вас…

Мы стояли в стороне от толпы, в начале тупичка, ведущего к театру Эдуарда VII. Он был пуст, по контрасту с потоком прохожих на бульваре, по которому нам пришлось идти против течения.

— И было еще одно место, кроме «Марины», куда Ноэль часто меня водила… на Елисейских Полях… в начале тупичка… такого же, как тот, где мы сейчас…

Моя спутница взглянула на часы на браслете.

— Я опаздываю… извините меня…

Она пошла дальше, и мне было все так же трудно поспевать за ней в этой толпе. Она молчала и выглядела озабоченной. О моем присутствии и обо всем, что касалось Ноэль Лефевр, она словно забыла.

— В общем, — прервал я молчание, — вы были с ней знакомы всего несколько месяцев?

— Примерно три месяца. Но мы по-настоящему подружились.

Голос ее вдруг стал очень серьезным. И я удивился, что она сама взяла меня под руку.

— А вы? Вы долго ее знали?

— Да. Очень долго. Мы родом из одних мест. Из окрестностей Аннеси.

Эту же фразу я сказал Мураду два года назад. И в этот вечер, когда я повторил ее, мне показалось, что это не совсем ложь.

— Я знала, что она родилась в деревне, где-то в горах, но о вас она никогда не говорила…

— Мы нечасто виделись в последние годы… Думаю, она обзавелась новыми друзьями…

Я хотел назвать имя, но оно, как назло, вылетело из головы. И вдруг, удача, я его вспомнил.

— А вы не знали ее друга, которого звали Жорж Бренос? Мужчина лет пятидесяти…

Она задумалась, продолжая держать меня под руку.

— Лет пятидесяти? Тогда это был, наверно, владелец дансинга «Марина» и другого, о котором я вам говорила, на Елисейских Полях… или, может быть, еще какого-нибудь…

Этот Бренос, похоже, не слишком ее интересовал. Она снова замолчала, а я больше не знал, о чем ее спросить. Мы подошли к Мадлен и уже стояли у входа в метро.

— У нее была еще одна подруга… Мики Дюрак… Не знаю, где она с ней познакомилась. Эта подруга познакомила ее с многими людьми… Но я предпочитала быть с Ноэль вдвоем… Вы встречали Мики Дюрак?

Она смотрела на меня подозрительно. Похоже, ей не очень нравилась эта Мики Дюрак.

— Нет, я ее никогда не встречал.

— У нас было мало времени, чтобы поговорить о Ноэль, — сказала она. — Мы могли бы еще увидеться, если хотите…

Открыв сумку, она протянула мне визитную карточку. Было неудобно стоять вдвоем у входа в метро, нас толкали. Час пик.

Она пожала мне руку. Я чувствовал, что она хочет еще что-то сказать.

— Послушайте… я пытаюсь найти объяснение… я думаю, она умерла…

И она внезапно ушла, словно подхваченная потоком людей, спускавшихся в метро.

Позже я испугался, что потерял визитную карточку. Но она была на месте, в кармане брюк. Франсуаза Стер. Адрес и номер телефона в Леваллуа-Перре. «Я думаю, она умерла». Она проговорила это глухим голосом, я едва ее расслышал.

Сколько я ни размышлял, никак не мог привыкнуть к этой мысли. Когда я вспоминаю об этом сегодня, мне кажется, что эта однозначная фраза, «Я думаю, она умерла», не вязалась с неопределенностью и расплывчатостью, окружавшими для меня Ноэль Лефевр. Если бы нужно было просто собрать кусочки пазла и получить четкую и определенную картинку, эта фраза, возможно, не шокировала бы меня так, как в тот вечер, когда я стоял с Франсуазой Стер у входа в метро. Но сколько ни всматривайтесь, вооружившись лупой, в детали чьей-то былой жизни, всегда останутся тайны и туманные перспективы, всегда. И это казалось мне противоположностью смерти.

И потом, другой аспект вопроса представляется мне сегодня более отчетливо, чем во времена моей юности: можно ли доверять свидетелям? Что такого сообщили мне о Ноэль Лефевр Жерар Мурад или Франсуаза Стер, что помогло бы мне узнать ее? Немного. Несколько разрозненных и противоречивых деталей, которые только путали картину, как помехи на радио, мешающие слушать музыку. И свидетели эти так ненадежны, что, встретив их один раз и задав вопросы, на которые они не дают ответа, вам даже не хочется впредь поддерживать с ними связь.

Так не было с Франсуазой Стер, с которой я снова виделся позже, и еще расскажу об этом, если наберусь духу. Но Жерар Мурад? Выйдя из парикмахерской на улице Матюрен со старым киношным справочником, я сообразил, что за десять прошедших лет ни разу о нем не вспомнил. А ведь будь я немного любопытнее, мог бы узнать, что он играет маленькую роль в «Конце света» в театре «Мишель», и зайти к нему в уборную. Но мне грозило разочарование: за это время он мог забыть и Ноэль Лефевр, и нашу первую встречу. Что же касается Мики Дюрак, то два года назад я понял, что не отыщу ее в бесчисленных многоквартирных домах на бульваре Брюн.

* * *

Я хотел бы соблюсти хронологический порядок и отмечать на протяжении многих лет те моменты, когда Ноэль Лефевр снова занимала мой ум, каждый раз уточняя день и час. Но невозможно на столь длинном временном отрезке составить такой календарь. Думаю, лучше дать волю моему перу. Да, с кончика пера текут воспоминания. Их надо не принуждать, вызывая, а просто записывать, по возможности ничего не вычеркивая. И в этом непрерывном потоке слов и фраз какие-то детали, которые вы забыли или, сами не зная почему, похоронили в глубинах памяти, мало-помалу всплывут на поверхность. Только не прерываться, сохраняя перед глазами образ лыжника, который вечно скользит по крутому склону, как перо по белому листу. Вычеркивать — это потом.

Вечно скользящий лыжник. Сегодня эти слова вызывают в моей памяти Верхнюю Савойю, где я провел несколько лет в отрочестве. Аннеси, Вейрье-дю-Лак, Межев, Мон-д’Арбуа…

Однажды июльским днем, в том же году, когда мне попалась в справочнике по кино фотография Мурада, я встретил на перекрестке Ришелье — Друо старого друга, как раз из Аннеси, некого Жака Б., которого все звали Маркизом. И я сразу вспомнил, что Ноэль Лефевр родилась в «деревне в окрестностях Аннеси». В свое время я не придал особого значения этой детали, упомянутой в досье Хютте. Оно было таким неполным, это досье, и в нем насчитывалось столько неточностей, что я задавался вопросом, не сам ли Хютте выбрал эту «деревню в окрестностях Аннеси» местом рождения Ноэль Лефевр, чтобы скорее сбыть с рук «дело», которое его не интересовало.

Жака Б. я не видел десять лет, как и всех моих знакомых по Верхней Савойе.

Он сказал мне, что работает в газете неподалеку, и вскоре мы вдвоем сидели за столиком в кафе «Кардинал».

Зал был пуст. Из-за присутствия Маркиза мне казалось, будто мы снова сидим под аркадами «Таверны» в Аннеси в разгар летнего дня.

Я слушал Маркиза, который подробно излагал мне «пройденный путь», как он выразился, с тех прекрасных деньков в Аннеси. Служил в Иностранном легионе. Комиссован через несколько месяцев. Работал там и сям в Лионе, а потом сел в поезд и уехал в Париж. И стал-таки журналистом, в рубрике происшествий. Уже два года.

— Почему Иностранный легион? — спросил я.

Он выглядел таким непринужденным и беспечным в былые времена, на пляже Спортивного клуба и на улицах Аннеси, тогда я и предположить не мог, что он завербуется.

— Так вышло, — сказал он, пожав плечами. — У меня не было выбора…

И я укорил себя за то, что не почувствовал в нем в ту пору некоторых неладов с жизнью.

— Ты не знал в Аннеси человека по фамилии Лефевр?

— Через в или через б?

Я снова видел его ироническую улыбку, которая в моих воспоминаниях никогда его не покидала.

— Через в.

— Лефевр…

Он произнес фамилию, акцентируя букву в.

— Ну да… Санчо Лефевр…

Санчо Лефевр. Это имя мне тоже кое-что напоминало. Но я никогда не связывал его с Ноэль Лефевр.

— Парень постарше нас… Ты не мог его знать… Других Лефевров в Аннеси я не помню… А зачем он тебе, Санчо Лефевр?

Он смотрел на меня со своей вечной улыбкой, судя по всему, не удивленный, разве что чуть-чуть недоумевая, почему вдруг этот Санчо Лефевр появился откуда ни возьмись рядом с нами, как призрак или, может быть, как мертвец.

— Он, кажется, уехал из Аннеси лет пятнадцать назад… Но время от времени возвращался… Он жил в Швейцарии или в Риме… или даже в Париже…

И вдруг мне вспомнился один летний полдень в Аннеси. Я укрылся в холле отеля на улице Сомелье от солнца и жары. Рядом со мной сидели три или четыре человека, и имя «Санчо Лефевр» часто всплывало в их разговоре, но слов я разобрать не мог — только это имя, даже без фамилии: Санчо. То же имя упоминалось в письме, адресованном Ноэль Лефевр, которое я перехватил десять лет назад в окошке «До востребования».

— Занятный тип… Каждый раз все знали, что он возвращается в Аннеси из-за своей машины… у него была спортивная машина, английская или итальянская… или даже американская, открытая…

— Сколько ему сейчас может быть лет?

— Тридцать девять, сорок.

— Он был женат?

— Нет.

Сидевший передо мной Жак Б., казалось, ушел в свои мысли.

— В последний год в Аннеси, перед тем как я завербовался в Легион… мы, кажется, еще виделись в том году, не так ли?.. В шестьдесят втором или шестьдесят третьем… Я слышал, что Санчо уехал из Аннеси с двадцатилетней девушкой… и даже, кажется, женился на ней…

— А эту девушку ты не знал?

— Нет.

— Ее звали не Ноэль?

— Я не знал ни одной Ноэль в Аннеси.

Выходило, что мы обсудили тему со всех сторон. Мне было немного совестно задавать ему все эти вопросы, и я искал слова, чтобы объясниться.

— Речь идет об одном происшествии, в которое мой друг оказался замешан десять лет назад… исчезновение… а девушка родилась в окрестностях Аннеси, поэтому я подумал, что ты можешь быть в курсе…

— Происшествие? Почему нет? С таким типом, как Санчо Лефевр, все могло случиться.

Он сказал это в прошедшем времени. И на меня вдруг навалилась огромная усталость от копания в прошлом и его тайнах. Я уподобился тем, кто десятки и десятки лет пытался расшифровать какой-то очень древний язык. Этрусский, к примеру.

Мы еще поговорили о том о сем на сегодняшнем языке. А потом обменялись адресами и телефонами, и я проводил его на улицу Ришелье, до его редакции. Перед тем как войти в холл, он улыбнулся мне и сказал:

— Если хочешь, я попробую разузнать побольше о Санчо Лефевре.

Я помню свое состояние духа в тот день. Расставшись с Жаком Б. по прозвищу Маркиз, я прошелся вдоль Больших бульваров. Проходя мимо кинотеатра «Рекс», подумал, что здесь, в нескольких сотнях метров, найду Франсуазу Стер. Но работает ли она еще у Ланселя? И если да, то мне придется ждать час или два, пока она выйдет из магазина. Зачем? Она вряд ли знает о существовании Санчо Лефевра.

Я не знал, что и думать. Теперь я был уверен, что Ноэль Лефевр никогда не звалась в замужестве Ноэль Бехавиур, нет, она была замужем за этим человеком без лица, о котором Жак Б. сказал мне, что я не мог знать его в Аннеси. А ее девичья фамилия? Она не только исчезла десять лет назад, она была для меня теперь безымянной девушкой. И даже Ноэль — так ли ее звали на самом деле?

* * *

Несколько раз в следующие дни я порывался позвонить Жаку Б. и предложить ему снова встретиться. С ним единственным я мог поговорить о моей жизни в Верхней Савойе. И тот факт, что загадочный Санчо Лефевр и Ноэль Лефевр оба были связаны с этими местами, волновал меня. Фамилия весьма распространенная во Франции и наверняка в Верхней Савойе тоже.

Я должен был разобраться сам, и даже без поддержки Жака Б. Я попытался составить список всех людей, которых знал в Верхней Савойе, в надежде, что один из них выведет меня на след Санчо или Ноэль Лефевр. Поначалу, должен признаться, эта работа была мне в тягость. Я чувствовал себя потерявшим память, которому дали в руки подробный маршрут по окрестностям, прежде хорошо ему знакомым. Достаточно названия деревни, чтобы разом напомнить ему все его прошлое.

Такой работой я занимался впервые. Когда Хютте послал меня в Пятнадцатый округ на поиски Ноэль Лефевр, о которой я знал из составленного им досье, что она родилась «в деревне в окрестностях Аннеси», мне не пришло в голову напрямую связать этот факт с моим собственным пребыванием в Верхней Савойе. Мои воспоминания об этих местах были еще свежи, прошло едва ли три года. Но у меня не было ни привычки, ни склонности обращаться к прошлому.

Я удивлялся, как много имен всплыло в памяти. Я записывал их в блокнот, и лица обладателей этих имен проплывали передо мной, как диапозитивы. Одни лица с довольно четкими чертами, другие размытые до состояния гало или смутного контура, на котором едва выделяются рот и брови. Лица в большинстве своем были неузнаваемы, но имена остались.

Лулу Алозе, Жорж Паниссе, Йерта Руайе, мадам Шевалье, доктор Бессон, доктор Треву, Пемпен Лаворель, Зази, Мари-Франс, Пьеретта, Фаншон, Курт Вик, Рози, Шанталь, Робер Константен, Пьер Андрие и другие, все больше и больше… Но сколько я ни повторял их вполголоса, ни одно из этих имен не было для меня связано с именем Санчо Лефевра, которое я услышал летним днем в холле отеля на улице Соммелье от людей, которых не знал. Мне даже казалось, что я ступил на ложный путь. Если вспоминать всех, кого я знал в Верхней Савойе в тот период моей жизни, упомянутый Санчо Лефевр и его однофамилица Ноэль затеряются в этой толпе, и у меня больше не будет ни малейшего шанса их найти. Да, я выбрал неверный метод. Этот слишком резкий наплыв воспоминаний грозил скрыть другие, более потаенные, и окончательно запутать следы.

Но, вспоминая Жака Б. и наш разговор, я вернулся на ту дорогу, где у меня был маленький шанс встретить Санчо Лефевра. Одну фразу Жака Б., которой я тогда не придал особого значения, я словно услышал снова, но отчетливее, чем в первый раз: «Занятный тип… Каждый раз все знали, что он возвращается в Аннее и из-за своей машины…» И образ американской открытой машины мало-помалу складывался у меня в голове, как будто я ждал проявления фотографии в темной комнате. В одно засушливое лето начала шестидесятых я несколько раз видел ее припаркованной на авеню д’Альбиньи, в разных местах, то на левой стороне у префектуры, то на правой недалеко от Спортивного клуба. И еще перед кафе при казино. Но в какое именно лето? В полуденный час я шел с пляжа Вейрье-дю-Лак, чтобы купить газету в магазинчике у дороги, не доходя до почты и церкви. На первой странице газеты огромными черными буквами было напечатано незнакомое мне название, которое поразило меня своим звучанием: БИЗЕРТА, звучанием глухим и тревожным, как те два слога, которые я научился читать в далеком детстве в полумраке гаража: КАСТРОЛ. Достаточно поискать дату того, что называли «Бизертинским кризисом»[3], чтобы узнать год того лета.

Это было, должно быть, первое лето, которое я провел в Аннеси, после года в пансионе, в деревне неподалеку. Я вышел из кинотеатра при казино. Было около полуночи. В свою комнату в Вейрье-дю-Лак я мог вернуться пешком, но путь был долгий. Или автостопом. Или сесть около шести утра в первый автобус на Вокзальной площади. И тут я увидел, что в мою сторону идет парень, которого я встретил на прошлой неделе на пляже Маркизатов, некий Даниэль В., постарше меня. С начала каникул В. зарабатывал немного денег, давая уроки тенниса, но собирался окончательно покинуть Аннеси в октябре, чтобы, как он сказал мне, «работать в гостиничном деле в Женеве или в Париже». У него уже был небольшой опыт в профессии, полгода он проработал барменом в «Синтре» на улице Вожелас.

— Что ты здесь делаешь совсем один?

Я сказал ему, что должен вернуться в Вейрье-дю-Лак, но не знаю, как добраться. Наверно, пешком.

— Да нет, брось… я тебя отвезу…

И он улыбнулся мне широкой улыбкой бармена, предлагающего припозднившемуся за стойкой одинокому клиенту новый коктейль.

Он увлек меня на авеню д’Альбиньи.

— У меня тут машина, чуть подальше.

На проспекте в этот час было пусто и тихо. Слышался шелест деревьев. Мы уходили все дальше, и нас уже освещала только полная луна. По крайней мере, в моем воспоминании.

Напротив виллы Шмидта у тротуара была припаркована открытая американская машина. Я сразу узнал ее. В тот же день я видел, как она стояла на улице Рояль.

— Хозяин всегда оставляет ключ от зажигания на приборном щитке.

Он открыл дверцу и сделал мне знак сесть. Я колебался.

— Не бойся, — сказал Даниэль В. — Тот тип ничего не заметит.

Я сел на сиденье, и Даниэль В. захлопнул дверцу. Менять решение было слишком поздно.

Даниэль В. сел за руль. Он повернул ключ в замке зажигания, и я услышал особый звук американского двигателя, который поражал меня с детства, потому что создавал впечатление, что вы отрываетесь от земли.

Мы миновали префектуру и ехали по шоссе вдоль озера. Я ждал, что в любую минуту появится полицейская машина.

— Ты как будто не в своей тарелке, — сказал Даниэль В. — Можешь быть спокоен… Расписание этого типа я знаю наизусть. До трех часов утра он не заберет свою тачку. Он играет в казино.

— Но почему он оставляет ключ на приборном щитке?

— У машины итальянские номера, римские… Там, должно быть, принято оставлять ключ от зажигания на приборном щитке.

— А если у тебя спросят документы?

— Скажу, что этот тип одолжил мне свою машину. С ним всегда можно будет договориться.

Мало-помалу Даниэль В. заразил меня своей беспечностью. В конце концов, мне еще не было семнадцати лет.

— В последний раз, когда я позаимствовал эту машину, прокатился аж до Ла-Клюза…

Он ехал медленно, и я больше не слышал двигателя. Чувствовалась легкая качка, как будто мы плыли по воде.

— Я не знаком с этим типом… но он родился здесь… Летом он время от времени приезжает в Аннеси… Уже два года, как я засек его, из-за машины… Его зовут Серж Сервоз…

Он открыл бардачок и протянул мне водительские права, в которых действительно значилось это имя и была вклеена фотография мужчины, еще молодого, однако на вид намного старше нас. В следующие дни и месяцы я заметил, что имя «Серж Сервоз» почему-то осталось в памяти.

— Сегодня ночью можно воспользоваться случаем и съездить в Женеву, — сказал Даниэль В. — Как ты на это смотришь?

Но, видно, прочитав в моем взгляде беспокойство, он похлопал меня по колену:

— Ладно… я пошутил…

Он еще сбросил скорость, и машина скользила бесшумно, как на свободном ходу. Пустой проспект перед нами, и отблески луны на озере. После Шавуара я совершенно перестал беспокоиться. Мне уже казалось, что эта машина наша.

— Завтра в это же время можем еще прокатиться, — сказал Даниэль В.

— Ты думаешь, машина будет припаркована в том же месте?

— Там или перед префектурой. Днем он всегда оставляет ее у аркад, на первой улице справа после «Таверны».

Такая точность меня удивила. Мы приехали в Вейрье-дю-Лак и оставили позади большой платан у остановки автобуса, того самого, на который я садился в воскресенье вечером, чтобы вернуться в пансион.

Он выключил мотор, въехав в распахнутые ворота «Лип», и машина заскользила по идущей под уклон аллее к входу в дом.

— В следующий раз поедем в Женеву.

И он уехал задним ходом, помахав мне на прощание рукой.

Я снова увиделся с ним в ноябре следующего года, однажды в воскресенье, когда возвращался в пансион. В этот вечер, когда я сел в Вейрье-дю-Лак, в автобусе не оказалось ни одного свободного места. Я стоял вместе с другими пассажирами. Он тоже стоял, совсем рядом со мной, одетый в форму.

— Ну да, это я, — сказал он со смущенной улыбкой. — Я прохожу военную службу в Аннеси.

Он рассказал мне, что женился на девушке, которая беременна от него на седьмом месяце, и живет с ней у ее родителей в деревушке Алекс. Он добился от начальства разрешения возвращаться каждый вечер домой.

У него изменилось лицо из-за остриженных под машинку волос и еще больше, как мне показалось, из-за грусти в глазах.

— А ты? — спросил он меня. — Все учишься?

— Учусь.

Но я не знал, что еще ему сказать. Перед тем как автобус остановился в деревне Алекс, он взял меня за руку:

— Нам все-таки было лучше в открытой машине Сержа Сервоза, чем в этом автобусе, ты не находишь?

А потом, словно сам себя убеждая, он сказал мне, что по-прежнему планирует работать в гостиничном деле за границей. Не в Женеве, нет, это слишком близко. Но, может быть, в Лондоне.

* * *

По мере того как я пытаюсь извлечь на свет свои тогдашние поиски, у меня возникает очень странное чувство. Мне кажется, что все уже было написано симпатическими чернилами. Какое определение дает им словарь? «Чернила, бесцветные при использовании и чернеющие под воздействием определенного вещества». Может быть, на следующей странице проступит мало-помалу то, что было написано невидимыми чернилами, и мои давние вопросы об исчезновении Ноэль Лефевр, и причина, по которой я этими вопросами задаюсь, все это разрешится ясно и точно, как в полицейском рапорте. Очень четким почерком, похожим на мой, будут даны объяснения в мельчайших подробностях и раскрыты все тайны. И в конечном счете это, может быть, позволит мне лучше понять самого себя.

Мысль о симпатических чернилах пришла мне в голову несколько дней назад, когда я снова листал записную книжку Ноэль Лефевр. На дате 16 апреля: «Встретила Санчо в «Каравелле» на улице Робер-Эстьен. Мне не следовало туда возвращаться. Что делать?» Я был уверен, что никогда не читал этого раньше и что страница была чистой. Эти слова были написаны чернилами голубого цвета, намного светлее остальных записей, почти прозрачными. И когда я рассматривал вблизи и под ярким светом чистые страницы записной книжки, мне казалось, что я вижу проступающие следы того же почерка, но невозможно было различить ни букв, ни слов. Судя по всему, они были на каждой странице, как будто она вела дневник или записывала большое количество встреч. Надо навести справки насчет этого «определенного вещества», упомянутого в словаре. Вероятно, речь идет о средстве, которое можно легко найти во всех магазинах, и благодаря ему все, что занесла Ноэль Лефевр в свою книжку, всплывет на поверхность чистых страниц, как будто она написала это вчера. Или даже все произойдет естественным образом, все само станет читаемым не сегодня завтра. Надо только подождать.

Доказательство: мне понадобились десятки лет, чтобы узнать, что я ошибся в написании фамилии «Бехавиур».

Я слышал ее только от Жерара Мурада и был уверен, что она пишется на английский манер: Бехейвиур. Но нет. Я понял свою ошибку однажды под вечер, когда проходил по набережной в сторону Дома радио.

Я шел мимо большого гаража, не доходя до надземного метро и лестниц сквера Альбони. Над входом в гараж была вывеска, красными буквами на белом фоне:

ГАРАЖ ТРОКАДЕРО

Р. Беавиур

Специалист по «крайслерам»

Днем и ночью

Я хорошо знал этот квартал и удивился, что никогда раньше не замечал эту вывеску и особенно фамилию: БЕАВИУР. Но может быть, надо выждать определенный промежуток времени, чтобы проступили буквы и имена, как на страницах записной книжки Ноэль Лефевр. Это укрепило меня в мысли, что, если у вас и случаются иногда провалы в памяти, все подробности вашей жизни где-то записаны симпатическими чернилами.

По другую сторону широкой застекленной стены я видел мужчину, сидящего за металлической конторкой; склонив голову, он просматривал какие-то документы. Я постучал в стекло. Он поднял голову и сделал мне знак войти.

Я стоял перед ним. Это был мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами, подстриженными коротким ежиком; в лице его было что-то юношеское, наверно, из-за глаз и гладкой загорелой кожи, контрастировавшей с сединой.

— Что вам угодно, месье?

Голос тоже был молодой, с легким парижским выговором.

— Это вы Роже Беавиур?

— Он самый.

— Я только хотел кое-что узнать…

Он был одет в темно-синюю полотняную куртку и желтую футболку, в которых выглядел спортсменом.

— Я к вашим услугам…

Он улыбался мне, и улыбка его была, несомненно, такой же, что и в молодости. И я боялся, что улыбка внезапно застынет на его лице, когда я перейду к делу.

— Понимаете, ваша фамилия…

— Моя фамилия?..

Он нахмурил брови, и улыбка исчезла.

— Вы, кажется, знали когда-то давно моих друзей…

Фраза казалась мне резковатой, но я постарался произнести ее очень мягко.

— Друзей? Каких же?

— Девушку, которую звали Ноэль Лефевр, и молодого человека по имени Жерар Мурад. Я говорю об очень давних временах… Думаю, мы с вами примерно ровесники…

Я как мог пытался завоевать его доверие, стараясь говорить безразличным тоном. Но чувствовал с его стороны некоторую опаску.

Взгляд его помрачнел, и он молчал. Я не знал, смутило ли его то, что я сказал, или он с усилием вспоминает то время.

— Вы не могли бы повторить имена?

— Жерар Мурад и Ноэль Лефевр. Ноэль Лефевр исчезла в одночасье. Я знал, что она жила с неким Роже Беавиуром…

— Первое имя мне ничего не говорит. Но девушку по имени Ноэль я знал. Это было в незапамятные времена, месье…

— Я полагаю, что это она и есть, у сказал я. — Она жила тогда на улице Вожелас.

— Нет, на улице Вожелас жил я… А она жила на улице Конвансьон.

Он коротко кивнул, как будто хотел положить конец разговору.

— А вы так и не узнали, что сталось с Ноэль Лефевр?

— Нет.

Он пристально смотрел на меня. Казалось, он ищет слова.

— Вы говорите, она исчезла. Но она просто-напросто покинула Париж, если я правильно помню.

В эту минуту на его конторке зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Я сейчас с клиентом… Но ты можешь зайти за мной…

Он повесил трубку.

— Видите ли, месье, есть в жизни времена, о которых предпочитаешь не вспоминать… Да они и забываются мало-помалу… И хорошо… У меня была трудная молодость…

Он снова улыбался, но немного вымученной улыбкой.

— Я понимаю, — сказал я. — У меня тоже была трудная молодость. И мы знали одну и ту же девушку. Это не случайно…

— Совершенно случайно, месье.

Тон его был теперь куда менее любезным, чем раньше.

— Вы говорите мне о такой далекой поре… И о человеке, которого я знал очень недолго… Месяца три, не больше… Так что я могу вам еще сказать?

Возможно, он был искренен. Что такое три месяца в жизни? И после всех этих лет Ноэль Лефевр была для него лишь статисткой в фильме на потертой пленке, одной из тех статисток, чьих и лиц-то не видно на экране, лишь силуэт, на заднем плане, со спины.

— Я прекрасно понимаю… И прошу меня простить, что докучаю вам.

Его как будто удивили эти слова, которые я, наверно, произнес с печалью в голосе. Я почувствовал, что он хочет сделать шаг мне навстречу. Профессиональный рефлекс? В конце концов, я был клиентом, как он сказал по телефону.

— Но почему вы хотите ее найти? Ноэль много значила для вас?

Он впервые произнес ее имя, как будто речь шла о близком человеке.

— Я просто пытаюсь узнать, почему она исчезла.

В эту минуту в кабинет вошла женщина, рыжеволосая, в замшевом пиджаке и бежевых брюках, лет на двадцать моложе Беавиура. Она поздоровалась со мной легким кивком головы.

— Ты еще надолго?

— Нет, — сказал Беавиур со смущенным видом. — Мы с месье говорили об автомобилях. Он знаток.

Он повернулся ко мне:

— Моя жена.

Она скользнула по мне рассеянным взглядом.

— Я сделаю все возможное, чтобы найти для вас эту машину, месье, — сказал Беавиур, взяв меня под руку и провожая к стеклянной двери. — Конечно, «крайслер валиант» сейчас на рынке редко встретишь. Но надежда есть.

Мы уже были вдвоем за дверью, на набережной. Он наклонился ко мне.

— Давеча вы назвали фамилию «Мурад»… Да, я, кажется, знал человека с такой фамилией…

Казалось, он хочет мне в чем-то признаться.

— Он жил какое-то время у меня… на улице Вожелас… Он был псих… Нес невесть что… Даже пришел в полицию с самооговором, заявил, что убил кого-то…

Слова сыпались с его губ, быстрые, отрывистые, словно он боялся, что его перебьют.

— Ну что еще я могу сказать вам о Ноэль? Я не знаю…

Он с тревогой косился на гараж. Вероятно, опасался появления жены.

— Я познакомился с Ноэль, когда она приехала в Париж… из провинции… с каких-то гор, не помню… Она была замужем за мужчиной старше ее… Я был молод, и меня тогда поразило, что у того типа была американская открытая машина… И знаете, какой марки? «Крайслер».

Он протянул мне руку:

— До свидания, месье… я не хочу больше думать о той поре… Я тогда унес ноги… но едва успел…

Я поднимался по лестницам Альбони к станции метро. Я опять показал себя наивным, поверив, что Беавиур скажет мне все о Ноэль Лефевр и поможет понять, почему я так давно ею интересуюсь. А я уже начинал думать, что ищу недостающее звено цепи моей жизни.

Я не пошел в метро и свернул в переулок Дез-О, тоже отчего-то напоминавший мне иные эпизоды моей жизни. Я уже давно был уверен, что встречаю на этой тропе, сегодня ли, завтра, людей, которых знал. Справа окна, принадлежащие непонятно каким домам, и неизвестно, где могут находиться ворота этих зданий. Кажется, постучишь в стекло, и появится лицо кого-то из тех, кого вы не видели три десятка лет или даже забыли, — и это лицо не изменилось. Люди, о которых вы не знали, что с ними сталось, жили здесь, в комнатах первого этажа, под защитой от времени. Готовые открыть вам окна. Переулок был пуст и тих, как обычно. Слева ограда, за которой угадывался парк или опушка леса. Вдали, в конце переулка, шла чья-то фигура вниз по пологому склону, и мы вот-вот должны были встретиться. Ноэль Лефевр? Мне вспомнилась вывеска на набережной, ее красные буквы, «Гараж Трокадеро. Р. Беавиур. Специалист по «крайслерам». Днем и ночью», и вдруг стало смешно. Никогда не надо доверяться свидетелям. Их якобы свидетельства о людях, которых они будто бы знали, как правило, неточны и только путают карты. Линия жизни исчезает за всей этой путаницей. Как отличить правду от лжи, если вдуматься, какие противоречивые следы оставляет за собой человек?

И знаем ли мы больше о себе, если судить по моей собственной лжи, и умолчаниям, и невольным забвениям?

Фигура приближалась, она держала за руку маленького мальчика. Когда они поравнялись со мной, я чуть было не спросил, зовут ли ее Ноэль Лефевр. Но знала ли она это или сама забыла? Я невольно провожал их взглядом, пока они не скрылись за углом переулка Дез-О.

* * *

Боюсь, эти поиски могут создать впечатление, что я посвящал им много времени — уже сто страниц, — но это не совсем так. Если сложить вместе отрезки времени, которые я до сих пор упоминал в некотором беспорядке, наберется едва ли день. Что такое день на пути длиной в тридцать лет? А прошло тридцать лет с той весны, когда Хютте послал меня на почту к окошку «До востребования», до моей встречи с Роже Бехавиуром, чья фамилия на самом деле писалась Беавиур. В общем, тридцать лет, на протяжении которых Ноэль Лефевр по-настоящему занимала мой ум лишь один день.

Достаточно было этой мысли посетить меня на несколько часов или даже несколько минут, чтобы она стала важной. На довольно-таки прямом пути моей жизни она была вопросом, оставшимся без ответа. И если я продолжаю писать эту книгу, то лишь в надежде, быть может, химерической, найти ответ. Вправду ли нужно искать ответ? — спрашиваю я себя. Я боюсь, что, когда все ответы будут найдены, жизнь захлопнется, как западня, со скрежетом ключа в замке тюремной камеры. Не лучше ли оставлять вокруг себя что-то вроде пустошей, куда можно убежать?

Но чтобы досье было максимально полным, я должен привести еще один короткий эпизод, такой короткий, что я даже сомневался задним числом в его реальности и не раз спрашивал себя, не принадлежит ли он к области грез.

Это было в июне, около одиннадцати вечера, в аптеке на улице Бланш. Передо мной стояли двое мужчин, и один из них, поменьше ростом, протянул аптекарше рецепт. Тот, что был выше и массивнее, опирался на плечо своего спутника, будто с трудом держался на ногах. Несмотря на корпулентность и волосы, выкрашенные в очень светлый цвет, — а ведь пятнадцать лет назад он был брюнетом, — я, кажется, узнал Жерара Мурада. На нем была полосатая футболка. Мое впечатление подтвердилось, когда я подошел ближе и встал рядом. Лицо было почти то же, что и прежде, только щеки полнее. Я встретил его взгляд.

Когда они вышли из аптеки, тот, в ком я узнал Жерара Мурада, по-прежнему опирался на плечо своего спутника, и я последовал за ними.

Они шли по бульвару Клиши, по разделительной полосе. Я поравнялся с ними.

— Простите… Вы Жерар Мурад?

Он меня не услышал. Его спутник обернулся ко мне:

— Что вам угодно, месье?

Довольно молодой брюнет с черными тревожными глазами терьера.

Он стоял между мной и Мурадом, словно был его телохранителем и защищал своего подопечного.

— Этого господина зовут Жерар Мурад?

— Нет. Вы обознались.

Мурад стоял поодаль, устремив на нас равнодушный взгляд.

— Что случилось, Фолько? — спросил он очень мягко.

— Ничего, — ответил маленький брюнет. — Месье принял вас за кого-то другого.

— Ах вот как… принял меня за другого?

И он улыбнулся.

— Месье зовут Андре Верне, а не Жерар Мурад, — отрезал маленький брюнет.

— Спросите его, помнит ли он Ноэль Лефевр…

Он что-то зашептал на ухо Мураду, и тот отрицательно покачал головой. Маленький брюнет подошел ко мне.

— Он не помнит и не знает эту особу.

И снова Мурад — или Верне — оперся на плечо своего спутника, и они медленно пошли к серому «фольксвагену», припаркованному у разделительной полосы. Маленький брюнет открыл дверцу и помог Мураду — или Верне — сесть на переднее сиденье. Я наблюдал за ними издали.

Машина с тем, кого звали Фолько, за рулем проехала мимо меня в сторону площади Пигаль — и исчезла навсегда. Возможно, мне надо было запомнить цифры и буквы на номерной табличке.

* * *

Я получил письмо от Жака Б. по прозвищу Маркиз, кажется, через несколько недель после нашей встречи на перекрестке Ришелье — Друо. Письмо было без даты, и это не имеет никакого значения. Я никогда не соблюдал хронологический порядок. Его для меня просто не существовало. Настоящее и прошлое смешались друг с другом в какой-то прозрачности, и каждый миг, прожитый мною в юности, представляется мне отдельно от всего в вечном настоящем.

Жак Б. по прозвищу Маркиз писал мне:

Мой дорогой Жан,

В ту нашу встречу я попросил тебя назвать имена людей, о которых ты достоверно знал, что они были знакомы с Ноэль Лефевр. Я записал их с мыслью, что смогу найти какие-то детали, которые помогут тебе в твоих поисках.

Ты упомянул некого Жерара Мурада. Я нашел в архивах газеты, в которой работаю, заметку о нем пятилетней давности. Речь идет о хронике происшествий — моей специальности. Это странное происшествие не имело последствий, не было никаких упоминаний об этом «деле» в следующие годы, должно быть, «дело» было закрыто.

Жак Б. приложил к письму ксерокопию статьи:

АРТИСТ В ЗАКЛЮЧЕНИИ УБИВАЕТ ОДНОГО ИЗ СВОИХ ОХРАННИКОВ

В четверг на Вознесение гражданин, называющий себя Андре Верне, проживающий в Мезон-Альфоре по адресу 26, улица Карно, и заявивший, что играет в театре под именем Жерара Мурада, явился с повинной в полицейский комиссариат Аустерлицкого вокзала: он, по его словам, только что убил человека на улице Эссе.

Факт подтвердился, и обвиненный в умышленном убийстве Андре Верне был допрошен в присутствии своего адвоката мадам Мариани следователем Маркизе.

Рассказ обвиняемого о его приключении оказался поистине фантастическим.

Не важно, под каким предлогом (Жак Б. подчеркнул эти слова и приписал шариковой ручкой: «Но под каким же предлогом?») он отправился 11 мая в дом 19 по улице Беранже, куда вскоре явились шесть человек, которые отобрали у него документы, деньги и драгоценности. (Жак Б. приписал шариковой ручкой: «Откуда драгоценности?») Через четыре дня его перевезли на улицу Эссе, и в ночь с 17-е на 18-е, когда его охраняли только двое, а потом один человек, ему удалось совладать с охранником и даже убить его во время последовавшей борьбы.

Далее письмо Жака Б. продолжалось так:

Я полагаю, театр этот Мурад бросил. Может быть, его следы остались в Мезон-Альфоре?

Что касается Санчо Лефевра, мне удалось добыть кое-какие сведения из надежных источников в Аннеси.

На самом деле его зовут Серж Сервоз-Лефевр, для всех Санчо Лефевр, родился в Аннеси 6 сентября 1932 года. В отрочестве и ранней юности он работал в разных отелях в Аннеси и Межеве. В Межеве он встретил некого Жоржа Бреноса и вскоре стал его секретарем, а затем партнером. Бренос владел кинотеатрами в Брюсселе и Женеве, а также компанией, контролировавшей два заведения в Париже: дансинг «Марина», 71, набережная Гренель (15-й округ) и «Каравелла», 26, улица Марбёф — 2, улица Робер-Эстьен (8-й округ). У Санчо Лефевра была доля в этих заведениях.

Жил он, по слухам, в Швейцарии и в Риме.

4 августа 1962 года он был остановлен на французской границе, следуя из Швейцарии, и в багажнике его машины обнаружили картину художника Анри Матисса, принадлежащую мадам Шарлотте Вендланд (Версуа — Женева), которую она якобы передала ему с целью продажи. В выписке из его свидетельства о рождении нет никакого упоминания о браке.

Однако летом 1963-го или 1964-го его видели в Аннеси с девушкой, которую действительно звали Ноэль и которую он представлял как свою жену. Я смог расспросить друзей постарше нас, которых ты, наверно, помнишь (Клод Брен, Поло Эрвье, Ги Пилотаз), и они мне это подтвердили. Она называла себя мадам Лефевр. Но они о ней ничего не знают и не представляют, кто мог бы нам помочь. Судя по всему, она была, как они мне сказали, уроженкой этих мест. После этого лета 1963-го или 1964-го ни Серж Сервоз-Лефевр, он же Санчо, ни «мадам» Лефевр в Аннеси больше не появлялись.

Вот так, мой дорогой Жан. Как знать? Возможно, я смогу сообщить еще какие-нибудь сведения. А пока желаю тебе удачи.

ЖАК

Да уж, удачи. Несмотря на все усилия, Жаку Б. не удалось установить личность «мадам Лефевр». «Судя по всему, она была уроженкой этих мест». Тоже весьма расплывчато. Каковы границы «этих мест»? Аннеси? Шамбери? Тонон-ле-Бен? Женева? А Клод Брен, Поло Эрвье, Ги Пилотаз тоже «ничего о ней не знают» и «не представляют, кто мог бы нам помочь»…

Я решил положить письмо Жака Б. в досье. В нем было уже столько деталей, похожих на тропки в лесу, на которые вы сворачиваете наугад, рискуя окончательно заблудиться, когда темнеет. Или на редкие и скудные воспоминания, которые вы храните о ком-то, ничего не зная об остальной его жизни. Каков был единственный весомый элемент в этом досье? Слишком темная фотография на карточке «до востребования», черно-белое лицо, которое было бы трудно узнать на улице… Все дополнительные детали, которые я мог бы еще собрать, напоминали мне усиливающийся треск помех в телефоне. Они мешают расслышать голос, который зовет вас из далекого далека.

* * *

Она говорила себе, что это, возможно, иллюзия, но французов в Риме стало гораздо меньше, чем прежде. Не туристов, нет, а тех французов, которые, когда она приехала в Рим, жили здесь уже полтора десятка лет. Другие обосновались в городе одновременно с ней и были ее ровесниками, но в этот день она думала о тех, кто старше, чьи имена всплывали в памяти: Галлас, Крессуа, Сернас, Жорж Бреа, и женщины тоже: Корей, Андрие, Элен Реми… Их часто можно было встретить в одних и тех же местах и легко узнать по манере говорить на смеси французского с итальянским, ставшей мало-помалу новым языком, чем-то вроде эсперанто. Но по каким таинственным причинам решаются на изгнание в Рим? От чего бегут? Судя по всему, все они зачеркнули первую часть своей жизни, ту, которую прожили во Франции. Уж такой город Рим, ему дана власть стирать время и ваше прошлое тоже, сродни Иностранному легиону. Этими мыслями она, наверно, была обязана мужчине, который только что вошел в галерею на виа делла Скрофа. Мужчина ее возраста, француз.

Она видела, как он остановился у витрины и прочел вывеску на двери: «Ночной Гаспар». Это было французское прозвище ее друга, итальянца, содержавшего эту галерею, где были собраны и выставлены его многочисленные фотографии ночной жизни Рима в уже отдаленную эпоху. Он уехал на два месяца и попросил ее подменить его в «Ночном Гаспаре».

Мужчина помедлил у двери, потом распахнул ее решительным жестом, словно бросаясь в воду. Приветствовал ее кивком головы и стал рассматривать одну за другой развешенные на стенах фотографии.

Она сидела за конторкой. Он направился к ней.

— Вы француженка?

— Да.

— И давно вы в Риме?

— Всю жизнь.

Это была правда. Ей казалось, что она родилась здесь, а все события до ее приезда были в прошлой жизни, о которой у нее остались лишь смутные воспоминания.

— Это вы придумали название «Ночной Гаспар»?

Он задал этот вопрос с легким парижским выговором, улыбаясь ей.

— Нет. Это хозяин. Бывший фотограф, он часто снимал ночью.

— Очень интересные фотографии… Они продаются?

— Конечно. И есть еще много, которые не выставлены здесь, вы можете увидеть их в запаснике, там…

Она показала на маленькую дверь в глубине галереи. И вдруг засомневалась, употребив слово «réserve» — запасник, французское оно или итальянское, настолько она отвыкла вести разговоры по-французски.

— Я с удовольствием их посмотрю.

Он не знал, что еще сказать. Она тоже молчала.

— Я хотел бы узнать имя фотографа.

— Гаспар Муньяни. Вот его альбом, если вам интересно.

И она протянула ему экземпляр альбома, лежавший на конторке.

Он начал его листать. Фотографии ночных улиц и площадей Рима, пустых или оживленных, как виа Венето былых времен, ее летние террасы и завсегдатаи, чьи имена были написаны внизу страниц. Черно-белые фотографии, а некоторые в ярких цветах неоновых огней.

— Эти фотографии надо бы сопроводить текстом, вы не находите?

Ее удивило, с каким вниманием он их рассматривал.

— Надо будет поговорить об этом с фотографом. Сейчас он в отъезде, но вернется в следующем месяце.

Она смотрела на него с ироничной улыбкой, видя, что он все больше поглощен фотографиями.

— А вы занимаетесь галереей в его отсутствие?

— Да. Но клиентов немного. Я могу приходить через день.

Он продолжал листать альбом.

— Если вы давно в Риме, я полагаю, вы знаете всех, кто запечатлен на этих фотографиях?

И он показал ей две страницы с черно-белыми фотографиями разных людей, снятых ночью на виа Венето, — как гласили подписи.

Он подошел ближе и держал открытый альбом перед ней, чтобы она могла хорошо разглядеть эти две страницы.

— Да, почти всех их я знала в лицо. Это было, когда я только приехала в Рим. Большинство уже умерли.

Сказать по правде, она никогда не листала этот альбом. Да и на фотографии на стенах разве что разок бросила рассеянный взгляд.

— А вы, — спросила она, — живете в Риме?

Один из тех французов, ее ровесников, приехавших в этот город и поселившихся здесь навсегда? Многие из них были еще живы.

— Нет. Я приехал на несколько дней, только чтобы провести кое-какие изыскания для книги, которую пишу.

— Вы ученый?

— Если угодно. Ученый.

Он закрыл альбом, но не выпускал его из рук.

— Можете мне его одолжить?

— С удовольствием.

Его манера говорить и жесты внезапно ей что-то напомнили, как будто она уже видела его где-то.

— Вы часто бываете в Риме?

— Нет. Никогда. Я живу в Париже.

Она обозналась. Однако если рассмотреть его поближе, он вполне мог бы жить в Риме. Почему ей так показалось? Она не смогла бы объяснить. Может быть, из-за взгляда и тембра голоса.

— Я занесу вам альбом завтра, если вы будете здесь. И хотел бы задать вам несколько вопросов о жизни в Риме.

Почему о жизни в Риме? Она предпочла не спрашивать об этом сейчас.

— Приходите завтра в это же время. С утра меня здесь не бывает.

Он тихонько закрыл за собой стеклянную дверь. Ей подумалось, что он держит альбом в руке, как школьник портфель.

* * *

В этот вечер воздух был не так горяч, как обычно. Уже осень. Выйдя из галереи, она решила пройтись пешком до виа Фламиния, где ее ждала подруга. У нее оставался большой запас времени до встречи, и можно было сделать крюк, который напомнит ей долгие прогулки той поры, когда она в первый раз приехала в этот город. Она пыталась тогда запомнить названия улиц и площадей, но тут же забывала их и всякий раз терялась.

Он, стало быть, хотел знать о «жизни в Риме»… Но что он под этим понимал? Она уже некоторое время шла, куда глаза глядят, и вдруг заметила, что оказалась под аркадами пьяцца Эседра, удивившись, что забрела так далеко, будто весь этот путь проделала как сомнамбула и внезапно проснулась. Теперь она так хорошо знала город, что больше не могла потеряться и жалела об этом.

Здесь никогда больше не будет для нее ничего нового, и недалек тот день, когда она сможет пройти из пункта А в пункт Б с закрытыми глазами. Ей достаточно считать шаги, всегда одно и то же их количество от галереи «Ночной Гаспар» до пьяцца дель Пополо.

Может быть, это и есть, если вдуматься, «жизнь в Риме»: мерное и вечное тиканье метронома, бесполезное тиканье, ведь время остановилось навсегда.

Она находилась в начале виа Венето и спросила себя, не к этому ли месту, покинув галерею, хотела направить свои стопы, или, вернее, они сами ее направили. Этот квартал она хорошо знала, когда жила в Риме первое время. Террасы кафе, выплескивающиеся на тротуары, были еще прикрыты в ту пору зонтиками всех цветов радуги. А потом шли годы, и этот проспект становился все менее оживленным, как будто люди помоложе предпочитали другие кварталы. Или же те, что сиживали летом на террасах либо медленно проезжали в открытых машинах в поисках спутников на остаток ночи, уже умерли один за другим.

Смеркалось. Она шла вверх по проспекту, более темному, чем в другие вечера. Авария в электросети? Или просто фонари еще не зажглись в этот предвечерний час. Она прошла мимо «Кафе-де-Пари». Оно было закрыто. Вход забран решеткой с висячим замком, а за этой решеткой, на первой ступеньке валялись какие-то старые бумаги, газеты, письма, проспекты, пустые пластиковые бутылки, словно никто не переступал этот порог целую вечность. Чуть правее высилась темная громада отеля «Эксцельсиор». Только одно окно светилось на последнем этаже. Еще дальше фасад чайного салона «Доней» тоже не был освещен.

Она никого не встретила на проспекте. Надо было бы Ночному Гаспару сфотографировать пустынную в этот час виа Венето и поместить снимок в конце своего альбома. Получился бы удачный контраст с предыдущими фотографиями, и чувствовался бы бег времени. Она скажет ему об этом в следующий раз, когда его увидит.

Бег времени. Она всегда жила в настоящем, и ее жизненный путь был усеян провалами в памяти. Впрочем, она не смогла бы сказать, были ли то провалы, или она просто избегала думать о разных событиях своей жизни. У нее был сын, который уехал в Америку. Жалела ли она, что не создала семьи? Но что, собственно, такое семья? Она родилась в деревне и росла в семье, однако не могла ответить на этот вопрос.

Жизнь ее была теперь долгой, слишком долгой историей, которую она готова была кому-нибудь рассказать, если бы прониклась доверием. Но кому? И зачем? Так что у нее оставалось только настоящее и его ориентиры, несколько застывших и незыблемых картин: сосна на пьяцца Питагора, которую она видела из своих окон, опавшие листья платанов каждую осень на набережных Тибра.

А впрочем, был ли он на самом деле, бег времени, в этом городе, который называли вечным? Конечно, шли годы, уходили люди, гасли огни, воцарялась тишина там, где привычными были гомон и взрывы смеха. И несмотря на все это, в воздухе веяло вечностью. Вот что она могла бы сказать завтра этому человеку, который хотел расспросить ее о «жизни в Риме». Но найдет ли она слова? Чтобы он понял ее состояние духа, с тех пор как она живет в Риме, проще было бы прочесть ему стихотворение, единственное, которое она знала почти наизусть:

Небосвод над этой крышей

Так высок, так чист!

Темный вяз над этой крышей

Наклоняет лист.

И эта мысль вызвала у нее взрыв смеха, эхо которого она, казалось, слышала на пустынном проспекте.

Давным-давно, в прошлом веке, она переписала это стихотворение в записную книжку. Это было, когда она очень недолго жила в Париже, перед тем как уехать в Рим. Этот отрезок времени, каких-то несколько месяцев, почти стерся из ее памяти. Месяцы стали часами, которые она как будто провела в зале ожидания между двумя поездами. Она не помнила ни одного лица, забыла даже название улицы, на которой жила. Поезд катил слишком быстро, чтобы читать таблички на станциях. Если бы она смогла сохранить эту записную книжку — единственную в ее жизни — и если бы полистала ее сегодня, неужели встречи, места, имена что-то напомнили бы ей сегодня? Она в этом сомневалась. Эту книжку у нее украли — какой-то верзила, ни лица, ни имени которого она не помнила; он был с другом, когда она встретила его однажды в кафе. Оба жили в том же квартале, что и она, и они несколько раз виделись, но это имело не больше значения, чем встречи с двумя безымянными соседями, с которыми перебросишься несколькими словами, канувшими навсегда в ночь времен.

Верзила как бы в шутку взял у нее книжку, куда она только что записала встречу, и не хотел возвращать. А потом она уехала в Рим, так и не получив назад эту записную книжку. Две незначительные детали, однако, остались в ее памяти: этот человек без лица и без имени носил рубашки из гофрированной ткани и куртку из вывернутой овчины. И он учился на курсах драматического искусства. А его друг, с которым он не расставался, тоже остался для нее человеком без имени и без лица. Единственное, что она о нем запомнила, — он работал в компании грузовых перевозок.

Она была уже на виа Аврора, у маронитской церкви. Каждый раз, когда она проходила здесь, у нее слегка щемило сердце. Когда ей было девятнадцать лет, ее часто заносило на виа Аврора после бессонной ночи. В начале улицы высилась стена, за которой угадывался сад, должно быть, сад при казино «Аврора». И летом эта стена около шести утра была уже обрызгана светом. Стол и стул всегда были выставлены на тротуар у стены. Она садилась там под лучами солнца, еще очень ласкового утреннего солнца. С годами и даже сегодня вечером, когда вокруг было темно, ей все равно казалось, что это солнце никогда не покидало ее и окутало теперь словно светом северной авроры.

Чуть дальше по проспекту к витрине английского бутика Лучиано Падована была приклеена афишка, датированная октябрем прошлого года: объявление о розыске с фотографией потерявшейся в квартале пьяццале Фламинио собачки. Она прочла текст целиком:

«Собака, маленькая сука, Грета, потерялась 17/10 на виа Джан Доменико Романьози. Звонить: «Итэлиан Интернэшнл Филм» 063611377. На собаке красный ошейник. Порода гладкошерстая такса».

Она никогда не замечала этого объявления, наверняка развешенного и на других улицах квартала. Закончив читать, она вдруг вспомнила француза, которому одолжила альбом Ночного Гаспара. Она не знала почему, но представляла его с собакой.

* * *

— Очень интересный альбом…

Он держал его, сидя на красном диване в «запаснике», как она говорила, — это была комнатка в глубине галереи, в приоткрытую стеклянную дверь которой был виден залитый солнцем двор. Сама она сидела напротив него в кожаном кресле.

— Я все больше убеждаюсь, что надо сопроводить его текстом…

Она не решалась спросить его, какой именно текст можно написать к фотографиям Ночного Гаспара. На этих фотографиях запечатлены места и люди, которые были ей так давно знакомы, что составляли, в каком-то смысле, часть ее повседневной жизни, поэтому ей «текст» казался ненужным.

— Вы очень интересуетесь Римом, насколько я поняла?

И она не удержалась от иронической улыбки.

— Очень. Но вы-то давно здесь живете, вам это, должно быть, кажется простым любопытством туриста…

В точности так и она бы ему ответила. Между ними уже работала передача мыслей.

— Этот город так непохож на Париж…

Она сказала эту фразу не задумываясь, просто чтобы заполнить паузу.

— Вы жили в Париже?

— О… всего несколько месяцев… очень давно. И стыдно сказать, но я практически ничего не помню о Париже…

— Правда?

Он был, казалось, разочарован ее такой короткой памятью, или ее беспечностью, или легкомыслием.

— Я не знаю, заметили вы или нет, но я говорю по-французски с итальянским акцентом… и мне зачастую трудно переходить на французский…

— Простите, что вынуждаю вас делать это.

Сам он говорил на изысканном французском, с парижским выговором.

— Меня очень интересуют французы, да и все иностранцы, которые поселились в Риме в двадцатом веке. Я думаю, об этом можно написать целую книгу.

— Значит, вы ученый-историк?

— Точно. Я ученый-историк.

Он как будто посмеивался над собой и не собирался подробнее распространяться о своей профессии. Но ее это не смущало. В Риме малознакомым людям никогда не задают нескромных вопросов об их работе и личной жизни. Их просто принимают по молчаливому соглашению, как если бы знали всегда. О них все угадывают, ничего не спрашивая.

— Так альбом фотографий Ночного Гаспара вам действительно понравился?

Теперь она не знала, как поддержать разговор. Он, казалось, думал о чем-то, что его беспокоило. Или обдумывал вопрос, который хотел ей задать.

— Он меня очень заинтересовал. Я узнал некоторых людей на этих фотографиях. Но вы наверняка знаете их лучше, чем я.

Он медленно листал альбом, так же, как и вчера. Она уже забеспокоилась, надолго ли все это затянется. Он явно забыл о ее присутствии. Вот он остановился на одной странице.

— Здесь сфотографирован один человек, у него французское имя… Но я не представляю, кто это может быть…

Он показал фотографию трех человек, сидевших за столиком на террасе кафе. Подпись внизу гласила: «Слева направо Дуччо Стадерини, Санчо Лефевр и Джорджио Коста».

Она склонилась над снимком.

— Кто из них вас интересует?

— Тот, что в центре, с французским именем… Санчо Лефевр…

Она так и сидела, молча склонившись над снимком. Сама не знала, то ли не решается ответить, то ли эти лица ничего ей не говорят, словно ее поразила внезапная амнезия.

— Санчо Лефевр? Да, это был француз. Его на самом деле звали не Санчо, а Серж…

— Вы его знали?

— Немного. Когда приехала в Рим, в девятнадцать лет.

И странное дело, с первого взгляда она его не опознала: брюнет, гораздо крупнее двоих других, он единственный на снимке не улыбался. А потом вдруг словно что-то щелкнуло: она снова стала той девушкой, которая знала Сержа, для всех Санчо Лефевра. Но это длилось лишь несколько секунд. Фотография опять стала прежней, человек на ней таким далеким…

— А вы знали, чем он занимался и что делал в Риме?

— Я не задавалась такими вопросами. Мы встречались время от времени, как большинство французов, живших здесь.

Вдаваться в подробности ей не хотелось. Да и стерлись они из памяти, подробности. Не за что было зацепиться. Забвение покрыло все это белым и скользким слоем. Припорошило снегом.

— Вчера вы сказали мне, что хотите узнать о Риме… Что именно узнать?

Она искала слова. Ей казалось, что она совсем разучилась говорить по-французски. Фразы не складывались. Требовалось усилие.

— Это очень трудно… В Риме все забываешь со временем…

Да, она где-то об этом читала. В детективном романе или в глянцевом журнале. Рим — город забвения.

Она резко встала с кожаного кресла:

— Вы не хотите пройтись по улице? В этом запаснике так душно…

Он как будто удивился. Наверно, из-за слова «réserve», и она опять спросила себя, есть ли оно на французском.

Они шли рядом по виа делла Скрофа, альбом он по-прежнему держал в руках.

— Должно быть, вам скучно сидеть целый день в этой галерее…

— О, знаете, я провожу там не больше двух часов в день…

— Вы живете поблизости?

— Недалеко отсюда. А вы остановились в отеле?

— Да. В отеле близ пьяцца дель Пополо.

Разговор становился банальным и безобидным. Достаточно было плыть по течению. Кое-что, однако, ее еще беспокоило.

— Но почему вы интересуетесь Санчо Лефевром?

Сколько времени она не произносила это имя? Наверно, с прошлого века. И теперь ей было не по себе.

— Кто-то в Париже упомянул его в разговоре… Имя Санчо показалось мне необычным…

Он повернулся к ней и улыбнулся, будто хотел ее успокоить. Успокоить, ее? Возможно, она неверно истолковала эту улыбку.

— Да… кто-то, кто, кажется, знал когда-то давно этого Санчо Лефевра…

Он остановился посреди тротуара с таким видом, будто хотел сообщить ей что-то важное.

— Бывает иногда, оказываешься в каком-то месте среди людей, которых по большей части не знаешь… и ничего не остается, как слушать их разговор…

Она не совсем понимала его, но согласно кивала.

— В одном из таких случайных разговоров я и услышал имя Санчо Лефевра… Вот так… все очень просто… даже смешно… и вдруг я нахожу его фото в вашем альбоме.

Он взял ее под руку, и они пошли дальше. Вышли на пьяцца дель Пополо.

— А тот, кто упомянул Санчо Лефевра в этом разговоре, был довольно пожилой человек с очень темными волосами, возможно, грек или южноамериканец…

Она смотрела на него с любопытством, в свою очередь улыбаясь.

— Да вы настоящий роман мне рассказываете…

— Да, вы сами сказали… роман… Этот человек, судя по всему, был другом Санчо Лефевра… Его звали Бренос, Жорж Бре-нос…

На сей раз посреди площади остановилась она. Бренос. Имя, забытое на десятки лет, которого она не слышала больше ни от кого. Вот почему это имя, всплыв из небытия, причинило ей боль. Но она не могла дать этому имени лица, будто эти два слога «Бре-нос» ослепили ее внезапным светом.

— Вы так побледнели… вы, наверно, устали, мы слишком долго идем… и у меня такое чувство, что я докучаю вам этой историей…

— Нисколько… Мы можем где-нибудь присесть.

У нее немного закружилась голова, но сейчас было уже лучше. Имя Бренос было теперь для нее лишь все более слабым мерцанием, как свет маяка, когда удаляешься от берега.

Сколько лет сегодня этому Бреносу, если он еще жив? Сто? Ей хотелось задать ему вопрос, ведь, судя по его словам, он с ним встречался. «Возможно, грек или южноамериканец»… Она не помнила его лица, только черные, зачесанные назад волосы. И черные глаза.

Они сели рядом на террасе кафе «Розати».

— Нет… я никогда не слышала об этом Бреносе… Я никого не знала в Риме с таким именем…

Она лгала и злилась на себя за это. Почему бы не сказать ему правду? Да, этот человек теперь не имел для нее лица, но необычное звучание его имени кое о чем ей напоминало. Ей вдруг подумалось о двух молодых людях, девушке и юноше, чьи тела нашли в целости, coxpaнившимися в леднике, через пятьдесят лет после их смерти, возле деревни в Верхней Савойе, где она родилась. Воспоминания тоже вмерзли в лед, и хватило одного только имени «Бренос», чтобы они вышли наружу, хоть и припорошенные легким налетом времени. Так, ей не давал покоя вопрос, встретила ли она Бреноса до Санчо Лефевра, или это Санчо Лефевр познакомил ее с Бреносом. Ей казалось, что она впервые встретилась с обоими летом в «Гранд-отеле» в Ментон-Сен-Бернар, где тогда нашла работу. Во всяком случае, это Санчо Лефевр убедил ее покинуть «свою дыру», как он говорил, — он и сам это сделал несколько лет назад. И тем же летом она решила сменить имя. Но почему выбрала Ноэль?

Она помнила что-то вроде маленького замка в Солони — «замок Бреноса в Солони», часто повторял Санчо, как рефрен старой французской песенки, таким тоном, будто посмеивался над Бреносом, — в этом «замке» она провела тогда несколько недель с Санчо Лефевром и Бреносом.

— Вообще-то мне кажется, что вы сейчас пишете роман… уж очень вас интересуют эти люди со странными именами…

Она силилась говорить веселым тоном, но ей было не по себе. Впервые сегодня ее посетили эти воспоминания, как шантажист, когда вы уверены, что он давно потерял ваш след, а он однажды вечером тихонько стучится к вам в дверь.

— Да, вы правы… роман…

Он пожал плечами и улыбнулся ей.

— Я слышал об одной француженке, которая живет в Риме… Ей дали прозвище, когда-то давно… Альпийская пастушка… Вам это ничего не говорит?

— Нет.

— А что сподвигло вас поселиться в Риме насовсем?

— Случайность.

Другого слова она найти не могла. Она никогда не задавалась этим вопросом, но сейчас, вернувшись в прошлое из-за внезапно выплывших из тени имен, Санчо Лефевр, Бренос, спросила себя, как она жила в ту пору. И что же? Бегство попросту было тогда ее образом жизни. Сначала она бежала из мест, где родилась. Потом бежала от Сержа, для всех Санчо Лефевра, успев познакомиться с ним ближе и пожить вместе в Риме. Укрылась в Париже. Потом, когда Серж, для всех Санчо Лефевр, ее нашел, снова бежала с ним в Рим. А после его смерти осталась в этом городе, и это было окончательным бегством. Бегством без конца.

— Да, случайность. Только случайность…

В конце концов, у нее нет никаких причин доверяться ему. Для этого нужно было бы лучше его узнать.

— А вы скоро вернетесь в Париж?

— Не сразу.

— Будьте осторожны. Если слишком надолго задержаться в Риме, рискуешь остаться навсегда.

Разговор вернулся к безобидным темам, и она вздохнула с облегчением. Тени Санчо Лефевра и Бреноса рассеялись. Но очень скоро она вдруг ощутила неловкость. Почему он упомянул двух человек, которые оба были связаны с определенным временем в ее жизни — таким далеким, что она и думать о нем забыла? Фотография в альбоме среди сотен других, имя, произнесенное призраком однажды вечером в гомоне разговора, как эти такие расплывчатые детали могли привлечь его внимание? Наверно, она для него не совсем незнакомка, кто-то определенно говорил с ним о ней. Иначе как объяснить эти совпадения? Она решилась задать ему вопрос.

Она повернулась к нему. Он смотрел на площадь, церкви-близнецы и обелиск. Уже стемнело, кафе закрывалось. Однако им обоим казалось естественным оставаться здесь: но как долго? Они сидели радом, хотя на террасе кафе, казалось ей, сидят скорее лицом к лицу. Она видела его в профиль, и внезапно этот профиль ей кого-то напомнил. Она где-то слышала, что люди часто более узнаваемы в профиль, чем анфас, и на сей раз доверилась своей памяти. Рано или поздно она вспомнит, чей это профиль. И потом, было отчего-то волнительно сидеть рядом, словно они путешествовали в поезде или в автобусе.

— Где вы живете в Париже?

— Я всегда жил в Пятнадцатом округе.

Она спросила себя, не могла ли встречать его в ту пору, в компании высокого брюнета в куртке из вывернутой овчины и того, другого, который работал в компании грузоперевозок. Но она не помнила их имен. Да и было ли это в Пятнадцатом округе?

— Этот округ очень изменился…

— Полная противоположность Риму. Здесь никогда ничего не меняется. Эта площадь все та же испокон веков…

— Вам знаком Пятнадцатый округ?

Он смотрел ей в глаза со странной настойчивостью.

— Не думаю.

— Я мог бы составить вам список всего, что изменилось там за последние годы…

Не только профиль, но и взгляд тоже ей кого-то напоминал.

— Снесли все здания на набережной… и даже дансинг «Марина»…

Он пожал плечами и добавил тише, почти шепотом:

— И почту с окошком «До востребования» на улице Конвансьон…

Он улыбнулся. Можно было подумать, что он процитировал ей конец стихотворения, вроде того рефрена, который повторял Санчо Лефевр в прошлой жизни: «Замок Бреноса в Солони…»

И снова ей показалось, что она едет рядом с ним в купе поезда. Или, скорее, в автобусе.

* * *

Она проводила его до отеля на улице, которая вела от пьяцца дель Пополо к Тибру.

— Мы могли бы завтра поужинать вместе, если хотите.

— С удовольствием.

— Встретимся в галерее в то же время.

— Я оставлю пока у себя альбом Ночного Гаспара.

Она шла домой по виа Фламиния. Ни души. Она понятия не имела, который час. Охотно села бы на ночной трамвай, если они еще ходили.

Обрывки воспоминаний хаотично сменяли друг друга, и все они принадлежали одному времени ее жизни. Домик под деревьями, рядом с замком Бреноса в Солони. В большой комнате на первом этаже, отделанной панелями темного дерева, поставили бильярд. Ее комната была на втором. На вокзале во Вьерзоне ее встретил мужчина, некто Поль, о котором Санчо Лефевр говорил, что у него «счастливые зубы»[4]. Она встретилась с Санчо Лефевром в замке Бреноса. А потом, через некоторое время, они вместе уехали на машине. Солонь. Аннеси. Швейцария. Рим. И снова Аннеси. Лазурный Берег. Рим. Она не знала, пересекли они итальянскую границу в Вентимилье или в Швейцарии. Вернувшись в Рим, она больше не покидала этот город. Тот ноябрь, когда она приехала сюда в первый раз… Шел дождь. Проспект до Порта Пинчиана был пуст и темен, как променад на берегу моря, покинутый курортниками. Но она повторяла про себя фразу, которую где-то слышала: Хороших дней недолго ждать.

Впервые она так напрягла свою память. И вдруг словно разорвалась какая-то завеса, и еще более давние воспоминания медленно всплыли на поверхность, то был заснеженный пейзаж ее детства, задолго до того, как она сменила имя. Она была уже не в машине Санчо Лефевра, который вез ее из Солони в Италию, но в автобусе, одном из тех, что останавливались на Вокзальной площади в Аннеси. Они стояли перед зданием с фасадом из щелястых досок это был пришедший в запустение отель, похожий на старенькое шале, и она недоумевала, кто может в нем жить.

Зимние автобусы и летние автобусы. Зимой приходилось ждать их рано утром, и фары заливали снег желтым светом. Из деревни автобус шел до самого Аннеси. Он останавливался на Вокзальной площади, перед отелем. На первом этаже и в этот час было открыто кафе, какие-то люди еще стояли у барной стойки, последние ночные клиенты.

И автобус в воскресенье вечером. Из Аннеси он ехал до деревни с несколькими остановками, и ей казалось, что эти воскресные вечера всегда были зимой. В эти автобусы садилось гораздо больше народу. Часто не всем хватало сидячих мест.

Летние автобусы. Она садилась в Аннеси на Вокзальной площади, около шести вечера, после работы. Автобус ехал вдоль озера по авеню Альбиньи. За стеклом она угадывала запах каникул и масла для загара. В конце большой аллеи между теннисными кортами виднелся фасад отеля «Империал», скрывавший пляж. Но вскоре автобус сворачивал налево, дорога шла под уклон и уходила далеко от озера, в глубь земель. Каждый раз в этот момент ей хотелось убежать.

Она садилась в эти автобусы зимой и летом, в одни и те же часы. И встречала там одних и тех же людей. Она приметила мальчика ее возраста. Летом он садился в шестичасовой автобус в Аннеси и выходил в Вейрье-дю-Лак, как раз перед поворотом от озера в глубь земель. В воскресенье вечером садился на остановке Вейрье-дю-Лак и выходил вместе с ней у въезда в деревню, где она жила.

Они часто сидели в конце салона, рядом. Однажды вечером — это было в летнем автобусе — разговорились. Она ехала с работы. Но где она работала в то лето? Официанткой в кондитерской под аркадами? Или нанялась с другими девушками на фабричку Зукколо? Тогда она еще не сменила имя.

Зимой, в воскресном автобусе, вечером он возвращался в пансион. В те вечера им приходилось всю дорогу стоять, прижавшись друг к другу. Они расставались на площади перед мэрией. Несколько раз она провожала его по короткой прямой дорожке, ведущей в пансион, и оба шли медленно, чтобы не поскользнуться в снегу. Никогда не забыть пассажиров этих летних и зимних автобусов, в которых вы ездили в далекие времена. А если вы думаете, что забыли их, достаточно оказаться однажды рядом и посмотреть на лицо в профиль, чтобы все вспомнить.

Вот о чем она сейчас думала. А он — узнал ли он ее? Она понятия не имела. Завтра она заговорит первой. Она все ему объяснит.

Примечания

1

«Клерфонтен» — известный французский бренд канцелярских товаров. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

Поль Верлен, перевод В. Брюсова.

3

Имеется в виду вооруженный конфликт между Францией и Тунисом из-за военно-морской базы в Бизерте в 1961 г.

4

Если между передними верхними зубами есть заметная щель, то французы считают, что такие зубы приносят счастье.

Content

Патрик Модиано
Симпатические чернила

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания