Дарья Ивановская

Помост у реки Роны

© Д. Ивановская, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Все события, имена и персонажи вымышлены и имеют лишь отдалённое сходство с реальными людьми.

Каждый человек рано или поздно выдумывает для себя историю, которую считает своей жизнью.

Макс Фриш, швейцарский писатель

Пролог. 1700 лет назад

Старуха неподвижно сидела на холме, вглядываясь в ночную тишину города Генава, где ныне смогли ужиться вместе и гельветы, и реты, и этруски, и завоевавшие их всех римляне.

Конечно, Генава была не таким большим городом, как Авентикум, вчерашний римский лагерь, ставший столицей на Швейцарском плато, окружённом Альпами с юга и востока, которые прячут за каменными заснеженными хребтами Женевское озеро и длинную быстротечную реку Рону. Но Генава, нынешняя Женева, была намного старше Авентикума, кельтские племена жили здесь еще за триста лет до прихода римлян.

У подножия холма под лунным светом переливалась серебром вода озера. Разрушенный и вновь восстановленный старый город кое-где освещался огнями и был тих и безмолвен. На лёгких волнах покачивались уже мирные триремы, их паруса были такими же белыми, как и лебеди, сложившие свои длинные шеи себе на спину во время сна.

В римских банках, спящих под звёздным небом, словно отражение небесных светил, покоились тускло поблёскивающие золотые, серебряные и медные монеты, за которыми присматривали отставные всадники. Там же были спрятаны от жадных глаз трофеи из Средиземноморья, Африки и Востока. Возможно, именно те, кто помнят историю, относятся с особым благоговением к гигантским швейцарским барахолкам, занимающим заброшенные железнодорожные станции в деревнях, где даже две тысячи лет спустя может кому-то случайно перепасть какая-нибудь таинственная вещица.

Воздух был остылый и влажный. Сырость тяжко пропитала отрепья старой женщины, ее почти выцветшие серые глаза смотрели вдаль, как будто она видела что-то такое, что не дано видеть простым смертным. Вокруг не было ни души. Пустота и темень окутывали таинственную женщину плащом ночи. Что она делала в этот час на холме, что пыталась разглядеть в сгустившемся мраке – на это не было ответа.

Она появлялась в неожиданных местах города, никто не знал, где ее дом и кто ее родные. Никто никогда не заговаривал с ней. Только лишь однажды на городском празднике, когда гельветские музыканты играли на карниксах, а из пастей медных драконов на верхушках труб исходил мрачный и резкий звук, оглушающий людей на площади, один мальчик, заметив в толпе старуху, которая не отрываясь пристально смотрела на него, испугался и закричал: «Эрикъюрэ! Смотри, мама, там Эрикъюрэ!» – дёргая мать за руку. Он словно узнал в оборванной женщине черты кельтской богини из подземного царства, которой преподносили жертвы римляне, выпрашивавшие для себя богатства.

Но мать лишь спрятала малыша под свой плащ, уводя в сторону.

В III веке нашей эры в Швейцарии расцветала эпоха мира и благосостояния. «Римский мир» гарантировал надёжную защиту дальних границ и мирную интеграцию населения в состав Римской империи: здесь строились лучшие на планете дороги, воспитывались высокие умы и одухотворённые души.

Гельветы пасли скот на альпийских лугах, славились как хорошие земледельцы и грамотные люди из аристократических республик. Столетия они терпели на своей земле то римлян, то французов, то странников, особо ни с кем не сближаясь, скорее даже брезгуя чужестранцами, но позволяя жить им рядом с собой, словно уже тогда гельветами управлял дух высококлассных отельеров, выставляющих соседям дорогие счета за свои молоко, хлеб, вино и воздух. Будто сказочные гномы, гельветы беспокоились только о безопасности своих железных сундучков, набитых чужими деньгами, и позволяли то одним, то другим завоевателям иллюзорно править своей землёй и охранять границы швейцарского плато от варваров.

Две тысячи лет Генава переходила от одних правителей к другим, ее бесконечно наполняла многоликая чужеродная толпа. Во все времена днем и ночью на озере раскачивались парусники и резали воду лебеди, грозные Альпы, подобно древним богам, обдавали холодом жителей своего подножия, банки у холмов меняли названия, обеспеченные люди приезжали в Женеву снова и снова, чтобы насладиться фантастически красивыми видами и своим богатством.

В Древнем Риме работники банкиров проверяли достоинство монет перед приёмом их на хранение, затем укладывали в специальные ёмкости, подзывая свидетелей, чтобы те приложили свои печати. Специальный служащий ставил особый знак, беря тем самым ответственность за хранение на себя.

Мало что изменилось за две тысячи лет.

Кассиры по-прежнему запечатывают пачки денег фирменной банковской бумагой, а в альпийских деревнях всё так же говорят на старороманском языке, который с лёгкостью разобрал бы древний римлянин. На лугах, как и прежде, звенят тяжёлыми колокольчиками дородные коровы, музыканты играют на летних фестивалях, гостей угощают густым расплавленным сыром, дети из далёких стран стараются найти на швейцарском плато свой дом и счастье, но всё так же внимательные зоркие таинственные глаза незаметно для окружающих наблюдают за жителями то с одного, то с другого холма.

Глава первая. Добро пожаловать в Женеву

Солнце заполняло комнату, от него было невозможно спрятаться. Через толстые стекла лучи нагревались и расползались горячими змеями по постели, касаясь сначала голых пяток, затем аппетитной попки, спины и наконец глаз, заставляя зажмуриться. Окна практически заменили стены – так строили фабричные здания, чтобы во время взрыва стекла могли взять на себя ударную волну, сохранив строение целым.

«Какой забавный факт – видимо, здесь можно устраивать бомбические вечеринки», – однажды прозвучало в местной курилке. Раньше здесь производили часы Rolex, а сегодня в этой общаге, залитые золотым светом, мотают студенческий срок детки из богатейших семей мира.

А еще из общаги открывается самый живописный вид в городе – прямо на женевскую реку Рону.

На первом этаже здания находятся: прачечная, офис надзирательницы, лаундж, на диванах которого в выходные можно застукать новоиспечённую парочку. Ну, и конечно же – царство всех грехов и обитель знаний – два в одном – местный бар «Этнос». Там студенты переписывают конспекты на свежем воздухе, едят что придётся и остаются за полночь, в дыму сигарет и травки иногда забывая вернуть официантам пивные бокалы, топая с ними, как с родными, к себе в комнаты. Поговаривали даже, что одна девушка, оканчивая последний курс, решила вернуть обратно всё наворованное. Так вот, набралось четыре икеевских коробки!

В гигантских окнах общежития Les Berges[1] виднелись симпатичные молодые люди с разными оттенками кожи, и звучали то японский рэп, то русская попса, то арабская молитва.

На подоконниках были выставлены собрания дизайнерских сумок, стоимостью в этаж самого здания, глянцевые учебники, макбуки и бутылки алкоголя, среди которых были и настойка из южноамериканской деревни – милый сувенир чьей-то бабушки, и нежно золотое шампанское Cristal, и просто как неотъемлемый атрибут – роднулечка виски Jack Daniels.

Как и положено всем драгоценным витринам, иногда на Le Berges покушались проходящие мимо албанцы, караулившие у входа девочек, вышедших «на сигаретку», а в прачечную умудрялись проникнуть преступники особого рода, исхитрившиеся красть одежду прямиком из барабана стиральной машины.

Валя обернулась к окну. Сквозь слипшиеся комочки вчерашней туши для ресниц и море света из прозрачных стен она заметила две фигуры, маячившие за стеклом. Это были два довольных промышленных альпиниста, подвешенных на верёвках. Они ползали вдоль окон, отмывая их до блеска.

Валя с интересом стала за ними наблюдать. Они тоже внимательно разглядывали Валю, лежащую на постели в одном нижнем белье. Альпинисты так красиво смотрелись на фоне зелёного холма у реки, что Вале подумалось: это же два человека-лемура! Такой гибрид водится в этом районе города, потому что на холме выросло слишком много новых домов. В Женеву зверушек завёз, скорее всего, бразилец Лукас с пятого этажа. Беднягам-лемурам ничего не оставалось, кроме как адаптироваться к окружающей среде. Да, и вот же – среди верёвок виднеются два огромных полосатых хвоста, с их помощью полуобезьянки получают конкурентное преимущество для работы альпинистами: им легче держать равновесие.

И тут один из хвостов опустился в ведро с водой и протёр Валино окно.

– Как интересно… Блядь, у меня же нет штор! – вскрикнула Валя, но русского за окном никто не знал.

В ответ протянулось приглушенное стеклом:

– Bonjo-o-o-ur!

Ну, то есть «Валя, с добрым утром!».

Завернувшись в одеяло вместе с айфоном, полуголая Валентино, как Валю называли в общаге, моментально оказалась в ванной. Загорелось время на экране телефона. Ну точно, проспала!

Валя была похожа на авторскую куколку из кукольного магазина: аккуратный пухлый бантик губ, оленьи глаза, тёмные длинные волосы и чрезмерно белая кожа. Ее сознание было еще детским, она все принимала близко к сердцу, часто бывала задумчива и любила рассказывать о своей семье: какая она у нее большая и как ее папа строит для всех новый дом, куда она уже заранее позвала погостить всех университетских друзей, с которыми, казалось, ей было просто необходимо постоянно говорить о любви и то и дело обнимать их, словно ей всего этого сильно недоставало. Окружающим хотелось о ней позаботиться, а ее порой странная манера одеваться означала лишь то, что Валя все еще в поисках себя. При этом от нее исходила изнуряюще манкая притягательность, но сама она этого не осознавала. Сложно точно объяснить, в чем был секрет. Может быть, хотелось разглядеть ее темные глаза, в которых мир отражался всегда волшебным, или не упустить возможность, приветствуя, обнять ее – когда она особенно ласково прижимала к себе. Она была как цветок, который просился в руки, готовый наполнить своим ароматом чей-то дом, способный ради этого даже умереть. Или, может, чувствовалось, что в этой девочке тикал атомный заряд, заложенный рукой ее отца, и никто не знал, в какой момент может произойти взрыв.

Но ядерное содержание и красота были присущи многим девушкам в университете Webster – американском университете со швейцарской аккредитацией, ведь все они были дочерьми отцов, сумевших сколотить колоссальные состояния. Хищничество и пока еще спящий криминальный ум передались им по крови. И хотя большинство их отцов уже давно были женаты во второй раз, их первые избранницы, мамы этих девочек, когда-то были редкими красотками.

Вале скоро должно было исполниться восемнадцать, но она уже оканчивала первый курс, будучи самой юной студенткой во всем университете.

После окончания московской школы у Вали состоялся разговор за ужином с отцом и его показательно чудесной юной женой. На вопрос, где Валя хочет учиться после школы, она четко ответила, что собирается поступать на режиссёрский факультет в Москве, но это означало бы, что придётся остаться под боком у семьи.

– Ой, милая, тебе этого совсем не нужно. Сейчас все хорошие дети из приличных семей едут учиться в Англию… или Швейцарию… – видимо, стараясь изобразить диалект кошачьего, рассказала о своих помыслах Любочка. И наверняка еще ни раз настоятельно повторила отцу Вали это наедине.

Короче, скоро Валю ждал самолет на Женеву. Она была зачислена на специальность «Фотография» в частный университет. Это, конечно, не режиссура, но хоть что-то. Творческая душа девочки как раз и была объяснением ее периодических видений. Но бывают просто «девушки-летяги», и была Валя, которая иногда могла так глубоко замечтаться, что на пару минут отключалась от реальности, зато рядом сразу появлялись лемуры-альпинисты, птеродактили в облаках и говорящие собаки.

Итак, урок фотографии сегодня был безнадёжно пропущен. Но на «адского маркетолога» успеть еще было можно. «Адским» учителя прозвали не только из-за его привычки рассказывать, что он мегабогат, а преподает только от скуки и странного желания поделиться опытом с безнадёжными мажорами. Им, кстати, по причине их почти клинической бездарности, он ни за что не поставит даже оценку «B», но всегда был рад унизить. Странно даже, откуда он находил столько времени на студентов, ведя такой успешный бизнес? Ну и под стать кличке, к университету он подъезжал на красном «хаммере», выпущенном лет десять назад, из которого выходил нервно, ни с кем не здороваясь. Ему буквально недоставало ореола из дыма и рогов, возвышающихся над головой на закатном фоне под песню «I’m a Man» Black Strobe[2].

В общем, было несложно ухудшить заведомо провальную дружбу с учителем, поэтому к нему на пары ходили все, даже самые отбитые нюхачи, в жизни которых кокс смешал дни недели, стерев такие условности, как понедельник или суббота. Какая, в общем, разница?

Чтобы собраться на занятия, Вале было необходимо вернуться в комнату, где за окном болтались альпинисты. Просто супер. Штор не было ни у одного окна в Les Berges, вместо них – серые тканевые жалюзи, которыми можно застелить не то что кровать, а поле.

Вытащив в ванной из корзины с грязным бельём топ с торчащими розовыми перьями, Валя прикрылась им и вернулась в комнату. Она принялась разворачивать жалюзи: долго, не теряя достоинства. За окном медленно исчезали мужики, что-то эмоционально вещая на французском. Не стоит даже переводить.

Шоу закончено, дорогие альпинисты, занавес.

Гардероб Вали в целом походил на склад карнавальных костюмов. Среди них иногда встречались почти неуместные здесь обычные вещи, типа джинсов или черного кардигана. И если из ее шкафа выхватить случайную пару вещей и, не думая, соединить их вместе – впечатление на окружающих можно было произвести сильное.

Сегодня финальный вид Вали походил на наряд бездомного хиппи, случайно нашедшего на тротуаре толстую пачку швейцарских франков, то есть вкус появиться еще не успел, и с любимыми странными шароварами расстаться не было сил, но купить кросс-боди из новой коллекции Chanel всё же удалось. И всё это было надето на весьма милое худенькое создание с детскими чертами лица. Возможно, лишь сумка от изысканного модного дома, опоясывающая цепочкой потомка «детей цветов», оставляла надежду, что это приличный человек, но лучше ей еще надеть тёмные очки. И вот наконец-то Валя открыла дверь в швейцарский город Женеву, на улицах которого цвела весна.

По крыльцу Les Berges буквально ходят трамваи. Они забирают студентов, чтобы отвезти в старый город по мосту через реку. На остановках собираются необычные компании: офисные служащие в недорогих костюмах, страшно несочетающихся с прошлогодними кроссовками, белокурая швейцарка, одной рукой придерживающая велосипед, другой – стряхивающая пепел сигареты, абсолютно сонный арабский юноша, решивший сегодня не умываться, но всё же застегнувший на запястье бриллиантовый Hublot – конечно же, житель Les Berges, и сумасшедшая женщина, разговаривающая сама с собой, – ее от греха подальше сторонятся все. С ними же – абсолютно идеальная нимфа на неприлично высоких для Швейцарии каблуках, мимо нее медленно курсирует шикарный суперкар, а с зелёных холмов за всеми внимательно наблюдают черные вороватые глаза цыган, которые живут на берегу Роны большой семьей и устрашающе гремят украденной тележкой из продуктового магазина Migros.

Ну, и конечно, нельзя забыть швейцарскую бабушку, сканирующую всех со своего балкона. Она не выпускает телефон из рук и готова срочно позвонить в полицию. Причиной для доноса могут стать вовсе не цыгане. С гораздо большим желанием она поведает полицейскому о студенте, неровно припарковавшемся напротив общежития Les Berges, которое считает адским местом в женевской идиллии и люто ненавидит всей душой.

Но, несмотря ни на что, этот город всегда наполнен свежестью. Наверное, из-за этого здесь частенько встретишь кого-нибудь с сигаретой со швейцарским табаком, потягивающего вино в разгар рабочего дня. Однозначно благополучием и красивым видом приятнее наслаждаться с дымящейся сигаретой Philip Morris между пальцев и бокалом белого из местных виноградников. Верится, что всегда прохладный лечебный воздух компенсирует все грешки.

За средней высоты зданиями с блестящими вывесками: Cartier, Chopard, Patek Philippe – со всех сторон видны Альпы. Город похож на чашу, наполненную женевским озером Леман. Оно напоминает гигантскую лагуну, в которую впадает по-горному быстрая Рона.

На водной глади озера качаются белые силуэты: это изящные парусники и гордые лебеди. Высоко в небо бьёт невероятных размеров столб воды – фонтан Jet d’Eau[3], способный своим напором оторвать руку.

Женевские лебеди, кстати, очень наглые. Если они учуют у прохожего еду, могут бежать с требованиями за ним до самой Франции.

Старый город Женевы – крошечный, его обойдешь за полчаса по кругу, но в нем уместились и штаб-квартиры знаменитых ювелирных домов, и страшные мировые секреты в сейфах многочисленных банков; а недалеко от центра расположился «городок, из которого все мужчины будто ушли на войну» – как писала одна популярная писательница из Москвы. Это виллы первых, пробных, жён, отправленных подальше.

Про Швейцарию говорят: здесь природу уважают больше, чем президента, педантично соблюдают законы, хранят невыдуманную демократию и испытывают здоровое чувство национальной гордости, считая иностранцев варварами, которые уничтожат их рай. И швейцарцев можно понять! При этом Женева – самый интернациональный город страны. До той степени, что где-нибудь в Берне или Лугано местные занудно скажут: «Женева уже не та, не называйте отныне этот город швейцарским!» Роковой ошибкой стало вступление Швейцарии в Шенген, ведь в Швейцарии всё было так благополучно, никто не закрывал ни дома, ни машины, ну просто ах какой лакомый кусочек для араба-нелегала из портового французского города Марселя и его друзей! И вот «французские чудеса» постколониальной жизни в виде беженцев, торговцев наркотиками, проституток, воров и насильников стали проникать через границу между Францией и Швейцарией, которая находится прямо посередине аэропорта Женевы.

Хотя к чему самолёты – эмигрировать можно пешком, пройдя между живописных холмов. Конечно, полиция ловит едва прибывших резидентов, но на следующий день, как новая волна из океана, в город приходят другие. При этом, словно противоречивая женщина с синдромом жертвы, Женева стремится приютить как можно больше беженцев, следуя политике ООН и Красного Креста. И как вишенка на торте – частные университеты, набитые чужеродными студентами, с наглым понтом расхаживающими по улицам, испытывают у женевцев последнюю каплю терпения, и даже свежий воздух уже не в силах утешить их.

Сегодня тратить время на трамвай было чревато еще большим опозданием, Валя взяла такси.

Университет находится на окраине города, в районе Bellevue, что переводится как «Красивый вид». Стоимость такси могла показаться немыслимо высокой не только для провинциального российского города, но даже для Москвы (там за эти деньги хотя бы можно было вызвать «майбах» с услужливым водителем, а не терпеть вредного швейцарца на старом «рено»). Хотя в Женеве могло и повезти – вдруг за тобой подкатит новенькая «тесла»? Но повлиять на тип транспорта могли только швейцарские небеса.

Сразу после скрытых за гигантскими заборами загородных вилл и турецкого ларька с круглосуточным кебабом открывал свои стеклянные двери университет. На его долю тоже нашёлся симпатичный зелёный холм, где возвышался каскад корпусов, окружённых лесом. Сердце универа – кафетерий с уличными столиками и гигантское ветвистое дерево, будто сошедшее с экрана из фильма «Сонная Лощина». Дерево – первая любимая модель всех студентов с курса фотографии.

Такси Вали прибыло к университетскому входу. «Ну что ж, с богом», – благословила сама себя Валя, посмотрев на уже припаркованный красный «хаммер».

Глава вторая. Они подожгли Фрэнсиса

– Какой же он мудак. Что у тебя за зачёт, Мусти?

– «C» с минусом, выведенная его ядовитой желчью.

Валя сидела за уличным столиком университетского кафе. Рядом негодовал из-за оценки маркетолога Мустафа – толстый юноша из Сирии и, прикрыв темными очками всегда довольное жизнью лицо, откинулся на спинку стула Алекс – красавчик из Нью-Йорка. Кажется, он загорал.

Валя, насупившись, рассматривала свой тест с жирной буквой D в финале страницы. «Да чтоб ты рухнул с Альп на своем “хаммере”…» Молчаливая злость была готова взорваться молниями из рассерженных глаз.

В кафетерии нельзя было сесть куда тебе захочется. Все столики были поделены между собой как государства, и за нарушения границ ногу чужака могла сожрать сумка Биркин по умопомрачительной цене из кожи кровожадного крокодила. Поэтому, держа кофе в руках, прежде всего нужно было найти своих.

Отдельно друг от друга обитали азиаты, европейцы, русскоговорящие, арабы и стол № 4 – там был микс отовсюду. К азиатам никто не совался, у них обычно происходило нечто странное. Всегда просто одетые европейцы снобливо фыркали в сторону расписанных лейблами русских и украинских див. Те же сидели у леса за большим столом и курили тонкие сигареты. К ним было разрешено подсаживаться: русскоговорящим мальчикам, отобранным по статусу, и арабам. Среди последних выбирать достойных не было нужды, Саудовская Аравия в целом внушала доверие.

Русско-арабская туса с четверга по субботу продолжала отдыхать вместе в самом крутом клубе города – «Ява», Java Club. В вип-секторе, разумеется. Европейцев там почти не было, они зависали на огромных террасах швейцарских друзей в старом городе, и тусовщиков в Java с презрением называли «недавние богачи». В Java у арабов стирался раздел памяти, отвечающий за исламские правила целомудренности, и они весело брызгали шампанским Moet на головы русским подружкам, а потом срывались вместе с ними на автопати, например в Париж. Валю тоже приглашали за русский стол. Дабы не играть с огнем, она иногда соглашалась, но больше ей нравилось сидеть совсем в другом месте.

Это был стол № 4. Здесь не делили по языку: все говорили на английском. За этим столом собиралась самая большая, разношерстная и дружная компания в универе.

Особенно Валя любила Мусти. Он был ей вроде старшего брата. В лаундже она просила его сыграть ей на гитаре, а еще он зачитывал крутые стендапы. Даже было трудно поверить, что в жилах этого простодушного арабского мальчика текла голубая кровь.

Всегда рядом с Валей садился Август. Валя ему очень нравилась, и сама она знала об этом. Он был сыном какого-то страшного человека из Сибири, разбогатевшего на нелегальных делах. О своей семье Август почти ничего не рассказывал, но все относились к его тайнам с уважением и любили его за оригинальный ум и хоть и скрытное, но доброе сердце.

Красавчик Алекс был красавчиком. Будучи американцем, он знал английский лучше всех, поэтому девочки текли по нему не только из-за смазливого личика, но и потому что он всегда умел сказать им что-нибудь этакое. Но это были девочки не четвёртого стола, где Алекса воспринимали просто как «бро», своего в доску, или как «эй, бро, заебал, выходи из образа». Всегда с кайфом можно было поржать вместе с Сельмой – аппетитной бразильянкой с секси-хрипотцой в голосе. Алекс иногда вкрадчиво шептал ей: «Всё неважно… Поехали разъезжать в Рио на кабриолете и попивать коктейльчики. Просто сиди рядом, Сельма, и рассказывай что-нибудь…»

Когда стол № 4 собирался весь целиком, за ним насчитывалось десять человек. И конечно, если Чёрный принц из Нигерии, японка Мария, чья мама прославилась своими романами с якудза, парочка испанских торчков и другие невероятные персонажи собирались вместе, всегда могло случиться что-то невообразимое. Как в тех анекдотах, которые начинаются с фразы: «Заходят они как-то в бар…» И все они жили в Les Berges, но среди всех совершенно необъяснимо Валю завораживала Сэм.

Полное имя Сэм – Саманта Норд. И несмотря на связь с Чили, по происхождению она американка.

Валя перевела взгляд на мрачное дерево, такое старое, что, возможно, вокруг него построили весь университет… Сэм… Сэм… Сэ-э-эм… – шуршали листья под ветром. Вдруг из коры дерева, пенясь, полилась вязкая жёлтая жидкость. Это была текила. Гигантский ствол закачался и стал со скрипом разделяться на две части. Из середины ствола вышла Сэм в рваных джинсах из H&M и с картонным стаканчиком из кафетерия в руках. Она налила текилу в стаканчик и сорвала крупный жёлтый лимон с ветки. «Лимонно-текиловое дерево… как же я раньше этого не замечала», – удивилась Валя.

За спиной Сэм ствол со стуком захлопнулся, дерево снова стало целым.

Ветер развевал короткие пламенные волосы Саманты, на больших пальцах сверкали чёрные кольца.

– Эй, Валентино, чё зависла? Держи кофе. – Сэм поставила стаканчик под носом у Вали.

Валя заморгала часто-часто и пришла в себя.

Сэм обратилась ко всем присутствующим за столом:

– У меня для вас супер новость. Помните, учитель по экономике постоянно нервничал, если на парту во время урока кто-то выкладывал свой блэкберри[4]? Ха-ха, я всё думала, почему именно блэкберри его так злят, а не айфоны, например? И вот я случайно выяснила: он так бесится, потому что его жена ушла от него к какому-то чуваку по фамилии Блэкберри! Не спрашивайте, откуда знаю! Охренеть, правда?

– No wa-a-ay! А если мы все купим себе по блэкберри, с ним случится паническая атака, и нам отменят экономику? – подхватила новость Сельма.

– Бедный учитель. Блэкберри здесь так популярны, ему, наверное, непросто, – сказала Валя.

– Валентина, да это же смешно! Подбери сопли. Короче, сегодня в десять p.m.[5] собираемся в «Этносе». Не забываем, что у Фрэнсиса сегодня дэрэ. Я заказала тортик, официанты его вынесут в полночь.

Сэм часто брала на себя инициативу организовать чей-нибудь праздник. Она была сердцем стола № 4, и, в отличие от большинства в Webster, одевалась как безнадёжная распиздяйка. Ей было глубоко плевать на брэнды, их сочетания и ценники, несмотря на то, что ее родители занимались добычей драгоценных камней в Чили, то есть эта девочка могла позволить себе очень многое. В Швейцарии она жила одна с семи лет. Ее отправили в местный пансионат, потому что дела ее семьи влекли за собой множество опасностей – это во-первых. А во-вторых, с ребенком строить крупный бизнес не так уж и удобно. Хотя с самого детства в альпийской стране жили многие студенты Webster. Август, к примеру, тусовался здесь с двенадцати. Такие дети с большей вероятностью получали швейцарские паспорта, а своих родителей видели довольно редко, в основном ощущая их присутствие лишь из «непонятно откуда» падающих на карту денег.

Детское одиночество сделало Саманту похожей на бесстрашного злобненького койота, страстно полюбившего шумные компании. Сэм знала в Швейцарии всех и все: подноготные учителей, нужного дилера, чтобы достать лучшую в городе травку, и кто в университете бесстыжая лживая шлюха. Как и почти все остальные за столом № 4, Сэм была старше Вали на три года и выступала в роли сестры, которую та слушалась.

На следующих парах в этот день в Webster не произошло ничего особенного. Парковка редела, наступал вечер. Протикал час грандиозного шабаша в «Этносе» – стрелки часов указали на 10 p.m.

Для того, чтобы студентов пустили в бар на нижнем этаже Les Berges, достаточно было просто прийти одетым. В одежду! Администратор бара просил выполнить хотя бы это правило, потому что бывали дни, когда пижамные шортики девочек ну уж совсем ничего не прикрывали, а мальчикам было лень переодеваться из своих домашних кигуруми, например, в виде розовой пантеры или тигра.

Валя спустилась только ближе к одиннадцати, потому что ей было важно красиво уложить волосы. С первого раза, на ее взгляд, вышло не ахти, потребовался дополнительный час.

В «Этносе» играли Cali Swag District – Teach me how to doggie. Очевидно, музыкой здесь заправляют наши. Хорошо, что хоть не песню «Colt 45» группы «Afroman», и удачно, что швейцарцы не знают английского. Пусть себе и дальше думают, что это просто позитивные американские песенки, и пусть не грустит бармен от того, что уже второй час ставит гостям Ethnos-рэпчик о том, как обкуренный нигер трахался так долго, что у него выросли африканские косички. В целом, конечно, выходцы из Les Berges были местными террористами размеренного чилла[6] у швейцарской реки, поэтому, если в бар и захаживали женевцы, то в первый и последний раз.

Банда была уже в полном составе. На середине стола возвышался гигантский бюст Фрэнсиса, сделанный из объёмной бумаги. Сам Фрэнсис его задумчиво разглядывал. Неизвестно, видел ли он в нем сходство с советскими бюстами Ленина, но было очень похоже. Это был подарок Сэм.

Между Мустафой в белом арабском одеянии и лишь с первого взгляда скромной японкой Марией, в самом центре дивана нельзя было не заметить Августа. Он смотрел исподлобья, одетый в рыжую шубу, которая на наследнике сибирской мафии выглядела, будто он только что замочил медведя и всем демонстрировал свой трофей. Это был шуба Сельмы. Август наблюдал за только что вошедшей Валей, не сводя с нее глаз от самой двери. Он оценивающе смотрел на ее стройненькие ножки, в то время как она аккуратно спускалась по лестнице. Валентина поймала его взгляд и с изумлением поинтересовалась:

– Что с тобой, Ави? Почему ты в шубе в середине мая?

– Потому что я pimp, – без намёка на улыбку ответил Август.

«Pimp» на русском означает «сутенёр». Валя изумлённо подняла одну бровь. Сегодня она натянула на себя пламенное обтягивающее платье с огромным декольте, но низ наряда отнюдь не компенсировал верх. Образ довершали пышные тёмные локоны. И вырви глаз – красная помада – тоже была на месте. В целом, сегодня Валя была очень похожа на Сельму.

– У-ля-ля, Валя-я-я… А вы с Августом хорошо смотритесь! – Из-за барной стойки появилась Сэм, намекающая на слишком вызывающий наряд Вали, который как раз подходил для деловых отношений с сутенёром. В руках Саманта держала большой поднос с многочисленными шотами с черно-белой жидкостью. – Всему местных барменов приходится учить! В Швейцарии совсем не знают, как пить Б-пятьдесят два. Мешают какой-то молочный коктейль и предлагают его просто выпить залпом. Без огонька! Настал час исправлять ошибки. Август, есть зажигалка?

Пока Валя укладывала волосы, все уже успели хорошо разогнаться. Детские прелюдии в виде пива с вином были преодолены. Поднос с шотами занял половину стола: сорок рюмок затаились, подозревая неладное, но любопытством и легким страхом наполнились все присутствующие за столом. Август передал зажигалку, Сэм чиркнула зажигалкой над одним из шотов.

– Горячо, блядь! И чё-то не горит. Тут это углубление в рюмках такое неудобное, огонь гаснет…

– Ха, смотрите-ка, в шубе есть спички! Гигантские какие-то. На, попробуй ими. – Август достал из кармана шубы каминные спички.

На вопрос, зачем они были нужны Сельме, она, как-то замявшись, рассказала про поход в гости к одному своему приятелю, и что у него в гостиной был камин, и всё это было very nice, очень хорошо, и чисто по-дружески. Аргументы обвиняемой были приняты к сведению, но без веры.

Август решил взять инициативу в свои лохматые медвежьи руки, но стало очевидно – это был его первый опыт.

– God dammit![7] Они все горят!

Спички оказались так хороши в деле, что огонь с первого шота молниеносно перешел на все соседние. Поднос заполыхал, и рядом с ним, грациозный и невозмутимый, загорелся бумажный Фрэнсис.

– Они подожгли Фрэнсиса!

– Моя шуба!

У стола начался суетливый движ. Со стороны это смотрелось так: толстый арабский шейх бил диванной подушкой гигантскую бумажную голову, вокруг в панике визжали две проститутки, сутенер тушил рукав своей шубы. Испанские торчки переворачивали четвертый шот, несмотря ни на что. На фоне распевалась строчка из My dick – Dirt Nasty, который весело заявлял, что у него член как у божества. Позади всех плакал Фрэнсис. В баре погас свет – к столу официант торжественно вынес торт.

«Oh mon Dieu, le feu!»[8] – на мелодичном французском это означало панику.

Из-за стойки бара выскочили еще два официанта, не соображая, как им остановить огонь. Быстрой уверенной походкой, держа в руках металлическое ведёрко для шампанского, наполненное водой, к столу подошел администратор. Одним движением он сумел потушить и то, что осталось от бумажного бюста, и поднос с шотами. Админ бара всегда был начеку.

– Значит, так, счёт за обугленный стол я предъявлю позже. А пока мне и бару нужно остыть от всего, что вы здесь устроили. Чтобы в ближайший час я вас здесь не видел!

В любом другом месте в Швейцарии разговор был бы намного-намного жестче. Красной карточкой, означающей невозможность вернуться, были бы награждены все присутствующие, и даже Фрэнсис. Но студенты американского университета делали для «Этноса» хорошую выручку: здесь они и завтракали, и обедали, и ужинали, отмечали свои дни рождения и все национальные праздники мира, и даже редкие тихие встречи с родителями проходили тоже тут.

Да благословит бог трудности перевода – про все проказы родителям все равно никто не мог доложить. Да, иногда в баре загорался стол, или на диване засыпал экзотического вида мальчик, могла случиться драка или вспыхнуть любовная страсть, но все грехи отпускали студентам и администратор, и официанты. Ну, во-первых, своими выходками гости из Les Berges вытравили остальных посетителей. А во-вторых, к студентам здесь относились как к детям и по-своему их любили. И даже когда у кого-нибудь кончались карманные деньги, здесь могли угостить бесплатным кебабом или кружкой пива.

Не желая больше расстраивать администратора, после небольшого пожарчика, вся тусовка двинулась к реке, манящей майской прохладой. Неугомонная и инициативная Сэм, пропавшая во время пожара, где-то уже успела намутить ящик вина.

Все разместились на деревянном помосте, и лёжа прямо у воды, продолжили отмечать ночь и свою беззаботную юность. Валя по привычке села рядом с Августом и, пытаясь не оголить свой зад, скрестила ноги.

– Дай мне вина, – попросила она.

– Конечно, держи. Ты вообще еще трезвая!

Валя взяла бутылку и затяжно глотнула прямо из горлышка. Если уж честно, ей бы хватило всего пару таких заходов, чтобы сравняться со своими друзьями. Август пялился на ее декольте. Немаленькая грудь, безусловно, казалась очень заманчивой, но в случае с Валей такой наряд смотрелся больше нелепо, хотя на Августа производил впечатление что надо.

– Какой кошмар, мы устроили настоящий пожар! Что это за странные спички? – спросила она.

– Да ладно тебе. Я уверен, мы для этих ребят – самые яркие вечерние впечатления, буквально скрашиваем скучную швейцарскую жизнь, хотя ведь даже не особо стараемся! К тому же знаешь, сколько чаевых я им всегда оставляю?

– Мы же им стол спалили, Август! Как дикие люди. На днях я разговаривала с барменом… с этим тёмненьким, как его зовут? Симон… или Саймон? Ну, в общем, он сказал, что его из-за нас чуть не уволили. Когда Алекс уговорил его разрешить курить прямо в баре, какие-то посетители с улицы зашли и пожаловались.

– Да, но… Бар зарабатывает на нас хорошие деньги, Валя.

– Нельзя просто взять и все ужасы засыпать деньгами. Мы иногда правда ведем себя как тупые мажоры!

Август посмотрел на Валю с умилением и заправил ее тёмный локон, упавший на возмущенное лицо, ей за ухо.

– Ну, во-первых, конечно, можно. Во-вторых, мы действительно мажоры. Ну и наконец, не все из нас могут похвастаться большим умом, – на этом слове Август почему-то глянул на Фрэнсиса.

– Ты мне сегодня не нравишься.

– Как скажешь, но монетки, Валечка, точно приятней вежливости.

– Ты просто меня бесишь!

Август пересел прямо напротив Вали и, даже не стараясь сдержаться и не скрывая взгляда, пару секунд смотрел на ее грудь, а затем собрался с мыслями и серьезно сказал:

– Тебя бешу не я. Знаешь, что на самом деле тебя злит? Вот скажи мне, сколько раз за весь этот год хоть кто-нибудь из твоей большой семьи, о которой ты постоянно всем говоришь, к тебе приехал? Давай посчитаем…

Большие глаза Вали вспыхнули, как бумажный Фрэнсис, и тут же налились слезами. Она схватила бутылку вина и встала.

– Ты просто придурок в женской шубе! С этой минуты не садись со мной больше рядом никогда!

Оставив обувь на каблуках, Валя босиком перебежала на другую сторону помоста. Август не пошел за ней, но обратил внимание на ее забытые туфли, их он решил занести ей в комнату позже. Валя подсела к Сельме, которая весело обсуждала что-то с Сэм.

Сельма ласково обняла Валю.

– Милая, ты чего такая грустная?

– Август напился и несет чушь.

– Ну это с ним бывает, не расстраивайся. У нас у всех есть эти свои, знаешь… моменты странностей. Ерунда!

В отличие от Сельмы, Сэм не была такой приветливой и просто внимательно наблюдала за ситуацией. Валя глотнула от души вина, и это был тот самый залп, после которого начинает мутнеть в глазах, и про изначальное наличие туфель уже бывает сложно вспомнить.

– Сельма, а ты вообще заметила, какая я сегодня горяченькая? Надеюсь, что да, ведь я так старалась… Знаешь, ты меня очень вдохновляешь тем, как умеешь одеваться. Ты всегда такая… невероятная! А я вот так не умею, но у меня вообще-то тоже есть сиськи, смотри какие! Хочешь потрогать?

– Ха-ха! Да, дорогая, ты очень красивая девочка. Все об этом знают.

– Правда? А я вот так давно ни с кем не целовалась! Сельма, я только что поняла – я всегда хотела поцеловать Алекса. Пожалуйста, найди его и приведи ко мне. Скажи ему, что меня надо поцеловать.

– Да чего его звать, он же вот сидит, через два метра от тебя. Алекс! Подойди к нам!

Красавчик Алекс пересел поближе к девочкам.

– Whats’up, ladies?[9]

– Тут для тебя от Вали важное сообщение.

Сельма томно подвела Алекса к диалогу с Валентино, которая схватила его за руку и потащила прямо к воде. Он не сопротивлялся. Высказать свое предложение Валя решила очень странным, совсем не свойственным ей голосом, напоминающим интонацию Gunter из его шуточных песен, только еще более смешную детскую версию.

– Алекс…

– Что, Валя?

– Нам надо поцеловаться…

– Что значит «нам надо»? Ха-ха! Малыш, может, ты просто пьяная?

– Ты всегда флиртуешь со всеми: с Сельмой постоянно, с Сэм, и даже с этой сивой ужасной губастой Бьянкой с русского стола. А со мной – никогда!

– Валя… ну, во-первых, я этого не делаю, потому что не хочу получить пизды от Августа. Знаешь ведь, что однажды сделал его отец с партнёром, к которому приревновал свою жену?

– Нет, не знаю. Что?

– А-а… Ну, тебе лучше не знать. А во-вторых, Валя, ты очень милая, ты мне очень нравишься, но ты сейчас очень пьяная. Давай сделаем так: завтра в обед я напишу тебе, и если ты всё еще будешь хотеть со мной целоваться, ты мне об этом скажешь. Идет?

Валя обиженно посмотрела на Алекса, но ничего ему не ответила. Красавчик предстал не таким уж бессердечным ловеласом, как могло показаться на первый взгляд. И пока Валя подбирала ответ на его, как ей думалось, странную реакцию, она увидела, что за его спиной, словно злой призрак, появилась Сэм.

– Алекс, оставь нас, пожалуйста.

Красавчик обменялся с Самантой многозначительным взглядом и как-то незаметно растворился у реки. Сэм повернулась к Вале.

– Ты пришла позже всех и нахерачилась раньше всех. Классика. И теперь тебе пора домой.

– Я не хочу домой. Мне там будет одиноко.

– Нет, тебе пора. Ты ведешь себя сейчас как маленькая пьяная шлюшка, ты это понимаешь?

Сэм потянула Валю ко входу в Les Berges, но у дверей та в голос зарыдала:

– Я не хочу домой, Сэм! Пожалуйста!

– Ладно! Значит, мы поедем ко мне домой. Я вызываю такси.

Сэм не жила вместе со всеми в Les Berges. Ей родители на восемнадцать лет подарили квартиру в центре Женевы, интерьер которой напоминал небольшой музей с самыми неожиданными экспонатами со всего света. Там были и чилийский идолы, и необычные подарки ее друзей, и предметы интерьера, которые выбрала сама Сэм: лаконичная мебель, футуристичные женские фигуры и причудливые пепельницы повсюду.

Такси в Женеве в любое время приезжало за пять минут (так всегда происходит в маленьких городах), поэтому печальная босая Валя с пышными локонами, торчащими во все стороны, сама не поняла как, но уже сидела на заднем сиденье машины рядом с Сэм. И надо отдать должное Саманте – несмотря на свою любовь к разгульному дебошу, она всё же оставила пятничную вечеринку, чтобы благополучно доставить русскую «chosen sister»[10] к себе домой.

– Ты же не бросишь меня дома одну? Давай посидим вместе, покурим, поболтаем…

– Я с тобой, не переживай.

Валя смотрела на лицо Сэм, которое было совсем близко. Ее голубые глаза излучали холодный свет, и его очень хотелось уловить, чтобы подольше полюбоваться им. Это было породистое умное лицо с красивыми очертаниями. Губы были почти сиреневыми от красного вина, и Вале даже показалось, что с них стекает виноградное варенье. «Наверное, оно очень вкусное», – подумала Валентино и потянулась к ним.

– Pineapples![11] – громко сказала Саманта и тут же дала Вале размашистую пощечину.

– Ты что?!

Сердце Вали почти остановилось от испуга.

– Ты опять начала зависать? Это чтобы ты очнулась! Каждый раз, когда ты будешь так делать, я буду говорить тебе «pineapples», чтобы ты пришла в себя. Что тебе там опять кажется?

Валя держалась рукой за свою горящую от удара щеку, но устроить Сэм дикую истерику, как бы она это сделала в случае с другим человеком, она не могла ни при каких обстоятельствах, поэтому тихо ответила:

– У тебя по губам текло виноградное варенье.

– Варенье? И что ты хотела сделать?

– И я хотела его попробовать.

Сэм пристально посмотрела на Валю пару секунд, молча, явно о чем-то размышляя, а потом, закрыв глаза, совсем близко подвинулась к ней и с чувством нежно стала ее целовать. Валя ощутила язык Саманты у себя во рту и сладкие от b-52 губы. Не в силах скрыть любопытство, за всем происходящим наблюдал в зеркало заднего вида водитель такси. Сэм сначала дотронулась до груди Вали, затем провела рукой по ее голому бедру и через зеркало встретилась взглядом с таксистом. Она одновременно хвасталась и защищала свою добычу. На заднем сиденье разгорался красивейший лесбийский петтинг.

Такси остановилось у дома Саманты. Продолжая целоваться и трогать друг друга, не выпуская из рук бутылку вина, девочки исчезли в подъезде высокого дома, откуда они не вышли до обеда следующего дня.

Глава третья. Вода разного цвета

«Сегодня утром стало известно, что Мария-Стефания покончила с собой. Хоть большинство из вас не были с ней особо дружны, объявляется памятный ужин в ее честь. В 7 p.m. собираемся на общей кухне третьего этажа в Les Berges. Ваша Сэм», – такое сообщение получили все резиденты стола № 4 около двенадцати дня.

Это означало, что каждый приготовит определенное блюдо. Ну, или купит что-нибудь к столу. Валя подошла к заданию ответственно и решила на всех сварить борщ, но ей захотелось смастерить не обычный борщ, а «борщ с сюрпризом», и для этого она отправилась в русский магазин.

С самого утра душа у нее пела и искрилась, как солнце на волнах Лемана. Люди и предметы вокруг то чрезмерно ее смешили, то заставляли замереть, закрыв глаза, будто напоминая о чем-то. Вот уже второй день она словно не могла отрезветь с пятницы. По всему телу снова и снова вспыхивали невидимые поцелуи Сэм.

Солнечный свет золотил темно-каштановые волосы Вали, она шла по площади старого города, где сказочные шатры приглашали детей и взрослых на новое шоу Cirque du Soleil[12]. Ей хотелось их фотографировать. Она представила… А что, если превратить шатры в гигантскую камеру-обскуру? Тогда облака укроют ковры, а старинные здания нависнут над зрителями крышами вниз, и, появившись высоко под самым куполом, гимнасты в блестящих одеждах осыпят всех разноцветными конфетти. Но тут же в голове Вали зашептал голос: «Pineapples… иди ко мне, я хочу сделать тебе приятно». Словно ледяные капельки воды покрыли кожу всего тела.

Валя застыла посреди улицы и чуть слышно, почти жалобно произнесла: «Сэм…» Куда бы ни шла, она была погружена в облако недавних прикосновений, влажных губ, стонов и запахов, и все это было с ней впервые. На дне ее эйфории ждал ответа вопрос: к чему всё это может привести? Валя запрокинула голову: там даже при дневном свете ярко мигала вывеска «La Berezka magasin».

Украшенная матрёшками и сушками «Берёзка» почти ничем не отличалась от других русских лавок в европейских или американских городах. Разве что цены указывались во франках. Названия магазинов варьировались из списка: матрешка, калинка, березка и славянка. Обычно это были места встречи русской диаспоры, так же, как и православная церковь, «Русский Дом» и пара кварталов, где жили только «наши». Еще русских объединяла газета и один-два ресторана, предлагающих исключительно борщи, селёдку под шубой и оливье – там у них был вечный Новый год, как ни зайдёшь.

Валя стала изучать ассортимент магазина. Дикое количество солений, водки, кваса, немыслимо дорогой икры и всюду распиханных матрёшек заполняли полки. Центральное место занимали совершенно литовские пряники. Они косились на покупателей, стараясь не спалиться. Это были не единственные продукты, существующие только в русском магазине Женевы и никому не известные в России. Видимо, привлекала стоимость транспортировки: а ля из Польши везти дешевле – а не найдется ли там хрустящих малосольных огурчиков как у наших бабушек под Рязанью?

Список продуктов Вали был прост: докторская колбаса, кусок говядины, бородинский хлеб и водка, в общем, классический набор небедного алкаша.

Валя подошла к хранительнице святой русской идеи на бездушной швейцарской земле (она же хозяйка и продавщица «Березки»), которая манерно запаковала Валины покупки в пакет. Цена вышла одиозная. Ну что же, добро пожаловать в Швейцарию, где всё, к чему привык в Москве, смело умножай на десять. Продуктовый шопинг хорошо отвлекал Валю от нагоняющих мурашки мыслей. По дороге в Les Berges она еще решила заглянуть в Migros,, где докупила свёклы, картошки и других обыкновенных продуктов, необходимых для борща.

Пакеты сильно потяжелели. В трамвай затащить их удалось, но при выходе на нужной остановке, как назло, самый толстый пакет отстегнул свои целлофановые ручки, оставив их в Валиных руках. Докторская дорвалась: весело покатилась изучать женевские окрестности.

– Мустафа! Help me![13] – закричала на всю улицу Валя.

Слава всему святому, именно в этот момент она заметила Мусти, который, докуривая сигарету, прогуливался вдоль реки. Возможно, отправляя Валю в Швейцарию, бог решил позаботиться о ней, отослав туда же и Мустафу. Во время всех ее бытовых неудач, морально-этических дилемм и нервных срывов он оказывался рядом, как по волшебству. Поняв, что произошло, прежде чем подойти к Вале, Мусти поймал сбежавшую колбасу.

– Мы это всё с тобой не донесём. Нужно найти пакеты. И вообще… ты зачем столько накупила?

– Ну ты же получил сообщение от Сэм? Знаешь жуткую новость про Марию-Стефанию?

– Знаю… poor girl…[14]

– Поэтому сегодня я буду готовить красный русский суп с сюрпризом. Мустафа, смотри, тут продуктовая тележка на улице! Ничья, вроде. Как нам повезло!

Особенно заинтригованный «сюрпризом», Мусти воровато посмотрел на берег реки, где действительно поблёскивала под солнцем большая металлическая тележка. Он знал, что она принадлежит местным цыганам, обитающим на холме. Но сейчас никого рядом с ней не бы-ло, и огромное количество продуктов Вали, разбросанных на остановке, заставило его принять решение: «надо брать». Озираясь по сторонам, он покатил тележку поближе к овощному хаосу. Валя радостно стала кидать картошку в тележку и, держа в руках бутылку водки и шматок сырой говядины, сама уселась туда же.

– Скорее поехали, Мусти! Мне ведь ещё всё это нужно долго готовить!

Это означало: «Покатай меня, Мустафа!» Мусти принялся управлять тележкой, из которой пятками к солнцу торчали ноги Вали. Всё это смотрелось весьма комично, поэтому на Мусти снизошло вдохновение.

– Это будет история про девочку Валю, которая решила накормить супом своих друзей, но перед этим она всех заставила пройти квест: сначала нужно было поймать морковь, потом отобрать у албанцев колбасу и не огрести люлей от цыган, у которых пришлось украсть украденную ими тележку, но Мустафу цыгане всё же нашли, и он благородно погиб, отбиваясь от них картошкой. Валя загрустила, но ненадолго – нужно было срочно готовить, времени оказалось в обрез, поэтому нарезать продукты она запрягла своих друзей, сама при этом с важным видом жарила колбасу и хрустела этими странными яблоками… или что это вообще? – Мусти ткнул пальцем в свёклу. – Их она запивала водкой, а потом еще немного водки для вкуса решила плеснуть в горящее на сковороде масло. Это был ее сюрприз, которого все так долго ждали. И вот когда расплавленный пластик кухонных шкафчиков, стекая в кастрюлю, становился новым ингредиентом супа, а сама кухня полыхала в огне, с нижнего этажа ада я все же услышал: «Мустаф-а-а-а!!! Помоги-и-и!» Ха-ха-ха-ха-ха!

Хоть в ироничной импровизации Мусти прослеживалось, что Валя его уже изрядно замучала, история ее очень рассмешила. Гремя тележкой и заливаясь смехом, они подкатили ко входу в Les Berges, где леденящим сердце взглядом их остановил Август.

– Вас за эту тележку цыгане медведям скормят.

Ави «приятно» начал беседу, но Валя всё еще не хотела с ним разговаривать.

– Вы все сказали, господин Август? – съязвила она.

– Почти. Еще я надеюсь, что тебе должно быть стыдно – разъезжать вот так по городу, словно ты чокнутая, зная, что сегодня утром умерла девочка! Мы вообще-то, если забыла, собираемся именно по этой причине. А ты, Мусти, прекращай ей подыгрывать, вечно идешь на поводу!

Видеть Августа таким серьёзным было неожиданно. Видимо, утренняя новость действительно сильно его расстроила. Вале и правда стало немножко стыдно, но и извиняться перед Ави она не хотела, хотя всё же водку она теперь держала в руках, словно ей ее подсунули – неуверенно и без восторга, и, опустив глаза, молча вошла в Les Berges.

На общей кухне смешивались запахи, которые нигде более в мире не могли встретиться вместе. Сельма заливала кокосовое молоко в кастрюлю с креветками, ей помогал Чёрный принц, выдавливая сок из лайма, заодно пытаясь выучить название нового блюда, тихонько бормоча: «Мокека, мокека…»

Вооружённая большим ножом Мария готовила сашими. Выглядело очень сексуально. Мустафа принялся заниматься салатом и начал расковыривать гранат. Испанские торчки готовили дорожку кокаина. Алекс оказывал всем моральную поддержку, уверяя, что ему нечего предложить столу. Август куда-то пропал. Валя стала раскладывать продукты для борща, и только она решила спросить: «А где же Сэм?», тут же увидела, как Саманта вошла на кухню. Вместе с ней словно влетели миллионы разноцветных бабочек, и счастье видеть их было столь велико, что сердце замерло. Сэм по очереди поцеловала своих друзей троекратно в щеки, следуя швейцарской традиции, а Валю еще нежно погладила по голове.

– Я взяла на всех профитролей и немного вина из французского ресторана. Ужасно узнавать такие новости… Бедную девочку нашли далеко не сразу… – начала беседу Саманта.

– Какие-нибудь подробности знаешь? – спросила ее Валя.

– Она снимала квартиру в городе. Ее родители прилетели из Венесуэллы после того, как долго не получали ответа на сообщения и звонки. Тогда и увидели ее. Я знала ее со школы. И вот неделю назад она перерезала себе горло ножом… Как страшно! Никто не знает причины, записку не нашли.

– А у нее был бойфренд? Может, он виноват? – поинтересовалась Сельма.

– А где она жила? – уточнил Мустафа.

– Последний раз я ее видел в кафетерии, она выглядела о’кей… – сказал Алекс.

– Сейчас я прочитаю вам стихотворение, которое я посвятил Марии-Стефании, – обратился ко всем только что вошедший на кухню Август.

Все замолчали в недоумении. У каждого возник вопрос: «Август и… стихи?» Он добавил, что сочинительство заняло у него несколько часов, поэтому не нашлось времени приготовить что-либо для ужина, а затем попросил не смеяться над ним. Никто даже не успел ничего сказать – поразивший всех до глубины души наследник сибирской мафии принялся зачитывать свой стих:

Мы почти не знали тебя,

Но ты была одной из нас.

Мы пьем сегодня за тебя,

Сегодня без веселых фраз.

Пусть будет пухом земля,

Мы грустим из-за тебя.

Зачем так рано ушла из мира,

Мария-Стефания…

Глаза Августа увлажнились, это заметили все. Сельма тоже прослезилась, но не от содержания стихотворения, а от того, что его написал сам Ави. Валя поняла, что больше на него не обижается. За спиной она уловила шепот Мустафы: «Что-то мне подсказывает, что его отец относится к смерти куда менее сентиментально…» Валя не смогла сдержать смешок, но, кажется, никто этого не заметил. Она тут же стала серьёзной, как того требовал момент, и сказала Августу:

– Ты такой молодчинка! Слушай, ты не так прост, как кажешься! Давно пишешь стихи?

– Спасибо. Это в первый раз. Ладно, не будем это долго обсуждать… Давайте ужинать.

Валя предложила Августу помочь ей в приготовлении борща, он охотно согласился. Кухня зазвучала сковородками, кастрюлями и бурлящей водой. Уже через час на столе выстроилась череда блюд: бразильская мокека, японское сашими, французские профитроли и арабский салат с гранатом. Возможно, еще стоило попросить подежурить врача за дверью, потому что никто ранее не смешивал всё это в одном желудке. В финале всех кулинарных экспериментов Валя объявила:

– А вот и мой сюрприз готов! Я предлагаю сегодня всем познакомиться с коронным русским блюдом, и борщ мы будем есть, запивая водкой. У каждого будет своя рюмочка. Только не переворачивайте ее разом, как б-52, а потя-я-ягивайте понемногу! Водка здесь нужна как специя – чисто для вкуса. На закуску у нас бутики со знаменитой русской «Докторской» колбасой на чёрном бородинском хлебе, натёртом чесноком!

– Звучит – класс! Зачёт тебе, Валя, – похвалил ее Август.

– Экстравагантно. Хотя я всё еще не могу понять, как суп может быть красного цвета, это очень странно… – с недоверием поглядывал на борщ Мустафа.

– А у меня идея! Давайте всё хорошенько упакуем, возьмём пледы и пойдём ужинать на помост! Суп можно пить из кружек, – предложила Сельма.

– Не суп, а борщ, – поправила Валя. – Есть разница. Это два разных блюда.

– А я намутил травки. Там мы и расслабимся, – оживился Алекс.

– У какого дилера брал? – тут же поинтересовалась Сэм.

– У чёрного Альфреда, – ответил красавчик.

Сэм одобрительно кивнула.

Помост был любимым местом всех обитателей Les Berges. Там они проводили летние вечера, а зимой кутались в самые теплые пуховики и все равно выходили завороженно наблюдать за рекой. Здесь взрослеющие дети делились своими мечтами и планировали открыть сообща бар, чтобы никогда не расставаться.

В тёплые дни мальчишки прыгали с моста в реку, хотя это и была рискованная затея. Мост был достаточно высок, а течение Роны по-горному быстрым, можно было случайно разбиться. Чаще всего все просто валялись на деревянных досках как морские котики на галечном берегу.

Сегодня вечер выдался прохладным. Укрывшись пледами, все жались друг к другу, словно бездомные кутята. Валя лежала на коленях Сэм. Ей хотелось поговорить с ней, но подходящий момент всё как-то не складывался. Саманта бережно перебирала Валины волосы, и для Вали эти минуты были молчаливым счастьем. Рядом с Валей лежал Август, касаясь своим телом ее ноги. Он старался не двигаться. Сельма кормила своей мокекой Алекса с ложки. Принц и Мария присматривались к водке как к специи. Мустафа походил на восточного мудреца, задумчиво втягивающего дым большущего косяка.

На другом берегу поблёскивали глаза цыган, шарящих в сумерках в поисках своей исчезнувшей тележки. Запах травки смешивался с ароматами разной еды, паром от горячего борща, разлитого в чайные кружки, и теплом тел.

«Как же я вас всех люблю…» – подумала Валя и закрыла глаза.

Ей представился выпускной, на котором все ее друзья будут потрясающе красивыми, а обворожительная Сэм в длинном платье даже похожа на невесту. Этот праздник будет самым шумным из всех! Тогда случится долгожданный приезд семей и… что же будет дальше? Ведь, следуя законам, почти каждый из студентов после завершения учебы будет вынужден вернуться в свое далекое от Швейцарии государство. Неизбежно ли это? Валентино стало не по себе. Ей показалось, что момент сегодняшнего счастья мог стать для всех последним, как неделю назад прошел последний день жизни загадочно ушедшей Марии-Стефании.

Внезапно Валя почувствовала руки Сэм на своем лице. Она трогала ее губы, а затем открыто, при всех, начала ее целовать. Первым это заметил Август. Что бы он ни подумал, но, видимо, его это возбудило. Он жадно заполнил свой рот пальцем Саманты и стал его облизывать. Не понимая, что происходит, Валя захотела позвать на помощь Сельму, но увидела, как ее уже раздевает Алекс. Они вот-вот начнут заниматься сексом! Испанские торчки сосались, втирая порошок языком друг другу в дёсны, рядом с ними принц пил водку из пупка Марии и звал присоединиться к ним Мустафу.

– Pineapples, pineapples, pineapples!!! – завизжала Валя.

– Господи, что с тобой? – забеспокоилась ошарашенная Сэм.

Валя ошалело осмотрелась вокруг. Финальная сцена оргии из «Парфюмера» ей просто привиделась. Слава, слава богу!

– Ничего… знаешь, мне нужно пройтись. Я побуду одна, не беспокойтесь.

– Опять тебе что-то мерещится… Держи телефон в руках, чтобы мы тебя не потеряли, – отпуская Валю, напутствовала Сэм.

Дорога у реки начиналась от помоста и уходила далеко вглубь берега, который в светлое время выглядел вполне себе мило – можно было даже устроить здесь пробежку. Но сейчас, в сумерках, наполненных шумом бурлящей реки, тенями и силуэтами гигантских холмов, царствовала могущественная природа Швейцарии, совсем не внушающая уюта. Валя шла вдоль берега уже час, пока не поняла, что оказалась очень далеко – там, где ранее еще не бывала.

Шум воды нарастал, в воздух пробивались брызги из ледяной пены – на горизонте выросла огромная дамба, а значит, Валя дошла до конца пути, оказавшись на краю бетонного обрыва. Ледяные выстрелы воды тонули в волосах, стекая по лицу и шее, Валя смотрела вниз на реку, освещённую фонарями, и не могла поверить своим глазам – падающая с дамбы вода Роны как по линейке разделялась на два цвета: прозрачно-голубой и мутно-рыжий, словно бедный портной не нашёл одной длинной ленты и сшил вместе два разноцветных лоскута. Явление предстало чётким и однозначно не являлось видением. «Как же мы сразу этого не заметили?» – прозвучало в голове Вали.

Она долго не могла оторваться от этого зрелища, совершенно околдованная им, пока не услышала звонок своего телефона.

Это была Сэм.

– Тебя нет уже два часа. Возвращайся.

– Иду, – ответила Валя.

Она отвернулась от воды и вошла в темноту сумеречного берега. «Все же любовь и смерть – это две женщины, которые держатся за руки. Отчего же ребёнок может захотеть перерезать себе горло?» – подумала она неожиданно.

В горах Швейцарии вечно лежит нетронутый снег и бродит ветер. Альпийский холод спускается с высоких вершин, наполняя тихие улицы города, как дно каменной чаши, проникая под свитер, касаясь сердца. Холод всегда был здесь, даже в самое жаркое лето, и особенно чувствовался в темноте.

В многоликой Женеве загорелись огнями окна домов. Наступила ночь.

Глава четвертая. Подо льдом

Зимние утренние часы всегда тёмные. Под толстое одеяло словно пробираются холодные пальчики, на коже проступают мурашки. То ли сквозняк нашёл лазейку-щель от неплотно закрытого окна, то ли это счастье скрежещет в сердце от первых открыток, найденных в почтовом ящике.

В шесть утра накануне европейского Рождества в калейдоскопе города сверкают украшенные фасады домов, пластиковые звезды отражаются на белом снегу всевозможными цветами, тысячи маленьких игрушечных Сант взбираются на балконы. Малочисленные в эти часы продавцы собирают свои сокровища в большие коробки, чтобы разложить их на прилавках знаменитой зимней ярмарки в Монтрё. Улицы наполняются прозрачной радостью, тишиной и праздником. Планета начинает своё новое путешествие: вскоре Солнце не спеша станет возвращаться в северные земли, но перед этим еще треть года ничто не сможет растопить снег.

В это темно-синее утро Валя уже не спала. Сегодня был день икс, она не могла думать ни о чем больше. И как всегда, сразу после сна ей страшно захотелось молока. Скользя по наливному полу бывшего завода в толстенных шерстяных носках, она направилась к общей кухне на своём этаже. На кухне могли долго и незаметно кормиться «севшие на мель». Носки, с которых хитро улыбался зелёный Гринч, оказались важным атрибутом худенькой воровки: делали шаги бесшумными, как у хоббита.

Валя поднесла электронный ключ к замку и осторожно проскользнула в приоткрытую дверь. На кухне мог кто-нибудь засидеться, ну, например, уже начав отмечать Рождество. Но удача – за столами было пусто! Значит, «банк можно брать».

Она открыла большой холодильник, который принадлежал сразу всем обитателям этажа. Они распределяли свои продукты по полкам или подписывали свои вкусняшки на стикерах. И вот долгожданный куш… Соблазнительную струйку отдала новенькая белая бутылка молока, на этикетке которой среди альпийских лугов щипали траву упитанные швейцарские коровы.

Валя, как ей казалось, была совестливой воровкой.

Сначала она взяла небольшую кружку и налила в нее немного молока, но затем прикончила молочное блаженство в два сладких холодных исцеляющих глотка. «Боже… какой кайф… – подумала она. – Ну никто же не заметит, если я возьму еще чуть-чуть?»

Бутылка опустела еще на одну кружку, но Вале этого явно было мало. «Завтра я точно куплю бутылку молока и долью в эту столько, сколько выпила», – пообещала она себе, убавив содержимое бутылки до половины. Но уже стало понятно – совесть покинула чат, и если воровать, так миллион!

Не владея собой, Валя схватила бутылку с «альпийскими коровками» двумя руками и, уже не думая, жадно осушила ее прямо из горлышка.

Но только она, словно вампир, напившийся крови, медленно открыла полные счастья глаза, как увидела перед собой испанца Пьеро. Точно грозное изваяние, он стоял перед ней в серой флисовой пижаме. Маленькие глазки метали гром и молнии, а остренький нос делал его похожим на разъярённую серую крысу.

– Так вот кто постоянно пиздит у меня молоко пока я сплю!

– Пьеро, ой! Привет…

Сохраняя злобное выражение лица, испанец молча требовал объяснений.

– Чувак, ну прости. Но это ведь всего лишь молоко, ха-ха! Я сегодня обязательно куплю тебе точно такую же бутылку!

– Что, скажи мне, ну что тебе мешает покупать себе молоко, чёрт тебя подери! Купи себе и пей сколько влезет!

Было очевидно, что он в бешенстве. Валя решила пойти ва-банк.

– Ну, Пьеро, ну, милый… Не злись на меня. Просто так получается, что к утру мое молоко всегда заканчивается, а сейчас ведь так холодно на улице, чтобы идти в магазин, но ты… ты всегда так любезно меня выручаешь. Как хорошо, что ты есть!

Тут Валя одной рукой погладила Пьеро по плечу, а другой исхитрилась стащить с его полки маленькую шоколадку, делая вид, что закрывает дверцу холодильника.

Жертва была нейтрализована. Сам не понимая как, Пьеро остался на тёмной кухне с пустой молочной бутылкой в руках.

Шустрые ножки в носках с зелёным персонажем из детской книжки пробежали по коридору в обратном направлении. Воровка шустро скрылась в своей комнате, электронный замок пискнул, оповещая, что дверь надёжно заперта.

Возможно, Пьеро всё это приснилось?

Настроение Вали было таким же праздничным, как само Рождество, сердце иногда замирало от предвкушения радости, что готовил этот день. На улицах стало совсем светло, захотелось прогуляться на свежем воздухе, пока никто не проснулся.

Это был идеальный час для фотографа: широкие безлюдные проспекты, птицы, царствующие в никогда не замерзающем озере. Можно было запечатлеть невероятное явление – закованную в лёд набережную.

Берега озера Леман стали похожи на чертоги Снежной Королевы – что-то необыкновенно сказочное в центре Женевы. Ночью сильный ветер смешал снежную бурю и ливень, которые сменяли друг друга несколько часов. Ветви высоких деревьев застыли в движении, направленные в одну сторону под покровом замёрзшего дождя.

В глыбах белого льда узнавались очертания машин и лодок, наивно припаркованных у побережья. Толстая наледь обволокла скамьи, перила и мостовые скользкой пеленой. Казалось, если остановиться у изгороди, то, подобно Каю, заледенеешь сердцем.

Фонтан Jet d’Eau был выключен на момент бури, никто не знает точно, что могло с ним произойти. Возможно, он бы превратился в гигантский хрустальный меч, размером с небоскрёб, торчащий из воды так, будто последний раз взывают к небу голоса всех самоубийц, навсегда оставшихся в этом городе.

И словно колдун, вмиг погрузивший озеро в забвение, высоко над берегом в величественном каменном гробу вечным сном спит герцог Брауншвейгский. Его охраняют крылатые каменные львы с крокодиловой кожей. Страдающий при жизни клаустрофобией, герцог завещал похоронить себя на берегу озера, в усыпальнице на шестиметровой высоте. Под крышей мавзолея его гроб виден даже издалека. Герцог никогда не будет погребён в земле. В своё время такая выходка стоила ему двадцать миллионов франков, и теперь он подвешен под небесами.

Работа такси и движение поездов были остановлены. Женева, привыкшая к нежному климату, просила дать ей время, чтобы справиться с невероятной зимой. Минус десять при местной высокой влажности ощущались в городе как минус тридцать.

Праздничные огни то загорались, то гасли в толще нахлынувшего льда, словно старались растопить его. Через дорогу от озера днем исходили паром тележки с горячими каштанами и глинтвейном, закутанные в горнолыжные костюмы дети скользили на перегонки по превратившимся в каток дорожкам. Все ждали Рождества как любимый праздник, надеясь, что в волшебные часы ледяные чары отступят.

Итак, в субботу в половине седьмого утра город был совершенно пуст.

Остывали от ночного веселья клубы и еще не звали прихожан колокольным звоном церкви.

Валя надела шипованные ботинки – такие продавались в любых спортивных магазинчиках Швейцарии как амуниция на случай нападения льда, так было безопаснее передвигаться с камерой в руках.

Ей очень хотелось сфотографировать застывшие во льду лодки. Было похоже, будто все они по ошибке причалили к берегам Антарктиды, навсегда приковавшей их к своему белому безмолвию.

Валю привлекла покрытая толстой наледью парусная яхта. Под тяжестью сосулек она наклонилась на бок, с ее голых мачт свисали нити ледяных кристаллов, а рядом с кормой вальяжно плыла гигантская пятнистая форель. Она скалилась на Валю, не в настроении сегодня позировать.

Валя представила, что наледь на яхтах – это коралловый риф, разросшийся по всей набережной. Она посмотрела вверх: солнце было недосягаемо высоко, а Валя стояла на самом дне рифа, понимая, что ей не выбраться. Косяк зелёных блестящих хариусов пронёсся внутрь яхты – рыбы прятались от лебедей, охотившихся за ними даже на глубине. Похожие на белые стрелы, рыбки ныряли под воду.

Валя постаралась не упустить этот красивый кадр. Казалось, что позади нее властелин подводного царства – мертвец Герцог, восседая в гробу, запряжённом морскими чудовищами, несётся по ледяным волнам. Он объезжал свои владения, чтобы удостовериться, что всё в это утро в порядке. «Боже, как же всё это волшебно…» – думала Валя, нажимая на кнопку камеры.

Она не могла оторваться от красивых видов еще долго, пока щеки совсем не заледенели от мороза. Какая удача, что к этому моменту город уже проснулся. Уличные торговцы оживляли свои киоски, двери шикарных отелей и ресторанов приветливо открывались для гостей. А значит, наконец-то настал час икс – время долгожданного завтрака с семьёй.

Отец Вали любил жить в небольших отелях, спрятанных во дворах центральных улиц старых городов. Так она привыкла путешествовать с ним с детства – только они вдвоем. Но с появлением в их жизни Любочки вкусы отца почему-то изменились. Теперь было важно останавливаться только в номерах самых знаменитых отельных сетей из перечня The Leading Hotels of the World[15]. Любочке их было легко выучить – их названия дублировались в любой стране мира. Валя все реже путешествовала с ними. Все их поездки возникали слишком внезапно, чтобы ее могли предупредить, и сопровождались сложными обстоятельствами.

Сегодня в десять утра по женевскому времени встреча с отцом и его женой была назначена в Four Seasons[16], «Четыре времени года», где фуршет предоставлял лучший вариант французского завтрака и сводил с ума десертами.

У столика за окном Валя увидела папу. Он только поставил свою тарелку с едой и собирался сесть в кресло. Напротив него Любочка пила чай. Валя в одну секунду оказалась рядом с отцом и тут же крепко его обняла. Появилось тёплое чувство, будто всё в жизни встало на свои места.

– Привет, дорогая. Ты такая холодная. Садись ближе к батарее. – Папа дотронулся до ее ярко-розовой ледяной щеки.

Любочка приветливо-натянуто улыбнулась, с удивлением рассматривая наряд Вали, который был, как бы сказать… походным и, как представлялось юной супруге русского бизнесмена, совсем не подобающим для такого случая, как завтрак в Four Seasons в Женеве.

– Да уж, милая, у тебя тут… снег в волосах, – бросив пристальный взгляд на падчерицу, добавила Любочка.

Валя машинально провела рукой по волосам, стряхнув маленькую ледышку прямо на стол. Любочка поморщилась, будто в ее тарелку прыгнула скользкая лягушка.

– Да, я просто… рада, что вы ко мне приехали! Я плохо спала сегодня, а как только стало светать, пошла фотографировать. Видели, что случилось с набережной? Это невероятно! Хотите сегодня туда вместе сходим?

– Мы слышали прогноз, говорят, аномально холодно. А ты что, брала с собой камеру в такой мороз? И… гуляла с ней по этому дикому льду?

Любочка посмотрела на своего супруга как бы с просьбой обратить внимание на безответственное обращение дочери с его дорогими подарками, но он промолчал. Любочка продолжила:

– Какая ты смелая, Валечка! Но мы очень устали. Всю неделю много катались на лыжах, тело теперь просто гудит! Мы лучше отдохнём перед завтрашним ранним рейсом. Знаешь ведь, отцу сразу из аэропорта придётся ехать на работу…

Лицо Вали застыло, словно она услышала что-то страшное. В голове звонко повторялось слово, как скачущая монета по тротуару: «Неделю, неделю…» Если бы можно было просто взять и разреветься в эту секунду, если бы в этом зале никого больше не было, то Валя завопила бы изо всех сил: «Вы тут уже целую неделю, как же так?! Почему вы мне об этом не сказали?!»

Она не смогла сдержаться, ее глаза затуманились от слёз, но можно было притвориться, что это тают снежинки на ресницах. Задать этот вопрос вслух было почему-то стыдно. Это означало бы признать себя ненужной, заявить об этом официально и сознаться самой себе. Валя была к этому не готова, нужно было держать себя в руках. «Ничего страшного, они приедут специально ко мне в следующий раз. У меня была учёба, они не позвали с собой, потому что и так ясно, что я по уши занята», – успокоила себя Валя и даже смогла вяло улыбнуться.

– Вау, здóрово. А где вы были? В Вербьё?

– Нет, мы решили поехать в Церматт на этот раз, там особенно красиво украшают горную деревушку перед Рождеством. И такие классные склоны. Швейцария буквально создана, чтобы кататься на лыжах!

– Да, мы были там с друзьями… Это, правда, очень красиво. – Валя жалобно взглянула на отца. – Хорошо, что из Женевы есть прямой рейс в Москву, да? Очень удобно.

– Да, меньше четырёх часов лёту – красота.

Детское выражение на лице Вали мгновенно исчезло. Несколько минут назад она была готова бегать по залу, как смешное заснеженное чучело, забавляя всех своей непосредственной прытью и хвастаясь фотографиями лодок, но сейчас она строго выпрямила спину и молчаливо принялась за фантастическое пирожное, соблюдая весь этикет приличной беседы. Теплота и нежность в ее душе растаяли, как и не бывало, сразу стало холодно, ее зазнобило. Показалось, что лед с улицы стал расползаться по всему отелю, замораживая еду на столе, официантов, посетителей и музыкантов.

– Я очень рада вас видеть. Спасибо, что заглянули, – вежливо сказала она.

Завтрак продолжался еще около часа. Успели обсудить учёбу Вали, последние новости семьи и мира, а потом как-то само собой разговор исчерпал себя. Есть больше не было сил, логично теперь лишь попрощаться.

– Если будет еще время сегодня, звоните, – целуя отца и Любочку, попросила Валя.

– Конечно, дорогая моя, – ответил ей папа и крепко обнял. Так нежно, что Вале снова захотелось расплакаться, словно она оказалась на космическом корабле, из иллюминатора которого виднелся ее далёкий дом, но до него было не дотянуться.

Валя не сомневалась, что отец любит ее. Она прекрасно понимала, насколько на самом деле она безразлична Любочке. Но не обижалась на них. Ее отцу нужно было время, чтобы построить со всеми какие-то новые отношения после появления нового человека в семье. Просто это не мужское – планировать досуг и быт и складно организовывать поездки. Ничего страшного, всё как-то сложится.

Тяжёлые двери закрыли золотой мир пятизвёздочного Four Seasons. От чая и пирожных тошнило, очень хотелось вина, курить и больше всего – любви.

Валя ходила по городу до самых сумерек. Она сделала еще несколько снимков чудесных детей в шапках Санты, не меньше часа гуляла между праздничных киосков, разглядывая елочные игрушки, созданные вручную из дерева и стекла, и рождественские сувениры, попробовала каштаны, подружилась с двумя рыжими хаски, которых выгуливала пожилая швейцарская пара.

Среди праздничной толпы, будто стараясь сама себя расколдовать, что-то бормоча и размахивая руками, ходила сумасшедшая старуха. Та самая, которую студенты частенько видели на трамвайной остановке у Les Berges и которую отчего-то не трогали цыгане, когда она заходила на их холм.

Валя уставилась на нее, как если бы невидимая сила приковала ее взгляд. Блёклые глаза старой женщины, казалось, кого-то выискивали среди толпы. Валя впервые наблюдала за ней так долго и пристально, надеясь, что толчея скроет ее любопытство, но вскоре прохожие совсем заслонили странную женщину, и Валя потеряла ее из виду. Она принялась бегать, озираясь, то ускоряя шаг, то поворачиваясь на месте, но женщина пропала, словно растворилась.

Валя остановилась, тяжело дыша, и вдруг ее словно толкнули в спину. Она оглянулась и чуть не вскрикнула от ужаса, прижав руки ко рту. Совсем рядом с ней и глядя на нее в упор стояла страшная старуха.

Их взгляды встретились, и словно невидимые окоченевшие морщинистые пальцы сжали, сдавили шею Вали. Ей стало нечем дышать. Она непроизвольно схватилась за шею и отшатнулась. Сердце ее было готово выпрыгнуть из груди. Валя машинально схватилась за телефон и уткнулась в него, хотя в этот момент даже не соображала, что она делает.

Через минуту, когда она подняла голову, старухи рядом не было.

Она еще раз посмотрела на экран телефона и грустно вздохнула, поняв, что уже не получит сегодня долгожданный звонок от отца.

Город светился разноцветными огнями праздничной иллюминации, которая загоралась то тут, то там, немного успокаивая тревогу, и Валя поняла, что узнает дома, рядом с которыми оказалась, – она очутилась совсем рядом с домом Сэм!

Возможно, Валя случайно выбрала тот самый маршрут или просто удачно заблудилась, но, заглянув в магазинчик за парой бутылок вина и сигаретами и ускорив шаг, она уже через десять минут стояла перед дверью подъезда Саманты.

Из домофона зазвучал голос:

– Валентино? What’sup! Ну, заходи, разбёремся.

– Сэм! Ты дома, ура! У меня тут вино, я к тебе, можно?

Пожалуй, сначала стоило написать Сэм хотя бы эсэмэску, любой бы удивился звонку сразу на домофон. С другой стороны, в этом внезапном нашествии все же было что-то праздничное. На последнем этаже старого швейцарского дома абсолютно домашняя Саманта открыла дверь.

– Ты вообще какими судьбами? У тебя же день с родителями?

– Да… мы посидели сегодня вместе за завтраком.

– Только за завтраком? А почему? А потом что ты делала почти до самой ночи?

– Это долгая история. Потом я гуляла… В центре так красиво…

Открывая бутылку вина и наморщив лоб, Сэм посмотрела на Валю.

– Что это еще за долгая история?

Вале не хотелось обсуждать свои чувства ни с кем, но Сэм не отстала бы от нее, не разобрав ее душу до последней бусинки, избежать допроса не представлялось возможным. Валя не собиралась сопротивляться, но почему-то сначала решила ответить вопросом на вопрос:

– Сэм, скажи мне… а когда ты последний раз виделась со своими?

– М-да… Ты, конечно, Валентино, сегодня странная даже больше, чем обычно. Ну, хорошо, давай сначала я. Своих я видела пару раз за последние пару лет: после одного крутого экономического форума, ради которого им все же пришлось появиться в Женеве, и еще разок – во сне. Ну и в последнее время меня дико заёбывает почта: из нее сыпятся очень мне «нужные» сувениры из этих их… камней, а еще отправляются сразу в мусорку нежным почерком подписанные приглашения на разные невероятные праздники. Ты даже не представляешь, что там: благотворительный вечер в пользу спасения чилийских дельфинов и тысяча вечеринок, которые я даже не хочу называть, в честь просто хорошего настроения моей мамы. Валя… Мне, правда, давным-давно плевать на всё это. Пусть они там хоть передохнут все, подавившись своими рубинами. Я давно ничего не жду и не считаю дни до встречи. Просто мерси всем за материальную поддержку, я ушла наслаждаться своей короткой человеческой жизнью!

– Прости, если задела тебя за живое.

– Слушай, ты не задела. Правда меня уже давно это не трогает. Самая моя близкая родственница еще со школы – это наставница Виви из пансионата. Она хоть и немного чокнутая, но добрая. Она меня, наверное, даже любит. Ты просто пока не понимаешь…

Рассказ Саманты прозвучал хладнокровно и убедительно. Более того, чем дальше, тем задорнее становился ее голос. Она достала фужеры для себя и Валентино и принялась наполнять их, чуть не перелив вино через край. Сев на стол, Сэм подняла фужер, сделала глоток и неожиданно задала вопрос:

– Знаешь почему ты так долго и безнадёжно нравишься Августу?

– Потому что я держу его на расстоянии и это притягивает? – предположила Валя.

– Нет. Потому что ты все еще веришь во что-то, в отличие от всех нас. И вот это манит как… ну знаешь, как чёртики охотятся за вкусной душой, потому что сами лишены ее?

Это прозвучало пугающе. Валя ничего не ответила.

– Ладно, хрен с ними со всеми. Про Августа вообще не будем, я к нему ревную. Пойдем, я хочу тебя переодеть.

Сэм нажала на какую-то волшебную кнопку, и по всей квартире оглушительно зазвучала музыка. Закрыв глаза и чуть пританцовывая, она напевала строчки: «Well it’s a dog eat dog, eat cat too. The French eat frog, and I eat you-u-u…»[17] Последнее слово Сэм пропела в одном сантиметре от губ Вали, крепко ухватив ее за талию. Затем повернулась спиной и настежь распахнула двери комнаты, в которой планировалось переодевание. Это была огромная гардеробная. В их прошлые совместные ночи Валя сюда не заходила. Десятки вешалок тяжелели под красивейшими платьями из самых различных тканей, украшенных сверкающими камнями всех существующих цветов.

– Господи, как же они прекрасны… Почему ты ничего из этого не носишь?

– Я знала, что они тебя впечатлят. Это подарки моей мамы, она присылает по платьицу на каждый праздник уже много-много лет. У нас разный вкус, но не выбрасывать же их? Поэтому здесь их бесполезное хранилище. Сейчас будем выбирать тебе наряд на сегодняшнюю вечеринку.

– Мы идём на вечеринку?

– Мы и есть вечеринка! Кто тебе еще нужен?

Сэм втолкнула Валю в гарберобную, вспомнив, как та любит наряжаться, и Валя попала в свой персональный рай. Она провела рукой по ряду шёлковых юбок, словно дотронувшись до волн ночного июльского моря. Можно было подумать, что именно здесь собирались на свои сказочные балы все диснеевские принцессы. Синие лазуриты украсили кружевные корсеты, на рукавах распустились шифоновые цветы и засияли нежностью юных губ «розы инков» – аргентинские родохрозиты. Валя влюблялась то в одно, то в другое платье, а потом застыла неподвижно. Похожее на рассвет, перед ней переливалось жёлто-лиловым светом короткое платье-сорочка с длинными рукавами. На дымно-сиреневой органзе сияли сотни невероятных балийских аметринов – редкого минерала, сочетающего в себе аметист и цитрин. На первый взгляд платье казалось невесомым, но лишь положив на ладонь рукав, становилось ясно, насколько оно драгоценно, а первое впечатление – обманчиво.

– Хочешь его? – небрежно спросила Сэм.

– Если, конечно, можно… Оно же, наверное, стóит как гроб герцога у озера!

– Только для того, кто захочет купить его в магазине. Хочешь, подарю его тебе?

– Шутишь, что ли?

– Забирай! Это мой тебе подарок на Рождество, чтобы ты не грустила.

Сэм сняла платье с вешалки и вручила его Вале. Тут кстати заиграла новая песня Femme Fatale[18].

– Скорее надевай его! Давай! – Сэм нетерпеливо запрыгала вокруг Вали, которая широко улыбалась, и счастливые зайчики танцевали в ее глазах.

Она принялась раздеваться, игриво посматривая на Саманту. Та же, величественно держа фужер с вином, с удовольствием наблюдала за представлением. Фантастическое платье село превосходно на тонкую фигурку Вали. Она стояла в центре гардеробной. Жёлто-сиреневые переливы цвета камней, украшающих платье-сорочку, наводили на мысль о наряде фей или сказочных принцесс.

– Слушай, а оно тяжёлое… – прошептала Валя.

– Ты невероятно красивая, больше мне нечего сказать. Пошли за мной. – Свет камней отражался в зрачках Сэм. Она потянула Валю за руку.

В песне говорилось о легендарных работниках фабрик Манхэттена, которые восхищались хитростями и репутацией роковой женщины, звучали звуки маленьких дудочек: ту-ту-ту-ту-да-а-а. Сэм притащила Валю в спальню и вместе с ней вскочила на кровать. Она держала Валю за руки, не выпуская пустого фужера, и принялась прыгать на несчастном матрасе, заставляя делать то же самое и Валю.

– Нам нельзя с тобой грустить! И нам никто не нужен! Мы с тобой откроем бар в Женеве, будем вечно пить и заниматься любовью! Под пеплом и вином нас смогут обвенчать!

Сэм радостно визжала, в прыжках дёргая Валю за рукава, как вдруг нежная органза сдалась. Возможно, подвела всего лишь одна ниточка, но она освободила десятки солнечно-фиолетовых камней, которые как салют разлетелись по всей постели.

– Сэ-э-эм! Мы платье порвали! – вскрикнула Валя.

Встав на колени, они опустились на кровать, пытаясь поймать ускользающие аметрины. «Cause everybody knows… the things she does to please, she is just a little tease…» – пела Nico[19] и ее банда. Но стало очевидно – если всерьёз собирать камни, это прервёт праздник.

– Давай подумаем о них завтра, – спокойно предложила Сэм.

Она взяла Валю за плечи и положила ее спиной на постель – так, что сама оказалась сверху. Сэм набрала в рот вина и наклонилась к губам Вали, через поцелуй отправив в нее всё, что было во рту. Они начали нежно целоваться. Чуть приподняв подол платья, Сэм запустила руку Вале между ног. Она издала звук, как если бы ребёнок наконец дорвался до любимого мороженого, потом облизнула два своих пальца и произнесла:

– Ты солёненькая.

– Сэм, прошу, скажи, кто мы друг другу? – открыв глаза, почти беззвучно шепнула Валя.

– Мы просто странные сестры, – ответила ей Сэм.

Подружки трогали и целовали друг друга всю ночь с перерывами на походы за новым вином и смену песен.

С рассветом они почувствовали, как наконец непреодолимо хочется спать. Валя обнимала Саманту, чувствуя с ней рядом силу отца, заботу матери, сестринские радости и любовь. Через щель между шторами в комнату пробился первый луч нового дня, и волшебные аметрины засияли на платье, брошенном на спинку стула. В полоске света сплетались нити дыма. Воздух спальни стал горячим от дыхания, пота и сигарет.

Дом окружала холодная зима. Но она не имела власти в этом месте. Даже самый плотный кусок льда растаял бы за секунду, случайно оказавшись здесь.

Глава пятая. Подарок учителя

В американских универах не задают вопрос: «На каком курсе ты учишься?», зато спрашивают: «Сколько у тебя кредитов и какой GPA?» Здесь никто не занимается по группам. Самое главное – пройти необходимые уроки по своей специальности, каждый из которых принесет от одного до трёх кредитов. Чтобы получить диплом, нужно набрать минимум 130 баллов. Двигаться по программе можно даже в индивидуальном темпе, но куда важнее – следить за своим grade point average (GPA) – это средняя всех оценок, которые вместо цифр обозначаются буквами, где A – наивысший бал. Пересдач и возможности купить зачет здесь нет. Каждый экзамен – прыжок с вертолета без запасного парашюта.

3 F подряд автоматически депортируют студента из стен университета и страны – нигде не обучаясь и не работая, иностранцам оставаться в Швейцарии нельзя. Хотя кто же возьмёт их на работу?

При этом cheating, то есть любой мухлёж вроде списывания теста или копирования чужой статьи в домашней работе, – самое тяжкое преступление. После такого можно сразу ехать в аэропорт и, залившись слезами, лететь домой. Но есть и приятные правила – чтобы развить свободу мысли и выбора, разрешается уходить в сторону, иными словами – можно пройти курс психологии или фотографии, даже если ты студент «с компьютерных технологий». Это хоть и не сократит путь до выпускного, зато позабавит и расширит кругозор.

По этой причине на разных уроках могли встретиться ученики разного возраста: и те, которые только что поступили, и уже финалисты. Выпуститься из Webster University можно было даже за три года, если ты трезвенник-зубрила без личной жизни, ну а те, кто неостановимо хотели обзавестись швейцарским паспортом, наоборот, могли учиться бесконечно. Последний сценарий мог больно ударить по семейному благосостоянию, но зато обогатил бы неповторимым жизненным опытом. Кстати, вопрос, что ценнее? Но большинство студентов радостно запускали в небо свои квадратные академические шапочки, одевшись в черные мантии уже через четыре года.

Профессору философии мистеру Вудсу на вид было около шестидесяти. Он всегда носил седую среднюю бороду и очки. В Хогвартсе его бы прозвали – Рубеус Хагрид. Мистер Вудс был самым любимым учителем, кажется, для всех студентов. Его лекции почти никто не пропускал исключительно по причине большой симпатии к профессору, который открывал новые грани устройства мира и человеческой души для любопытных взрослеющих детей. Вдали от дома, они словно становились пятилетними малышами, собравшимися послушать сказки своего дедушки, как если бы его попросили присматривать за ними и дарить тепло своей души взамен любви, оставленной на далеких континентах за океанами. Но среди всех с особой нежностью он относился к своей самой младшей ученице – Вале и даже заботливо называл ее Кидо, что на русском звучало бы как «малышка».

Как обычно, во время сегодняшнего урока профессор сидел на учительском столе и неторопливо делился новым парадоксом.

– Согласно греческому мифу, пересказанному Плутархом, корабль, на котором Тесей вернулся с Крита в Афины, хранился афинянами и ежегодно отправлялся со священным посольством в Делос. Перед каждым плаванием осуществлялась починка корабля, при которой заменялась часть досок. Со временем они были заменены все. Еще тогда среди философов возник спор – все ли это еще корабль Тесея или уже другой, новый? И если из его старых досок построить еще один корабль, какой из двух можно назвать настоящим? Один из ответов утверждает, что корабль постепенно терял свою личность, то есть все доски, которые участвовали в путешествиях Тесея, утрачены, а значит, новый корабль покажется ему новым. Или же материал не важен, если миссия корабля неизменна? Я прошу вас постараться заглянуть в глубину парадокса и себя и рассказать о своих мыслях.

Аудитория, в которой вперемешку сидели резиденты почти всех столов-государств, притихла.

Притворяясь задумчивой, надула губы Бьянка с русского стола, рядом с ней растерянно озирался по сторонам китайский мальчик, парочка европейцев всерьез озадачилась дилеммой, иногда зло посматривая на Фрэнсиса, давно ушедшего от них к столу № 4, и, как гаечка между двух магнитов – между Мустафой и Августом, хлопала ресницами Валя. Для нее этот курс был необязательным, но она всё равно решила взять его за компанию со своими друзьями, и вскоре, как и все, влюбилась в профессора.

– В России есть крейсер, он называется «Аврора». Раньше это был военный корабль, а сейчас сделали музей. Корабль реставрировали так много лет, что от старых железок ничего не осталось, поэтому я даже не пошел на него смотреть, когда однажды приезжал в Санкт-Петербург, – сказал Август.

– Очень хорошо, Август. Видимо, ты сторонник версии, что новый корабль, даже сохранив старое название, становится другим. Но все же, как еще можно ответить на этот парадокс? – снова обратился к классу мистер Вудс.

– В сказке «Волшебник из страны Оз» заколдованный топор дровосека отсекал ему по очереди конечности, взамен которых кузнец выковывал новые, пока дровосек не превратился целиком в Железного Человека. Это, вроде, тоже похоже на историю с кораблем, только все равно не пойму, как правильно… – начал рассуждать один из европейцев.

– Я думаю, что оба корабля принадлежат Тесею, – вместо учителя обратилась к европейцу Валя.

Все заинтересованно повернулись в ее сторону.

– Я хотела сказать, что, даже не покидая свою гавань и не ремонтируясь, один и тот же корабль завтра окажется иным, нежели чем был вчера. Вода потихоньку, но точит дерево корабля каждую минуту, а значит, бесконечно изменяет его, но ведь никто из-за этого не станет менять имя корабля каждое утро, верно?

– Ну ты и загнула… – на русском сказала Вале Бьянка, посмотрев на нее как на безнадёжную дуру.

Остальные студенты молчали в ожидании комментариев мистера Вудса, который одобрительно усмехнулся.

– Ха! Поздравляю, Кидо! Довольно точно ты только что описала версию, которая называется «неидентичность с течением времени». Как сказал греческий философ Гераклит: «Для тех, кто вступает в одни и те же реки, текут разные и снова разные воды». Но, увы, никто из вас не озвучил мой любимый ответ. Как и я, некоторые философы считают, что кораблей нет. «Корабль» – это ярлык для конкретной организации материи и энергии в пространстве и времени. «Старый корабль» – просто понятие для человеческого ума. Старыми и новыми материи зовутся только по единственной причине – людям так удобнее их сравнивать.

Мозг студентов старательно переваривал новые знания. Казалось, даже Бьянка всерьёз озадачилась. Мистер Вудс, прищурившись, посмотрел на свои наручные часы.

– Итак, класс. Наше время кончилось. Сегодня всех вас ждет Рождественская ночь и ее чудеса… Одевайтесь теплее и будьте хорошими детьми. Увидимся с вами после каникул, когда вы будете уже не такими, как сегодня.

Студенты застучали по своим партам кулачками – так в европейских университетах было принято аплодировать. В классе послышались возгласы учеников:

– Вам тоже крутых каникул, сэр!.. Желаем отличного Рождества!

А затем зашуршали книги и пуховики, что означало – через пару минут аудитория опустеет. Валя, Мустафа, Август и Фрэнсис поспешили поймать учителя, пока тот не покинул класс.

– Мистер Вудс, а это вам от нас! – Мустафа положил на учительский стол праздничный пакет.

Профессор с умилением приоткрыл его, разглядев бутылку шотландского виски Bell’s, к которой прижалась коробка с арабскими сладостями.

– Вы такое, вроде, любите… А сладкое – это лично от меня, я заказал для вас доставку из лучшей кондитерской Сирии!

– Как это мило, Мусти. Благодарю вас всех. Обещаю, что точно не забуду про ваш подарок сегодня вечером! – Профессор по очереди обнял своих учеников, и когда они направились к выходу, дёрнул Валю за руку. – Постой, Кидо. Я тут прошёлся по антикварным лавкам… В общем, у меня для тебя тоже кое-что есть. Только обещай, что посмотришь подарок не раньше полуночи, и тогда волшебство обязательно произойдёт. – Мистер Вудс вручил Вале небольшую коробку, обёрнутую в блестящую красную фольгу.

Если бы Валентина рисовала Санту, у него было бы лицо профессора. Не сумев сдержанно ответить на такой приятный жест своего учителя, она обняла его и поцеловала в бородатую щеку.

– Профессор Вудс, вы меня так обрадовали! Пусть ваши каникулы будут чудесными!

Мистер Вудс бережно освободился из объятий и молчаливо заулыбался. Он попрощался с Кидо, а затем исчез в белом тумане заснеженного коридора.

Покидая аудиторию, студенты расходились по железным мостикам между корпусами, спускаясь к столам-государствам в поисках друзей и еды.

Снег образовывал небольшие сугробчики на сиденьях стульев, местные красотки невозмутимо стряхивали его, чтобы сесть. Конечно, в холод было намного комфортнее собраться в зале кафетерия, но улица всё равно побеждала, предлагая возможность выкурить сигарету. Укрывшись толстой шубой, согревая руки картонным стаканчиком с кофе, особенно вкусно втянуть в себя горький дым, вглядываясь в заснеженную тьму окружающего леса. И когда чернота начнет ворочаться среди деревьев – настанет лучшее время, чтобы сделать горячий глоток.

За стеклянными стенами блестели гирлянды, развешанные в аудиториях. В столовой повар-индус угощал всех жёлтой картошкой карри, запечённой с хрустящей уткой, и на десерт шоколадным пудингом с брусникой.

В перерывах между уроками учителя подсаживались к студентам, чтобы выпить с ними вина. Маленькие бутылочки Domaine de Beudon круглый год продавались в кафетерии швейцарского университета. За границей нигде в мире не найдёшь это запрещённое к экспорту вино.

Праздник навис над Женевой, как золотой дракон, расправивший крылья над деревушкой и готовый обрушиться на нее.

Пожалуй, лишь за исключением адского маркетолога, рыскающего по аудиториям как вечно голодный лев в надежде схватить последнюю убегающую жертву, все учителя и кураторы уже не воспринимали всерьез этот день. Кто-то даже проводил последний урок года, не снимая красной шапочки Санты.

Счастливые планы на Рождество должны были вот-вот исполниться для каждого. Банда стола № 4 не была исключением – их ждало швейцарское шале у вершины Альп, арендованное на неделю. Точнее, это был хостел, но большая компания могла за недорого снять его целиком – каждый просто выкупал для себя комнату. Хотя не все согласились остаться в арендованном доме так надолго. Сельма уезжала к родителям, Чёрный принц объявил, что не в силах терпеть такой холод так долго и отправится с друзьями детства на океан, но сочельник и ночь Рождества все пообещали встретить вместе.

Валя объявила семье, что не приедет домой на праздники.

В своих снах она видела отца рядом. Они ехали вдвоём по белой дороге в тёплой красивой машине. Валя мечтала, чтобы этот путь никогда не кончался. Отец держал ее за руку, она смотрела на него с восхищением, совершенно счастливая, не в силах отдёрнуть руку, будто он был хозяином ее души. Ей казалось, что, выпорхнув из его горячей ладони, она может замёрзнуть и умереть.

Валя очень скучала по тому времени, когда эти сны были ее реальностью. Представляя грядущие каникулы в Москве и свой приезд, она чувствовала как сжимается ее сердце, а в душе зреет тысяча вопросов и роятся тысячи ответов, как насекомые, пойманные на свету.

Правда была в том, что она еще не была готова остаться с домашними наедине. Валя соврала, что болеет и не может лететь домой.

Сэм, Сельма и группа начинающих философов уже растаскивали пачку красного «Мальборо» за столом в кафетерии. Нужно было дождаться остальных, чтобы затем отправиться к машинам, припаркованным у университета. Там уже улыбались застёгнутыми молниями дорожные сумки, готовые ехать в горы.

Издалека можно было подумать, что к столу самостоятельно движется палатка – это приближался Чёрный принц, с головой завёрнутый в гигантский пуховик, как курица в шаурму. Выглядело устрашающе. С другого мостика в распахнутых цветастых куртках подкатывали испанские торчки. Казалось, они никогда не мерзли, да и вообще никому ни на что не жаловались. Испанцы с опаской озирались на маленькую японку Марию, хищно следующую за ними в шубе из цусимских леопардов. Поговаривали, чтобы заполучить этот мех, отборных диких кошек специально отлавливали якудза.

Как солнце, вырастающее на рассвете над вершинами Альп, за «палаткой» показался красавчик Алекс. Ко всеобщему удивлению, он придерживал за талию Бьянку, которая катила небольшой чемоданчик – это однозначно был очень, очень дурной знак. Резиденты всех столов уставились на странную парочку в предвкушении объяснений. Алекс не заставил долго ждать.

– Привет всем! У меня для вас новость. Бьянка согласилась поехать с нами в шале. Правда, здорово?

– Аж стрелять захотелось, как радостно, – тихо пробормотал Август.

На сенсацию отреагировала Сэм:

– Вау, Алекс! Я думаю… мне понадобится время, чтобы суметь как можно точнее выразить все свои чувства… А ты, Бьянка, неужто даже не побоялась оставить без присмотра границы своего русского стола?

– Как остроумно, Саманта. Расслабься! Обещаю, со мной будет весело!

Алекс через силу улыбался, стараясь хоть как-то сгладить острые углы этого неловкого момента. Кажется, он даже расслышал мысли своих друзей, в которых на разных языках все единодушно интересовались: какого чёрта, Алекс?!

– Ну что же, вижу, все в сборе… – глубоко вздохнув, сказала Сэм. – Значит, поехали веселиться.

Все последовали к парковке. В целом новость о Бьянке не могла перевесить радость от предстоящего Рождества в шале. И в конце концов, это Бьянка была новенькой в большой компании, и если уж русская блондинка и решит всё испортить – вряд ли у нее это получится.

Помимо сумок с вещами, багажники были набиты пакетами из Migros, в которых томилась самая разнообразная еда, выбранная исходя из представлений всех присутствующих о том, как выглядит праздничный стол в Рождественскую ночь.

Несколько ящиков вина и шампанского, бутылки виски, палетки пива (каждому всё казалось, что их будет мало, сколько в итоге набрали банок – неизвестно), водка и ее друзья в ассортименте – соки и сиропчики всех возможных вкусов – были распиханы по багажникам машин и занимали куда больше места, чем сумки с личными вещами.

Заядлым спортсменам запрещалось брать с собой сноуборды, горнолыжные ботинки и особенно, упаси бог, лыжи! Ну, во-первых, спортинвентарь обычно размером со взрослого крокодила, а во-вторых, как показывал опыт, дело до него всё равно не дойдёт, и даже если кто-нибудь с утра пораньше все же ослушается строгую Сэм (а она обязательно скажет, что «нельзя с такого бодуна переться на склон»), есть прокат и молитва.

В целом, с этими запасами можно было, ни дня не унывая, дотянуть до весны.

Из общежития, которое располагалось на окраине Женевы, дорога до гор была короче, чем из университета. На парковке, прогреваясь, топили под собой снег четыре машины: белый купешка-«мерседес» Августа, квадратный, как лицо Сэм, узнавшей о романе Алекса и Бьянки, джип «вранглер» Чёрного принца, не первой свежести «пежо» Сельмы и «мини-купер» Фрэнсиса.

Валя следовала за Сэм, которой хотелось всласть обсудить новую подружку красавчика, его возмутительный выбор. Только, разумеется, без его участия. Поэтому подружки однозначно решили ехать с Сельмой, которая всегда была рада посплетничать.

Из огромной картотеки горнолыжных деревушек Швейцарии, которых в стране не меньше ста пятидесяти, был выбран Ле-Дьяблере. Это старый курорт у подножия самого большого ледника, источника реки Роны. Он не замерзал даже летом, поэтому здесь отдыхали уже с октября и до самого мая. Тёплые весенние дни иногда соблазняли туристов выйти на склон лишь только в шортах и майках, но, должно быть, они были очень уверены в себе. Рухнув на скорости в таком виде с доски или лыж на покрытую ледяной коркой крутую трассу, можно было оставить на ней свою кожу.

В общем, зимой склоны были куда более приятнее и мягче, и ни у кого не возникало желания на них раздеться.

Дорога до Ле-Дьяблере занимала полтора часа. Пока Сэм сокрушалась о том, как одновременно эгоистично, наивно и ужасно повел себя Алекс, Валя молчаливо смотрела на мелькающие дома и деревья у обочин городков-спутников Женевы. Скорость превращала вид за окном в чуть смазанные и от того особенно нежные белёсые картины.

Со дна каменной чаши, оставляя равнины кантона «Женева», «пежо» поднимался к серпантину, следом не отставал кортеж из «мерседеса», «вранглера» и «мини-купера».

Скалы нависли над маленькими машинками, как окаменевшие боги, размышляющие: пропустить их к вершинам или скинуть в пропасть? С каждым километром становилось всё холоднее, а внизу загоралось все больше электрических огней.

Спустя час в снежном тумане наконец появилось долгожданное шале, со всех сторон окружённое Альпами и лесом, а у входа в дом гостей уже встречал улыбчивый швейцарец – это был хозяин арендованного хостела, но его радость была недолгой.

Разглядев получше компанию, выгружающую уже десятый ящик различного алкоголя прямо к его порогу, хозяин дома заметно побледнел. Жаль, что отменять бронь в 8 p.m. в сочельник было так невыгодно.

Швейцарец рассматривал студентов, как экзотических зверушек, собранных со всего света за одной витриной. Особенно его возмутила Мария, важно вышагивающая в шубе из натуральных диких кошек. Заметив скисшее лицо владельца хостела, видимо, чтобы взбодрить мужичка, проходя мимо, она наклонилась к нему и зарычала: «Бонжур-р, монсиньор-р!» Фрэнсис, который следовал за ней, искренне извинился перед отпрянувшим хозяином за ее поведение.

«Зверушки» проникли в дом.

В большой комнате с камином под высоченным потолком распушилась украшенная ёлка. На ней блестели и пластиковые разноцветные шары из «One Price» («Одна цена»), и столетние игрушки из антикварных лавок, куда люди со всей страны свозят свой хлам. Забрать старье можно было почти даром, а если заболтать продавца, даже был шанс прикупить раритетный подпольный «Ролекс».

Из большой гостиной в разные стороны вели двери в комнаты для гостей. Оглушительно и внезапно зазвенели колокольчики, и запел бог американских проституток, он же любитель всех существующих наркотиков – Микки Авалон.

«So Rich, so pretty! It is the best piece of ass in the whole damn city! Пришло время хорошенько наебениться, друзья! Всех с Рождество-о-ом!» – Держа в одной руке, как трофей, ключи от комнаты, а в другой – переносную колонку, первым гвоздём сегодняшней ночи стал Мустафа.

Одобряя происходящее, испанцы начали исполнять странные движения, похожие скорее на судороги, но о здоровье торчков уже давно никто не переживал. Ребята, конечно, были удивительно живучими.

За Чёрным принцем, пританцовывая, охотился «цусимский леопард».

Август обнаружил на стене шкуру бурого медведя и многозначительно уставился ему в мёртвые глаза.

Алекс, очевидно, посвящал Бьянке строчку Микки о лучшей заднице в городе, жестами рисуя в воздухе аппетитные формы.

Другие демонстративно не обращали на них внимания.

Валя помогала Сэм рассовывать еду в холодильники и, чуть замечтавшись, представила, что все эти чудаки – ее настоящая семья. Саманта сегодня была мамой, Мусти и Август – старшими братьями. Чёрный принц, испанцы и Фрэнсис – дядюшки, по которым всегда скучаешь. Алекс – непутёвый кузен, Мария и Сельма – любимые сестры, одна из которых холодна и прекрасна, а другая – всегда улыбчива и добра.

– Pineapples… – заметив задумчивость в глазах Вали, сказала ей ласково Сэм.

– Дорогуши, а как насчёт сыграть в «Я никогда не»? – подойдя к елке, будто там была сцена, ко всем обратилась Сельма.

– Я поддерживаю! – первым отозвался Алекс. Видимо, наивно предвкушая в игре узнать секреты Бьянки.

Остальные тоже обрадовались этой затее. Сельма еще больше оживилась и направилась за стаканами. Спустя пару минут все расселись на больших кожаных диванах у кофейного столика. Правила игры были просты: каждый по очереди должен озвучить фразу, например сказав: «Я никогда не покупал игрушки в секс-шопе». Тот, кто действительно этого не делал, не притрагивался к своему стакану, а тот, кто спалился, должен выпить. И конечно, вопросы в данной игре всегда подбирались самые остренькие.

Сельма вызвалась стать ведущей, открыв сезон признаний фразой: «Я никогда не выходила из дома без нижнего белья». И тут же сама сделала первый глоток. Следом в шалости созналась Мария, и, ко всеобщему удивлению, пригубил коктейльчик тихоня Фрэнсис. «Скрытый маньячелло…» – заключили его друзья.

Явный злой камушек в сторону новой подружки Алекса запустила японка с фразочкой: «Я никогда не надувала селиконом свои губы». Но никто не выпил, включая Бьянку.

– Ах ты, бесстыжая лгунья, – прошипела Сэм.

Добавить побольше масла в огонь решился Август. Он зло посмотрел на Валю со словами: «Я никогда не занимался сексом с девушкой».

Все мальчики выпили, отметив вопрос неинтересным.

Следом Саманта невозмутимо опрокинула в себя стакан, хотя ее признание ни для кого не было сенсацией. На этой проверке, опустив глаза, Валя не тронула свой стакан.

Затем прилетела провокация от Мустафы, заверяющего, что «у него никогда не было one night stand», свидания только на одну ночь. Принц, Август и Алекс тут же сознались в грешке, и, будто встретившись с приятным воспоминаем, сладко вздохнула Сельма.

Подошла очередь Вали раскрывать чужие тайны.

Она хитренько заулыбалась, стараясь придумать какой-нибудь интересный компрометирующий вопрос, но затем словно искорка печали мелькнула в ее глазах.

– Я никогда не уеду из Швейцарии, – просто сказала она и отправила в горло глоток алкоголя.

Тишина заполнила комнату на несколько долгих секунд. В замешательстве никто не касался стаканов. Испанцы почувствовали, как атмосфера накалилась и перестала быть праздничной, и опустошили по полбанки пива, так, на всякий случай.

Сэм серьёзно посмотрела на Валю и тоже выпила.

– Милая, давай фразочки повеселее. Мы же еще не знаем, как оно у кого сложится… – стараясь прижечь нарастающую грусть, сказала Вале Сельма. – Лучше спрашивать что-то более волнующее… Сэм, мы ждем тебя! Ты точно не подведёшь!

Чтобы поднять настроение присутствующим, Саманта решила задать вопрос, волнующий всех уже третий год. И, как показала реакция друзей, приём сработал превосходно.

– Меня никогда не возбуждал Август. – Сэм покосилась на Валю, наблюдая, как вспыхнули у нее щёки.

Стараясь скрыть вспотевшие ладони, Август положил их на колени. Чтобы еще больше всех подстрекнуть, прикрыв глаза, Саманта жадно наполнила себя вином. Опуская стакан, она как бы случайно задела Валю локтем, буквально настаивая на ее признании. Валя не смогла соврать второй раз за вечер и, надеясь утонуть в своем стакане, все-таки сделала исповедальный глоток. Кажется, над головой Августа прогремел салют. Словно провинившийся щенок, Валя посмотрела на Сэм, а затем эстафета с вопросом перешла к Алексу.

– Сельма, я обожаю тебя за эту игру. Какие новости открываются, ха-ха! Итак… Я никогда не делал… обнаженных селфи! – радостно заявил красавчик.

Все обрадовались, что наконец появился повод дружно чокнуться и выпить, лишь Бьянка, звякнув стаканом, тут же поставила его на столик и уставилась в свой телефон, который не выпускала из рук весь вечер.

– Не поверю, что ты никогда не снимала себя голой! И хватит уже торчать в телефоне, что у тебя там? – разозлился Алекс.

– К нам подъезжает Саша с мальчиками. Они хотят поздравить меня с Рождеством. Всё в порядке, да ведь?

Кроме всех городских зол, цыган и бездомных сумасшедших, меньше всего все хотели бы встретиться с Сашей и его дружками. Слова Бьянки прозвучали почти как объявление войны.

Саша был русским. Его отправили в швейцарскую школу высоко в горах примерно в том же возрасте, что и Сэм, и его можно было смело назвать королём богатеньких юношей из России, что в данном случае означало наличие у парня всех неприятных качеств, которые мог заполучить брошенный с детства мальчик с безграничным количеством франков на банковском счёте.

Саша праздновал смерть своего отца, когда тот умер и оставил ему часть своего состояния. Даже в этот день он не смог ему простить новую жену и новых детей и ту любовь, которая им досталась. Зависая в вип-зонах модных местечек Женевы, он не гнушался подсыпать roofies[20] в коктейль приглянувшейся девушке. На его взгляд, это разумно сокращало время флирта, необходимого, чтобы затащить ту в свою постель. Опыт подсказывал, что она всё равно, скорее всего, согласится, так зачем же тратить попусту время? Послушная, не в силах сопротивляться, девочка опускала голову на подушку, отдаваясь туманному кошмару.

У Саши была достойная свита. Среди его дружков были и те, кто прибился к нему еще со школы, и парочка новеньких из университета. Вероятно, с ним они чувствовали себя под покровительством старшего брата. Он многих знал в городе и частенько закрывал общий счёт, когда под утро в клубе шампанское «Моёт» и виски «Макаллан» уже не лезли в горло. Женевская звезда – менеджер клуба Java, «Ява», всегда встречал его широкой улыбкой.

Странным спутником Саши с недавнего времени стал Тим Снейк. В отличие от остальных, он не был русским и происходил из простой семьи, что уже сильно удивляло. Тим когда-то неплохо общался с Сэм и даже несколько раз присоединялся к вечеринкам в общаге, но чем-то не угодил Саманте. Он получил прозвище Снейк, потому что держал дома различных змей. Тим давал им нежные женские имена: Элис, Джуди, Мэри… В общаге он никому особенно не полюбился. Чувство, что ему нужна лишь личная выгода, отравляло общение.

Бьянка входила в золотой прайд Саши. Хотя, возможно, Саша следовал за Бьянкой? Это было неоднозначно, но в сегодняшнюю Рождественскую ночь машины нежданных гостей уже шумели моторами под русскую попсу у входа в шале.

– Как ты посмела дать им наш адрес? – накинулась Сэм на Бьянку.

– Слушай, я даже не думала, что они реально сюда припрутся. Я просто выставила фотку с геолокацией.

– Какая же ты все-таки ду…

Сэм была готова наконец прямолинейно высказать Бьянке всё, что она о ней думает, но услышала дверной звонок – кто-то настойчиво жал на кнопку несколько раз подряд.

Уже понимая, что ни к чему хорошему этот визит не приведёт, все дружно направились к двери с готовностью решать большую проблему.

Глава шестая. Волчата

На парковке у дома гремела музыка из трёх BMW. Неизвестно, почему все «бриллиантовые» русские мальчики, проживающие в Европе, предпочитали именно эту марку машин, но факт оставался фактом.

На пороге еле держался на ногах Саша. От него сильно несло травой.

– Бьянка, дорогая! Ха-а-а! Здорóво!

– Боже, Саша, ты же почти в умат… Кто за рулём? – продемонстрировала обеспокоенность Бьянка.

– Тим. Пока до вас доедешь, можно ёбнуться – или головой или с гор! Сама знаешь все эти серпантины… С кем это ты тут сегодня?

Алекс подошёл ближе к Бьянке, демонстрируя, что он ее главная компания на вечер.

– О-о-о, чувак, я всё понял. Поздравляю и завидую. А эти остальные? Твои новые друзья? А как же мы? – Саша старательно выговаривал слова, но их всё равно было сложно разобрать.

– Я еле понимаю, что ты говоришь. Проходите в дом, раз приехали. – Бьянка проявляла гостеприимство и дружелюбие, и это остальных привело в бешенство.

– Стоп! – встряла в беседу Сэм. – Вас вообще-то никто не приглашал. В доме нет свободных комнат.

Саша поморщился, разглядывая Саманту.

– Да мы и не собирались. Мы тут просто катаемся. Бьянка, я же хотел тебя поздравить… – Он повернулся и поплелся к своей машине, видимо, чтобы что-то из нее забрать. Но вдруг остановился рядом с «пежо» Сельмы и рассмеялся. – А это еще чьё ведро? – Что было сил Саша втянул в себя слюну и смачно харкнул на машину Сельмы.

– Ах ты, мразь! Te matare![21]

Срываясь на испанский, Сельма выбежала из дома и бросилась к Саше, но ее опередил Август. Он добрался до него быстрее остальных и вмазал кулаком по морде. Алекс и Фрэнсис застыли в сторонке, остальные же всей толпой ринулись к месту, где началась драка. Русские мальчики вылетели из машин, лишь Тим Снейк неподвижно стоял позади всех.

Не в силах дать сдачи, Саша упал от удара в снег. Двое русских мальчиков прыгнули на Августа, на защиту которого примчались Чёрный принц и Сельма. Невпопад размахивая руками, падали и поднимались испанцы и, стараясь остановить всё это, визжали Сэм, Валя и Мария.

Русские мальчики были похожи на волчат, напавших на дом из тёмного леса. Островок света вокруг шале окружала кромешная тьма, где пугливо и безжалостно всё живое. Их почти детские лица стали уродливыми, мальчики выплёскивали накопленную обиду в криках и жестах, и как месть всему – вседозволенность действием. В их душах почти не осталось тепла, которым можно было бы согреться. Исполняя новый тренд по воле своих родителей, дети девяностых из семей новых русских богачей были первыми, кому достались студенческие визы в Швейцарию, Англию, Америку. Дети уезжали одни в годы начальной школы, близких заменяли им европейские учителя из пансионата – такие странные люди в глазах русского ребенка, так непривычно объясняющие окружающий мир. Порой волчата негласно считались неудобным последствием первых браков, и их воспитывали только редкие звонки в чужой стране и пополняющийся неизвестно кем банковский счет, а став взрослыми, они не понимали, откуда были родом, на каком языке им говорить и кого любить. Им никто ничего не объяснял, воля их ослабела и почти уснула. Как сгусток ядерной энергии, вырванный из атома, они теперь бродят по этой благополучной земле, в такие ночи, как сегодня, искажая неразборчивой ненавистью свои лица и чувствуя себя живыми.

Эхом в горах повторился выстрел, зашумели крылья птиц, сорвавшихся с деревьев.

На крыльце дома, держа в руках дымящуюся армейскую винтовку, стоял хозяин шале. Рядом с ним был Мустафа, видимо позвавший его на помощь.

– Я сейчас позвоню в полицию! Быстро все, кто здесь не живет, убирайтесь отсюда! – Несмотря на французский акцент, слова владельца дома стали понятны всем.

– А я из Сирии! Со мной вообще шутки плохи! – не мог не внести свою лепту Мустафа.

Все испугались, и, пожалуй, многим припомнилась история, как не так давно у одного клуба в центре Женевы житель швейцарской многоэтажки все же выстрелил из ружья в орущего под его окнами иностранца. Несмотря на вечную отстранённость Швейцарии от войн, каждый мужчина здесь был обязан отслужить в армии, а затем хранить дома оружие на случай мобилизации. И учитывая, что швейцарцы считаются лучшими в мире наёмниками для участия в войнах других государств, армия у этих ребят была что надо.

– Всё, всё, мы уходим. Только не стреляйте! – Саша очнулся и принялся распихивать своих ребят по машинам.

Разгорячённые, все теперь пытались отдышаться. Сэм с ненавистью посмотрела на Бьянку, которая тёрлась около русских.

– И ты вали отсюда. – железным голосом приказала ей Саманта.

– А ты давай повежливей!

– Еще одно слово, и клянусь, что я организую тебе порцию слабительного в кофе. Обосрёшься прямо за своим столом в кафетерии.

Тим, который держал нейтралитет в любой сложившейся ситуации, чуть улыбнулся, казалось, восхищаясь Сэм, но взял под руку Бьянку.

– Признаю, что злость тебе к лицу, но ты, дорогая, сегодня чересчур разгорячилась.

Снейк вроде как обращался к Бьянке, хотя его слова прозвучали будто бы и для Сэм. Бьянка в недоумении поморщилась, но не успела ничего ответить – Снейк уже тянул ее в машину Саши.

Парковка у шале почти опустела. Все вернулись в дом и из чувства благодарности предложили хозяину хостела отметить вместе с ними Рождество. Он отказался и в качестве «спасибо» попросил вести себя как можно тише и больше никому не открывать дверь.

Все стали подсчитывать урон.

Больше всего досталось Августу. Его лицо украсили ссадины и здоровенный синяк, майка была порвана. Рядом с ним кружилась Валя, которая, попросив у хозяина дома аптечку, стараясь вспомнить, чем лечил ее в детстве папа, когда она падала с велосипеда. Вроде нужно было намочить хлоргексидином марлю, а потом еще найти местное подобие пантенола… Но, честно говоря, Август чувствовал себя превосходно: он был героем вечера, и сейчас его нежно лечила Валя.

– Эта баночка почти пустая… Я сейчас схожу на кухню, посмотрю, есть ли там еще обеззараживающее в аптечке. Подожди меня здесь.

– Стой! Я с тобой, помогу поискать. – Август последовал за Валей.

Они принялись потрошить аптечку, убранную в кухонный шкафчик, стараясь угадать, что означают французские названия лекарств. Вскоре отыскался и хлоргексидин. Август прислонился к кухонному столу, с упоением позволяя Вале дотрагиваться до своего лица мокрой марлей.

– Тебе не больно так?

– Чуть-чуть, терпимо. Слушай, я, кстати давно хотел тебе кое-что сказать…

Август взял Валю за руку и с трепетом положил на ее ладошку свою большую ладонь.

– Знаешь, сегодня во время игры ты сказала: «Я никогда не уеду из Швейцарии». Помнишь ведь, что я не выпил? Я не сделал этого, потому что уже знаю, что не останусь здесь.

Валя уставилась на Августа. Ее рука дрогнула, она высвободила ее из ладоней парня. Перед ее глазами, как видение, из маленьких зёрнышек проклюнулись росточки, так долго спящие под землёй, а потом на гибких стебельках начали распускаться цветы. Валя тряхнула головой, стараясь отогнать мóрок, она не хотела их видеть.

– Есть одна интересная тема в Бразилии. Ты же знаешь, что Сельма возвращается туда после выпускного? Так вот, она поможет мне там устроиться. Я не хочу возвращаться в Россию или оставаться здесь. Это будет лично мной выбранный путь, понимаешь? И я бы хотел, чтобы ты поехала со мной.

– Август… Что мы будем делать в Бразилии? А как же… мы же все вместе хотели открыть бар в Женеве и остаться здесь!

– Валя, ну это же несерьёзно. Ты просто еще не до конца осознаешь. Наш мир здесь – он… как пребывание в отеле, он конечен. А ты такая нежная, еще ребёнок, тебе трудно будет одной, тебе необходимо рядом надёжное плечо. Просто скажи мне, что ты планируешь делать? Вернуться к семье? Не смеши меня… Или остаться здесь? С кем, объясни мне, ты собралась остаться?

Валя молчала, как пленница под обрушившейся лавиной. Август продолжал:

– Может быть, хочешь сказать, что с Самантой? Да, я вижу, вы не просто подружки. Ты постоянно ходишь хвостиком за ней! Валя… я прекрасно изучил эту страну, да и Саманту тоже, прислушайся же ко мне!

Слова Августа прозвучали для Вали, как долгожданный взрыв, она устала от напряженного затишья, от недосказанности. Она почти вплотную приблизила лицо к лицу Августа, чтобы что-то сказать ему, но в этот момент на кухне появился Мустафа. Его послали разведать, почему так долго не возвращаются Август с Валей. Август впервые посмотрел на него так, что Мустафа понял – здесь серьёзный разговор.

– Оставь нас, Мусти. И всем передай, чтобы нас наконец, мать их, оставили в покое!

Растерянный Мустафа покорно, так и ничего не сказав, повернулся и вышел. Валя поняла, что Августу просто необходимо выговориться.

Тот посмотрел ей прямо в глаза.

– Разве ты не видишь, Валя, насколько мы с тобой отличаемся от остальных? Вспомни, что сделал Алекс сегодня во время драки? Вспомнила? Он спрятался, так же, как и Фрэнсис! А ведь его девушке тоже могло случайно прилететь. Русский парень никогда бы так не поступил! Я вырос в швейцарской школе… С самого детства меня пиздили за то, что я отказывался стучать. То есть чётко выполнять местные законы. Так с кем ты хочешь здесь остаться, Валя? С этими занудными, невыносимо правильными и скучными стукачами, которые, поверь мне, ненавидят нас просто потому, что мы другие, не такие, как они, или с этими… одичавшими, с Сашей и цыганами?

У Вали просто язык не поворачивался признаться ему в том, что она уже решила остаться с Сэм, искренне веря, что ее заветный план осуществится.

– Я не знаю, что тебе ответить, Август, – сказала она. – Ты просто огорошил меня сейчас…

Она захотела уйти, но Август схватил ее за руку и сжал. Валя попыталась освободить руку, но Август сжал ее еще крепче. Он замолчал на пару секунд, Валя чувствовала его горячее взволнованное дыхание, а затем он впился в ее губы. Валя зажмурилась и сжалась в комок. Неизвестно откуда она нашла в себе силы оттолкнуть Августа. Он посмотрел на нее с видом побитой уличной собаки. Надежда в его глазах сменилась привычной тоской.

– Я… я правда не могу. Просто не могу, прости… – Валя старалась его утешить.

Август разжал крепко сжатые губы:

– Я просто не понимаю, почему ты не хочешь быть со мной! По-моему, тебе нравится страдать, и ты убегаешь от тех, кто действительно тебя любит.

Август швырнул мокрую марлю на стол и быстро вышел из кухни, хлопнув на прощание дверью.

Валя не хотела причинить Августу боль. Всхлипнув, она вернулась в гостиную, где, рассевшись на диванах, все обсуждали недавние события ночи. Испанцы распаковывали рождественские подарки и даже старались шутить.

Мустафа бросил на Валю недобрый взгляд, обиженный на нее за то, что Август прогнал его с кухни.

Сэм злилась и на Сашу, и на Бьянку, и на Алекса, высказывая всем, что она думает о каждом.

Алекс вжался в диван и молча принимал обвинения.

Фрэнсис пристроился рядом с ним, негромко сетуя, что всё-таки не стоило ввязываться в драку, ведь у русских парней мог оказаться нож.

Все старались не очень шуметь, чтобы в очередной раз не взбесить хозяина дома, который наверняка теперь держит винтовку под подушкой. Пузырьки шампанского, рождённые для праздников, выпрыгивали за края оставленных на столе стаканов, навсегда исчезая в воздухе. Шампанское постепенно становилось пресным. Часы на стене заиграли довольно длинную мелодию – пробил долгожданный час Рождества.

– Что у вас случилось с Августом? – так, чтобы всем было слышно, спросила у Вали Сэм.

– Мы просто разговаривали. Кажется, он сегодня перенервничал.

Саманта с недоверием хмыкнула. Валя же наклонилась к ее уху и прошептала:

– Я так устала сегодня… Хочу побыть одна. Ты придёшь ко мне?

– Я не могу сейчас, – холодно ответила Сэм.

– А позже?

– Я не знаю! Что ты пристала!

Сэм сказала это достаточно громко, ее слова услышала сидящая рядом Сельма, а может быть, и кто-нибудь еще. Саманта поняла, что нужно исправить положение.

– Я постараюсь. Спокойной ночи. – Голубые глаза Сэм ничего не обещали.

Валя встала и ушла в свою комнату. Это было нетипично для нее – она даже не поздравила никого с наступившим Рождеством.

В небольшой спальне стоял раскрытый чемодан, где переливалась красным обёрнутая в фольгу коробочка. Это был подарок профессора Вудса, который она пообещала ему открыть только в Рождественскую ночь.

Валя взяла коробочку и, будто уже успела окончательно превратиться в европейку, не снимая свитер и джинсы, улеглась в постель, спрятавшись под одеяло.

Она содрала красную фольгу и, разорвав упаковку, нашла в коробочке небольшой серебряный ключик с припаянным крохотным колечком. К нему можно было бы докупить цепочку и носить его на шее. В коробочке лежала праздничная открытка. Валя открыла ее и прочитала слова своего учителя.

Милая Кидо!

Иногда так складываются обстоятельства, что мы оказываемся далеко от своего дома. Я знаю, как ты скучаешь по Москве, ведь я сам тоскую по Эдинбургу. Пусть, несмотря на невзгоды, этот ключик наполнит твое сердце радостью, как это бывало в лучшие времена. Я хочу, чтобы ты всегда верила, что сможешь открыть любые двери в жизни. И пусть удача сопутствует тебе и не оставляет тебя никогда!

Твой профессор Вудс.

С Рождеством!

Волшебство, которое желал ей учитель, всё же произошло.

Измотанная экзаменами, злой игрой и внезапной драмой, Валя положила ключик себе на грудь, накрыла его ладонями и, кажется, стала засыпать. Ее измученное сердце потихоньку успокаивалось. Сквозь дрёму наплывали воспоминания. Вот Валя совсем малышка. Мама читает ей сказки, а отец катает на машине. В машине они с отцом только вдвоём, звучит негромкая музыка, машина мчится в счастливую и долгую жизнь… Валя сонно прикоснулась к ключику – интересно, какую дверь он поможет открыть? Хорошо бы зайти к Мустафе и рассмешить его, выкурить сигарету с Алексом и утешить его, сказав: «Не волнуйся, все мы ошибаемся». Крепко обнять Августа, пообещав часто приезжать к нему и Сельме в Бразилию, а затем навсегда остаться с Сэм…

Мечты кружили над Валей как сказочные фигурки над детской кроваткой, и вскоре она уснула, в эту ночь увидев удивительный сон.

Глава седьмая. Сон

Раньше этот город был другим, теперь же заснеженная пустыня захватила всё от центральной площади до окраин. Пойманные на улицах дети застыли с распахнутыми белыми глазами – холод сковал их сердца, превратив в стеклянные ёлочные игрушки.

В домах в люльках застыли крохи, тянувшие ручки к матерям. Те поначалу укутывали малышей в свои самые тёплые одежды, потом отчаянно старались отогреть их горячим дыханием, но, потеряв надежду, родители превратились в тени, которые неприкаянно бродили теперь по берегам озера и холмам.

Дети казались ни живыми ни мёртвыми – они спали. Но сон их казался страшным. Вместо тёплых поцелуев на детские личики опускались снежинки. Они скатывались с холодных твёрдых щёчек как бусинки, падали в ледяную стужу у маленьких неподвижных ножек. В белом безмолвии гудел ветер, гоняющий снежные вихри по пустынным улицам, в последнем приступе отчаяния взывающий вернуться к жизни. Сквозь порывы ветра прорывался тоненький звон колокольчика, словно колыбельная, – это бродили по заметённым снегом улицам коровы в поисках пропавшего пастуха. Иногда они сбивались в кучу и тоскливо мычали, оплакивая съеденную волком тёлочку. Зелёный страх заменил голубизну неба.

Но в замёрзшем городе остались дети, чьи сердца почему-то еще бились, одной из них была Валя. В покинутых чужих домах она нашла тёплую одежду. Надев всё разом, как броню, она старалась бесшумно передвигаться в светлое время, пока солнце еще пробивалось к улицам через зеленые облака. Ночью в городе было опасно. Это было время охоты волков. Звери рыскали в поисках последних теплых сердец, не трогая лишь ветхую колдунью, одиноко шаркающую по вымерзшему городу. Она дотрагивалась до морозного воздуха, словно считывая послания: проходил ли здесь ранее кто-нибудь из живых. Валя знала, что есть и другие волшебные дети и что ей необходимо их найти. Вместе они смогут разбудить уснувших малышей.

Всё изменилось, когда в город прилетел дракон, столетиями спавший высоко в Альпах, он сторожил железные сундуки кельтов, пока что-то не потревожило его. Горы никогда не оттаивали, пряча дракона на своих вершинах. Когда он покинул их, на самых высоких пиках расцвели эдельвейсы, со склонов потекли реки, превращаясь в ледяные горки над крышами домов. Дракон был столь холоден, что, когда он кружил над городом, всё под тенью его жёстких крыльев покрывалось наледью. Он нашел новое укрытие, забравшись в глубину туннеля Монблан, ведущего из французского Шамони в итальянский Курмайор, и проводил там ночи, а иногда и дни, замерев в неподвижности.

Валя увидела, как чудовище пролетело над ней. Оно неслось на гигантских бумажных крыльях, сложенных из миллиарда страниц детских дневников, когда-то спрятанных под подушками. Его чешуя сияла ледышками из застывших слез. В змеиных глазах горела тоскливая кручина, забранная вместе с теплом из маленьких сердец. Туловище дракона было исчиркано чернилами – посланиями об одиночестве, вечно отзывающемся в гуле неотвеченных звонков и опустевших аэропортов. Он весь переливался изумрудным страхом и яростно бил крыльями над крышами домов, забирая последние теплые выдохи, чтобы отогреть свою мучительную застарелую боль. Иногда к небесам восходил рвущий душу вой – это была песня чýдища.

Валя не снимала с шеи ключик, в холодные ночи согревающий ее как уголёк. Когда кто-нибудь из неспящих детей был неподалеку, ключ светился, словно освещенный солнцем.

Первым Валя нашла Мустафу. Он прятался в горе коробок у склада Migros. Он был очень тёплый, он сохранил тепло и согревал тех, кто оказывался рядом. Мальчик хорошо помнил войну, обрушившуюся с неба на Сирию. Из-под рёва самолетов, из-под тяжёлых серых облаков, из-под обвала его дома чудом спаслись он и отец. Мать, закрывающая своим телом малышку Марту, не поспела за ними. Горе свернулось змеей в сердце Мустафы, но он держался, ведь он мужчина. С той поры как Валя нашла его, он, словно костёр, разгонял холод окружающей их темноты. Мустафа часто рассказывал о мирных временах: о смешной кузине Шушан, которая была такой толстой, что на ее животе засыпали дети, уставшие после игры, и о вкусных мандаринах из родительского солнечного сада.

В лесной чаще вырыл себе берлогу Август. Он убил волка и теперь носил волчью шкуру. Август мог бы стать таким же жестоким, как его отец, который не щадил людей. Сын убийцы был вынужден скрываться в чужой стране, не рассказывая о своем прошлом, но, почти превратившись в зверя, он сохранил свое сердце чистым и был готов бескорыстно защищать тех, кто рядом. Валя и Мустафа взяли его с собой.

В одном из подвалов они нашли Марию и Чёрного принца.

Мать Марии рано оставила дочку одну, познав радость больших денег, наказав ей быть рассудительной и жестокой. Это был ее последний урок, которым она хотела закалить дочь, как лучшую сталь японских клинков. Но Мария не затаила обиды. Она полюбила Чёрного принца как брата и заботилась о нем каждый день.

Принцу с детства напоминали о его высокой миссии. Его жизненный путь должен был быть инвестицией на благо семьи. Иногда некоторые люди казались ему никчёмными, и он чувствовал, что вправе решать их участь. В этот момент Мария прижимала его крепко к себе, отдавая свое тепло, и сердце принца снова оживало.

На самой высокой крыше в городе, всегда залитой солнцем, на чердаке жили испанцы и Алекс. Золотые лучи оберегали их от инея. Испанцы всегда делились последней крошкой хлеба и не стыдились своей беззащитности. Братья-подкидыши из барселонского детдома вечно колесили по свету.

Алекс же мог уснуть первым, боль бродила внутри него как раненая волчица, кусая за самые ранимые места. Он был случайным ребёнком, никому не нужным. Красавчик любил очаровывать людей, но относился бережно к тем, кого мог бы ранить своим действием или словами. Холод отступал, не в силах завладеть им.

Собравшись вместе, дети осторожно шли по городу. Они добывали еду в опустевших домах и магазинах и плакали, замечая на улицах уснувших малышей.

Однажды, на закате, они увидели худого парня в больших круглых очках. Он переходил от одного ребёнка к другому и что было сил дышал в их лица, стараясь отогреть. Это был Фрэнсис. Он искал детей еще до морозной напасти, боясь превратиться в безразличного сытого европейского стукача.

Фрэнсис знал город лучше остальных и даже мог провести в заброшенные туннели, которые давно не отмечали на картах. Он обещал детям, что приведёт их к той, которая поможет им.

Они долго поднимались в горы, уходя от городских холмов. Иногда застывали от ужаса, словно скованные холодом, услышав вдалеке волчий вой. Наконец они подошли к большой горной пещере.

Высокая девушка с серебряной кожей, искрящейся на солнце как покрытые льдом сугробы, вышла к ним навстречу. Она внимательно оглядела всех, словно заглянув в души, а затем сказала: «Меня зовут Сэм». Она была совершенно холодной, будто в ее груди не было сердца, одна пустота. Она жадно вдохнула воздух, впитывая живое тепло детей, которые рядом с ней отчего-то почувствовали себя сильнее. Она казалась необходимой, как супероружие на дрейфующем в безвоздушном пространстве космическом корабле.

Вслед за Сэм к детям вышла Сельма, горячая, как лава. Это был жар абсолютной родительской любви и счастливого детства.

Дети и Сэм направились к туннелю, где угнездилось чудовище, чувствуя, что все вместе смогут прогнать его. Когда они почти дошли до границы с Францией, ключ на шее Вали вспыхнул и засветился. Она оглянулась по сторонам – вокруг них стояли лишь белесые неподвижные фигуры.

– Я чувствую кровь в этих двоих, – Сэм указала на застывших в гибельном сне мальчика и девочку.

Свернувшаяся как осиротевший ягнёнок, окаменевшая девочка лежала на снегу. Но странно, ее тело еще не покрылось инеем. В паре шагов от нее стоял заледеневший мальчик. Валя приблизилась к нему и услышала слабый стук его сердца. Он протягивал руки к девочке, будто ветки сухого дерева. Но в нем было слишком мало тепла, чтобы уничтожить колдовство. Это были Мария-Стефания и Саша.

Волшебные дети разделились, чтобы отогреть их.

Под поцелуями иней на лице Саши стал превращаться в воду, мальчик задрожал, начиная просыпаться. Вскоре он ожил. Но несмотря на общие усилия, спасти Марию-Стефанию не удалось.

Путники, плечом к плечу, двинулись дальше, но через некоторое время их остановил жуткий вой, от которого застыла кровь в жилах. Они находились почти у логова дракона, это он предупреждал их своим кошмарным рёвом. Перед ними открылась удивительная картина.

Из туннеля торчала гигантская уродливая голова и часть туловища чудища. Верхом на драконе сидел Тим Снейк и бил его острым клинком. Дракон задирал голову к небу и издавал звуки, сотрясающие окрестности. Тим Снейк выглядел как обычный ребёнок, но только с обгоревшей кожей. Когда-то в отчаянном поиске любви он сжег сам себя. Он упивался болью дракона. Заметив детей, Снейк помахал им рукой.

Дракон стал выползать из туннеля и расправлять крылья. Бесчисленные страницы перешёптывались детскими посланиями, среди которых были записки маленькой Сэм, оставленные маме на прикроватном столике, случайно подслушанное Августом страшное признание отца и последние слова Марии-Стефании.

Дети закрыли глаза и заплакали. Они крепко обняли друг друга, чтобы было теплее. Дракон почти расправил крылья и, казалось, через секунду он снова победит, и долгое путешествие станет напрасным. Дети уже чувствовали ледяное обжигающее дыхание из огромной пасти, как страшный шёпот перед вечным сном. Как бы сильно они не сжимали друг друга в объятиях, у них ничего не получалось.

Колдунья незаметно следовала за детьми все эти дни, давно научившись ходить бесшумно. Когда все почти лишились сил, ведьма подошла к Вале сзади и обняла ее, бормоча что-то, что невозможно было разобрать. Валю объял ужас, но она не могла пошевелиться. Ключ на ее груди раскалился, как в секунду своего рождения. Дети стали такими горячими, словно гигантский столп света вырос от них до самого неба.

Дракон невыносимо взвыл, заскрежетал зубами, как скрежещет металлическая обшивка безнадёжно тонущего корабля. Он словно обращался сразу ко всем со словами: «Твоя сестра мертва… мать бросила тебя… у тебя нет дома!» Рев приобретал отдалённое звучание знакомых голосов. Это была агония побеждённого чудовища. Бумажные крылья несколько раз судорожно дёрнулись и опали. Снейк скатился с его окаменевшей спины на землю. Но тут дракон открыл мёртвые глаза, которые тут же опалил обжигающий свет, и сильным рывком взмыл под облака, навсегда покидая город.

В домах и на улицах начали оттаивать малыши. Их щеки розовели, глаза обретали цвет. Просыпаясь, дети щурились от лучей гигантского солнца. Валя и ее друзья шли по городу. Они целовали и обнимали малышей, возвращая их к жизни.

В лесу скалились волки, теперь не властные над этим краем. Тени родителей становились живыми людьми.

Колдунья уходила, не оборачиваясь. Валя долго смотрела ей вслед. Она не поблагодарила ее.

В город пришла такая странная тёплая весна…

Валя открыла глаза. Рядом с ней лежала еще пьяная Сэм. Та недовольно отвернулась, почувствовав, что Валя уставилась на нее. Видимо, Сэм залезла к ней под одеяло уже под утро. Валя аккуратно перешагнула через Саманту и подошла к окну. Она чуть приоткрыла штору, заслонив собой солнечные лучи. Теплый яркий свет обрушился на нее. Лес, окружающий шале, больше не казался мрачным. Холодные сугробы искрились как посыпанные золотой крошкой. Оглядываясь по сторонам, среди припаркованных машин, у дома шпионил толстый симпатичный тетерев. Он проваливался лапками в снег, изучая своих необычных новых соседей.

Валя почувствовала, как в душé расцветает радость – как же ей повезло увидеть осторожную лесную птицу так близко! И каким чудесным казалось всё вокруг! Тихонько, стараясь никого не разбудить, Валя прошептала лесному жителю:

– С добрым утром, малыш!

Заметив движение в окне, тетерев расправил черные крылья и пугливо скрылся в кроне высокой ели.

Удивительный сон Вали таял как весенний снег, вместе с ним забывались все тревоги прошедшей ночи. Она вернулась обратно в постель и прижала к себе спящую Саманту, отдавая ей всё тепло своего любящего сердца.

Глава восьмая. Здесь нет моей комнаты

К любому авиаперелёту Валя готовилась, как к свиданию.

За день до рейса она делала свежий маникюр и примеряла несколько нарядов, чтобы не ошибиться и выбрать самый подходящий. Она заходила в здание аэропорта, словно это был шикарный отель, приветствуя полицейских на досмотре у входа в терминал, как швейцаров. Они пропускали ее в свой гигантский стеклянный улей, где тысяча голосов звучали одновременно, и мелодичный женский голос божественно объявлял рейсы.

Сегодня к выбору наряда Валя подошла творчески. Завитые волосы она завязала в хвост, над которым, как уши Микки Мауса, торчали очки с большими стёклами-бабочками. Мини-юбка и туфли на каблуках суперски подчёркивали симпатичные ножки, максимально не подходя к месту. Коротенькая шубка из весенней коллекции BCBG оставляла за собой на полу редкий шлейф из чёрных пёрышек, будто бы Валя повторяла хитрость сказочного мальчишки Гензеля, кидающего камешки в лесу, чтобы вернуться из леса домой.

Когда Валя скинула туфли на каблуках у ленты на таможенном контроле, она стала похожа на длинноногого ощипанного воробышка, босиком и с гордым достоинством шлёпающего в чистую зону.

Европейские женщины, завёрнутые в заношенные толстовки, которые они обычно делят со своими бойфрендами, с лёгкой насмешкой посматривали в ее сторону. На их не знающих косметики, блёклых, с ранними морщинками лицах, выглядывающих из-под мрачно-серых, черных, коричневых капюшонов, явно читалось узнавание: «Русская!» После этого они, как сухопутные черепахи, безразлично втягивали головы обратно в свои балахоны.

Гигантская стеклянная стена впускала в терминал просторное небо над лётным полем, за стеклом заканчивался город, но уже было слышно дыхание чужих стран в иностранной речи пассажиров и стюардесс, поглядывающих на часы у своего гейта.

Среди пассажиров самой благополучной и яркой была московская толпа, в которой без слов чувствовалось надменное превосходство в коротких броских аббревиатурах знаменитых ювелирных и модных домов. Они толпились, гордые, как победители, решившие похвастаться дома своими трофеями.

Совершенно особенные были лица у русских швейцарцев. На вид они казались чуть скромнее, но всё же еле-еле сдерживали форс, словно под модными пиджаками злорадные мурашки. В их глазах читалось желание рассказать, как охренительно классно сложилась их жизнь, но они гасили огонёк нетерпения, ведь европейцам должна быть присуща скромность. Одним словом, Валя нашла своих.

Пройдя все финальные препоны перед посадкой, она наконец оказалась в самолете. Ей, как и многим русским, намного больше нравился «Аэрофлот», в отличие от «Swiss Airlines». Наши стюардессы были симпатичнее и приветливее. Ну, по крайней мере у них никогда не сдавали нервы, если русская дива случайно пять раз подряд нажимала кнопку вызова бортпроводника или когда московские менеджеры без остановки отмечали финал своей замечательной командировки, как бы невзначай чем-то позвякивая под креслами. Швейцарский экипаж, казалось, был не рад таким пассажирам, будто по воле злой судьбы самолёт захватили террористы, от которых хочется выйти за борт с парашютом. Ну и последнее – еда «Аэрофлота» всегда казалась вкуснее. Учитывая все обстоятельства, пусть билеты в Swiss стоили чуть дешевле, среди русских «Аэрофлот» всегда был предпочтителен.

Рейс «Женева – Москва» длится три с половиной часа. Идеальное время, чтобы не слишком засидеться, но успеть перелететь все соседние, почти одинаковые города, пересечь границу и оказаться в совершенно ином мире. Если повезет и рядом не разревется ребенок, если успел выкупить кресло у окна и все соседи уснут, за это время можно поймать невероятное чувство единения с небом.

Валя любила эти минуты больше, чем утреннюю исповедь в церкви. Высота и шум самолета как вата отделяли от мира, и было нестрашно признаться себе наконец во всем. Хотя похожее чувство можно поймать и в машине, когда долго едешь один, или в поезде, поджав колени на верхней полке, слушая женские разговоры, когда вагон укачивает как колыбель. В этом драгоценном одиночестве слышен только твой голос. Или, возможно, необъяснимый еще чей-то, от которого покрываешься гусиной кожей и ищешь хотя бы салфетку, чтобы всю ее исписать. Ты заперт и почти обездвижен, слова неостановимо звучат в голове.

Для этих часов Вале хотелось быть такой нарядной, чувствовать качество тканей выбранной одежды и свою свежесть, когда, сама себе редактор, она освобождалась от всего лишнего. Да что уж там, для такого свидания даже стоит потратиться на бизнес-класс. И вот уже сам не замечаешь, как выходишь в город с новым планом на жизнь или спрятав в карман свеженький стих на истратившей себя салфетке.

Валя долго всматривалась в облака и почувствовала, что ей становится холодно. Она нажала на кнопку вызова стюардессы, чтобы попросить плед. Спрятавшись под теплый флис, Валя призналась себе – ей страшно лететь домой.

Маленькие нарисованные ремешки загорелись над головой, начиналась тридцатиминутная посадка. Валя посмотрела в окно: Москва с высоты походила на гигантский праздничный торт с миллиардом свечей, сверкающих огнями в иллюминаторе, обещая исполнить все желания. И если бы в небе был клуб, то шоу, в котором облака расступаются над золотыми дорогами этого города, считалось бы самым красивым в раю.

У выхода из зоны прилета Валю ждал водитель. Не слишком приветливый, но пунктуальный. Он забрал ее чемодан, далее она знала, что нужно просто следовать за водителем, который докатит багаж до парковочного места, и затем, не сказав ни слова, откроет заднюю дверцу машины, и Валя наконец окажется на сиденье длинного «Bentley Mulsanne».

Сегодня был второй день весенних каникул.

Прилетев утренним рейсом, не было смысла ехать к папе – в это время там можно было встретить лишь его жену в компании домработницы Тамины. В моменты истеричных нравоучений Любочки Тамина каменела – казалось, ее сердце переставало стучать от страха, что ее уволят или в чем-то нарочно скомпрометируют. В общем, в доме царила «чудесная, добрая» атмосфера, особенно если рядом не была отца. Он приходил домой с работы обычно поздно, поэтому Валя решила сначала встретиться с подругой детства в бабушкиной квартире, которая находилась в ближнем зеленом и малоэтажном замкадье.

Серый «бентли» медленно заехал в тесный цветущий дворик, как морской неповоротливый лайнер, оказавшийся на мелководье.

Пятиэтажки окружали ухоженные палисадники, где уже вовсю трудились местные бабульки, воюющие с сорняками среди уже распустившихся дельфиниумов и васильков.

Среди них самой строгой была председательница ТСЖ, она же – любительница клумб, активная участница партии КПРФ и гроза разбойников-котов, которые, завидя ее, шмыгали мимо тихо и быстро.

Здесь ничего не напоминало о быстрой и огромной Москве. Можно было подумать, что это двор симпатичного провинциального городка, из которого когда-то семья Вали перебралась в столицу. Вход в подъезд был укрыт тенью размашистого дуба. Саженец много лет назад привез из леса дедушка Вали. На окнах, словно железный вьюн, переплетались прутья решетки. Ее смастерил Валин папа.

В этом доме прошло детство Вали. Квартира осталась ее убежищем, хотя бабушки уже давно не стало.

Водитель подтащил чемодан к квартире. Мягкую дверь с кнопками окружали различные послания: «Fack off[22], Цой, добро пожаловать в ад, я люблю тебя». Пожалуй, у Фрэнсиса они бы вызвали паническую атаку. «Как все-таки хорошо быть дома», – вздохнув, подумала Валя.

Она осталась в квартире наедине с чемоданом, в который затолкала свои яркие атрибуты новой жизни. С книжных полок на новоиспеченную швейцарку с укором уставились пыльные тома русской классики и детские игрушки, от времени ставшие серыми. Среди них втиснулись парочка идолов, крошечная Эйфелева башня, крупный сейшельский орех в форме женской попы и свернутая в рулон высушенная пятиметровая анаконда – всё это были сувениры из многочисленных путешествий, в которые Валя отправлялась вдвоем с папой. Между трудами Гюго и Достоевского, притворяясь книжкой, спряталась небольшая коробка. В ней Валя хранила гребешок, фотографию и письмо бабушки. Это было самым важным сокровищем Вали, и когда она грустила, то рассматривала это письмо, которое давно выучила наизусть. В письме бабушка поздравляла внучку с Новым годом. Она любила Валю больше всего на свете, всё свободное время отдавая любимой внучке.

Валя раздвинула шторы в большой комнате – солнце влилось в окна, как тонны морской воды заполняют трюмы затонувшего корабля, а затем решила позвать Юльку и направилась к соседней квартире.

Дверной звонок настойчиво просвистел: «Взь-взь, взь-взь-взь, взь-взь-взь-взь, взь-взь». То, что у двери была Валя, сомнений у соседки не возникло.

Дверь открыла заспанная, явно недовольная Юлька.

– Ты как нашествие…

– Я приехала, приехала! Пошли ко мне!

– Да я же еще в пижаме!

– Очень хорошо, значит, уже одета!

Валя схватила Юльку за флисовый рукав и втащила к себе в квартиру. Пока та терла глаза, Валя открыла чемодан и принялась выкладывать из него свои вещи, чтобы докопаться до дна. И наконец она нашла коробочку в бумажной упаковке.

– Это тебе. Сувенир. – Валя вручила подарок Юльке.

Уничтожив упаковку, соседка увидела в бархатной коробочке тоненький серебряный браслет, на цепочке которого поместилась витиеватая надпись: «Geneve».

– Спасибо… классный. Это на английском?

– Нет, на французском.

– Прикольно. Буду теперь тебя звать Валя-Женева!

Юлька чмокнула Валю в щеку и принялась разглядывать разложенные на полу вещи.

– А это что, шанель? Настоящая? – негромко спросила Юлька, указав пальчиком на кожаную сумочку с цепочкой.

– Да, мне подарил ее папа на восемнадцать лет. Она капец какая дорогущая.

– Да уж… и красивая тоже!

Соседка залюбовалась сумкой. Маленькие солнечные зайчики играли в ее глазах, отражаясь от металлических звеньев.

– Ну что ты застыла? Пошли пить чай. Рассказывай, как дела.

Валя увела подружку на кухню и принялась внимательно читать сроки годности на коробках чая. Однажды здесь завалялся шестилетний экземпляр. Горький опыт последствий такого неудачного чаепития повторять не хотелось.

Валя относилась к Юльке с нежностью, они были знакомы с рождения, потому что всегда были соседками. Хотя, пожалуй, их не особо что-то объединяло, кроме территории и вытекающих из этого обстоятельств. Зато за жизнь накопилось бесчисленное количество воспоминаний.

В последние годы девочки отдалились друг от друга. Еще до Швейцарии семья Вали переехала в центр, улетая на ракете, заправленной деньгами, недосягаемо далеко от всего, что привыкла видеть рядом с собой Юлька. Валя все же очень ценила Юльку за потрясающе хорошую память, которой сама не обладала. Это делало соседку ценной хранительницей детских воспоминаний. Да и вообще, Валя берегла эту дружбу, почти единственную сохранившуюся после переезда в Швейцарию.

К тому же некоторая нервозность Юльки делала ее острой на язычок – то есть классной, смешной рассказчицей. Валя особенно любила несколько историй. Одной из них был «Роковой Новый год». Тогда Дедом Морозом решил побыть дядя Сосо, папа Юльки. Но нестыковка с образом заключалась в его характерных черных усищах, торчащих над белой бородой, а также в явном грузинском акценте. К тому Новому году все друзья Юльки уже не верили в Деда Мороза, в отличие от нее самой. Когда она поняла, что в костюме ее папа, начала реветь. Дети старались ее утешить, спасая наивную детскую веру. Старался и Дед Мороз, но чем ближе он приближался к дочери, тем сильнее она плакала, а дети еле сдерживали смех.

В целом в финале почти всех историй Юлька то оказывалась в слезах, то случайно оставалась забытой, то еще происходило с ней что-нибудь обидное. Особенно смешно было слушать, как она до сих пор, даже спустя столько лет, возмущена всеми этими событиями. Ее рассказы были полны иронии, несправедливости и деталей, в общем, звучали как офигительный стендап.

– А как твои отношения с тем мальчиком? – Валя решила обсудить события настоящего времени.

– Он мне изменил… – очень грустно сказала Юлька.

– Не могу поверить!

– Увы… Я создала фейковую страничку в ВК и написала ему, типа: «Привет, красавчик, хочу с тобой познакомиться».

– Он повёлся?

– Нет. Не понимаю как, но он сразу понял, что это я. Позвонил мне и сказал: «Юлька, дура, я знаю, что это ты».

– Ну тогда почему же ты решила, что он тебе изменил?

– Всё выяснилось позже. Когда он всё понял, я создала новую страницу, на этот раз хорошо подготовившись: взяла фотки своей симпатичной знакомой, с которой точно больше никогда не увижусь. И вот я, то есть типа она, долго лайкала его посты. И представляешь, он мне, ну то есть этой овце, сам первый написал!

– Невероятно! И что ты сделала?

– Начала с ним переписываться. Мы общались почти месяц.

– Месяц?!

– Да… я что-то увлеклась.

– Но на какие темы вы общались?

– Ну, как обычно это бывает: «С добрым утром, как прошел твой день, бла-бла-бла». Короче, всякая ерунда. Я как-то вжилась в роль, и все было о’кей. Но вот однажды он пришел ко мне домой… – На этом месте Юлька истерически засмеялась. – Он пришел ко мне домой… ха-ха-ха! Ой, не могу, как вспомню его лицо! Я же забыла переключиться на свою страничку, а ему что-то надо было посмотреть в моем компьютере. И вот он уставился на экран, а я в это время стояла прямо за его спиной. И тут я вижу, как он разглядывает аккаунт этой девочки и все осознает. Боже, как он орал… В общем, я с ним рассталась в тот же день!

Стоит, конечно, отметить, что нынешние Юлькины истории были еще невероятнее детских и, кажется, с годами становились только интересней. Возможно, на районе даже существовал анонимный клуб Юлькиных бывших. В нем наверняка состоял и парень, которого она заперла в его же ванной, после чего покинула квартиру. (Во время ужина с ним Юлька поняла, что он ей больше не нравится и продолжения она не желает, а затем совершила побег.) И несчастный Славик, который, бедняга, встречался с ней аж два года, теперь нуждался в особой психологической помощи. Ну, и многие другие.

Слушать Юлькины рассказы было наслаждением. Она и сама, пожалуй, сознавала, какой нелепый и смешной бардак создавала своими же руками. При этом ее яркая миловидная внешность совсем не предвещала беды. И, возможно, весь этот переполох в сменяющих друг друга романчиках заведомо был лишь классным развлечением в тихом городке-спутнике Москвы, где кроме как помогать бабушкам в палисадниках и есть толстую пиццу в местном кафе-ресторане-ночном клубе (всё в одном) было просто нечего.

От каникул до каникул соседка ловко успевала вляпаться в парочку сочных инцидентов. В ответ Валя мало что рассказывала о своей жизни. Ей казалось, ее истории не встретят понимания, поэтому все они оставались заперты в комнатах жителей Les Berges у реки Роны. Она искренне не представляла, как может рассказать всё, чем оказалась напитана ее душа. Поэтому лишь говорила: «На зимних каникулах мне нездоровилось, вот я и не приехала» или «Я познакомилась с американкой по имени Сэм, мы подружились». Без деталей.

Несколько раз в год соседки встречались за чаем или вином, хрустели чипсами Lays, по которым Валя так тосковала в Швейцарии, и уходили на балкон дымить сигаретками. После мылили руки ягодным шампунем (он не кончался уже сто лет), в три слоя мазали ладони кремом и заливались вонючими духами, больше пахнущими спиртом, чем приятными ароматами, которые последнее десятилетие выполняли роль туалетного освежителя на старой квартире. Так с легкостью пролетали несколько часов, и уже под вечер Юлька возвращалась к себе спать – в пижаме, которую не снимала с самого утра. Тогда для Вали наступал час визита в дом папы.

Так было и на этот раз.

– Я рада тебя видеть, Юлька! В следующий раз у тебя обязательно все сложится! – улыбнувшись, ласково сказала Валя.

– Ой, я уже давно не верю, что мне повезет.

– Ну да, пора бы стать серьезнее, тебе ведь уже целых девятнадцать. Старушка! – Валя рассмеялась и обняла Юльку. – За мной уже подъезжают. Может, еще увидимся на этих каникулах. Ну, или на следующих.

– Да, посмотрим. Звони, заходи…

Телефон Вали завибрировал. Официальный голос водителя сообщил, что ей пора выходить. Девочки чмокнули друг друга в щеки и расстались.

Валя вдруг вспомнила, что не сделала самого главного, ради чего она приехала в бабушкину квартиру. Она достала из шкафа древний рюкзак, купленный когда-то кем-то из семьи, и закинула в него косметичку, домашнюю майку и пару комплектов нижнего белья. Во-первых, заново собирать чемодан было долго – водитель уже ждал у подъезда. А во-вторых, Вале хотелось разобрать свои детские фотографии. Она совершенно забыла об этом, засидевшись с Юлькой. На одной антикварной свалке в Швейцарии она купила симпатичную деревянную рамку на четыре фото и теперь хотела подыскать для нее подходящие снимки из коробки в бабушкиной квартире, где хранились все альбомы. Валя решила, что вернется сюда завтра днем, поэтому сегодня отправится к папе налегке – без чемодана.

Серо-голубые тени теплых весенних сумерек свисали с крыши пятиэтажки. Водитель захлопнул за Валей дверцу машины. Она посмотрела на свой двор сквозь глухую тонировку окна: казалось, моментально наступила ночь.

В половине девятого вечера знаменитые московские пробки редели. До дома отца ехать не больше часа. Можно было задремать, провалившись в мягкое кресло, иногда приоткрывая глаза, поглядывая на мелькающие обочины. Лес Подмосковья сменялся деревянными домишками, одинаковыми многоэтажками, иногда взгляд цеплялся за подобия зáмков – это были дешевые придорожные гостиницы с помпезными названиями. Бок о бок с ними предлагали домашнюю еду совсем простенькие кафе и, пожалуй, вызывали большее доверие. Машина въехала на МКАД, город вырастал вокруг, превращаясь из безликих новостроек и серо-коричневых советских домов в праздничную, монументальную, уютную, инновационную, разноцветную Москву. Дорога к ее сердцу занимала половину пути, в котором, пробиваясь через плотные ряды дорогих машин, можно было наконец оказаться на знаменитых улицах.

Валю разбудил телефон. На экране высветилось имя «Юлька». Соседка взволнованно затараторила в айфоне:

– Вы далеко уехали? Я забыла у тебя свой кошелек!

– Мы… я не знаю… – Валя осмотрелась по сторонам.

– Мне он очень нужен, я скоро ухожу.

Посмотрев за окно, Валя поняла, что совсем не узнает дорогу. Она приподнялась и еще раз хорошенько оглядела окрестности, точно почувствовав, что никогда раньше не была в этих местах. Валя решилась заговорить с водителем, который за весь этот день почти не сказал ни слова.

– А мы разве правильно едем?

– Ну да… в новый дом.

– В новый?! – удивлённо решила уточнить Валя.

– Ну да, они же переехали.

Водитель покосился на Валю через зеркало заднего вида, как бы спрашивая: «Ты же об этом и так наверняка знала, я же не сболтнул лишнего?» Валя округлила глаза, было заметно как волнение отразилось на ее лице, но она старалась не подавать вида и спокойно произнесла:

– Я просто никак не могу привыкнуть.

Притворщица из Вали была, конечно, никудышная, но такой ответ все же упредил потенциально длинную неприятную беседу. Юлька, ожидающая инструкции, как попасть в квартиру, завизжала в телефоне:

– Валя, ты со мной говоришь?! Не поняла, что мне делать?

– Да, извини. Слушай, у нас есть семейный тайничок в цветочном горшке. Знаешь, он такой желтый, в нём фикус растет или как его… с большими листьями. В общем, ключ в баночке закопан в землю. Можешь взять, только хорошо его потом спрячь.

– Ну слава богу! Ты меня просто спасла! Больше не отвлекаю, чмоки!

Юлька отключилась. Водитель еще раз кинул странный взгляд на Валю. Ужалившись им на секунду, она отвернулась и остаток пути непрерывно смотрела в окно, пытаясь самостоятельно вычислить расположение дома, который так давно мечтала увидеть. Отец строил его больше года, Валя как раз в это время училась в Швейцарии и во время прошлых каникул не приезжала на стройку. Она видела дизайн-проект дома, знала, что он будет большим и красивым. «Как странно, что папа не сказал мне, что они уже переехали. Наверное, это оттого, что он до сих пор злится на меня после зимних каникул…» – мысленно рассуждала Валя.

Вскоре машина въехала в хвойный лес и через пару минут остановилась у шлагбаума, к которому подошел вооруженный охранник. С серьезным лицом он осмотрел номера, сверяя их со списком в руках. После этого доступ был разрешен. Вдоль ухоженной дороги заборы прятали высокие особняки. Валя изучала их верхние этажи, стараясь вспомнить детали проекта семейного дома. Но все они были чужие. Наконец она увидела впереди что-то знакомое. Валя выпрямила спину и собралась с мыслями. Так чувствуют себя люди перед дверями роскошного отеля, пообещав заглянуть на неуютный званый прием. Это был тот самый дом. Водитель откуда-то достал маленький пультик и с его помощью открыл ворота, замигавшие двумя синими лампочками. Колеса медленно перекатывались по каменной мозаике, подъезжая к дому. Мотор «бентли» замолчал.

В открывшихся дверях показалась Тамина, она дежурно улыбалась. Валя зашла в дом.

Она попала в изумительный холл. В нем на вошедшего не нападали позолота и изобилие хрусталя, не заставляли чувствовать себя крохотным лилипутом высокие мраморные колонны. Его дороговизна тихо звучала в качест-венных дизайнерских материях, формах и сдер-жанных цветах. В этом великолепии странно смотрелась Любочка. Было очевидно – кто-то очень удачно подсказал ей дизайнера.

– Ми-и-илая, привет! Как ты добралась?

За Любой вышел отец. Его слишком серьезное выражение лица настораживало.

– Привет, всё прекрасно и без пробок. А я даже и не знала, что вы уже переехали! – Голос Вали почти звенел.

– Совсем недавно. Мы с Таминой сейчас накрываем ужин, а папа пока покажет тебе дом. – Любочка улыбнулась, подошла к Вале и чуть коснулась ее плеча, громко шепнув: – Ой, у тебя тут грязь какая-то, посмотри потом сама в ванной.

Валя дёрнулась, попытавшись увидеть свое плечо, что было почти невозможно. Она смущенно стряхнула невидимую грязь ладонью.

– Пойдем, Валя, за мной, – пригласил отец.

Валя последовала за ним. Он останавливался в каждой комнате, кратко давал пояснения об их предназначении. В доме было четыре высоких этажа. На первом находились гардеробная для верхней одежды, хозяйственное помещение, крохотная спальня Тамины и большая комната, видимо для нелюбимых гостей или водителей, ожидающих команды к выезду. Можно было подумать, что это зал для приёма гостей, но только, зайдя в нее, не возникало желания расслабиться на диване или в креслах. Мебель была жесткой, темной и строгой, сама комната – тесной, а большая соседняя прихожая как бы приглашала покинуть дом. Весь второй этаж занимали просторная кухня, столовая и еще одна гостиная.

Хозяйская спальня с двумя гардеробными и хамамом отвоевала для себя половину третьего этажа. Из нее можно было попасть в кабинет и библиотеку. Рядом с главной спальней находилась еще одна спальня поменьше. В этой спаленке над маленькой кроваткой на нежно-голубых обоях спали слоники на розовых и белых облаках. Это была детская. Валя почувствовала, как ей становится душно. Она осторожно спросила отца:

– Люба беременна?

– Пока нет, – ответил ей отец.

Последний этаж занимали спортзал, игровая для будущих детей и еще одна комната, в которой папа наконец выпустил из рук рюкзак Вали.

Это была вполне уютная комната в нейтральных бежевых тонах. Она не производила впечатление женской или мужской, интерьер был умеренным и усредненным. Помимо кровати здесь еще стояли небольшой комодик и кресло.

– Ты будешь спать здесь, – сказал отец.

– Это моя комната? – В душе у Вали вспыхнули тихие искорки радости.

– Ты здесь можешь жить, когда будешь приезжать. Эта комната для гостей.

От обиды у Вали перехватило дыхание, она чуть не заплакала, но сдержалась.

– То есть в этом огромном доме нет моей комнаты?

– Но ты же здесь не живешь, – ответил отец спокойно, лишь приподняв бровь.

– Папа, что ты имеешь в виду? Если я здесь не живу, тогда где же?

– Ты вообще-то учишься в Женеве, я оплачиваю твое образование и проживание. Тебе сказать, сколько это стоит в год? Ты что, хочешь объявить, что планируешь после обучения вернуться в Россию?

– Я еще не решила, возможно…

– Детский сад! Ты вообще в курсе, сколько людей мечтают о швейцарском паспорте и как сложно его получить? Ты уже начала этот путь и пройдешь его до конца! Я достаточно для этого сделал!

– Тебе это твоя Любочка внушила? Да я вообще не хотела туда ехать!

Перед глазами Вали промелькнул давний ужин в Москве с отцом и его новой женой, их беседа перед ее отъездом в Швейцарию. И сейчас Валя вновь ощутила, как в ней пробудилась давно уснувшая мечта об учебе в Москве. На секунду показалось, что эта мечта могла бы исполниться. Но отец воспринял ее слова иначе.

– Ты не хотела ехать, говоришь? Оно и видно. Аж на зимние каникулы не соизволила приехать.

– Да я и на эти зря приехала! – Валя уже не подбирала слова. Возникло короткое ядовитое молчание. – Я останусь сегодня в бабушкиной квартире. Возьму такси.

– Да поезжай!

Семейная встреча была закончена. Занавес.

Валя схватила свой рюкзак и начала быстро спускаться по лестнице, этажи и ступеньки мелькали, превращаясь в сплошной кошмар. Остановившись в прихожей, чтобы обуться, Валя встретилась взглядом с Любочкой. Та молча смотрела на нее с лестницы, будто режиссёр, наблюдающий, как воплощается ловко срежиссированная им сцена.

Валя вышла из дома, затем за ворота. Ночной лес принимал ее в свое холодное темное царство. Да здравствует «Яндекс. Такси» и его возможность определять местоположение! Валя вызвала машину, хотя даже не знала адрес отцовского дома. Она шла к шоссе вдоль глухих заборов и леса, чтобы скорее потерять из виду семейное гнездо.

Валя крепко сжала ключик на своей груди. В эту секунду ей показалось, что шаги мистера Вудса слышатся рядом, от этого стало не так страшно идти одной.

– Новые корабли не имеют ничего общего со старыми. Я ошиблась в вашей дилемме, профессор. Все безвозвратно превращаются…

Валя произнесла это вслух. Как странно, ей даже не хотелось плакать. Так бывает в моменты ясного осознания. Столетние сосны зашумели, одновременно и поддерживая ее, и споря с ней.

Когда Валя добралась до шлагбаума, там уже вовсю мигало аварийками такси. Дождавшись Валю, машина полетела по пустым дорогам, как хищная птица в высоком свободном небе, рекордно быстро оказавшись в подмосковном городке. Валя вернулась в цветущий дворик своего детства. В подъезде она подошла к тому самому цветочному горшку и проверила, на месте ли ключи. Всё было в порядке.

Она вошла в квартиру навстречу призракам прошлого, желая спрятаться среди них. Взгляд Вали задержался на открытом чемодане с вещами. Что-то было не так. Через полминуты ее осенило – она четко вспомнила, что сверху на вещах лежала сумка Chanel, которую они обсуждали с Юлькой. И сейчас ее там явно не было. Валя поспешно перебрала вещи, затем еще раз, но подарок отца точно пропал. Взволнованная, она принялась ходить по всем комнатам, по несколько раз осматривая одни и те же углы и полки, но наконец, выдохшись от поиска, утреннего перелета, встречи с отцом, разъездов в машине, рухнула на постель и закрыла глаза.

Что ей было делать? Звонить с допросом Юльке? Даже если та виновата, она в жизни не сознается. Но если все же сумку украла она, то интересно, когда решилась это сделать: до просьбы дать ей ключи или уже после – не сдержалась, оставшись наедине с соблазном? С другой стороны, виноватым мог оказаться и водитель. Он же слышал, как Валя рассказывала соседке про тайничок с ключами. Зависть домашнего персонала – давно изучена, если не повезет, то с годами это чувство будет лишь только возрастать. В любом случае звонить подруге детства с обвинениями было бы очень грубо. Еще имелся вариант рассказать обо всем отцу. Он бы, наверное, мог наехать на водителя, устроить у него обыск… Но ведь сумка могла бы и не найтись, и тогда отец разозлится из-за пропажи своего дорогого подарка. И Любочка, конечно, будет тут как тут.

У Вали не осталось сил, чтобы принять решение. Она чувствовала только одно – ей невероятно грустно. Обнявшись с бабушкиной коробкой, будто это был плюшевый мишка, не выключая свет в коридоре, Валя лежала на кровати, то закрывая, то открывая глаза. Тикали давно сбившиеся со времени настенные часы, уличный фонарь за открытым окном потрескивал умирающими насекомыми. Новый день уже с любопытством заглядывал в Валино окно. «Как же хочется к тебе, Сэм… Ты бы сейчас всё поняла, – Валя приоткрыла сухие губы. – Семьдесят шесть, семьдесят девять… побудь со мной…» Вместо поля с овечками она представляла шею и ключицы Саманты. На них она считала свои нежные поцелуи.

И только под утро Валя наконец-то смогла уснуть.

Глава девятая. Завтрак в «Докторе Живаго»

Валя назначила встречу Насте Радуге на углу Моховой и Тверской улиц, в меру пафосном, скорее изысканном и модном ресторане «Dr. Живаго» – на первом этаже знаменитой гостиницы «Националь». Здесь, несмотря на роскошный вид на Кремль и картины Малевича, Петрова-Водкина, Дейнеки и Самохвалова, украшающие стены, можно было закончить свидание чеком всего в пару тысяч рублей, поэтому даже для завтрака, назначенного на девять утра, порой приходилось ждать свободный столик не менее двадцати минут. Валя знала об этом и потому забронировала столик еще неделю назад, попросив подготовить местечко у окна, где особенно приятно было бы насладиться янтарной пшёнкой с раковыми шейками или рыбным пудингом из карпа, поглядывая на монументальные кремлёвские башни.

Одним словом, Валя старалась сделать всё для того, чтобы сегодняшний деловой завтрак произвёл приятное впечатление.

Настя Радуга хоть и не была пока «звездой», но всё же допускалась на некоторые недоступные для других светские рауты и частенько выкладывала снимки в своих социальных сетях, на которых она примазывалась к легендам русского кинематографа и театра. Себя она называла режиссёром, поэтому почти все свои публичные высказывания в Сети сопровождала миниатюрными восторженными рецензиями на новые фильмы и никогда не упускала возможности прокомментировать противоречивые сплетни киноиндустрии.

В общем, Радуга была из числа стремящихся к Олимпу, уже чувствовала его заманчивый жар и была готова буквально на всё – лишь бы стать его новой частью. Каким бы ни было реальное положение Насти в светской тусовке, для юной Вали она представлялась счастливым билетом, способным помочь ей с первыми шагами в профессии ее мечты.

Накануне завтрака Валя распечатала на плотной бумаге свою первую в жизни пьесу под названием «Белый город» и с трепетом ждала момента, когда наконец сможет вручить ее Радуге, надеясь на дружескую поддержку с ее стороны.

Валя познакомилась с Н.Р. во время одного благотворительного вечера, на который она пришла с отцом. Ему там было, конечно, невероятно скучно, точнее сказать, его заставил посетить мероприятие давний партнёр, который по своим исключительно личным причинам был одним из спонсоров вечера. И Валя тут же упала на хвост отцу. Она издалека узнала Радугу, ведь совсем недавно изучала ее посты в соцсетях и не раз видела среди гостей московских вечеринок в модных журналах. Немного волнуясь, Валя направилась к Радуге, чтобы познакомиться. Н.Р. вежливо ей улыбнулась, но эта улыбка скорее имела желание не прослыть грубиянкой, которая так вот сразу может отвернуться от простодушной миловидной девушки.

Чудо свершилось после слов Вали, что на этот вечер она пришла со своим отцом, который одиноко стоит вон за тем столиком, и указала, за каким именно. Выражение лица Н.Р. преобразилось искренним воодушевлением, и она заявила, что будет очень рада узнать о всех творческих замыслах малышки Вали. Конечно, отец был не знаком с большинством присутствующих на этом вечере, равно как и никогда не читал Tatler, поэтому понятия не имел о существовании дамы Радуги. Она же в свою очередь мгновенно вспомнила его лицо, периодически мелькающее в колонках Forbes.

На вечеринке Радуга активно шутила, знакомила Валю и ее отца со своими бесконечными приятелями, опережала официантов, предлагая выпить, и всячески выражала счастье от встречи с таким талантливым юным человеком, как Валя. К финалу мероприятия Н.Р. даже позволила уйти своей компании без нее, потому что никак не могла оставить в неловком одиночестве новых друзей – словно обрела долгожданную семью.

К большому сожалению Насти, отец Вали не оставил ей своих контактов, зато сама Валя была вне себя от восторга, заполучив номер телефона Н.Р., вскоре ставшей для нее милейшей подругой, балующей приглашениями на все мероприятия города, к которым сама допускалась, и красиво оформленными поздравлениями с различными праздниками, не исключая даже Международный день «спасибо» и Всемирный день поцелуя. Малышка Валя, конечно, уже успела пригласить Настю к себе в гости в Швейцарию, ну и за неделю до своих каникул запланировала с ней утренний кофе в «Dr. Живаго», изначально пообещав прибыть на встречу со своим отцом, но еще не успев рассказать про их недавнюю ссору, после которой Валя пришла одна.

Радуга зашла в белый, украшенный разноцветными картинами и скульптурами зал ресторана. Она чудесно благоухала, при входе ласково поздоровалась с гардеробщиком, будто зашла к себе домой, встретив брата – демонстрируя этим, что была здесь «совсем своя».

Вечернее шелковое платье Насти заканчивалось у ее тонких щиколоток, одну из которых опоясывала золотая нить – прямо над шипованным ремешком туфелек-валентинок. Чтобы ее не заподозрили в слишком старательных сборах на завтрак, Н.Р. растрепала заведомо уложенные волосы, заколов их в расслабленный пучок.

Издалека завидев Радугу, Валя лучезарно заулыбалась и приветственно помахала ей рукой. Настя игриво пошевелила пальчиками в ответ и плавно направилась к столику.

– Здравствуй, моя дорогая! Ты такая свежая сегодня – как и всегда! – Радуга любовно обняла Валю, рацеловывая ее в обе щеки.

– Я очень рада тебя видеть! Спасибо, что согласилась прийти… – сказала Валя.

– Ну, конечно! Как же я могла упустить твой приезд! – Радуга старательно освещала зал своей радостью и, поглядывая на пустующие стулья за столиком, решила все-таки уточнить. – А где же папа? Еще не приехал?

Валя не хотела загружать подругу историей о своих сложных семейных отношениях, поэтому просто ответила:

– Он задержался на рабочей встрече. Сегодня, к сожалению, не сможет к нам присоединиться.

Искорки надежды в глазах Н.Р. стали медленно гаснуть, как потухают остывающие угольки. Отутюженная прядка волос выскользнула из пучка, предательски демонстрируя начинающую седину. Радуга заправила локон за ухо.

– Ах… Ну что же, папа, конечно, у тебя очень занятой человек, я понимаю… Ну, ничего! – Н.Р. взяла меню, задумчиво в него уставилась, будто стараясь спрятать за страницами свой рот, видно, ей труднее теперь стало улыбаться. – Так, ну что же… нужно что-нибудь заказать… – негромко протянула она.

– Давай я пока начну рассказывать тебе про свою пьесу, можно? – оживилась Валя.

– Конечно, милая, я тебя внимательно слушаю. – Радуга бросила мимолётный взгляд на Валю и снова уткнулась в меню.

Местами очень чувственно и эмоционально, где-то сбивчиво и смущенно, Валя стала делиться с Н.Р. своей интерпретацией давнего рождественского сна об уснувших малышах и драконе с крыльями из детских дневников, который она превратила в небольшой сценарий.

– Это, в общем, про детское одиночество… Понимаешь ведь? – комментировала свой рассказ Валя.

Радуга почти не задавала вопросов, иногда только кивала и сдержанно улыбалась уголком губ. Пару раз Н.Р. перебила Валю – чтобы, наконец дождавшись официанта, заказать гурьевскую кашу и чай, и второй раз, когда закашлялась, поперхнувшись ягодой, вероятно потому, что ела слишком торопливо, совсем не так, как подобало бы леди, пришедшей на завтрак в вечернем платье.

Она похвалила Валю под конец рассказа.

– Интересный сюжет, ты молодец. Давай я подумаю, что в моих силах… Может быть, я смогу устроить чтение твоей пьесы на одном ужине у друзей. Там будут знакомые, которые могли бы тебе помочь. Сама для нас и почитаешь, и папу позовем. Уверена, он будет очень тобой гордиться! – Глаза Н.Р. снова зажглись.

– Спасибо, спасибо тебе! Боже мой, это было бы просто чудесно! Только вот папа… Знаешь, я не уверена, что он придёт…

– Почему же?! – сильно возмутилась Настя.

– Если честно, папа, пожалуй, не обрадуется моей такой творческой реализации… Мы говорили на днях, у него на меня другие планы.

Радуга слушала Валю с мрачным выражением лица. Можно было предположить, что она вежливо сочувствовала Вале, но гораздо вероятнее, Н.Р. старательно подсчитывала в уме, на каких запланированных встречах в итоге присутствовал отец Вали, и сообразила, что последний раз видела его лишь давным-давно, на благотворительном вечере в день их знакомства. Тут она окончательно перестала скрывать смертельную скуку.

– Я покумекую, что могу для тебя сделать. Вообще-то, конечно, пьеса может показаться мрачноватой, надо хорошенько подумать, кому это может быть интересно. Оставь мне копию, если у меня родится план действий, я тебе напишу.

Валя вручила Радуге пьесу.

– Если мрачновато… Я же могу попробовать что-нибудь переписать, улучшить… – расстроилась Валя.

– Думаю, не стоит, об этом еще рано говорить. Не грусти, я посоветуюсь кое с кем, раз ты меня просишь, но сразу предупреждаю, что ничего конкретного не обещаю. Буду вместе с тобой надеяться на лучшее. – Радуга взглянула на свои наручные часы. – Милая, боюсь, мне уже пора. Я была очень рада тебя повидать!

Н.Р. сверкнула замочком сумки, запирая в ней телефон, что означало завершение завтрака. Она вальяжно потянулась к чеку, лежавшему на фарфоровой тарелочке, но Валя выхватила чек у нее, сказав, что хочет угостить Настю в благодарность за встречу. Валя еще напомнила Радуге, что уезжает из России через неделю и что ужин с друзьями, которые могли бы помочь, важно устроить до этого времени. Н.Р. улыбнулась и ответила: «Конечно-конечно, я всё понимаю». Она наклонилась к Вале для прощального поцелуя, а затем оставила ее одну.

Официанты поспешили к столику, чтобы унести грязные тарелки. Валя задумчиво уставилась в окно, разглядывая высокие кремлёвские башни, строгие, прекрасные, полные тайн и обещаний.

Глава десятая. Прощание

Каникулярная неделя тянулась для Вали медленно. Она еще раза три заезжала к отцу, и они даже вроде как помирились, хотя Валя до конца не поняла, можно ли было назвать их первую весеннюю встречу ссорой. Она часто гуляла одна по окрестностям подмосковного городка, проходя мимо зелёных палисадников к гигантским предприятиям отца. Ей казалось, что фигура отца вырастала как божество, размером с завод. Валя смотрела на фабрику снизу вверх и чувствовала себя одновременно и крошечной, и сильной.

Валя так ничего и не сказала по поводу пропажи сумки Юльке, но и не звонила ей больше, как и другим друзьям детства. Н.Р., к сожалению, так и не подтвердила ужин, Валя теперь надеялась, что всё получится в следующий раз, как-нибудь на других каникулах. Жаль только, что Валя не взяла с собой камеру, в одиноких прогулках она встретила столько трогательного и интересного. Если бы этими снимками удалось заполнить альбом, он бы походил на карту детских маршрутов.

Валя дошла до маленькой речки, куда она часто ездила летом с мамой. До дикого пляжа они шли обычно вдоль рельсов. В жару сильно пахло шпалами и полынью, на обратном пути их встречал отец. Валя увидела свой детский садик. Она неплохо помнила себя с четырех лет. Здание садика совсем не изменилось за все эти годы, оно осталось таким же старым и уютным. Она дошла до гаражей, где подростком играла с дворовыми детьми в казаки-разбойники. Может быть, кое-где на железных воротах даже сохранились знакомые засечки и надписи.

Валя прошлась и по центру Москвы. Как была свежа и прекрасна память о ее первом знакомстве со столицей. Всегда слишком людная Москва позволяла Вале затеряться среди толпы, делая ее невидимкой, и тогда прохожие исчезали – только она и шумный величественный город.

Валя как будто прощалась со знакомыми улицами и местами. Как дети согревают зимой замерзшие ладони собственным дыханием, поднося их к губам, так Валя оживляла свои давние воспоминания, а затем наступило время собираться в аэропорт.

Это был утренний рейс на Женеву, после которого, сойдя с трапа и потратив время на получение багажа и на такси до центра, можно было еще поймать начало дня. У входа в Les Berges Валю встретил Мусти, чтобы помочь поднять чемоданы. Она крепко обняла его, зажмурившись. Рона, как и всегда, шумела у Les Berges, стекая вниз с тающих ледников в Леопонтинских Альпах, покатым двухкилометровым водопадом подбираясь к Швейцарии, встречаясь там с мутно-рыжей Арв и сворачивая на юг, где только в Лионском заливе Средиземного моря успокаивалось ее горное течение. И может быть, засмотревшись на бегущую реку, на то, как она быстро уносит упавшую в воду ветку, студенты могли почувствовать навсегда уходящее время своей счастливой юности, распущенной, сладкой и нежной, как летние цветы.

В курилке на первом этаже на мягком, как бургер, кожаном кресле, которое тысячу раз прожигал горячий пепел сигарет, местами липком от пролитых колы с виски и водки с соком, восседала Саманта, негласная царица этого почти выдуманного мира. Она затягивалась ароматизированной сигариллой, наполняя комнату вишневым запахом, и очень внимательно слушала Сельму, рассказывающую какую-то историю.

Валя открыла дверь в курилку. Без слов она пару секунд смотрела на голую шею Саманты, на ее короткие красные волосы. Заметив Валю, даже не закончив фразу, Сельма подскочила, чтобы скорее ее обнять. Сэм обернулась, не вставая с кресла. Она тепло улыбнулась, протянув к Вале руки, и поприветствовала ее:

– С возвращением, Валентино. Ну, иди ко мне, дай поцелую!

Валя чувствовала, что не может остановить дрожь, она дрожала от волнения, словно согревалась домашним теплом после долгой зимней прогулки. Она уже курила третью сигариллу Саманты, наполняя себя счастьем с каждой затяжкой. Сельма рассказывала, как, собираясь на футбольный матч, ее брат надел на голову арбузную корку, вырезав в ней отверстия для глаз, носа и рта.

– Он всех уверял, что арбуз похож на бразильский флаг, можете себе представить? – уже со слезами на глазах смеялась Сельма.

Саманта тоже громко расхохоталась.

В это время в курилку зашли Алекс, Фрэнсис, Мария, испанцы и Чёрный принц. Они только что вернулись из албанского магазинчика, закупившись доритос[23], сигаретами и швейцарским газированным яблочным соком. Всех хорошенько потискав и расцеловав, они расселись на диванах и принялись рассказывать, что удивительного с ними произошло за двухнедельную разлуку.

И когда комната без окон наполнилась дымом так, что в ней стало сложно разглядеть собеседника, появился Август. Их рождественская ссора с Валей уже почти забылась, хотя и изменила многое. Август больше не садился специально рядом с Валей. Он не старался как бы случайно задеть ее и если и провожал до двери комнаты в разгар особенно пьяных тусовок, то больше не маячил по полчаса рядом, стараясь заболтать и просочиться к ней в комнату. Валя же, наоборот, теперь всё чаще доставала Августа, как бы упрашивая его вернуть былой уклад. Она стала писать ему, интересуясь какими-нибудь глупостями. Раньше бы от этого в его голове прогремел праздничный салют, но сейчас, казалось, Август крепко держал себя в руках. Он знал, что все ее сообщения лишь обманчивые сигналы маленькой женщины, желающей вернуть свою любимую игрушку. И если Август примет эту забаву, всё тут же вернётся на круги давно изученной им игры, и Валя снова от него сбежит. Вероятно, Август повзрослел.

Солнце двинулось к закату, позолотив реку. Было решено всей толпой отправиться в кино. Иногда в женевских кинотеатрах показывали фильмы на английском языке. На днях вышел фантастический боевик «Люси», и все согласились с тем, что он должен быть прикольным. В Европе премьеры выходили раньше, чем во многих других странах, поэтому резиденты Les Berges могли бы знатно спойлерить перед домашними друзьями, было бы желание. А когда новый фильм в Женеве запускался еще только на французском – это был особенно удачный момент, например, для Алекса, чтобы пригласить в кино какую-нибудь свою подружку. Когда вдруг начинался громкий зрелищный фильм на местном языке, Алекс с подружкой, конечно, почти ничего не понимали, и делать было совершенно нечего, кроме как использовать этот удачный момент, занявшись поцелуями. Своим лайфхаком Алекс ни с кем не делился.

Инновационный швейцарский трамвай беззвучно тронулся, забрав с собой студентов, которые, вероятно, просто были неспособны вести себя тихо. Валя всем демонстрировала, как Мустафа похож на гигантского плюшевого медведя, растягивая ему щеки в разные стороны со звуками: «Учи-кучи-кучи». Толстяк Мусти почти не сопротивлялся и только тихонько вздыхал: «Oh, my…[24] Как хорошо, что ты вернулась…»

Сэм и Сельма издевались над новенькой бывшей Алекса, сравнивая ее с сушёной женевской килькой. Сравнение очень радовало Марию, которая громко смеялась на весь трамвай уже несколько минут. Август настойчиво на относительном французском пытался объяснить какому-то швейцарскому юноше, как доехать до цирка, но тот нервно улыбался и молчал, поглядывая на раздвижные двери, по-видимому мечтая скорее за ними исчезнуть. Понять его было, конечно, можно – русский акцент Августа пугал многих вокруг.

Чёрный принц случайно рассыпал на сиденье травку и старался как-нибудь незаметно спрятать ее обратно в пакетик, но задача оказалась непростой.

Испанцы шипели открывающимися банками пива, Фрэнсис растерялся, не зная, кому прежде всего сделать замечание. «Следующая станция – Корнавин», – объявил пассажирам электронный женский голос. Возле центральной станции напротив железнодорожного вокзала трамвай почти опустел.

Чтобы дойти теперь пешком до кинотеатра, нужно было прошмыгнуть мимо райончика красных фонарей, царства украинских проституток, албанских алкогольных магазинчиков и черных наркодилеров, а затем, прогулявшись по набережной Леман, наконец оказаться в средневековом старом центре Женевы на вершине холма, где сегодня с афиши Cinéma Le City жёлто-зелёными глазами сканировала прохожих Скарлетт Йоханссон[25].

Закатное солнце разливалось по каменным улицам, лучи сползали с них, как шелковое платье с женской спины, исчезая за горизонтом неба. С холма был виден почти целиком на самом деле небольшой город, в котором кое-где уже зажигался электрический свет в окнах домов и слышался далекий колокольный звон, зовущий греков, русских, украинцев и прочих на вечернюю службу в православной церкви. Валя всматривалась в окрестности небольшой церквушки и даже почувствовала, как ее сердце просит к ним присоединиться.

Православная церковь, которую чаще называли «русской», находилась в районе, где в основном проживали русские швейцарцы – в своем большинстве изысканно одетые люди, чаще женщины, которые, с одной стороны, никогда не упустят шанса рассказать о своей шикарной европейской жизни, с другой – умирают здесь от скуки.

Валя шла с друзьями и думала о том, что русских здесь многое бесит, пусть они в этом и не признаются. Бесит, когда швейцарец в бутике дорогих часов внезапно начинает выгонять из магазина, указывая, что время уже 18:01, и, как ни тряси перед ним деньгами с криком: «Я уже всё выбрал, мне только оплатить!», дверь всё равно захлопнется прямо перед изумленным покупателем. Но продавец на прощание обязательно улыбнётся. Бесконечно бесит, что выходные напоминают апокалипсис – не работают ни продуктовые магазины, ни аптеки. Не хватает лишь записок на прилавках: «Можете умирать, мы рассмотрим ваши жалобы в понедельник». Русских женщин доводит до нервного тика финансовое и физическое равноправие с местными мужчинами, которые с непониманием, почему подруга обиделась, скажут: «Дорогая, купи сама себе свой сэндвич и доволоки самостоятельно чемоданы, я не виноват, что они у тебя такие тяжёлые». Об этом стоит помнить, если загорелось выйти замуж во имя идеи переезда в Швейцарию. На пути можно не раз столкнуться с непреодолимым различием менталитетов. И тогда, как у бывалых охотниц за альпийскими женихами, имена всех неудач, то есть фамилии всех бывших мужей, через чёрточку будут украшать почтовый ящик у дома до гробовой доски. Возможно, это такая дошедшая до наших времен средневековая пытка. Так и скрашивают свою жизнь «коньячком для хорошего давления» дни напролёт совершенно одинокие Светланы Ивановы-Мюллер-Майер-Шмидт. Ну, и, если честно, просто лишает сил улыбчивая швейцарская отчуждённость. Не заходите, пожалуйста, к соседям за солью или если у вас пожар. Но на вопрос: «Раз вам тут так невыносимо, почему вы не вернётесь обратно?» – русский швейцарец просто закатит глаза и с рукой на лбу уйдет прочь. Потому что всё же так приятно позвонить кому-нибудь в родимый замёрзший Томск и ласково рассказать, какая чудесная погода была сегодня в Альпах.

Валя на минутку остановилась, но Сэм нетерпеливо махнула ей рукой, и Валя постаралась не отставать. Она представила себе, как могла бы стать частью этого мира. Вот она окончательно смирилась с дикой ценой на докторскую колбасу, стала чересчур пунктуальной, вышла замуж за какого-нибудь европейца, типа Фрэнсиса, понимая, что классический швейцарец ее все же не вынесет. Она откроет небольшую галерею своих фотографий в каком-нибудь средневековом доме в старом городе, станет бесконечно снимать злобных лебедей у озера, и как незаметно из головы выветрятся сотни русских слов вместе с мечтами о карьере московского режиссёра. Она будет встречаться на Пасху с другими русскими швейцарцами в православной церкви. С горящими свечками они до утра простоят на службе, голоса в храме запоют на греческом и армянском, в темноте при колеблющемся свете свечей люди станут похожи на призрачные тени, не понимающие уже, в какую страну им отправиться, чтобы найти там счастье.

За пределами России в мире проживают тридцать миллионов русских – немалое странное государство, но если русский швейцарец однажды вернётся домой, он навсегда останется там чужим. Если бы Август после многих лет в Швейцарии решил не уезжать в Бразилию, и вернулся бы в свою Сибирь, окружающие стали бы с благоговением рассказывать, что знакомы с замечательным парнем, который долго жил в Швейцарии и окончил там университет – вот какой он особенный. Но Швейцария осядет в его душе ноющим теплом, которое еще долгие годы он будет искать в своем уже не таком уж и родном городе. Он больше всех станет напиваться в новых компаниях, иногда уезжать в путешествия, как будто покидая всех навсегда, и даже порой навещать Женеву, но уже не встречая в городе никого из близких друзей.

Неизбежный отъезд наступает для всех постояльцев отеля, и для Вали с друзьями ровно в полдень, сразу после выпускного. «Ого, ты, наверное, получил нереально крутое образование!» – будут всю жизнь говорить любому вернувшемуся на родину. «Я не знаю…» – честно ответят они, вспоминая только безбашенные вечера в баре со странным названием, возможно, даже не осознавая, как им повезло познакомиться с многоликим миром в неотраженном свете – не через книги и фильмы, а через любовь своих необыкновенных друзей. Они успели подержать драгоценные сокровища в своих ладонях, а среди сокровищ были самые редкие камни, о которых обычно лишь пишет тот, кто сам их никогда не видел.

Ави станет рассказывать о своём прошлом с годами всё красочнее и подробнее, чувствуя, как сам становится старым и скучным человеком, всего лишь старающимся воскресить лучшее время своей жизни.

Валя отчётливо представила себе сорокалетнего Августа, отрастившего пузо, седеющего и смурного, и на секунду рядом с ним у дверей кинотеатра постарели ее остальные друзья.

Сэм станет крашеной брюнеткой, но так и не бросит курить. Около глаз и в уголках ее губ уже наметятся лёгкие паутинки морщинок. Ухмыляясь, она посмотрит на Валю и заметит: «А ты так и не повзрослела, глупая… pineapples!»

Голова у Вали закружилась. Пошатнувшись, она шагнула назад и схватилась за штакетник ограды. Валя стояла над крутым обрывом. Внизу было так замечательно красиво! Она изо всех сил захотела прогнать своих призраков, избавиться от этих видений. Ей вдруг стало до боли ясно, что она никогда-никогда не увидит больше своих друзей, тем более не заметит, как они начнут стареть. В ее памяти друзья навсегда останутся шальными, весёлыми и молодыми.

Понемногу она пришла в себя и даже стала прислушиваться к лёгкому трёпу своих друзей. Отгоняя рукой вишнёвый дым Саманты, она стала смешить Мустафу, но самой ей было совсем невесело. Она как бы прощалась с городом, который за все эти годы стал им всем родным. Здесь всё у них было в первый раз, тут они начинали жить и взрослеть, любить и ненавидеть, и понимать, что только они сами ответственны за свою собственную судьбу.

Вот и вокзал. Рядом кофейня «Старбакс». Здесь их компания засиживалась за учебниками и ноутбуками до самого закрытия. Гремел вдалеке поезд, обычно подвозивший их к университету. Как-то раз Валя сильно испугалась, заметив, как пристально смотрит на нее странная пожилая женщина с прозрачными глазами. От ее ужасного взгляда и лохмотьев стало жутко, сердце словно сжал стальной ледяной обруч, и у Вали даже прервалось на секунду дыхание.

Валя тряхнула головой – пусть всё плохое останется позади! Она подошла к Сэм сзади и крепко обняла ее, шепнув на ухо:

– Я очень, очень тебя люблю!

Но, кажется, друзья поняли, что она сказала подруге.

Сэм повернулась к ней и посмотрела Вале в глаза. В ту же секунду Валя впервые догадалась, что нет ничего на свете сильнее любви, заведомо конечной.

Глава одиннадцатая. Небо

Валя легла на палубу и открыла книгу. Ветерок пытался листать странички, но Валя крепко прижала их рукой. Яхта покачивалась на волнах, и было так хорошо, что хотелось смотреть на воду всю жизнь.

«Над бесчисленными замками плыли парусники, – читала она. – Их якоря свисали с палуб, не находя, за что бы они могли зацепиться. Иногда вечерами из замков слышались звуки дудочек – это, высунувшись из окон башен, родители играли для своих детей, путешествующих на небесных кораблях. И тогда на мачтах малыши поднимали разноцветные флаги для своих родных.

Дети жили на небесах и слышали музыку, только когда небо было ясным. Когда же над замками шел дождь или шумел сильный ветер, на кораблях даже не знали, что внизу для них поют дудочки. В такие дни взрослые грустно смотрели в окна и затем уходили в темноту своих золотых комнат.

Отцы и матери привязывали маленькие конвертики со сложенными письмами и драгоценными камушками к шейкам голубей, и птицы передавали послания обитателям парусников. Дети возвращали голубей в родительские дома, отправляя с ними праздничные крохотные открытки, которые приносили радость в долину замков. «Поздравляем вас с Рождеством, у нас всё хорошо, вчера на свет появилась моя дочка!» – читали они на открытках и вновь обретали улыбки и смысл жизни, зажигая огни во всех комнатах своих замков, приказывали кухаркам приготовить праздничные блюда и открыть дорогое вино.

Когда-то взрослые сами помогали строить детям корабли, всматриваясь в голубое солнечное небо и сияющие звезды, которые они хотели приблизить к своим малышам. Подвалы замков были полны сокровищ, но небесные алмазы горели ярче и притягательнее. Лучшим плотникам было велено смастерить крепкие палубы и такелаж, и когда всё было готово, малышей собрали в путь, они сели на уплывающие в небо корабли, и родители перерубили канаты, которыми парусники крепились к замкам. Тогда никто в долине еще не знал, что небесные суда поднимутся слишком высоко и ни один из них более не сможет спуститься на землю.

Через много-много лет один из отцов так сильно истосковался по своему ребенку, что готов был рискнуть всем, лишь бы вернуть его домой. Он решил сам отправиться к нему на небо. Перед этим он попросил звездочета смастерить огромную подзорную трубу и обратился к старым плотникам, чтобы они сделали для него крылья.

Плотники задумались. Они раньше делали крылья только для железных шлемов воинов, отправляющихся на войну, и для острых стрел, чтобы те застревали в теле врага, не проходя сквозь рану и не позволяя ему отомстить. Мастера долго работали. Первые крылья для отца были слишком легкими, вторые – чересчур тяжёлыми, и только последние, из деревянного каркаса и орлиных перьев, наконец позволили оторваться ему от земли.

Отец положил крылья у порога, поднялся на самую высокую башню своего замка и взял в руки дудочку. Открыв окно, он посмотрел на звездное небо. Высоко-высоко над его замком раскачивался парусник. Лунный свет словно обливал корабль мертвенным светом, и иногда над палубой проносились гигантские ночные птицы, высматривающие детей, чтобы ими поужинать.

В эту ночь небо было ясным. Услышав мелодию дудочки, ребенок на корабле поднял синий флаг, что означало – он слышит своего отца.

На рассвете мужчина покинул свой дом, отправившись к самому высокому холму так странно осиротевшей долины. Он пристегнул крылья к спине, как научил его плотник, и взошел на вершину. Перед полетом отец посмотрел в подзорную трубу. Он увидел маленького человечка, стоящего на корме.

Отец спрыгнул с холма, расправил в стороны руки и что было сил замахал ими, стараясь подняться к облакам. Радость горела в его душе, он чувствовал, что чем сильнее орлиные перья отталкиваются от воздуха, тем выше он поднимается к паруснику, где ждет его малыш. Отец уже представил, как скоро он крепко обнимет его, как попросит за всё прощение и сам за всё простит. Кровожадная чёрная птица, еще с ночи караулившая малыша на корабле, вероятно, приняла мужчину за соперника и кинулась атаковать его. А тот только неуклюже махал искусственными крыльями в небесной пустоте и совсем не мог себя защитить. Птица повредила ему одно крыло, и он неумолимо начал падать на землю.

В замке больше не загорались окна, из башни навсегда перестала звучать дудочка. Голуби, отправленные к отцу, возвратились без ответа. Сначала малыш на небесном паруснике решил, что его бросили, затем – что он в чем-то виноват, но вскоре страшно испугался, сообразив, что в доме родителей что-то произошло. Но как бы ни хотел, он не мог спуститься на землю, чтобы узнать о том, что произошло.

Корабль еще долго кружил над замками, на мачте поднимались разного цвета флажки, но малышу стало ясно, что внизу его уже никто не ждет. Малыш открыл трюм парусника, стая почтовых голубей вылетела на свободу. В небе бушевала гроза, хлестал ливень, а корабль уплывал навсегда от замка в далекую неизведанную небесную даль».

Валя закрыла книгу и вздохнула. «Какой печальный рассказ…» – подумала она, но весеннее солнце, ласкающее ее обнаженное тело, нежно грело, и потихоньку все тревоги растаяли. Она загорала на покачивающемся паруснике вместе с друзьями и, наблюдая за ясным небом над головой, увидела, как городской голубь возвращается на берег озера.

Глава двенадцатая. Под парусами

Май – сезон швейцарских выпускных. Даже если какой-нибудь студент не успел добрать пару-тройку кредитов и будет вынужден остаться в Женеве на летних курсах, его выпускной всё равно произойдет в мае. В этом месяце университет Webster пронизан солнечным светом, заполняющим классы через прозрачные стеклянные стены, а на свежих зеленых лужайках можно даже позагорать.

Уже за неделю до выпускного между двумя корпусами натягивают белый шатер, внутри скоро накроют столы с разными тáпасами и шампанским. Сразу после утренней церемонии, которая пройдет в большом конференц-зале, где всем выпускникам вручат дипломы, они в черных мантиях и золотых лентах станут бросать под потолок свои квадратные шапочки, а фотографы и родители поймают этот момент на камеру. На снимке будет почти невозможно разглядеть лица – энергия свободы и счастья будет общая, – как на картинах Ренуара и Дега. Счастливая толпа выпускников заполнит шатер и, возможно, многие в последний раз в обнимку с любимыми учителями пройдутся по аллеям, мостикам и классам.

Вряд ли они когда-нибудь встретятся. В интернациональных университетах не проводят дни встреч выпускников. Возможно, когда-то такую традицию пытались внедрить, но в назначенные дни никто не приезжал. Столы-государства опустеют на лето, превратившись в дешевую пластиковую мебель, но осенью их займут новые резиденты.

К вечеру родители после семейных ужинов разъедутся по отелям, а их дети останутся бродить до утра по средневековым улочкам. Так неизменно каждый год проходит официальная часть выпускного, которому, конечно же, предшествует еще и неофициальная.

За неделю до прибытия родителей все выпускники, вооружившись телефонами и записочками, зашушукав все укромные местечки, расчерчивают главный ночной клуб города на неприкосновенные участки. К этой тусе присоединяются и бывшие студенты, умудрившиеся получить швейцарские паспорта и не уехавшие из страны, и тихони-ботаники, которых обычно никто никуда не зовет. Ну и, конечно же, главный менеджер клуба, радостно порхающий от стола к столу как бабочка, собирающая нектар, тоже тут – подсчитывает свою самую большую комиссию за весь год.

Несмотря на особый день, некоторые устои остаются неизменными – vip-зона Java все так же распределяется между русскими и арабами, а общий зал остается европейцам, американцам и азиатам. Но в разгар ночи все границы стираются, а клуб становится таким жарким и веселым, что, кажется, под хороший бит может раскачаться так, что оторвется от улицы и автономно поскачет, как гигантский баскетбольный мяч или отдельная планета, куда-то по всей Швейцарии, потом Франции, Испании и где-то на переправе в Марокко наконец к утру улетит в космос.

Накануне неофициального выпускного жители Les Berges озадачиваются новой философской дилеммой. Затягивая обратно в ноздри горькие сопли, они изобретают хитрые схемы, думая, куда бы им пристроить своих пираний и цветущие горшочки с марихуаной (в общаге запрещается заводить домашних животных, но такой живой уголок легко спрятать под кроватью и даже в шкафу).

В эти же дни возвращается награбленное за все годы в Ethnos (вот и снова пригодились икеевские коробки), у реки происходят неловкие признания в любви (терять уже нечего), официанты и управляющий бара сами (как неожиданно!) упрашивают студентов пропустить с ними еще по баночке пива, иногда всхлипывая и отворачиваясь к стене (нет, мы не плачем! Просто что-то попало в глаз…).

Финальные экзамены выстроились в очередь, проверяя всех на прочность. С божьей помощью был сдан зачет адскому маркетологу, после которого остальные предметы казалась не сложнее семинара на первом курсе. Это было так: во время урока маркетолог, скрестив руки на груди, сидел на учительском столе, ожидая ответа студентов, вызванных к доске, словно лев, подстерегающий жертву. Задание было – выступить с презентацией, рассказывающей о преимуществах выдуманной компании.

Среди «учредителей» оказались Мустафа, Сельма, Фрэнсис, Валя и Август, он же был презентующим. Учитель вручил ему маленький пультик для контроля слайдов. Август сжал его в руке как пистолет, исподлобья наблюдая за профессором.

Наследник сибирской мафии представил учителю компанию «Газ из Рая», предлагающую услуги по добыче и реализации газа с инновационным подходом в Иркутской области.

– Это в географическом центре России… – пояснил Август.

Далее на экране появился слайд с реальной фотографией малыша Ави. На заднем плане среди елок на снегу лежали бездыханные утки, рядом стояли мужчины в шубах с ружьями.

– Это губернатор Иркутской области, я и… другие. Здесь демонстрируется надежность нашей компании в регионе, то есть хорошие связи в правительстве, – добавил он.

– И мы обязательно позаботимся об окружающей среде! – попытался высказаться Фрэнсис, но Август отобрал у него пультик.

Следующий слайд демонстрировал пышные пальмы, орхидеи и гигантский морской аквариум, вместо стен окружающий длинный стол и кресла. Небольшой водопад удачно дополнял интерьер. Это была визуализация офиса одной суперкомпании из Объединённых Арабских Эмиратов, использованная как образец.

Август вручил пультик Мустафе.

– У нас будет дружелюбная атмосфера, продлевающая короткое лето в Иркутской области, которая поможет расслабиться нашим партнёрам, – прокомментировал слайд Мусти.

Далее образ новой компании раскрыла Валя, рассказав об одной из ее миссий – спасать бездомных животных Сибири. Фрэнсис снова попытался высказаться о важности защиты окружающей среды, но его перебила Сельма. Вкрадчиво выделяя каждое слово с присущей ей хрипотцой, она обратилась к учителю, будто никого более в классе не было.

– Мы будем поддерживать партнерскую сеть за пределами Иркутска и наладим сотрудничество с vip-сервисом для сопровождения сделок, развивая особую тактику ведения переговоров… – призналась ему бразильянка.

На протяжении всей презентации глаза адского маркетолога расширялись все больше, как у испуганной кошки, а лицо краснело под стать «хаммеру». Наконец его терпение лопнуло, и он громко крикнул на весь класс:

– Стоп! Я больше не могу это слушать!

Принявшись разносить в щепки презентующих, профессор заявил, что теперь окончательно убеждён – у русских напрочь отсутствует фантазия, и даже теоретически они способны заниматься только газом, нефтью и войной, а окружающим только затуманивают разум. Затем маркетолог обратился к Мустафе, с иронией сказав, что удивлён, почему же тот не порекомендовал сделать в переговорной еще и кальянную. И наконец похвалил Фрэнсиса за актуальное стремление позаботиться об окружающей среде.

Август зло посмотрел на профессора, затем на беднягу Фрэнни. И так, чтобы никто не слышал и не понял, тихо произнес на чистом русском:

– Всё равно ты долбоёб.

Все получили свои обыкновенные С с минусом, кроме Фрэнсиса, который дослужился до целой С с плюсом, и покинули класс, дружно выдохнув и оставшись довольными результатом.

На заре выпускных в мае на озеро Леман жители Женевы спускают парусные яхты. Возможно, местные лебеди, всматриваясь в эти гигантские белые силуэты, отдалённо похожие на них, заключали, что это на воду вернулись их боги. Пожалуй, поэтому лебединые банды только издалека наблюдают за лодками. И если игривая волна притягивает птиц близко к какой-нибудь корме, то они тут же ее сторонятся, даже не поклянчив еду (ну, хоть что-то их может остановить!).

Кораблики с парусами и лебеди всегда были здесь: еще до нашей эры, со времен кельтов и Древнего Рима, когда Юлий Цезарь называл Женеву – Генава, и позже – во времена правления в городе бургундов, франков, династии Меровингов, Каролингов и Савойских герцогов. Еще до Рождества Христова и две тысячи лет после Женева была звездой спасения для иностранцев со всего света и уж точно неспроста стала местом, где учредили Красный Крест и возвели Дворец Наций.

После мая только два месяца яхты могут свободно плавать по озеру, потом на берегу зашумит многоликая толпа, а на островках закрепят установки для запуска салютов и фейерверков в День города. Тогда начнется главное карнавальное шествие, с музыкой и платформами для парада, установленными на водные средства, с театром, ярмаркой, аттракционами, балаганом, уличными артистами и ларьками с едой.

Берег снова станет спокойным только к началу осени, после Женевского фестиваля. Возможно, истекающая студенческая виза еще позволит выпускникам поучаствовать в этих праздниках. Но к концу августа уж точно, как и приезжие музыканты, они все вернутся в свои страны, а женевские уличные уборщики еще долго и терпеливо будут вычищать парки и берег от мусора.

После уроков жители Les Berges арендовали средних размеров парусную яхту, которая сейчас неспешно отплывала от берегов Лемана. Лебеди и утки так расплодились на озере, что шанс остаться не покусанным птичьими блохами, погружаясь в воду, был очень невелик. Испанцев это, конечно, совсем не смущало, остальные же, лениво переговариваясь, загорали на палубе, успокаивая себя, тревожась перед финальными экзаменами, но больше всего перед неофициальным завтрашним выпускным.

Сейчас уже стало известно, что Чёрный принц, Сельма и Мустафа точно вернутся домой на следующий день после выпускного. Это не было сюрпризом, семейный долг держал этих ребят крепко даже по другую сторону океана, и остальные им тихо завидовали. Хотя тревога подкрадывалась всё ближе ко всем без исключения, словно зарево от неизбежного заката на горизонте.

Родители почти всех студентов Webster во время учёбы на разных языках твердили своим деткам почти одно и то же. Все они повторяли одну и ту же фразу, отправляя своих детей учиться в швейцарские школы: «Это очень престижно, не ной, напомнить, сколько мы за тебя заплатили?»

И почти никто из родителей не навещал своих детей. И это понятно: родители были заняты – развивали бизнес, разводились, женились и рожали новых детишек.

Теперь для студентов неизбежно наступило время подумать, что дало им обучение и что делать в жизни дальше.

Алекс сказал, что еще точно ничего не решил, но все и так знали, что по истечении визы он, скорее всего, купит билет на самолёт до Нью-Йорка. Переезжать в другую страну и учить новый язык для американца было бы странной задачей. Зачем, если почти весь мир уже говорит на английском?

На удивление, испанцы оказались самыми предприимчивыми, заявив, что открывают небольшой магазинчик в Малаге. Всем стало очень любопытно, где они нашли средства и чем будут торговать, но от греха подальше никто так и не решился уточнять детали.

Мария, Август, Фрэнсис и Сэм жили в Швейцарии с начальной школы, то есть уже получили швейцарский паспорт, а значит, теоретически могли здесь остаться. Но уже стало известно, что, нагулявшись на летних фестивалях, Мария переедет в Париж, ей всегда были по духу ближе большие города.

Август долго был в смятении между весьма наивным решением начать новую жизнь в Бразилии и возвращением в Россию. Придумав куда более реалистичный сценарий своей профессиональной реализации, он всем объявил, что возвращается домой.

Фрэнсис был единственным, кто мог бы остаться жить в Швейцарии, его европейский менталитет не противился местным правилам, а родная Бельгия была всего в паре часов лёта. Но с Фрэнни было хорошо проводить время, увы, только когда все остальные были в сборе, разбавляя его чрезмерную тревожность, дотошность и нежность души. Один на один с ним становилось так тоскливо, что могла даже начаться истерика с желанием запустить в него пивной бутылкой.

Семья Вали настаивала, чтобы она всеми правдами и неправдами дождалась швейцарского паспорта и осталась жить в Женеве. Отец был убеждён, что в этом кроется ее счастье, а любые аргументы против воспринимал как проявление глупости. Валя очень надеялась, что вместе с ней останется Сэм, но пока что разговор, который мог бы расставить все точки над i, во время которого Валя призналась бы ей, что уже всё решила и остаётся здесь, как они когда-то мечтали, что ей уже незачем возвращаться домой, всё еще ждал своего часа.

Сегодня никому особенно не хотелось разговаривать. Планы каждого хоть и были озвучены, но еще не успели глубоко проникнуть в сердце. Так в разгар лета сложно представить, как будет холодно зимой.

Полуголые юные тела медленно поджаривались под майским солнцем, которое уже серьезно припекало, отражаясь от воды. Даже испанцы успокоились и обсыхали, лёжа на палубе. Был слышен только плеск волны о металлическую корму, как будто отмечающий последние совместные минуты. Кто-то иногда шуршал пачкой «Marlboro» и чиркал зажигалкой, закуривая очередную сигарету. Валя незаметно наблюдала за своими друзьями сквозь тёмные солнечные очки. Ей очень хотелось запомнить всех такими же красивыми. Как кстати из своего рюкзака она забыла выложить камеру. Достав ее сейчас, она направила объектив на Августа и громко щелкнула затвором.

– Ты что делаешь? Я вообще-то в одних трусах! Быстро удали!

– Прости, никак не могу.

Валя заулыбалась, надеясь, что Август станет с ней заигрывать или хотя бы разозлится и начнет отбирать камеру, но он только секунды две посмотрел на нее и замолчал. «Как же это стало невыносимо…» – подумала она.

На лодке в сборе была вся банда, за исключением Фрэнсиса. Ему вручили общие деньги, обязав внести предоплату за столик в Java. Клуб находился недалеко от берега, и как только Фрэнсис всё сделает, друзья обещали забрать его на лодку.

Валя дулась на Августа. Она была похожа на недовольную кошку, которая вот-вот цапнет. Но вскоре она устала злиться и перевела взгляд с парня на набережную. Там на огромных валунах она заметила до боли знакомую фигуру. Даже яркое солнце и мираж над поверхностью воды не помешали ей узнать одинокого Фрэнни, почему-то гуляющего на опасных скользких камнях, торчащих прямо из озера.

– Ребята, по-моему, я вижу Фрэнсиса… – постаралась растормошить уснувших друзей Валя.

Тела на палубе медленно и неохотно зашевелились. Все приподнялись и принялись всматриваться в даль, щурясь на солнце.

– Ну что за weirdo[26]… Может, он потерял телефон? – предположила Саманта, решив, что он специально маячит на горизонте, чтобы его заметили. – Поплыли к нему! – скомандовала она.

Шкипер Саманта научилась управлять парусником еще лет в пятнадцать. Она лениво встала и каким-то образом моментально разнюхала направление ветра, через полминуты раздувшего парус в нужном направлении, ей даже не пришлось заводить мотор. Красиво и тихо яхта пошла к берегу, остановившись на мелководье.

Присматривать за лодкой остался Август, он был вторым человеком на борту, имеющим хоть какое-то представление об искусстве управления парусником. Все остальные, плюхнувшись в воду, направились к бродившему по камням Фрэнни, стараясь по дороге не наступить на какую-нибудь острую ракушку или неприятную водоросль.

– Эй, Фрэнсис, ты телефон, что ли, потерял и ждешь нас?! – издалека крикнул ему Мустафа.

Но Фрэнни не ответил и даже не обернулся. Он просто стоял молча на камнях, уставившись на водную гладь, и вид у него был весьма странный.

– Фрэнни, ау! – крикнул Алекс, но не дождался реакции. – Пошли, подойдем ближе. – Глубоко вздохнув, красавчик, сражаясь с волнами, полез на большой высокий валун, скользкий от воды, жестом позвав последовать за ним остальных.

Кое-как справившись с осклизлыми камнями, обросшими илом, периодически и не без мата, чуть не скатываясь в воду, все наконец почти доползли до Фрэнсиса. Они остановились на соседнем камне и были злы как черти.

– Да что с тобой такое? Зачем ты сюда вообще залез? И не притворяйся, что нас не слышишь! – гневно высказала ему Саманта.

Фрэнсис повернулся к друзьям. Даже с расстояния все поняли, что он плачет. Просто стоит на диком валуне и ревет.

– Господи, Фрэнни, что случилось? – спросили все почти одновременно.

Фрэнни быстро смахнул слёзы с щёк.

– Простите, что заставил вас волноваться. Я заказал на всех стол, как вы и просили… а потом представил, как уже совсем скоро не увижу вас вообще больше никогда! Захотел пройтись, чтобы успокоиться, но всё никак не получалось. Я же тут останусь совсем один, в этой Женеве! Не хотел, чтобы вы увидели меня таким, а то ведь снова станете издеваться, что я неженка. Но мне без вас всё равно будет так грустно!

Валя помахала ему рукой.

– Фрэнни, love[27]… Нам всем тоже очень непросто сейчас, ну и вообще почему ты решил, что все мы уезжаем? Мы с Сэм остаёмся здесь. Да ведь, Сэм? Скажи ему! – Валя не думала вот так сейчас, при всех, шатко стоя на ногах и используя Фрэнсиса, наконец поговорить с Самантой о самом главном. Но вопрос просто вырвался из нее, как морская чайка из слабых рук. – Сэм? – повторила Валя чуть тише.

Саманта с досадой посмотрела на Валю.

– Мы поговорим об этом позже.

– Когда же?

– Завтра, Валя. Эй, Фрэнни, слезай с этих жутких камней, умоляю тебя. Смотри, куда ты заставил нас всех за тобой залезть!

Саманта строго посмотрела на Фрэнсиса, давая ему понять, что не шутит. Она протянула ему руку. Он схватился за нее и, всхлипывая, прыгнул на ее камень. Все осторожно, придерживая друг друга, иногда опускаясь на четвереньки, как неуклюжие крабы, медленно двинулись к берегу, но Фрэнни всё не прекращал плакать и сопливо шмыгал носом.

– Думаю, пора ехать домой, – предложил Алекс.

Все согласились. Настроение у всех испортилось. Тревога теперь читалась на всех лицах.

Мальчики вернулись на лодку за вещами, затем вызвали два больших такси (привычное дело, в двух минивэнах для всех находилось место), такси должны были отвезти пассажиров на улицу двух мостов – ко входу в Les Berges.

Саманта объявила, что они с Августом останутся, чтобы вернуть в прокат яхту.

Подъехав к общежитию, все разошлись по своим комнатам. Прощаясь, скупо улыбались со словами: «Увидимся завтра на выпускном». В этот момент они друг другу были неприятны – дежурная европейская вежливость за годы проживания в Европе всем ужас как надоела.

Странно, но бар «Этнос» и помост на реке Роне сегодня остались пустынными и тихими. И в часы, когда майское солнце палило, как сумасшедшее, и прохладным вечером так никто и не спустился из своей комнаты.

Глава тринадцатая. Выпускной

Валя стояла перед большим зеркалом, пристально разглядывая себя. Рядом с ней на полу дымилась полная пепельница и выдыхалась открытая, наполовину выпитая, бутылка вина. Les Berges пустел, за окном было слышно, как каждые пятнадцать минут ко входу подъезжают такси, забирая новую орущую партию студентов, отправляющихся в «Яву».

Валя сказала друзьям, что ей нужно время, чтобы «привести себя в порядок» и определиться с нарядом, поэтому она приедет в клуб попозже. Все с пониманием отнеслись к ее словам. Но Валя схитрила. На самом деле она давно выбрала, в чем отправится на выпускной.

Перед зеркалом Валя торчала почти час, одетая в сияющее платье-сорочку с натуральными аметистами-аметринами, которое в разгар домашнего веселья ей подарила Сэм. Утром она собрала рассыпанные после ночного безумства камешки и прикрепила их к платью. Самоцветы при каждом движении фантастически меняли свой цвет, переходя из лимонного в фиолетовый или персиковый.

Валя не могла оторваться от такой красоты и закуривала новую сигарету, запивая горечь никотина вином. Поначалу холодные камушки, касаясь тела, вызывали мурашки, но затем, согревшись горячей кровью, потеплели и стали родными для Вали, как для рыбы чешуя. Жаль, что рядом не было фотографа: юная красавица в волшебном платье, готовая с головой нырнуть в выпускную ночь, была очаровательна и невиданно прекрасна.

От сигарет волосы Вали успели пропахнуть дымом, глаза начали слезиться, отчего тушь отпечаталась черными полосками под глазами, будто искушённый визажист нарисовал весьма ровные «смоки» – дымчатые тени.

У крохотного кухонного стола висел выцветший коллаж из фотографий, сделанный Валей – хрупкие моменты, пойманные когда-то ее камерой: дети у входа в Цирк дю Солей в ожидании волшебства, лодки, погруженные в ледяной сон, едва проснувшаяся Сэм, закрывающая лицо ладонью, ноги Вали, торчащие из продуктовой тележки, которую Мустафа шумно катил по улице, крупный план сурового лица Августа, влюблённо смотрящего в объектив.

Фото были распечатаны в темной комнате на кафедре фотографии. Пропитанная химикатами бумага проявила черно-белые воспоминания, а потом Валя опрометчиво повесила свой коллаж на стену, на которую круглый год светит солнце. Спустя время они потеряли яркость, а сейчас, в табачном дыму, на фотографиях совсем невозможно разглядеть лиц.

Было понятно, что Вале пока везет – каким-то чудом дым обходил стороной датчик под потолком и пока что не сработала пожарная тревога. Также было ясно, что сигаретную вонь с минуты на минуту может учуять надзирательница Les Berges, и хотя выгонять выпускницу из общаги за неделю до ее официального выселения было бы абсурдом, все же настало время срочно покинуть здание.

Валя подумала, что женевское такси вполне могло бы называться «Телепорт». Машина всегда прибывала через пять минут и доставляла пассажира к месту назначения примерно за столько же. «Зря ты, Мария, собралась в Париж, там тебя так не побалуют», – мысленно съехидничала Валя, запустив искоркой из своих тёмных глаз, очерченных черной тушью, в водителя такси.

Жар и вибрации клуба «Ява» заполняли все близлежащие улицы, а этой ночью клуб напоминал индонезийский остров, на котором уместилась и многоликая столица Джакарта, и тридцать действующих вулканов, извергающихся друг за другом, как кристаллики Pop rocks[28] на языке.

Валя зашла в клуб. Годы учебы в Женеве сделали свое дело: чтобы попасть на лучшие тусовки города, ей давно уже не требовался пропуск, как в общем и почти всем студентам Webster. Охрана клуба последний раз видела в руках Вали документы, когда ей было семнадцать, и это были водительские права девушки-грузинки по имени Кетеван Капанадзе. Валя позаимствовала их у нее, потому что сокурсница тоже была брюнеткой, к тому же старше Вали на год. Этого было достаточно. На десятый визит охранники признались Вале, что на самом деле давно уже разоблачили маленький обман, но если ей так хочется тусить – пусть просто приходит, и если вдруг какие-нибудь пидарасы начнут приставать – пусть тут же зовет на помощь.

В море розового неона пел Маклемор[29] о том, как в комиссионке он откопал флисовый спортивный костюм, крокодиловые шлёпанцы, кожаный куртон подозрительного цвета, неисправную клавиатуру и водную лыжу, благодаря чему стал самым крутым белым чуваком в клубе.

Цифровые пальмы меняли цвет под потолком, между ними, стремясь прямо к туалетной двери и набирая скорость, ехала на собственной жопе девушка с охреневшим лицом. Лабутены хоть и старались зацепиться за пальму или чьё-нибудь тело по дороге, чтобы остановить скольжение, но у них ничего не вышло. Видимо, девушка поскользнулась на пролитом на подиум коктейле, стараясь соблазнительно пройтись мимо арабского столика, но, к сожалению, рухнула прямо на свой обтянутый атласным платьем зад. Подъехав к туалету, она на четвереньках быстренько проползла в сортир, надеясь, что так ее меньше заметят.

Через минуту в ту же дверь забежала другая взволнованная мадемуазель, держа два блестящих клатча. Ситуация стала очевидной – первая девица решила, что уже не сможет пережить позорный провал и вернуться на танцпол, поэтому позвонила своей подружке из туалета с просьбой принести ей сумку, потому что она покидает клуб. Ну что же, в «Яве» всё идет по плану. Потеря бойца останется незамеченной.

В неоновом свете аметрины на платье сияли особенно ярко, Валя шла между столиков, заставляя всех обращать на себя внимание, словно сверкающий диско-шар шагал на стройных ножках, и от него во все стороны отпрыгивали жёлтые и сиреневые блики-зайчики. Перед тем как дойти до своего столика, она не смогла отказать в объятиях азиатам, опрокинуть стаканчик текилы с американцами и даже пустить слезу за столиком европейцев. Хотя помимо «своих» Валю сегодня еще ждали на шот русские. Отказать им в визите было никак нельзя.

Резиденты стола № 4 были в полном составе. Хотя издалека Валя заметила, что Мустафу уже успели похитить арабы. Он сидел на их диванах, стиснутый с обеих сторон бородатыми двадцатилетними юношами, один из которых бесконечно подливал ему в стакан виски, другой без умолку что-то втолковывал. Надо думать, мусульманские братья отчитывали его за все пропущенные с ними тусовки, которым он предпочёл компанию с красноволосой бестией, японской понторезкой и вон тем стремительно надвигающимся на них диско-шаром.

Валя заметила, как один из арабов ткнул в ее сторону пальцем, и в ответ тут же показала ему фак. Все-таки хорошо, что воспитанные арабские принцы предпочитают не бить девочек. За короткое время Мусти невзначай умудрился выдуть в одно лицо полбутылки вискаря, но ночь была еще молода.

Арабская туса только начинала разогреваться. Под самые жирные биты парни дружно прыгали на диванах и упоённо закрывали глаза, будто стараясь до донышка выпить европейскую свободу перед возвращением в Саудовскую Аравию и Кувейт, где прямо на выходе с трапа на них наденут куфии, представят незнакомку-невесту и удалят всех русских по-дружек и друзей из контактов. Хотя, как демонстрирует история, скорее всего, зайдя в «Яву» через пять или десять лет, на тех же диванах будут сидеть те же вечные арабские юноши, всё так же драматично провожая свою свободу, словно в последний раз. Как же им это удавалось? Это оставалось одной из непознанных загадок женевского мироздания.

В тот самый удачный момент, когда клуб начал разлетаться в клочья под суперхит от Lorde[30], и сотни голосов принялись завывать, словно волчья стая: «Roya-a-als, roya-als!»[31], Мустафе удалось незаметно выскользнуть из крепких братских объятий, чтобы вернуться за свой стол. Толпа золотых детей пела:

Нам никогда не быть королевскими особами,

Нет этого у нас в крови.

И, малыш, я буду править, править, править, править!

Интересно, догадывалась ли Элла Мария Лани Йелич-О’Коннор, когда выпускала свою песню о радости от простых вещей, насколько иронично она зазвучит в сегодняшнюю ночь?

Вдохновившись тем, как тепло арабы приняли Мустафу, Фрэнсис наполнил себя текилой и смелостью и направился к европейскому столу с желанием тоже поболтать по душам. Но там лишь недоумевающе уставились на него и, поморщившись, остановили словами:

– Que te faut?[32]

Бедный Фрэнни тут же повернул обратно, старательно делая вид, что просто заблудился.

– Ох уж эта текила! – заулыбался он, демонстрируя всем опустошённый шот.

В эту же секунду Валя подошла к столу и крепко обняла бельгийского братца.

– Какая ты сегодня… блестящая, Валя! – Было видно, как Фрэнни обрадовался дружескому теплу.

– Валентино-о-о! Ну наконец-то дошла до нас! – завизжала Сельма, прыгая на диване.

Алекс вручил Вале стакан с водкой и соком, все дружно закричали:

– Santeee![33] – хвастаясь практически единственным словом, выученным на французском.

– Платье у тебя просто бомба… – Главная сорока города Мария первой обратила внимание на платье-сорочку с аметринами.

– Мерси! – Валя засияла. – А тебе, Сэм, нравится мое платье?

– Очень. – Саманта хитро прищурилась и что-то втянула в себя через трубочку, держа стакан с неопознанной жидкостью и льдом.

Валя плюхнулась на диван, с упоением вдохнула в себя горячий воздух, в котором чувствовались только пот и пьяное дыхание вчерашних студентов. «Именно так, пожалуй, и пахнет счастье», – подумала она.

Всё, что случится потом – сегодня тонуло в алкогольных реках, ботанички танцевали на своих очках, растаптывая в пыль толстые линзы, ЗОЖники докуривали вторую пачку сигарет, недотроги уже ничем не отличались от танцовщиц go-go[34]. Хотя на самом деле было не до конца ясно, насколько весело или грустно Вале было с ними в эту ночь. Она старалась раствориться вместе со всеми, отпустить тревогу, но застрявший в сердце нерешённый вопрос, жизненно важный для Вали, никак не отпускал. «Какого черта вообще нельзя просто обо всем откровенно поговорить?» – мысленно возмутилась Валя и громко позвала Саманту:

– Сэ-э-эм! Сэ-э-эм, ау! Пожалуйста, подойди!

Саманта в это время танцевала на диване, то ли делая вид, что не слышит Валю, то ли действительно так глубоко погрузившись в музыку и нагло затягиваясь своей вишнёвой сигариллой, несмотря на запрет на курение в клубе. Валя решила не отступать и поднялась к ней.

– Саманта, нам нужно поговорить, давай отойдем в сторонку.

Сэм заулыбалась, увидев перед собой Валю, и положила руки ей на плечи, стараясь передать русской сестре настроение праздничной беспечности.

– Ми-и-и-лая, так хорошо сейчас. Давай потом…

– Нет, сейчас. Сколько можно за тобой ходить, уже выпускной, ты обещала!

Поняв, что отделаться от Вали уже не получится, Саманта перестала танцевать и стала серьёзной.

– О’кей, пошли к туалету.

У туалета было самое тихое место в клубе. Там случались признания, выяснения отношений и позорные приземления с подиума. Валя попросила у Сэм сигариллу и, хорошенько затянувшись, словно в последний раз впустив в себя воздух рая, спросила:

– Ты остаёшься в Женеве?

Саманта отвела взгляд и уставилась в глухую стену. Через секунду она просто и однозначно ответила:

– Нет.

– Но мы же… Мы же договорились, что останемся здесь вместе! Ты ведь знаешь, что я не возвращаюсь в Россию!

– Я знаю, Валентино, но я приняла решение уехать в Чили.

Валя просто не могла поверить ее словам.

– Как же так?! Ты что, теперь хочешь вернуться к своим родителям? Ты же столько лет твердила, что ненавидишь их! Они же… ведь они же бросили тебя, Сэм, так же как и мой отец меня!

Валя вспомнила долгие беседы с Самантой, все ее рассуждения и умозаключения, которые теперь кардинально разнились с тем, что она говорила сейчас.

– Да, я понимаю, тебя это удивляет. Просто я недавно хорошенько обо всем подумала и решила – к чему весь этот мой бунт? В Чили мне не придется с нуля строить карьеру, да и бизнес родителей не самый противный. Всё уже, в общем, готово… Или что ты хочешь мне сказать? Давай откроем в Женеве бар и будем тут вдвоём весело жить? Ну это же просто детский бред, Валя! Тебе и правда уже пора повзрослеть!

Клуб гудел, как разворошённый рой пчел, управляемый коллективным разумом, но среди безумия Валя абсолютно точно поняла слова Саманты, переспрашивать было незачем.

Словно призраки прошлого, вернулись тонкие воспоминания, как Валя впервые увидела Сэм, как рассмотрела в ней антипод капиталистических устоев, завладевших почти всем, что было знакомо Вале, пробравшихся даже в сердце ее любимого отца. Несравненная, красивая, гордая, правильная Сэм плевать хотела на любые цацки и, казалось, учила этому, как старшая сестра, и своих друзей. Этим они показательно отличались от мажора Саши и его стаи, твердили, что их-то нельзя купить! Казалось, они стали семьей, «chosen family», как здесь говорят, и давно разобрались в том, что хорошо и правильно, а что прощать нельзя и ни за что никогда не совершат сами. Важным правилом было держаться вместе и помнить свои обещания – как это и бывает в семьях, которых они фактически были лишены. Нельзя сказать, что Валя совсем не ожидала такого ответа Сэм. Она уже давно чувствовала, как что-то неотвратимо происходит между ними, отдаляя их, но всё же Валя до последнего надеялась, что не услышит отказа.

Валя схватила Саманту за руку и сжала ее так, что та взвизгнула от боли. Валя отпустила ее руку.

– Прости. Да уж, ты права, мне и правда пора повзрослеть.

Валя спокойно повторила эту фразу, а затем просто смешалась с гомонящей толпой. Сэм, нахмурившись, потирала свою руку. Она осталась стоять «в тихом месте у туалета», недовольно смотря Вале вслед, не попытавшись ее остановить.

Валя вспомнила, что так и не дошла до русского стола, где обещала сегодня появиться. «Сейчас – самое время…» – решила она и направилась в vip-зону, которая располагалась на уровень выше основного зала клуба и была отделена прозрачной стеной. Это была вся разница между vip и не vip-местами.

За русским столом сегодня, как и всегда, правили Саша и его мальчики, Бьянка и ее девочки, а также всегда умудрявшийся упасть к ним на хвост Тим Снейк.

Чего было ожидать в два часа выпускной ночи? Озаряемые неоновыми всполохами лица стали похожи друг на друга, будто вокруг были одни близнецы. Появление Вали, казалось, здесь даже не заметили, только какой-то русский мальчик принялся размахивать перед ней руками, в шуме было невозможно разобрать, что он ей рассказывал, только слышалось, как он называет ее Кэйт. Потом, схватив за талию, мальчик усадил Валю на спинку дивана, вплотную стоящего у прозрачной стены, и вручил фужер, щедро наполнив его шампанским Crystal.

Худощавые долговязые парни, выпятив свои броские брючные ремни, то подпрыгивали на месте, то виляли бёдрами, то хватали за задницы подружек. Бьянка стояла среди них рядом с Сашей и слушала, как он ей что-то рассказывает. Она молча потягивала коктейльчик. Бьянка столько лет вкалывала гиалуронку в свои губищи, что трубочка оставляла вмятину на ее нижней губе даже тогда, когда она вынимала ее изо рта. При этом Бьянка, даже не моргнув глазом, уверяла сокурсников и сокурсниц, что у нее всё натуральное. Удивительно даже, но некоторые в это верили. Заметив появление Вали, Бьянка важно кивнула, то есть королева одобрила визит.

С организмом человека иногда случается интересное – он может долго принимать в себя алкоголь и даже не отравиться после того, как в него параллельно зальют водку, смешанную с шампанским, виски и шотами, но затем достаточно протяженное время он, организм, не впитывает в себя весь этот, дай бог если литр, а то и больше, ядерный коктейль, то есть не пьянеет. Возможно, так происходит в моменты сильного нервного напряжения. К примеру, когда девушка не уверена в надёжности компании, в которой пьёт, или когда никак не может перестать думать о том, что остаётся совершенно одна в чужом городе, в котором никогда не хотела жить. Ее семья отказывается принимать девушку обратно, а лучшая подруга… нет, скорее, сестра, и она же первая и единственная любовь – холодно объявляет: «Game over»[35], став чужим человеком, который делает только то, что ему выгодно. Или когда все остальные друзья, заменявшие семью все эти годы, вот-вот разлетятся по разным странам и, что уж врать-то, девушка их, скорее всего, больше никогда не увидит. Такое трудно выдержать.

Но у такого алкогольного опьянения всегда есть обратная сторона, которая неизбежно наступает в самый неподходящий момент. Организм всего за секунду усвоит всё, что в него залили и, видимо, чтобы не сойти с ума, просто вырубит мозг. И вот именно сейчас, когда Валя стояла, прислонившись к стеклянной стене, и встретилась взглядом с мерзким Тимом Снейком, именно в эту минуту необратимый алкогольный процесс начал набирать обороты.

Снейк помахал ей ручкой, а потом указал пальцем на прозрачную стену, через которую прямо у выхода из vip-зоны был виден стол с ее друзьями. Он еще что-то сказал ей, типа: «Смотри, там твои», или «Смотри, они уже не твои», это было непонятно.

Обернувшись, Валя увидела, как Саманта возвращается к столу, как она подсела к Сельме и положила ей голову на плечо, при этом обняв ее за талию. Пожалуй, в другой момент Валя бы не заподозрила в этих жестах ничего особенного, да просто бы вообще не обратила на них внимания, но сейчас злость и ревность обрушились на нее как водопад.

Валя в удушающем тумане сигаретного и густого концертного дыма, в котором, как на облачках, кружились разноцветные конфетти, схватила Снейка за шею, притянула его к своим губам и при всех открыто принялась целовать. Тим, конечно, просто охренел, но не сопротивлялся. Он подсел к Вале на спинку дивана и, не отрываясь от ее губ, сначала аккуратно положил руки ей на талию, затем, не почувствовав недовольства, спустился к бедрам, ну и, убедившись, что девочка готова на всё, смачно ухватил ее за задницу.

– Ни хрена себе, Валя, ну ты даешь! А строила-то из себя скромницу!

Разгорающееся маленькое шоу больше всех восхитило Бьянку, и она сделала всё возможное, чтобы все остальные обратили на это внимание. Она принялась аплодировать и визжать не хуже отвязной болельщицы регби и заставила весь русский стол буквально встать на уши перед Валей и Снейком.

– Давай, Снейк, покажи ей мужика! – со всех сторон орали русские парни.

– Дай ему сегодня, детка, дай, дай, дай! У-у-у-у! – не останавливались девочки.

На подиуме за прозрачной стеной, словно на сцене, такая буря эмоций, вызванная поведением Вали и Снейка, напоминала зрелище в зрительном зале. Волна аплодисментов, словно вирус, моментально передалась всем присутствующим в клубе. Даже выпускники за самыми отдаленными столами, не разобравшись в происходящем, ликующе вопили. Но это ничего, слух о новоиспечённой шлюхе универа доползёт до каждого уже к рассвету, к тому же Бьянка уже снимала происходящее на свой телефон.

Среди всех только один стол был погружен в молчание. Первым не выдержал Август, он взял пачку сигарет и быстро вышел из клуба.

Саманта без эмоций наблюдала за происходящим, кажется, секунд пять, а затем спокойно отвернулась, снова занявшись своим коктейлем. Лишь Мустафа и Сельма стремительно направились к русскому столу.

Валя даже не почувствовала, как ухватившая ее ногу Сельма трясёт ее уже добрых полминуты. Мустафа же в это время как бы извинялся за поведение Вали, на самом деле стараясь спасти ее репутацию со словами: «Она наша подруга, очень хорошая девочка, просто знатно сегодня перебрала…», но зрелищный петтинг на диване произвёл на всех куда более сильное впечатление.

– Валя, Валя! Услышь меня, это я, Сельма! Идем со мной, пойдем отсюда!

Валя наконец очнулась и через бьющий ей в глаза свет от фонарика телефона Бьянки увидела перед собой Сельму и Мустафу. Сложно сказать, что именно сейчас происходило в сознании Вали, но она лишь с грустью посмотрела на своих друзей и, окончательно поразив всех, словно Тим уже успел отравить ее своими слюнями, ответила им тоном, о существовании которого сама не подозревала:

– Отвалите от меня. Валите в свою Бразилию или Сирию, мне всё равно!

Вид друзей словно каким-то образом придал Вале силы, которой хватило, чтобы подняться с дивана и, схватив Снейка за руку, потащить его за собой в туалет. Видимо, в памяти Вали воскресли воспоминания о том, что именно там заканчиваются все ужасные происшествия.

– Валя, что ты творишь? – смеясь, всё же решил попробовать притормозить ее Тим. – Ты что, всерьёз тащишь меня в туалет?

Но казалось, Валя его не слышит. Она дотянула его до входа в женский туалет и затащила в одну из кабинок. Было слышно, как у соседнего толчка устало блюёт какая-то девочка, стены вибрировали от басов, начинающих песню Тимати. Да, его песни ставили даже здесь. Приглушенные русские голоса неимоверно радовались выбору диджея. И в момент, когда она всё же смогла закрыть дверь на щеколду, толкнула Тима к стене и неумело начала пытаться расстегнуть его ширинку, он что было сил схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

– Остановись же! Всё это совсем на тебя не похоже, неужели ты правда этого хочешь?

– Тим… – Валя уставилась на Снейка мутными глазами, икнула, едва сдерживая тошноту. – Не сбивай мой вайб…

– Хотя, думаю, что и сам знаю ответ.

Валя опустилась на корточки, она взглядом теперь неизбежно встречала ширинку Снейка. Тут она закрыла лицо ладонями и расплакалась.

– Просто сегодня мне очень грустно… Знаешь, мы поссорились с Самантой…

– Ты же наша маленькая грустная лесбияночка… – прошипел Снейк.

– Что? Откуда ты знаешь об этом? – Валя была не в силах оправдываться.

– Я знаю Сэм куда-а-а больше времени, чем ты. Позволь мне попробовать угадать, что сейчас с тобой происходит. Ты чувствуешь, что расстаешься с друзьями, которых полюбила, а на Саманту у тебя, видимо, были особенно нежные планы… Но она на них, как ты уже успела понять, уже забила. Видишь ли, милая Валентино, я открою тебе одну важную истину сейчас, которой еще только предстоит открыться тебе во всей красе. Все, то есть я имею в виду, абсолютно все, кого ты знаешь и кого еще не знаешь, всегда будут делать лишь то, что им выгодно. Меня все зовут меркантильным, ну просто льстивым ублюдком, который только и умеет, что присасываться к мажорам типа Саши, а он у нас считается вообще мудаком номер один, так ведь? Так вот, догадываешься ли ты, в чем на самом деле мое превосходство над всеми вами? В том, моя дорогая, что я хотя бы не скрываю своих намерений. Все эти мальчики-зайчики и милые девочки, которые так весело гудят сейчас за этой стеной, останутся такими пушистыми только до тех пор, пока их так щедро кормят родительские бабки. Но, поверь, как только они почувствуют, что их пуповину вот-вот отрежут, все их – то есть ваши, потому что ты в этой теме, как я вижу, в лидерах – жёсткие обиды тут же улетучатся, а зайчики станут послушно выполнять семейные команды. Они ведь на самом деле что угодно готовы сделать, лишь бы не потерять любимые ништяки, к которым так привыкли… Никто из вас, сладенькая моя Валя… Ты уж прости, что я тебя так назвал, но после всего, что между нами было и еще, надеюсь, сегодня случится, я позволю себе тебя так называть… Так вот, никто из вас пока ещё даже не нюхал реальности. Вы ведь даже не знаете, что такое дружба! Легко дружить, когда тебе на голову бесконечно сыпят бабло… Как же всё сразу становится романтично! Вы, несчастные, живете все в цветочницах, и вам даже единого шанса не представляется, чтобы действительно проверить, кто из вас кому друг. Вы пока что только научились ныть по любому поводу. И слишком вероятно, что если не сегодняшний выпускной, так любой первый жёсткий вопрос денежной нужды без родительской поддержки, и вся ваша дружба лопнет, как жалкий пузырик. И если бы тебя лишила денег твоя семья, уверен, ты бы словно пиранья стала вгрызаться в любую возможность их получить, так же, как и я. А со временем ты даже не заметишь, как скоро станешь как две капли воды похожа на своего отца. Поэтому, выходит, что, по сути, мы с тобой родные души, просто пока ты еще об этом не догадываешься. Только я во языцех – почему-то гадкая мразь, а вы все типа райские пташки. Вот сейчас… слышишь этот гул за стеной? Это обычная тусовка – вот и всё, Валя, что происходит между всеми этими людьми, набившимися в клуб. Хотя что-то я сильно увлёкся, я даже прошу прощения… Мы с тобой отвлеклись от самого главного. Можешь продолжать то, на чем мы остановились. Или ты теперь больше меня не хочешь?

Валя откинула голову, разглядывая долговязого Снейка. Он был одет во всё чёрное, его джинсы были пропитаны запахом травы, которую они с Сашей обыкновенно курили в мощных BMW.

Несмотря на опьянение и тошноту, Валя расслышала и уяснила каждое слово, произнесенное Тимом. Какое неожиданное откровение, и как оно оказалось кстати… Валя поднялась на слабые ноги, прислонившись к Снейку всем телом, и даже почти упала на него. Она положила голову ему на плечо, словно он был ее давний друг, и совершенно осознанно прошептала на ухо:

– Мне правда это нужно. Трахни меня, пожалуйста.

Тим был значительно выше Вали. Он нежно дотронулся до ее макушки и свысока заглянул ей в глаза. Его светло-серые глаза казались выцветшими. Он стал целовать ее бережно, как срывают редкий цветок. Валя никогда не могла бы подумать, что Снейк способен быть таким галантным. Он запустил руки ей под подол, неспешно стягивая вниз трусы, ладонями чувствуя ее еще детское тело. Валя стояла как мёртвая, не открывая глаза, она позволяла всё это Тиму. Ее голова лежала на плече Тима, как шея погибшего лебедя. Она услышала, как он расстегнул ширинку, почувствовала, как он задёргался, а затем, спустя семь-восемь долгих секунд, почувствовала сильный толчок внутри себя и схватилась обеими руками за его майку. Она чувствовала запах чужой, потной, горькой шеи, видела, как перед ее глазами вверх и вниз прыгает грязная настенная плитка за его спиной. Валя молчала и терпела. Странно, но ощущая, как Тим наслаждается ее телом, Валя чувствовала, слово в эти секунды происходит инициация, в которой она лишается своей души. С каждым толчком слова Снейка всё глубже проникали в нее, и Валя навсегда прощалась со всем, во что так свято верила раньше. Из сознания уплывали важные прежде нежные моменты с Сэм, надежда на то, что ее отец когда-либо станет прежним, и все былые мечты. Наконец Снейк оттолкнул Валю от себя, протяжно вскрикнул и задрожал, а Валя больше не смогла сдерживать тошноту и ее вырвало прямо на него.

– Прости! Мне… мне так жаль!

Валя закрыла руками рот, наспех нарвала туалетной бумаги и бросила ее на Снейка, затем хрипло прошептала ему: «Прощай» – и выбежала из туалета, а затем из клуба.

Она даже не забрала свою сумку с русского стола. Возможно, ее нашли и спрятали Сельма и Мустафа? Но Валя об этом не думала. Минут двадцать она шла вдоль набережной, пока не попала на женевскую улицу красных фонарей – район La Paque, в котором в это время суток происходила бурная жизнь. Разных национальностей проститутки стояли у разноцветных неоновых витрин, приглашающих на стриптиз, черные мужчины зорко высматривали на улице желающих кокаина, травки или еще чего-нибудь, албанские магазины едва успевали обслуживать покупателей, будучи единственным местом, в котором ночью в Женеве можно было купить алкоголь.

Валя зашла в один из магазинов, но вспомнила, что у нее нет с собой денег. Она никогда раньше ничего не воровала, но сейчас поняла, что другого выхода у нее нет. Присмотревшись к наиболее безлюдному местечку в магазине, где на полках стояло дешёвое вино, Валя стащила одну бутылку, а затем оторвала от своего рукава парочку камней и положила их на полку. Так она решила заплатить за кражу.

Вале повезло, на улице ее просто пока не замечали. Если бы местные обитатели знали, сколь редким и драгоценным было платье Вали, так смело сейчас разгуливающей здесь, то… Хотя, пожалуй, приглядевшись к камням, украшающим ее наряд, и разглядев их жёлто-фиолетовые переливы, любой бы здесь принял аметрины за пластик, ведь никто из местных никогда даже не слышал о таких самоцветах. Куда более сейчас их привлекли бы стройные ножки Вали и ее нетрезвый потрёпанный вид. Однозначно, она вполне смахивала на одну из женщин с «низкой социальной ответственностью», только что вышедшую от клиента.

Не самого свежего вида «альфа ромео» остановился у обочины рядом с Валей. Водитель опустил стекло и крикнул ей:

– А ты тут, видно, новенькая?! Наверное, и берёшь подороже? Сколько стоишь?

Валя мельком взглянула на водителя, который, видимо, был завсегдатаем этого бедового района. Ей самой вдруг стало интересно: а сколько же, как он думает, она стоит? Но в этот момент бывалая украинская шлюха подбежала к Вале и на понятном русском языке быстро объяснила ей, что это ее точка, а значит, и ее клиент. Она доходчиво посоветовала Вале здесь больше никогда не появляться. Валя не стала возражать, жаль только, что она не успела еще уточнить у водителя, сколько стоило решение Сэм бросить ее.

Чудом оставшись невредимой, Вале удалось покинуть La Paque. Через пятнадцать минут она подошла к удивительно тихому, абсолютно пустому Les Berges.

Тёмная Рона по-прежнему несла свои бурливые воды мимо здания. Валя никогда не видела этот берег таким пустым, да и в общежитии не горели окна.

Казалось, пошел снег. Но он никак не мог появиться из весенних облаков. Возможно, просто что-то встревожило вечные альпийские снега, которые за столетия превратились в окаменелые кристаллы, и сейчас снежная пыль посыпалась с вершин, будто кто-то смахнул ее на город большой ладонью. Она не таяла, мерцая над Роной, и тихо опускалась на воду. Может быть, это был пепел всех выкуренных за пять лет студенческой жизни сигарет или сожженные страницы детских дневников. Обыденный железный скрежет, исходящий от трамваев, поворачивающих к улице двух мостов, здесь казался раздражающим. «Какая аномалия! Весной в Женеве на час наступила зима!» – завтра напишут местные газеты. Текучая Рона за окнами общежития будет извечно разделяться на два цвета – так никогда не смешиваются люди на швейцарской земле в вечном мире гельветов, всё так же разговаривающих на ретророманском языке, словно не прошло две с половиной тысячи лет. Они спокойно выдавали ключи от своих городов гостям, не боясь тёмных тайн, предоставляли кредиты и продавали блестящие камни, а затем забирали обратно всё, чтобы надёжно спрятать в своих кованых сундуках. Сильные мира сего, римляне, французские короли и русские олигархи, думали, что становятся хозяевами зелёных альпийских лужаек, но даже обзаведясь здесь домом и тоскливо прожив в нем вторую половину жизни, все умирали, оставляя нажитое сундукам. Неизбежность чего-то тревожного, непонятного пронизывала прохладный альпийский воздух, и от этого чутким детским душам здесь всегда было не по себе. Имена детей постоянно чередовались, но почти неизменным оставалось их будущее.

Валя села на ограждение, отделяющее реку от моста, и сделала несколько больших глотков вина из бутылки. Она взглянула на тяжёлое, низкое, ночное небо – чуть-чуть, по краям, оно уже стало светиться, светлеть.

Голова у нее слегка кружилась, но это было приятное чувство. Она словно попала в другой мир, но в этом мире ей нечего было опасаться, ей стало легко и хорошо. Ее надёжные друзья снова были вместе с ней, рядом, близко. Вот тёплая знакомая рука легла ей на плечи – это весёлый пухляк Мустафа обнял ее. «Ну, ты сегодня, конечно, и дала жару, Валентино! Но не переживай, всё забудется уже с рассветом», – сказал он ей, и его слова прозвучали для Вали как музыка.

Рядом с ними возникла Сельма. Она протягивала Вале сумку, забытую в баре: «Танцуй, растяпа! Вот твоя сумка!»

А вот и Мария! Она свесилась через перила и весело объясняет Чёрному принцу, что видит в волнах блестящих серебристых рыбок. Принц придерживал глупышку за плечи и предупреждает: «Осторожнее! Ну прошу тебя, будь осторожнее!»

Алекс тоже был здесь. Не снимая любимых темных очков, он разглядывал исчезающие в предрассветный час звёзды. Наверняка он думал про себя, что так же красив и загадочен, как и эти ночные светила.

Испанцы, валяющиеся на берегу, как обычно, так сильно надымили травой, что теперь казалось, на воду лёг настоящий туман.

Подошёл Фрэнсис. Он встал перед Валей, улыбнулся и сказал:

– Видишь, я больше не плачу, вот и ты перестань. Выше нос!

– А где же Август и Сэм? – спросила Валя у него.

– Август не пошёл с нами, а Сэм… Вот же она, сидит рядом с тобой!

Валя повернула голову и увидела Саманту, которая сидела близко-близко, касаясь плечом ее плеча.

– Ты правда уезжаешь в Чили? – спросила Валя.

Саманта выпустила вишнёвое облако изо рта прямо в лицо Вале и засмеялась:

– Ну что ты, милая, я пошутила…

Как счастлива могла бы быть Валя, если услышала бы такие слова от Саманты наяву! Она вскочила на ноги и перевернула бутылку с остатками вина над головой Сэм.

– Ну ты и сучка, Саманта! На, получ-а-ай…

Сэм вскочила и бросилась к реке.

Валя побежала за ней, ей очень нужно было ее догнать, но на краю помоста она споткнулась, взмахнула бутылкой, не удержалась и перелетела через перила.

Она больно ударилась о поверхность воды и мгновенно погрузилась в льдистую кипящую глубину.

Она не испугалась, вовсе нет.

Медленно погружаясь на дно, Валя открыла глаза. Над ней колыхался тёмный свод воды. Что было сил она стала отталкиваться ногами от воды, вытянула вперёд руки, пытаясь подняться к поверхности, но быстрое течение разворачивало ее. Только с третьей попытки Вале удалось вынырнуть, она жадно глотнула воздух, но настолько устала бороться с рекой, что только один раз крикнула, моля о помощи. Чтобы преодолеть горное течение и добраться до любого берега, нужно было иметь много сил. Но Валя была совершенно опустошена, а аметрины предательски тянули ее вниз, словно кто-то со дна крепко держал ее за подол. Подарок любимой Сэм оказался смертельно тяжёлым.

Валя просто сдалась, а может быть, и не слишком хотела сопротивляться, поэтому вскоре перестала дёргаться и начала медленно-медленно опускаться на дно. Она не совсем чётко понимала, что с ней происходит, и ей представлялось, что всё это ей только снится. Валя беззвучно произнесла: «Pine…», а затем: «…apples…», надеясь, что это слово и друзья-призраки на мосту помогут ей и кошмар развеется.

Она неумолимо опускалась в глубину, а тяжёлые самоцветы на ее платье переливались так, словно их освещало солнце.

Было около четырёх утра.

Два больших пузыря воздуха выплыли из ее рта, поднимаясь к небу. Валя закрыла большие тёмные глаза в ожидании волшебства.

Глава четырнадцатая. Рассвет

Розово-жёлтый свет освещал Рону. Казалось, на речном дне сияют швейцарские сокровища, которые река забрала с альпийских вершин, чтобы рассыпать по дну.

В пять утра еще проснулись не все птицы, зато в Женеве уже гремят тележкой цыгане, в надежде обнаружить чью-нибудь забытую вещицу, может быть, пару монет или потерянное колечко. Кольцо цыган обязательно попробует на зуб – если на месте укуса не останется вмятины, царапины и не посыпятся крошки позолоты, значит, перед ним может быть что-то стоящее. Хотя кто же точно знает, какие выводы рождаются у уважающего себя коренного женевского цыгана? Может быть, он, к примеру, считает достойным подбирать только утерянные цацки от утончённого ювелирного дома Tiffany и совершенно не приемлет чересчур броские, порой, что уж там, даже пошлые – шопáрды[36]? Об этом было известно лишь самому цыгану, и он вряд ли поделится своим опытом и тонким чутьём с кем-либо еще.

Цыгане начинали свой обход со старого центра и набережной, с орлиной зоркостью изучая швы между камнями на мостовых. К их радости, случались особо удачные дни, когда у какой-нибудь скамейки или под гробом герцога Брауншвейгского, прячась от ночного ливня, кто-нибудь терял кошелек, ну а с первым лучом рассвета цыган уже тут как тут и благодарен этому человеку. Но даже в Женеве иногда могли случиться и совсем не урожайные дни, тогда за приятный куш сходила и затерявшаяся сигарета из хорошего швейцарского табака в выброшенной пачке «Philip Morris», к примеру.

Если дело было в пятницу утром, то на улицы уже начинали высовывать свои кривые французские носы офисные работники, проживающие во Франции у ближайшей границы с Швейцарией. А уж они, упорно стремящиеся к богатству всеми возможными способами, даже забывали о святых правилах собственного GQ в постоянно искушающей их Женеве. Клерки вызывали у швейцарского цыгана неприязнь и даже отвращение, тогда лучше уж ему было отсидеться с тележкой в кустах, чем шарить с алчными клерками по одному району.

Зато, выходя на охоту в субботу и особенно в воскресенье, цыгану принадлежал весь город целиком с самого рассвета и до полудня. Все жители Швейцарии в это время, успев в пятницу ухватить последние батоны в неработающем в выходные Migros, запасались едой и необходимыми лекарствами заранее и тихо смотрели семейные фильмы, до самого понедельника не покидая стен родного дома.

Собрав какой-никакой утренний куш, цыгане возвращались к своему обжитому берегу реки Роны, где на своей, практически персональной, зелёной альпийской лужайке наконец-то им можно было расслабиться.

Но в это утро, возвращаясь к Роне, внимательный глаз одного из цыган зацепился за что-то очень привлекательное.

В траве прямо у воды блестел необычный фиолетово-жёлтый камешек. Сначала цыган подумал, что это так отражается рассвет в крупной капле росы на травинке, но затем присмотрелся и затаил дыхание. Он быстро поднял камешек и тут же сжал его зубами. С минуту пощёлкав челюстью, причмокивая и проводя по камешку языком, цыган загадочно устремил взгляд за горизонт, туда, куда бежала и где пропадала из виду шумная Рона.

Он опасливо огляделся по сторонам, убедился, что рядом нет никого из его собратьев, сплюнул камешек в кулак и надёжно спрятал его в карман широких штанов. Счастливец глубоко вдохнул свежий утренний воздух и подумал, как всё-таки хорошо жить в Швейцарии.

В эту минуту ко входу в Les Berges подъехал черный минивэн. Водитель первым вышел из машины и отодвинул в сторону заднюю дверцу, помогая пассажирам выйти. Из машины появилась темноволосая девушка лет семнадцати, а за ней, придерживая большой чемодан, вышел пожилой мужчина, ее отец.

– Женя, ты запомнила код для входа в здание? – спросил он дочь.

– Сейчас поищу… – ответила та.

Неожиданно дверь общежития распахнулась от сильного пинка, и, чуть не сбив с ног отца и дочь, из общежития вылетели трое студентов. Чернокожий парень на английском что-то рассказывал своей азиатской подружке, за ними, будто бы вспомнив нечто смешное, улыбаясь, шел восточный юноша. Он случайно встретился с девочкой взглядом и даже чуть замедлил шаг. Казалось, он захотел что-то сказать симпатичной незнакомке, но затем взглянул на ее строгого папашу, стоящего на страже рядом, и, видимо не решившись заговорить, просто промелькнул мимо, поспешив догнать своих друзей.

Оказавшись в общежитии, вновь прибывшие зашли в офис надзирательницы. Она приветливо поздоровалась с ними и положила на стол контракт о проживании, с просьбой внимательно с ним ознакомиться и подписать.

В комнате негромко играло радио. Неожиданно музыкальную программу прервало сообщение:

– День десятого сентября объявлен национальным Днем борьбы с самоубийствами. По печальной статистике, Швейцария занимает одно из первых мест среди европейских стран. За разъяснениями мы обратились в фонд Pro Juventute[37], занимающийся оказанием помощи детям и подросткам по психологическим и социальным вопросам. Pro Juventute, недавно отметивший свой столетний юбилей, один из немногих фондов в Швейцарии, готовый открыто обсуждать самые острые социальные темы. «Самоубийства среди молодежи до сих пор считаются темой табу, – объяснил глава Pro Juventute Штефан Отикер. – Почти никто из государственных чиновников не решится открыто обсуждать проблему на публике. В таком социальном контексте проблема только усугубляется. Ни родители, ни учителя, ни сами подростки не знают, как с нею справляться». По данным Всемирной организации здоровья (ВОЗ), причины около сорока процентов самоубийств так и остаются невыясненными. И если взрослые чаще вполне осознанно идут на самоубийство, то подростки просто не видят выхода из своих проблем, большинство из которых можно решить, стоит только поговорить с профессионалами. Тут и кроется главная трудность, отмечают в фонде: подростки боятся рассказывать о своих проблемах родителям, опасаются насмешек со стороны сверстников и все больше замыкаются в своем мире. Они не хотят расставаться с жизнью, но не видят способов изменить свой образ жизни, который вызывает у них отторжение. Эта тема крайне непопулярна. Политики предпочитают обходить ее стороной, а родителям кажется, что у их детей не может быть суицидальных наклонностей. Все молчат, а подростки гибнут. Очевидно, экономическое здоровье государства не обязательно ведет к психологическому здоровью молодежи. Поэтому нам так важно научить родителей внимательнее относиться к собственным детям.

– О чем это говорят по радио? – обратилась к надзирательнице девочка.

– Ох, это очень сложная тема, но ты, милая, не бери в голову, у нас тебе будет хорошо и весело! Знаешь, какие у нас дружные ребята?

Надзирательница убедительно заулыбалась и посмотрела на отца девочки, как бы заодно передавая обещание счастья и ему. Хотя, конечно, не ясно, понял ли он, в чем было дело, слушая радио на чужом языке.

– В твоей комнате на кровати лежат полотенца и постельное белье, всё, разумеется, чистое и запечатанное в целлофан. Твоя комната на третьем этаже, – продолжила надзирательница и указала рукой направление, где находится лифт.

Женя с отцом поднялись на третий этаж, отец открыл дверь комнаты, которой было суждено стать для Жени новым домом на несколько ближайших лет. Он огляделся по сторонам, отметил более чем скромную мебель и довольно улыбнулся, подойдя к окну:

– Какой из окна великолепный вид, ну просто красота! – восхитился он.

Девочка ничего не ответила.

Отец подошёл к ней, обнял, они сели на край кровати. Дочь сказала отцу, чтобы он не грустил, ведь совсем скоро она приедет к нему на каникулы.

Вскоре отец попрощался и ушел.

Оставшись одна, девочка принялась раскладывать свои вещи, а затем стала заправлять постель. Разорвав целлофан, она сильно встряхнула пододеяльник и вдруг услышала, как что-то тихо звякнуло, ударившись об пол. Она что-то смахнула с тумбочки. Женя присмотрелась и с удивлением увидела под ногами подвеску в виде серебряного ключика на цепочке. Женя наклонилась, взяла ключ и осмотрела со всех сторон.

– Хм, а ты симпатичный! – сказала девочка ключику и, не понимая, что с ним делать дальше, просто надела цепочку себе на шею.

Не зная, чем еще заняться, она подошла к окну. За окном быстро несла свои шумные воды горная река. Вдалеке, на холме, она заметила женскую фигуру. Присмотревшись, девочка поняла, что это очень старая женщина, которая почему-то неотрывно смотрит в ее сторону. Женя не могла разглядеть ее как следует, но почувствовала неприятный холодок под сердцем, словно дотронулась до чего-то опасного. Она отшатнулась от окна, стараясь унять сердцебиение, а когда осторожно подошла снова, увидела, что старуха исчезла.

Вскоре она поймёт, что эту пожилую странную женщину знают все в этом городе. Она частенько бродила между ярмарочными рядами, сидела на трамвайных остановках или на холме над рекой. Она никогда ни с кем не заговаривала, но прохожие ее почему-то пугались, особенно дети. Они словно чувствовали то, что не могли почувствовать взрослые, и инстинктивно старались избегать эту женщину, считая ее колдуньей. За многие-многие годы эта спятившая особа словно стала достопримечательностью Женевы, ее даже рисовали местные художники и ее портреты можно было встретить на местных блошиных рынках.

На город опускались синие сумерки. Дул ветер, он развевал распущенные седые волосы старой, странно одетой женщины, одиноко сидящей на трамвайной остановке.

Женщина что-то тихонько напевала.

Неожиданно она поднялась с металлической лавочки и пригляделась к доске объявлений. Ветер ворошил кипу наклеенных друг на друга бумажек и внезапно показал старое объявление о розыске с портретом молоденькой черноволосой девушки. «Пропала без вести, если вы видели ее, позвоните по телефону…» – было напечатано на листке.

Старуха придержала одной рукой объявления, наклеенные сверху, и резким движением оторвала объявление о пропавшей девушке. С неподвижным лицом она смяла его и бросила в урну.

Она снова тяжело опустилась на сиденье, не сводя глаз с реки. На помост выбежала стайка молодёжи. Ребята расселись на нем, о чем-то оживлённо беседуя и смеясь.

Старуха вновь почти беззвучно запела. Может быть, это был просто набор слов, а может, и старинная песня. Знать это было никому не дано. Даже ветру.

Demain, dès l’aube, à l’heure où blanchit la campagne

Je partirai, je partirai, vois-tu, je sais que tu m’attends

J’irai par la forêt, j’irai par la montagne

Je ne puis demeurer loin de toi plus longtemps

Seule, inconnue, le dos courbé, les mains croisées

Je marcherai les yeux fixés sur mes pensées

Seule, inconnue, le dos courbé, les mains croisées

Je marcherai les yeux fixés sur mes pensées

Seule, inconnue, le dos courbé, les mains croisées

Je marcherai les yeux fixés sur mes pensées

Sans rien voir au dehors, sans entendre aucun bruit

Et le jour pour moi sera comme la nuit

Je ne regarderai ni l’or du soir qui tombe

Ni les voiles au loin descendant vers Harfleur

Et quand j’arriverai, je mettrai sur ta tombe

Un bouquet de houx vert et de bruyère en fleur

Et quand j’arriverai, je mettrai sur ta tombe

Un bouquet de houx vert et de bruyère en fleur

Et de bruyère en fleur

Et quand j’arriverai, je mettrai sur ta tombe

Un bouquet de houx vert et de bruyère en fleur

Et de bruyère en fleur.[38]

Примечания

1

«Крутые берега».

2

Black Strobe – дуэт, состоящий из продюсера и диджея.

3

Фонтан Же-До – достопримечательность города и один из самых больших фонтанов в мире. Высота фонтана составляет 147 метров. Скорость потока – 500 литров в секунду. Скорость струи составляет 200 км/ч.

4

Смартфон.

5

После полудня.

6

Чилл – беззаботный отдых.

7

Чёрт побери!

8

О мой бог, огонь!

9

В чём дело, девочки?

10

«Избранная сестра».

11

Ананасы!

12

Цирк Солнца. Известен принципиальным отказом от участия животных в спектаклях и своими синтетическими представлениями, в которых цирковое мастерство соединяется с музыкой, причудливым дизайном и хореографией. Считается, что он вдохнул новую жизнь в цирковое искусство.

13

Помоги мне!

14

Бедная девочка…

15

Лучшие отели и курорты мира.

16

Сеть гостиниц класса «люкс».

17

Песня «Волчий закон».

18

Песня «Роковая женщина».

19

Нико – немецкая певица, композитор, автор песен, поэтесса, фотомодель и актриса. Получила известность, исполнив эпизодическую роль в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь».

20

Препарат, вызывающий сонливость и нарушение памяти.

21

Я убью тебя! (исп.)

22

Ругательство.

23

Доритос – чипсы.

24

О, мой…

25

Скарлетт Ингрид Йоханссон – самая высокооплачиваемая американская актриса. Фильмы с её участием собрали 14,3 млрд долларов по всему миру.

26

Чудак.

27

Любимый…

28

Шипучие конфетки.

29

Американский рэпер и музыкант.

30

Лорд – новозеландская певица, автор песен и музыкальный продюсер.

31

«Королям, королям!»

32

Что тебе нужно?

33

Ваше здоровье!

34

Гоу-гоу – стиль танца, предназначенный для развлечения посетителей дискотек и других развлекательных мероприятий.

35

Игра закончена.

36

Shopard (русск. – Шопар) – швейцарский производитель часов и ювелирных украшений премиум-класса.

37

Благотворительный фонд в Швейцарии, основанный в 1912 году. Предназначен для поддержки прав и потребностей швейцарских детей и молодежи.

38

Я уйду на рассвете завтра, когда побелеет деревня.

Я уйду, ведь я знаю, что ты меня ждешь.

Я пойду через леса и горы,

я больше не могу оставаться вдали от тебя,

одна, никому не известная, наклонив голову, скрестив руки,

я буду идти, сосредоточившись на своих мыслях,

одна, никому не известна, наклонив голову, скрестив руки,

я буду идти, сосредоточившись на своих мыслях,

одна, никому не известна, наклонив голову, скрестив руки,

я буду идти, сосредоточившись на своих мыслях,

ничего вокруг не видя, не слыша шума,

день для меня будет подобен ночи,

я не посмотрю ни на золото наступающего вечера,

ни на далекие парусники, спускающиеся к Арфлеру.

А когда я приду, я положу тебе на могилу

Букет зеленого остролиста и цветущего вереска.

Когда я приду, я положу тебе на могилу

Букет зеленого остролиста и цветущего вереска,

И цветущего вереска.

Когда я приду, я положу тебе на могилу

Букет зеленого остролиста и цветущего вереска,

И цветущего вереска.

Content

Дарья Ивановская
Помост у реки Роны

Пролог. 1700 лет назад

Глава первая. Добро пожаловать в Женеву

Глава вторая. Они подожгли Фрэнсиса

Глава третья. Вода разного цвета

Глава четвертая. Подо льдом

Глава пятая. Подарок учителя

Глава шестая. Волчата

Глава седьмая. Сон

Глава восьмая. Здесь нет моей комнаты

Глава девятая. Завтрак в «Докторе Живаго»

Глава десятая. Прощание

Глава одиннадцатая. Небо

Глава двенадцатая. Под парусами

Глава тринадцатая. Выпускной

Глава четырнадцатая. Рассвет

Примечания