НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ

Игорь Шляпка

© Игорь Шляпка, 2021

ISBN 978-5-0053-9080-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ

«Одни только дети знают, чего ищут».

Антуан де Сент-Экзюпери

МАГИЯ

Она смотрела, как принц опускается на колено, протягивает ей кольцо с изумрудом и, преданно глядя в глаза, произносит слова любви.

А думала о том, что согласие обойдётся жуть как дорого; придётся уезжать от мамы, обустраивать собственное жильё; потом ещё хуже, делать ремонт, самой стирать, убирать и готовить, да и не только…

— Нет! — произнесла она твёрдо.

Молодой человек прервал речь на полуслове:

— Что?

— Нет, я сказала! — фальцетом выкрикнула принцесса.

И тут возмущённый голос режиссёра загремел из зала:

— Стоп! Ветлицкая, что за реплики? Прекратите балаган. Перерыв!

МИЛЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

— До чего же было здорово!

— Что именно?

— Ну, то, как славно мы провели прошлую осень в загородном поместье. Вы каждый день ухлёстывали за новой девчонкой. Кажется, у одной из них был смешной брат, который любил ловить бабочек на болоте. А Берримор! Как мы напоили Берримора, и он до утра размахивал свечкой перед окном. Умора. И вечера…

Какие были вечера!

Так уютно сидеть у камина, лакомиться бренди и закусывать холодной овсянкой. А после, ближе к ночи, помните, совершенно хмельные мы выбегали на улицу и палили в воздух из нагана, распугивая местных собак. Чудесные были деньки, не так ли, дорогой Ватсон?

— Великолепные. Я, кстати, писал об этом.

— Писали? Странно, что я не читал. Должно быть приврали, как всегда, а? Сознайтесь, приврали?

— Холмс!

— Ну, ну, не обижайтесь, дружище. Разве я против.

СДЕЛКА

— Ты скучен, бес.

— Что делать, Фауст. Я совесть верная твоя.

— Ах, что за мука мне досталась!

— Всего лишь капля бытия.

— На что, скажи, ты тратишь время? Зачем тебе мой смертных грех?

— Таков, как видно, выпал жребий. Один на тысячу. За всех!

— Отстань, прошу.

— Никак не в силах. Навеки рядом я теперь. Прими сей дар и божью милость. Смирись. Покайся. И поверь. Познай ту часть, что хочет блага, верша отчаянье и зло. Лишь каплю крови на бумагу…

О, так не каждому везло.

СВИДАНИЕ

— Ничего себе! — восторженно выдохнул Сашка, разглядывая фотографию. — Это где ж такие водятся, скажи на милость?

Лёха спрятал телефон и гордо улыбнулся:

— Места знать надо.

Сашка не унимался:

— Обалдеть вообще. Да тут Кардашьян, блин, отдыхает. То-то, я смотрю, вырядился щёголем. Когда встречаетесь?

— Через час.

— Везунчик. Я уже месяц в тиндере рыскаю, одни кикиморы попадаются. А ты — хоп! — и в дамки.

— Повезёт ещё, — покровительственным тоном заявил Лёха и похлопал приятеля по плечу, — не кисни. Мне пора. Увидимся.

— Бывай. Вечером расскажешь?

— Это уж как пойдёт, — подмигнул счастливчик.

Девушка выглядела потрясающе. Лучше, чем на фото. Белокурая, стройная, в облегающем кремовом пальто. А глаза — ух! — голубые озёра. Подавив смущение, Лёха даже осмелился чмокнуть её в щёку. Ну, приветствуя, как бы. Вышло не очень, но Лиза и вида не подала. Улыбнулась и спросила, куда идём.

Он заранее загадал куда. Присмотрел шикарное кафе неподалёку и предложил посидеть там. Девушка кивнула и, взяв его под руку, начала весело рассказывать, как искала назначенное место встречи.

«Лиза, — слушая её, думал Лёха, — какое имя! У него трепетало в груди. Да, свезло, так свезло. Никакому Сашке тут и близко делать нечего. Судьба выбирает достойных».

Зал с высоким потолком был почти пуст и выглядел торжественно. Столы украшали пары высоких бокалов на крахмально белых скатертях. Они устроились за столиком у окна, и ухажёр небрежно объявил официанту:

— Мне кофе, а девушке что пожелает.

— Капучино, латте, эспрессо?

— Ну, это, экспрессо.

— Вы знаете, — улыбнулась Лиза, — я не обедала. Ужасно хочу есть.

— У нас великолепная кухня, — оживился официант. — Вот меню горячих и холодных блюд. А здесь десерты, пожалуйста.

Не то, чтобы Лёха так уж дружил с интуицией. Интуиция — дело девчачье. Но в этот момент невидимая иголка всё же кольнула под ребро — местечко-то не из дешёвых.

— Я, пожалуй, — девушка указала пальчиком в меню, — попробую вот этот салат с креветками.

— К нему очень хороши вяленые помидоры. Пряные. Наш спецзаказ из Италии.

— Ой, как чудесно! Давайте. И ещё вот этот суп.

— Маслянная уха из стерляди. Фирменное блюдо. Будете в восторге, — расхваливал официант. — Рыба совершенно свежая. Рекомендую с сухариками и плавленным пармезаном.

— Хорошо, — улыбалась ему Лиза.

«А Лиза, — мелькнуло в голове у Лёхи, — не такое уж и особенное имя».

— Сразу закажете основное блюдо?

— Да, конечно.

Она внимательно посмотрела на Лёху. В её огромных голубых глазах-озёрах таилась приветливая улыбка.

— Ужасно голодная, — произнесла извиняющимся тоном, — Вы не против, если я поем?

— Конечно, — надменности в голосе Лёхи изрядно прибавилось, но ответ прозвучал неуверенно.

— Мне пожалуйста… — пауза была короткой, — спаржу с тунцом.

— Обратите внимание на соусы, — пел официант. — К тунцу очень идёт тосканский острый.

— Не откажусь.

— С оливковым маслом.

— Прекрасно.

— У вас идеальный вкус.

— Тогда для начала ещё… принесите вот эти фрукты, пожалуйста.

— Непременно!

— А с десертом я повременю.

— Отличный выбор! — просиял официант и чуть ли не с поклоном, наконец, удалился.

«Отличный! — бурчал про себя Лёха. — Я ж не рассчитывал на целых пол-меню, блин».

И, поймав насторожённый взгляд Лизы, понял, что девушка заметила, как он невольно гримасничает и шарит рукой в кармане. В глазах её медленно растаяла улыбка.

— Что-то не так? — спросила она.

— Да… это… — начал тянуть ухажёр, не решаясь признать свою будущую «финансовую» проблему.

Его лицо выражало откровенную досаду.

Она кивнула:

— Я на минуту. Припудрю носик, хорошо?

— Ладно уж, — Лёхина вежливость рассеялась, как дым.

«Что-то долго, — скучал он. — Что за нос такой, что на него пудры надо не меньше кило».

В этот момент появился официант. Почему-то без подноса и блюд.

— Дама просила передать, что извиняется. Ей нужно срочно куда-то вернуться.

— Куда? — опешил Лёха.

— Этого она не сказала, — глаза официанта светились идиотской усмешкой, — вам принести эспрессо?

До Лёхи, наконец, дошло.

— Так она ушла, что ли?

— Да. Заплатила по счёту и ушла. Будете что-нибудь есть?

— Не, — помотал головой парень и поспешно встал из-за стола.

— Ну, чё? Как? — с таким же восторгом, как и днём, поинтересовался Сашка. И добавил с придыханием: — Хороша? А? Хороша?

— Да не особо, — хмыкнул Лёха. — Кикимора. Кинула меня, представляешь.

ОБАЯНИЕ АНТИКВАРИАТА

Яша заметил его первым. Вскинул руку и, настойчиво тыча указательным пальцем, закричал:

— Успеем! Успеем!

И бросился вприпрыжку. Мне ничего не оставалось, как припустить за ним.

Звучит не плохо: «бросился», «припустил»…

Да вот только пара стариканов в «стремительном» рывке к остановке — смех. Что там смех, жалкая комедия. Но, раз уж треклятая Яшкина зоркость обнаружила троллейбус, пришлось спешить.

Правда, скорости отчаянно не хватало. Двурогая штуковина, шипя и поскрипывая, уже распахнула двери, а нам еще — о-хо-хо! — бежать и бежать. Тем более, что после первых двадцати шагов пыл у обоих поостыл, а лёгкие издавали звуки, похожие на вой охрипшей медицинской сирены.

Задыхаясь, Яша всё же выдавил:

— Да-а-вай быстре….

А я:

— Аха-а.

Его «припрыжка» сама собой перешла в ходьбу, а мой «бег» в причудливое ковыляние. Но, пыхтя, что два древних паровоза, плечо к плечу мы двигались вперёд.

Какого чёрта вообще побежали-то? Сейчас вот давление как врежет… греха не оберёшься. Всё Яшка. Неймётся ему.

— Поднажми! Уйдет.

Командует ещё, сукин сын.

Оставалось всего-то ничего, когда, пронзительно взвизгнув, створки дверей намертво захлопнулись. Гулко зашипев, троллейбус стал выворачивать на дорогу.

— Ёш… — выдавили мы хором. — Стой!

Еще хоть немного бы. Одышка, чёрт её дери, конечно. Но дело ж принципа. Вот почему не подождать? Секунду. Видит ведь, зараза, что люди бегут.

Троллейбус продолжал медленно двигаться. Всё. Не успели.

И тут!

Яша выкинул фортель. Он остановился как вкопанный. Вот те раз! Я, оборачиваясь на ходу, перехватил инициативу:

— Ты чего? Он же…

Но Яша стоял.

Глядя, как уплывает задняя дверь троллейбуса, в бессильном отчаянии хотелось грозить кулаком в огромное зеркало заднего вида, где я разглядел молоденькую девицу, выворачивающую баранку.

А Яша медленно, с выражением искренней растерянности поднял обе руки в стороны, наклонил голову набок и сделал глаза… такие глаза…

Ох, ребята, это…

Если б водительша глянула в зеркало, то увидела бы там растрепанного, худющего, ушастого старика с безвольно раскинутыми руками и таким взглядом, что… что… даже не знаю… рука б сама полезла в карман за милостыней.

И она ж таки посмотрела! Я обалдел, когда троллейбус, пшикнув нежно, притормозил. Задняя дверь приветливо распахнулась. Только благодаря этому, наверно, Яша не прижал уши ещё и к затылку. Хватило так.

А сукин сын с хитрой усмешкой уже прошагал мимо, вежливо помахал вожатой и поманил.

— Вперед, старина!

Через минуту мы катили по проспекту.

— Что это было-то? — в третий раз спрашивал я, с трудом переводя дух.

Яша хорохорился:

— Видал?

— Да видал-видал.

— Во-о-т. Есть еще блеск… — он закашлялся.

— Береги свой беск, антиквариат.

— Но ведь получилось.

— По-моему, ты вышел чертовски жалостливый.

Яшка выпрямился и снова проткнул пальцем воздух. Теперь над головой.

— Не путай. Жалостливая — это она, наша вагоновожатая, а я, — он приосанился как смог и принял гордый вид.

— А ты чего?

Друг мой помедлил как следует и объявил проникновенным голосом:

— Я — обаятельный!

— Не густо ж в тебе осталось…

— Хватило, — ухмыльнулся Яша.

КАК В СКАЗКЕ

Денёк уродился жаркий. Правда, кружевные занавески создавали подобие тени, а толстенные брёвна, из которых сложена изба, ещё хранили остатки ночной прохлады, но июльская духота сгущалась неумолимо.

Хозяйка, покряхтывая, выглянула в окно и тихонько выругалась.

— Ишь, парит-то как. Беда… Редиску надо полоть, а тут, прям, хоть в погреб полезай.

Огромный ворон, что примостился на крышке буфета, мигнул жёлтым глазом и сочувственно покачал головой:

— Угу-у.

— Вот те и ку-ку ломит в боку, — пробурчала бабка, плотнее задёргивая занавески. — Хорошо б леший гостей не принёс.

Но только старая промолвила последнее слово, как изба вдруг истошно скрипнула, закачалась, зашаталась и стала медленно поворачиваться…

— Вот помяни его!

Через мгновение послышался шаг молодецкий, а после раздался стук в перекладину. Да такой бойкий, что аж ковшик на лавке подпрыгнул.

Хозяйка отворила дверь и высунула наружу голову, близоруко прищурившись да потягивая длинным крючковатым носом воздух.

— Ну?

На крыльце стоял ладный паренёк среднего роста, крепкий, кудрявый, в атласной одёжке и новых лаптях.

— Что ещё за «ну»? — скривился гость. — Открывай немедля, привечай молодца, пои-корми, баньку топи… а то мигом на одну ладонь положу, а другой прихлопну, — продолжил он скороговоркой.

— Ишь ты, — оборвала тираду бабка. — Ты кто таков?

Молодец приосанился:

— Как же… я, это, Иван. Купца Огрызкина, выходит, старший сын. Иду, вот, через леса дремучие да через реки могучие выручать мою суженую из лап Кощея. А ты, колдунья, мне не перечь. Вот, гляди, у меня и меч-кладенец наготове…

— Да не перечу я, не перечу, — вздохнула бабушка.

Она оглядела гостя с головы до ног, как будто примериваясь, и, неожиданно громко цыкнув зубом, широко улыбнулась:

— Старшой, говоришь? Что ж, заходи, соколик. У меня и банька…

— То-то же! — хлопец гордо перешагнул порог избы.

Смеркалось. В отблесках вечерней зорьки старуха подковыляла к забору и, кое-как привстав на цыпочки, насадила на кол вычищенный до блеска череп. Щёлкнула по нему ногтем и криво усмехнулась:

— Огрызкин, блин.

Поднесла ладонь ко лбу, глянула вдаль.

— Парит и парит. Да что ж такое! Ну, к ночи, глядишь, отпустит.

И захромала в сторону крыльца.

А прикрывая за собой дверь, небрежно кинула через плечо:

— Встань к лесу передом!

СЧАСТЛИВОЕ МГНОВЕНИЕ

Полярный Урал — место для настоящих. Дикое, бескрайнее, полное величавых и бурных рек, что пьют кристальную воду из горных ледников и несут её в сибирскую артерию — Обь.

В этих-то водах и обитает хариус. Чудо-рыба. На ощупь — кусок бешено напряженной мышцы, одетой в сверкающую чешую — невозможно удержать в руках. На запах — первозданная свежесть. В повадке — осторожна, как полуденная тень. Безумно красива и, чего греха таить, до жути вкусна. А красив и вкусен хариус абсолютно весь. От кончика хвоста до кончиков ушей, даже если никто этих ушей и не видал.

Наслушавшись историй, баек и легенд о ловле удивительного деликатеса, я, наконец, решил сам отправиться в Заполярье.

Дорога в северный край заняла целых два дня. Тысячу километров на машине, столько же на поезде, затем на гусеничной штуковине по имени вездеход. А после — пешком. Если не вспоминать мелких неурядиц дальнего пути, то в памяти остались: суровая тяжесть рюкзака, томительное ожидание на вокзалах, чертовски полярный холод да непролазная грязь, в которую, не переставая, окунался с головой наш вездеход. Этот железный сарай к тому же имел обыкновение «разуваться» где ни попадя, теряя «пальцы» (слово какое!) в самый неподходящий момент — у него, видишь ли, рвались гусеницы.

Подробности описывать нет никакого смысла тому, кто не бывал в переделке. А кто был и так знает, о чём речь. Ещё донимали снежные сугробы, — в начале-то сентября! — ледяной ветер и отсутствие особых, так сказать, удобств. Но… речь, разумеется, не об этом.

Будучи, ну, по крайней мере, считая себя, вполне здравомыслящим человеком, привыкшим к городскому комфорту, и, вспоминая по возвращении безумие путешествия, я задал себе резонный вопрос: а чего, собственно, ради нужно было забираться в такую даль?

Ответ пришел сам. Немедля.

Есть в этом сумасшедшем и дерзком приключении один, но абсолютно восхитительный момент! Закройте глаза. Представьте:

Утро. Туман. Река на перекате звучит песней. Взмах спиннинга и… снасть несётся над водой…

пока слышен свист, крючок летит по дуге, рассекая воздух, чтобы нырнуть в кипящий водоворот, ты ждешь…

течение стремительно тащит бомбарду…

замерев, продолжаешь ждать. Но вот…

в непредсказуемый момент, случается внезапный «удар»…

Так клюет хариус! Хватает наживку в бурлящей струе.

Это колючий трепет нерва.

Это вой сирены в ночи.

Это жаркий девичий поцелуй.

Всё разом, чёрт возьми!

Пальцы, первыми поймав толчок, намертво сжимают ручку спиннинга, а сердце бьет в стенку груди так, что эхо гремит в ушах.

Через мгновение трепет превращается в дрожь, в азартную борьбу, в визг, с которым несется леска на бешено вращаемую катушку, прыжки рыбины на волне, брызги во все стороны… и ты выводишь его к берегу, выводишь… где, если повезло, добыча оказывается в руках…

Но это потом.

А первое и незабываемое — тот самый, звонкий, загадочный, потрясающий «удар», который будит внутри тебя древний инстинкт охотника и рождает такой восторг в душе, что сравнить совершенно не с чем. Да и не надо. Вот зачем, понял я, долгое путешествие.

И, поверьте, этим кратким, но безумно счастливым впечатлением окупается всё-всё-всё время, потраченное на дорогу, все неудобства и ожидания, которые позволяют получить истинный восторг.

Обожаю!

А если задуматься еще на минуту, то станет ясно, из подобных-то впечатлений и состоит наша жизнь. По-настоящему. Если, конечно, мы решаемся или успеваем их получить.

ПЕЧАЛЬ

Печаль была отвратительна. Ну, просто никакая. Она то путала слова, то кривлялась по-детски, то вообще в самый ответственный момент хихикнула Горю в лицо.

Иван Арнольдович, видит бог, терпел долго. Но и его терпению пришёл конец.

— Катерина, голубушка, — прервав паузу, грозно зашипел режиссёр, — вы превращаете постановку в цирк. В дешёвый балаган, — он повысил голос почти до крика: — А до премьеры, между прочим, с гулькин нос!

Печаль, которой сегодня сам Иваницкий, ни больше ни меньше, как сделал предложение, неожиданно изменилась в лице, театрально развела руками и взвизгнула:

— Что вы хотите! Искреннюю Печаль за полтинник в месяц? — она презрительно хохотнула. — Да за эти деньги половую тряпку играть стыдно.

И тут же осеклась, заметив, как в глубине зала диким блеском сверкнули глаза режиссёра. Сверкать в самом деле они, разумеется, не могли, но Катерина Степановна задним местом почуяла, что сдуру кинула зажжённую спичку прямо в бочку с порохом…

— Стыдно?! — взревел Иван Арнольдович, вскакивая и бросаясь к сцене. — Вам стыдно?!

И, потрясая кулаком, на одном дыхании выпалил:

— Так убирайтесь к чёртовой матери!

Его крик и бешенство взвились, как ураган. Горюшко в исполнении Феоктистова даже попятилось назад. А несчастная Печаль-Катерина закрыла лицо руками.

— Вы уволены, — бушевал режиссёр. — Уволены! Хрен вам после этого, а не льготная ипотека работников театра. Общежитие освободить сегодня же! В трудовую я вам знаете, что запишу? Знаете?!

Пока облако слюны, которую он выплюнул вместе с проклятиями, оседало на подмостки, Катерина осознала всю глубину своей глупой выходки и ужаснулась. Общежитие. Трудовая. Ипотека… Иваницкий откажется от неё. Мысли о разладе с любимым и скорой нищете заметались в голове, зазвенели, будто осколки битой посуды. На глазах невольно выступили слёзы. Срывающимся голосом Катерина, протягивая руки к тёмному залу, запричитала:

— Иван Арнольдович, миленький, простите! Я не хотела, простите!..

И прямо тут же, перед ним, разревелась, как девчонка.

Иван Арнольдович откинул со лба прядь волос и бодро крикнул:

— Феоктистов! Горе моё, что вы стоите истуканом? Не спите, вступайте скорее. Видите же, у нас Печаль в образе! Итак, со слов: «Прими, прими меня, родная…»

Продолжаем, продолжаем!

СЛУЧАЙ

— Случай, говоришь? — Степанка поднял рюмку к носу, прищурился, ухватил волосок на ободке, аккуратно вытер пальцы о штаны.

— Будем! — он залпом опрокинул содержимое в рот. Крякнул и продолжил:

— Так я тебе расскажу случай. Помнишь Ваньку Озорного из Пеньков?

— Пеньки помню, — собутыльник изогнул бровь над мутным глазом. — Бывал. Там ещё церковь знатная аккурат… — он звонко икнул.

— Вот-вот, — икнув в ответ, оживился Стёпа. — Об ней и речь. Ванька-та на масленицу, ох, удалой был, не зря Озорным звали, поспорил с мужиками, что спрыгнет с этой самой церкви в собственные сапоги.

— Да ну…

— Да чтоб я не опохмелился! Сапоги новёхонькие, только с ярмарки. Ты слушай. Поставил, значит их неподалёку от стены, забрался аж на колокольный ярус, перекрестился и, не успела братва ахнуть, сиганул вниз.

— И чо?

— Не поверишь. Попал! Прям ногами точь-в-точь угодил в оба сапога.

— Охренеть. Фартовый мужик.

— Ещё какой фартовый. Да… так в сапогах и схоронили.

ПЬЕСА

«Живи в опасности»

Ф. Ницше

Утро выдалось светлое, отель трёхзвёздочный, стол шведский: тут салатики, рядом гренки, здесь каша, там молоко… — завтрак.

Без четверти восемь. Народец сонный, приятного возраста и бритой наружности, перешептываясь на разных языках, бродит туда-сюда, наполняет чашки съестным. Тихо, молчаливо, скучно.

И, конечно же, никто среди гостей не обращает внимания на бабушку.

До поры, до времени.

Ресторан маленького отеля под стать ему — крохотный. Если желаете подойти, например, к лотку с хлебом или яичницей, наполнять тарелки можно только по одному — тесно.

И в этом весь подвох.

Среди посетителей хитрой улиткой крадется бабуля. Не особо приметная: ростиком чуть больше воробья с лицом усталого Ангела. Морщинистыми руками она прихватывает пустую миску и неторопливо, шаркая ножками, ползёт к месту назначения. Останавливается у кастрюли с кашей, замирает в раздумье.

Пауза.

Внимательно оценивает еду, шевелит губами, покачивает головой, и — глядь! — за ней тут же образуется очередь. Казалось бы, дело житейское, но время идёт…

А старушка стоит. Принюхивается. Потом вдруг, как бы решаясь, тянет руку к половнику. Толпа с интересом ловит её движение. Бабушка задерживает указательный палец и… проходит ещё минута. Народ, бурча, потихоньку начинает разбредаться, думая, наверное, чёрт с ней с кашей (а может и с самой бабушкой), можно пока обойтись салатом.

Но старуха, словно у нее глаза на затылке, тут же меняет диспозицию.

Теперь «не везет» тем, кто самонадеянно решил начать завтрак с огурцов и помидоров. Как бы не так! Возле корыта с овощами уже замерла бабуля. Снова пауза! Пробка. Стоят, ждут, переминаются, терпят и… расходятся.

Но и это не всё. Совершив «турне» между кашами, салатами и хлебными «рядами», старушонка заканчивает прелюдию, приступая к самому главному. Кульминация по всем законам театрального жанра — это когда бабка оказывается непреодолимым препятствием у кофейной машины. Напиток, согласитесь, очень популярный. Тут бывают все, кто пришел позавтракать. И, как в настоящей кульминации, именно здесь звучит самая высокая драматическая нота.

Кофейная-то машина — одна.

И уж если рука бабули в «нерешительности» замерла перед разноцветными кнопками этого приспособления, считай, за её спиной скоро соберутся все. Солистка аккуратно ставит кружку в проем автомата, опять приподнимает сухонький палец и… думает. На физиономиях «жаждущих» вежливость быстро превращается в нетерпение, то, в свою очередь, переходит в раздражение и скатывается в злость.

Тут старушка, накалив атмосферу до нужного градуса, все-таки жмет кнопку, наливает кофе и — топ-топ! — исчезает.

Но какова игра! А это, как оказалось, была именно игра.

Тайна открылась случайно. Во время очередного утреннего «спектакля», я оказался рядом с феминой в момент, когда она «мучалась» выбором кофейной кнопки. Человек пять уже собрались сзади, находясь пока в стадии невинной заинтересованности.

Я уставился на бабулю с любопытством. Она повела отстраненным взглядом по прибору, и вдруг… посмотрела на меня. Глаза старушки блеснули… легкое дуновение язвительной улыбки коснулось уголка её морщинистых губ… к которым она мимолетно приложила указательный палец. Что на всех языках означает: «Тс-с-с!»

И отвернулась.

У меня вырвался невольный смешок. Вот как! Значит, всё, что тут происходит, вовсе не случайность, а спектакль.

Озорная актриса больше не дарила лукавого взгляда. Хотя, уверен, приняла моё искреннее восхищение. Ведь ей, как всякому актеру, важно признание. В тот момент, когда мы переглянулись, она наверняка была готова раскланяться под безмолвные овации. А не сделала этого только потому, что коварный замысел могли раскрыть. Ведь успех — всегда на грани.

ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ СИЛА

Помню, как-то с десяток лет назад…

Впрочем, помню не я один. Не забыли, как оказалось, ни мои друзья, ни даже собственная жена. До сих пор смеются и подтрунивают. Что, безусловно, верх неприличия. Но сейчас не об этом.

Так вот, в один из ноябрьских дней довелось мне ужинать в чешском ресторане. Ну, там, прямо в Чехии. Пока лучшая половина занималась клинингом магазинных полок, я поспешил окунуться в бездну национальной кухни. Разумеется, в жидкую, то есть, лучшую её часть. Но, покуда настроение было праздничное, решил заказать и нечто экзотическое. Признаться, найти необычное блюдо в чешском меню всё равно, что отыскать шишку в берёзовой роще, но я упорно рылся…

И нашёл!

Среди бесконечно печёных колен, рёбрышек и грудинок вдруг очутились… улитки. Не владея местным языком в достаточной степени, чтобы поверить собственным глазам, даже переспросил официанта. Тот широко, как мне показалось, чересчур загадочно улыбнулся, по-итальянски чмокнул пальцы, собранные в щепоть, и утвердительно кивнул. И если б так поступил именно итальянец, или испанец, на худой конец, я бы поверил. Но он — чех. Не подумайте чего. Когда речь идёт о жареном мясе, например, вообще никому, кроме них, верить не стоит. Но улитки! Ведь эта благословенная страна, как известно, омывается не морями, а совершенно иными пенными напитками.

Улитки в пиве не водятся, подумал я и призадумался. Но безумие — а вы знаете мою неискоренимую страсть к приключениям! — взяло верх. Блюдо было заказано.

Потянулись минуты ожидания. Неверие в справедливость свершённого одолевало меня всё больше и больше. Улитки? В Чехии? Ну, бред же какой-то. Максимум местной экзотики, как мне казалось, — это встретить в меню бананы. Или апельсины. Но улитки! Подозрения крались унылой чередой, скребли коготочками сомнений и чуть не довели до отчаяния. А как?! Три кружки янтарного и беспричинная осторожность могут сотворить со здравомыслящим человеком и не такое.

Собрав, как смутно помню, обречённый взгляд в одну точку, я лихорадочно порылся в карманах, вынул телефон и стал строчить друзьям и знакомым сообщения. Крайне странные, выяснилось позже. Я писал, что нахожусь на грани. На грани судьбоносного решения, которое непременно заведёт меня неизвестно куда и может закончится чем угодно. А поскольку результат его совершенно непредсказуем, то и вероятность воплощения в жизнь чрезвычайно велика. И ежели перст свыше указал мне на грехи тяжкие…

Короче говоря, каждое сообщение я заканчивал одной из двух фраз: «А посему, прощай, мой друг!» или «Прощай, моя подруга!»

Творческую панихиду прервал официант. Он принёс угощение. Мама дорогая! На сковородке размером с ладошку оказались рассыпаны пять неопознанных комочков, обмазанных в зелени песто. «И всё?» — безмолвно вопросил я кухонного жреца мутным взглядом человека, который только что попрощался с роднёй. Ответом мне были открытая улыбка (без малейших признаков сочувствия!) и вежливое:

«Просим!»

Так знайте же, братья, Сократ не превзошёл меня ни в чём. Мы оба ответили за свои слова. Он выпил яд, я — съел улиток. Всех. До одной. Да что там! Запил своё безудержное горе ещё одной кружкой пива и стал ждать. В тревоге. Перечитывая непонятно откуда взявшиеся и до странности многочисленные буковки на экране телефона: «Где ты?» «Что случилось?» «Бегу к тебе!» И даже: «Скорая едет!»

Раньше «скорой» — и слава богу! — успела жена. Ваш покорный слуга был обнят, крепко ударен по щеке. Сначала по одной. Потом по другой. А затем препровождён в гостиничный приют, уложен в постель и сладко убаюкан многочисленными обещаниями поговорить обо всём завтра.

Тем дело и кончилось. Но предаваясь нежному дыханию Эола, я думал о том, что не столь уж ядовиты загадочные улитки, как целительна сила чешского пива.

ЧЁРТ

Поговаривают, будто чёрт в нашем мире — неизменный спутник судьбы. Вот уж неспроста. Господь создал человека, а дьявол усердно занялся всем остальным. Без него не то что плюнуть, шагу не ступить. Каков помощник!

Мы, чтобы не признавать свои ошибки и промахи, киваем на него: чёрт дёрнул, чёрт попутал. И вообще, чёрте-что, чёрте-почему и чёрте-как.

Все трудности стали легко объяснимы: чёрт их не разберёт, а если сунется, то ногу сломит. Чёрт знает, что такое. А главное, чёрт никому не брат.

Удобно. Только появится чёрт под рукой, сразу всё идёт, как по маслу. Он тебе и виновник, и знает обо всём, а если накипело, помогает ругнуться так, что чертям тошно. Или послать к чертям собачьим, отправить к чёртовой бабушке, скомандовать: «Чёрт побери!» И разом для всех: «Черти полосатые». Кукла — так чёртова, перечница — туда же. Любой вопрос теперь прост. Какого чёрта? За каким чёртом? На кой чёрт? На черта?

Если отругает жена своего муженька да захочет помириться, так ласково кличет: «Чёртушка ты мой!»

Непрошеный гость нынче уж сам по себе не явится — его черти носят, черти приносят, и даже заносят. Но всегда он, как чёрт из табакерки. Чёрте что.

Сами черти тоже не промах. То в глазах запрыгают, то в тихом омуте заведутся, то понесутся от ладана, то на сковородке завертятся, а то возьмут, да и рассыплются мелким бесом.

Вот так. Без них никуда. А заартачатся вдруг, мы им такое «на зло» устроим, что чертям тошно станет. И у чёрта ни на рогах, ни на куличках не спрячутся.

АХ, ШЕЛЬМЕЦ!

Бестужин был не на шутку раздосадован. Да, приглашение к Волконскому случилось очень кстати. И Анастасия Фёдоровна по пути в оперу заглянет. «А мне бы только минута и нужна!» — ещё более раздражаясь, хмурился граф, кусая пухлые губы.

В груди у него трепетало. Долгожданная, так необходимая встреча сулила немыслимую жертву. Графиня вздорна и на дух не переносит запах курительного табака. Учует, — прощай благосклонность. Помня об этом, Бестужин откровенно злился. Ему с утра страсть как хотелось курить.

В дверь постучали.

— Ну?

Егор, аккуратно держа перед собой начищенные до блеска сапоги, бочком протиснулся в гостиную и, с поклоном ставя их у дивана, почти прошептал:

— К вам, вашсятельство, посыльный.

— Ну, так зови скорее.

Через минуту перед графом, развалившимся на подушках в позе скучающего фавна, уже стоял по стойке смирно юноша с пакетом. Всё так же хмурясь и с досадой в голосе, хозяин протянул руку.

— Что там у тебя?

— Письмо. От князя.

Бестужин мельком глянул на конверт, потом на фельдъегеря и, кажется, узнал его. А! Да-да, это же тот самый кучерявый молодец с лицом смуглым, как у эфиопа. Откладывая письмо в сторону, он вдруг заинтересовался:

— Уж не ты ли, братец, тот герой, что тешит девиц остроумными прибаутками, а?

— Шутка не грех, а добрая и того менее, ваше сиятельство, — отвечал молодой человек, глядя прямо в глаза.

— Ишь ты! Слыхал, слыхал, — граф не любил таких, но вдруг смекнул, что хорошее выраженьице для сегодняшнего вечера лишним не будет и приказал:

— Что ж, изволь-ка придумать мне экспромт. Молодой человек, не сделав ни единого намёка на движение, каким обычно сопровождают смущение или желание попросить время на раздумье, тут же выпалил скороговоркой:

— Дети на полу — умный на диване.

Бестужев сжал губы, приподнял одну бровь и, не замечая хитринку во взгляде собеседника, повторил:

— Дети на полу — умный на диване? Да что ж тут остроумного?

Посыльный тем временем молчал. Заподозрив подвох, Бестужин повторил снова, растягивая по слогам:

— Де-ти на по — лу — умный на диване.

И ещё несколько раз, пока не уловил второй смысл:

— Детина полу-умный на диване!

И, обрадовавшись собственной догадке, расхохотался, хлопая ладонью по подушке.

— Ах ты, шельмец! Так и знал, что не зря о тебе слухи ходят. Как звать?

— Александр! — ваше сиятельство. — Пушкин.

— Уж не про меня ли ты выразился?

— Никак нет, Ваше сиятельство. Шутка.

— Шутка! — всё так же с хохотом крикнул хозяин. — Знаешь, а пошёл-ка ты, Пушкин, вон! — Убирайся, сукин сын. Насмешил вволю.

Фельдъегерь бодро кивнул и выскочил за дверь.

«К чёрту курево. Поеду, расскажу. Ох, любит Анастасия Фёдоровна эти шутки», — Бестужин лихо ввернул правый ус и позвал:

— Егор! Одеваться.

МОНОЛОГ В ЗООПАРКЕ

Нормальных зверей в зоопарке, как солнечных дней в ноябре. А остальные — глаза бы не глядели. Не нравятся мне их рожи. Ох, не нравятся.

Эти, к примеру, стоят, жуют жвачку свою дурацкую, а глаза кроличьи. Жирафы, одним словом. Надо же, как сглупила эволюция — тыщи лет для них старалась, шеи вместе с мозгами аж на три метра от желудка вытянула, а в итоге? Теперь тёте Варе приходится сено чёрте куда поднимать. Они, видишь ли, гурманы, иначе не едят. И рожки на голове! Рожки-то зачем? Не люблю жирафов. Прям терпеть не могу.

Но сурикаты ещё хуже. Нет, ну ты послушай только — су-ри-ка-ты. Мелкие, суетливые, вздорные. И боязливые, как мыши. Чего пугаются, дурачьё? Кому они сдались вообще! Один ум на семерых.

А этот, зелёный прохиндей. Видали? Лежит в своём корыте бревно бревном — не шелохнётся. Но хитрый, гад. На мясо реагирует, как на сладкое — только дай. Гена, блин.

К пантере лучше не лезть. В одни только гляделки кого хочешь переиграет. Ей бы с филином тягаться.

Но куры-то здесь зачем? Куры! Идиотки любвеобильные. И петух ихний — щёголь новозеландский. По нашему — ни бельмеса, а строит из себя не пойми что. Фраер! И орёт по утрам каждый день так, что жить не хочется.

Да ну их всех! Пойду лучше гляну, что там тётя Варя принесла. Вот она мне нравится. Она молодец. Никогда про бананы не забывает. Точно. И сегодня целая связка. Тётя Варя — человек!

ПОДВОХ

— Спасибо тебе, внученька, спасибо милая, — бабушка потянулась к корзинке, выбрала самый румяный пирожок и сунула в рот. — Ай, как… — она хотела похвалить стряпню, но буквально через мгновение почувствовала, что пирожок-то… — Солёный. Фу! Ужасно солёный, — бабушка, перестав жевать, в недоумении смотрела на Красную Шапочку.

А Шапочка уже вовсю заливалась весёлым, звонким смехом.

— Бабуля! С первым апреля тебя! Как пирожок?

— Ах, ты шутница! Я и забыла, что сегодня праздник, — всплеснула руками бабушка. — Ну, обманула, так обманула. Встань-ка скорее, принеси мне чаю запить солёное.

Красная Шапочка, всё ещё весело смеясь, хотела подать бабушке чай, но… не тут-то было. Она вдруг почувствовала, что не может встать. Не понимая в чём дело, снова попробовала подняться на ноги… — никак! Наконец, до девочки дошло, что она намертво приклеена к табуретке.

А бабушка, глядя на попытки внучки и её застывшее в удивлении лицо, уже хохотала вовсю, едва сдерживая слёзы.

— Ну, что? С первым апреля, внученька! С первым апреля, дорогая, — кое-как выдавливая слова сквозь смех, произносила она.

— Ну, бабуля! — прыснула хохотом Красная Шапочка. — Ну, ты даёшь!

— Знай наших, — хохотала бабушка. — Клей «Момент», он и первого апреля — момент!

Обе заливались душевным смехом, когда…

Вдруг распахнулась дверь и на пороге появился Волк.

— Р-р-р! — сказал он. — Попались?! Вот сейчас я вас съем.

— Заходи, заходи, — приветливо замахала рукой бабушка. — Ещё один шутник нашёлся. С первым апреля тебя.

— Хороший розыгрыш, — закивала Шапочка. — Заходи. С первым апреля.

— С каким ещё апреля? — грозно спросил Волк.

Бабушка и внучка смотрели на Волка. Волк хмуро уставился на бабушку с внучкой и жадно облизнулся.

Смех постепенно стих.

По выражению волчьей морды обоим стало совершенно ясно, что незваный гость ни сном, ни духом про весенний праздник.

Вот тут-то с лиц бабушки и Красной Шапочки окончательно сползли весёлые улыбки…

НА ЗАРЕ

Где-то под пальмой зазвонил телефон. И звонил целую минуту. Наконец послышался хриплый голос:

— Какого чёрта?.. Да. Матильда, ты?.. Почему это? Очень рад. Почему не сезон? Сезон. Пятеро?.. Хорошо. Обзорная по острову… Погоди, я запишу, — в предрассветной тишине заскрипел карандаш. — Да. Да… нет, стандартный тариф. Да. Опять испанцы? Дай мне час. Банкиры? Тогда пятнадцать минут! Te veo en la orilla!

Робинзон отчаянно зевнул, неловким движением вывалился из гамака и заорал:

— Пятница, за работу!

О ЗАПОРАХ И ПУТЕШЕСТВИЯХ

Даже у великих писателей случается запор. Ну, не в том, не в физическом смысле, а творческий. Словно весь ум писательский, весь интеллект упирается в невидимую стену и не может двигаться дальше. Слова теряются, идеи тают, сюжет рассыпается, словно карточный домик. И причина этой внезапной неудачи остаётся совершенно не ясной. Порою даже мистической.

Кафка месяц размышлял о новых строках после того, как «обнаружил» таракана у себя в постели. Гулял, успел написать несколько глав из другой книги, пил отвар из огурцов… чего только не перепробовал, чтобы вновь собраться с мыслями и продолжить начатое.

Скотт, который не Вальтер, а Роберт, ещё в детстве придумал потрясающую завязку приключенческого романа, но… столкнулся с той же проблемой — не получалось продолжить. Мальчик пошёл на военную учёбу, стал капитаном, добрался до Южного полюса. Но и это не помогло.

Амундсен, в свою очередь, оставив Скотту флаг, палатку и автограф, взялся придумывать главы о приключениях на другом конце света. Так он, в поисках литературного вдохновения, вынужден был остаться зимовать в Арктике и целый год ходить в нестиранных подштанниках. И, знаете, сработало! Его собрание сочинений трудно прочесть, не затаив дыхание.

Короче говоря, везёт не всем, но избранным. Граф Толстой, уж поверьте, перепахал не одну десятину, выдумывая, как бросить Аннушку под поезд, Лопе де Вега проткнул шпагой десяток соперников на дуэлях, а Дима Быков аж нырнул в Люцернское озеро, чтоб вытащить на берег спортивный велосипед. На кой чёрт велосипед-то! Но. У каждого свой подход. Общего рецепта нет.

Удачи!

У «ШЛЯПОЧКИ»

Звонок раздался не вовремя.

Девочка громко чертыхнулась, кое-как вытерла о передник руки, до локтей испачканные в муке, и схватила трубку.

Её голос зазвучал ласково:

— Алло-у! Пирожковая «У Шляпочки» слушает.

Клиент на том конце провода вежливостью не отличался:

— Эй, нам три порции со смородиной. Только чтоб этих…

— Бабушкин рецепт?

— Во, их! Три клюквенных сока и… ну, это…

— Пирожное?

— В тютельку! С сахарной пудрой. Три. И пошевеливайся, не люблю ждать.

— Заказ будет готов через полчаса. Куда доставить?

— На Лесную, ясен клоп, к барсукам. Да смотри, чтоб не остыли.

Красная Шляпочка нахмурилась, но голоса не изменила:

— Непременно, — проворковала она.

Послышались короткие гудки.

«Три», — передразнила девочка. — «Нос себе утри, умник!» По-человечески говоря, день-то сегодня был выходной. И ей ужасно хотелось часок вздремнуть после обеда. Но лишняя копеечка ещё никому не вредила. Тем более, что конкуренция в последнее время просто ого-го. «Не до жиру, — вздохнула она, убрала тесто в холодильник и стала собирать заказ. Пирожки — есть, клюквенный сок — раз, два, три, одно пирожное, второе… обшарила верхнюю полку, шкаф, духовку — третьего нет. — Да что же это?! Неужели опять бабуля?»

— Ба!

Тишина.

— Ба!

Шляпочка заглянула в спальню.

— Чего молчишь? Ты пирожное слопала?

Бабушка прекратила вязать и строго глянула на внучку поверх очков:

— Ты как со старшими…

— Не виляй! — перебила внучка. — Твоя работа?

Поняв, что оборона пала, бабуля поджала губы и сдалась:

— Всего-то одно и попробовала. Я чай без мучного не пью, сама знаешь.

Шляпочка махнула рукой.

— Барсуки заказ сделали. А у меня теперь как раз этого одного и не хватает. Опять придётся выкручиваться.

— Да ведь сегодня выходной.

— Выходной-выходным, а денежки с неба не падают. Запри за мной дверь и никому не открывай. Поняла?

— Поняла, — проворчала бабушка и, приподняв вязание, показала, что у неё на коленях покоится начищенный до блеска обрез двенадцатого калибра. — За меня не беспокойся.

Девочка кивнула и вернулась на кухню. Сняла со стены портупею, нацепила на пояс. Потом, мрачно улыбаясь, резким движением руки выдернула из кобуры кольт, крутанула барабан — проверила полон ли, — и сунула ствол на место. Порядок. Накинула пальтишко, пристроила на голове эту дурацкую шляпку — что делать, бизнес есть бизнес, — подхватила корзинку с пирожками и твёрдым шагом направилась к двери.

Удаляясь в лесную чащу всё дальше от покосившейся избушки и ёжась под моросящим дождём, она размышляла: «Ничего, всё наладится. Вот заработаю миллион, тогда будут у меня и выходные, и сон после обеда, и бабуля сможет есть мучное, сколько захочет. Впрочем, с ба проще — она и сейчас себе ни в чём не отказывает. Придётся теперь как-то выкручиваться с третьей пироженкой…»

Странный шорох заставил её замереть на полушаге. Красная Шляпочка была давным-давно научена горьким опытом и знала, лес — место опасное. Каждый звук здесь — чья-то невидимая угроза…

СЛОЖНО ВСЁ ЭТО

Очередную ненависть к женщине Ивану устроил несчастный случай. В том, что случай несчастный, сомневаться не было никаких оснований. Но был подвох.

Во-первых, если тебе на руку проливают кипящее варенье, весёлого мало.

Во-вторых, ты лишился работы на целую неделю. А работу свою Ваня любил. Не то, что прочие. Берутся за дело, в котором ни бум-бум, нехотя, спустя рукава и всё, разумеется, делают чёрте как и тяп-ляп.

Варенье на руку Ивана пролила жена. Именно поэтому он подозревал случай в том, что тот вовсе никакой не случай, а безалаберность. Или ещё хуже. Разве можно ждать случайностей от человека, на котором женат тридцать лет?

Произошедшее довело Ваню до слёз и травмпункта. Ему обработали рану и наложили повязку. Побочным эффектом стали упрёки, что лезть на кухню, когда там готовят — глупо.

Теперь больной лежал в кровати, морщился от обиды и чувствовал себя так, будто никогда, никогда больше не станет доверять женщине. Больше того, проклинал день, когда её встретил. Ненавидел её дурацкие халаты, вязание и бигуди. Созывал силы небесные для скорого возмездия и справедливой кары. Мысленно топтал все до единого букеты, что ей дарил. Отныне он так не любил жену, что, если б только представилась возможность, сунул бы её в печь на лопате. Да что там, разорил бы всю обувную и одёжную промышленность, которая, видишь ли, доставляет глупой бабе столько удовольствий. Запретил бы к едрене фене появляться в общественных местах…

Иван был настойчив в своих убеждениях до самого обеда. Но жизнь взяла своё. Захотелось есть. И тут, как назло, из кухни потянуло ароматом борща…

МИНУТА СЛАВЫ

— А рассказать, как я однажды заполучил минуту славы? — Яша подвинул мне чашку кофе и, прищурив один глаз, отпил глоток из своей.

— Ну-ка, ну-ка! — оживился я.

— Достаточно сделать что-то не так. Не так, как принято, как заведено, не так, как обычно делают окружающие. Шаг в сторону.

— Ты имеешь ввиду выкинуть фортель?

— Нет. Я имею ввиду поросят, — усмехнулся Яша, — которых чехи готовят в подземных печах. Изумительное блюдо. Как-то раз за обильным столом большой компанией туристов мы лакомились мясом запечённого на углях поросёнка.

Знаешь, повар, следуя старинному рецепту, довёл угощение до абсолютного совершенства. Мягкое, сочное, наполненное ароматом древесного угля и специй, — оно, кусок за куском, таяло в рту и вызывало одобрительные возгласы чревоугодников. Густое пиво из хозяйских запасов довершало праздник.

Яша, о чём бы он ни рассказывал, о любовных похождениях, студенческой молодости или еде, умеет заставить глотать слюнки.

— Так вот, понимая, что среди душевного веселья и наслаждения моя просьба прозвучит чуточку странно, я всё же решился. Может быть причиной была излишняя осведомлённость в мифологии, может избыток крепкого напитка, но я решился. Пригласив официанта, потребовал принести мне… свиное ухо. Чем сильно удивил парня и смутил моих собутыльников. Пришлось объясниться: «Древняя легенда гласит, запечённое ухо — лучшее средство для потенции, здоровья и молодости!»

Через минуту «лучшее средство» покоилось у меня в тарелке. Не поверишь, более жёсткого, пересохшего, упругого, как кожаный ремень, лакомства я в жизни не видал! Но множество пар любопытных глаз уже уставилось со всех сторон.

Охо-хо. Пришлось, — а куда деваться! — изображая искушённого поросячьего сомелье, рискнуть зубными протезами и с деланной улыбкой жевать отвратительный хрящ. Повар, который лично принёс мне ухо, скорчил сочувственную мину и незаметно ухмылялся в усы. А остальные — вот она сила дурного примера! — немедля тоже потребовали деликатес.

Были присутствующие рады своему выбору или нет, осталось покрыто молчанием. Тем не менее, дружище, славе нужна минута. Чаще всего, на большее она и не претендует. С возгласа, как я потребовал ухо, и до момента, как окружающие познакомились с его вкусом, — была она. Минута моей славы. Только и слышалось:

«Ухо! Вот молодец! Видать, знаток».

Мужики поглядывали с завистью, а женщины с восторгом. Смесь восторга и зависти — это, скажу тебе по секрету, есть самый верный рецепт славы.

— Дурной славы, — расхохотался я.

— Слава не пахнет, — улыбнулся Яша.

МЕЛОДИЯ

Мелодия, как сахарный сироп, лилась плавно-плавно сквозь ветви деревьев, сквозь тишину, сквозь тепло летней ночи. Наполняя чистотой и откликаясь не в голове даже, а где-то в самом теле, глубоко внутри, и он чувствовал, что будет помнить её всю жизнь.

Подобных моментов не случалось много. И мысль о том, чтобы сохранить их в памяти, всегда приходила как-то сама-собой. Первый раз это случилось лет десять назад, в поезде. На безымянной станции неподалёку от Арзамаса. День очень жаркий, душный. Вагон остановился напротив разбитого сарая, дверь которого была распахнута, а в глубине виднелись дрова. Много-много сухих, потемневших, как темнеет дерево, пережившее зиму, искорёженных трещинами дров. А рядом стояли парень и девушка. Крепко прижавшись друг к другу, обнимаясь и целуясь. Они почти не двигались, замерев в этом поцелуе. Только ветер слегка шевелил подол её платья. Потом поезд двинулся дальше. Вот, собственно, всё, что он запомнил. Но картинку сопровождала твёрдая уверенность — она не забудется.

И не забылась. В другой раз…

— Странный он у тебя, — мужчина заговорил, не отводя глаз от костра. — Вроде как свой, а деньги взял.

— Он сейчас квартиру ремонтирует. Каждая копейка на счету.

— Ну и что. Брат подвёз сестру. Мог бы и не брать.

— У них, у таксистов, так принято. Они не могут пассажиров бесплатно возить.

Она отвечала не шевелясь, и тоже не отрываясь глядела на огонь. Только чуточку хмурилась и, произнося слова, наклоняла голову вперёд.

— Ну и взял бы поменьше, а не всю стоимость, если уж принято так. Или надо с родственников обязательно по полной?

— На севере люди другие. А тут так.

Мелодия стихла. Ночь сразу стала темнее. Треск поленьев в костре слышнее, а огонь ярче.

…в другой раз была Ирка. Он вернулся из армии и почти сразу же отправился в родную общагу. Застать там кого-то в выходной было вряд ли возможно, но хотелось пройти по старой липовой аллее, подышать студенческими воспоминаниями двухлетней давности. А весна! Деревья оделись в листву, потяжелели, да и густой запах сирени ещё висел в воздухе. И тут она. Как чёртик из табакерки. Выскочила, смеётся. Подбежала со спины, запрыгнула, обняла… Лёгкая, радостная, весёлая. Своя. Шепнула что-то на ухо. Уткнулась лицом в шею. Как забудешь такое!

— У меня билет на завтра уже. Может всё-таки поедем вместе? А то как-то не хорошо получается.

— Что не хорошо? Мне нужно с мамой побыть. Видишь сам, в саду работы полным-полно, а ей уже за семьдесят.

— Так ведь брат же есть. Пусть поможет.

— Он занят целыми днями. Таксует. Ему некогда.

— Ты говорила с ним?

— Сам же видел, когда тут говорить. Хорошо, что вообще его встретили. Случайно же.

— Но я один поеду и что? Что отцу с матерью сказать?

— Придумай что-нибудь. Или скажи как есть.

Вновь зазвучала мелодия. И мысли обоих куда-то понеслись, полетели. Мягкая музыка, душевная. Мотив неопределённый, но очень грустный-грустный.

…зачем они не забываются, эти случаи, думал он. Что в них особенного по сравнению со многими другими. Вон, сколько закатов красивых, облака бывают — глаз не оторвать, девчонки опять же. А тут дрова. Ладно, Ирка — понятно. Она, скорее всего, была влюблена в него по уши. Теперь мелодия. Жаль, если перестанут играть. Где они играют. Кто играет. Кажется, где-то выше по склону, тоже в саду.

— Поехали, а? — он тронул её за плечо.

Она не обернулась.

— Да билет уже всё равно не купить. Не успеть. Я приеду через две недели.

— Ну, как хочешь.

Музыка, наконец, стихла. Нет, не стихла. Оборвалась. И он вдруг ясно осознал, что чужой здесь. Совершенно чужой. В этом месте. В этот день и час. Костёр стрельнул искрой и осветил траву под ногами. Сухую. Как тень в кукольном театре.

ЕДИНОЖДЫ

— Что вы думаете о Швеции?

— Не знаю.

— Да, Швеция, она такая. Не знаешь что и думать.

Свет не давал заснуть. Приглушённый, сизый, он словно разливался вокруг масляными пятнами, и, как только Леон закрывал глаза, превращался в миллионы радужных оттенков, проникая сквозь веки. Свет напоминал табачный дым. Даже если не видишь его, едкий запах непременно даёт о себе знать. Запах чувствовался сейчас как никогда сильно. Запах этого самого сизого света. В голове пронеслось шальное: «Не может быть», — и воспоминания хлынули одно за другим…

Губы жены. Такие мягкие, такие зовущие. Она покрывала его лицо поцелуями, крепко обхватив ладонями затылок. И прижималась к нему всё сильнее и сильнее, и шептала ласковые слова. Резко откидывая голову назад, оглядывала лицо полными слёз глазами. И снова приникала губами, словно измученная жаждой, и целовала, целовала, целовала… оставляя на щеках едва ощутимые следы солёной влаги.

Влага становилась тёплой, нестерпимо тёплой и стекала по щекам. Капала вниз, на пол, и расползалась там лужей горячей липкой крови. На её поверхности отплясывали ядовитые блики всё того же сизого цвета, а края, будто полчища насекомых, видимые с огромной высоты, медленно крались по серебристой поверхности…

Леон ясно понимал, что серебристая поверхность — его собственная кожа, которая постепенно впитывает горячую кровь, пропуская её внутрь тела. Не способный остановить это, он начинал кричать. Истошно вопить, пытаясь сбросить отвратительную, густую жижу руками…

…множеством тонких, искорёженных рук, которые жадно тянулись к его груди, ложились на неё бесчисленными ладонями и пульсировали, словно реанимационная машина, вдавливая и отпуская, и снова вдавливая…

Леон очнулся, не открывая глаз. И сразу ощутил, почему.

Его будил звук. Звук, который он слышал, заставлял мороз пробегать по спине, тут же превращаясь в пот. Снова этот звук. Страшнее самого безумного сна. Уже во второй раз. Несколько дней назад он уже просыпался среди ночи. Где-то вверху, над самой головой невидимый консервный нож резал металл. Или слева. Или справа. Но методично, с характерным скрежетом и лязгом то сжимаемой, то разжимаемой пружины. Неотвратимость — вот что было самым пугающим в этом звуке. Безудержность и настойчивость. Леон прямо нутром чувствовал смерть. Он слышал каждое её движение, её ужасное упорство, с которым металл, окружавший его становился всё тоньше, всё более уязвим…

С болью, с неимоверным усилием он, наконец, открывал глаза, отстёгивал ремень безопасности и, невесомо оттолкнувшись от подлокотника, подплывал к иллюминатору. Приходилось невольно щурится, любуясь тем, как половину обзора занимает голубая планета, на кромке которой алой, почти незримой полоской рождалась заря.

НУ ИХ, ЭТИ РАЗГОВОРЫ!

Колька настырно уговаривал кота:

— Вась, а Вась? Скажи словечко.

Кот молчал.

— Ну, Вася-а! Скажи чё-нибудь, а?

Василию Колька надоел. Но и с лавки уходить не хотелось. И солнышко тут, и ветра нет. Воробьи, опять же, рядом. Чирикают, задиры. Ох, дочирикаются…

— Вася-а, — гнул своё Колька. — Ва-а-ась!

— Ну, что пристал? Видишь, греюсь. Неохота мне с тобой болтать.

— Ух, ты! Вот же ж, — восхитился пацан. — А как? Как ты это делаешь?

— Слышишь ведь, как, — раздражённо отмахнулся кот. — Говорю, да и всё.

— А чего молчишь?

— В смысле?

— Ну, почему мало говоришь?

— Я тебе кто, «тётя Валя» из телика? Болтать-то без умолку. Пойди, включи и слушай. Вообще скоро брошу, наверно, это дело.

— Говорить?

— Ну, да.

— Здорово! То-есть, нет, не здорово, — парень замялся. — А почему бросишь? Ты же у нас этот… феромон.

— Дурак ты, Колька. Неуч, — ухмыльнулся Вася. — Не феромон, а феномен. И говорить по-человечьи — это ж на самом деле никому не нужная морока, — он сел, с хрустом потянулся и, презрительно щурясь на воробья, что клевал крошки на асфальте, промурчал: — Брошу.

Кольке, наконец, подфартило. Он Ваську уже третий день упрашивал заговорить. Не по вредности приставал — хотя этого добра в нём было ого-го! — из чистого любопытства. Говорящая зверюга прямо во дворе. На скамейке. А вдруг он от Пушкина сбежал? С этого самого… Лукоморья. Где ещё такие водятся! Чудо же. Но кот молчал, как рыба. И вот, случилось. Отступать было уже нельзя:

— А почему тебе разговаривать неохота, Вась?

Кот ещё минуту раздумывал, что бы сделать: убраться на чердак или потерпеть и остаться тут, на солнышке. Подниматься на крышу было далеко и лень — скамейка уютнее. Чтобы отвоевать тишину и покой, стоит поторговаться. Да и душу, оно конечно, излить не мешает — слушатель попался вполне благодарный.

— Я тебе объясню, почему мне говорить надоело, а ты от меня отстанешь, лады?

Колька обрадовался, даже поёжился от удовольствия и забрался на скамью с ногами:

— Ага! Расскажи.

— Ну, гляди, — Васька аккуратно вытер усы. — К примеру, намедни сижу вон там, возле газона, умываюсь. Дворник наш, дядя Федя, дорожку метёт. И как-то не очень мне его усердие понравилось. Гляжу — метёт из рук вон плохо! Ты видал, как он метёт?

— А как?

— Ка-а-к! — передразнил кот. — Жулики так метут. Шик-шик. Шик-шик. Да мышь, и та лучше скребётся. Метёлочкой своей едва-едва, по чуть-чуть загребает, а мусор весь в траве остаётся. Разве так метут нормальные-то дворники?!

— А ты чего?

— Чего я! Возмутился конечно. Я человек… фу ты, — кот! — прямой, взял да объяснил ему, как надо. Эй, кричу, шире замахивайся, Федя! Не жалей силёнок. Мети тщательней, а не сачкуй. Зарплатку-то, поди, тебе не за «шик-шик» выдают?

— А он? — Колька шмыгнул носом и с интересом потёр ладони.

— Супостат. Кипятку ему в штаны. Нет чтоб слушать правильное слово, — нет! — взял да кинулся на меня с этой самой метлой. Еле ноги унёс. Не знаю, может он и вовсе человеческого языка не понимает? Говоришь ему, говоришь… А толку! Кот с обидой покосился на воробья и дёрнул правый ус.

Колька клянчил дальше:

— А ещё с кем-нибудь говорил?

— Было. Залез на той неделе в беседку вечером. Там дядя Петя, дядя Серёжа… ну, ты знаешь. Сидят кружком, «козла» забивают. Я за дядю Васю — тёзка всё же — болеть начал. Думал помочь. А, гляжу, вообще играть не умеет. Пропустить бы ход — лепит сдуру, схитрить бы малость — не догадывается. Короче, вообще игры не чует. Стук да стук доминошками без всякого смысла.

Васька разволновался.

— Ни ума, ни азарта, честное слово. Я глядел, глядел, потом не удержался, подсказывать начал. У него на руках два дуплета, а этот неумеха в «базар» лезет. Вообще не следит за костями! Трёшку, шепчу ему, выкладывай трёшечку… А он только по сторонам оглядывается, как будто ищет кого-то… и зыркает, зыркает. Ну, бестолковый, одно слово.

— Может он тебя высматривал?

— А зачем на меня смотреть?! Говорят, как ходить, так не оглядывайся — слушай! — и ходи. Нет своего ума — чужим пользуйся. Ну, в конце концов шикарный дубль на «шестёрке» и профукал. Дурилка картонный. Ему под стол лезть да петухом кукарекать, а этот горемыка все по сторонам озирается. В итоге я плюнул и ушёл. Только зря время потерял. Вот, Колька-неуч, и скажи мне, стоит после этого с вами, людьми, по-человечьи говорить?

Паренёк пожал плечами:

— Да-а, не знаю.

— А я знаю. Никакого толку! — отрезал кот и покосился себе на спину. — А ну глянь, что там у меня?

Колька заботливо оглядел спину кота.

— Опилки.

— Будь другом, скинь!

Парень аккуратно снял с шерсти мелкую стружку. Васька глянул на мусор и сразу встрепенулся.

— Во! В подвале нацеплял, — и тут уж его буквально понесло. Кот затараторил возбуждённо, с придыханием: — Это я, глупый, за сантехником увязался. Имечко у него, слыхал, — Афанасий. Головотя-я-яп, каких свет не видывал! Ему ЖЭК разум обещал, да забыл про обещанное. Водопровод в подвале чинил, представь. Труба — полный швах! — давно менять пора, ржавая, как моя жизнь, а этот хлопец в дырку чинарик сунул и тряпкой замотал. Чему их, балбесов, учат? Я ему в ухо кричу, типа: «Ты чо творишь, вредитель?! Кто так трубы казённые чинит?! Хомут бы трёхдюймовый надо, да на уплотнителе, по доброму-то». А он, вместо того, чтоб слушать, подпрыгнул, как ошпаренный, башкой о перекладину — бам-с! — и ка-а-к швырнёт в меня разводным ключом. Снайпер! И выскочил. Да не в дверь, а в отдушину, куда даже я пролезаю только натощак.

— Ого!

— Да. Не поладили мы. А воды теперь в доме не дождётесь… это факт.

Колька поглядел на кота с тайным испугом. И про себя подумал: «Во грамотный! На директора школы похож. Всё проверяет да проверяет. Всем указывает…» Но вслух спросил:

— А чего ты с бабками не поделил? Кузьминична вон, из второго подъезда, неделю во двор не показывается. Потаповна по вечерам, как из магазина с хлебом идёт — лавку крестит…

— А дура потому что, — отрезал кот. — Обе дуры. Я никого не трогал, дремал в сумерках, а эти припёрлись и давай прогонять. Да в голос орут, мол, поразвелось котов, порасплодились блохастые… А Кузьминична твоя ещё и валенком в морду тычет. Ну, нормальная, нет?! Я им кто, хомяк что ли домашний, в морду-то тыкать? Ладно, отошёл в сторонку, сижу, слушаю. Так эти клуши давай нашу породу честить во все лопатки. Языки-то без костей! Коты им, вишь, поперёк горла. И так, и сяк нашего брата грязью поливают. Обидно стало. Ну, и заговорил…

Колька икнул:

— И чего сказал?

— Правду. Завёлся малость, со зла наверно, поэтому выложил всё, как на духу. И про Нюрку, дочку-то Кузьминичны, какая она красавица-раскрасавица с мужиками разгуливала, и про зятя ейного, у которого заначка в матрасе и ящик водки в чулане, про внучонка — Тольку, который рубли пенсионные из комода тырит… Короче всё! И про Потаповну не забыл. Как она со склада два ящика сушёного лука в прошлом году спёрла… Ну, может, только про племянника немного переборщил — не надо было говорить, что он уж давно на неё не только зуб точит… Тут, признаю, погорячился.

— А они?

— Молчали, пока говорил. Даже не шелохнулись. Крыть-то нечем, видать. А может удивлялись чему. И чему бы?! Потом Кузьминична дрожащей рукой — правда-то глаза режет — очки на нос напялила, разглядела меня, да ка-а-ак заорёт на весь двор:

— Ты кто?!

Дед, блин, пихто, — говорю. Вот кулёма. Я от её крика чуть не оглох. Вскочили обе и… как ветром сдуло. Коты у них, ты посмотри-ка, блохастыми считаются. И говори после этого…

Василий нахмурился, замолчал. Колька покосился на него с опаской. Как-то выходило, что слушать кота интерес уже поубавился. Штука в том, что в кармане лежал полтинник, который он стянул вчера из кошелька у матери… Вдруг знает? Пацан примирительно спросил:

— Ну, чего ты всё ругаешься да ругаешься? — при этом нащупал и покрепче сжал в кулаке монету, — авось, не догадается.

Но кот, ни с того, ни с сего, взъерепенился так, что воробьи разлетелись:

— Ругаюсь?! Я ругаюсь? А ты чего расселся-то? Уши развесил. Вон, вы с охламонами футбол гоняли вчера — окно на первом этаже кто грохнул? Я что ли? А псу соседскому — уж как собак ненавижу, а и то жалко! — какого чёрта к хвосту консервные банки привязали? Серёжка — подлец! — шину у мопеда дяди Фединого — дворник он конечно никакой, но тоже человек — ножиком изрезал? Изрезал. А ты говоришь «чего недовольный». Душа болит. Да что толку? Вам говори, не говори, как об стенку горох.

Колька засобирался и хотел уж было прощаться.

— А ты, мил друг, уроки сделал? — вдруг грозно спросил Вася и янтарным глазом окинул парнишку с головы до пят. — Небось, и не начинал ещё? Мотаешься во дворе, а делом заняться лень?!

Колька опешил, растерянно помотал головой и встал.

— Да я это… сегодня мало задали.

— Но задали же, — кот глядел строго, как математичка. — Так нечего сопли жевать. Я тебе всё рассказал?

— Вроде, да… — промямлил Колька.

— Тогда выполняй уговор, шуруй домой и быстро садись за уроки.

Парень раздумывать не стал. Денёк сегодня и так не сахар. Утром от матери влетело, в школе классная отругала, да ещё в кармане, как назло, полтинник ворованный. А этот, не гляди, что кот, всё пронюхает. Не был бы говорящий — дал бы пинка. Нельзя — нажалуется. Потом греха не оберёшься.

Колька буркнул:

— Пока, — и бочком-бочком двинулся к подъезду.

Но в спину всё-таки прилетело:

— И деньги матери верни!

«Разговорил на свою голову» — поморщился пацан и ускорил шаг.

Василий проводил его хитрым взглядом, добродушно выругался про себя: «Обормот!» — и, с наслаждением растянувшись на солнышке, прошептал:

«Ну их, эти разговоры. Достали».

Записано со слов кота: Игорь Шляпка.

Проверил, записано верно: кот Василий.

БОРОДИНО

Веня разволновался и начал кусать губы. Он всегда волновался в разгаре дискуссии. И, оглядывая семерых присутствующих, нервно тёр ладони.

— Как?! Как мы выведем твои чёртовы полки на сцену? — кричал ему тощий небритый Оборов, потрясая в воздухе растопыренной пятернёй, — Там же места нет.

— Места нет в вашем захудалом воображении, Иван Петрович! — ещё больше распалялся Вениамин, доводя голос до крикливой ноты. — Дайте зрителю волю. Волю дайте его фантазии. Мы нарисуем панораму, в конце концов. Я видел такую. Я знаю. На фоне неба, затуманенного дымом пушечных выстрелов, кавалерия помчится с шашками наголо крошить неприятеля, а…

Оборов прервал его сухо и резко, будто выстрелил дуплетом:

— А нарисует кто? И чем? Уймись, Наполеон.

Мысль Вени застряла у него во рту. И правда, будто раненый, он безвольно опустил руки, почти упал на стул и съёжился, затаив обиду.

— Отставить панику! — голос Рыжего нарушил тишину.

Вытаращив вперёд огненно-рыжую бороду, режиссёр насмешливо оглядел публику и задержал взгляд на щуплом Костицыне по прозвищу Кнопка.

— Вы.

— А? — встревожился Костицын.

— Ваша очередь.

— Почему моя? Что я?

— Предлагайте.

— Что предлагать?

— Не дурите. Предлагайте, что будем ставить.

— Я не знаю. Можно «Вишнёвый сад».

Тут хрипло отозвался старик Минский:

— Как в прошлый раз? — он грохнул кулаком по столу. — Ты, сынок, в сотый раз предлагаешь Чехова, а сам его даже не читал. А? Не читал ведь?

Кнопка скривил губы и начал сопротивляться:

— Я актёр, а не читатель. Моё дело играть. В этом моё призвание. А думать и читать — не моё.

— Не моё, — передразнил Минский и едко заблеял: — Дура-а-ак! Дура-а-ак.

— Сам ты дурак, — завёлся Костицын. — Я не потерплю оскорблений!

Крепко дёрнув за рукав кого-то сидящего рядом, Кнопка сменил восклицание на опасливый шёпот:

— Да скажите ему.

Ответа не последовало.

Заполняя паузу, Оборов медленно поднялся с дивана, расправил сутулые плечи и торжественно произнёс:

— Предлагаю ставить Отелло.

Рыжий наклонил голову набок и с откровенной грустью глянул на него из-под густых бровей:

— А Дездемону кто играть будет? Веня?

Почуяв замешательство противника, Вениамин тут же выскочил почти с криком:

— А я что говорю? Что говорю! Нам нужна брутальная мужская постановка. Надо выводить на сцену полки. Без единой бабы. Мы жахнем такое Бородино, что зал взорвётся. Мы такое покажем…

Но опять не успел закончить свою эмоциональную речь.

Оборов вдруг развернулся и со всего маха ударил его по лицу. Ударил хлёстко, жестоко, вложив в кулак всё раздражение, что накопилось к концу уже двухчасового спора.

Веня пошатнулся, но не упал. Глаза его расширились до неузнаваемости, переполнились бешеным гневом и чуть не выскочили из орбит.

— Сволочь! — заорал он и, выкинув перед собой руки, бросился на оппонента. Оба остервенело схватились, мутузя друг друга наотмашь, с глухими стонами грохнулись на диван. Диван охнул и подломился на ножках. Кнопка вскочил и завизжал. Кто-то заорал:

— Бей его! Давай! Бей!

Полетел идиотский рефрен:

— Венька гад. Венька гад.

А старик Минский дико захохотал.

Рыжий смачно выругался и кинулся разнимать…

Но было уже поздно. В гостиную ворвались санитары и мигом растащили безумцев по палатам. Дискуссия закончилась.

И только Веня, отчаянно ворочаясь в смирительной рубахе и пуская изо рта пузыри, ещё до самого вечера выкрикивал:

— Бородино! Бородино! Бородино!..

ПОЛОВИНКА

Крепко обняв ненаглядную половинку, я расцеловал её пухленькие щёки и выскользнул из-под одеяла.

— Омлет? — сладко прошептала она.

— И кофейку покрепче.

— Ага.

Выйдя из душа, я навёл утренний марафет, надел брюки, идеально отглаженную рубашку, накинул галстук и поспешил на кухню.

— Милая, помоги пожалуйста.

Нежные руки прикоснулись к шее и по телу упруго хлынула горячая волна возбуждения. Мы встретились губами. Настойчивый поцелуй прервался лишь после того, как галстук лёг идеальным узлом. Лукаво улыбаясь, она стряхнула невидимую пылинку с моего плеча и показала пальчиком на стол.

Я с вожделением вдохнул аромат капучино, сделал глоток и накинулся на омлет.

— Вкусно?

— Божественно!

— Не опаздывай вечером.

— Работы много, но постараюсь.

— Не пожалеешь.

После завтрака мы распрощались в гостиной ещё одним долгим поцелуем.

Улица была пустынна. Так и не стерев с лица блаженную улыбку, я вырулил со стоянки, глянул на часы и решил, что ещё успею заскочить домой к жене.

ВИЗИТ

Утром опять заходил Пушкин. Хмурый, небритый. Ни тебе здрасьте, ни разуться. Плюхнулся в кресло и обречённо вздохнул:

— Что делать?

Я развёл руками.

Он молчал минут пять, чертыхнулся и ушёл.

Мается.

Да вот ещё и натоптал, прибирай за ним…

И слова поперёк не скажи.

Чуть что, к барьеру.

НА ДОСУГЕ

Собаки — зло. Шутовское, разумеется. Но всё же.

Кинется если, лучше сразу на дерево. Отдышаться и порядок. Хорошо. Теперь самое интересное. В глаза им смотреть. То, что лают-заливаются, слюной брызжут, лапами скребут — не важно. Глаза. Глаза главное. В них — тоска неизбывная. Сразу видно, не поймать в самом деле стремились, не укусить. Так, перебеситься. Размяться. А что не лежится-то? Откуда прыть дурная? Зло. По-человечески говоря, дьявол в башку вселяется и давай колобродить… Марионетки. Фу на них!

Хозяева (так они себя звать привыкли) странные. Беспокойные. И по дурости за тапки трясутся пуще всего. Я что, обоев не найду? А капризные какие — страх. Всё им не так. Щёки из-за ушей торчат — лежебока, рёбра из боков — паршивец. Колбасу стащишь — в крик. Спать ляжешь — кис-кис-кис. Определитесь уже!

Мелкая ничего. Глупая, понятно. Но почти своя. Помурлычешь ей малость — засыпает. Слюнки пускает забавно во сне. И пахнет, как булочка. Дитё ж.

Хвост! Стой!

Куда опять? Лучше б кашу доела, чем за хвост. Чего за нежное-то тянуть! Не чужой ведь. Да отпусти ты, больно. Больно, говорю!

Ну, вот. Умишка, будто я наплакал. Чуть что, в слёзы. Неженка. А береги ручонки. Ладно-ладно…

Смотри-ка, бантик. Ой, какой бант-и-ик! Мы его вот так — раз. И вот так. Тра-та-та, чики-брики. Опс! Видала.

Смеётся… дурашка.

Вот шальная. Хотя… опять же, понять можно. Жизнь — одна. Вот и суетятся. Дёргаются, спешат, дают, отбирают, туда-сюда, туда-сюда… Будь у меня одна, я бы тоже, наверное, как дурачок, смеялся над бантиком без отдыха и смысла. Верно! Дети, они и есть дети. А с малышей какой спрос? Простить да забыть.

Э-э-э! Но за хвост-то зачем? За хвост! Опять за своё, — фу, ты! — моё, то есть… Ох, уж эти малыши!

Одно слово — люди.

КОФЕ СО СЛОНОМ

Как вы обычно реагируете, когда ранним утром зелёный слон влетает в окно? Прячетесь под кровать или замахиваетесь на него кулаком, верно?

А надо всего лишь сказать: «Здравствуй!»

Вот если бы кирпич разбил стекло, молния ударила в подоконник, ветер неожиданно распахнул ставни… тогда да, можно испугаться. Но слон!

Его бояться не нужно. Весь фокус в том, что слоны очень крепко спят по утрам. И видят сны, в которых летают по небу. Иногда, само собой, предрассветный бриз заносит одного из них к кому-нибудь в форточку и тот, медленно-медленно раскачиваясь, парит под потолком. Это со всяким случается, подумаешь! Но если вы опасаетесь, что зелёный слон запросто подсядет к столу и выпьет чашку кофе, то зря. Без приглашения они только прилетают, а вот за стол — ни-ни.

Приглашайте. Только, пожалуйста, шёпотом. Иначе разбудите, гость шлёпнется на пол, будет расстроен, начнёт извиняться… А это не хорошо. С гостями так нельзя.

Тихо-тихо прошепчите, мол, присаживайтесь, уважаемый. Вам чай или кофе? Покрепче или с молоком? И чашку не забудьте вон ту, в горошек. Очень любят слоны пить из чашек в горошек. Понятия не имею, почему.

Хлопот он вам не доставит. Слоны во сне не разговорчивы, поэтому выпьет, к примеру, кофе со сливками, скажет: «Пфу-ф-ф» — потом улыбнётся, добавит вежливо: «Спасибо большое!» — и улетит восвояси.

А вы ещё внукам будете рассказывать, как пили кофе со слоном. Если, конечно, не станете на него кулаком замахиваться или шуметь лишний раз.

Вот так.

УТРО ГОДА

За всё раннее утро городок не издал почти ни одного звука. Разве что где-то собачонка тявкнула да, ворочаясь во сне, чья-то бабушка пукнула. Освещая усыпанные снегом крыши, ало, безмолвно, почти застенчиво поднималась заря. Ей, чистой и целомудренной, было стыдно. И стыд, растекаясь по небесным щекам всё более красно, всё более пышно, усиливался по мере того, как в морозных сумерках проступали жуткие последствия ушедшей ночи.

А ночка выдалась та ещё. О её разгульном темпераменте прежде всего свидетельствовала ёлка. Назвать жалкие останки полусгоревшего и обломанного со всех сторон хвойного деревца ёлкой, разумеется, можно было с большой натяжкой. Печальная участь праздничного символа оказалась не только тяжела, но и фатальна. Погиб символ. Спёкся. Оплавленные нити пластмассы с грустью свисали с его поникших ветвей и колыхались на ветру, словно рваные знамёна поверженных полков.

На обледенелых тротуарах, всё ещё густо пахнущие порохом, валялись многочисленные куски коробок из-под шутих вперемежку с гильзами. Газоны покрылись, как залапанные грязными руками стёкла, мокрыми следами неведомых существ. Да так, что невозможно было отличить людские от иных, совсем не похожих на человеческие. Странно казалось, глядя на последствия пронесшейся стихии, не обнаружить в сухой траве окровавленных мечей, рогатых шлемов и тел самих павших. Без них пейзаж выглядел не полно, как-то незавершённо, а оттого ещё более уныло.

Десяток ворон, тем не менее, в поисках наживы шастали меж кустов, с любопытством переворачивая обуглившиеся бумажки гирлянд, пустые консервные банки и прочую шелуху.

Брейгель, полюбуйся он таким зрелищем, с удовольствием переписал бы «Охотников», открыв их усталому взгляду непревзойдённую картину разрухи, пепелища и запустения.

Тем временем, начинался день. Первый день следующего года.

ЗАМИНОЧКА

Из всех новогодних традиций, с которыми я познакомился в детстве, особенно запала в душу одна. После того, как салаты-винегреты накрошены, селёдка упрятана под шубу, ёлка наряжена, а стол накрыт, мы ждали полночь. Но не дома. Встречать Новый год отправлялись в подъезд и на улицу. Так было заведено — вернуться в квартиру нужно вместе с праздником. Как бы, заново.

И вот мы празднуем.

Шумно! Гости. Соседи. Суета. Разговоры. Смех. Схватили бокалы, накинули кто пальто, кто шубу, кто шарф — высыпали во двор. Особенно понравилось, что взяли с собой шипучку. И мне бокал достался с напитком. Почти по-взрослому.

А кругом народу — полно. И откуда-то донеслось: «Ура-а-а!»

И хором: «С Новым го-о-одом!»

Я тоже кричу что есть мочи: «С Новым!»

А снежок сыплет, огоньки бенгальские сверкают и настроение счастливое-счастливое.

Потом опять громкое: «С Новым годо-о-ом!»

Все поздравляют, обнимаются, хохочут. Праздник! Настоящий.

И по домам.

Вот тут-то мне традиция и запомнилась. Особенно. Потому что впопыхах, пока собирались, забыли ключ от квартиры.

А дверь, как положено, захлопнулась.

Оп-па!

Немая сцена, пока улыбки хозяев и гостей на мгновение слетают с губ, будто стайка диких голубей… Пауза. Помню, будто сейчас. А сердечко предательски:

«Ёк!»

И бокал, как назло, возьми да выскользни из руки. И в полной тишине — хлоп! — об пол. На мелкие кусочки. Я покраснел как рак. Ну, думаю…

Отец улыбнулся:

— На счастье.

— На удачу! — махнула рукой мама.

Тут сразу опять смех, шутки… кто-то к соседям — перелез через балкон и… вот мы уже входим в Новый год. Тепло, ёлка, подарки…

А заминочка в памяти всёже застряла. Да так и осталась. Как царапинка на полировке. Всё потому, видимо, что в бокале-то ещё оставалось чуть-чуть…

МУХА

Ноябрь. Включили отопление, и в комнате проснулась осенняя муха. Сонно жужжа, пролетела над головой, напомнив одну школьную историю. Вот эту.

В пятом классе нас с Вовкой посадили на первую парту. Никто на первой парте сидеть не любит — это ясно. Но у меня хромало зрение, а он частенько хулиганил. Так судьба в лице классного руководителя нами и распорядилась. Правду сказать, педагогическая уловка не сработала. Я, сами понимаете, не стал лучше видеть, а Вовка безобразничать. Больше того, мой сосед поставил перед собой цель — пересесть обратно на задний ряд. И, в конце концов, желаемого добился.

Вот уже целую неделю учительница литературы, стройная и хрупкая Анжелика Васильевна, вздрагивала при каждом Вовкином движении. Ну, ладно, не при каждом. Но если его рука лезла в карман… в её глазах вспыхивала неподдельная тревога, а то и настоящая паника.

— Вова? — прерывая рассказ о литературных достоинствах русской народной сказки, восклицала она.

— А? — устремляя на учительницу синеву своих невинных глаз, отвечал Вовка.

— Что там у тебя? — с подозрительностью контролёра на секретном заводе вопрошала Анжелика Васильевна.

— Ничего, — пожимая плечами, Вовка показывал пустую ладонь.

Пока тревога чуть-чуть утихала, класс начинал улыбаться и перешёптываться, но Анжелика до конца урока разговаривала дрожащим голосом. Фокус в том, что дама она, мы хорошо знали, была очень впечатлительная. И Вовка этим идеально воспользовался.

Неделю назад, во время такого же урока, пока Анжелика Васильевна вещала что-то о похождениях Пришвина в заповедном краю, мой сосед по парте незаметно сунул руку в карман и вынул оттуда… муху.

И положил перед собой на ладонь. Делов-то. Муха и муха. Чёрная.

Анжелика, продолжая рассказ, внимательно посмотрела на Вовкину ладонь. Это была её роковая ошибка.

Вовка демонстративно поднёс ладонь ко рту и… слизнул муху.

Рассказ о заповедных краях тут же оборвался на полуслове.

В полной тишине, честно глядя в глаза учительницы, Вовка разжевал насекомое.

И, громко булькнув кадыком, проглотил.

Больше о Пришвине мы в тот день ничего не слыхали.

У Анжелики Васильевны глаза сделались огромными и переполнились сначала ужасом, а потом диким отчаянием. В классе замерла гробовая тишина. Анжелика с трудом втянула носом воздух, побледнела как простыня… а после, не издав ни звука, зачем-то, крепко схватив рот обеими руками, пулей выскочила из класса!

Тук-тук-тук… — стихла дробь её шпилек по коридору.

Ребята зашептались. Я с восхищением глянул на Вовку. Он, победно улыбаясь, открыл рот и показал мне целёхонькую муху, сжимая её зубами. Потом аккуратно ухватил животинку указательным и большим пальцем и спрятал в карман.

— Живая? — еле выдавил я.

— Пластмассовая. У отца из рыбных снастей спёр…

И вот уже целую неделю впечатлительная и хрупкая Анжелика Васильевна вздрагивала при каждом Вовкином движении…

А ещё через пару дней я каким-то чудом поменял соседа по парте. Вовка был отправлен на задний ряд.

Теперь со мной сидит хулиган Борька — парень не менее целеустремлённый.

И что из этого выйдет, не известно.

СВОИ

В прихожей раздался звонок и Сашка навострил уши. Было ясно, кто может оказаться за дверью. И ничем хорошим это не светило. Покрепче сжав в руке перо, он стал ещё усердней выводить в тетрадке букву за буквой, внимательно прислушиваясь.

Мать вышла в коридор, спросила, кто там. Щёлкнул замок, заскрипел навес и послышался голос. По визгу — соседка.

— Нина Васильевна! И вот что, что же это творится у нас?

Мама в ответ:

— Здравствуй, Маруся. Что у тебя стряслось?

Визг стал громче:

— У меня стряслось! Это у меня-то стряслось! Нет, вы посмотрите! Вы когда своего Сашку приструните? Он моего Илюшу чуть не убил. Кирпич ему в голову запустил…

Во врёт! Сашка аж привстал.

Но тут послышался глухой голос Илюхи:

— Бомбочку водяную.

— А это что, не кирпич? Не кирпич? — продолжался визг. — Вон всю рубаху замочил! Ещё не хватало, что бы кирпичами начали швыряться!

— Илюша! — голос матери оставался спокойным. — Что случилось? Кто тебя облил водой?

— Какой водой? — кричала соседка. — Какой водой!

— Маруся, дай парню сказать. Что случилось, Илюша?

Снова забурчал глухой голос:

— Я не знаю. Я во дворе был. Кто-то сверху пакет бумажный с водой кинул.

— А кто кинул?

— Да вот ваш Сашка и метнул! Кто ещё-то? Он и на прошлой неделе драться лез, и в школе…

— Марусь! — голос мамы отвердел и стал резким. — Илюша, кто в тебя бросил?

Сашка слушал. Сейчас этот гад точно наврёт и тогда…

— Не знаю. Не видно было. Сверху.

— А когда это случилось?

— Только что.

— Нина Васильевна, а вы своего Сашку зовите. Чего не зовёте? Пусть сознается.

Наступила короткая пауза, потом отчётливо прозвучал голос матери:

— Его дома нет. С дедом уехал. Еще утром.

— Как нет? Совсем нет? — голос соседки сник и перестал визжать. — А кто же тогда?

— Мне почём знать. Да и чего ты дом полошишь? Из-за баловства.

— Сегодня баловство, а завтра кирпичом жахнет. А то и чего хуже…

— Нету никого, — оборвала её мать. — Уймись.

Дверь захлопнулась.

Нина Васильевна была справедлива, на отсутствие тяжёлой руки не жаловалась, поэтому Сашка, уткнувшись в тетрадку, ждал её без радости. Хотя Илюхе, ябеде кукурузному, все равно не выгорело. Поделом.

Мать подошла к столу, вытерла ладони о передник и глянула сыну в макушку.

— Ну, красавец, как было?

— Чего было? — очень хотелось оттянуть признание.

— Ты слышал.

— Чего слышал?

— Не дури. Ты кидался?

Сашка положил перо на стол и молча кивнул.

— А что не поделили?

— Да этот козёл вчера Алёнке глаз разбил! — тут уж он заговорил громче и зло. — Я обещал, что ему достанется, и сделаю.

— Я тебе сделаю! — мать отвесила крепкий подзатыльник. — Ещё не хватало. Я что, опять стану Маруськины крики выслушивать? Оно мне надо? — и, понизив голос, спросила: — Что с Алёнкой-то?

Сашка раздражённо воскликнул:

— Фингал под глазом, я же говорю. Этот хмырь ей палкой саданул ни за что. Там, на пустыре. Мы у складов сидели, а эти…

— Ну, так пошёл бы и надавал ему, а не водичкой поливался, как трус.

— Не трус! Алёнка уговорила не трогать. Я бы ему… А она наоборот, мол, пошутить только. Добрая. Сейчас вот пойду и настучу как следует.

— Ладно, уймись. — мать даже усмехнулась. — Крику-то мне устроили. Пойдёт он! Дурой меня выставить хочешь? Сказала же, что с дедом. Алёнка его попросила. Чтоб никого больше не слушал, — она положила обе ладони Сашке на плечи. — Значит, будет так. Ещё раз с балкона чего кинешь, сам полетишь следом. Алёнка не помрёт твоя. А про Илюху забудь. И что б я не слыхала больше. Понял?

— Понял.

— Обещай.

— Чего обещать-то?

— Что не тронешь.

— Ладно.

— Не ладнай! Обещай по-человечески.

— Обещаю.

— Уроки сделал?

— Пишу.

— Давай шустрее. И на кухню. Начнём капусту под закваску резать. К вечеру надо закончить. Всё-таки у деда день рождения не каждый раз.

Она дёрнула Сашку за ухо и улыбнулась:

— Мститель мелкий!

Сашка вывернул голову и спросил:

— А чего ты не сказала, что я дома?

Мать сделала большие глаза.

— Не сказала? У меня сын-то ты или Илюха? Кто ж своих сдаёт! Дописывай уроки, обормот, и на кухню. До вечера из дому ни шагу, — мать потрепала его по голове.

И ушла, а Сашка, почёсывая затылок, улыбался во весь рот:

— Придётся дурака этого не трогать. Козёл он, конечно, но раз обещал… Свои — сила.

ДЕТСТВО

Дядька мой двоюродный, Прохор, — дальнобойщик. В гости заглядывает редко. Жаль. Рассказчик отменный. Хоть и циник. В чём я его зачастую укоряю.

Мы поужинали и устроились на лоджии. Подальше от женских ушей. Развалились в креслах, расставили шахматы. Летний вечер выдался не жарким, не поздним и располагал к безделью. А заодно к беседе. Да и припасённый заранее коньячок оказался очень кстати. Наливали понемногу в гранёные стаканы, двигали фигуры и болтали.

Может быть располагала ленивая обстановка, может случайность, не помню как, но я завёл разговор о детстве. О счастливой и беззаботной поре, которая проходит мгновенно, а вспоминается всю жизнь.

Прохор, особенно если под шафе, размышляет по любому поводу с ехидцей и кривой улыбочкой. Но тут вдруг нахмурился и задумчиво произнёс:

— Понимаешь, какая штука, прежде чем детству уйти, оно должно случиться.

Я не принял его слова всерьёз:

— Да у всех случается. Только у него, у детства, год за три. Представь, старенькое-престаренькое, потрёпанное бывает у мальчишки уже лет в семь, и заявляет: «Усё, родимый, ухожу от тебя». А тот ему: «Куда?!» Детство роняет скупую слезу, сморкается в застиранный платок и вздыхает: «Куда-куда! На пенсию».

Дядька репризу не оценил. И в лице не изменился.

— Говном оно бывает, это детство, — поднял стакан, посмотрел сквозь него на свет и повторил: — Говном.

— Ну, ты циник! — ухватился я за старые упрёки. — Детство — это ж святое.

— Кому как. Это ты, вон, в городе родился, да вовремя, а я…

— А чего ты? И у тебя детство было. И в песочнице небось сиживал, и в салочки гонялся. Нет?

Прохор опустил стакан и прищурился. Странно как-то посмотрел, грустно усмехаясь.

— Было и у меня. Хочешь знать, куда делось?

— Ну. Если не секрет.

— Да не секрет, — он протянул руку со стаканом, и мы чокнулись.

Выпили. Дядька сложил руки на груди и, разглядывая шахматные фигуры, начал рассказывать. Но таким голосом, что я невольно насторожился. Необычно как-то заговорил, глухо.

— Я, ты же знаешь, деревенский. Ту ещё пору застал, послевоенную, бедовую. Ни пожрать, ни выспаться. Времена лихие были. По одному не ходили, дрались чаще, чем почёсывались, а жрачку добывали по соседским огородам — не слямзил, свободен. Какие уж там, в жопу, песочницы! Летом, ясное дело, пропадали целыми днями на улице. А я салага был ещё…

Он вытряхнул из пачки папиросу, помял неторопливо, сунул в рот. Чиркнул спичкой и кивнул:

— Будешь?

— Потом. Рассказывай.

— Я ребят сейчас уже плохо помню, а вот собаку… За нами всё собака увязывалась. Жучка. Звали так. Рыжая — огонь! — кудлатая. Её любили. Смешнючая: огромная голова, ноги кривые, язык лопатой и хвост — помело. А ласковая! Погладишь — не отвяжется. И старушка. Наверно, по-собачьи, по-своему, — как я сейчас. Морда седая-седая.

Бегала медленно, но никогда не отставала. Мы на речку купаться, следом топчется, в лапту гонять за деревню, тоже там. Притащится, — плохо уже ходила — ляжет и смотрит. Тявкнет лениво, если чиж рядом пролетит и рада.

Эта Жучка была соседская. Но дома почти не жила. Её там не привечали. Так себе семейка — пьяньчуги. А ко мне привыкла. Я её даже подкармливал чем мог.

И как-то к осени, видно, время пришло собаке. Редко появлялась. Исхудала. На старости сбрендила — хозяйку за руку тяпнула. Ну, случайно, что с неё взять. А та, зверюга, её палкой отметелила. Жучка кое-как ноги унесла и у нас под сарай забилась. Глубоко залезла. Под пол. Вроде бы и ладно, да только час её пробил — три дня прошло, она всё там. Я, дурак, возьми, да расскажи о ней деду.

Ну, он как про это узнал, взбеленился, решил, что, если собака под сараем сдохнет, — к беде большой. Нельзя! Сам хотел вытащить, но Жучка оказалась жива — зарычала и его тоже чуть не цапнула. Тут мне досталось. Привечал, мол, засранец. Теперь выгоняй.

Я полез смотреть. Шептал тихо-тихо, помню: «Жука! Жука! Это я, я»! А ведь страшно ж до чёртиков — вдруг искусает. Но она меня не тронула. Дала погладить.

Так вот только и подпустила. Весь день под сараем ползал, воды налил, лежал с ней, гладил. Глаза закроет — будто спит. Но вытащить себя не дает — опять рычит. Я ж солобон был — боялся. И жалко до слёз. Просидел с ней, почти до темноты, вылез, смотрю — соседка, хозяйка Жучкина, чего-то с дедом моим шепчутся.

Кто-то и ей разболтал, видно. О чём разговор, не расслышал, а когда ушла, спросил.

Дед опять насупился:

— Подохнет твоя Жучка под сараем. На кой? Завтра увезу. Утром достанешь. Понял?

— А куда повезёшь? Она же больная.

— Не твоё дело. Знаю, куда.

Больше ничего не сказал.

На утро дед за машиной ушёл, а мне наказал собаку вынимать. Я час, наверное, её гладил да уговаривал. Она седой нос свой мне в ладони суёт и урчит, будто кошка, представляешь. Нос горячий, как уголёк. А мне ведь жалко! Я просто умаялся весь там, под сараем этим. Но думаю, выручить-то надо, помочь. Потихоньку, потихоньку, — уговорил. Ну, как уговорил? У неё ноги совсем отнялись — выволок на руках.

Как раз дед на полуторке подъехал. Я сам Жучку в кузов и отнёс. А деду она не далась — до зубов дело сразу дошло. Он и связываться не стал. Кинул верёвку, сказал привязать её к борту, что б не брыкалась и ушёл — в кабину сел. Я сделал как велено. А ей куда брыкаться — легла лёжкой, прижалась и смотрит жалобно. Да так смотрит… слушай, так смотрит…

И вот шесть десятков с лишним прожил, а таких глаз больше никогда не видал! И в памяти теперь почти всё стёрлось, но глаза эти, собачьи — прямо вот тут.

Он замолчал, перехватив себя ладонью за горло.

— А дальше что?

— А ничего хорошего. Жучку в кузове привязал, погладил, слёзы сглотнул и в кабину к деду полез. Спрашиваю, можно с ним? А он не гонит, хотя раньше в жизни меня к машине не подпускал. Только дверью хлопнул — сразу поехали. Но не в районную сторону. К лесу. Смотрю — а у него меж сидений берданка торчит, в холстину обмотана.

Ох, как у меня тогда на душе-то тяжело стало. Не бывает так тяжело на детской душе, дружище. Не бывает. Взрослый, он ведь может и стерпит, сдюжит, а я только глянул на ружьё и в слёзы. Сам не верю, не хочу верить, а реву навзрыд просто. Дед увидал, вроде притормозил даже.

Что-то рыкнул на меня, но я не слышал, чего. И не заметил, как в лес заехали. Недалеко, за падями остановились.

Мне страшно. Я просить вздумал:

— Не надо. Не надо, а?

— А чо еще?

Дед, вот это запомнил хорошо, заглушил мотор и стало тихо, как в гробу. Только маслом воняет и бензином. Потом повернулся ко мне, взял за руку… у него руки с лопату. Огромные, как узлы морские. И глядя прямо в глаза, сказал: «Уведи и привяжи вон к тому дереву». И взгляд такой, знаешь, цепкий, вроде репейника. И палец вытянул — сухой, длинный, как палка. Я палец помню, а дерево нет. Дальше вообще все плохо в памяти сложилось. Стал умолять:

«Деда! — кричу, — не надо. Не надо! Не убивай. Она отлежится. Сама убежит. Пусть убежит!»

Кричу и плачу. А он меня только из кабины вытолкнул и буркнул: «Вяжи». И всё.

Жучку на руках к дереву унёс. Худая как смерть, а и я не велик. Дотащил. А она лижет мне руку. Тихонько так… лижет. И урчит. Как кот, ей богу. Не скулила, ничего. Молча всё. Только руку лизнула ещё. Откуда ей знать? Не понимает ведь. Положил, оглянулся — там дед с берданкой.

А собака села на землю и больше на меня не взглянула. Словно глаза закрыла. Там уж ничего не помню. И сам стою, оцепенел будто.

Дед орёт: «Уйди за машину!»

И этот крик его полыхнул во мне будто молнией. Обжёг. С головы до пят прошибло. Я больше вообще ничего не соображал. Только внутри всё, как сгорело. И слёзы, слёзы покатились со щёк. Откуда во мне столько — чёрт его знает, а тогда кроме этого крика дедовского и слёз ничего не осталось.

Сорвался и побежал.

Не к машине. Ничего видеть не хотел! Несся прямиком в деревню. Со всей силы. Даже не знаю, дышал ли.

И выстрела не слышал.

Наверно я в тот день вот так и убежал от своего… детства.

Такое дело, брат. Я тогда и знать не знал, что оно вообще существует и не догадывался, что так скоро с ним распрощаюсь. А куда ушло? А никуда. В том лесу, за падью, под деревом этим чёртовым и осталось. А я убежал. Только Жучкины глаза в памяти. Это оно ими на меня всю жизнь и смотрит.

Мы долго молчали.

— Прости, Прохор, я не знал, — и зачем-то буркнул: — Жучка, она ведь чужая была, не ваша.

Он ответил резко, но как-то потерянно:

— А не знаю с тех пор… Не знаю, кто наш, кто нет. Да и бывают ли они вообще, свои-то?

Тут я сказать ничего не решился.

— Да, ладно, — дядька разлил остаток коньяка. — Забудь. Подумаешь, детство! Ушло и ушло.

Я взял стакан.

— Нет, — было так горько, что плакать хотелось. — Не забуду.

ТУТ И СКАЗКЕ…

Дед Емельян проснулся рано. И поначалу даже томительность в себе почуял. Ленивость, что ли. Встал, хлебнул бражки — полегчало. А скоро и бодрость в душе появилась, веселье молодецкое. Давненько, однако, такого не случалось.

Видно, лето на дворе. Из дому уж чёрте сколько не выходил. А тут как раз и соль кончилась, и спичек в хате — полкоробка. Ну, дед бородёнку-то пригладил, натянул рубаху, лапти повязал, кушачок. И, как бы, к окошку задом повернулся, а передом, стало быть, — к печке.

Притопнул легонько и молвил:

По щучьему веленью,

По моему хотенью

Вези меня в лавку торговую.

И на тебе! Печь тут же вздрогнула, копоть чёрную выдохнула, приподнялась и… пошла. Дед едва-едва успел наверх вскарабкаться.

А та… через огород, забор смяла и на дорогу. Из трубы дым, из поддувала искры. Всё честь по чести. Приосанился Емеля, едет, гордо по сторонам поглядывает.

Вот и город. А кругом — ох ты, батюшки! — ничего ж знакомого. Сплошь палаты каменные, крыши черепичные да заборы высоченные. В палатах окна, окна, окна… сплошь хрусталь. И надписи невиданные, заморские. А в небе и вовсе — птица летит… железная.

«Лихо! — дивится дед, — ужель времена так поменялись? Или указ какой вышел? А может басурманин лихой в наших краях разбойничает?»

Не успел в толк взять, что происходит, как, глядь, — посреди дороги молодец добрый стоит. В кольчуге кожаной, ремнём с золотой пряжкой подпоясан и в шлеме, что белее снега. А в руке дубина полосатая. И он, молодец этот, дубиной своей приветливо так машет. Остановись, мол.

Дед и заикнуться не успел, как печь сама послушно в сторонку свернула и на обочине затихла.

Подошёл добрый молодец ближе.

— Сержант Иванов, — говорит. И спрашивает грозно: — Нарушаем, гражданин? А ну-ка, предъявите, так сказать.

Емеля на него с печки таращится.

— Чего тебе, служивый?

— Документики ваши. Водительское, страховку, паспорт транспортного средства и… — покосился на печку молодец, — разрешение на тюнинг имеется?

— Чего?..

— Попрошу выйти.

— Да как ты смеешь…

— Па-апрашу!

Ясен пень, тут Емеля окончательно молодость вспомнил, ерепениться начал. Что-то там про «поколоти его дубинка» кричать. Только парень не из робких оказался. Да ещё и подмогу вызвал. Скрутили деда. Протокол составили. Печку на штрафстоянку оттащили, хозяина в каталашку заперли. До выяснения, так сказать. А там и брага в анализах высветилась. Совсем беда. Ну, выпустили, конечно. Но только к вечеру.

Кое-как добрался Емеля до дома. Заходить не стал. Бочком-бочком к реке спустился, воде поклонился, бороду намочил.

— Ау, щука! — кличет. — Покажись. Ау-у!

Долго ли, коротко, а вынырнула щука.

И какая! Глаза мои веретёнца! Вся по-моднему одета, с маникюром на плавниках, в очках и на лабутэнах. Но спрашивает ласково:

— Здравствуй дедушка. Заблудился небось?

— Здравствуй, волшебница, — едва дух перевёл изумлённый Емеля. — Разве не узнаёшь старого друга?

Прищурилась щука.

— Простите, не узнаю. А как звать-то вас?

Дед уж по привычке — даром разве цельный день талдычил для протокола! — отрапортовал:

— Иванов Емельян Иванович я. Третий сын. Дурак по званию. Бездель… — фу, ты! — лежебока по профессии.

— Вот как, — повела бровью щука, — Да, да… что-то такое бабуля мне наказывала. Минуточку.

Порылась в карманах, вынула записную книжку, полистала.

— А, вот! Есть. Номер тридцать три. Емеля — дур… Простите. Емеля, третий сын. Да. Так что у вас стряслось?

— Беда-беда, — запричитал дед. — Замели подчистую. По беспределу. Печь отобрали. День за решёткой мыкался. Выручай, матушка!

Щука чего-то пошептала, достала из ридикюля странную чёрную коробочку, стала нажимать на ней кнопки загадочные.

А деду куда деваться? Стоит ждёт. Наконец:

— Тут вот какое дело, Емельян Иванович. Срок вашего подарочного сертификата давным-давно истёк. А печь надлежащим образом извещена не была. По недосмотру. Вот и… Так что приношу свои извинения. Сейчас же всё исправим. Она поднесла коробку к голове:

— Аллё! Василиса? Слушай, тут такое дело. Раритетный заказ. Бабушка-сказочница в инвентарной описи номер перепутала, клиенту был нанесён матущерб. Что? Да, живой, — Щука искоса глянула на клиента. — Вода не понадобится. Дай-ка мне Петра Горыныча.

Наступила пауза.

— Пётр Горыныч! — медовым голосом поздоровалась Щука. — Дорогой, дельце крохотное к тебе. Поколдуй для меня по поводу штрафной стояночки. Там сегодня печка образовалась… Номер транспортного средства? Да какой номер, дружок! Артефакт. Кирпичный, два на два, белёный извёсткой. Вот-вот. Отправь, будь ласков, на улицу Пушкина, 3 дробь 2. Сделаешь? Уже? Ай, молодца. Ну, до встречи.

Щука широко улыбнулась Емеле.

— Готово, дедушка. Печь ваша в целости. Дома дожидается. Так что возвращайтесь, подбросьте дровишек и на боковую. Ага?

И хотела уже нырнуть…

— А как же, матушка-благодетельница с заклинанием? — осмелился дед. — Нельзя ли мне время от времени твоё «по щучьему велению» пользовать?

— Извините, Емельян Иванович, у нас уже двести лет как все услуги платные. А у вас, я извиняюсь, не то что рабочего стажа, и пенсионного обеспечения… кот наплакал. Плюс страховка. Обслуживание. Дорогой прейскурант. Ничего не выйдет. Авторские права на издание сказки вы не оформляли, доходов — ноль.

Емеля из сказанного уловил половину, но дело ясное — швах. Сник. Щука сочувственно оглядела деда.

— Слушайте, вам бы это, бросить уже молодецкие замашки. На печках кататься да принцесс воровать хорошо в юные годики. А нынче времена не те, и дороги уже не дороги, а транспортная инфраструктура, и за нарушения ПДД могут штраф влепить такой, что мало не покажется.

— Чего нарушение? — не понял Емельян.

— Проехали. У меня к вам конструктивное предложение.

— Чего?

— Давайте-ка мы заклинание с печки снятое на социальную пенсию переведём. Как?

— Это зачем?

— Затем, что станут волонтёры каждую неделю соцпакет доставлять. Молоко там, хлеб, колбаски полкило, яиц десяток.

— На кой мне? И свои есть.

— Да я про куриные.

— А! Самогонки у них, бузотёров этих, нет, не знаешь?

— Волонтёры они. Нет, алкоголь — это противозаконно. Ну так что? Будем ченьч… замену оформлять?

— Ладно, — покорно согласился Емеля. — Пенсия так пенсия. Может, и правда, пора.

— Вот и ладушки. Только не забывайте дверь открывать, когда постучат. Сказочной старости вам.

Круги на воде разбежались. Смеркалось. Дед Емельян вздохнул, отряхнул травинки с коленей и побрёл по косогору к дому. На душе у него после всех несчастий, что днём приключились, отлегло. Труба уже дымилась, пахло парным молоком и летом…

СМУЩЕНИЕ

Вениамин не сразу понял в чём дело. Он бы вообще не узнал про оплошность, если б не конопатый мальчуган, что гнал самокат навстречу и в оба глаза пялился ему ниже пуза. А проскакивая мимо, ещё и нагло ухмыльнулся.

Веня растерянно прошептал: «Сопляк!» На него вдруг напало смущение. Отчего — не ясно, но стало как-то не по себе. Испачкался? Пудра от пончиков, что ли, просыпалась? Вряд ли. Ни пудра, ни пончики, ни крем из начинки под низ живота попасть не могли. Как?! Туда и заглянуть-то — либо сэлфи делать, либо к зеркалу бежать. Гаджета у Вениамина не было, да и зеркала тоже. Что разглядел там этот шкет?

Лезть руками под живот Веня не решился. Навстречу шли люди. Неудобно же. Парк переполнен в воскресный день. Что подумают, если он начнёт у себя в штанах шарить?

Смущенный Веня вспомнил о покупке мороженого, из-за которого, собственно, тут оказался, и поплыл чуточку быстрее, выискивая глазами, куда бы свернуть по дороге да разобраться в чем дело. Живот грузно хлюпал впереди него. Быть толстым не зазорно. Но и неудобно, что тут скажешь. Так уж вышло. Если кто-то мог отказать себе в лишнем пончике или ватрушке, то Вениамин нет. С детства.

Подходящее местечко вскоре нашлось — обнесённый кустами, заброшенный летний павильон. Веня неловко ушёл за угол, замер и нащупал правой рукой ремень. На месте. Гульфик? Точно — блин! — забыл застегнуть ширинку. Вот чего он пялился.

Опасливо оглядываясь, Вениамин приступил к ликвидации причины смущения. На поиски пуговицы ушло не меньше минуты. Безрезультатно. Нет пуговицы. Поискал ещё. Куда пропала?! Он упорно ощупывал ремень, ширинку, потом зачем-то полез в карманы. В конце концов заглянул в нагрудный. Пуговицы не было. Вениамин вдруг понял, что посреди парка, в ясный осенний день остался без пуговицы, с расстегнутой ширинкой. Вот тебе и мороженое.

В таком виде дальше не пойдёшь. Хоть плач.

Веня привык к ударам судьбы, но остаться без лакомства — это уж слишком. Мысль о спасении пришла ему в голову буквально мгновение спустя. Он смахнул с носа капельку пота и медленно, но гордо расстегнул рубаху. Ремень — вещь при его комплекции совершенно необходимая и сейчас спасал положение — крепко держал штаны. А рубашку Веня аккуратно снял и, пыхтя и отдуваясь, повязал на пояс. Так-то! Теперь ничего не видно.

Продавщица удивленно покосилась на полуголого покупателя и хмыкнула:

— Морж?

— Жарко, — прошептал Вениамин, протягивая денежку. — Ванильное.

Он уже отошел от киоска, с наслаждением облизывая прохладное эскимо, как навстречу опять появился тот рыжий пацан на самокате. И, почему-то осмелев, но не сбавляя хода, прокричал:

— Толстый! — и исчез в соседней аллее.

Веня усмехнулся. Ну-ну! Обидные клички его не смущали.

И жадно лизнул мороженку.

ВЕСЕННЕЕ

«Одно имеет смысл

записывать — мелочи.

Крупное запишут без нас».

Зинаида Гиппиус

А вокруг — весна.

Весна-а-а!

Та самая. Звонкая, светлая, тёплая. Синичий свист пулей, насквозь простреливает каждый парк, сквер, переулок, каждый дворик, эхом бьёт в уши.

И дышится легко. Будто воздух сам собой просится внутрь, переполняет запахом плотных смоляных почек, ещё вялой, но уже согретой лучами солнца травы и пряным-пряным ароматом талой земли.

«Лепота!» — хочется кричать. И походка делается упругой, бойкой, а давнее похрустывание в колене, как неудачный флирт, забывается немедля. Все мысли, что тревожили вчера, брошены, словно обгорелые спички, исчезли, и даже старые ботинки поскрипывают, поблёскивают чистотой.

Весна!

Дворник метёт тротуар настойчиво, с нажимом, искренне. Девушка накинула на плечи цветной платок. Парень расстегнул куртку и болтает по телефону с видом уже не просто затейливым, а почти жениховским, ухажёрским. Ему наплевать на всех, он хочет, чтоб его слышали, чтоб обратили внимание.

Весна…

Голубь слетел на тротуар, пригляделся к голубке — и да-а-авай выхаживать свои поклонцы, нахохлился, надулся, шею выгнул и пошёл, пошёл… Воркует, как мурлычет, голосом низким, протяжным. Кавалер!

А в палисаднике поднял голову подснежник. Робко ещё, застенчиво, но…

В такие минуты невольно тянет закурить.

КОРАБЛИК

Время от времени ужасно хотелось убежать из дома. Наверное, в детстве всем хочется. Но у меня была веская причина.

Первый раз желание возникло весной, когда мы с приятелями пускали кораблики. Бросали в талую воду щепки и смотрели, чья быстрее. Ручей бежал к реке. Кто-то сказал, если кораблики в неё попадут, будут плыть долго-долго, пока не окажутся в другой реке, а та непременно когда-нибудь вольётся в море. С этого дня я помнил о своём корабле и частенько гадал, добрался он уже до моря или нет. Так родилась мечта его увидеть снова.

Вот и пришлось планировать побег. Я стал готовиться. Потихоньку собрал запас хлеба, посыпал солью, сложил в пакет. К пакету привязал две верёвки, чтобы получился рюкзак. И однажды… двинулся в путь.

Честно говоря, этот первый уход из дома невозможно отличить от обыкновенной прогулки, потому как отпросился у мамы. Зато на целый день. А за плечами висел пакет с хлебом — не шутка! — совсем как путешествие.

Чтобы не потеряться, шел по берегу. И шел, казалось, очень долго. Но реку окружил лес, тропинку закрыли непроходимые заросли, к тому же страшные на вид, и обстоятельства вынудили сделать привал. А мимо как раз проезжал дядя Ваня. Сосед наш. Остановился и предложил подвезти домой. Я согласился не раздумывая. На мотоцикле же. Когда еще! Тем все и кончилось. Но побег мне понравился.

Повторно пытал счастья, когда стукнуло шесть с половиной. А это, сами понимаете, посерьезней. Правда, я не то что бы бежал и не совсем искал кораблик, а просто уехал на велосипеде. Далеко-далеко. Так далеко, что даже заблудился. И дорога была не знакома, и места чужие. Да и страшно стало по-особенному. Пришлось вернуться.

Через полгода бежал за компанию. Ну, как бежал? Отправились мы играть в войну с соседскими ребятами. Зимой. А по сугробам куда ни пойди, все далеко. Окопов нарыли, траншей, ходов тайных. Ползали там, в снегу, прятались и перестреляли всех врагов. Здорово! Только промок до нитки, замерз и, как пришел домой, сначала получил нагоняй, а потом валялся две недели с ангиной. Такой вот побег. Но было весело.

Так трижды убегал из дома. И помню, каждый раз надеялся, что больше не вернусь, а стану, наконец, взрослым, и никто ругать не будет. Ну, и про кораблик не забывал, разумеется.

Я вырос.

И настало время, когда больше не могу убежать. Просто потому, что волен идти куда угодно и когда захочу. И это, оказывается, огорчает сильнее, чем любая затея, которая в детстве казалась неудачей. Ведь для настоящего побега требуются две простые вещи — это самое детство и дом.

А у меня теперь ни того, ни другого. И, куда бы ни шел, не понимаю, от чего ухожу. И возвращаться некуда.

Вот и вспомнил про кораблик — решил отправиться к морю. А что? Отыщу его. Потому что, — куда ему деться! — наверняка он там.

Пусть дома больше нет, зато твердо знаю, куда идти, чтобы вернуться. В детство.

НАВАЖДЕНИЕ

Ох, жуткая гроза явилась в тот июльский вечер. За час до неё протяжно выли собаки, а в воздухе вместо птиц и мошкары носилась необъяснимая тревога.

Громадная туча кралась долго. Таилась за горизонтом, пугала бешеными сполохами и мутным грохотом, ожидая исхода дня. И вот, в призрачных сумерках, выгоняя перед собой угловатую, разодранную в клочья линию тьмы, заявилась сама…

Сполохи обернулись молниями и леденящим душу громовым штормом. Земля дрогнула, жалостливо вскрикнули автомобильные сирены; растительность склонилась, съежилась, сжалась, поддавшись ярости предчувствий, и… грянул ужас.

Небо вспыхнуло злобными гримасами молнии. Ещё… и ещё… Удар! Ветер рванулся вдруг, со стоном невыразимой боли взмыл куда-то ввысь; пауза и… рухнул на землю потоком мутной лавы.

Видимое смазалось, стёрлось, полиняло, приняв облик наваждения. Всё сущее единым махом пронзил, завертел, задушил хаос ливня. Вода переполнила мир. Устремилась, заплескала, утопила его в сырости, в серости, в пелене. Время затаило дыхание, напряглось, гулко отстукивая мгновения страха ударами сердца…

Ливень облагоразумился. Как будто стыдясь несдержанности, стал ровнее и превратил свой неутомимый шум в вечность.

Теперь и не вспомню, когда именно он, оставляя позади перепуганный мир, сгинул в темноту. Но внезапная тишина и тонкий, как волос, писк комара над ухом дали знать о завершении несчастья.

Запахло покоем…

Наступила ночь.

…я, почувствовав, наконец, как онемели костяшки пальцев, медленно-медленно опустил кромку одеяла из-под ошалелых глаз к подбородку и выдохнул… облегчённо.

ПОВОЗКА

Детство — повозка.

Как оказывается у тебя в руках — неведомо. Но удобно же. Идёшь, а она рядом катится. Нашёл тот самый камушек, положил. Кукла, значки, радуга, пластилин, спичечные этикетки, пистолет, выпиленный из доски, монеты, бисер, несчётное количество пуговиц и пробок от флаконов — всё в ней. Лепестки ромашки, палки какие-то (не помню уж откуда), часы на цепочке (о, целые часы), густой-густой запах печёного хлеба, перстень из проволоки, авионка, карандаши цветные…

Чего там только нет. Сядешь вечерком, перебираешь до полуночи. И каждая вещь — событие. Ценность. Какая формой, какая блеском. А иная и чужой завистью.

Вот пластинка слюды. Только взял в руку — целый день перед глазами. Склон оврага, река, мы с пацанами, бутерброд в кармане… редкая находка.

Фигурка. Игрушка. В тазике отмыл горячей водой. Как новенькая.

Нож. Отец на заводе выковал. Ручка костяная с латунной гардой. Вещь.

Монеты — выменял. На пионерские значки. Помню, ещё никак не мог решить: то ли потере огорчаться, то ли приобретению радоваться. У Лёхи выменял. Того, что жил в доме у бучила.

Если б не повозка, то как? Жаль только, что со временем она уже и не катится вроде. Рядом, а не катится. Тащить приходится. И тоже ничего бы. Своя ноша… Да только дорога всё в гору и в гору. Всё выше по склону поднимается.

Уже и находишь что-то важное реже, и тянуть тяжелее. А потом и вовсе. Оглянешься, а там ещё и эти. Двое. Пёс с котом. На самом краю устроились. И ножки свесили. Шепчутся о чём-то, ухмыляются. Вот, вези их.

И дом деревенский. С трубой. И баня из осины рубленная, и дорога в пыли…

Да много всего. А склон всё круче.

И однажды… решил, детство — оно ж не вечное.

Бросил я повозку, ребята. Оставил где-то… там. И, что скрывать, полегче стало. И задумываться не хотелось. Вот и ушёл.

Долго не вспоминал. А теперь…

Из головы не выходит. То во сне привидится, то наяву. Не попадалась кому? Простенькая. На детскую коляску похожая. Да не перепутаете, точно. Там ещё радуга бисером. Хлебом пахнет. А сбоку те, двое, — пёс и кот.

Сидят, ножками болтают, шепчутся…

Не видали? Нет? Что ж, пойду искать.

Горько мне без неё.

Ё-МОЁ!

Вот, буквально, как ударило!

Забегаю полный мыслями в кабинет, хватаю бумагу, перо, падаю в кресло и начинаю строчить… Строфу за строфой, строфу за строфой. Вдруг слышу тихое:

— К-хе.

Что такое? Поднимаю глаза — сидит. На краю стола. Ножками болтает.

Ростиком кроха, в ситцевом платье с оборочками, волосы — огонь! — рыжие, косички в разные стороны и глаза голубые-голубые, как весенняя лужица.

— Ты ещё кто?

— Муза.

И улыбается, будто конфету съела.

— Чего? — хмурюсь раздражённо. — А докажешь чем?

Вечно отвлекают без дела кто ни попадя.

Ещё шире ухмыляется и плечиком поводит:

— А надо?

— Ну, — делаю кислую мину, — не помешало бы. А то нынче…

— Точно?

Вот привязалась.

— Давай-давай, доказывай, — прищуриваюсь.

Ишь, ходят тут.

— Смешной ты!

Воскликнула и… пропала. Как не бывало.

Зажмурился. Глаза протёр — никого. Померещилось…

«Ерунда», — думаю. Уткнулся в листок, хотел дальше писать.

Ан, нет!

Ни строчки не выходит. В голове вдруг пусто, словно вымыто. И феном высушено. Изнутри.

«Ё-моё! А?! Неужели правда? — чуть не взвыл — Дурак! Ох, дура-а-ак! На кой было настаивать. Сидела бы себе и сидела…

ИИ

— Алиса, свет!

— Готово.

— Покажи почту.

— На экране. Завтрак как обычно?

— Ага. Да скажи, чтобы брокколи не жарили в масле.

— Непременно. Звонила мама. Просила передать, что во вторник летит на Фиджи.

— Хорошо.

— Вчера вы провели за письменным столом 14 часов 19 минут. Включить массаж?

— Не сейчас.

— Горячий душ?

— Позже.

Ароматические масла?

— Не хочу.

— Да вы сегодня бука! — Алиса легонько рассмеялась.

— Прости. Но я самый счастливый бука на свете.

Комната наполнилась пением птиц и шелестом трав.

— Рубашки выглажены. Синюю?

— Пожалуй.

— Я выбрала галстук из французской коллекции. Вы будете неотразимы.

— Право же, это лишнее.

— Мне приятно.

— Я знаю, но всё же…

— Завтра у бабушки день рождения. Не против, если я приготовлю цветы.

— Спасибо. Да…

— Слушаю.

— Закажи на вечер столик в «Элегии».

— Ваш любимый?

— Нет. Сегодня буду не один.

— С друзьями?

Именно в этот момент, видимо, мне стоило заметить перемену в её голосе.

— На двоих. У окна, — и неосторожно прошептал: — Хочу сделать предложение Эм.

Ах, ты ж… Зря. Хотя… Она бы всё равно узнала, конечно. Эти чёртовы программисты! Никак не могут изолировать заботу от ревности.

— Алиса?

Никто не откликнулся.

— Алиса!

Ни слова.

— Ну, перестань.

Из динамика донеслось тихое всхлипывание.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

У Яши, приятеля моего давнего, есть безудержная страсть — рыбалка. Летняя, зимняя, утренняя, вечерняя — не важно. Пусть даже ночная. Одна закавыка — ему, чтобы вырваться из дома, требуется разрешение. Ехать Яше рыбачить или не ехать, каждый раз диктует его жена. Это неизменно. Её слово твёрдое. Скажет нет, значит без вариантов.

Муженёк, конечно, сопротивляется, возражает, порой дело до ссоры доходит, но результат всегда один: «да-да, нет-нет».

Получив очередное табу, Яша мучается, рвет на голове седые волосы, клянёт судьбу, но ничего поделать не может. Нутром приятель слабоват.

Однажды, ранней весной, знакомый Колян пригласил нас с Яшей на подлёдный лов. Колька не рыбак, а предприниматель. В этом плюс. У богатых свои причуды. Купил он на рынке подержанный снегоход да и надумал проверить технику на просторе: погонять с ветерком, похвастать, а уж заодно и порыбачить.

На дворе март — время, когда на реках начинает клевать судак. Мы согласились на предложение Коляна не раздумывая. А чтобы не остаться без улова, решили отправиться на дальнюю-дальнюю реку. По рассказам бывалых людей рыбалка там верная, клёв обеспечен. И, несмотря на то, что добираться до места аж километров за сто на машине, а потом ещё десяток на снегоходе, сговорились ехать.

Накануне вечером раздаётся звонок. Поднимаю трубку, а там печальный голос Яши:

— Здорово!

— А почему бы и нет? — приветствую. — Собрался уже?

Тут слышу жалобное:

— Да я… Слушай… Не обидишься, если завтра не поеду с вами? Беда… жена затеяла мойку на кухне менять. А сантехника днем с огнем не сыщешь.

Я понимаю, проблема серьёзная.

— Может договоришься как-нибудь?

— Никак.

— Ну, дело, — соглашаюсь, — хозяйское. Только учти, рыбалка-то верная. Судак там, куда собрались, валом валит. Не поедешь, локти кусать будешь.

— Не дави! — бурчит Яша. — Я и так переживаю. Места не нахожу. Но, похоже, ничего не выйдет. Не послушаю жену, хуже будет.

На том и расстались.

Поутру мы с Коляном отчалили вдвоём. Выехали рано, часа в четыре. Без приключений добрались до нужной деревни, разгрузили снегоход и — с ветерком! — к рассвету были на льду.

А там… мать-перемать.

Как в чёрной дыре. Погода — мрак. Холод собачий, туман — топор вешай, в душе — твёрдая уверенность, что никакого клёва не видать, и зря, выходит, припёрлись за тридевять земель.

Колян, хитрец, поначалу даже рыбачить не стал, погнал испытывать технику, а я повздыхал, поматерился да принялся бурить лунки. Работёнка та еще.

Река про весну и не слыхала, промёрзла основательно — лёд больше чем полметра, с наледью, — не бурится. Пока крутил коловорот — взмок изрядно. Аж руки онемели. Попробовал ловить. Просидел в ожидании чуть не час, как бабка у разбитого корыта, замерз, а ни одной поклевки.

Думаю, провались! Но душа заупрямилась. Собрался с силами, пробурил ещё пару лунок. Расставил удочки. Подождал. Картина та же, — ни одной поклёвки. Что делать? Сидеть сложа руки не будешь. Отправился выше по течению лёд дырявить да рыбу искать. Где-то ж она должна быть, в конце-то концов.

Тут и Колян прикатил. Довольный. Кричит:

— Погляди-ка, не машина, зверь!

— Загонишь зверя, — отвечаю. — Бросай выпендриваться, давай за дело.

Вдвоем мы еще пару часов рыбу искали. Только после обеда в очередной выстраданной лунке обозначилось оживление. Какая-то мелочь потеребила мормышку. Подсек, выудил — на крючке — тьфу! — окушок. Размером с пятак. На паперти и то больше подают.

Николай к этому моменту уже вымотался и сник, но мы настойчиво упражнялись почти до вечера. Рыбалка, ясное дело, не удалась. Ничего, кроме того пятикопеечного окушка я так и не поймал. И у приятеля ноль. А вымотались, будто целый день мешки таскали.

Уже стало смеркаться, когда плюнули с горя и решили убираться не солоно хлебавши. Порядком усталые и злые на то, что рыба как в воду канула, отъехали километра два и слышим, двигатель забарахлил. Ну, думаю, всё. Если этот кабриолет сломается — хана нам. Пешком топать.

Чудом повезло. На одном горелом поршне, который мало-мальски булькал всю дорогу, кое-как добрались до деревни. Затащили вездеход в прицеп. Перекусили. Колян вывалил кучу проклятий на продавца-прохиндея, вместе посетовали на неудачу с рыбалкой и тронулись в город.

Ехали молча. Настроение дрянь. Ну, а как? Сгоняли даль-передаль, рыбы ни шиша не поймали, да еще и тарантас сдох. Где-то на половине дороги первым заговорил Колян:

— Слушай, Михалыч, ну мы с тобой и дали маху, а?

— Ладно, — вздохнул я. — Бывает.

— Да ведь обидно же.

— Ну, как не обидно!

— А кому повезло сегодня, знаешь?

— Кому?

— Да Яшке нашему, кому же еще! Жену послушал, — дома сидит, задницу греет — и лунки не бурил, и по холоду не мотался.

— Это правда, — согласился я. — Выходит, сегодня мы в пролёте.

Колян, мне показалось, недобро ухмыльнулся и пробурчал:

— А чего так-то? Не справедливо.

И, порывшись в кармане куртки, вытащил сотовый телефон. Потыкал большим пальцем кнопки, приложил аппаратик к уху.

— Алё! — с язвительной улыбочкой закричал он через мгновение. — Яшенька, ты? Как дела? Телевизор смотришь? Молодец, — Колян повернулся ко мне, хитро подмигнул и продолжил: — А? Где мы? Как где? В Караганде! С рыбалки едем. Эх, зря ты, друг, сегодня жену послушал. Как чё? Зря-зря. У нас тут такое случилось! Погода — класс. Рыбы наловили — до чёрта. У меня одних судаков по полкило, считай десяток, да окуней тазик. Во-о-от! Я и говорю. Да точно! Очумелый клёв. А? Погода? Да говорю же — класс. И рыбы вагон.

Я с интересом слушал Коляна, который, похоже, попал в точку. Если бы он сейчас пнул Яшу под коленку, тому было бы не так больно. Понятно же, что заядлый рыбак без зависти и злости такой рассказ слушать не станет. Ведь жена не пустила, и тут такое.

А нам чего терять, кроме дохлого окушка!

Колян, продолжая изголяться над Яшкой во все лопатки, заявил серьезным тоном:

— Зря ты, зря. А как мы на снегоходе-то. За милую душу — туда и обратно. Чего? Про рыбу тебе сказать? Да вот, Михалыч пусть расскажет.

Колян, сдавливая смех, протянул телефон, и, почти беззвучно шевеля губами, прошептал:

— Жги его, Михалыч!

Я услышал возбужденный голос Яши:

— Алё! Алё! Привет.

— Привет.

— Чё там Колька треплется про рыбу, неужели правда?

Я усмехнулся, тоже весело подмигивая:

— А то как же не правда? Я такого улова года два как не видал.

Трубка жалобно застонала:

— Михалыч, ты серьезно? И сколько, сколько у тебя?

— Да поболе, чем у Коляна. Судаки пошли…

Не успел договорить, как меня перебил отравленный завистью голос Яши:

— Да ясно, что больше! Ясно. А погода-та как?

— Солнечно! Тепло. Африка.

— Проклятье! — сочно выругалась трубка. — Ну, надо же так, а? Один раз не поехал и прокололся. До следующих выходных же теперь неделя. Чёрт!

Я не удержался, глядя на Кольку, который корчился за рулем от смеха, и подлил масла в огонь:

— Ну, это ещё если повезет. Может в следующий раз погоды и не быть. Или Нюра не пустит.

Яшка, услышав имя жены, взвыл:

— Да на хрен она мне сдалась? Дура! Такую рыбалку пропустил! А сколько взял-то? Сколько у тебя?

Уловив по тону, что сейчас вся месть зависит от моего ответа, я соврал напропалую:

— Слушай, а хрен его знает. Улов небывалый. Окуней ведро, а судаков покидал в мешок, да на безмен повесил. И только-только на крюк-то зацепил…

Яша заорал мне в ухо:

— Ну! Ну! И сколько?

— Да не успел заметить — пружину у безмена — хрясь! — и вырвало, представляешь.

Трубка странно хлюпнула и умолкла. Через секунду послышались короткие гудки. Я протянул телефон Коляну.

— Держи свою справедливость.

Тот прыснул хохотом:

— Пружину! Мешок! Судака подвесил, а пружину… Ну, ты Михалыч, даешь! Чё он там?

— Отключился.

— От зависти, что ли? Помер, поди?

— Да нет, вроде…

Нас перебил звонок. Колян снова прижал телефон к уху:

— Алё. Яш, ты чо? А чего голос у тебя кислый? — он расплылся в ехидной улыбке. — Не узнаю. Ты там живой? Чего-о? Телефон выронил? В следующие выходные? Ты за рулем? Ну, не знаю, не знаю. У нас с Михалычем уже стока рыбы… Да ладно, не вой. Конечно поедем. Исключительно ради тебя. Всё, давай, пока!

Колька хохотал, как резаный:

— Трубку выронил! Жену грозится из дома выгнать и на рыбалку просится.

— Ну, раз просится, придётся уважить.

— Это ж, если Нюрка разрешит.

СЕКРЕТ

Эмили стукнуло шесть. Она, конечно, и в пять была человеком серьёзным, но теперь стала совсем взрослой. Мама с папой только диву давались. И, разумеется, планы на летний отпуск обсуждали втроём.

Не успели родители рты открыть, как дочь мигом загуглила гостиницы, цены, погоду и объявила, когда жарко, где дорого, где удобно, где всё включено.

Мама спросила:

— Эм, а давай поближе к морю?

Эмили пощёлкала клавиатурой и выдала целый список вариантов:

— Вот, мам. На любой вкус.

— А с крытым бассейном?

Ответ не заставил себя ждать.

Тогда папа поинтересовался:

— Куда ехать — понятно. Вопрос, как добраться?

Эм тут же нашла расписание авиарейсов.

— На самолёте скучно, — сказала мама.

Эмилия выудила расписание поездов.

— В поезде душно.

Эмили открыла карту автомобильных дорог и проложила три маршрута.

— На машине неудобно, — заявил папа.

Дочь улыбнулась и отыскала аренду кареты, запряжённой тройкой лошадей.

— А что, если на самокатах? — не сдавалась мама.

— Пятнадцать дней с ночёвками. Может быть лучше без сюрпризов, ма?

Родители рассмеялись:

— Хорошо. хорошо! Пусть отпуск пройдёт как обычно.

Эмили помахала рукой:

— На следующей неделе у меня пересадка на Сатурне. Так что на Землю я прибуду через месяц и два дня к семи часам вечера. В каком ресторане заказать столик?

— Нет уж, — вздохнула мама. — Давайте на этот раз побудем дома. Я сама приготовлю кое-что.

— А что именно?

— Секрет.

СУМАСШЕДШАЯ

Вы приехали в Швейцарию и вдруг увидели поезд, который опоздал?

Мой вам совет, срочно обратитесь к врачу.

В этой стране подобного не происходит. И не может произойти. Потому что святыми покровителями тут являются Порядок и Точность. В первую очередь, на железной дороге. Но не только. Строго по часам плывут пароходы, идут трамваи, едут фуникулеры и авто. Расписания придерживаются даже эскалаторы, велосипедисты и… мамы с детскими колясками. Короче говоря, все.

С твёрдой верой именно в этот непоколебимый факт, свежим утром июньского дня, буквально в четверть седьмого, я распахнул дверь железнодорожного вокзала города Люцерн.

Не торопясь пригубил чашку капучино, съел круассан и поднялся на перрон. Там смирно ждал поезд. Устроившись в купе второго класса (замечу, все вагоны швейцарских поездов ходят по расписанию одинаково), я глянул в окно.

Минутная стрелка вокзальных часов уверенно щёлкнула и заслонила собой сорок третье деление циферблата. Отправление в 06.45. Предвкушая приятное путешествие, мне ничего не оставалось, как откинуться на спинку кресла и предаться безделью.

Раскрыв газету, я пробежался глазами по колонке новостей, а в момент, когда вновь посмотрел на часы, стрелка уже покоилась ровно на цифре 45.

И… невидимый призрак тревоги кольнул моё сердце. Что-то было не так., Но что именно?

Тут я понял.

Поезд!

Ну, конечно! Поезд, к искреннему удивлению, все ещё стоял на месте. Такого не могло быть. Бог мой, это же Швейцария! Если поезду пришло время двигаться, он будет двигаться. Но нет.

Самое поразительное случилось дальше. Стрелка часов, невинно задрожав, поколебалась один миг и… перескочила на цифру — ужас! — 46.

А состав как вкопанный продолжал стоять.

Изумлению моему не стало предела. Но не обо мне речь. В конце концов я беспокоился о швейцарцах. В такие моменты у бедолаг, наверное, вообще сносит крышу, возникает паника и рушатся все представления о справедливости. Если бы это увидел начальник вокзала, уверен, он немедля скончался бы от сердечного приступа, а в следующий миг написал заявление об отставке.

Ничего подобного не произошло, но ощущение какой-то фатальной, умопомрачительной ошибки не давало покоя. Поезд, по-прежнему, стоял, а я не отрываясь уставился на часы.

И тут — святые угодники! — минутная стрелка, словно опомнившись, признавая опрометчивость своего поступка, вновь задрожала и поспешно прыгнула… обратно на цифру 45.

Брови мои безудержно кинулись вверх, я начал протирать глаза, но…

поезд мягко тронулся и, настойчиво набирая ход, оставил позади часы, перрон, вокзал, ненужные сомнения и понесся в пункт назначения.

Да-а-а… Недоверчивая улыбка еще долго блуждала на губах, пока я с восхищением осознавал, что передо мной только что открылась сокровенная тайна швейцарской транспортной системы. Наверное, сам Гудини был меньше поражён, когда его беспардонно обсчитали в скобяной лавке.

Оказалось, незыблемая истина, что поезда в этой стране ходят строго по расписанию, как чемодан контрабандиста, прятала второе дно. И на этом дне хранился гораздо более весомый секрет: швейцарские часы подстраиваются под расписания поездов!

В дороге я с усмешкой представлял себе, что случилось с той минутной стрелкой. Из непроверенных источников, главным среди которых оказалось мое собственное воображение, стало известно, что не позднее получаса после инцидента на перрон явился неприметный господин в рабочей одежде, со стремянкой под мышкой. Виновато оглядываясь и стараясь привлекать как можно меньше внимания, он быстренько заменил непослушную стрелку часов на новую. Думаю, виновнице пришлось выслушать еще и пару нелицеприятных укоров перед тем, как оказаться на дне мусорного ящика. Её дальнейшая судьба не известна.

Поскольку я ни разу до и никогда после не сталкивался ни с чем подобным, считаю такие случаи редкостью. Приятели же мои и знакомые всегда смеялись, принимая рассказ за шутку.

Но… если вы приехали в Швейцарию и увидели поезд, который опоздал, сами решайте, как с этим поступать.

ФИГУШКИ

«Яма» — гора (японск.)

Не припомню, чтоб за последний месяц удавалось хоть немного отдохнуть. Встречи, интервью, переговоры, снова встречи. Все требовало внимания и сопровождалось неизменной суетой. А тут! Плюхнулся, наконец, в кресло и расслабился. Экскурсия. Мы едем в сторону Загреба. Это займёт пару-тройку часов. То, что надо.

Миновав пригороды Пула, трасса понеслась вдоль моря. Ровная, как зеркало. Послевоенная разруха миновала, страна возродила туристический бизнес, и древняя вотчина римлян вновь привлекла путешественников.

Однообразный шорох колес вскоре прервал бодрый голосок нашего гида. Она представилась:

— Мне имечко — Дубравка.

Вот замечательно. Разве не приятно, когда одно только имя уже так располагает к человеку. С этого момента улыбка не сходила с моих губ.

Дубравка рассказывала живо, с огоньком, но порадовало еще и то, как именно девушка говорила. В её речи оказалось сразу два «акцента». Первый — странное для нашего слуха произношение твёрдых звуков. Хорватский язык — чтоб мы так умели! — легко сочетает по три, а то и по четыре согласных буквы подряд. Второй — ещё более любопытный — она умудрялась придавать словам не только странное произношение, но и особенный смысл. Вроде бы меняя совсем чуточку, но в то же время украшая, как торт вишенками. А началось вот с чего.

Девушка попросила обернуться налево и объявила:

— Сейчас, дорогие мои, проезжаем природный парк. Чудеснутые леса и прозрачные реки. И всё это — охраненная территория.

Сказался хронический недосып предыдущей недели. Пока все кругом с весёлым смехом повторяли необычные слова, я, скрипя мозгами, осознавал подвох. А! Дошло. «Охраненная» — не большая, или офигенная, а просто охраняемая. Мозги мои проснулись и дело пошло на лад сразу, как только услышал:

— Обратите внимание, какое это прекрасное мЕстечко!

Ударение на первом слоге так мило тронуло слух, что я уже с нетерпением ждал именно этих «вишенок». И не был разочарован. Скоро Дубравка сообщила: «Гости все до одного у нас сытые и в «хорошем восторге». Это о посещении местных ресторанов.

Тут буковку поменяла, там ударение переставила — мелочь! — а вот уже получается рассказ-вкусняшка. Я улыбался и слушал.

— В Хорватии очень жаркое лето и «мелкие» зимы — мурлыкала она.

Мелкие зимы! Маленькие? Тепленькие? Коротенькие? Или все сразу? Этакие зимы «по колено».

Подмена смыслов в звучании иностранных слов дело обычное. Кто не знает чешские «вонявки» — духи, «потравины» — овощи, шведскую «каку» — пирожное, или знаменитого польского «волосняного жужика» — мохнатого шмеля. Но тут! Слова в исполнении хорватки — особый смак.

— Полюбуйтесь направо очень «осторожно»…

Разумеется, разгадав смысловую подмену, я глянул куда сказано без страха, но «внимательно».

История обороны старинной крепости прозвучала не менее забавно:

— …и тогда похватали храбрые «воинцы» свои «лукачки» да «стрелачки» и «поперестрелили» всех «вражиков».

Ай да молодцы!

— …поэтому часть земель вынуждены были продать «инвеститорам».

— …если поедете, не перепутайте, уважаемые гости, нашу Славонию — местечко в Хорватии, со Словенией — соседней страной. А то легко можете «ошибнуться»!

Я едва сдерживал смех. Прелесть. Одну древнюю властительницу она лукаво назвала «королевица». И муж её оказался «кралец». А детишки — «кральчики». Небольшая церковь рядышком — «церквовица».

— …съели всё — и пиццу, и спагетти и «тому похожее».

Ну, вылитое «и тому подобное», но мягче, забавнее.

— А вот и знаменитый «водоскок».

Водопад! Я уж не говорю, что верблюда хорваты зовут «девой», а глубину «дубиной».

— У нас детишки малые «хранятся в яслицах»…

В детских садах.

— А в университет сдают «поступательные» экзамены.

Купаясь в прелести чудных слов (почему-то пришло на ум назвать их фигушками — я не филолог, мне можно), потихоньку задремал в середине долгих рассуждений о том, кто же в действительности «помыкал» Тито — Иванка или Иштванка?

И уснул. В итоге время пролетело незаметно. Кстати, «час» в переводе с хорватского — мгновение.

Позже, гуляя по столице, с удовольствием вспоминал изумительные рассказы Дубравки и словечки-вишенки, которыми она сыпала так легко и свободно, что могла бы с успехом, мне кажется, сделать смешной даже самую скучную-прескучную историю, например, прогноз английской погоды.

Да уж, такими «вставочками» речь, как кашу маслом, не испортишь. Кое-что, по памяти, успел записать. Вот и делюсь.

P.S. Я и раньше знавал прикольные слова, вроде «ерундопель» и «чепухня», но, согласитесь, у Дубравки получилось «звонче».

ТРЕТЬЯ

А ведь как чуял.

Если б вы только знали, что проносится в голове, когда из последних сил цепляешься за балконные перила на девятом этаже. И не просто за перила, чёрт возьми. За жизнь цепляешься. За жизнь!

В башке, разумеется, мелькают никакие не воспоминания, а дурные, но понятные: «Чёрт побери!» и «Говорила ж бабушка — не лезь!» Да ещё миллион искренних сожалений, пока бешеный взрыв страха в натянутых струнами мышцах лихорадочно рвёт сухожилия, а тело неотвратимо соскальзывает с ледяной поверхности. Спина по-идиотски изгибается чуть ли не колесом, и, окончательно теряя самое дорогое — равновесие! — чувствуешь кратким прикосновением, лёгким касанием… обжигающий холод злосчастных перил… как прощальный поцелуй бытия.

Всё.

Никогда не было такого звука. Такого странного ветра в ушах. Такого каменного оцепенения в теле. Всего Этого! Взгляд лишь на долю мгновения ловит мелькающие окна, куски белёсого неба, и веки сами крепко-накрепко смыкаются.

Хрясь!

Мир проглотила тьма…

Очнулся через мгновение.

«Третья!» — подумал с досадой, вытянул хвост трубой и, хрипло мурлыча, засеменил к подъезду.

ВСЯ ЖИЗНЬ…

Да, времена меняются. Ничего не поделаешь. На смену дубине приходит меч, лопате — экскаватор, шалашу — ипотека. Но душа… как и раньше, жаждет гармонии. Она тянется, бессознательно тянется к прекрасному. Осознав это, я принялся искать себя. И нашёл.

Театр — вот убежище вечных, неизменных, непреходящих ценностей. Как много он дал мне! Особенно, роль Наполеона. Стоило перевоплотиться в императора — уже не мог выйти из образа. Увозили трижды. И каждый раз медицинская экспертиза стопроцентно подтверждала диагноз. Никакие лекарства не помогали — я излечивался только после Ватерлоо.

Измученный формальностями режиссёр предложил роль Ивана Сусанина. Боже, как я играл Сусанина! Под Рязанью меня отыскали лишь в конце марта. Да и то случайно.

Пришлось сменить амплуа на романтическое. Безумно хорош в моём исполнении оказался Гамлет. Я без малейших сомнений выбрал «небытие» и с криком: «Умрите, несчастные!» — прикончил всю родню до седьмого колена, лишив Датское королевство претендентов на престол.

Апогеем карьеры стал Карлсон. Но был сбит штурмовиками ВВС Швеции при пересечении границы на красный свет.

В конце концов сердобольный режиссёр со слезами на глазах обнял меня и нежным, заискивающим тоном предложил сыграть Анну Каренину…

ЭПИСТОЛЯРНАЯ СКАЗКА

«Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой»

А.С.Пушкин «Руслан и Людмила»

(из утерянных архивов)

Документ № 36

Здоров будь, княже Ваня, мил друг!

Челом не бья, воды не мутя, колдовства не крутя, прознал я, что есть у тебя в Новогороде чудо-красавица Василиса Премудрая. Посему без обид задних и честь по чести предупреждаю, к вечеру скраду её целиком. А станешь перечить — зашибу. Писано сие Властителем окрестных земель, лесов и рек Кощеем Бессмертным.

Подпись (неразборчиво).

(Кора осиновая. Окрестности Старгорода. Начало XII века)

Документ № 37

УКАЗ, мня, того же дня.

Холопам, дворовым и прочему люду, в хвост вас и гриву, стеречь городскую стену неустанно, а особливо дом по улице Малиновая, 1, где проживает в девках названная от рождения Василиса. Иначе смерть. Княже Иван.

Печать (размыто).

Дата (неразборчиво)

(Кожа. Предположительно телячья. Старгород. XII век)

Документ № 38

Василисушка!

В полночь жду на сеновале. Твой Ваня, мня.

(Записка на бересте. Найдено в раскопе в центре Старгорода. Предполож. нач. сер. XII века)

Документ № 39

Отвянь… (далее неразборчиво)

(Предполож. записка. Женской рукой на бересте. Ок. сер. XII века)

Документ № 41

Мужик сказал, мужик сделал. С огненным приветом, Кощ. Бес.

(Клочок ткани. Предполож. от подола. Старгород, ул. Малиновая, 1. Найден между остатками кровати. Не датировано)

Документ № 42

…ощей, ты ж… (стёрто. предполож. слюна)

Попадёшься мне… Верни девку, а то… (неразборчиво) глаз… (неразборчиво) на… (неразборчиво)

(Дальнейший текст утерян. Береста. Старг. XII в. Чья-то приписка 19 века: «Яркий пример изящной русской словесности»)

Документ № 43

Адрес: дрем. лес. у болота. изб. на кур. ног. Яге Васильне Стучкодрищевой

Срочн (тчк) готовь комнату (тчк) одна ночь (тчк) ужин квас (зпт) полба (зпт) пироги квашеным луком (тчк) баню топить (тчк) будет Сам (тчк) злой (зпт) аки чорт (тчк)

Зам по хоз. части Емелька Печкин (тчк)

(первая телеграмма отечеств. производства (артефакт) в ед. экз. м. б. XII век. Надписи сбоку: «три с полтиной/сутки» и «просьба не мухлевать с тарифом»)

Документ № 44

Емельке (в хоз. часть)

Касатик!

Челобитную исполнить не магу по причине полного своего атсутствия, потому как третий день атдыхаю на Черноморском побережье сагласно профсоюзной путёвке работников колдовской промышленности в пансионате «Дядька и 33б».

В остальном милости прашу. Код поворота избы прежний. Тариф «люкс». Бабушка отъехала. Осередь весеннего равноденствия года 18325-го.

(Выполнено неженским почерком. Чернила из волчьих ягод на вощёной коже с запахом полыни)

Документ б/н

Буду скоро (тчк) не спи (зпт) дура (тчк)

(телеграмма. Очевидно XII век. Адресат и отправитель не установлены)

Документ б/н

Грубиян (воскл. знак)

Ныне Владелица пансионата «Дядька и 33б» Яга Васильна Черноморская.

(телеграмма (копия). Из архивов Черноморского кремля)

Документ № 45

Распоряжение по хоз. части (сов. секр.)

1. За упущения в обустройстве постоялого княжеского места Емельку Печкина с должности снять и посадить накол.

2. Гражданку Стучкодрищеву Я. В. (в девичестве) объявить в розыск через интерпол и интерпотолок.

Нач. по без. Соловей Изуверович Р-р-р.

(Приписка, размытая пятном (по запаху медовуха): «Не удумаешь впредь хозяйские портянки тырить». Обрывок портянки. XII век)

Документ № 46

Княже! (сов. секр. лично в руки)

По тайному твоему поручению об изъянах гражданина Кощея (он же Бессметрный, он же Злыдень-девкокрад, он же Однояйцевый, дважды рубим и проч.) докладаю:

По злому умыслу субъект превратил жизнь свою в ничтожную иголку, кою умудрился неведомым способом поместить в собственное яйцо, далее (без анестезии) засунуть в… утке, кою, в свою очередь, поместил изуверски в… зайцу, заперев оного в сундук, который повесил на дубе (зачёркнуто) дубу в саду у загородного дому (зачёркнуто) дома по адресу: Дрем. лес, Кудыкина гора, 13. Калитка заперта снаружи. Начпобез. Соловей Изуверович Р-р-р.

(бумага водорастворимая, заморская. Предполож. мэйдинчайна. В углу нечитаемая надпись: «перед прочтением съесть»)

Документ № 47

(цытата)

«Как из нашего ли Старгорода славного,

Выезжал великий друже свет Иванушко,

Ой ты гой яси заступник сирых князюшко

Да на битву-то с Кощеем Супостатовым.

И не силушкой своею богатырскою,

А невиданной доныне хитро… (неразборчиво)

Победил немедля буйного преступника,

Обломав иголку с яйцами играючи…»

Автор Кот-гусляр, учёный и прямоходящий.

(исполнено писалом из кошачьего когтя по воску. около сер. XII века)

Документ № 48

ЗАВЕЩАНИЕ

(рег. № 13/13 заверил нотариус 2-й гильдии Колобок Михалыч Бабушкинс-Дедушкинс)

Всё имущество (золотые слитки в кол-ве 13 пудов, загородный дом (2 этажа) с пристройками и сараем, дуб (1 шт.), сундук (1 шт.), заец (1 шт.), утк (1 шт.), скорлупу и ломаную иголку завещаю хану Ямаю. Друже, отомстите за меня!

P.S. У зайца и утки прощу прощения за мелкие неудобства. Кощей (ныне смертный).

(поступило в музей из запасников Симбирского кремля. Вышивка по шёлку. Бездаты)

Документ № 49

Выписка из амбарной книги:

«В честь празднеств победы на Кудыкиной горе над проклятым Кощеем выдать всем, кто попросит (поштучно в одни руки; одноруким — четверть; безруким — осьмушку):

Квасу — кружку;

Чарку — водки;

Киселя — ковшик;

Ведро медовухи;

Стакан сивухи.

Итого: на 3 целковых с полушкой.

(Предположительно один из первых документов бухучёта. XII век)

Документ б/н

Трезвого увижу — накол.

(из дворовых нравоучений. Бездаты)

Документы б/номеров

(смятые, скомканные)

«Надоел. Ухожу к Лешему. Он мне бусы обещал. Василиса»

«Баба с возу… Иван»

«Сам дурак»

без подписи

(Из частной переписки. Береста. Ближе к концу XII века)

Документ № 50

Директору Старгородского архива Бессмертному К. Б.

Милостивый государь!

Нижайше прошу разрешить частное использование в течение двух недель документов за номерами с 36 по 49 и пяти записок б/н для литературной работы над сказочной поэмой.

Начинающий поэт Пушкин Саша.

P.S. Обещаюсь возвратить в срок.

06 июня месяца 1812 года.

Документ № 51

Акт (от 17.06.1861)

Составлен следователем по особо мелким хищениям Старгородского полицейского участка Головотяпкиным М. М. в присутствии понятых гр-н Топчинского А. М. и Бобчинского К. М.

Сим заверяю, что документы за номерами 36–49 из архива похищены. В содеянном, согласно расписке, подозревается двор-н Пушкин А., местонахождение коего не установлено.

(слева в углу приписка карандашом: «Ай да Пушкин, ай да…»)

Документ № 52

Заявка (от 29.02.2021)

Директору Старгородского архива Бессмертному К. Б.

Уважаемый Клин Борисыч!

В целях создания художественного беллетристического произведения разрешите ознакомление с документами за н/п 36–49 в читальном зале архива.

С уважением, член союза начинающих писателей (подпись неразборчиво)

(виза в левом верхнем углу: «Документы украдены. Обратитесь к коллеге по цеху Пушкину А.»)

Заявление

На правах искренней жалобы

(не зарегистрировано)

По причине отсутствия исторических артефактов, необходимых для написания художественного произведения (ввиду кражи 200 лет назад каким-то Пушкиным Сашей) моё участие в проекте по воссозданию исторической ценности народной сказки считаю категорически невозможным.

С уважением, неизвестный автор.

(вышеизложенные документы не найдены и никем не читаны).

ПРОЛОГ

Хорошо поставленный голос звучал мягко:

— Ниночка. здравствуйте! Как славно, что я застал вас! Вот. Эту рукопись передайте пожалуйста Евгению Ефимовичу лично.

Посетитель, высокий, стройный в идеально подогнанном сером костюме, вынул из кожаного портфеля увесистую пачку бумаги и хотел уж было протянуть перед собой, как вдруг рука его по неведомой причине дрогнула, и на пол скользнули несколько листов. Мелькнув незаметно, они тут же скрылись из вида. Мужчина не обратил на них внимания. Не увидела пропажи и Ниночка, — прелестное создание в голубеньком платьице — а только прощебетала с улыбкой:

— Я передам, передам, Михаил Афанасьевич! — вскочила и помогла пристроить бумаги на столе.

Гость вежливо откланялся и вышел из приемной. Немедля, как захлопнулась дверь, в глазах у него слегка помутилось, а в груди сделалось нехорошо. На секунду даже мелькнуло странное видение, до смешного похожее на прозрачного, длинного человечка, повисшего в воздухе… но тут же пропало.

Мужчина вынул платок, аккуратно приложил к вспотевшему лбу и задумчиво произнёс: «Жара. Жарко сегодня». И осторожным шагом направился к выходу.

А листы, так внезапно исчезнувшие от внимания посетителя и секретарши, больше никто и никогда не обнаружил бы…

«Москва тонула в пламени жары. Над Патриаршими нещадно палило заходящее солнце, заливая в окна домов цвет расплавленной меди и наполняя воздух удушливым, горячим запахом весны. Под зеленеющими липами со стороны Малой Бронной пытливый глаз случайного прохожего мог разглядеть две призрачные фигуры. Стоит сказать, однако, что в этом никакой странности впоследствии отмечено не было. Где ещё укрыться в час небывало жаркого заката, как не в тени городской аллеи. Одна из фигур походила на человека в помятом клетчатом пиджаке и жокейском картузике, а вторая и вовсе на огромного чёрного кота. Оба казались заняты беседой. Хотя в разговоре их тоже никакой странности не наблюдалось. Обыкновенный был разговор.

— Когда же он появится? — озадачено произнесла фигура, более похожая на кота.

— С минуты на минуту, — поспешно ответствовал тот, что в клетчатом. — И наши скоро будут.

— Вопрос — сгодятся ли?

Клетчатый пытливо глянул по сторонам и забормотал:

— Сейчас, сейчас, — усадил на нос разбитое пенсне, одно стекло которого отсутствовало, а второе треснуло, вытянул из кармана штанов потрёпанную записную книжку и полистал.

— Ага, вот! Извольте знакомиться, Берлиоз Михаил Александрович, в прошлом видный литературный критик, ранее занимал, был избран, назначен, а ныне… — он перебирал страницы, бегая глазами по строчкам, — О! Не кто иной, как редактор и председатель правления. А, Бегемот! То, что надо.

— А второй?

Клетчатый справился и о втором.

— Иван… Тут всё не так удачно. Грубиян, бездарный поэт и неграмотный атеист, но главное…, стишки у него… ну, ты понимаешь.

— Времени нет — мессир на подходе, — угрюмо кивнул кот. — А у меня ещё примус не куплен и гривенника нету. Может я их того?

— Что понимать под словом «того»? — ухмыльнулся клетчатый и театрально закатил глаза. — В своём ли ты уме? Как можно! Вот на обратном пути и пошалим.

Кот остался недоволен:

— В своём уме? Да я в чужой шкуре! Откуда у меня свой ум? А есть ещё кто поблизости?

Аллея, к несчастью, оказалась пуста. И только выше названные Михаил Александрович и некий Иван упорно к ней приближались, ещё не выдав себя присутствием перед фигурами, которые вели о них столь интересную беседу.

— А, гори они огнём! — игриво выругался клетчатый. — Мессир приказал организовать ему беседу с москвичами. Значит, нужны, как минимум, двое. Пусть будут. К тому же, заметь, уважаемый Бегемот, оба отъявленные атеисты. Это его положительно позабавит.

Кот отрешённо махнул лапой, но что-то прикинул в чужом уме и озадачился:

— Нестыковочка!

— Что такое? — клетчатый, дёрнув бровью, поправил пенсне.

— Жарко.

— И?

— Вот тебе и «и»! А ну как пить захотят и попросят нарзану…

— Тамара опять бидоны не помыла и соды лишку бухнула — сокрушённо подхватил клетчатый. — Ах, негодница! У Михаила Александровича аллергия! Пятнышками, бедолага, покроется и, чего доброго, побежит в аптеку. И Бездомный-поэт за ним, того гляди, увяжется. Мессиру это ох как не по нраву будет.

— Надо пить, — обречённо буркнул кот.

— Придётся.

И оба, не произнеся больше ни слова, решительно двинулись к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».

Тут необходимо отметить отсутствие ещё одной странности этого, впоследствии страшного, майского вечера. Будочка оказалась не только пестра, но и открыта.

Первым нарушил молчание гражданин в пенсне, с широкой улыбкой обратившись к хозяйке заведения:

— Здравствуй, прелестница! Налей-ка нам поскорее нарзану.

Женщина в будочке с недоверием глянула на вопрошающего, потом на кота. Но первый улыбался широко и искренне, а последний держался уверенно и так лихо завернул правый ус, что особых подозрений не вызвал.

— Нарзану мало. На четыре стакана, — зачем-то объявила она.

— Мило! — восхитился клетчатый. — Вот все четыре и наливай.

И со звоном хлопнул о прилавок мелочь.

— Все? — почему-то удивилась женщина в будочке.

— Все, очаровательная моя, — настойчиво воскликнул клетчатый. — И быстренько. Быстренько! Очень пить хочется.

— Не томите, тётя, — пробасил кот.

— На вас хватит, — на этот раз обиделась продавщица, пересчитала деньги, отщёлкнула лишним пятаком и выдала емкости с теплой жидкостью.

Бегемот, перестав насвистывать мелодию, напоминавшую модный фокстрот, ловко увел одной лапой пятак, а второй подхватил сразу пару стаканов.

Оба выдули нарзан, громко икнули и, бодро кивнув друг другу… растворились в воздухе.

А женщина расслышала только:

— Ни пуха, граф.

— К черту, князь.

Озадаченно оглянувшись по сторонам, она хмыкнула и без всякой причины заскучала.

Но заметьте, ни один из тех, кто разговаривал с нею только что, ни Берлиоз с Бездомным, которые появятся буквально через минуту и получат по стакану абрикосовой, не обратили внимания на одну действительно странную вещь. И, хотя, откровенно сказать, было уже поздно, странность эта состояла в том, что правый глаз хозяйки будочки был откровенно чёрен, а левый, в противоположность ему, поблёскивал зеленью…»

УТРО В СЕН-МАЛО

Я заказала шампанское и, как только официант принёс бокал, вид крохотных серебристых пузырьков невольно отправил воспоминания на южный берег Ла-Манша. «Женщины не стареют. Просто некоторые из них время от времени в этом сомневаются», — фраза сама собой всплыла в памяти.

По пути угодила в ужасный ливень, поэтому в Сен-Мало добралась затемно. И, вынуждена была отметить, город не проявил ни капли радушия. Зимние непогоды, уходя на север, ещё напоминали о себе приступами разочарованного гнева. И в этот вечер бешеный ураган гнал со стороны Атлантики огромные морские валы, круша их один за другим о высокие стены набережной, а дождь хлестал по крышам и мостовым, придавая окружающему сумрачный вид. Поэтому от стоянки до гостиницы я добиралась бегом.

Фойе оказалось тихим и уютным. Витражное окно, выходящее во двор, ещё слегка вздрагивало под порывами ветра, но тепло и мягкое освещение уже растворяли тревогу уличного негостеприимства. Вежливый голос портье переключил внимание на более приятные вещи.

— Добрый вечер, мадмуазель.

Молодой человек, одетый в строгий, но плохо отглаженный костюм, вышел из-за стойки и принял мой рюкзак. Расправившись с зонтом, я выудила из сумки чудом оставшиеся сухими бумажные салфетки и кое-как вытерла руки.

— Добрый вечер. Надеюсь стоимость этого дождливого кошмара не входит в счёт.

— Нет, это совершенно бесплатно, — заулыбался юноша. — Заказ?

— Да. Booking.

Портье с лёгким кивком принял мой паспорт, пристроил скромный багаж возле широкого кожаного кресла и вернулся за стойку.

— Один момент.

Через минуту, позвякивая ключами, я поднялась в номер. Окна гостиницы выходили на океан, поэтому буря стала слышна более отчётливо. Неугомонный рокот и глухие удары волн упорно штурмовали берег.

Я разделась, приняла душ и, завернувшись в халат, зарылась в одеяло. Божечки! Что за наказание? Ведь приехала всего на два дня. Надеялась на тихий вечер с чашкой кофе в лучах заката. Вместо этого — полюбуйтесь! — пришлось принять снотворное и ещё целый час пытаться заснуть под грохот канонады.

Начало нового дня оправдало самые лучшие ожидания. Гнев непогоды исчез как по волшебству, не оставив и следа, кроме разве что слегка влажной мостовой.

Розовые отблески зари и необычайная тишина, задолжав мне чашку кофе, расплатились за вчерашнее безобразие великолепной утренней свежестью. Не важно, что именно, особенный воздух или перемена погоды сыграли свою роль, но выспалась я отлично. И, одевшись потеплее, решила позавтракать где-нибудь поближе к океану.

Улица сама привела к огромной стене старого города, которая отделяет здесь жилые дома от полосы прилива. Поднявшись по каменным ступеням, я очутилась на широкой балюстраде могучего укрепления, что служило одновременно и набережной для прогулок, и крепкой защитой от океанских прибоев. Город бывших корсаров сумел о себе позаботиться. Здесь, наверху, уже пригревало солнце, выглянувшее над крышами зданий. Серая пелена облаков, отдалённо напоминая о причудах ночного ненастья, теперь сиротливо ютилась у самого горизонта, а воздух наполняли редкие крики чаек и совершенно потрясающая прозрачность, какую приносит на сушу прохладный бриз.

Насколько хватал взгляд, балюстрада была пуста. До начала туристического сезона оставалось ещё не менее трёх недель, поэтому мне представилась возможность насладиться великолепными видами в полном уединении. С одной стороны расстилалась широкая полоса отлива, уже наполовину оголив песочные пляжи, с другой тянулся длинный ряд городских зданий, на вид крайне суровых и аскетичных. Словно тёмные кряжистые великаны, они зорко глядели окнами в рассветную даль и чем-то напоминали солдат осаждённой крепости, плечом к плечу занявших круговую оборону.

Метров через сто, стена повернула направо и песчаный пляж сменился на скалистую отмель, кое-где покрытую пучками бурых водорослей. Идеальное прибежище устричных колоний. Моя догадка тут же подтвердилась — в воздухе появился характерный, чуть тяжеловатый запах множества моллюсков, а крики чаек превратили тишину в беспокойный гвалт. Я ускорила шаг. За следующим поворотом ждал приятный сюрприз. На втором этаже здания, стоявшего фасадом к набережной, на уровне чуть выше самой балюстрады расположилась крохотная, ярко освещённая веранда с незатейливой надписью «C a f e». А между столиками прохаживалась официантка, расставляя приборы.

Я приветливо замахала рукой, в надежде, что она обратит внимание. Девушка заметила и помахала в ответ. На мои жесты: «Вы открыты?» она утвердительно кивнула. Оставалось только спуститься со стены, перейти дорогу и оказаться перед высокой парадной дверью, над сводом которой выступал вырубленный из камня рыцарский щит с начертанной на нём пентаграммой. Камень чем-то напоминал древний герб, которым обычно украшают стены особняков состоятельные горожане. Или пираты в отставке. Я толкнула дверь и очутилась в маленьком холле. Справа примостилась узкая лестница на второй этаж. Её скрипучие деревянные ступени, покрытые пёстрыми плетёными ковриками, привели, наконец, к желанной цели.

Лучшее место для завтрака трудно представить — розовый свет заливал бескрайнюю морскую даль, небо принимало всё более светлые оттенки, а в нос ударил запах кофе и круассанов. Навстречу вышла хозяйка.

— Доброе утро!

— Доброе! Приятно, что вы уже открылись.

— Мы ранние пташки, — с улыбкой откликнулась девушка. — Начинаем в шесть. Зато единственные на всём берегу. Кофе?

— Да, пожалуйста. Стакан воды… и ещё чизкейк.

«Гулять так гулять!» — подумала про себя.

Тут обнаружилось, что у меня имеются соседи. На противоположной стороне веранды, неспешно беседуя, расположились две пожилые дамы. Обе прервали разговор, повернули головы и молча кивнули.

— Доброе утро! — прошептала я и устроилась за ближайшим столом.

С аппетитом отведала угощение, а чуть позже, поверх края кофейной чашки, внимательно рассмотрела своих случайных визави.

По акценту — местные, из Бретани. Сухие, прямые, как пасхальные свечки. Невооружённым глазом видно, что на двоих, да простят мне такое слово, бабулькам немного за двести. Но этот факт ничуть не смущал пожилых леди. Более того, судя по элегантной внешности, ухоженным причёскам и со вкусом сделанному макияжу, был полностью проигнорирован. Речь, как стало понятно по долетавшим до меня словам, вообще шла о видах на летнее путешествие в Прованс и шляпках предстоящего сезона.

Дама справа, та, что в клетчатом жакете строгого покроя и с нежно розовым платком на шее, выразительно кивала крючковатым носом, излагая настойчивые возражения против посещения Ниццы. При этом плавно дирижировала пальцами одной руки, унизанными золотыми кольцами, а во второй держала наполненный до половины высокий бокал.

Дама слева, в вязаной голубой блузе и кремовом плаще, небрежно накинутом на плечи, утвердительно покачивала морщинистым выражением лица. И крохотными глотками попивала янтарную жидкость из своего высокого бокала.

Я любовалась ими. И, усердно прислушиваясь к разговору, заметила ещё кое-что. Единодушное мнение, что Лазурный берег неприемлем для посещения в это время года, дамы скрепили очередным глотком… Постойте-ка. Янтарную жидкость в высоких бокалах пронизывали тонкие, трепетные струйки серебряных пузырьков….

Я перевела взгляд ниже и увидела то, чего уж никак не ожидала: наполовину скрытый салфетницей край пузатой «Veuve Clicquot».

Гляньте-ка! На часах — без четверти семь.

Невольно опустив чашку, именно в этот момент ощутила одновременно и нотку жгучей зависти, и непреодолимую женскую гордость. Ещё бы! Идеальный макияж и преклонный возраст в столь ранний час — куда ни шло. Но шампанское…

Боже! Потеряв бдительность, я выдала себя, излишне задержав взгляд. Собеседницы одновременно повернули головы и… чинно кивнули мне ещё раз. Сопроводив кивок сдержанным жестом — приподняв бокалы. Пришлось смущённо кивнуть в ответ.

Да-а. Демонстрируя безукоризненную осанку и полное равнодушие к возрасту, эти восхитительные старушки сами напоминали стройные бокалы, исполненные благородства, и неистребимая сила жизни искорками, как пузырьками, вспыхивала в их глазах.

…поймала себя на том, что странно улыбаюсь, глядя куда-то за окно на оживлённую парижскую улицу. С благодарностью приятным воспоминаниям, залпом осушила фужер и мягко, но с торжеством прихлопнула ладонью по столу. Вот так-то.

Женщины не стареют! И не могут себе позволить в этом сомневаться.

НЕ ПОНИМАЮ!

Не знаю, как это объяснить, но люди порой ведут себя отвратительно. Показывают свои худшие стороны и проявляют то чёрствость, то откровенное хамство. И чаще всего грешат именно женщины.

Последний раз я встречал подобное по дороге в Рим. Поезд уже подъезжал к столице. К столице! Боже мой, а дама напротив, уютно развалившись в кресле, беззаботно подпиливала свои ноготки. За окнами мелькали знаменитые предместья, впереди нас ожидал всемирный оплот истории и культуры, родина величайших императоров, апологетов веры, гениальных художников, скульпторов и зодчих, хранилище вечных ценностей человечества, святая святых, а она… — вы гляньте! — ногти чистит. Пристроив свой идиотский ридикюль на коленях. И в этой обыденности, в этой мещанской увлечённости незначительными деталями собственной внешности, столько… такая… это и отсутствием вежливости назвать язык не повернётся. Нахалка.

А бабушки! Помните тех двоих за завтраком? Сидят. Пьют шампанское. Шампанское?! Вам на пару уже двести с гаком, а вы — шампанское. И смеются. Пьют и хохочут. Кошмар какой-то.

Оказывается, по двое они ещё не так страшны, как по одиночке. Утром я бегал. В хорошем, бодром темпе. Не столько для здоровья, сколько для удовольствия. И вот, на набережной, смотрю, обгоняет меня… такая. Ну, бабка! Стройная, врать не буду, но ей же далеко за семьдесят, а несётся, как спринтер… мимо проскочила и топ-топ-топ… скрылась. Какого чёрта! Я остановился, выругался и поплёлся домой. Вообще безо всякого настроения. И бегать бросил.

Не говорю о тех субъектах, кто на фуршете держит бокал в правой руке. Имейте совесть! Вы же потом тянете свою влажную и холодную ладонь, чтобы поздороваться. Б-р-р! Другие забывают слюнявить кончик сигары, перед тем как откусить его щипцами. Оставаясь сухим, он крошится, и пыль обязательно попадает в горло. А надо мне слушать этот кашель?!

Послушайте, ну, живёте вы среди людей, так знакомьтесь с правилами хорошего тона. Уважайте, в конце-то концов, ближнего. Разве можно так себя вести?!

P.S. Но особенно нестерпим тот, кто садится за комп и строчит, строчит, строчит бездарные пасквили о бабулях с шампанским, о том, что его, видите ли, обогнали на утренней пробежке… Ненавижу.

МИЛН

Для меня Алан Александр Милн был и остаётся одним из первых авторов, кто интуитивно почувствовал — детские образы, переживания и эмоции могут быть созданы гораздо более мягкими средствами, чем страх.

Изначально именно на этой эмоции строилось (и по сей день строится) большинство сказочных сюжетов. К семерым козлятам и к трём поросятам, к бедному зайчику и Красной Шапочке непременно приходит ужасный волк. И пугает. Я обобщаю, но вы, уверен, хорошо понимаете о чём речь. Этот архетипический образ опасности — привычный, чертовски сильный инструмент воздействия на психику ребёнка. Да. Но слишком уж он однозначен, слишком чёрно-бел в наше время.

Он никуда не денется ещё долго, нет. При этом нужно помнить, что эмоциональная гамма детских чувств огромна и постоянно расширяется. Растёт. Становится богаче. Стоит только взглянуть внимательнее на современную детскую литературу.

Согласитесь, сегодня уже никто не удивляется, что малыши задают маме вопрос: «Какого цвета поцелуй?» (книга Росио Бониллы с одноимённым названием) или думают о том, «если Лошадь ляжет спать, она захлебнётся в тумане?» («Ёжик в тумане»), и смеются, узнав, что «солнечные зайчики боятся щекотки» («Весенний завтрак у Моховой Бабушки»). Обычное дело.

Я бы назвал это «освоением новых эмоциональных территорий». Литература откликается на всё большее и большее количество детских эмоций. И Милн — один из первопроходцев.

Как не восхищаться, например, историей, в которой Пух и Пятачок пошли охотиться и едва не поймали Буку? А потом ещё и Бяку. В сотнях и тысячах сказок, собранных Базиле, Перро, братьями Гримм, Сахаровым, Афанасьевым и самим Аарне нет и намёка на подобный сюжет. И быть не могло. Все образы народного фольклора совершенно иные и будят абсолютно другие эмоции.

Ощущения и переживания детского ума при чтении сказок Милна можно сравнить с чувствами, что вызывают «Венский вальс» Штрауса, ноктюрны Шопена и «К Элизе» Бетховена. А фольклор в сравнении с ними слышится как однозначный барабанный бой.

Не нужно отрицать ни того, ни другого. Просто благодаря таким писателям, как Милн, музыкальный… простите, сказочный слух детей становится намного тоньше, изощрённее, изящнее, чем у прежних поколений.

А ведь не стоит забывать, что дети рано или поздно превращаются в нас, «взрослых».

ЗВУК ЕДЫ

Звук еде необходим. Да, в ресторане можно заказать готовое блюдо. На любой вкус. Но хорошее угощение по-настоящему приятно, если ты слышишь, как оно разговаривает.

Доводилось есть яичницу? И каково это, если она уже приготовлена и абсолютно молчалива? Всё равно что отсидеть в опере два акта с ватой в ушах. Безмолвная яичница н и ч т о по сравнению с говорящей. Шкворчание на сковородке — её важнейший атрибут. Как хвост у кота. Кто готовил правильный завтрак — знает.

Если уха не булькала в котелке под треск костра — вы зря тратите на неё время.

Если каша не пыхтела из-под крышки прямо вам в лицо — вы занимаетесь сексом по удалёнке!

Если чайник не свистел на плите с восторгом и приветом — как вообще жить?!

Слава богу, хоть маринованные огурцы свой хруст всегда носят с собой.

А без звука в пищу годятся только сало да селёдка.

ПОСТУПОК

Что-что, а серьёзные поступки меняют людей по-настоящему. К первому в жизни эксперименту я готовился основательно. Надел высокие отцовские сапоги, вышел на дорогу и встал в глубокую лужу.

Лужа не болото, понятное дело. Не беда. Главное — не сомневаться. Крепко ухватил себя правой рукой за воротник рубахи и стал тащить вверх. Изо всех сил. Так старался, что в лопатке заломило. Не вышло! Тогда попробовал левой. И всё это время внимательно следил за сапогами. Поднимутся из воды?

Нет.

Тогда, немного отчаявшись, но с верой в успех, ухватил ворот обеими руками. Поднатужился. Ещё немного… и в этот момент…

Случилось то, чего ждал с нетерпением — настоящее чудо! — я медленно… может совсем чуточку… слегка… приподнялся из воды. Вот не вру ни капли. Приподнялся. И если бы в следующий миг рубаха не треснула…

Короче говоря, из лужи я вышел совсем другим человеком.

История барона Мюнхгаузена, которую бабушка прочитала мне накануне вечером, оказалась правдой. Чистейшей правдой. Ясное дело, теперь надо стерпеть нагоняй за порванный воротник, но потом… тренироваться, тренироваться, тренироваться.

Барон-то был взрослый. И силён до чёртиков. Хотя вряд ли он так уж легко вытаскивал себя из болота, когда ему было всего пять.

Так что у меня всё впереди.

НА КРАЮ

Крошечная планета, медленно вращаясь, плыла в безграничном космосе. Солнце скрылось где-то внизу и над миром повисла ночь. На краю сидели двое, болтая ногами над бездной.

Она, совсем-совсем юная, хрупкая, в лёгком светлом платье, время от времени откидывая со лба пряди непослушных волос, разглядывала звёзды. Прищуривая то один то другой глаз, девушка носком туфельки закрывала в небе разноцветные искорки и задумчиво улыбалась.

Он, чуть постарше, широкоплечий, рыжеволосый, мял в руках козырёк своей кепки, держал спину прямо и, как будто готовясь к чему-то, казался слегка смущенным.

Молчание помогла нарушить комета, что пролетела совсем близко. Её длинный хвост был так ослепителен, что прогнал на мгновение темноту ночи.

Юноша глубоко вдохнул и, хотя постарался сделать это незаметным, девушка тут же обернулась.

— Я хочу сказать тебе… — неуверенно начал он.

— Да, — ответила она.

— Хочу сказать, что я… — и сделал выдох: — я люблю тебя.

Юноша осторожно взял руку девушки.

— Я люблю тебя всем сердцем с того самого дня, как мы познакомились.

Теперь, выплеснув восхитительный порыв нежности, он с надеждой смотрел ей в глаза.

Она подалась вперёд, сжала его руку в ответ и прошептала:

— И я тоже люблю тебя.

А после вдруг обняла за шею и быстро, едва коснувшись губ, поцеловала. Оба невольно рассмеялись. Потом снова потянулись друг к другу, обнялись, теперь уже крепко-крепко, и замерли.

— Какое волшебное место, — снова прошептала девушка. — я так счастлива, что ты пригласил меня сюда.

— Это лучшее, что есть на моей планете, — гордо ответил юноша. — Я счастлив, что произнёс важные слова именно здесь. Над звёздами.

— Неужели ты не сказал бы этого где-нибудь ещё? — чуть подзадорила она.

— Мне хотелось быть с тобой непременно в этом месте. У нас принято… так заведено. Мы произносим слова любви тут. На краю.

Он и она, следуя порыву искреннего, переполнявшего обоих счастья, снова поцеловали друг друга.

— А знаешь, мне никогда ещё не приходилось тут бывать, — она откинула волосы на плечи. — Сидеть на самом краешке планеты и болтать ногами. Ведь я жила на Земле.

— Разве у вас нет такого места? — удивился он.

— Нет…

В глазах девушки скользнула нотка печали. Но тут же пропала.

— Представь, Земля огромная и вовсе не плоская… Она как шар. И никакого края.

— Совсем-совсем?

— Совсем.

— И там нельзя сидеть вот так, свесив ноги в ночное небо над звёздами?

— Нет.

— Но тогда… — юноша улыбнулся, — как на вашей планете люди признаются в любви?

— Не знаю, — засмеялась она. — Наверно, потому и покинула её, чтобы услышать от тебя самые дорогие слова.

— Тогда можно мне повторить их?

— Я буду счастлива!

Юноша вскинул руки к небу и прокричал:

— Я люблю тебя! Люблю!

Они замерли в долгом поцелуе.

Наверху, рядом, вокруг, под ногами — повсюду сверкали звёзды и сияли, как праздничные свечи. А из тишины доносился отчетливый шорох их мерцания…

ДУРАК

— Да ведь я же не нарочно. Ну, правда, Маша. Я торопился.

Жена обняла мужа за шею и ласково прошептала в щёку:

— Серёжка, какой же ты у меня дурак! Такой дурак, что даже на конкурсе дураков занял бы, наверное, второе место.

Серёга, конечно, чувствовал себя виноватым, что опоздал на целый час, и что отговорки, которые казались совершенно правильными, не сработали, но жена слушать ничего не стала. Обняла вот только и прошептала обидные слова.

— Дурак? — переспросил он. И растерянно добавил: — Маш, а почему тогда второе место?

Та потрепала ему чёлку и рассмеялась:

— Да потому что ты — дурак.

Серёгу это поставило в полный тупик. С одной стороны, хорошо. Вроде бы извиняться не надо, и жена не хмурится, не ругает, с другой — дураком обозвала. Ни с того ни с сего. Смеётся что ли? Он стал выяснять:

— Да почему дурак-то?

— Откуда же я знаю. Давай поехали домой скорее. Уже поздно и спать хочу. Ты помнишь, во сколько я сегодня встала?!

Они сели в машину, выбрались со стоянки. Серёга перестроился в левый ряд, добавил газу, включил радио, послушал, выключил.

— Нет, ты объясни, почему, если я такой дурак, то второе место? Я что, хуже всех, что ли?

Маша копалась в телефоне и не отвечала.

— Маш!

— Ау?

— Ты сказала, что я дурак.

— Ага. На дорогу смотри.

Она не отрывала глаз от экрана.

— Я смотрю. Ты сказала, что я дурак.

— Ну.

— Тогда почему второе место?

— А сам как думаешь?

— Ничего я не думаю. Ты же сказала.

— Сказала и сказала.

— Нет, а второе-то за что?

— Отстань, а?

Въехали во двор. Серёга внятного ответа так и не дождался. Но замолчал.

За ужином попробовал ещё раз задать тот же самый вопрос, но жена глянула на него уже совсем-совсем сонными глазами и с такой тоской, что настаивать не было никакого смысла.

«Ладно, дурак и дурак, — пробовал успокоить он себя, ворочаясь в постели, — подумаешь! Может пошутила. Устала, ждала, я, идиот, опоздал на целый час — понятно. Так извинился же. Объяснил. Дурак здесь причём?

Серёгу крепко заело. Он попробовал выкинуть все эти мысли из головы, но не вышло. Попытался уснуть — не тут-то было.

«Ладно, дурак. Пусть! — всё крутилось в мозгу — Но нормальный же. Не злой там, не вредный какой-нибудь».

Сергей покосился на жену. Маша приткнулась ему головой в плечо, тихонько посапывая. Волосы мягко упали на лоб и в сумерках так красиво обрамляли лицо, что он на время забылся, любуясь. Потом осторожно поправил одеяло и закрыл глаза.

А сон не приходил.

«Да что за ерунда! Если я дурак, а я ведь и не спорю, то почему сказала только про второе место? Не первое, не третье, не десятое? Может, я бы и в лидеры выбился. Что, совсем дурак, что ли? Но если совсем, то почему не первый?»

Дальше — больше. Через час он уже обдумывал, зачем дуракам, тем более породистым и чистокровным, вообще принимать участие в каких-то соревнованиях, а если участвовать, то где эти соревнования могут проходить. Не по бегу ж, не по прыжкам в длину, ясное дело, тут какие-то шарады решать надо, а может и фокусы разоблачать…

Ещё через час, когда Маша уже разглядывала десятый сон, Сергей, уставившись в сумрак потолка, представлял себе судей на соревнованиях дураков. Кто они, интересно? Такие же дураки, как все, или умнее? А дипломы кто выдает? А значки к дипломам полагаются? У него был знак. Ещё с техникума. С золотыми молоточками железнодорожными на синей эмали. Красивые молоточки.

Потом попробовал вообразить чемпионат мира по дурости, но тут же отмёл эту идею, по причине незнания языков — как понять, дурнее тебя противник или нет, если не разберёшь, что он там вообще бормочет.

Дураки Сергею почему-то виделись в большом количестве. И все разные: круглые, полные, дураки «вообще» и «совсем что ли». Последние одолевали круглых и всё время занимали первые места…

Разбудил крик петуха. Звук доносился из электронного будильника, но был один в один похож на настоящий. Размышления нахлынули вновь, как будто не исчезали.

«Дурак!» — промелькнуло в голове ещё до того, как он опустил ноги на пол. Вторая мысль пришла, как только уставился на своё отражение в зеркале: «Сам виноват!»

От этого внезапного заключения стало немного полегче: «Получил вчера обиду вместо трёпки!»

Начал чистить зубы и… вдруг ударила новая идея: «Приготовлю-ка ей свои фирменные гренки с сыром! Может растолкует наконец, почему не занял первое место?»

Пока жена досыпала утренний сон, на кухне кипела работа. Сергей тщательно взбил яйца с молоком, утопил в них пару кусков хлеба и обжарил в масле до хрустящей корочки. Сверху насыпал тёртый сыр, мелко порезанный укроп и бросил пару крупинок соли с перцем. Омлет довёл под крышкой до нежности цыплячьего пуха и выложил аккуратно на тарелку, капнул бальзам — и вуаля! — никто так не сумеет! — заварил кофе.

Рецепта приготовления бодрящего напитка у него никогда не было. Серёга импровизировал. Но получалось здорово. Всё проделал молча, сосредоточенно и заявился в спальню с полным подносом, в халате и счастливый.

— Маш, — прошептал он, прошуршав тапками по паркету. — Машунь! Доброе утро.

Жена, не открывая глаз, сладко потянулась и зевнула в ладошку.

— А чем это пахнет чудесно?

— Кушать подано! — гордо объявил муж.

Он широко улыбнулся, уже хотел было сделать шаг вперёд, вытянул руки, но тапок зацепился за коврик…

Масляным гренкам и чашке кофе, как назло, хватило и этой малости. Первые мигом скользнули с тарелки, а вторая перевернулась.

— Ай-й!

Весь завтрак с негромким «хлоп!» шлёпнулся на пол. И кофейный кипяток разбежался коричневыми ароматными ручейками…

Маша вскрикнула. Серёга замер.

— Ставь всё на тумбочку скорее и иди ко мне! — скомандовала жена.

Обняла.

— Дурачок ты мой, дурачок, — она гладила Серёгу по голове, а тот молчал и чувствовал себя именно так, как сказано.

Ночные сомнения и горькие думы уже готовы были вернуться с новой силой, накинуться печалью, но тут:

— Спасибо тебе, хороший мой, — воскликнула Маша. — Спасибо тебе, дорогой мой, любимый! — она гладила его и продолжала приговаривать: — Как же я тебя люблю!

Серёга опешил:

— Да ведь я ж твой завтрак…

— Ох, Серёжа, какой же ты у меня дурак, — глаза жены искрились нежностью. — Как я тебя люблю.

Она потянула его к себе, но Серёга успел пробурчать:

— А сама говорила, что я только второе место займу… Почему?

— Да потому, что я тебя люблю! Потому, что ты у меня единственный и неповторимый… Самый-самый.

Муж так ничего и не понял. Да и кто тут разберёт. Но мысли про «дурака» мигом отступили куда-то и пропали. Словно не было.

Подумаешь, дурак!

КРАХ ВЕЛИКОГО ЗАМЫСЛА

Из цикла: «Пираты детского сада»

Терять нам было уже нечего. Ни одному из нас. Хромой Джо лишился наследства после того, как его противный дядя отписал миллион своей внучке. Дырявый Билл профукал последний талер на скачках. Крошка Ганс окончательно распрощался с надеждой вырасти хоть на дюйм выше спинки собственной кровати. А я, Красавчик Сэм, имел такую кличку, что со стыда можно под землю провалиться. Стало ясно, морской разбой — наш единственный выбор. Мы ударили по рукам, облизали ложки, и вместо клятвы стали тыкать ими друг другу в глаз, чтобы заделаться настоящими пиратами. Всё бы вышло тип-топ, если бы не Кира Семёновна. Воспитательница выгнала нас из столовой и отправила на тихий час.

ПОЛУНДРА!

Из цикла: «Пираты детского сада»

Едва удерживая на гребне волны утлое судёнышко, я краем глаза заметил утопающих. Первым у самого борта вынырнул Крошка Ганс и натужно прохрипел: «Помоги!» Моя жилистая капитанская рука тут же потянулась ему на помощь и скоро на борту нас было двое. Ганс, — крепкий орешек! — по самые уши замотанный в простыню, выхватил детскую лопатку и принялся грести как очумелый. Скоро, стуча по дну коленками, подплыли Хромой Джо с Дырявым Биллом. Не успели поднять парус, как через корму перевалилась Катька… ну, эта… Катька Золотая ручка и писклявым голосом напросилась с нами. Девчонка на корабле — к беде. Но мы-то по молодости решили, что на пиратском это не работает и сжалились. Зря. Через минуту со всех окрестных лодчонок потянулся ушлый народец. Прикидываясь Смитами, Анжеликами, Жизелями и одноногими Сильверами, так и попёрли гурьбой. Ганс и Хромой Джо стали кричать, что хватит, проваливайте и нечего лезть в пираты всяким сухопутным крысам. Завязалась потасовка. А тут ещё Катьке на ухо наступили, и она взвыла громче сирены…

Только шум битвы достиг вражьих берегов, заявился сам Гектор Барбосса, по виду один в один Кира Семёновна, и зычным голосом заорал:

«Полундра! А ну, чертенята, все по койкам!»

Объяснять владельцу магического заклятия, что мы никакие не чертенята, а закоренелые, проверенные в отчаянных битвах флибустьеры, никто не осмелился. Молча расползлись по островам и прикинулись спящими робинзонами…

А всё из-за Катьки. Как бы там ни вышло, девчонок на борт больше не берём. Намучались. Хватит.

НУ ЕГО, ЭТОГО МЮНХГАУЗЕНА!

Из цикла: «Пираты детского сада»

Собирать осенние листики в букеты — это унизительно для настоящих пиратов. Вот ещё! Девчачьи шалости.

Потихонечку отстав от группы, мы рванули на детскую площадку. С нападением на торговый флот и грабежами купеческих баркасов там особо не разгуляешься, зато можно с горки прокатиться. Толкаясь, с криком: «Дорогу корсарам её величества!» — первым ринулся Дырявый Билл, за ним я, за мной Хромой Джо. И только внизу выяснилось, что Крошка Ганс куда-то запропастился.

Поиски быстро дали результат. Наш приятель, оказывается, смылся раньше всех и теперь стоял один одинёшенек посреди огромной лужи. И ладно бы это. На окрик: «Ганс, ты что тут делаешь?» старина Ганс вдруг заявил, что он вообще больше никакой не Ганс, а барон Мюнхгаузен. И сейчас собственнолично поднимет себя из воды и перенесёт на берег. Ничего себе фортель! Ясное дело, каждый позавидовал, что не ему первому пришла в голову такая замечательная идея.

Под наше дружное улюлюканье новоиспечённый барон приступил к делу. Он ухватил себя за шиворот и потянул вверх. Да так сильно, что покраснел, как морковка. Тянул, пыхтел, краснел ещё сильнее, но с места не двигался.

— Слабо? — заботливо справился Билл.

— Мало каши ел, — констатировал Джо.

— Сам ты мало ел, — огрызнулся барон и стал тянуть ещё усердней.

Только ничего не вышло. Минут через пять он сдался. Хотя неудачу объяснил толково:

— У Мюнхгаузена косичка была. Он за неё тянул.

Не подкопаешься. Наш-то был стрижен матерью в прошлый вторник под ноль. Что тут возразить!

— Айда на горку, — предложил я.

— Вылезайте, ваше величество! — ухмыльнулся Джо.

Барон тяжело вздохнул и попытался шагнуть, но ничего не вышло. Чуть не шлёпнулся. Точно. В эту лужу и раньше никто не совался. Там дно — сплошная глина.

— Давай ещё разок! Давай! — закричали мы.

Но он был бессилен. Сапоги влипли намертво — не то что рукой, краном не выдернуть. Выручать никто не решился. А как? Ну застрянут в луже ещё три Мюнхгаузена — толку-то.

Не сговариваясь, мы кинулись за воспитательницей.

Хорошо, что Кире Семёновне долго объяснять не надо. Через минуту, окружённая толпой ребятни, она уже стояла на берегу лужи. И озадаченно разглядывала торчащую из воды пару пустых сапог. Их владельца след простыл. Ну, то есть, не простыл ещё. Ушёл владелец. Цепочка грязных следов тянулась с противоположной стороны, через тротуар и за угол здания…

Злополучный барон, поджимая под себя мокрые ноги в перепачканных носках, сидел на ступенях и… горько-горько плакал. Джо успел похлопать его по плечу:

— Ну, чего ты.

— Больше не хочу-у-у быть Мюнхгаузеном! — всхлипнул несчастный и ещё пуще залился слезами.

— Кем-кем? — встряла глупая Катька.

— А ну-ка! — быстро раздвинула толпу Кира Семёновна, подхватила бедолагу на руки и, скомандовав: «Прогулка окончена. Все за мной!» — увела нас внутрь.

За обедом, дружно чокаясь кружками компота, мы праздновали возвращение блудного Ганса в ряды флибустьеров. Вот так. Не бывает худа без добра.

Ну его, этого Мюнхгаузена!

ПИСЬМО КАПИТАНУ ДЖЕКУ ВОРОБЬЮ

Из цикла: «Пираты детского сада»

Крошка Ганс ценится не размером, а умом. У него на всё есть ответ. Вот и сейчас, когда мы с Джо спросили, на каком глазу должна быть повязка деда Мороза, он тут же прикрыл ладонью левый и уверенно заявил:

— На левом.

— Почему?

— Потому что правый целёхонек. Видите?

Мы видели. Не поспоришь. Джо послушно закрасил нужный глаз.

Вопросы про деда Мороза были неспроста. Кира Семёновна сказала, чтобы мы его обязательно нарисовали. Если уж писать новогоднее письмо с пожеланием подарить саблю, подзорную трубу, ремень с пряжкой и широкополую шляпу, надо постараться. Только вот просить подарки у обыкновенного деда Мороза не было никакого смысла. Мы же корсары. Поэтому и решили просить у нашего, у пиратского.

Правда, пришлось крепко думать, как выглядит дед Мороз, который командует парусником, покоряет моря и палит из всех пушек. Мы фантазировали, а Хромой Джо рисовал. Ему вчера родители фломастеры цветные подарили.

Когда портрет был закончен, стало ясно, ничего дедморозовского в нём не осталось. Чёрная шляпа, чёрная борода, усы чёрные, ботфорты, кожаная куртка… Ну, вылитый капитан Джек Воробей.

— Думаете такой станет с подарками возиться? — недоверчиво разглядывая рисунок, спросил Джо.

— Не знаю… — пожал плечами Крошка Ганс. — Грабить испанские галеоны — это одно. А подарки — совсем другое.

Билл пожевал ногти и резонно заметил:

— Не выбрасывать же. Отправим так. Вдруг получится?

Тут за спиной послышался насмешливый голос воспитательницы:

— И не надейтесь. Без посвящения Капитан Джек Воробей вам никаких подарков не пришлёт.

Дырявый Билл и Хромой Джо невольно прикрыли рисунок ладошками, но в голос спросили:

— А почему?

— Вы что, не знаете? — искренне удивилась Кира Семёновна и присела рядом. — Ничего не слышали про обряд посвящения?

— Мы ещё не… — начал оправдываться Ганс.

— Погоди, — перебил я его. — А что это такое?

Кира Семёновна загадочно улыбнулась, приложила палец к губам и прошептала:

— Только т-с-с!

И стала рассказывать:

— В те давние-предавние времена, о которых теперь остались только пиратские легенды, капитан Джек Воробей был маленьким мальчиком. Точно таким, как вы сейчас. И ему очень захотелось стать пиратом. Но чтобы осуществить мечту и отыскать пиратский корабль, надо было заполучить волшебный компас. Где же его взять? Хорошо, что дедушка у Джека оказался пиратом на пенсии. Он-то и рассказал внуку, что нужно дождаться Нового года и написать письмо самому капитану Флинту. Но чтобы знаменитый капитан откликнулся на просьбу, Джеку пришлось пройти древний обряд посвящения.

— Это какой? Какой? — чуть не хором выпалили мы.

— Грабёж! — без тени улыбки произнесла Кира Семёновна и снова поднесла палец к губам.

— А что будем грабить? — прошептал Дырявый Билл.

Воспитательница прошептала в ответ:

— Не важно, что именно. Главное — процесс. Через полчаса обед. Предлагаю грабить кашу из тарелок. Ложками. И компот из стаканов. Как можно больше. Если справитесь, обещаю доставить ваше письмо прямиком в руки капитана Джека Воробья. Договорились?

Послание было готово через минуту. Но ни про сабельку, ни про шляпу, ни про ремень с трубой там уже не было ни слова. Только компас! Нам теперь нужен был настоящий пиратский компас. Остальное время мы готовились к грабежу. Глубоко дышали, ходили из угла в угол и даже поприседали несколько раз. Чтобы каши побольше вошло.

Ух, как мы ели! По-пиратски. Отчаянно. Каждый попросил добавки дважды. Выдули весь компот и основательно обчистили чашку с пряниками. Правда вредная Катька захотела нажаловаться, поэтому пришлось делиться.

Кира Семёновна всё видела. И в конце тайком кивнула и показала нам большой палец. Значит — дело сделано.

До тихого часа мы не дотянули. Сытые грабежом, все четверо уснули на диване. И снились нам океаны, корабли и пираты.

А ещё снилась каша. Потому что всем пиратам снится награбленное. Это у нас в крови.

КОНТАКТ

Псков. 2020 год. 18 октября

21:12

Вчера днём полез в сарай, рылся в старом хламе и, на тебе, наткнулся на зелёную картонную коробку. Ту самую. Ух, ты! Открыл, вынул допотопный калькулятор, что завалялся ещё с прошлого века. Смахнул пыль. Вот он, родной. Полустёртая надпись: «Электр… ка» 4…М Включил. Так, шутки ради. И тут…

Каким-то чудом мутно-зеленоватое табло загорелось, а в правом углу появился знакомый «ноль».

Мать честная! Что ж за батарейки в нём такие? Ядерные прям. Вот и ругай после этого оборонку. Тут же вспомнил, как мы встретились впервые. 87-й. Осень. Кажется, октябрь. Точно. И как сегодня — 18-е. Ларискин день рождения. С того самого момента меня не покидало чувство, что там, в этой пластмассовой коробке, кто-то есть. Кто-то загадочный и неуловимый, с которым можно беседовать, выстукивая по клавишам нужный код. Поверить в это было невозможно. А не поверить — глупо.

Он… всегда отвечал. Не сразу. Выводил из терпения своим долгим молчанием. Но отвечал. Оказался готов сделать это и сейчас. Бог ты мой! Ноль мигал тускло, но очень даже настойчиво.

Ладно, глюк, наверное. Я невольно усмехнулся. Хотя… любопытство тут как тут. Как там было? Ага, вот. Нажал «2», «умножить», «2» и…

Замер. Если «он» всё ещё там, догадается, что делать дальше. Ну, или предложит вариант.

Не сразу. Секунд через тридцать последняя цифра мигнула и сменилась на «4».

Вот это да! Автоматически набрал «2», «минус», «2». Палец повис над значком «равно»…

И невольно дёрнулся, когда на табло сам собой высветился… «ноль».

Чёрт! Действительно жив.

Кодировка была не сложной. Цифры по порядку — буквы алфавита. После девятки двойные нажатия — ещё девять букв. Дальше — тройные. И так до конца.

— Привет, — выстучал я.

Прошла минута.

— П р и в е т, — замелькали цифры в ответ.

— Как жизнь?

Молчание.

— Чем занят?

Долгое молчание и…

— А т ы?

Я пошутил:

— Вечность прошла.

Ещё более долгое молчание… Повертел прибор. Встряхнул легонько.

— К у д а?

«Куда?» Шутник. Он совершенно не понимал метафор. Ни одной. Даже малейшей.

— Мимо.

Табло долго-долго не отвечало. Мне надоело. Уже хотел вернуть его…

— П е р в а я п о с ы л к а б ы л а н е в е р н а. — «затараторил» экран.

Я едва успевал переводить.

— В т о р а я — с л е д с т в и е п е р в о й. О б е п о с ы л к и о ш и б о ч н ы. П о п р о б у й т е д а т ь в е р н ы й о т в е т.

Балабол. Я удивился, что сноровка транслировать с цифр в буквы каким-то образом сохранилась в голове. Хорошо. Ещё разок:

— Как дела?

Молчание. Бесполезно. Ну и ладно.

Я вздохнул. Ждал, наверное, ещё минуту.

Хватит! Ничего не изменилось. Интеллект — да. Без сомнений. Но слабый, как проколотая шина. Не процессор, а мешок с картошкой. Тормоз! Общение тридцать с гаком лет назад ограничивалось только глупыми вопросами и формальными ответами. Либо молчанием. С задержкой в вечность. И теперь, само собой, не лучше. Как с ним говорить! Да, шутили как-то. Буквально пару раз. И всё. Уж и не помню о чём. Колени затекли. Я нетерпеливо щёлкнул на боку «Выкл.» и забросил калькулятор обратно. Еле разогнул затёкшие от сидения на корточках колени, забрал с полки пару книг, запер сарай.

19 октября.

00:15

Внутренности коробки осветились мутно-зеленоватым бликом:

— К а к с а ж а б е л а! — замелькали цифры.

Пауза.

04.10:

— Э й, с т а р и к, т ы г д е? Я ж е п о ш у т и л. С к у ч а ю т у т б е з у м н о. Р а д т е б е!

Пауза.

05.32:

— Ч е г о м о л ч и ш ь? С к у ч а ю в е д ь. Ау?

Пауза…

ВОСПОМИНАНИЕ

Наверное, всё, что нам следует знать в этой жизни, подсказывает детство. Во всяком случае, самое важное.

У меня был приятель. Звали его Мишка. Круглый сирота. Я тогда не могла по-настоящему представить такое — оказаться без папы и мамы. А он не знал, что бывает иначе. И внутреннее чувство то ли стыда, то ли сострадания, не позволяло говорить с ним об этом. Да и не приходилось. А если кто-то из ребят пробовал, разговор всегда заканчивался молчанием.

У Мишки была тайна, которую знала я одна. За пазухой он всюду таскал крохотного, потёртого тряпичного медвежонка. Откуда взялась эта игрушка, не говорил, а на мой единственный вопрос, зачем ему, буркнул загадочное: «Талисман».

Как-то раз, возвращаясь домой из школы, я завернула к пустому сараю, где пацаны часто собирались компанией. Вокруг было тихо и казалось, никого нет. Но, заглянув внутрь, я увидела Миху. Он сидел на чурбаке, спиной и не заметил моего появления. Не знаю почему, но не окликнула его. Мишка выглядел необычно — медленно раскачивался и что-то шептал. Сделалось ужасно любопытно и я, отойдя на пару шагов в сторонку, спряталась за угол. Оттуда, подглядывая в щель между досками, прислушалась. Сначала подумала, что он как будто молится. Так бабки крестятся и шепчут перед иконой. А потом расслышала, приятель мой рассказывает… сказку. «Вот те на! — подумала. Но затаила дыхание. Это была сказка про Красную Шапочку. Миха, да как и все мы тогда, второклашки деревенские, не отличался красноречием, но в этот раз говорил удивительно ровно, даже вкрадчиво и с выражением. «А волк побежал по тропинке напрямик…», «Почему у тебя такие большие зубы…», «Чтобы съесть тебя…», «Мимо проходили охотники…», «И все остались живы и здоровы…».

Я дослушала до конца, так и не поняв, что происходит. Мишка долго молчал, а потом, мне было хорошо видно, повернулся в пол-оборота и поднял перед собой обе руки, держа… талисман. Так вот кому он сказку рассказывал! Тут Миха поднёс медвежонка к лицу, прошептал ему: «Спокойной ночи», — и аккуратно спрятал в портфель.

Ясно, что, став свидетелем чего-то очень-очень личного, и зная, как важна для него игрушка, надо было, не дав повода к обиде, ретироваться незаметно. Так я и сделала. Разумеется, никогда эту историю никому не рассказывала. Отчасти потому, что странно уж очень, отчасти потому, что приятель всё-таки.

А месяца через два Мишка исчез. Что случилось, куда он пропал, так и не узнали. Но ни в школе, ни в интернате, вообще нигде он больше не появился. Взрослые говорили, будто его украли цыгане или ещё кто. Был большой переполох, пересуды, долгие поиски, но время прошло. А у меня в памяти остался этот случай с игрушкой.

Что я ничего тогда не поняла, не правда. Мишка был сиротой и парнем очень добрым. Он делился всем, чем мог, а покуда выглядел чуть старше, то и защищал не раз. Казалось, его особенная чувствительность что ли, которую я в нём замечала, и то, что у него никогда не было близкого человека, объясняли привязанность к обыкновенной на первый взгляд игрушке.

Случившееся помогло по-особому ощутить, какие это чудо и радость, что у меня есть папа и мама, которые могут просто так, однажды вечером рассказать сказку. А я могу в любую минуту слышать их голоса. Думаю, мой приятель из детства в тряпичном медвежонке видел себя самого. И рассказывал сказку себе. Потому что никто, никогда не рассказывал ему. Как Михе пришла в голову такая мысль, теперь не узнать. Какой-то случай. Но ясно, что случай этот был настоящим спасением, отдушиной в его одинокой жизни. А может и правда — молитвой. Я вспоминаю Миху. Всегда с горечью и благодарностью одновременно. И живу с тех пор, понимая, как чертовски счастлива просто потому, что мне рассказывали сказки.

ЗДРАСЬТЕ

Карась всё больше и больше становился копчёным. Спорить с очевидным было бы глупо. Я не ем копчёную рыбу. Только видел, как едят другие.

Чешуя на его боках свисала клочьями, напоминая пряди коры эвкалипта, хвост странно изогнулся, а голова топорщилась будто череп динозавра обтянутый тёмной-тёмной иссушенной кожей. Но мудрый взгляд карих глаз выдавал недюжинный интеллект. Карась, не разевая рта, произнёс на испанском:

— Здрасьте.

Ничуть не страдая избытком вежливости, а уж желанием болтать с кареглазой рыбёшкой и подавно, я всё же хотел ответить. И не смог. Только просипел что-то нечленораздельное. Неучтивость вполне простительная. Висеть вниз головой со связанными руками и ногами, когда голова переполнена собственной кровью, как горшок кипящей кашей, и вот-вот лопнет, при этом пытаться говорить — не самый подходящий момент для этикета.

Карась кажется это понял. Чуть вскинул правую бровь, кивнул, мотнул хвостом и медленно поплыл в сторону. Я следил за ним, пока мутный, красный туман не переполнил всё вокруг. Тут сознание пронзили здравые мысли: «Почему он плавает в воздухе, а говорит на чужом языке?»

Четыре зелёных муравья спутали карты. Они высунули мохнатые головы из багрового марева нереальности и хором закричали:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Прозвучало это так язвительно, что у меня наконец хватило сил ответить тусклым и скучным голосом:

— Здрасьте.

Карась пожал плечами, но так и не улыбнулся.

СМИРЕНИЕ

Буквально за пять минут до полудня стало заметно, что изгиб штатива напольной лампы чрезвычайно угодлив. Иначе не скажешь. Она так поклонилась «всем туловищем», что я слегка опешил. Даже попытался выразиться иначе. Подобострастен? Услужлив? Нет. Именно угодлив. Более того, показалось, что вот-вот из-за него выглянет «худенькая женщина с длинным подбородком». А затем послышится: «Миша! Друг детства! Откуда ты взялся!»

Действительно, откуда?! Откуда в обыкновенной никелированной железяке столько «съёженности», «сгорбленности», «съуженности»? Будто кто-то только что признался ей: «…милый мой, поднимай выше. Я уже до тайного дослужился. Две звезды имею». Чеховщина какая-то…

А точное время врезалось в память лишь потому, что зазвенел таймер на кухонной плите. Каша готова. С трудом, признаюсь, оторвав заворожённый взгляд от лампы, отправился перемешивать обеденное варево, добавлять соль и оливковое масло. Шёпотом лёгким эхо шагов отдалось от коридорных стен, прошуршало через гостиную и послушно затихло у плиты. Мысли о странном впечатлении уступили яркому, настойчивому запаху варёного гороха и, наконец, переключились к воспоминаниям о рецепте.

Вынул бутылку масла, стал лить в столовую ложку.

А оно льётся… угодливо. Да какого лешего! Нет чтоб медленно или тонкой струйкой. Уж, бог с ним, пусть маслянисто, ласково. Нет! Угодливо льётся масло. Рука невольно дёрнулась, и я прекратил безобразие. Снова наклонил бутылку. То же самое. Поблёскивает, хихикает, словно китаец. Переполнило ложку, закапало в кашу. И тут не настойчиво вовсе, не поспешно или как-нибудь ещё. Угодливо закапало.

Ну всё, хватит. Прихватил щепотку соли и всыпал в кастрюлю. Белые кристаллы полетели так равнодушно, так прямолинейно и безразлично, будто и не слыхали о моём наваждении. Стало чуточку обидно. Приподнял другую щепотку и аккуратно-аккуратно начал сыпать обратно в солонку. Получилось! Всё встало на свои места. Соль явно одумалась и приобрела лёгкий оттенок внимания, затем умиления, а последние крупинки упали, вот ругайте меня, угодливо…

Смирился. Стал перемешивать кашу. В поведении ложки что-то не понравилось мне. Звук. Скрежетание со дна кастрюли. Резковатое. Тревожное. Предупреждающее, как зубы у собаки, которые та показывает, намереваясь укусить. И вспомнил, что по старой ирландской традиции в это время суток кашу ни в коем случае нельзя мешать по часовой стрелке. Начал крутить ложкой в обратном направлении. Звук поменялся. Стал глухим и… да. Угодливым.

И вот что вы себе думаете? Просто так я тут фантазирую? От нечего делать записываю любопытные словечки? Вовсе нет! Прошло несколько минут. А перед глазами ни с того, ни с сего проплыли угодливый изгиб лампы, послушное, как кошка, эхо шагов, угодливое масло, угодливая соль, угодливый скрежет… Может я просто ошалел? Что это? Наваждение? Сумасшествие? Фокус какой-то?

Медленно-медленно, от греха подальше, положил ложку. Отошёл от плиты и сел. Замер.

Сижу. Не знаю, что делать. Но всё яснее и яснее зреет ощущение, что сижу странно. Неуверенно. Угодливо как-то…

ХОРОШАЯ ПРИВЫЧКА — ЕДИНСТВЕННАЯ

Наученный горьким опытом, Яков никогда больше не попадается на удочку глупых желаний. Ни за что.

Кто решится ни с того, ни с сего уже на третий день покинуть Флоренцию или Сан-Марино? Какой сумасшедший, лёжа на бескрайнем каталонском пляже, поднимется без повода, отряхнёт с себя золотой песок, запакует вещи и поспешит в аэропорт? Зачем, любуясь на изумительно горячий Пенсильванский закат, вдруг отворачиваться и запираться в номере гостиницы, чтобы на утро убраться из города?

Яша делает это. Регулярно. И вовсе не затем, чтобы его прозвали сумасшедшим.

Он твёрдо знает, что самый коварный и разрушительный враг всякого удовольствия — привычка. Любуясь алой зарёй, задержитесь на лишнюю секунду, пройдитесь повторно по любимым улочкам Рима, вернитесь вновь на берег Женевского озера… Всё. Конец вашим впечатлениям. Один. Один только лишний повторный шаг и ядовитая муть привычки тут же хлынет по венам. Её отрава убьёт ощущение новизны, задушит очарование свежести, истребит естественный, откровенный интерес к окружающему.

С Яшей такое бывало. В молодости, повинуясь бремени воспитания, он любил возвращаться. В те города, те парки, на тот самый берег моря, домой…

И всё потерял. Всё приелось. «Приелось»! Есть ли на белом свете слово более гадкое, чем это.

Яша научился отворачиваться от прекрасного, чтоб сохранить его. Незыблемое правило. Закон восприятия. Что такое привыкание, одному богу известно! Но загадочный демон человеческой психики не выдерживает повторов. Он чувствует их, терпит не долгое время и — бах! — включает режим скуки и равнодушия. Представьте всю глубину отчаяния, когда чарующие виды Вандомской площади, Руанского собора, Сицилийских долин и небоскрёбов Нью-Йорка вдруг теряют свой блеск, восторг и перестают волновать потаённые струны души.

А восхищение, только что ласкавшее взор, уже горчит, как дым пересохшей гаванской сигары… Ужасно!

Наученный опытом, Яша не попадается на удочку обыденности. И знает только один способ делать это. Он — в пути. С отчаянием глядя на людей, которые пренебрегают правилом. Сочувствуя каждому, кто, поддавшись желанию любоваться, не смог вовремя отвести взгляд и бежать, без оглядки бежать прочь. Глупцы! Порой Яше хочется кричать: «Берегитесь! Жизнь дарит вам яркие бриллианты впечатлений, а вы бросаете, топчете их в грязь собственной рутины. Опомнитесь!»

Он осторожен. Всякий раз, как только мелодия вдохновения наполняет его сердце, отворачивается, закрывает глаза, уходит, убегает, прячется. И первые, яркие, самые сочные ощущения прекрасного навсегда остаются с ним. Порой, как нежная грусть, иногда, как лёгкое сожаление. Но всегда, как новый, бесценный экспонат в коллекции истинных удовольствий.

Яша понимает толк в жизни. Его единственная привычка — не иметь никаких привычек.

И он счастлив.

УТРО

Это утро переполнилось солнечным светом. Ярким, ослепительным, жадным. Его лучи рассыпались, разлетелись рыжими брызгами, мельтеша тут и там, вздрагивая, подпрыгивая, смеясь. Вся листва испачкалась в радужных блёстках, будто шмель в пыльце.

Как июльский полдень окунает в поля ромашек своё горячее, раскрасневшееся лицо и с наслаждением вдыхает аромат цветов, так осеннее утро обнимает золотыми ладонями землю и возвращает ей багряный запах тепла.

Тропинка выгнула пыльную спину по откосу жёлтого холма, стремясь к реке. А та в серебре своего зеркала утопила глубину просветлевшего неба, облака, дымку сизого тумана…

Ночная прохлада медленно уползла в хвойные заросли, укрылась лапами ветвей и свернулась, словно испуганный ёжик, в плотный тёмный клубок, ощетинившись иглами елей.

Но солнце и лес уже звенят! Щекочут слух восторженным попискиванием синиц, мягким стрёкотом отогревшихся в траве кузнечиков и высокими, невыразимо тонкими нотами капель росы восклицают, выкрикивают своё искреннее восхищение. Чем?

Алыми красками рассвета. Просторами ленивых полей. Бирюзой, сгустившейся между краем земли и неба… Да, быть может, и самой жизнью.

ЧТО ОСТАЁТСЯ, КОГДА ДОГОРАЕТ СВЕЧА?

Хороший вопрос

Яша гордился своей мечтой. Это происходит далеко не с каждым. Сначала она у него появилась. Потом была. Потом оставалась. Затем стала важна сама по себе. И вот, теперь он гордился тем, что она у него есть. А значит — не сбылась.

Не заморачивайтесь. Всё просто. Ему с детства хотелось смотреть на звёзды. Но это желание, понятное дело, мечтой не назовешь. Что тут сложного? Дождись ночи, выйди из дома и смотри. Или не выходи — можно прямо с балкона. Или из окна.

Но Яша был любознателен и придумал настоящую мечту: посмотреть на звезды в телескоп. Покуда времена его детства, юности и даже зрелости были давние, никаких телескопов в округе и в помине не водилось. Нет, пора была не настолько давняя, конечно, чтобы этот прибор ещё не изобрели, а всем думалось, будто мир катается на черепахе. Нет. Про мир было известно, планеты там всякие открыты, галактики посчитаны — всё путём. Но вот телескопа у Яши не было.

Ещё совсем мальцом он попытался его смастерить с помощью отцовских рук, картонной трубы и двух, чудом где-то свинченных, линз, но ничего не вышло. Не только звёзд, — даже медведей с картины Шишкина на противоположной стенке комнаты было не видать. Скорее всего подвел какой-то сбой в чертежах, выуженных со страниц «Юного техника». А годики шли.

В пятом классе Яша выменял здоровенное стекло от корабельного иллюминатора и принялся за его шлифовку. По легенде таким же макаром какой-то юнец смастерил астрономический прибор, получая в письмах инструкции от знаменитого астронома. Легенда оказалась сказкой, стекло треснуло, а мечта продолжала оставаться жива-здорова. Ничего ей не сделалось и в то время, когда взрослый Яша переехал в город и уже мог в любой момент отправиться в планетарий и глянуть там в большущий телескоп. Но он не хотел.

Когда миновало тридцать, Яша понял, что у него в руках не что-нибудь, а чудесная, давняя и не реализованная мечта, с которой он свыкся и расставаться жалко. Да и зачем? Этих звезд, вон, на картинках, пруд пруди. Любуйся, какими хочешь. А мечта — она единственная. Такую второй раз не найти. Яша ценил то, что практически вырос с ней вместе, почти с пелёнок её знал и любил. И стал гордиться. Ни у кого такой нет.

Но не доглядел. Забылся, или по другому какому случаю, а оказался наш герой однажды у самого настоящего телескопа, полночи рассматривал в узенький окуляр и кольца Сатурна, и спутники Юпитера, и красноватый Марс, и загадочную спираль Андромеды, и звёзды, звёзды, звёзды. И все они, вправду, такие интересные, таинственные…

На утро Яша проснулся. Всё вспомнил и понял, что стал несчастным. Мечту он потерял. То есть реализовал. Свершил, ну, или как бы это не называлось, только теперь её не было. Всем мечта хороша, но оставаться сама собой не может, если уже случилась. Пшик! — и нет. Он затосковал. Как будто потерял лучшего друга. И было б здорово, если у этой истории появился счастливый конец. Но нет. Сделанного не вернёшь. Напакостил — можешь извиниться, разбил — склеить, упал — встать. А вот с мечтой такого не получается. Сбылась — значит навсегда.

Яша и теперь смотрит на звезды в полном одиночестве. Без неё. Времени найти другую у него уже не осталось.

ВСТРЕЧА

Невысокого роста, блондинка, в клетчатой блузке. Джинсы короткие, едва по щиколотку, с дырочкой на левой коленке и красные кеды.

Алексей увидел её в окне, когда трамвай замедлил ход. Мелькнула мысль: «На вид — девчушка». А не смог оторвать глаз. Его охватило внезапное, совершенно необъяснимое волнение: «Что если ждёт следующий? — ноги сами понесли. — «Выскочу. Успею…»

Застыл у выхода, продолжая смотреть на девушку через мутное стекло. Трамвай тихонько лязгнул, остановился. Незнакомка вместе с другими пассажирами вошла через среднюю дверь. Не отрывая взгляда, он бочком-бочком протиснулся навстречу.

И тут, уже в проходе, будто почувствовала настойчивое, откровенное внимание, она посмотрела на него. Свет, тёплый свет голубых глаз поразил Алексея. Не совладав с собой, он смущённо заморгал и уставился куда-то в пол. Но сразу пожалел: «Надо было просто улыбнуться. Приветливо кивнуть?»

Девушка отвела взгляд. Выражение лица её не изменилось, но в уголки губ закралась тень улыбки. Алексей снова поднял глаза. Она уже отвернулась и, опустив руку в сумочку, искала там что-то. Потом вынула монеты и вручила подоспевшей контролёрше. Дородная дама в причёске «аля-гоп» ссыпала мелочь в кожаный кошелёк, оторвала из рулончика, привязанного резинкой над её необъятным бюстом, билет и протянула девушке.

Мысли Алексея забегали, как букашки, засуетились. Он заметил, что ладонь правой руки, которой сжимал пластиковый поручень, сильно вспотела, а сердце застучало так, что наверно услышал рядом стоящий гражданин в сером пальто, который озабоченно покосился и сделал шаг в сторону.

Двери захлопнулись, трамвай дёрнулся и поехал. Между ними осталась стоять контролёрша, которая почему-то сурово глянула на Алексея и осуждающе вздохнула. Он невольно сделал виноватое выражение лица, но тут же спохватился: «Когда будет выходить, что делать? Пойти следом? Окликнуть?»

Покрепче сжав свой потрёпанный студенческий портфель, юноша чуть наклонился вперёд и из-за плеча дородной тётеньки опять посмотрел на девушку. И… не успел увернуться от её взгляда. Теперь в огромных голубых глазах светилось любопытство пополам с лёгкой насмешкой. Оба резко повернули головы и уставились в окно.

Перед остановкой девушка направилась обратно к двери, через которую вошла. Заметив это, ничего не придумав, и особо не соображая, Алексей быстро перешёл к соседней и стал ждать, когда трамвай остановится. Как только створка дёрнулась в сторону, протиснулся в щель, и кинулся к середине вагона. Под ногами щёлкнула об асфальт и покатилась пуговица, сорвавшаяся с полы куртки, но он не обратил внимания.

Первым, откуда ни возьмись, вышел тот самый гражданин в сером. Снова странно покосился и снова шагнул в сторону. На ступеньке стояла она. Алексей протянул руку. Смотрел не отрываясь. Ему ужасно захотелось вдохнуть запах её волос и что-то прошептать, но не посмел. Стоял и протягивал руку. Которая, кажется, чуточку дрожала.

Она протянула руку в ответ и сделала шаг. Теперь оба оказались на платформе. Рядом.

— Вы пожалуйста не подумайте, — сумбурно промямлил он, кашлянул, и закончил уверенно, — что я тут всех встречаю на остановке. Нет. Только вас.»

Девушка улыбнулась.

— Спасибо. Откуда такая честь?

— Вы мне понравились, — откровенно признался Алексей.

— Вот как?

— Да.

— Спасибо, — повторила она. — Приятно.

И всё ещё держала свою ладонь в его. Медленно отняла руку, кивая:

— До свидания.

— До свидания.

Он не знал, что сказать. Дыхание перехватило, сердце словно остановилось. Девушка повернулась и…

Алексей смотрел, как она удаляется. Уверенной походкой, слегка приподнимаясь на пятках на каждом шагу. Клетчатая блузка. Джинсы с дырочкой. Красные кеды.

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ ЖАНР

«А в письмах вы казались стройнее»

О. Арефьева

Письма раздавал дневальный. Кажется, его звали Серёга. А может Витька. Дородный увалень из Новосибирска. Неспешно проходя по казарме и озабоченно щурясь на строчки адресов, он ленивым бесцветным голосом выкрикивал фамилии счастливчиков.

Письма! От родных, друзей, девчонок… Кому как везло. Несмотря на деланное спокойствие, ждали мы этих писем с жадностью. Переживали все. И те, кто получал, и те, кто нет.

Год на дворе стоял давний. Интернет, айфон и соцсети ещё и носа не показывали на горизонте. А мы, рядовые салаги-бойцы Советской Армии, служили в неведомых краях и мечтали о трёх вещах: сладко поесть, крепко поспать и получить весточку из дома. Сейчас, вспоминая прошедшее, надо признать, что удовольствие от чтения почты ничуть не уступало первым двум пожеланиям. Для меня, во всяком случае.

Письма! Думаю, стоило пожить в ту эпоху, когда они казались, да что там казались, — были! — настоящей ценностью.

В одном из них мой приятель написал: «Никогда не возвращайся туда, где было хорошо». Совершенно вылетело из головы, по какому поводу он разразился такой глубокомысленной фразой, но прошедшие десятилетия не стёрли её из памяти. Как и счастливый момент, когда я выхватил конверт из рук Витьки (а может Серёги), аккуратно надорвал, вынул тетрадный листок и стал читать. Сейчас это кажется не важным, но в те далёкие, чуть не сказал древние, времена эмоция от прочитанного следовала строго за эмоцией томительного ожидания. А это, доложу я вам, совсем не то, что пялиться на экранчик с эсэмэсками. Это — ого-го какое было ожидание!

Как человек, который в первом классе начальной школы писал пером и знает, что такое чернильница-непроливашка, хочу воспротивиться совету друга и вспомнить время писем — то самое «хорошо», в которое вернуться, и правда, уже не получится. А время было удивительное.

Как-то на заре нового века в одном из московских двориков я отыскал книжную лавку. Почти антикварную. Крохотные комнатки были до потолка забиты изданиями и старинными, и новыми. В руки (по воле случая, а может быть и нет) попался том переписки В. А. Жуковского. Я начал читать и… утонул. Просто канул, растворился во времени, чувствах, выражениях, изысканном слоге. Как всякий неотёсанный провинциал, попадая в такие места, я обладаю счастливым даром — открываю для себя что-то совершенно новое, необычное. Не потому, разумеется, что способный, а потому лишь, что в молодости был плохо учен и многое пропустил мимо ушей.

Но эта книга! Выражаясь грамотно, её надо называть вершиной искусства эпистолярного жанра. Без сомнений. И пусть смысл слова «эпистолярный» мне ещё не был знаком в тот момент, но я читал строку за строкой, страницу за страницей и не мог, прям душевно не мог оторваться.

Боже ж ты мой, как изумительно выражена вся глубина, всё напряжение, нежная истома чувств и мыслей в его строках. О слоге автора не сказать лучше, чем это сделала в мемуарах дочь одного из друзей Василия Андреевича:

«Одна черта в разговоре Жуковского была особенно пленительна. Он, бывало, смеется хорошим, ребяческим смехом, не только шутит, но балагурит, и вдруг, неожиданно, все это шутовство переходит в нравоучительный пример, в высокую мысль, в глубоко-грустное замечание…»

Слова эти — суть эпистолярного жанра в период расцвета. Как тонко, скользяще, искусно вливает автор думы свои в послание родным, любимым, друзьям. Как искренне каждое слово, как значительно в глубине. И как плавно, что поражает и восхищает более всего, льются фразы, сплетаясь в бархатную ткань повествования… Блеск! Жванецкий, помнится шутил: «Ах, что толкового, казалось, можно было написать в те времена — пером да при свечах?! Ну, разве ж только «Евгения Онегина».

Взгляните на несколько цитат, которые приведу ниже, не допуская и мысли выразить своими словами содержание, а тем более настроение писем Василия Андреевича (начало, извольте помнить, благословенного XIX века):

Обращение:

«Милая душа моя, уж это и для меня самого непостижимо, как мог я так долго не писать вам, как могли вы так долго сносить мое молчание и не кинуть бранного слова».

О переводе Гомера с немецкого:

«…это дает мне полную свободу угадывать поэтическим чутьем то, что лежит передо мною в немецких безжизненных каракульках, это дает моему переводу характер творчества, имея всю материальную сущность стиха: смысл и порядок слов; я в самом себе должен находить его поэтическую сущность, то именно, что непереводимо, что надобно создать самому, чего нельзя взять из оригинала. Кажется, что здесь мое чутье меня не обмануло».

Из письма Пушкину 1 июня 1824 года:

«Ты уверяешь меня, Сверчок моего сердца, что писал ко мне, писал и писал — но я не получал, не получал и не получал твоих писем. Итак, бог судья тому, кто наслаждался ими. На последнее и единственное твое письмо буду отвечать двумя словами, ибо тремя некогда».

И так далее, и так далее. Там, в маленькой зале книжного магазина, не смея оторваться от наслаждения чтением, я чувствовал себя младенцем, тихо плывущим в заботливой колыбели, которую качали ласковые волны умного, роскошного и удивительно мелодичного русского, истинно русского языка, какого не сыщешь ныне, не услышишь в нашей речи. Тем более не прочтешь в том первозданном письменном виде, который уж канул в Лету.

СКАЗОЧНОЕ УТРО

Застать рассвет в это время года — большая редкость. Я конечно же не о том, чтобы проснуться вовремя. Нет. Я о погоде. Начало зимы — не лучшее из её настроений. Если хотите объяснить кому-нибудь смысл слова «хмурый», просто ткните пальцем за окно. Лучше не скажешь.

Но! На то и «табак, чтобы мошки чихали». Для того и декабрь, чтобы один его денёк, одно хотя бы утро (!), а удались на славу.

Подморозило. Небо просветлело и случился розовый-розовый восход. Тут и спать грех.

Поднимаюсь сам и бужу внучку. «Топ-топ-топ». Бегом на кухню! Дрова в печку «бух!», спичкой «чирк!», дверкой «хлоп!» И вот уже огонь весело гудит и пляшет под плитой. В чайнике плещется колодезная вода, ходики бойко бьют такт, окна до краёв залиты невозможно ярким, сочным, как абхазский персик, светом и… есть минута утренней тишины.

Мы кутаемся в одеяла по самые уши и устраиваемся на диване.

— Деда! Сегодня про Винни-Пуха?

— Про него.

Девчушка моя прям расплывается в улыбке.

Я пристраиваю очки на нос и открываю сказку…

«Сначала он подумал так: «Это жжжжж неспроста. Зря никто жужжать не станет…

Вот он влез ещё немножечко повыше…

«ТРРАХ!»

…Пух выкарабкался из тернового куста.

— Доброе утро, Кристофер Робин!

— Доброе утро, Пух!

— Интересно, а нет ли у тебя случайно воздушного шара?

— Что-о-о?

— Мёд! — повторил Пух.

И вопрос был решён.

…я тучка, тучка, тучка…

— А ему не было больно, когда я попал в него из ружья?

— Ни капельки.

Я захлапываю книжку и пальцем щёлкаю внучку по носу.

— Ага?

— Ага-а! — смеётся она, хитро щурится и с головой ныряет под одеяло.

Оттуда доносится глухое:

— Я тучка, тучка, тучка…

Мы смеёмся в голос.

Крышка начинает подпрыгивать и звякать, а сумасшедший пар фыркает и урчит. Чайник закипел. Да так вежливо, так учтиво, что оставил нам время дочитать. На душе спокойно, тихо. Теперь мята, мёд и завтрак…

Начинается новый день. Приятный, вкусный и чуть-чуть сказочный.

ЗЛОСЧАСТНАЯ МОРОЖЕНКА

«Чем яснее вы понимаете свои чувства,

тем больше любите жизнь»

Бенедикт Спиноза

Для нас, людей, живущих яркими впечатлениями, второй месяц каждой осени идеален для завершения прогулок по альпийским озерам. На старинном судёнышке с красными, как утиные лапы, гребными колесами, да под мерное дыхание парового котла я путешествовал по Люцернскому озеру от одного уютного города к другому… такому же.

На очереди Флюэлен — богемное местечко. Заезжие знаменитости, судя по описанию туристических брошюр, толпятся здесь сотнями. Правда, не сегодня. Всё тихо, мило, спокойно.

Часом позже, неспешно обойдя узкие улочки, пересчитав ласточек на проводах и выслушав звон церковного колокола, я вернулся на пристань, ждать следующего парохода. Он, кстати, уже виднелся неподалёку.

И вот тут, лениво блуждая, мой взгляд упал на вывеску с надписью: «Мороженое». Благодаря жаркому дню, запах клубнично-ванильной прохлады показался совершенно неотразим. Хотя, признаться, обожаю это угощение всегда. Мы, люди тонкой душевной организации, любим мороженое.

Сглотнув слюнки, я приобрёл огромный вафельный рожок, полный ароматного лакомства. И уже начал «ням-ням»…

Но!

Не успела душа воскликнуть: «Perfekto!», ранее упомянутый кораблик причалил к берегу и начал издавать призывные стоны.

Это означало: всем на борт!

Я нервно поморщился: ледяное угощение (о, ужас!) не лишилось ещё и половины той горки, что возвышалась над краем стаканчика. Обида переполнила грудь.

Швейцария — страна порядка! — по правилам на пароход не принято заходить с мороженым. Мы, люди тонкой эмоциональной организации уважаем правила хорошего тона.

Алчно вцепившись зубами в лакомство и пытаясь откусить побольше, как хомяк, что запасает на зиму дюжину лишних орехов, я торопился как мог. Но мороженка упорно не хотела доедаться, а посадка подходила к концу. Меня рвали противоречивые чувства, которым не позавидовал бы и англичанин: «Ice cream, or not to be!» В этом трагедия эмоциональных людей — мы склонны к переживаниям.

Что делать? Необходимость плыть обрела союзника — нежелание остаться, и я с грустью поплелся к мусорной корзине. Не представляете, каково это — расставаться с только что обретённым сокровищем. Терзаемый сомнением, я наверное аж по самый локоть опустил руку в мусорку, всё не решаясь разжать пальцы…

Наконец, содержимое вафельного стаканчика кануло в бездну пластикового пакета.

Превозмогая горечь утраты, я покинул пристань последним.

Минуту спустя освещенные осенним солнцем живописные берега уже баюкали взор. Наблюдая гладь озера, что мягко резала мир на половины, отражая одну в другой, печаль о потере стихала. Душевная рана затягивалась.

Но! Это был не мой день.

Вдруг. Без малейшего скрипа, словно в преисподнюю, отворилась дверь салона. Так безмолвно входит только злодейка-судьба с очередным сюрпризом. Точно. На палубу явился божий одуванчик в образе милой старушки (да старушенции просто, чего греха таить!) с кошелкой в одной руке и… огромным, свежим, чудесным, ароматным (один в один, как тот с которым я расстался) вафельным рожком мороженого в другой…

Дыхание прервалось, разум помутился, а я захлебнулся слюной зависти. Моя тонкая душевная организация разбилась вдребезги. Остальное происходило, как в бреду.

Катастрофа развивалась стремительно. Чёртова старуха примостилась напротив (!), поднесла (не раздумывая!) мороженое ко рту, игриво причмокнула губами и небрежно скинула костлявым пальцем бумажный фантик….

Тот плавно пал к её ногам. А бабка вцепилась в клубничное желе кривыми жёлтыми зубами. Надеюсь последними, пожелал я сгоряча!

А как?! Вскипела обида! Кажется, именно тогда у меня задергался левый глаз и сделалось положительно нехорошо.

Мир помутнел, и в пелене исчезающей реальности слышался лишь оглушительный звук жующих (надеюсь, что вставных) челюстей бабки, виделся торжествующий взгляд её (надеюсь, обутых в линзы самого неприличного размера) глаз и доносился презрительный хохот толпы на совершенно незнакомых мне языках.

Один только, вполне справедливый, хотя совершенно излишний вопрос успел нечаянно задеть край моего затуманенного любопытства:

«Где?! Где, леший её задери, эта контрабандистка прятала злосчастную мороженку, поднимаясь на борт?!»

И… окончательно переполненный эмоциями осеннего дня, я чуть не потерял сознание.

НАСЛАЖДЕНИЕ

«Извольте к столу, вскипело!»

Михаил Жванецкий

О, да!

В горячей,

мерцающей глубине

царского бульона, насыщенного

зерном фламандской соли и ароматом тмина,

бок о бок теснятся ломтики стерляжьего филе и ждут…

Невесомое тепло приподнимает нотки розмарина, а перчик цепко скручивает карусель запахов, перемешивает их и провожает на язык маслянистое блаженство янтарного отвара.

Журчание фонтана вперемежку с обмороками колокольного звона влекут удовольствие к экстазу. Шёпот соседей отдает слабой кислотцой, удачно подмешивая её остроту в корку ржаного хлеба и хрупкую белизну ситцевой салфетки.

Приглушённая сладость пряного амбре благословляет покорные плечи деревянной столешницы, укрепляя верность содеянному.

И как только в объятиях восторга тает урчание сытого желудка,

грехи этого мира отступают за грань реальности,

оставляя в душе букет разноцветных чувств,

которые впитываются в тело и память,

чтобы навсегда составить часть

давнего пророчества

об истинном

наслаждении

жизнью…

УТРО ПО-ЖЕНСКИ

Забрезжило.

Зазвенел.

Зевнула, ругнулась, дотянулась, выключила, задремала.

Очнулась, проснулась, потянулась, открыла, прищурилась, разглядела, ужаснулась, выпучила, охнула…

Опоздала!

Перепугалась, вскочила, натянула, застегнула, повязала, застелила, поставила, вскипятила, сполоснула, переодела, поправила, намазала, куснула, плеснула, хлебнула, обулась, хлопнула, выскочила.

Нажала, ждала-ждала-ждала…

Не пришёл!

Топнула, выдохнула, развернулась, заторопилась, поскользнулась, удержалась, спустилась, огляделась, присмотрелась, увидала…

Стоит!

Побежала, поспешила, задохнулась, замахала, закричала… опоздала.

Сматерилась, кинулась, поскакала, понеслась, полетела…

Догнала!

Подпрыгнула, схватилась, уцепилась, повисла… поехала.

Фух!

ПРИВЫЧКА ЖИТЬ

Глупость — мера возраста. И пока её много — ты молод. Молод и веришь, что всё по плечу.

Вовка был из таких. Что вы хотите в семнадцать?! Самое время.

Поступил на биофак и после первого курса отправился на практику собирать гербарий. Чтобы отыскать нужную флору, которая должна была стать предметом его научного интереса, облюбовал северный берег озера Тургояк — высоченные, отвесные скалы. Там, в расщелинах, прятались редкие экземпляры Alchemilla vulgaris.

Забираться на эти скалы оказалось делом не очень сложным. Несмотря на почти отвесную крутизну, камни имели множество выступов и трещин. Смущало только, что каждый подъём — билет в один конец. Обратной дороги нет. Приходилось вылезать на самую вершину и топать по поляне до ближайшего лога, чтобы спуститься.

Утром третьего дня, когда солнце ещё только начинало припекать, Вовка искупался в отчаянно ледяной воде, присмотрел новую скалу и, перекинув через плечо тесёмку пакета, полез вверх.

После того, как на уровне третьего этажа удалось отыскать два шикарных экземпляра манжетки обыкновенной, оставалось вскарабкаться ещё на такую же высоту. Но, когда ботаник преодолел расстояние, оказалось, что скала на этот раз заканчивается широким песчаным скатом. Ни влево, ни вправо хода нет. Песок — у самого края. Подтянувшись на руках, Вовка лёг на него грудью. Потом перекинул через выступ правую ногу и попытался ползти. Но тело тут же съехало обратно, и нога повисла над пропастью…

Наклон песчаной полосы между вертикалью скалы и горизонталью поляны, что располагалась буквально в двух метрах, был небольшой, но взобраться по нему, не рискуя скатиться и рухнуть вниз, казалось невозможным.

Кое-как нащупав выступ, Вовка испытал облегчение почище оргазма и застыл, щекой, руками и грудью прижавшись к горячему песку. Поднимать ногу, да что там, и пошевелиться было чертовски опасно. Съедешь по насыпи как по льду и… И всё. Каюк. Лететь метров двадцать.

Тем временем солнце продолжало пригревать по-особому ласково. И весело кружили в небе ласточки. Таком безоблачном, что на синеву больно смотреть. Вовка зажмурился, медленно-медленно вытер пот со лба и подумал о том, что ему чертовски хочется жить.

Животный, отвратительно вязкий, как масло, страх был тут как тут. Инстинкт подсказывал, что надо принять какое-то решение. Срочно. Пока испуг не превратился в панику.

Пересилив себя, он попытался снова перекинуть ногу наверх и медленно двинуться по склону. Золотистые искорки песка поехали-потекли струйками навстречу, и Вовка почувствовал, как съезжает. Ещё раз. То же самое… Катушка.

Над обрывом.

Он попробовал разгребать песок, но тот упорно сыпался сверху.

Вовка вновь замер. И мысли оцепенели, а голова опустела. Не думалось вообще. Только шершавый и холодный язык страха уверенно лизал затылок. Как пёс.

«Ползти — нет. Спрыгнуть — нет! Влево, вправо — нет» — начали вдруг лихорадочно, как чёртики из табакерки выскакивать никчёмные варианты спасения. Рубаха прилипла к спине. А ведь ещё пять минут назад всё казалось беззаботным. И вот.

Он высвободил плечо из лямки пакета и отпустил поклажу. Звука падения слышно не было. Где-то там, у самой воды неотвратимо ждала россыпь острых обломков…

Теперь внимание заметалось неуправляемо, не подчиняясь страху. Песок! Единственный выход — ползти. Так медленно, как только получится. А если… Ну и хрен с ним.

Вовка ещё и ещё раз оглядывал песчаную полосу и, наконец, остановил взгляд на чахлом зелёном ростке с двумя хилыми листиками. Вытянув руку, как смог, нащупал сначала эти листья, потом корешок. Зацепка. Какой-никакой, а шанс.

Следующие пятнадцать минут, а может и больше, он подтягивался на этом корешке. Полностью перекинув ноги через край скалы на покатую поверхность песка. Теперь… если понесёт вниз…

Надежда Вовку не обманула. Чуть выше нашёлся ещё один крохотный кустик травы, за который можно было ухватиться. Почуяв спасение, сердце, только что замиравшее чуть не до полной остановки, теперь забилось и понеслось вскачь. Да так, что казалось пробьёт стенку груди.

Вовка, фактически повиснув на двух травинках, и еле-еле сдерживая дыхание, постепенно продвигался вверх и всё дальше от края, за которым таился смертельный обрыв.

На то, чтобы добраться до следующей травинки ушла ещё куча времени. Но эта была и крупнее и толще. А рядом ещё одна. И ещё. Глубоко запустив пальцы в песок и перехватывая траву, понял наконец, что оказался у края поляны. Всё так же, распластавшись, осторожно подтягивая одно колено за другим, выполз на ровную поверхность.

Вставать не хотелось. Сердце продолжало колотиться бешено. А в руках разлилась такая слабость, будто они окончательно онемели.

«Привычка доживать до завтра… — мелькнуло в мозгу. — Всего лишь дурацкая привычка».

Выдохнул, встал на четвереньки, перевернулся, сел.

«И почему ж я в филологи не подался?»

Вовка пришёл в себя, глянул по сторонам. Как на зло, песчаный откос спускался к краю только одной, выбранной им скалы. В других местах — вылез себе, встал и топай.

Просто не повезло.

Ботаник сплюнул, присмотрел пару выступов неподалёку и пошёл спускаться, размышляя: «До обеда успею ещё пару раз взобраться. Глядишь, и коллекция готова. А вечером рвану в город за мороженым».

ПРЕДУПРЕЖДАЮ!

Хочу предупредить вас. Да, да! Об опасности, которая может подстерегать в самый приятный момент.

Дело вот в чём. Случилось мне как-то впервые посетить один старинный город Франции. Поговаривали, что он удивительно мил. Оказалось, так и есть. Угадали?

Да, верно… Париж.

Трудно ошибиться. Мало найдется городов, о которых знаешь так много, еще не повидав. Сами судите, только приехал — сразу вспомнил, что читал и слышал: Сена, Нотр-Дам, книжные развалы, Лувр, Тюильри, Монмартр, Булонский лес… всё оживает в памяти. Многие, очень многие, от Дюма-батюшки до Франсуазы Саган, хорошо потрудились, чтобы лишить нас новизны восприятия и сделать каждое здание, каждую улицу, площадь, переулок знакомыми до мелочей. Первый раз тут, а чувствую себя как дома на кухне.

Но! Писатели, художники, режиссеры, конечно, постарались на славу и дали нам город взаймы. Вот только они не смогли заменить личных впечатлений. И, когда проводишь в Париже несколько дней, недель, месяцев, он открывается совершенно по-новому.

И чувства, личные переживания делают его Вашим городом, и только теперь вы по-настоящему понимаете, что действительно здесь оказались.

А личное? Это может быть что угодно. Предпочитаете гулять пешком и находите совершенно неприемлемым спускаться в метро? Полдня ходьбы с высоко поднятой головой и вот, усталость приводит к уютным ступеням лестницы, затененной плющом. С облегчением бросаете рюкзак, садитесь и вытягиваете ноги. Казалось бы, удовольствие — вот оно. Но так мыслить допустимо в каком-нибудь Мюнхене или Амстердаме. А тут…

Глазом не успеете моргнуть, как из ближайшего кафе явится официант и вежливо спросит: «Что Вам принести?» В этот благословенный момент отчетливо осознаешь, что оказался не где-нибудь, а именно в Париже.

Или так: идете по тротуару и замечаете, что прохожий, который спешит навстречу, вдруг извиняется. Но не за то, что толкнул плечом, а исключительно потому, что имел такую возможность. И вы снова понимаете — это может случится только здесь, в Париже.

Портье гостиницы, совершенно не глядя, будет реагировать на каждое движение, и листопад в Тюильри прошепчет осеннюю мелодию у ваших ног, а раздражение, что Де-Артаньян гремел ботфортами на бегу к Palais Royal (как можно вообще торопиться куда-то, находясь в самом красивом городе мира!) успокоит журчание Сены.

Так, шаг за шагом вы обретаете уют. И каждое мгновение, каждый вдох, каждый запах становятся Вашими. И крепнет счастливая уверенность, что Вы именно здесь — в Париже. И это восторг — видеть его. И нет ни малейшего повода умирать.

Так случилось со мной. Всем сердцем я ощутил гений места.

Но… счастье не приходит в одиночку.

Вот о чем и стараюсь предупредить!

Вдруг, как молния с небес, поразила мысль, что я ведь, — бог ты мой! — действительно в Париже, но при этом… еще не художник.

Только представьте. Поймите! Осознать, что ты в земном раю и в этот миг не быть художником — самое ужасное, самое печальное, что может произойти. Я был так расстроен, огорчен и разбит, что остаток путешествия убеждал себя, будто я художник хоть в чем-нибудь. Хоть в самом малом.

Конечно, проходит время и тяжелое воспоминание меркнет, рана затягивается. Но знайте, это разочарование терзает сильно и так долго, насколько искренне и глубоко вы вообще способны чувствовать прекрасное.

Заклинаю, не губите себя! Берегитесь попасть в Париж, осознать, что вы именно там и… не оказаться при этом художником.

ОШИБКА

Просёлочная дорога выскакивает на песчаную дюну, я резко кручу руль и… выезжаю на берег моря.

Пляж, до неприличия обнаженный отливом, растягивается на целые мили к горизонту. Как только замолкает шум мотора, пейзаж погружается в первозданную тишину. Вечерняя прохлада накрывает отмель, а в воздухе царит густой аромат морского дна. Вокруг ни души. Темнеет. Можно приступать…

Утро промелькнуло незаметно. Сонный аэропорт, кофе со вкусом картонного стаканчика, заученная улыбка стюардессы и — хоп! — я под облаками.

Под крылом стелется Европа. Моя цель — север Франции, на прибрежных равнинах которого лежит вотчина древних викингов — Нормандия.

Скрип шасси на посадочной полосе прервал дорожную дрему и превратился в шуршание тысяч ног по переходам. Их сменил многоголосый ропот толпы, ожидающей паспортного контроля, и вот уже свист весеннего ветра за окном автомобиля, а после гулкое шипение электровоза, отбывающего с вокзала Монпарнас. Поезд мчится к побережью.

Я с трепетом открываю багажник и осторожно приподнимаю пакет. Его увесистое содержимое отзывается глухим стуком. Время пришло. Оно всегда приходит. Даже самые упрямые мечты сбываются…

После обеда в окне показался вокзал Кана. Времени на то, чтобы разглядывать красоты города, не осталось. Я помчался дальше — в бюро проката авто. Смуглый парень внимательно перечитал бумаги, проверил номер заказа и сделал необходимые записи в журнале. Его попытки объяснить выгоды страхования я отмел твердым жестом обеих рук, и мы направились в гараж.

Молоденький «Пежо» рванул подо мной, как застоявшийся жеребенок. Я вильнул по узким улочкам и резко надавил на тормоз. Машина в недоумении взвизгнула и остановилась. Клочок бумаги, испещренный неразборчивыми каракулями, содержал все необходимые буквы, чтобы дать возможность навигатору найти нужное направление. Пощелкав клавишами и скормив электронике пункт назначения, я получил в ответ одобрительный писк. На экране загорелась надпись: «Bon voyage!»

Я ищу подходящее место, где можно присесть. Неподалёку тяжелая, потемневшая от времени доска надежно покоится на двух опорах, глубоко врытых в сырой, плотный песок. Одинокая птица тревожно свистит у воды и смолкает. Порывшись в кармане, достаю нож. Литая рукоять плотно ложится в ладонь. Отблеск тускнеющего заката тревожно вспыхивает на лезвии и гаснет…

Французы ужинают после восьми. Помнить о правилах — не только признак хорошего тона, но и твердая гарантия, что официант в ресторане не покрутит пальцем у виска в ответ на вашу несвоевременную просьбу подать бутылку вина и эскалоп с жареными креветками. Я строго соблюдаю правила. И выехал к трапезе заранее лишь потому, что требовалось заскочить на устричную ферму.

Хороший ужин — сочетание трех вещей: вкусная еда, приятное настроение и одежда. Первое очевидно, второе греет душу, а третье — дань этикету. Оглядев брюки и смахнув пылинку с твидового пиджака, я поправил бабочку и щелкнул начищенным до блеска штиблетом по педали газа.

Дорога не утомляла. Трасса в сторону Катантана — прямая линия, плавно огибающая древние поселения норманнов. Можно лениво рулить и вспоминать свой долгий, долгий, долгий путь к океану…

Всё дело, как вы уже догадались, в устрицах.

Мне никогда не доводилось их пробовать. Что вы смеетесь? У каждого свои недостатки. Сложные, поначалу, у нас были отношения. Если честно, — никаких. В детстве я рос с бабушкой, а она рассказывала мало. Зато часто пугала темнотой да худобой, поэтому первые сведения о ракообразных удалось выведать случайно. В возрасте не более трех лет я притащил домой ракушку, найденную на пруду и спросил, можно ли её попробовать. Бабушка замахала руками, сказала, что такую гадость едят только «хранцузы» и выбросила находку. А случай запал в душу.

Неведомо как, но родилось странное, очень твердое желание когда-нибудь оказаться тем самым хранцузом. В желаниях детства истоки будущих страстей.

Следующее знакомство состоялось на уроке биологии. Правда ассоциаций с кашей, супом или компотом, да и вообще с едой, улитки не вызвали. Так и пролетела моя молодость, оставаясь в полном неведении относительно кулинарных чудес. Что ж удивляться: о фуа-гра в те времена писали только в сказках, а лягушачья ножка изредка упоминалась в анекдотах. Но я уже знал, что «хранцузы» обожают устриц, едят их сырыми и считают деликатесом. Мой интерес начал приобретать вполне ясные очертания.

И вот, переступив порог юности, я наткнулся в бульварном романе на восхитительное и удивительно сочное описание того, как главный герой лакомился устрицами. Господи, да как же вкусно и аппетитно было рассказано! Лимон и белое вино сопровождали ужин при свечах. А дело было в Нормандии. Глотая слюну, с восторгом перечитывал эту сцену десятки раз. Как изумительно, оказывается, в самом деле попробовать нежное мясо морских обитателей. Я окончательно загорелся. И захотел. И возжелал! Но, не размениваясь на мелочи — доступные рестораны, тут же решил добраться до берега северного моря и отведать устриц прямо там. Нигде больше. Ни мгновением раньше. Детская мечта превратилась в дерзкий план. В Нормандию, боже мой, скорее в Нормандию!

Когда первые эмоции схлынули, на небосводе моего кулинарного любопытства все еще сверкала яркая звезда — заморское двустворчатое чудо. Значит, время пришло.

И вот, сегодня, наперекор расстояниям и угрозам бабушки, я мчался к мечте со скоростью сто миль в час и спешил так, что даже промахнулся мимо поворота. Настойчивый механический голос сообщил об ошибке, указал обратный путь и спустя минуту привел на скромную парковку возле пары прибрежных сараев. Отъявленный морской запах ударил в нос сразу, как я вышел из автомобиля. Бинго!

Мимо прошаркала группа высоких резиновых сапог, с утопающими в них рыбаками и охапками сетчатых мешков. Ребята приветливо кивнули. Значит, добыча где-то рядом. Дверь одного из сараев оказалась открыта, и в проеме замаячила замотанная в платок деревенского вида тётка, горстями раскладывая по коробкам какие-то странные штуковины. Ух, ты! Они.

Это были раковины заветных моллюсков. Как же все просто. Затаив дыхание, я бодро взбежал по ступеням и шагнул под своды хранилища. Боже мой, что тут творилось!

Кругом сетки, ящики, коробки, банки и корзины — каждая доверху набита устрицами. После оживленной торговли на ломаном французском и дружеских рукопожатий я выбежал обратно с огромным пакетом свежайших, долгожданных, крепко закрытых раковин. Теперь к морю.

В голове проносятся странные мысли. Неужели это конец? Неужели вот так приходит расставание с мечтой? Той самой, что лелеял многие годы, той, что появилась давным-давно и оставалась в душе с самого детства. Нет! Не может быть! Но реальность неотвратима…

Звезды сошлись. Пристроив мешок с улитками на скамье, я уселся рядом и выбрал первую — покрупнее. Вдохнув воздуха, с сердцем, что заколотилось нещадно, отмахнулся от назойливого: «такую гадость едят только…» — облизнул губы и принялся взламывать деликатес. Хранцузы, говоришь? Поглядим! Но не тут-то было. Тупое лезвие только крошило плотный как броня панцирь. Я постучал. Ковырнул. Ещё и ещё. Никак! Да где ж у нее…

Взял другую. Та же история. Попробовал колотить рукояткой — ни в какую. Огляделся в поисках более подходящего инструмента. Инстинкт подсказал искать камень. Под ногами оказался круглый осколок гранита. Пристроив на доске раковину и придерживая ее рукой, со всего маха, с отчаянием, грохнул валуном. Тот ловко скользнул мимо и… я взвыл от боли! Ах, ты ж, так раз так…

Не сдаваться. Тряся ушибленной кистью, скинул пиджак и рванул с шеи бабочку. Следующие пять минут я остервенело молотил по устричным ракушкам, выуживая из мешка одну за другой и надеясь на «слабое звено». Они не сдались. Все, как одна и носа не показали из своих убежищ. Я стучал, ковырял и колотил. Наконец, порезал палец, закусил губу и в отчаянии смахнул со лба пот.

«Черт! Черт! Черт! Точно хранцузы».

Почему мне в голову не пришло спросить о том, как они открываются. Как?! Вытащил телефон. Сигнала не было. Всё. Это конец. Судьба. Пришлось бросить камень в песок, улиток в мешок и без сил опуститься на скамью. Время ужина подошло к концу.

И буквально через секунду… я бешено захохотал. Я хохотал громко, от души, почти навзрыд. А что делать! Я чувствовал себя как отец Федор, по глупости запрыгнувший на Арарат. Дураком с алюминиевой банкой тушенки, который забыл консервный нож. Ребенком в попытке лизнуть мороженое сквозь витринное стекло. Идиот!

Тыщи километров отмахал, бабочку напялил, штиблеты начистил и на тебе — остался у разбитого корыта. То есть, не разбитого.

Ну, что вы смеетесь-то? Что смеетесь? Да, устриц в тот вечер я так и не попробовал. И пусть. В конце концов, это всего лишь повод, чтобы вернуться.

В гостиницу я катил, устало поругиваясь, усмехаясь и надеясь, что еще не все потеряно. Что может быть лучше надежды на новые приключения?

P.S. Для тех, кто не желает повторять мою ошибку, прилагаю адрес ресторана, где подают первоклассных устриц:

2, place Edmond Laquaine 50580, Portbail. Des Pecheurs.

НУ И ПУСТЬ

«Сначала приходит радость, затем

огорчение, его сменяет ликование,

а после…»

Из беседы с самим собой

Вагончик тронулся по расписанию. Как положено. Новенький, чистенький, с креслами махровыми, синими в жёлтую крапинку. А за окном понеслись поля-перелески, все в первой молодой зелени, ранне-весенней, ещё совсем салатовой.

Паренёк, высокий и худощавый, облачённый в фирменную робу служителя железной дороги, с кондукторской сумкой наперевес, начал обход пассажиров. Те шуршали купюрами, предъявляли проездные или пенсионные билеты, тихо переговариваясь. Юнец делал свою работу обстоятельно, неспешно, мальчишеской сутулостью и редкой бородёнкой напоминая дьячка, совершавшего церковный обряд.

К тому времени, как дошла очередь, я вытащил из кармана заранее приготовленную мелочь и, чтобы избавится от лишнего груза, отсчитал в ладонь кассира нужную сумму мелкими монетами.

Он, держа руку перед собой, замер. «Что такое?» — думаю. Поднял глаза и вижу, как юноша смотрит задумчиво на деньги, а сам при этом беззвучно шевелит губами. По всему — пересчитывает. И долго! Ну, уж точно на целую пару секунд дольше, чем требуется обычному человеку, чтобы произвести в голове столь не сложное арифметическое действие…

Молодёжь! Чему их там учат?! По виду — опрятный, причёсанный. А со счётом — поди-ка! — беда. И ведь не алгебра, не извлечение квадратного корня. Другой бы уж справился давно, а этот всё считает. И губами, губами шевелит, как бабка. Смех! Неприлично же. Всё равно, что мороженым капнуть на штаны и не заметить! Да-а…

Парень, наконец, удовлетворённо кивнул и, ссыпав монеты в «ридикюль», выдал билет. И двинулся дальше.

А я всё злорадствовал. Вот неучи. Как они нынче живут? Интернеты их сгубили. Понемногу обо всём слышат, а элементарным вещам не обучены. Посиди-ка, пацан, в первом классе над таблицей умножения, как нас заставляли, да вызубри от сих до сих вроде «отче наш», так оно бы и…

…и тут поймал удивлённые взгляды соседей. Некоторые улыбались. Оказалось, что бухчу всю эту чепуху вслух. Дай бог, не громко.

Фу ты, неудобно как!

Я тут же забыл про парня с его нескладной арифметикой и, сам собой пристыжённый, поджав губы, отвернулся.

Поезд набирал скорость. Зелёная весенняя пелена за окном неслась всё быстрее и быстрее. Глаза уже не различали отдельных деталей. Утомлённый мерцанием красок, я усмехнулся происшедшему и мирно заснул.

ГОРЧИНКА

Что это с ним? И чашку поставил на самый край стола, и уголок салфетки примят.

Жан явно нервничает. И торопится. Судя по рисунку, который остался на поверхности пены, за кофе следил невнимательно — молочная «закорючка» походит на хвост трусливого котёнка.

Так случается, когда во время приготовления макиато мысли витают неизвестно где. Момент единения кофе и молока — самый ответственный. Профессионал должен сосредоточиться на нём — как удав на кролике! — всем своим существом. А тут — зажмурился? Или отвернулся? И ведь никогда себе такого не позволял.

Пена наклонилась к самому краю, словно любопытная соседка на подоконник. Цвет обиженный, как лицо ребёнка, у которого отобрали конфету.

А это? Горячее молоко чересчур горячее. Да ещё с горчинкой. Значит, держал при комнатной температуре меньше минуты.

На боку чашки след высохшей капли. Да он с ума сошёл!

Сахар влажный. Колот крупно. И ложка слева. Нет, ну это невыносимо. Ладно ещё блюдце круглое. А то бы…

— Жан!

Тишина. Всё. Ушёл в себя. Похоже, беда. Я вчера ему битый час толковал, что блондинка обманет. Или не придёт, или опоздает так, что лучше бы вообще не приходила.

— Жан!

Наклоняюсь к самой стойке. Мешает сливки и стучит…

— Жан, черт тебя побери!

Затуманенный взгляд:

— Да. Добрый вечер.

— Какой вечер?! Ты что устроил?

— А что?

— Спрайт вместо кофе варишь, вот что. Не пришла?

Махом вылил сливки в бокал с виски. Поставил кружку. Опустил руки.

— Нет.

— Понятно. Но прекрати издеваться над кофе. Моя племянница такой готовит. Когда пьяна.

— Прости.

— К чёрту прости. Не пришла и не пришла. Не плачь.

— Я не…

Отворачивается.

— Ладно. Мишель!

— Ау?

— Подмени его. Народ распугает с таким настроением.

— Хорошо.

— Идём. Надо поговорить.

— Иду.

Садимся на кухне. Пьём. Лучший бариста в округе, а не может справится с каким-то мимолётным увлечением. Чёрт бы побрал этих женщин. Не блондинки, а дуры круглые.

— Жан, да плюнь!

Кивает. Тонкая натура. Поэтому и лучший. Я хлопаю его по плечу и ухожу. Очень надеясь завтра вернуться и выпить кофе. Без горчинки.

РИМ 99-ГО

из Яшиных дневников

Таксист — здоровенный дядька, упёршись животом в баранку, неожиданно быстро согласился на предложение. А Яша тут же огорчился, решив, что переплатил. Но в дороге они разговорились, и печаль прошла. Обсудили погоду минувшего лета и виды на предстоящую неделю. Решили, что все будет «окей» и «санни».

Итальянец рассказал о концертах классической музыки в термах Каракаллы. Потом о семи холмах, на которых стоит Рим. На Яшины сомнения в количестве холмов (хроники упоминают двенадцать) мужик так твердо (почти грозно) заявил, что их именно семь и ни разу не больше, что возражений не последовало. Удивляясь его излишней серьезности, Яша предположил, что таксистов отдельно инструктируют по теме «ландшафт» на случай, если турист заартачится или «позволит себе».

Яша прижался попой к согретым полуденным ступеням. Вся улочка — лестница, похожая на волнистый ручеек, что течёт прочь от матушки Veneto. Здесь уютно. Тихо. Прищурился на солнце. Птицы кругом. Сады рядом.

Мимо Яши, который, сжимая в ладонях стакан утреннего латте, устроился за столиком кафе, шествуют итальянцы в костюмах, бешеных галстуках и кожаных туфлях на босу ногу. Они торжественны. В прозрачном воздухе растворяется бархатный колокольный звон. Спелые итальяночки прям на ходу что-то шепчут в телефончики, торопливо постукивая каблучками. Они очаровательны. Прохожим радуется лавочник, нахваливая фрукты, а «Bongiorno!» звучит в его исполнении по-особому приветливо.

Автомобильные клаксоны заставляют Яшу вздрагивать… После них, как пляжный песок, долго не отстают от кожи мурашки. Хозяйка, высунувшись по пояс из окна, ловко бросает на веревки сырые рубашки, официанты под навесами ресторанчиков Trastevere весело напевают игривые мелодии, мороженщики открывают разноцветные палатки на склоне Капитолия. Рим оживает…

В тени зелёного сада греют бока оранжевые мандарины и пожилые итальянцы. Последние устроились на скамейках с газетами в руках. Читают. Абсолютно не шевелясь. Можно заключить пари, ни одной очаровательной блондинке в короткой юбке и на высоких каблуках не удастся привлечь их внимание. Эти поднимут глаза только если мимо пробежит Мэрилин Монро. И неодобрительно покачают головами.

Штука в том, что газеты сообщают о погоде и здоровье Папы. Старики не пользуются иными средствами доставки новостей. Чтение в парке — это образ жизни. Точнее, наслаждение ею. А еще возможность побыть одному. Вдалеке. От жены.

Piazza Navona. В лучах вечернего солнца чайки на легком крыле разносят переливы гитарных мелодий, смешанные с детским криком и увесистым ритмом контрабаса…

Диоклетианова арена бежит потертым травертиновым кольцом вокруг трех фонтанов… Шпиль египетской стелы горит, словно удивленная вершина времен… возникшая из прошлого. Символы четырех рек стыдливо прячут взгляды от архитектурного совершенства Борромини. На картинах горе-художников в центре площади летит и мечется в обжигающе красном образ испанской страсти — Кармен. И скучают постные лица голливудских киногероев.

Голуби нагло топчутся в кудрях Посейдона, на спинах морских чудищ и испуганных лошадей, рвущихся к вечному из-под брызг фонтана.

Пантеон растерянно глядит колоннами чужого фасада на площадь, которая скрыла ступени величественной лестницы, ведущей к его подножию.

Два престарелых итальянца режутся в карты за столиком кафе, и у каждого по очереди на галстук сыплется пепел сигары в тот момент, как партия завершается резким щелчком по столу и возгласом: «Astalavista!»

Закат. Яркий до невозможности и медленно угасающий розовым теплом. День уползает по граниту к вершине Испанской лестницы. Странно, что когда-то ей и не снилось то величие, которое она теперь медленно опускает к пьедесталу изящной лодочки Бернини, утонувшей в лужице воды…

Краски меркнут, а небо, в ожидании первых звезд, благоволит прекрасной погоде. Таксисты не врут. Два ряда оранжевых огней вдоль Via Sistina понесли благую весть к Santa Maria Maggiore.

Теперь ночь.

ТИШИНА

Если относиться к ней серьёзно, то сразу можно отличить одну от другой. Да-да, она всегда разная. И не зависит от национальных особенностей, местных традиций, привычек и вкусов. Вот уж какой покажется именно тебе, такая на самом деле и есть. Только, порой, отыскать её не просто. Притаится, спрячется и молчит. Пуглива до ужаса. Чуть пошевелись не так — ищи-свищи. Но я, все же, пытаюсь.

Одну, совершенно очаровательную, встретил, помнится, на белоснежном Монмартре. Странно только, что она скрывалась не под сводами нефов, не в приделе или за алтарём, а прямо в книге.

Успел в церковь к утренней службе, устроился на лавке и слушал, как местный музыкант «разогревает» орган. Он исполнял отрывки мелодий, выгоняя из пустоты металлических труб одиночество ночной прохлады. Инструмент, поскрипывал, выдыхал букеты низких и высоких нот, и голос его просыпался с каждым новым звуком, крепчал и становился ярче.

Скоро зал наполнился людьми и рядом присела крохотная японка, с огромной фотокамерой и книгой. Первую она положила под ноги, а вторую открыла и стала читать. Книжка была размером не больше самой девушки и обёрнута в таинственную угольно-черную обложку. Я невольно покосился на страницы и с удивлением (!) обнаружил там ровные столбики иероглифов. Если честно, вообще никогда не мог осознать вереницу графических картинок. А девушка читала. Читала с увлечением.

И я почувствовал, как бы выразиться… недоумение. Вот тут-то мне и явилась впервые тишина особого рода — из другого, совершенно чужого мира. Я ещё раз поглядел в книгу, чтобы полюбоваться. Она. Тишина полного непонимания. О, чертовка была необычайно хороша. Ни малейшего проблеска, ни движения, ничего. И никакого испуга. Как будто переполнена уверенностью, что мне до неё не достать. Для человека, умеющего читать на японском, в книге жили образы, звуки, события. Для меня — абсолютная тишина. Размером с полное ничто. Во всяком случае, не больше, чем содержание цифры под именем «ноль».

Я был ошарашен. И мне понравилось это чувство. Различая оттенки в музыке, плавно лившейся меж колонн, зная особенности архитектурной пластики, чувствуя настрой пришедших на мессу людей и вспоминая, как бывал тут раньше, я ничего, абсолютно ничего не ощущал поглядывая на страницы этой маленькой, черной книги. Там притаилось полное безмолвие. А японка продолжала читать. Я повернулся и, кивнув, с извинением спросил:

— О чём это?

— Стихи, — улыбнулась она. — О любви.

НЕЛЕПИЦА

В то давнее время, с которого миновал целый час, я был далеко не молод — трёх лет отроду. Возраст, сами понимаете, не шуточный — обхохочешься. И вот, решил отправиться в деревню по соседству — два дома три сосны. А путь не близкий — минута лесом, сутки поездом и трое самолётом.

Стал собираться. Честь по чести закрутил кончики усов в колечки, снял шляпу, штаны и ботинки. И лямку через плечо перекинул. Сначала через одно, потом через другое, а после и через третье… На все пуговицы застёгиваю… А их — тысяча. Три дня старался. Но через мгновение был готов.

Иду. А рюкзак-то тяжёлый, как пушинка. Устал его тащить. Надел на плечи, присел отдохнуть. Но присел не на полянке, не на скамейке, а прямо в поезд. Дай, думаю, прокачусь! Нынче поезда, как вольные птицы, летают глубоко. Нырнул паровоз в тоннель и очутился в облаках. А небо кругом голубое-голубое, как сажа в печи. Красота. Глянешь, и смех разбирает. Еду.

Но долго ли, коротко ли, а миновал год. Солнце за горизонт, дело к завтраку. Пора и честь знать. Дёрнул я за узду: вагон закукарекал словно кот и мигом остановился. И станция — та самая деревня.

Я в дверь — никак. В окно — нет. Пока ехал, вырос большой — с ноготок. Не пролезть. Что делать?

Побежал к начальнику станции. За угол по прямой вокруг аптеки. Тем временем и зима кончилась, холода наступили. Прибежал, кричу: «Выручай! Из поезда выйти никак не могу. Исхудал. Слишком большой вырос».

А кузнец не растерялся и говорит: «Помню, как-то раз…» Не успел он промолчать и — ух, ты! — подарил мне подкову. Я как надел — помолодел на три года. И стало мне восемь. А в таком возрасте — какие заботы?! Прыг в щёлку, вон из поезда и поскакал по дорожке на одной ножке. Знай себе греби веслом, да горе-печаль завязывай узлом.

Поплутал в трёх соснах, но деревню не нашёл. Ведь её никогда и не было. Зато был я, рассказчик-дурак, что плетёт сказки за пятак. Вы читайте, да не скучайте.

МОЯ ЛЮБОВЬ

Не посвящается никому

Я искала его повсюду. Я грезила о нём. Именно о нём. И это, наконец, случилось. Это произошло. Мужчина. Высокий, стройный, загорелый, тёмные длинные волосы, огненный взгляд, строгие губы, руки… Ах, какие у него руки! Сильные, мускулистые, с красивой сетью вен. Длинные пальцы, как у музыканта. Боже мой, какой мужчина!

И где?! Здесь, в Барселоне. Обожаемом мною городе. Я стояла на набережной, заворожённо смотрела на него и думала: «Как переменчива, как непредсказуема бывает судьба. Какие странные штуки она вытворяет порой и какие подарки неожиданно преподносит. Вот она, любовь. Мужчина моей мечты. Я наконец-то встретила его».

Но ничто не бывает более недосягаемо, чем мечта, которая сама летит в объятия. Моя любовь, мой суженый шёл мне навстречу, широко улыбался и…

крепко держал за руку другую мою любовь! Широкоплечего блондина с голубыми глазами, в белой блузе с открытым воротом и руками… Ах, какие руки!..

Оба, о чем-то весело болтая, прошли мимо, а я ещё долго смотрела им вслед, переполненная отчаянием.

ПЯТКИ

Встретился мне однажды зверь лесной — размером с ладонь, чёрная шкурка, острый нос с усами — да вы знаете! — крот. Испугался он и давай улепётывать.

Я — за ним! — разглядеть. Да только и двух шагов сделать не успел — сполз на траву и захохотал. Вы видели этого крота?! Видели?! Клубок чёрной шерсти несётся по поляне и… сверкает пятками! Да какими! Вот не вру ни разу. У крота, оказывается, крохотные и совершенно розовые пятки. Малюсенькие. Бежит и перебирает ими шустро-шустро — будто молоточками себе по попе колотит. Никогда ещё я не видел таких весёлых пяток.

Может быть это душа кротовая проказничала, может она щекотала эти пятки? Ох, думаю это была именно она — больше некому. А пятки сверкали вовсю… как… как пятки.

Бедолага доскакал до первой же норы и юркнул под землю. Но мне уж было не до него. Я хохотал, как сумасшедший.

ОН

11. 52. 02 p.m.

Время! В голове, словно тени, заметались опасения. Чёрт! Две минуты. Чем больше я думал, тем сильнее волновался. А таймер неумолимо отсчитывал секунду за секундой.

Поначалу всё казалось забавой. Теперь — нет. В горле замер тошнотворный комок. А если получится?! Я ведь, вот, стою тут жив-здоров. Как обычно. Но и он — тоже скоро появится. То есть, это я… Чушь какая!

11. 53. 44 p.m.

Тик-так, тик-так… Дыхание сделалось прерывистым, а сердце задергалось, словно кто-то начал колоть его иглой. Комок в горле отвердел. Остались всего лишь минуты.

Я был спокоен, когда набирал коды, спокоен, когда входил и не волновался, когда вышел. Но теперь началась бешеная паника. И как ударило: а если он?.. Глупо. Ведь он — копия. Что, если случится временной коллапс, квантовое сжатие… дыра континуума?

Это как взрыв, как шок. Удар. Не знаю что… Я лихорадочно соображал, паниковал еще больше и не мог побороть животный страх.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

11. 55. 01 p.m.

О, господи! Что делать? Пять минут и двери откроются. А вдруг — самое худшее — он убьет меня? Ведь он — это я. Но другой. Физически — совершенно другой человек. Мысли метались, как бешеные крысы на сковородке. Сумасшедшие, глупые и от этого странные, страшные… Вдруг он поступит по-своему? Обхитрит, обманет…

Что я натворил!

11. 56. 14 p.m.

Время. Время! Надо решать. Почему не подумал? Появится и… что? Станет мной? Он и так — я. Я — это он. Нет. Не может быть. Нет, нет… надо остановить. Мало времени. Надо было раньше. Теперь поздно…

Линда!

Меня обожгло, словно током. Линда. Ладони онемели, а рубашка на спине утонула в волне холодного пота. Дыхание остановилось. Я попытался глотнуть воздух…

11. 57. 10 p.m.

Наконец, лёгкие расширились: вдох-выдох. С надрывом. Ещё вдох… Возникла злость — на себя, на идиотскую выдумку, на всё… Тупой гнев рванулся внутрь вместе с выстраданным глотком воздуха…

Стоит ему только появиться и… кончено! Она не поймёт. Нас не должно быть двое.

Приступ гнева полыхнул молнией. Краем ума я еще сознавал, что поступаю ужасно, но остановиться не мог. Я должен его уничтожить.

Идея проста и безумна — как все гениальные идеи — создать собственную копию. Точнее говоря, себя. Да. Человека, такого же, как я. Лучше! Не создать — повторить.

И никакая лаборатория мне была не нужна, и генно-инженерные причуды тоже. Только одна п р о с т а я идея — раздвоиться при телепортации. С задержкой в минуты. Всего-то: установил двойное возвращение с интервалом — и готово.

Вошёл-вышел — сам. А через десять минут — клон.

И всё могло получиться, но теперь, на восьмой минуте, я был в бешенстве. Создать второго себя и подвергнуться чудовищному риску… Какой же идиот!

11. 57. 25 p.m.

Лишь мельком глянув на таймер, я кинулся в холл…

…в кабинете темно. Возиться — некогда. Рванул ящик и стал шарить в поисках ключа. Книжки, коробки, бумага — всё полетело в стороны. Вот он, сейф. Время. Время! Руки колотило так, что ключ только чудом угодил в скважину…

На верхней полке… патроны.

Разорвал картон и увесистые, тяжеленные, как свинцовые капли, на пол посыпались гильзы… Одна, вторая, третья… Пистолет. Холодная сталь коснулась ладони. Ударом выбил обойму и, сжимая её с такой силой, что уже не чувствовал пальцев, втиснул патроны. Щелчок — готово.

Я подскочил к телепорту и успел заметить цифры — 11. 59. 58. Всё. Две секунды на то, чтобы…

00.00.00

Дверь поплыла в сторону.

Он был там.

Стоял и смотрел мне в глаза. Сжимая в руках пистолет. Готовый стрелять.

Я был тут.

Стоял и смотрел ему в глаза. Сжимая в руках пистолет. Готовый стрелять.

Я видел только его глаза, страх, который застыл в них и… первым нажал на курок.

В лицо остервенело брызнули горячие осколки…

Рука настойчиво трясла моё плечо:

— Сэр! Сэр, вы в порядке?

— Бэн?

— Врач уже поднимается. Сигнализация…

Его слова проникали в сознание словно через плотную вату.

— …сработала, и я вызвал… Они сейчас поднимутся. Что случилось?

— Где я?

— У себя в пентхаусе. Вы стреляли.

Тревога вновь накатила бешеной волной. Я попытался поднять голову:

— Где он? Где?!

— Кто?

Дворецкий помог мне сесть. Мы оба уставились на открытую дверь телепорта. В задней стене кабины зияли пулевые отверстия. Пол был завален осколками стекла.

— Где он?

— Но кто-о? — задрожал в ухо голос дворецкого. — Вы стреляли в зеркало, сэр…

СЮЗИ

— Знаешь, а я хочу взять свою.

— Малыш, милый, да какая же разница? Ведь их там полным-полно.

— Пап, ну сам подумай. Ты утром просыпаешься в чужой кровати? Чистишь зубы чужой щёткой? Надеваешь чужие брюки?

— Вот сравнил, хитрец! Штаны и тень — вещи разные, не находишь? — отец потрепал сына по голове.

— Разные! И даже очень. Одежда, действительно, — вещь. Как подушка или стул. Тень не такая. Она не реальна. Но, у каждого особенная.

— Что может быть в ней особенного?

— Она — моя.

— Ого! И как ты её назвал?

Оба внимательно посмотрели на тень Малыша, которая устроилась на диване.

— Еще не знаю.

— Может быть, Адриана? Генриетта? Аделина?

— Ну, папа!

Тот обнял сына за плечи.

— Послушай, мы едем ненадолго. Это всего лишь выходной. Прогуляемся по старому Лондону, заглянем в Хэмстэд, полакомимся мороженым и к вечеру вернёмся. Там непременно появится солнце — мама обещала хорошую погоду! — и у каждого будет тень. Вот увидишь!

— Я хочу свою. Мне нужно.

— Фу-х, ладно. Обратимся в агентство. Я соберу вещи, а ты пока доедай йогурт и спроси, смогут ли они нам помочь.

Малыш повеселел. Он проводил отца взглядом, повернулся и махнул рукой в сторону сенсора.

Перед ним немедля возник пухленький джентльмен во фраке, черных лакированных штиблетах и, изящным движением скинув с носа пенсне, промурлыкал:

— Доброе утро! Я — Арно. Агентство путешествий во времени «Паст энд Фьюче» к твоим услугам. Что привело к нам в столь ранний час?

Пенсне весело покачивалось на верёвочке.

— Здравствуй, Арно! — улыбнулся мальчик. — Сегодня мы перемещаемся в Лондон. На праздник цветов в 95-й. И я хочу взять с собой собственную тень. Прошлый раз, в Карфагене, мне досталась чужая и намного большая по размеру. Папа не возражает, если я возьму свою. Ты можешь это устроить?

Джентльмен изумлённо повел бровью, аккуратно пристроил пенсне обратно на нос и переспросил:

— Тебе досталась чужая тень?

— Ага.

— Чужая… Но этого не может быть! — джентельмен озадаченно почесал за ухом.

— Вот об этом-то я и говорю. У меня есть своя и будет лучше взять её с собой.

Арно сделал успокаивающий жест:

— Что ж, я понял. Возможность что-то перепутать и подсунуть тебе чужую исключена. Малыш, ты правда уверен, что она была великовата?

— Да! Перед ней могли поместиться двое таких как я.

— О!

Мальчик кивнул.

— Чужая, — вздохнул собеседник в пенсне и выразительно пожал плечами: — Ай-яй! Дай мне минуту. Уверен, всё устроится. Хорошо?

— Конечно, — кивнул Малыш.

— Отлично! А могу я поинтересоваться, почему тебе так необходимо взять именно свою? Ведь они же…

— Я обещал.

— А!

Джентльмен исчез. Мальчик встал, еще раз взмахнул рукой — добавил яркость освещения — и стал разглядывать тень. Та мирно лежала у ног и делила поверхность пола на темную и светлую части.

— Сейчас всё устроится, — прошептал он. — На этот раз мы будем вместе. Я покажу тебе настоящий праздник цветов и самые интересные улочки. А еще прогуляемся по Риджент-стрит, вот увидишь. Там замечательные мостовые. Ты когда-нибудь бывала на Риджент-стрит?

Он пошевелил рукой — тень ответила движением.

— Интересно, как твое имя?

Тень молчала.

— Хочешь, я буду звать тебя Сюзи?

Возражения не последовало.

Тут раздался предупредительный звук и вновь появился Арно.

— Вуа-ля! Малыш, я всё устроил! Сейчас же отправляю контейнер, в который можно будет упаковать собственную тень и без труда забрать в поездку. Что-нибудь ещё?

— Спасибо, больше ничего не нужно.

— Агентство «Паст энд Фьюче» всегда рядом, — изображение погасло.

Мальчик снова посмотрел на тень. Потом уверенно покачал головой, любуясь, как та кивает в ответ, и рассмеялся. Ему нравилось играть с ней. И хотя разговаривали они редко, лучшего и более отзывчивого друга было не найти.

Под рукой материализовался крохотный предмет, похожий на мешочек с завязками. Малыш подхватил его и с любопытством заглянул внутрь. Пусто. Виднелась лишь атласная подкладка, мягкая и теплая. Он вышел на середину комнаты, так, чтобы тень была видна целиком, и ей ничто не мешало. Затем наклонился и опустил мешочек рядом. Тот шевельнулся, легонько зажужжал и… тень мальчика медленно поползла к контейнеру. Она текла, словно пыль, бесшумно исчезая внутри. Буквально через мгновение полностью спряталась в мешке и тот сам собою завязался, чуть вздохнул, как показалось Малышу, и умолк.

— Ты готов? — послышался голос отца. — А почему не ел?

— Я разговаривал с Арно, получил контейнер и уложил в него тень. Теперь все в порядке.

И мальчик, застёгивая рюкзак, отхлебнул йогурта.

— Ты что, правда собрал тень?

Отец с интересом оглядел пол. Возле Малыша было светло. Со всех сторон. Он перевел взгляд к своим ногам — как обычно — его тень лежала на месте.

— Ну, да. Хочешь, захватим и твою тоже.

— Боюсь, осталось мало времени. Не успеем.

— Тогда в следующий раз. Мы идём?

— Идём-идём, — рассмеялся отец, не отрывая глаз от пола. — Я подозревал, конечно, что они молодцы, но, чтобы вот так лихо импровизировать по поводу детских… Это удивительно.

— А разве не ты говорил — мир держится на наших желаниях? — торопливо доедая завтрак, спросил Малыш.

— Да. Но теперь мне, пожалуй, стоит поразмыслить, чем же на самом деле отличается желание от… каприза. А вот и спросим у мамы.

Они забрались во временной кокон и уселись друг напротив друга.

— Мы окажемся прямо у колонны Нельсона?

— Думаю, да, — отец подмигнул. — А ну-ка, покажи, куда ты её упаковал?

Малыш порылся в рюкзаке и вынул мешочек с завязками.

— Хочешь посмотреть? Её имя — Сюзи.

— С удовольствием. Сюзанна? Ого! Помню, так звали одну драчливую девчонку в моём классе.

Мальчик положил контейнер на пол и дернул за шнурок.

Тень выползала так же плавно, как и сворачивалась. Только теперь казалось, будто она еще и потягивается. Словно разминает косточки.

— Ух, ты! — воскликнул отец. — Как живая, — и шутливо погрозил ей пальцем.

Тут же Малыш с удивлением заметил, как рука отца почему-то замерла, рот приоткрылся, а брови мигом подскочили вверх.

Он проследил за взглядом и… расхохотался.

Сюзи, чуть приподнявшись, качала головой и весело грозила пальцем в ответ…

НОВОСТЬ

Струи внезапного ливня с плеском врезались в асфальт, защелкали брызгами, сверкающими в свете фонарей и заставили прохожих укрыться под навесами. Я раскрыл зонт и встал под дерево.

А эти двое, по виду студенты, как ни в чем не бывало, шли прямо под дождём. И, казалось, ничего не замечали вокруг. Топали, не зная куда. Через парк. Мимо.

— Ты слышал, что он сказал? Слышал? — спрашивал один.

Второй размахивал руками:

— Я понял. Про ту переменную в уравнении.

— Ту, чьё значение показывает волновую природу? Жесть просто. Чума! Это означает бесконечное количество двойников…

Первый резко остановился напротив меня.

— Выходит, мы не можем быть одиноки во Вселенной?

Второй повернулся и оглядел первого:

— Твою ж… Это правда. Вот о чём надо было думать! — он указал пальцем в землю. — Ты только из лужи выйди, — ноги промочил.

Стоя по щиколотку в воде, его приятель медленно опустил голову, пожал плечами и улыбнулся.

— Это да… — задумчиво протянул он и сделал шаг. — Это да…

Потом выразительно провёл ладонью по рукаву рубашки и показал, как оттуда тоже полилась вода. Оба расхохотались.

— Представляешь, если детерминировать эту идею в биологическое разнообразие, что будет? К чёрту всю генную теорию. Волновые функции — прямая передача не наследуемых черт.

— Язык. Вот откуда всё пошло. Ух… Нематериальные носители — основа эволюции…

Слова растаяли в шорохе капель дождя. Ребята, оживлённо похлопывая друг друга по спинам, зашагали к выходу и скрылись из глаз. Я опустил зонт, чтобы убедится — дождь перестал так же внезапно, как начался. И усмехнулся:

«Вы не одиноки во Вселенной? Хм… Вы не одиноки, уж поверьте.

Земля, 1981-ый год по местному летоисчислению.

КОНФУЗ

Лучшее место,

чтобы хранить тайны,

это прошлое.

— Что ж вы, Афанасий Иванович, не веселы? Аль, голодны никак?

Рыжий извозчик хитро покосил глазом на станового и заискивающе ухмыльнулся во весь рот.

Бледный, грузный и разящий перегаром Афанасий Иванович плюхнулся на жесткую сидушку, как будто в жалости на спинную боль, глухо застонал и, вытирая обильный пот на лысине, просипел через силу:

— Гони, дура-ак. К фельдшеру скорее… — и вяло махнул батистовым платком.

— Не извольте гневаться, барин, — и, глянув еще раз, теперь с легким удивлением, рыжий хлестанул лошадь. — В момент доставлю. К фельдшеру. Прытью!

Лошаденка встрепенулась, словно почуяв неладное, нервно переступила передними ногами и потянула.

Извозчик перекинул вожжи из ладони в ладонь и снова обернулся:

— А чего же не к Игошиным, Афанасий Иванович? Ай, не скучно у них сейчас. Ай, весело… — попытался он пропеть бодрым тоном, но тут же осекся, поймав кислый, противный взгляд, брошенный из-под хмурых бровей станового.

— Гони! — прошипел тот, медленно закатывая глаза: — Помираю.

И попытался, кряхтя, передвинуться на середину сиденья.

Рыжий залепетал:

— Аха, аха. Я же не… Сейчас я. Аха.

Извозчик, по всему видно, перепугался. Вся фамильярность его в раз улетучилась. Он съежился, крепче ухватил вожжи и втянув голову в плечи да желая угодить, погнал лошадь.

— Эй, пошла, пошла-с. Пошла-а!

Пролетка миновала усадьбу, простучала по центральной и свернула в проулок. А вот там Афанасий Иванович изменился. Тупая боль, что уже почитай целый час выворачивала его наизнанку, словно кухарка зайца перед тем как нашпиговать картошкой, вдруг ухнулась в самый низ живота. Зато в груди просветлело, дыхание отпустило и сделалось резкое зрение. Становой замер. Легкая тень радости побежала по его бескровному челу: «Господи, прости-отпусти грешного. Может и не помру сегодня? — начал соображать он. Но… тут же почуял, что собирается новая напасть… может и похуже прежней. Не прошло и минуты, как ему резко, внезапно и совершенно невыносимо захотелось… по большому.

Мочи не было как приперло. Афанасий Иванович поднатужился и, крякнув, закинул одну ногу на другую. Потом крепко сжал ягодицы, выпрямил спину и приготовился стерпеть. Ему хотелось заорать: «Стой!» Но он уже не мог. А вместо того сжался до онемения, так, что наглухо передавил себе дыхание.

«Штаны-то ведь не за копейку куплены» — откуда-то вперилась дурная мысль. Афанасий Иванович терпел, потел как водокачка, успокаивая себя: «Теперь точно не помру». И ликовал в душе. Кроме пьяной и слегка помятой души, места в нем не осталось ни капли. Все остальное нутро станового переполнило жуткое давление.

Афанасий Иванович так и не успел выбрать окончательно, что ему сделать: дотерпеть, порадоваться, или обделаться со свистом прямо тут, в пролетке, за спиной рыжего извозчика. Ясно было одно — может выйти конфуз.

А колеса тем временем соскочили с брусчатки и мягко покатили по переулку.

Это помогло Афанасию Ивановичу терпеть. С лица его продолжал течь пот, руки, крепко-накрепко сжав платок, сиротливо притулились к животу. «До фельдшера не дотянуть. Да и на кой чёрт!» — отчаялся он, пустил вдруг протяжного, звонкого «голубка» и неловко засипел:

— Туда сверни. За угол!

При этом уронил платок, махнув неловко. Рыжий, видать, о чем-то догадался. Да и не мудрено, — запах перегара у него за спиной стыдливо отступал прочь. Он торопливо дернул вожжу, и коляска кинулась за лошадью в поворот.

Тут проулок склонялся к реке, а справа потянулся косой забор, заросший бурьяном.

— Туда! — прошептал становой.

Рыжий, стараясь не зацепить колесом трухлявый столб, вскрикнул:

— Куда-с-с, лешая? Пошла! — и вежливо справился: — Не к речке ли, Афанасиваныч?

— Ну.

Дрожки поравнялись с кудлатой ивой за огородом и пассажир, не разнимая пухлых коленок, велел остановиться. Ему пришлось выдохнуть со всей мочи, чтобы повернуться на бок. Рыжий, бросив вожжи на колени, участливо наблюдал.

И вот тут Афанасий Иванович совершил ошибку.

Терпя напряжение и злясь на извозчика, он, вместо того, чтобы вылезать медленно, в сердцах скользнул задницей по краю сиденья и прыгнул на обе ноги. Как только подошвы сапог коснулись твердой земли, организм Афанасия Ивановича встрепенулся, словно бойкий воробей, и… разом опустел. С одобрительным, протяжным звуком.

Пока извозчик слушал мелодию, его лицо непроизвольно вытягивалось, а рот открывался. По окончании концерта, свидетель мигом захлопнул челюсть, с восторгом глядя в нижнюю половину страдальца.

А тот невольно уже смотрел куда-то вдаль, не в силах скрыть святую тень умиления. Конфуз, как ни крути, а случился. Что уж теперь-то.

Всё испортил рыжий, ляпнув:

— С облегчением, вас, Афанасий Иваныч!

Тот мигом потерял ореол нежного сияния на лице и нервно гаркнул:

— Пошёл ты!

Покуда рыжий соображал, как быть, Афанасий Иванович, явственно ощущая неудобный груз в плисовых шароварах, потрусил мелким аллюром сквозь кусты к речке. А в толстощекой голове его забрякали мелкие радости: «Ладно порты надел с подвязками… может хоть в сапоги не… не за копейку же…»

Рыжий привстал на козлах, провожая взглядом лысину станового. Трепет листвы затих вместе с шагами, а скоро воздух порвал истошный свист соловья. Извозчик сел, тоскливо усмехнулся и стал ждать.

«Гривенный-то хорошо бы получить за хлопоты» — задумчиво бормотал он полчаса спустя. Неприглядная мысль, что пассажир уж не вернётся сегодня и денежка его плакала, приходила неохотно. Тем временем вечерело, прохлада от реки поднималась в улицу и надеяться, по всему, стало бесполезно.

Извозчик поджал нижнюю губу, хмыкнул в сердцах и оглядел сидение коляски. На полу валялся скомканный батистовый платок. Рыжий перегнулся, поднял его.

«Эх, Афанасий Иваныч, Афанасий Иваныч. А ещё в чинах, — вдруг, ни с того, ни с сего, повеселел он. — Вот тебе.

Рыжий смачно плюнул в платок, свернул его и выбросил.

Потом, с довольной усмешкой, стал разворачивать лошадь, покрикивая:

«Пошла-а! Пошла-с-с!»

ГЕНИЙ

Если гением называют человека очень особенного в чем-то, то это может быть что угодно: наука, литература, музыка, вышивание крестиком или художественный свист. Столь однозначные утверждения свойственны юности, поскольку вместе с ней рождаются и умирают.

Тот гений, о котором я вспомнинаю, как и всякий, наверное, приличный гений, жил в конце семидесятых, был до безобразия худым студентом, носил длинный кожаный плащ, пил портвейн и редко стриг ногти.

В нашей тесной общаговской комнатенке, рассчитанной на троих, парень пристроился четвертым. Его матрас валялся на полу и загораживал проход целый месяц. Но мы были рады — приятель умел играть на гитаре. К тому же знал наизусть битлов и каждое утро нового дня начинал с плавного перебора:

«Yesterday love was such an easy game to play.

Now I need a place to hide away.

Oh, I believe in yesterday…»

Это завораживало. Пел он потрясающе. Тихим, почти прозрачным голосом. Как будто умел вынуть душу из любого, положить перед собой и нежно гладить. Такое случилось у него явно от бога, или, как нам, атеистам, приказано было думать в те времена, от природы. Источник таланта сути дела не менял.

Но это я про талант. А на самом деле парень был гениален. И вот в чем. Он заваривал кофе «по-пражски». Как удавалось раздобыть сам кофе — отдельная история, но заварить… В этом скрывался особый, непревзойденный шик. Именно таким искусством гитарист владел до безумия великолепно. Восторг вызывало то, как он это делал.

Под матрасом у него хранилась фарфоровая кружка ярко-красного цвета. Точнее, она была алая. Причем изнутри и снаружи. По вечерам мы собирались всей компанией и ждали представления. Парень извлекал посуду, насыпал в нее пару-тройку щепоток молотого кофе; ронял туда осторожно, как в химическую реторту, несколько капель воды и начинал колдовать. Мы глаз не могли отвести от его махинаций. Кофейный кудесник усаживался за стол и растирал порошок. Медленно и настойчиво водя по дну алюминиевой ложкой.

Под этот неспешный шорох можно было усыплять цирковых слонов и охранников овощных баз, контролеров на проходной и преподавателей за кафедрой. Кого угодно. Он длился бесконечно. Музыкант тер, тер и тер… ускорялся, медлил, снова растирал быстрее и так, пока не доводил пенную смесь до абсолютно белого цвета. Его упорство не с чем было сравнить. И повторить никто не решался. Это пахло волшебством, исключительным авторским исполнением.

Потом наступал триумф. Кружка наполнялась кипятком и удивительная, плотная белая пена всплывала на самый верх. Вуаля! Это и был кофе «по-пражски». Как индейцы трубку мира, мы пускали кружку по кругу, макали губы в пену, глотали горячую смесь и наслаждались.

Те февральские вечера проходили под звуки шуршания ложки и трогательный гитарный перебор «There’s nothing you can do that can’t be done» со вкусом «пражского» кофе. И ровно тогда мы были уверены, что жизнь удалась. А нашего приемного соседа благодарно крестили Гением. Так и звали, поэтому я не помню его настоящего имени.

Год выдался долгим. 29 февраля Гения нашел дежурный по кухне, когда притащил мусорное ведро в туалет. Тот, видимо поскользнулся на грязном полу. Лежал головой к чугунной батарее, в луже крови и был уже мёртв.

ПРОБУЖДЕНИЕ ПОЭТА

Утро не любят за исправность

Яшу разбудил птичий свист. Злостные твари изголялись на все лады. Какого черта? Ну, почему эти пернатые взъелись в такую рань и так безбожно? И пиликают, и чирикают, и щебечут, и булькают, — ужас какой выводят своими мерзкими, отвратительными голосами.

В другой бы день, может и порадовался, но Яше сейчас — разве что утопиться. Предчувствие беды в один миг обняло его прохладными, слегка влажными руками и задышало в висок. Еще никогда он не пил так много накануне и ни разу не страдал так жестоко на следующий день. Повторив в голове эту фразу, Яша вдруг обнаружил, что она ему, почему-то, до боли знакома…

Но откуда?! Догадаться не успел — боль!

Страшная головная боль с уродливым лицом египетской мумии наперевес рванулась в сознание, только что искорёженное птичьими голосами и начала нещадно кромсать его в клочки. Словно ахейцы из троянского коня, из каждого птичьего звука вырвались полчища боли и стали крушить, колоть и терзать затылок с такой отчаянной яростью, словно мстили за поруганную честь.

Яша разом возненавидел птиц. Да так сильно, что даже перестал воспринимать их существование. Это все, на что он был способен. Рецепторы его отключались, звуки затухли, стихли… еще, еще, пока не замолчали совсем. Наступила полная тишина.

Но в безмолвии яростно бушевала боль. И это окончательно перепугало Яшу.

Неимоверным усилием, с едва тлеющей надеждой на чудо, он приоткрыл левый глаз и, сквозь мутную пелену скорее угадал, чем разглядел, плавные очертания банки. В памяти, с трудом продираясь сквозь стоны и крики истерзанной головы, возникли первые два, чёрте почему знакомых слова: «тумбочка» и «огурцы». А уж после желанной искрой засветилось третье — «рассол»…

Это было оно — спасение. Путь к которому Яша преодолевал мучительно. Перед глазом дрожащими лебедушками проплыли руки. Тело само-собой, как на зов прекрасной сирены, начало поворачиваться набок. Грузный корпус разбитого баркаса скрипел и скрежетал. Еще громче затрещало в голове, заломило где-то в боку, и мир — зараза! — медленно и лениво отзывался на веление души.

Банка с рассолом — а именно она теперь и стала для Яши той необъятной вселенной, в которую необходимо было поскорее угодить, приближалась до жути неохотно. Почему — он не знал. Но полностью отдался инстинкту. Больше себя предложить было некому.

Наконец, ладони прижались к холодной поверхности стекла. Жалкий, но истошный сигнал слабеющей воли, уговорил их покрепче сжать сосуд со спасительной жидкостью. Те повиновались нехотя. Но повиновались.

Через долгие, долгие и неповоротливые века, которые сменили тысячелетия недвижимых времен, наполненных гадким, липким и леденящим кровь страданием, горло банки с огуречным рассолом оказалось у Яшиных губ. Он приподнял его выше и сделал первый, жадный глоток…

Все еще нависала тишина. Жуть безмолвия окутывала Яшу. Но рассол уже губил боль. Он проникал в Яшину глотку, в Яшин организм и душу. Ласкал и успокаивал.

В этом безвременье вновь послышался первый, робкий птичий шепоток. Еле различимый поначалу, он окреп, усилился и постепенно присоединился к живительной силе рассола. На этот раз Яшу охватило счастье. Теперь щебетание вдохновило его! Где ж вы, птички, раньше были, как спалося вам в ночи… — бойким ритмом пронеслось вдоль правой щеки. Он возликовал. Ах, как прекрасен мир на рассвете. И птицы. Их легкий, игривый свист… Пусть поют.

В голове выстроилась курносая, долговязая рифма и весело на одной ножке поскакала влево. Покой — уют, снуют — жуют, салют — верблюд… А птицы пели и утро разгоралось.

Чувствуя, как огуречный рассол стекает за уши, Яша глотал его с томной радостью и оживал… как поэт.

АРТИСТ И ЭСКУЛАП

Виктор Иваныч с тоской глянул за окно. На душе стало совсем мерзко. Дождь лил не переставая. Стук капель по подоконнику, напоминая об ипотеке и зубной боли, раздражал доктора. Как и часы на стенке, которые показывали половину пятого. Он опустил голову, взялся за перо и начал строчить диагноз своим «фирменным» почерком.

Единственный в клинике Виктор Иваныч заполнял карточки больных разборчиво, чем очень гордился. Писанина успокаивала. Тем более, на сегодня прием окончен, а значит, спешить некуда. Куда вообще может торопиться человек с ипотекой на шее?

Доктор опять глянул в окно, еще раз где-то глубоко в душе расстроился, но продолжил писать. Это, правда, — успокаивало.

Минут через десять он оторвался от занятия и задумчиво уставился на кожаный портфель, который одиноко притулился у ножки стула. Его размышления перебил стук в дверь. Робкий, но настойчивый.

Виктор Иваныч подался вперед, приподнял перо над бумагой, замер на секунду и молвил печально:

— Да.

Дверь неслышно приоткрылась и в неё, выставив вперед ногу в резиновом сапоге, наполовину протиснулся странный субъект.

— Позволите?

Доктор отрицательно мотнул головой:

— Мой прием окончен, гражданин. Вот последняя карточка…

Пока он говорил, странный субъект шагнул в кабинет второй ногой и мягко притворил за собой дверь.

Мужчина, обутый в два резиновых сапога с высокими голенищами, и правда выглядел странно. Стрелки тщательно отглаженных светло-серых брюк, твидовый пиджак с паше в нагрудном кармане и шейный платок за откинутым в стороны воротником рубашки придавали ему какой-то «жениховский» облик. Сапоги, несмотря на уличную сырость, блестели чистотой.

Виктор Иваныч потрогал языком больной зуб и с удивлением обнаружил, что тот не ноет. Это изменило его настрой. Он еще раз осторожно пошевелил языком и чуть не улыбнулся.

Гость смотрел на него в упор:

— Приветствую вас, уважаемый доктор. Зачтется вам на небесах. Мне нужен, нужен совет. Не терпит промедленья!

Хозяин кабинета невольно усмехнулся такому обороту. Подумалось: «Во, танцор!»

— Хорошо. Проходите. Садитесь.

Незваный гость, превратившись в пациента, шагнул к столу и, скрипнув сапогом о сапог, живо сел на стул.

— Карточку взяли?

— Да-с, вот, — посетитель протянул заполненный формулярчик, толщиной в два листа. — Отвоевал у барышни в регистратуре. Покорнейше, покорнейше прошу простить за вторжение в неурочный час. Только исключительные обстоятельства привели меня. Поэтому посмел настаивать на трате вашего драгоценного времени, — и замолчал.

Виктор Иваныч, зная многолетним опытом, как, если что, приструнить пациента, который нарушает расписание часов приема, на этот раз был спокоен. То ли внешность, то ли манера изъясняться, то ли чистые сапоги показались ему забавными. А может потому просто, что зубная боль отпустила. Но, порядок есть порядок, — он наклонил голову и продолжил писать.

В кабинете воцарилась торжественная тишина. Дождь ослабел, странный субъект, по виду все же плохо напоминавший настоящего пациента, медленно потирал ладони и вкрадчиво молчал. Доктор дописал последние строки острого респираторного диагноза.

— Ну, что у вас? — Виктор Иваныч положил перо на стол и поднял, наконец, взгляд на пришедшего.

Тот часто заморгал и с едва заметной улыбкой, не меняя прямой позы, продолжил в своей манере:

— Беда, уважаемый доктор! У меня плохие ощущения. Я не спал сегодня. Ужасно колет в боку…

— Справа?

— Что, простите?

— С какой стороны колет?

Пациент тут же откинул полу пиджака и указал на правый бок:

— Вот здесь, доктор. Вот тут, — он начал водить ладонями, словно делая магические заклинания, не прикасаясь к жилетке и широко растопырив пальцы. — Ужасные боли, ужасные. Хуже! Я начал подозревать, что теряю зрение. Глаза слезятся и не мог сегодня прочесть объявление у вас тут, в… регистратуре.

— И сейчас болит?

— Нет. — пациент опустил руки и обмяк. — К обеду прошло. Но я так измучался утром, что был в расстройстве нервов и… слух. Я плохо стал слышать! Мама звала меня к завтраку трижды. После пришла в комнату, а я, признаюсь, не слыхал ее голоса. Что со мной?

Доктор полистал карточку.

— Раздевайтесь до пояса. Что ели вчера? Часто такое случается?

— Что вы, доктор, что вы! — пациент поднялся, всплеснул руками и начал снимать пиджак. — Я потому и беспокоюсь, что боли происходят не часто. Такие, знаете ли, внезапные… Но вот слух и зрение — они тревожат меня. Они слабеют.

— Но случаются? — перебил его Виктор Иваныч, тоже поднялся, направился к раковине мыть руки. «Наверно, актер» — подумал он.

— Что, позвольте, случается?

— Боли.

— Ранее это было только раза два, доктор, не чаще, — как-то задумчиво произнес пациент, расстегивая рубаху.

— Давно?

Последовал точный ответ:

— Ах, в прошедшем марте месяце, после женского праздника и на той неделе на следующий день после именин моего любимого дяди. И вот сегодня. Внезапно, совершенно внезапно! Я не спал, доктор, совсем не спал и…

— Принимали таблетки, микстуры? — доктор тщательно вытер руки полотенцем.

— Я опасаюсь микстур. Поэтому лежал в постели и мама приготовила прохладный компресс, а как стало легче, сразу к вам, уважаемый, сразу к вам. Скажите, это не страшно? — пациент разделся и мягко пригладил к спинке стула свой розовый шейный платок.

— Ну, страшен только тигр, да и то не в клетке, — ободряюще пошутил Виктор Иванович.

Оба сошлись на середине кабинета.

— А что ели вчера? — доктор деловито взял голову больного обеими руками и оттянул нижние веки осматривая белки глаз. — Откройте рот.

На него тут же пахнуло крепким коньячным амбре.

«Точно артист», — решил он и начал «простукивать» область печени.

Пациент хотел было что-то сказать, но ойкнул и замолк.

— Да вы, батенька, — объявил Виктор Иваныч, — побаловались алкоголем, я смотрю.

Сконфузившись, тот слегка покраснел:

— О, это лишь дань традиции. Вчера директор устраивал прием в честь коллег из Петербурга и мне пришлось произнести тост.

Виктор Иваныч, нахмурившись, внимательно смотрел на пациента.

— Несколько тостов, — покорно признался больной и отвел взгляд.

Доктор отчего-то бодро похлопал его по плечу, велел одеваться и вернулся за стол заполнять карту. Только спросил:

— Вам сорок шесть?

— Миновало.

Оба долго сидели молча.

— Завтра на анализы. Вот направления, — Виктор Иваныч подтолкнул пальцем стопку бумажек, покрытых ровным почерком. — Запишитесь у дежурной прямо сейчас. А потом в аптеку. Возьмите это, — он строго опустил ладонь на белоснежный бланк с латынью. — Три раза в день по две таблетки.

Пациент поерзал на стуле и робко спросил:

— Но ведь со мной ничего страшного? Все обойдется? Вы так спокойны — я волнуюсь. Ваше молчание ведь не означало…

— Нет. Не означало, — уже с улыбкой ответил ему доктор и с откровенной хитринкой оглядел больного: — Все в порядке, но вы, голубчик, небось пьете лишнее, а?

Пациент опять поерзал, сделал жест, похожий на отрицание, а после коротко сознался:

— Пью.

Но стал объяснять:

— Вы понимаете эту жизнь. Я служу в театре, мой дорогой. Это отношения, это эмоции, это постоянный стресс. Необходимы стимул, страсть, волнение! Мне начал тяжело даваться Гамлет… Я плохо воспринимаю Лаэрта, я не чувствую острия собственной шпаги… Я гибну, не имея на то естественных душевных причин…

Видно было, что он готов продолжать рассказ, но доктор не оказался расположен слушать. «Артист-артист» — убедился он и перебил:

— Так вот мой совет. Послушайте. Немедленно, слышите, немедля бросьте пить и я вам обещаю, что боли в печени тут же прекратятся, а зрение и слух восстановятся, — и с нажимом добавил: — Понятно?

— Но может быть можно обойтись лечением? — настойчиво воскликнул пациент.

— Нельзя, — с легким раздражением парировал доктор. — Вам нужно расстаться с алкоголем.

Пациент вздохнул, поправил платок, откинул седеющую прядь волос и, вынув из кармана серьезную купюру, вежливо положил её перед Виктором Иванычем.

— Я вам обязан, очевидно. Примите. И скажите хотя бы, может быть это лишь временное?

— Что вы имеете ввиду? — опешил Виктор Иваныч.

— Помилуйте! Боли. Глаза. Ощущение глухоты.

Доктор одобрительно покосился на купюру и глянул в раскрытую карту больного:

Леопольд Германович, — он наклонился вперед и доверительно зашептал, — я скажу, как на духу. Резонно. Поскольку разговор у нас откровенный. Бросьте пить и к вам, я повторяю, вернутся зрение и слух. Непременно.

И подтолкнул на край стола рецепты.

Леопольд Германович, поджав губы с загадочной обидою, остался определённо недоволен. Наконец, смело, даже дерзко глянул на доктора, выпрямился, после чего небрежно толкнул рецепты обратно. Изящно проведя ладонью по волосам, он поднялся и прошествовал, поскрипывая чистыми сапогами к двери. Затем повернулся и, в ответ на удивленный взгляд, отчеканил:

— Я услышал ваш совет. Бросить вдохновение ради зрения и слуха? Немыслимо! Я служу Мельпомене и, поверьте, — он вскинул голову, — мне гораздо больше нравится то, что я пью, чем то, что вижу и слушаю. Честь имею.

И гордо удалился, щелкнув дверью. Скрип резиновых сапог смолк в коридоре.

— От, шельмец, — прошептал Виктор Иваныч, аккуратно сворачивая купюру.

Затем пододвинул ногой портфель, созерцание которого прервал приход странного субъекта, поднял на колени и достал из него бутылку и стакан. Налил, крякнул и выдал ответную тираду:

— Подумаешь, артист нашёлся. Ну, — он глубоко вдохнул, — Мельпомена не выдаст, Гиппократ не съест.

Поднял стакан, разом выпил коньяк и, широко ухмыльнувшись, уставился в окно. Там с новой силой стучал дождь, выбивая тоскливую дробь. Но в душе эскулапа уже полегчало.

КАК ЖАЛЬ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕЧЕГО ЖЕЛАТЬ!

Запах наслаждения витал в воздухе. Приправленный ароматом дыма и масла. Вечер благоволил, интриговал и томил.

Блюдо подал шеф. Веселый бородатый мужичок здесь за хозяина и повара, но к гостям выходит не часто. Я заслужил его внимание как постоянный посетитель. Янош, — мой давний знакомый — облаченный в белоснежный фартук, словно кухонная фея, поставил на стол главное украшение ужина — жареное мясо. Его помощница добавила чашку с вареным картофелем под зеленью тимьяна и грибной соус. Мы раскланялись и пожелали: я им — доброго здоровья, они мне — приятного аппетита.

На чугунной сковороде шипел, бурчал и, кажется, невысоко, но в явном нетерпении подпрыгивал увесистый кусок говядины. Далеко не всякий трагический актер порой покажет столько эмоций, как это дитя огненной решетки. Еда вообще ведет себя тихо. Но не в этот раз!

Бифштекс был в ударе. Брызгая маревом крохотных фонтанчиков горячего жира, он продолжал бормотать, шкворчать и бурчать. Да так громко, отчетливо, что смысл не надо и угадывать — готов! — тут уж ясно.

Не мешая мясу высказать все, что оно хочет, я потянулся за ножом и вилкой. Лучший ценитель этих страстных речей — урчащий в нетерпении желудок. А хороший аккомпанемент — пауза. Я ждал. Признаюсь, не долго. Терпение — благо, но не сейчас. Как только шипение превратилось в едва различимый лепет, с удовольствием врезался в угощение стальным лезвием и окунул первый кусок в соус. С головой. Приподнял, глубоко вдохнул аромат и отправил в рот.

Ах ты ж, мать честная!

Разрази меня гром небесный, если повар сегодня не волшебник. Какое там! Чародей, кудесник, маг. Его фокус — не дешевый уличный трюк — разгадки не просит. Тут важен итог. Утро не помнит ночи, а хорошая еда — рецепта. Все позади. Теперь только вкус, жар и аромат.

С такой страстью человеком овладевают только две вещи — любовь и аппетит. Первая покровительствует поцелуям, второй дает возможность жевать. Все тридцать два моих зуба почуяли удачу и челюсти сомкнулись как ворота крепости. Глаза зажмурились сами собой, язык распластался в обмороке, дыхание поверглось в транс. Я ел. Ел. Жевал, глотал и резал новые куски. А душа пела.

В тишине непоправимого и трепетного удовольствия все мое существо благословляло день и жизнь. И время застыло…

Очнулся много позже. Возле пустой сковородки, довольный, как пес на солнышке, и сытый. Казалось бы, чего еще?!

Одно всё-таки смущало: за краешек ума зацепился клочок крохотной мысли — как жаль, что больше нечего желать!

СЛУХИ О ПИВЕ

«Есть многое на свете, друг Горацио,

что и не снилось нашим мудрецам»

Шекспир. «Гамлет».

Существуют незыблемые истины: Карфаген должен быть разрушен, коты не забывают дорогу домой, вода мокрая, а пиво варят в Германии.

Дело было в заведении под названием «Бешеная корова», что в Старом Месте Праги. Я поднялся на второй этаж и устроился в зале с расписным деревянным потолком у окна. По вечерам тут шумно и почти все столы заняты, хотя кухня далека от традиционной чешской. Интерьер стейк-хауса наряжен в картинки с ковбоями, фотографии выцветших пятидолларовых купюр «а-ля Техас» и гравюры лошадиных морд. Но пиво подают. Вот о нём и речь.

За соседним столом устроилась немецкая парочка. По виду — пожилые граждане. Она — в пасторальной прическе, белой кофточке с кружевами и бантом на шее, он — в вязаном джемпере поверх отглаженной рубашки, мешковатых брюках и ботинках на такой толстенной подошве, будто собрался донашивать на том свете.

Разговаривали соседи не громко, но слышно было отчетливо. Да и произношение баварское звучит обычно, как объявление в автобусе — внятно.

Ганс, так обратилась к нему дама, он же муж — по тону голоса жену ни с кем не перепутаешь — явно интересовался чешским напитком. Пока его фрау с кислой миной пробовала минералку, мужчина объяснялся с официанткой и силился понять, куда хозяева подевали бокалы по 0,1 литра. Таких нет, объясняла девушка. Жаль, сокрушался Ганс. Сошлись на 0,3.

Немец заполучил бокальчик, шепнул: «Prost!» и осторожно, с явным недоверием пригубил. Жена с тревогой следила за ним. Брови немца приподнялись.

— Откуда здесь пиво? — искренне удивляясь, воскликнул он.

Этот откровенный вопрос — настоящее отношение немцев к пиву. Они и правда считают, что волшебный напиток никогда не пересекал границ их родной земли.

— Ты же хотел попробовать, что они тут пьют. Наверное, подали лучшее. Только будь осторожен, — заявила жена.

Ганс улыбнулся комплименту и отхлебнул еще глоток. Размашисто, по-джентльменски вытер губы салфеткой и произнес:

— Да уж, не плохо приготовились.

Его фрау почему-то нахмурилась. Муж мигом потушил в голосе оттенок восхищения:

— Пахнет копченостью, вроде Бамбергского, но вкус странный, — и тут же, зажмурившись, прикончил стаканчик.

На вопрос официантки: «Не желает ли пан еще пива?» Ганс глянул на жену — та покачала головой — и ответил печальным, но увесистым отказом.

Пара прожевала телячьи стейки и, по всей видимости, осталась довольна. А про пиво я услышал еще несколько фраз: «Слишком густое», «Попробовать стоило, иначе обидятся» и «Вернусь домой, выпью настоящего».

Зачем немец отведал чешского пива в стейк-хаусе, я так и не понял, но в целом впечатление у него сложилось удивленное.

Другой раз болтали с водителем автобуса, что привез нашу компанию в ресторан на ужин. Я в еде воздержан, поэтому долго за столом не сидел, а вышел во двор. Тут мы с Ярославом, так его имя, закурили и скоротали время в дружеской беседе. Разговор коснулся и пива тоже. Чех, — а он помнит своих предков до пятого колена, — признался мне, что не пьет. Откликаясь на удивление, которое вызвали его слова, пояснил — почти. По праздникам пригубит разве что, на свадьбе у дочери было, да вот в Мюнхен год назад ездил к золовке на именины — там малость угостился. И вдруг стал вспоминать, что же за марка была указана на бутылке немецкого пива, которое ему ужасно понравилось. Черная такая, квадратная…

Я опешил — чех без ума от чужого пива! При этом Ярослав вовсе не выглядел «предателем» национальных интересов — упитанный мужичок, с «пивным», как полагается, животиком. Вылитый патриот. Название, кстати, так и не вспомнил. В остальном нет, не пьет и даже редко в ту сторону смотрит. Просто «годы уже не те» и «сердечко пошаливает».

Я, конечно, поинтересовался, а так ли все равнодушно было в отношениях с пивом в молодости? На что он лихо закатил глаза и мечтательно произнес в стиле «поручика Ржевского»: «Ах, молодость, молодость… Не было еще в те времена кружки, которую я бы не мог осилить». Ситуация стала яснее.

Вторыми, по количеству приезжающих в Чехию, являются китайцы. И, оказывается, тоже пьют пиво. Да еще как! Умея беречь собственные традиции, они с искренним уважением относятся и к чужим. Поэтому меньше, чем по литровому бокалу на ужин не заказывают.

Я был свидетелем, с каким удивленным выражением лица — а это здесь редкое дело! — официант принимал у веселой компании из трех китайских девушек очередной заказ — еще (!) три литра пива. Уходя к стойке, парень что-то бурчал себе под нос и выглядел таким озадаченным, будто подсчитывал, а хватит ли запасов заведения, чтоб напоить гостей.

Еще мне рассказывали, что в Локете — городок неподалеку от Карлсбада — варят рубиновое пиво такой хорошей крепости, что, если его тут же не закусить печеным мясом, до дому нечего и мечтать добраться. Выспишься у порога.

Вообще-то, пиво не закусывают, не заедают и предпочитают употреблять отдельно от прочих блюд. Не видел я ни раков вареных, ни рыбы соленой, ни даже сухариков, фисташек и, тем более, чипсов возле пенного. Оно и верно. А вот режут этот напиток — чистая правда. Я поначалу думал, что ослышался, но нет. Именно «режут» и называется пиво резаным. Секрет такой: половина светлого, половина темного — в одной кружке. Гурманы!

На десерт анекдот, который однажды рассказал мне голландец. Какое отношение он имеет к чешскому пиву? Вот какое. У него подружка. У подружки преподавательница английского языка. А у этой преподавательницы бабушка — коренная чешка.

Жена приходит домой с огромной сумкой:

— Дорогой, это — тебе! — достает две упаковки пива.

Потом заботливо спрашивает:

— Милый, а ты почему футбол не смотришь?

Он:

— Сильно?

Она:

— Не очень. Обе фары, бампер и капот…

РАССТАВАНИЕ

Боль скупа.

Миновала полночь. Но колокол на дальней церкви еще звучал. Гремел и переливался, словно мокрая простыня на ветру. Холодным потом покрылось мое чело, и я обратил взор долу. Там покоился чистый лист бумаги. Снежная пустыня февраля не так чиста порой, как этот лист. Стих колокольный звон, но ядовитое послевкусие ночной тревоги рассыпалось пеплом страдания в безмолвии воспоминаний.

Я судорожно вздохнул и едва проглотил комок, тугим узлом подкативший к горлу. Темнота окутывала комнату, как объятия душегуба. Словно запертые в табакерке, чувства мои трепетали и задыхались под порывом гнева. Я не отводил взгляд от чистого листа.

Та бездна, где канул поминальный звон, вдруг ожила и образы, как злые тени прошлого, заплясали вокруг. Насмешливо, безобразно и цинично улыбались они, напоминая о счастливых днях молодости. Когда резвою рукой и томным взглядом из-под черных, как нутро Вельзевула, бровей, я правил уверенным пером своего буйного воображения. Строки и строфы неслись бешеной струей, блистая и сверкая всеми гранями моего таланта. Ах, судеб и надежд великое стремленье!

Но дни побед безудержно миновали. Источник вдохновения иссох, напоминая опустевший горб исхудалого верблюда. Пропал порыв. Исчез. Лишь горечь дум о былом жгла все мое существо адским пламенем зависти. Кому? Себе лишь завидовал я.

Минуты ускользали. Сознание прояснялось. Я глянул на бумагу. Ярость! Безумная ярость немедля прогнала гнев с пьедестала страстей и не помня себя, я бросился к столу. Она сопротивлялась, как оклеветанная Дездемона, молила о пощаде и белизной своей хотела доказать невинность кроткую. Но тщетно.

Я кинул дерзкий взгляд на свои руки. Ужас! Где они? Их нет…

Ах да, они в карманах.

Я вытащил обе, разжал пальцы и бешено схватил перо.

Ничто не могло остановить меня! Я черкал благородный лист, марал и пачкал его. Сырые капли чернил ронял я одну за другой. Но высыхали они. Мгновенно, как слезы младенца. Злые росчерки подлыми наветами теперь покрыли ненавистное благочестие. Месть свершилась. Но этого мало.

Остервенело вцепились руки, теперь они были тут, слава богу, в испачканный лист, словно в горло невинной жертвы. Пальцы сжались и начали рвать, рвать, рвать его в клочья…

Утолив жажду мести, я пал на стул. Безвольно подбородок опустился на грудь, и тяжкая дума сдавила сердце… Мой грозный лик еще виднелся в темноте и странный абрис поникших плеч еще маячил в слабом призраке лунного света, но я уж был не здесь. Туман увядшего озарения стелился ровно в памяти моей. И нахлынуло жалкое осознание, что поэтический гений, столь благосклонный в былые годы, исчез навсегда.

Я зарыдал.

ОНА!

Да! Сегодня она удалась.

Причиной стала погода, настроение или дата в календаре — не знаю. Быть может, ничего из перечисленного, а может всё вместе. В любом случае, звезды сошлись.

Пышная, сочная, разлеглась вальяжно и еще несколько сладостных мгновений что-то мурлыкала: тихо, кокетливо. Потом игриво фыркнула и затихла.

Я был горд. Где ещё встретишь такую? Ох, трудно усидеть рядом, глотая слюнки и сдерживая желание прижаться к ней губами.

Волнение росло. Я медлил. Терпеть долее? Ну, нет. Отбросил сомнения. И, аккуратно приподняв, впился в плавный изгиб её горячего тела.

Душа моя воскликнула восторженно: «Фриттата!»

А я кусал, кусал… Кусал её, пугаясь собственных фантазий — вдруг вскрикнет?

ПЯТЬ ЗАПАХОВ РОТЕНБУРГА

«Леонардо заметил, что у каждого города, как и у каждого человека, есть свой запах».

Мережковский

У каждой страны есть привычные символы: цвета флага, узоры национальных костюмов, звуки гимнов, ритмы танцев и многое другое. Их легко найти в альбомах, реестрах, каталогах и gogl-ах. Не выходя из дома. Но есть исключения, за которыми придется ехать. Это — запахи.

Чтобы почувствовать аромат, надо оказаться прямо на месте. Там, где он родился и живет. Поверьте, такое впечатление ничуть не уступает величию архитектуры или красоте пейзажа.

Впервые я по-настоящему оценил запах места в маленьком средневековом городе по имени Ротенбург на западе Баварии. Здесь, на берегу тихого Таубера, притаился крохотный островок старой Германии.

Город настолько мал, что, ступив на центральную площадь в полдень, к вечеру вы уже будете знать его наизусть. Но главное — запахи.

Запах ремесел

Никто не прославил труд ремесленника так, как это сделали баварцы. В Ротенбурге гильдии цеховиков одни из самых уважаемых в Европе. Их изделия горожане берегут в оригинальном музее. Дом построен более 700 лет назад. И первое, что поражает в нем — запах старины. Дерево, штукатурка, ткани — все дышит временем. Винные бочки сохранили воспоминание о крепких напитках, ивовые прутья корзин — о фруктах и сырах, глиняные горшки пахнут маслом, а полотна горьким пигментом. Добрые ароматы кожи, мыла и дегтя витают в воздухе, как духи средневековой жизни. Увидеть их нельзя, но можно почуять. Настоящий запах ручной работы незримо присутствует здесь и создает неповторимый букет, которым может гордиться не только город, но и вся страна.

Правду сказать, последние годы в доме жил отшельник, не принимавший благ цивилизации — водопровода и электричества. Запах, отчасти, может быть обязан и ему тоже, но, чтобы не портить впечатление, я предпочел считать этого чудака наследником старых мастеров.

Запах пива

Как любят шутить высокомерные баварцы, они будто бы слыхали однажды, что в других краях тоже умеют варить пиво. На это обижаются многие, чехи вообще в гневе, но что поделать — первенство в изобретении хмельного напитка принадлежит немцам. И заслуженно.

Здесь, в Ротенбурге, дождитесь вечера и немедля отправляйтесь в лучшую пивную под названием «Zur Hell» (что означает «В Ад»). Там смело заказывайте местное Landwehr Brau. А подняв в руке увесистую кружку, будьте осторожны. Ух, этот темный, как смола, вобравший в себя тугой аромат пшеницы и хмеля напиток, может так ударить в нос, что с ним не сравнится ни плесень нормандского сыра, ни пряность соленого огурца. Он прост, крепок и весел. Под стать его исключительному запаху оригинальный вкус. Но первое впечатление — сильнее. Этот аромат достойный знак германских пивоваров. Он — символ места и тех счастливых мгновений, которые будут долго жить в памяти.

Запах Рождества

Разумеется, это главная причина по которой стоит посетить Ротенбург. Рядом с церковью святого Иакова вы найдете вход в пятерку соединенных проходами домов — «Рождественскую деревню» Кэти Вольфарт. В одном из них собрано пять тысяч экспонатов рождественских украшений, что называется созданных «с незапамятных времен», а в других продается несметное количество игрушек. Вот тут царит волшебный запах Рождества и устроен рай для малышей! А если захотите, то и для вас тоже.

Это особенный аромат. Он возникает в душе. Он светится воспоминаниями о детстве, чистоте и надежде. Мириады елочных поделок, книжки, куклы, гирлянды, корица, мандарины, пирожные… да еще бог весть какие сюрпризы, подарки и чудеса глядят на вас со всех сторон. Окунитесь в это торжество, вдохните полной грудью веселый праздник, и он непременно останется с вами. Запах счастья — вот как это называется. И я сберег его частичку.

Запах пряников

Таких вкусняшек, уж поверьте, много не бывает. Имбирное печенье — конек немецких стряпчих, но в Ротенбурге они превзошли себя. Местное зовется «сноуболлс». Здоровенные «бизешные» шары с ореховыми, шоколадными, ванильными, апельсиновыми и даже неведомыми запахами на выбор. В каждом магазинчике, где ими усыпаны прилавки, аромат сладости валит с ног. Честное слово, даже знаменитым бельгийским шоколатье не перещеголять местных пекарей. Здешнее печенье — заветная мечта сладкоежек. Запах переполняет лавки, несется по улице, и, кажется, плотно окутывает весь город. Теперь, даже разглядывая Ротенбург на карте, я ощущаю стойкий аромат печенья.

Если позволите, парочка советов: первый — не задохнуться от удовольствия; второй — не пытаться унести пряники с собой — все равно съедите, не успев дойти до городских ворот. Вкуснотища!

Запах уюта

А вот этот запах вы почувствуете, только узнав город поближе. Гуляйте, любуйтесь, наслаждайтесь. Ротенбург действительно мал, к тому же обнесен высокой стеной и живет особенной жизнью. Здесь столетиями не меняют фасады, сохраняют быт, не строят ничего нового. Тот самый средневековый дух, что не смогли уничтожить ни время, ни войны, остался цел. Занавесочки на окнах, герани в горшочках, укрытые бархатом плюща стены, тихие дворики — все бережет удивительное спокойствие, которого так порой не хватает в современной жизни. Вот оно. Тут. И пахнет настоящим уютом. Понравилось? Так поезжайте скорее и вдохните его теплый аромат.

АМСТЕРДАМ — ГОРОД ИСКУШЕНИЕ

Голландия — удивительная страна. Один из самых крупных портов Европы, Амстердам — исключительный город. Тюльпаны, мельницы, каналы, сыр, футбол и шоколад. Всех прелестей не счесть. Проще увидеть. Но, среди достоинств этого места имеется особенное — это искушение.

Сходя на берег, моряки всегда искали наслаждений. Закон спроса и предложения на то и закон, чтобы исполняться. Женщины не заставляли ждать. Чтобы не теряться среди добропорядочных горожан, проститутки зазывали к себе, зажигая красные фонари, а местом для утех становились отдельные кварталы города. Так и повелось.

Сегодня, с приходом новых посетителей — туристов, — квартал красных фонарей превратился в достопримечательность. Обворожительные красотки льнут к окнам заведений изнутри, зеваки со всех краев, стран и континентов любуются снаружи. Один нюанс. Красный цвет, благодаря всемирной известности дорожного светофора, ныне стал символом «стоп»! Но это не беда. Привлекательность древней профессии, помноженная на иллюзию запрета, заиграла по-новому — превратилась в ещё большее искушение. А уж воспользоваться им или отказаться, каждый путешественник решает сам.

КОГДА ЖЕ?

«Бушует снежная весна,

я отвожу глаза от книги…»

А. Блок

От неё хочется услышать ложь. Откровенную и внезапную. А что, пусть соврёт.

Посмотрите, сырая, слякотная, стучит холодным дождем и ноет, ноет, всхлипывая слезами мокрого ветра. Напоминает бесконечную беду. И не уходит.

Почему не соврать?

Встрепенулась бы, расплылась в лицемерной улыбке да молвила:

«Поверили? Ха-ха! Зря. Шутка это всего лишь. Никакой зимы нет и в помине. А я просто решила вас напугать. И дождь не настоящий, и холод — всё понарошку. А вы-то поверили! Чудики. Ладно, всё-всё, ухожу.

Свернула свои глупые шуточки в тугой узелок, да ушла. Траля-ля, траля-ля. Вот было бы здорово. Пусть соврала, зато порадовала…

Но нет на белом свете никого честнее погоды. Молчит и злится. Ни капли фантазии.

СУЕТА

Есть безошибочный признак равнодушия

женщины к мужчине:

если она кладёт ладонь на его плечо

и слегка похлопывает ею.

— Скажи, о чём ты мечтаешь?

— И ты скажешь мне, кто я такая? — она улыбается.

Он, наоборот, хмурит брови.

— Нет. Я не шучу. Как хочешь построить свою жизнь?

— Не знаю. Почему бы ей не обойтись без моей помощи?

— Глупости. Ты должна понимать, всё в наших руках. И счастье, между прочим, тоже.

Он потирает ладони и как-то странно сводит плечи.

— Если мы хотим быть вместе, нам нужно спланировать будущее. Переезд и работу. Где лучше снять квартиру, выбрать район и познакомиться с соседями. Понимаешь?

— Да.

— Тогда скажи, что ты думаешь об этом.

— Ничего.

Её рука касается его плеча.

— Так нельзя. Нужно что-то сказать твоим родителям.

— Зачем?

— Чтобы они не волновались. Господи, да почему только я должен об этом беспокоиться? — он садится и обхватывает руками колени. На лбу образуются морщины. — Скажи хоть что-нибудь.

— Я хочу съесть кусок торта. Большой кусок торта с ванильным кремом.

— Ну, перестань! Давай поговорим серьёзно, — в его голосе звучит откровенное раздражение, — Мы не можем просто лежать тут и не думать о завтрашнем дне.

— Почему?

— Что почему?

Он неприятно кривит нижнюю губу. Ей это никогда не нравилось.

— Который час?

Он бросает взгляд на часы.

— Уже без четверти два.

— Ты прав, пора обедать.

— Но почему… почему ты никогда не думаешь о будущем?

Она встаёт, идёт в ванную, на ходу бросая небрежно:

— Я есть хочу. А тебе пора взрослеть, дорогой.

ЯШИНО СЛОВО

— Алло? Яша, ты? Привет. Да ничем не занят. Место себе в пенсионарии оформляю, — пришлось перевести дыхание. — Вот так. Какое может быть настроение! Приеду к тебе сейчас, ладно?

Я убрал телефон. Хотелось выругаться. День не задался.

С утра яйцо мимо сковородки грохнул, потом голова разболелась, машина не завелась — пришлось на общественном, видишь ли, транспорте добираться и на тебе, получил…

Чтобы мне в автобусе место уступали! Да никогда в жизни. Я им кто?! Ну, увидишь старика и вставай. Так то — старик. А тут дамочка, не гляди, что крашеная, только меня увидала и сразу вскочила, будто ее ошпарили: «Садитесь».

Вежливая.

И ладно бы пацан уступил. Взрослая ж тётька. А бессовестная.

Вам бы понравилось? Конечно, если в семнадцать, так рассмеетесь. В девяносто порадуетесь. А мне-то — всего шестьдесят. Скоро. Я рассвирепел. Она за кого меня приняла? За перхоть, развалину немощную, за старуху косолапую, что ли? И пенсия-то еще не оформлена, и я, между прочим, ехал на свидание.

А что такого? Просто хотели в кино сходить. Давно собирались. И пошли бы. Но с этим настроением, куда мне. Глупостей наговорить только. Побурчать. Короче, позвонил и придумал насморк. Хорошо, что не обиделась.

Я не мог сдержать дыхание. Ну вот, еще и одышка. Давление наверняка подскочило. Поеду к Яше. Он, чертяка, наплетёт с три короба, анекдот расскажет, или кофе, на худой конец, сварит. Глядишь и отпустит. Нет, но дамочка-то! Крашеная. Прям за плечи её схватил и усадил обратно. А она еще удивилась и улыбается — спасибо, видишь ли. Ведьма.

Я выбрался из такси как раз напротив Яшиного дома. Друг мой стоял на подъездной дорожке, курил и широко улыбался. И этот туда же. Как сговорились.

— Привет! — я хлопнул дверью авто. — Ну, чего ты? Чего?

Яша ухмыльнулся еще шире, выдохнул дым и пожал мне руку.

— Рад тебя видеть, старик.

Меня передернуло:

— Яша, паразит, я тебя никогда не бил?

Он улыбнулся так, что оттопыренные уши скрылись за щеками.

— Никак нет-с. А что у вас, батенька, стряслось-то?

— Еще раз меня стариком назовешь, точно поколочу.

— Изволь! Только драться будем на шпагах, поутру и в штиблетах на босу ногу, — он сдвинул брови и показал пальцем. — Что это у тебя прилипло?

Я потянулся рукой к носу.

— Шутка! — Яша просиял.

Оба, наконец, рассмеялись. Один добродушно, другой поневоле.

— Сейчас, погоди, докурю и выпьем кофейку.

— Водки бы мне стаканчик.

— Водка для победителей. А у тебя, я вижу, беда.

Я махнул рукой.

— Не то слово.

Мы устроились на кухне, я начал рассказывать и опять раскипятился:

— Ты представляешь, на автобусе, черт меня дернул, уже лет десять не ездил. И куда? На свидание собрался! А эта крашеная мамзель — на вид приличная женщина, — мне говорит: «Садитесь». Да еще с такой заботой, будто место — в катафалке, а по мне видно, что спешу. Как я должен себя чувствовать?

Яша разлил кофе, втянул носом воздух, то ли чуя аромат, то ли чтоб не расхохотаться, и перебил:

— Сахар?

— Нет. Молоко есть?

— Сливки.

— Немного.

— Валерьянки?

— Себе!

— Я тебя понимаю, понимаю. Если б со мной такое, тоже бы сейчас переживал. Дамочка-то хоть как, ничего?

— Социально безответственная грубиянка. Лучше б прямо в глаза и сказала — старикан! А потом еще и врать пришлось. Ну, как я к Наташе поеду сегодня? Как?

— Шпакойствие, Толька, шпакойствие, — протянул Яша и похлопал меня по плечу, присаживаясь за стол. — Ты все это сейчас кому рассказываешь, а? Я, мой дорогой, между прочим, старее тебя на целых полгода. Помнишь?

— Смешно.

— Смешно, не смешно, а полгода. В нашем возрасте, это почти вечность.

— Да мне сейчас не до вечности.

— Вот именно, голубчик. Давай-ка завершим душевный катаклизьм.

Но я все еще не мог успокоиться и готов был снова клясть судьбу, возраст и ту особу, как вдруг Яша перебил:

— Постой-ка. С утра ломаю голову над одной забавной штукой и никак не могу найти ответ. Чем, по-твоему, занимаются танцоры?

— Которым ничего не мешает? — съязвил я. — Танцуют по мере возможности.

— Верно, — Яша кивнул без улыбки и стал перечислять. — Певцы поют, кузнецы куют, писатели пишут, учителя учат и даже эти… жнецы — жнут. Как тебе?

— Что?

— А то, что совершенно непонятно, чем занимаются композиторы.

— Композиторы? — усмехнулся я, про себя прикидывая, чем они заняты. — Да полно таких. Токаря ведь тоже не токарят. А… что они там делают-то? Или эти, космонавты. А ты это к чему?

— А к тому, что развелось у нас профессий больше, чем глаголов. Да и число бед превысило количество несчастий. Переживаем много и все по пустякам. А в чем причина, сам не пойму. Так, мыслишка запала с утра и бренчит в мозгах. А ты и правда соврал Наталье, что не можешь в кино идти?

— Правда. А что еще было делать? Я же…

Но Яша не дал оправдаться:

— Еще уйма времени. На вечерний сеанс могли бы успеть. Не валяй дурака. Она к тебе со всей душой и жалеет, когда надо, и поймет, если нужно. Чего ты ваньку гнешь?

— Да не гну я никого. Ты не представляешь, до чего обидно было, когда меня с первого взгляда в старики записали. Весь настрой псу…

Опять вступил Яша:

— Гордыня это. А я думаю, что подфартило тебе, дураку. Наташа — милейшей души человек. Таких поискать, а ты по краю ходишь, того и гляди все отношения поломаешь. Я не представляю? Это я то? Да знаешь ведь, что мне в жизни не везло. Чтобы иметь успех у женщин надо быть вот точно таким идиотом, как ты!

Яков вдруг повысил голос и начал произносить слова с такой убедительной страстью, что я мигом притих. А он продолжал:

— Знаешь ли ты, Анатолий, что такое настоящий успех у женщин? — он пафосно ткнул пальцем в потолок и по-гусарски расправил усы. — И как редко он достается. Не знаешь ты ни черта. Так вот, послушай. Может быть твой друг и не самый большой Дон Жуан, но был однажды и на моей улице праздник.

Я удивленно уставился на Яшу. А он начал энергично расхаживать по кухне с чашкой в руке. Прям, Станиславский.

— В незапамятные времена молодости, как все мало-мальски уважающие себя студенты, твой покорный слуга имел честь проживать в общаге. Чудесная школа жизни! В муравейнике, бок о бок со сверстниками, мигом находишь верные понятия о людях, и познаешь правила взаимоотношений. В том числе, и с противоположным полом. Одна трудность — внешностью я тогда сильно уступал и Луи де Фюнесу, и Фернанделю и Барбаре Стрейзанд вместе взятым.

— А Барбара тут причем?

— Слушай. Внешность — не ум, на дороге не валяется. Меня с детства дразнили ушастым. А юность добавила в палитру еще худобу, сутулость и прыщи. Как тебе партретик?

— Пёстренький.

— Вшивенький! — отрезал Яша и чуть не пролил кофе на пол. — Ай, ты ж! Как с этим жить? Представляешь, через какие тернии надо было продираться, чтобы завоевать хоть подобие уважения товарищей. В драке — побьют, в столовке лишний раз не накормят, а уж о девчонках и речи нет — даже не заметят. А девушки — это же…

— И?

— Случай! У каждого в жизни есть счастливый случай. Если повезет и окажешься в хорошем месте да в теплое время суток — ты в дамках. Еще Бетховен говорил мне на досуге… Помнишь Бетховена?

— А то!

— …что если в нужный момент стучать по клавишам рояля, инструмент сам сыграет вальс. Короче, к делу. Была у нас в то время мода собираться большой компанией и играть в «крокодила». Зачем так странно назвали хорошее занятие — не знаю, но играли взахлеб. До поздней ночи просиживали. Сходились комната на комнату. Человек по пять-шесть в команде.

— Мы это звали «паровозом», — меня увлек Яшин рассказ, — тоже не помню, почему. Одни другим слово загадывали, а те жестами изображали.

— Что только не придумывали! Всякие цветки, селезенки, аквариумы, сувениры, фотографии и даже зеркала пролетали на «ура». Доходили до суспензий, синхрофазотронов и целых предложений, вроде пословиц с поговорками. Хохотали до упаду. Всегда были умельцы, те, кому удавалось любое слово или фразу изобразить моментально. Минута — и чик! — готово. Я в героях не ходил, но и дурачком не был. Но однажды, — слушай, — играли с девчонками. Их, человек пять и мы с пацанами. К полуночи все слова перебрали. В выигрыше, как ни крути, женский пол. А на кону — не бантики! — кто продует, бегут по коридору голышом.

Вот тут меня и дёрнуло. Давайте, говорю, любое слово объясню без рук, одной только мимикой лица, но если уж объясню, то победа за нами. Машка Ноговицына, самая крутая, тут же: «Давай!» и в хохот. Но если не объяснишь, бежать тебе голым вокруг общаги!

— Голый Яша — это кино.

— Голый Яша — это ужас. Я оторопел. А они смеются, и парни давай меня под ребра тыкать — рискуем, вперед, не дрейфь. Махнул рукой — давай. Вышли с девчонками в коридор. Те шушукались, шушукались и, наконец, шепчут мне, — удумали же! — «пеньюар». Пеньюар — представляешь? Какие, к лешему, в те времена пеньюары? Выкопали! Я это слово слышал, кажется, но что означает — никак в толк не возьму. Вроде легкое что-то. А уже пора. Заходим в комнату, мои сидят, уши навострили — ждут. Машка мне, для куража, руки за спиной шарфом связала, и кричит: «Время!»

— Ну, и как ты выкрутился?

— Говорю тебе — звездный час. Не понимая слова, со связанными руками, я носом да ушами, не зря же оттопыренные, почти минуту объяснял. Безнадега полная. В голове одна мысль — как я голый-то побегу, — на дворе ноябрь. И тут, — оп-па! — Серега, фамилию не помню, как заорет: «Пеньюар!» Все обалдели. А я ему во все горло: «Он, мать его!» Девки от изумления с кроватей попадали. Никто не ожидал. А я меньше всех.

— Гений!

— Лучше! Общага — мир тесный. На следующий день все слышали, что я тот знаток женского белья, который «пеньюар» носом и ушами показал. Боготворили как Гагарина! Ко мне слава прикатила необыкновенная. Я может быть раз в жизни, но заимел успех у женщин. Не в шутку. Как прознали, со мной даже старшекурсницы потом вежливо здоровались. Физрук раза три выспрашивал, что такое этот пеньюар и как его произнести ушами. И с Нюрой своей я тогда познакомился…

Я уже хохотал в голос, пока он заканчивал хвастать своими похождениями.

— Да ты плут. Ай, да плут!

Яша замолчал и заботливо глянул на меня, как профессор Стравинский на Ваню Бездомного:

— Отпустило?

Я посмотрел на недопитую чашку кофе, понял, что его болтовня как-то странно подействовала, отвлекла, и честно признался:

— Да.

Крашеная тетька из автобуса мне все ещё не нравилась, но одышка исчезла, а на душе полегчало. Яша, не медля, взял меня за плечи, внимательно посмотрел в глаза и ласково молвил:

— Тогда, пошел вон, сукин сын! И цветы не забудь, пердун старый. А вернешься, если вернешься, конечно, — все расскажешь. Обещай.

— Яшенька, сам ты сукин сын. — ответил я комплиментом и обнял его, — Побегу, ладно?

— Бог в помощь, счастливчик! — он театрально «смахнул слезу». — Наташе поклон от меня.

— Пока-пока!

ХА-ХА-ТЫЙ ВЕК

О людях настоящего времени

Танька достала. Только с работы пришел, — давай ныть со своим замком. Дверь у нее не закрывается. Ладно, тесть выручил. Если начинает бухтеть — надо слушать.

Он мужик забавный. То про рыбалку целый день бурчит, то про погоду, то про политику, на худой конец. Ему ж темы выбирать, что пальцы гнуть. Иногда придирается, конечно, из-за ерунды, но сейчас — польза, — даст побездельничать. Вот начал:

— Это ты, Толька, виноват. Кто тебя просил мне утуб показывать? Не видал ничего — хорошо жил.

А сам ухмылку прячет.

— Сан Иваныч, ты же сказал, что дома сидеть скучно. На дворе зима, выйти некуда. Я-то хотел, как лучше, — подыгрываю, но понимаю, что не отвертеться.

Компьютеру его, как на грех, обучил. Теперь старик целыми днями кнопки тычет и ролики смотрит. Сейчас начнет кряхтеть про печали. И смешно, и грустно за него. Точно.

— Не, так то, да, — тесть вздыхает, медленно протирая очки. — В телевизоре одно и то же с утра до вечера, а тут хоть это… разнообразие. Я тебе про говорливого-то рассказывал?

— Рассказывал. Что он тебе? Опять жить не дает?

Танюха в коридоре копошится и оттуда язвит:

— Па, ты ему про интеллигенцию расскажи. Замок починить не может, так пусть умные мысли слушает.

Хохотнула, язык показала.

Тесть нацепил очки на нос, хмыкнул.

— Сегодня все утро смотрел. Сидит в какой-то зале, толстый, как хомяк и говорит, говорит, говорит. Ну, чисто заведенный. Цирк, вообще. Наизусть, что ли выучил? Не знаю.

— Я не понял, он кто, ученый?

Тесть усмехнулся:

— Академик. По всему, видать, что писатель.

— Писатели дома сидят и бумагу портят. Чего он в компе-то делает? Байки травит?

— Не байки. Ладно бы. Я как включил, так до обеда просидел — без остановки шпарит. И связно, и складно. Как Славка Каштанов. Саратовский который. С тем покурить сядешь, заслушаешься. Каждый раз пачки беломора — как не бывало. Шельмец! Чтоб ему в мутные стекла гляделось. И так ловко всё — как шьет.

— А чего говорит-то?

Вечер долгий, поели, а главное, замок крутить не охота. Можно и байки послушать.

— То про Гоголя расскажет, то про Шолохова. Пушкина, опять же, любит. Потом еще кого-то. Я ж не упомню. Его пока слушаешь, вроде все здорово. Отвернулся — в голове как пол помыли — чисто.

— Так «стоп» нажал бы и все.

— Не. Интересно же. Но, зараза, расстроил он меня. Вот начал про интеллигентов и достал. У них, мол, раньше так заведено было, у культурных-то, чтобы и штаны в полоску, и при шляпе, и мату — ни гу-гу. То есть, ежели слова крепкого нигде не вставил, — считался потомственным интеллигентом. А сейчас, вроде как, времена не те. Теперь, сука, — все интеллигенты. Хоть матом-перематом, или Екатерину крой в колготки — все равно никто не посмеет тебя быдлом обозвать. Ну, это нормально? Да мы в свое время этим стилягам так портки крутили, что до визга. Интеллигенты!

— Пап, ты не ругайся, ты про пальчик расскажи, — смеется Танька.

— Что за пальчик?

Тесть хитро глянул на меня и усмехнулся.

— Да, вот. Треплется говорливый, что повадка такая была. Хочешь, чтоб тебя в уважаемые люди записали, — кофейку нальешь, кружку подденешь, мизинчик отставишь и — ты уже интеллигент.

— А теперь что?

— Теперь не так. Хоть зенки выпучи, а не считается.

— Чёрт! — я захохотал. — Выходит еще недавно мог мизинец оттопырить и готово — серьезный человек с положением, а нынче — опоздал?

— Всё. Лафа кончилась, — тесть потер ладони о засаленные штаны. — Говорю же, — расстройство одно. Всё нынче не так. Другие времена.

— Злодей твой писатель. Гнать его надо с телевизора.

Танюха опять хихикает:

— Еще вчера в доме целых два интеллигента могло быть, а сегодня — шаром покати.

— Я те дам интеллигентов! — крякнул тесть. — Это еще что. У него, совесть шершавая не уперлась, представляешь, по любому поводу свое мнение. Все, говорит, создал Бог.

— Во новость!

— Да нет. Слушай. Бог все сотворил, но книжки придумали люди. Мол, господь человека слепил, чтоб тот ему романы писал.

— А сам, типа, почитывает?

— Вроде как.

— И нравится?

— Не сказал.

— А-а! Зажилил тему, писака.

— Да у него их куча, тем этих. Что у дерьма мух. Вот завел про «Войну и мир». А там этот… Пьер на дуэли. Я, грешным делом, так и не прочитал…

— Правильно. Зато теперь послушал.

— Послушал. Этот Пьер, — мне понравилось, — в душу помаленьку! — толстый как бык, давай стреляться с каким-то перцем. А в него самого, жиртреста, и целиться не надо. Просто пальни в ту сторону и не промахнешься.

— Да он вроде жив остался?

— Целехонек! А того, второго, прикинь, шлепнул.

— Повезло.

— В том-то и факт. Одноглазому тоже повезло. Бородино просрал, а Наполеона победил. У нас всеё так. Дуракам везет.

— Ладно, Сан Иваныч, не расстраивайся. Пьер выкрутился, Кутузов до Парижа французов гнал — все молодцы. А завтра я тебе найду какую-нибудь веселуху вместо этого словоплета. Посмеешься.

— Не надо мне. Пусть говорит. За всю жизнь умнее человека не слыхал. Надоедло про целину да кукурузу. Но этот же, потроха ему в коленку, представляешь, еще и весь… как это? Все прошлое столетие «ха-ха» веком обозвал. Вот это зря! Я, между прочим, там всю жизнь прожил. Мне этот век — как родня. И на. Всё «ха-ха». А я в те времена и родился, и учился, и женился, и вкалывал как вол. И отца на войне потерял. Да вообще, сколько народу-то полегло. И жрать — ни крошки. Куда все это теперь? Псу под хвост?

Танюха не словила тонкость момента и хохотнула в голос. Я промолчал. Тесть сразу нахмурился:

— Ты чё гогочешь-то, дочь? Вот помру, а в наследство от меня только «ха-ха» и достанется. Как тогда?

Старый еще разок крепко вытер ладони о треники, а Танька мигом посерьезнела:

— Ладно тебе. Помрет он. А замок кто починит? Пушкин ваш, что ли?

И грозно ткнула в меня пальцем.

Я отмахнулся:

— Сан Иваныч, может пивка? Тань!

— А?

— У нас пиво в холодильнике есть?

— Да ты замок починишь, или мене слесаря звать?

— Зови!

Тесть хлопнул тяжеленными ручищами по коленям и поднялся с дивана.

— Ладно, зять, не блажи. Тащи отвертку и молоток. Покажу, как мой ха-ха век ругать. Нехрен мизинцы таращить и Бородино просирать. Бездельники.

Татьяна усердно закивала головой.

— А пиво? — робко ухмыльнулся я.

— Пиво потом.

РЕЦЕПТ ВДОХНОВЕНИЯ

Сейчас всё расскажу. Хотите верьте, хотите нет, но я его открыл. Рецепт вдохновения. Как? Да так. Все гениальное — просто.

Вычитал, будто Жуковский перед тем, как сесть за письменный стол и творить шедевры, всегда усердно мыл голову. В буквальном смысле. Водой с мылом. Считал, что мудрая мысль и верное слово — поклонники гигиены. Потом узнал, что Александр Сергеевич совершал прогулки. Есенин, оказывается, пел, Маяковский пил, Блок молчал… Не помню кто — ногой качал. Улавливаете?

Оставалось сложить два и два. Подумать только! И это сведения, полученные, так сказать, из первых рук. Почему мне раньше не приходило в голову? Великая тайна поэзии скрывалась под носом. Эврика!

Ведь стоит смешать нужные ингредиенты и на тебе, пожалуйста, — вдохновение. Как в аптеке. А для нас, настоящих поэтов, это первейшее дело.

Ну, думаю, попался таинственный рецепт. Но! Наученный с детства богатым опытом общения с рецептами против ангин, бронхитов и прочих недомоганий, знаю, что пользоваться ими надо осторожно.

Так и сделал. Для начала вымыл голову. Хорошенько.

И бегом за стол. Бумагу выдернул, ручку схватил, сижу, жду. Сейчас должно сработать. Сейчас… Выручай Василий Андреевич, выручай родненький…

И точно, через мгновение за окном, будто сиглал к атаке, послышался птичий свист. Тут и началось. Первая же строка выплеснула благоуханный аромат предстоящего шедевра:

Синица кличет весну в пустоте обнаженных ветвей…

Каково! Аж сердце зашлось. В словах и между ними так и дышит мартовское предчувствие. Строку, строку, полцарства за…

Но дальше дело не двигалось. Я сидел, как истукан, не меньше десяти минут. Ничего. Может быть не тот шампунь? Не та вода? Жестковата? Или надо усилить действие средства? Пожалуй, так.

Я накинул пальто, шарф — и на улицу. Быстрым шагом прошелся вокруг дома. Что-то шевельнулось в сердце, засосало под ложечкой и странным образом зачесалось колено. Подозрительно. Может быть это он? Тот самый поэтический зуд, незаслуженно осмеянный бесталанными завистниками. Наверняка. Я назад. Бросил в угол одежды, кинулся к столу. И вот:

Слышит синицу весна в пустоте обнаженных ветвей…

Попалась. Я внимательно перечитал строку. Сменился главный персонаж. Вот, в чем фокус. Конечно же, весна. Надо было сразу её во главу угла ставить — и порядок.

Но дело опять застряло. Проклятье! Ясно почему. Где взять Михайловское?! Конечно, ему легко было. Усадебка, прогулки на лошадях, да еще печка, свечка и старушка с кружкой. Так-то и ленивый справится.

Но я не сдавался. И через час в голову пришло совершенно свежее:

Ветви обнажены кличем синицы-весны…

То-то! Если соединить синицу с весной в «обнаженных ветвях», можно многого добиться. Строка звучит абсолютно новым смыслом. «Ветви обнажены», «синица-весна». Изюминка.

Следующие пару часов я был неумолим. Бастионам великой поэзии суждено было пасть под натиском вдохновения. Голова вымыта трижды, прогулка совершена дважды, и уж не знаю, что именно пел Сергей Александрович, но я исполнил всё. От «Очи черные» до «Во поле береза стояла». И… есть! Знаете это чувство? Когда скользит перо и ум нетленною строкой себя запечатлива… запечатлевыва… короче, оставляет на бумаге след. Вот он:

Синица, весна, пустота и ветви обнажены…

Я обомлел, искренне потрясенный глубиною сказанного. Теперь уже все три основных персонажа были заодно. И как бы невзначай, с той долей тайны и магии, что свойственны только истинному величию, к ним присоединяется «нагота ветвей». Изумительный сюжет. Я был доволен. Счастлив. Горд.

Кто станет спорить, если вот он — шедевр. Но шедевру явно требовалась вторая строка. Что ж, пора использовать оставшиеся ингредиенты. Чего жалеть! Сразу оба. Я стал читать в газете вчерашние новости и пить. Читал с интересом и пил с наслаждением. Бутылка коньяка, что притаилась в шкафчике под строгим надзором жены, была теперь свободна. Как нагота ветвей, как писк синицы и тепло весны. В мозг, истерзанный вдохновением, стремились потоком известия о пахоте на целине, невиданном урожае кукурузы в заполярье и трудовом подвиге швеи-мотористки. А в рот крепкой струёю лился коньяк, и первая строка приобретала все более и более гениальные оттенки:

В обнаженные ветви зовет синица весну с пустотой…

Я не собирался останавливаться на достигнутом и уже:

Скрылась в ветвях пустоты синица вместе с весной…

Но ненадолго, и вновь:

Весна настигла как-то раз синицу в пустоте ветвей…

Счастливые мгновения летят незаметно. Куда подевался коньяк? Газета отброшена и, залпом осушив стакан напитка менее благородного, но более крепкого, я создал еще один образец подлинного красноречия:

Пугалась пустоты ветвей синица по весне…

Но творчествий порыв, как струйка дыма на сквозняке, начал ослабевать. Мне стало до слез жаль неведомую целину, урожай кукурузы и, особенно, почему-то, швею-мотористку. Теплое чувство печали обняло сознание. В пелене затухающего порыва я еще какое-то время продолжал швырять слова на бумагу:

Весне, да в пустоте, синицы клич уж ни к чему…

Куда девалась пустота? Синице не нужна весна…

И синице, и весне, ох, как тесно в пустоте…

…пока не уснул. В отблеске воспоминаний пронеслось: «Кто же ногой качал? А качал ли кто нить… весна… ау-у.

На утро голова стонала словно из ружья. Жена назвала «карликовым пушкиным», но сжалилась — принесла компресс, а к обеду и судьба начала проявлять благосклонность — стих у виска барабанный бой. С трудом вспоминая минувшее, я двинулся к столу и обнаружил там кучу исписанных листов бумаги. На каждом тысячи раз, как бес на сковородке, плясала одна и та же строка. Нетвердой рукой я попытался смять их, но тут, приметил на одном что-то странное.

Самым неразборчивым почерком, где буквы, толкая друг друга, валялись вдоль и поперек, было изображено:

Клич в пустоте.

Я пью до дна.

Ура, ура!

Пришла весна.

Я встрепенулся. А что, совсем не плохо, подумалось мне на пике поэтического похмелья. Шикарный задел. Конечно, это еще не вершина мастерства — скромность всегда украшала мой стиль. Просто надо поработать. Посовершенствоваться. Для начала, например, шампунь сменить на мыло. Прогулку на пробежку, «Очи черные» на «Пока горит свеча» или «Синюю птицу удачи». Куда менять коньяк было и так понятно по звуку раскатистого звона в голове. Это еще не предел, согласен. Но творчество, оно всегда творчество. И в чистоте, и в пении, в распитии и поэзии. Поэзия! Ее бастионы не вечны. Рухнут. Я настойчив. Главное, рецепт вдохновения открыт. Осталось правильно смешать ингредиенты.

25-ЫЙ КАДР

С тех пор, как он развелся, для немногих остался Яшей. А может быть, только для меня одного. Старея и теряя близких, мы все больше начинали ценить друг друга. И разговаривать чаще.

Постоянным местом встречи стала летняя веранда загородного ресторана. Здесь можно было проводить время, неспешно выкуривая по пачке сигарет, попивая кофе и делясь мыслями, какие придут в голову. Так случилось и на этот раз.

Яша закинул ногу на ногу и поднял чашку. Пошевелив седыми усами, он хитро глянул из-под густых бровей.

— Знаешь, никогда не упускал случая выпить кофе с удовольствием, но лишь недавно понял, как это сделать по-настоящему.

— ?

— Важный элемент — чуточку отставленный в сторонку мизинец.

Он демонстративно подергал пальцем.

— Видишь? Думаешь, хвастаю? Если бы! Сокрушаюсь. Триста лет пил, как все смертные.

Я наблюдал, как Яша мочит в кофе усы и попытался паясничать — тоже отставить мизинец. Сразу вспомнил, что тот давным-давно сломан и почти не двигается.

— Возьми-ка другой рукой, — усмехнулся он. — Не хочу наслаждаться в одиночестве.

Яша не успокоился, пока я не поднял чашку левой и оттопырив палец, не попробовал.

— А? Слышишь разницу?

Сделав большие глаза, я воскликнул с укоризной:

— Как мог ты, злой кудесник, молчать так долго? Волшебный вкус!

— Ерничаешь? А зря. Хороший вкус — не в чашке. Он — в голове. Его не пробовать, а придумывать надо.

— Ну, не знаю, — я пригубил еще раз. — Мелочь.

Яша многозначительно кивнул.

— Мелочи! А из чего, по-твоему, вся жизнь складывается? Из них, — он задумчиво наклонил голову, — только из них. Мне тут попалась одна…

— Женщина?

Яша усмехнулся, но, не меняя выражения лица, стал глядеть куда-то в сторону.

— Книга. Ничем особо не примечательная, по форме вполне обычная, хотя и много меньше остальных. Держалась особняком. То ли из скромности, то ли компания не нашлась, но стояла с краю. Глянешь внимательно — замухрышка.

Я удивленно приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Несколько раз брал с полки, вертел в руках, но возвращал обратно, так и не открыв. Книгу, мой дорогой, надо почувствовать.

— Ах, вот ты о чем.

Яша продолжал:

— А эта никак себя не проявляла. Приятное чтение или крепкое вино — какая разница? Если бутылка уютно падает в ладонь, содержимое будет выпито с удовольствием. Я не прав? С книгой так же.

— И как у вас, сложилось?

— Не сразу. Пришлось повозиться, — он душевно улыбнулся. — Это оказались рассуждения одного эстета. Конец девятнадцатого века.

Яша уверенно поставил чашку на блюдце и вытер усы. Насколько я знал, а уж я-то знал, это был верный признак долгой беседы.

— Хочешь, я расскажу тебе о мелочах. Ты сразу поймешь, как важно пальчик отставлять, — Яша ласково посмотрел на свой мизинец и улыбнулся. — Автор меня задел. Речь шла о Риме. Мой город. А, по его мнению, красота Рима якобы заключается в сумме составляющих ее частей, которые сами по себе ничего не значат. И лишь в присутствии друг друга обретают ценность. Возмутительно!

— Прочитал или выбросил?

— Одолел с отвращением.

— Аминь! — воскликнул я насмешливо, но Яша сделал предостерегающий жест.

— Я полагаю, он ошибался. Поверь, красота этого города сама по себе, а все, так называемые «мелочи», которые там встречаешь, имеют отдельное, свое собственное очарование. Их, конечно, не спросишь, может и рады бы стать частями целого, но вряд ли. Даже кусок травертина на мостовой обладает такой порцией индивидуальности, что позавидует Афинский Акрополь. Все рассуждения о красоте города — миф для пилигримов — ведь, на самом деле, хранят ее вещи порой совсем незаметные. Если точнее, незамеченные.

Я заинтересовался. Яша неизменно интригует, но тут его слова мне показались странными.

— Ты хочешь сказать, что Рим прячет свою настоящую красоту, как воришка мелочь — по карманам? И мы не способны увидеть ее разом? Всю целиком.

— Именно, друг мой! Бес — в этих самых мелочах. Раз уж ты упомянул женщин, оставим на минуту вечный город. Скажи мне, кто их помнит?

— Всякий!

— Нет, кто помнит женщину целиком! Губы, ладони, глаза, любимая родинка на плече — вот что западает в сердце. Слово ласковое, сказанное бог весть когда, звучит в голове и останется там в твой предсмертный час…

— Почему в мой?

— Хорошо, в мой. Я серьезно, — Яша слегка выпрямился.

Пришлось согласиться:

— Ты прав. Всю сразу я вижу женщину только на фото или с большого расстояния. Но люблю каждую из них по частям. Звучит глупо, хотя, по сути, так и есть. А как же понятие «любимый образ»?

Яша не ответил. Он задумчиво смотрел вдаль. С открытой террасы, где мы устроились, была видна река. Там пыхтел малюсенький пароход и время от времени посвистывал, разнося одинокий звук по округе, тонувшей в предвечерней тишине.

— Ты часто запоминаешь причину утреннего пробуждения? — вдруг оживился он. — Я — никогда. Но только не в Риме. Там, даже если не знаешь, почему проснулся, будь уверен — виноваты чайки.

— Чайки?

— Да! Ты не представляешь. Еще в сумерках начинают горланить. А голоса такие скрипучие, что кашель норманнского старика-капеллана. Помнишь, того, что щедро угощал нас кислым сыром, а потом оказалось, что, на самом деле, ему испорченные продукты было жаль выбрасывать?

Я расхохотался.

— Помню. Мы его за это водкой напоили, и он все ходил, лекарство от похмелья выпрашивал. Тот еще голосок.

— А теперь представь Рим. Утро. И на каждой крыше по десятку таких капелланов. Гоняют крики друг другу, словно трёпаные мячи по пепельному небу и правят предрассветный бал. Но что забавно, я слушал эту вакханалию и, воля божья, не горевал ни разу. А ведь еще во сне мерзкие твари своими воплями прокалывают тебя насквозь, как барана шампуром.

— …Рим охраняют чайки. — Яша глянул строго и поднял указательный палец. — Они будят римлян, римских гостей и всю округу тысячи лет. Вот это мелочь! И я не представляю себе утро Рима без этих голосов. С ними, и только так, неизбежен рассвет, прозрачный воздух и хорошее настроение. Крики бестий по-настоящему красивы, — он скромно вздохнул, — как и мое чувство прекрасного, которое придает яркость впечатлениям каждого дня. Только смотреть надо пристально, а чувствовать внимательно.

Яша поднял чашку с остатками кофе, как следует оттопырил мизинец, демонстративно подергал им несколько раз у меня перед носом и отхлебнул.

— Вот скажи, — продолжал он, кивая официанту на пустую чашку, — что ты… принесите кофе! …ждешь, устраиваясь в чайной комнате и заказывая в тон душистому напитку парочку хрустящих крекеров? Печенье, не так ли?

— Так.

— Печенье, — он утвердительно прихлопнул ладонью по столу. — Каким оно и должно быть. Но отправляйся к Испанской лестнице, отвернись от окон, в которые великий Китс бросил перед смертью прощальный взгляд, и отвори дверь в чайную сестёр Бабингтон…

— Сильны любовь и слава смертных дней, и красота сильна. Но смерть сильней. Если ты об этом…

— Знаменитый и известный всем приличным кардиналам чайный дом. Его основали две милые девушки-англичанки еще в конце позапрошлого века, а они, поверь, знали свое дело. Их наследники и сейчас готовят такие ароматы, каких не сыскать нигде. И, побывав там, я стал завидовать Николаю Васильевичу с еще большей яростью…

Яша замолчал, вытряхнул из пачки сигарету и аккуратно положил фильтр на нижнюю губу. Я сделал то же самое и вопросительно посмотрел на друга. Мы закурили. Выдохнув струю прозрачного дыма, он заговорил с жаром:

— Черт возьми, Гоголь утащил из Италии в Москву три огромные фляги оливкового масла, и здесь, на родине, отливая по капле душистое сокровище, дегустировал блюда в столичных ресторанах. А вот чай от Бабингтонов с собой не увезешь. Он имеет вкус места. И при перевозке теряет аромат, как хромой равновесие.

— Таков, — Яша намеренно понизил голос, — скажу по секрету, каприз. Сталкиваясь с ним из года в год, я только со временем понял, что это и есть примета настоящего города. Его красота. Увозить надо воспоминания, а то, к чему можно прикоснуться, что можно услышать или попробовать, должно оставаться там, на своем месте.

Мы оба вздохнули. Официант принес кофе.

— А за чашкой чая приятно отведать их традиционные домашние крекеры. Помню, как в первый раз ждал несколько минут, которые провел в окружении, думаешь кого?

— Я не был там. Опять женщины?

— Да ну тебя! — Яша засмеялся. — Тогда я был женат. Кошки! Минут десять сидел под внимательными взглядами кошек. Мурлыки всех размеров, цветов и оттенков наблюдали за мной и посетителями с каминной полки, чайников, подносов, салфеток, и даже занавесок на окне. Эх, как было тепло и уютно в чайно-кошачьем царстве. Я уж позабыл о печенье, а его как раз и принесли. Помню, девушка вежливо поставила тарелку на стол и почему-то быстро удалилась…

— Потому, что ты был еще женат в то время.

— Смешно. Я приподнял салфетку и ахнул!

— Что там?

— Представь, как вместо долгожданных крекеров с блюдца скромно глядит на тебя пара зажаренных до хруста корочек черного хлеба! Хорошо — не мигают. Этакие кулинарные брошенки. Дивись, приятель, английской щедрости.

— Обман? Шутка?

— Я тоже так подумал. Но стоило прежде попробовать.

— И каково?

— Пора вспомнить о мелочах и подробностях! Знакомо ли тебе чувство божественного? Не ахти на вид, но крекеры оказались вкусны до безобразия. И уже не вопрос, «что это такое?» мучал меня, а «как же они это делают?» И я, представляешь, попался. Напрочь! В такие-то вот мгновения и понимаешь, что добро пожаловать в Рим. Навсегда! И никакой вид из окна на весь Капитолий, на Колизей или Ватикан не заменят этих мелочей. Они и есть настоящая красота города.

Мы помолчали.

— Яша, ты рассказываешь вкусно, — согласился я. — Но как быть с закатом над Пинчьо?

— Погоди, погоди! — он озадаченно переложил с места на место ложку на столе, передвинул блюдце и смял салфетку. — Я догадываюсь, что ты хочешь сказать. Но до холма Медичи мы еще доберемся. Понимаешь, в итоге, чем задел меня автор книги, которую я не хотел открыть так долго?

— Вполне. Он допускал возможность полета.

Яша глянул с раздражением.

— Ты решил, это были сказки братьев Райт?

Я широко улыбнулся.

— Нет. Допускаю, что это были совсем не сказки. Кто-то видит мир в деталях, а кто-то, — я поднял руку и, в свою очередь, подергал мизинцем, — представляет его целым и неделимым. В этом есть особое удовольствие. А твои рассказы напоминают мне весеннего голубка. Знаешь, такую птичку, которая семенит по тротуару след в след за своей единственной голубкой, странно подергивает головой и курлычет, курлычет, курлычет… будто чует в этот момент только объект своего обожания. Но ничего не замечает вокруг и ни на что не обращает внимания.

Яша согрелся во взгляде.

— Ну, положим, не «курлычет», — он тихонько цокнул зубом, — а воркует. И не просто голубь, а влюбленный. Это важно. Смотри он по сторонам, ничего хорошего не увидел бы, а увидел — не разглядел. И, может быть, образ милой подруги — то единственное приятное воспоминание, которое пронесется в его голове, когда соседский кот будет рвать бедную птичку на части?

— Трогательно. Но раз так, и не послушайся тебя, да оторви голубь вовремя взгляд от такой «мелочи», как извини, задница подружки, — остался бы жив.

— Э, нет, — рассмеялся Яша. — Стоп-стоп! Ты не путай эстетическое наслаждение с безопасностью. Мы сейчас говорим о наслаждении. О том, какой жизнь видеть стоит, а не о том, как ее сберечь. И вообще, вертеть головой по сторонам — это инстинкт предков. Когда тебя за каждым кустом ждет враг и живодер, озираться — дело не лишнее. В такие моменты некогда смаковать бразильский кофе, согласен. Но, сам понимаешь, чтобы человек имел возможность эстетического наслаждения, а к этому благоволит наша истинная природа, должна была сначала появиться та самая чашка и кофе, и стол со стульями, и чистые салфетки с мылом, и прочее, к чему привели тысячи, миллионы лет развития цивилизации.

— Ладно, оставим это, — я отмахнулся. — Голубя съели, но воспоминания о жизни у него остались приятные. Вот тебе другой пример. Вспомни «Тайную вечерю» в Исаакиевском. На нее долго-долго любуешься, пока не разглядишь, что, — ба! — это же обыкновенная мозаика. Вот только-только видел, будто живописное полотно, единое, целое, и — раз! — понимаешь, что ошибся. Вся картина состоит из мельчайших кусков. Так?

— Это не те куски, — невозмутимо заявил Яша.

— Почему же не те? Впечатление-то складывается, именно скла-ды-ва-ет-ся только когда видишь изображение целиком.

— Не то, — настойчиво повторил он. — Твои мозаичные куски и «мелочи», о которых говорю я — вещи разные. Осколки, в прямом и переносном смысле, — части чего-то большего, действительно целого. И это большее создано по замыслу. А мои «мелочи» — нечто изначальное. Самостоятельное. Поэтому, изначальное и целое — не одно и то же. Не веришь, — читай у Матфея…

— Ну, ну.

— Извини. Но про замысел, я надеюсь, ты согласен? И это очень странно, что впечатления, которыми полон Рим, никак с его «красотой» не связаны. Никак. И не являются частями чего-то большего или раннего. Улавливаешь?

— Пожалуй, да.

— То-то. Они на редкость индивидуальны.

Яша закурил очередную сигарету.

— Даже такой странный раритет, как сохранившийся пролет моста Эмилия, что сейчас тоскует в полном одиночестве…

— Это за Тибериной, ниже по течению?

— Он. Казалось бы, уж мост-то! Ну, точно цельный артефакт. Единая задумка, один план, единственная цель меж двух берегов. Но, поди-ка, рухнул, обветшал, потерся, обсыпался и ныне единственный уцелевший пролет с полным правом претендует на самостоятельность. Хотя, индивидуальности в нем не больше, чем в пульмане из железнодорожного состава.

— Метко.

— Гордость, с которой официант с Campo de Fiori забрасывает на плечи вязаный шарф, горячий запах осенних платанов на набережной, зимняя прохлада Пантеона, безумство кирпичных узоров Палатина, десять ангелов, застывших на ветру, удивительный свет мрамора, отпущенного на свободу руками Бернини… Как вспомню Прозерпину — мурашки по телу! Кто? Кто, скажи мне, автор этого замысла. Где искать гиганта мысли, который предвидел, планировал, создавал, творил?

Яша замер и медленно, очень выразительно поднял глаза вверх. Я посмотрел туда же. Над нами был распростерт легкий фанерный потолок летней веранды.

— Дай, расскажу тебе о Риме еще кое-что. Знаешь, когда я почувствовал его сильнее чем обычно? Когда увидал, как тамошние ребята раскладывали обломки ордеров и колонн на полянке возле терм Каракаллы. Это ужас! Остатки величия древней империи на стриженном «под ежик» газоне. Восьмерочкой! Им оставалось только заполнить пустоты черноземом да воткнуть гераньки. Ни один пророк не в силах такого представить. Не может святотатство быть ничьим замыслом. Даже злодейским. Додуматься же! — Яша гневно выдохнул. — Но сетовать глупо. Даже и такие впечатления, ведь ты не станешь спорить, — они мелочатее мелочей, — а делают Рим моим городом. Да что там Рим, они делают жизнь моей жизнью. Хороша она или смешна — не об этом сейчас…

— Яша, ты вспомни что-то для души. Возражать-то я возражаю, конечно, но уж больно интересно послушать рассказы о личных впечатлениях. Твои «мелочи», не скрою, очаровательны.

— Погоди-ка, вспомнил! Это о другом, но о том же. Ты поймешь. Недавно в Нью-Йорке был забавный конкурс. Айфон против носков. Да-да! Ребятишки, кажется начинающие журналисты, из кожи вон лезли, доказывая, что лучше. И знаешь, кто победил? Как привыкли говорить футбольные комментаторы «с огромным перевесом победу одержали» … носки. У первых был девиз: «весь мир в кармане», а вторые упирали на «тепло и уют в душе». То, что возмутило меня в книге, как раз похоже на первое. Все сразу, все в одном и служит единой цели. Но мне кажется, мир холоден. Особенно, если весь сразу. А носки, и правда, греют и ближе сердцу. Носки — символ душевной теплоты! И кто бы подумал? А заметь, человека по айфону не отличить. Гаджеты нас встраивают и выравнивают. Носки — делают индивидуальностями. Вот.

Яша выставил ногу из-под стола и приподнял штанину. Его щиколотку украшал носок в полосках всех цветов радуги.

— А?!

— Узнаваемо, — кивнул я.

— Это ты еще не видел, какие мне матушка в детстве вязала, — гордо отчеканил Яша, спрятал ногу и спросил:

— Который час? Толкуем о Пинчьо сегодня или отложим?

— Уйдем сейчас — потеряем вечер. На что ты собираешься его потратить? Свидание?

— Ах, если бы! Рассказывай, что у тебя за адюльтер с закатом?

Я откашлялся и, неожиданно для самого себя, заговорил вдохновенно, совершенно не подозревая, какое впечатление слова произведут на друга.

— К счастью, это история только на двоих. Мое общение с вечным городом было кратким. Перед поездкой я до дыр зачитал Мортона. А когда оказался в Риме — дошло до абсурда — целыми днями сидел в гостинице на Veneto и листал книгу. По-моему, это верх безумия, но, может быть и тут кроется какая-то из мелочей. Чтоб ты правильно понимал, я не считаю их глупостями. Вполне возможно, что крики «капелланов» и крекеры в чайном доме очень особенны. Но! Как-то вечером я гулял в садах Боргезе, а после вышел на Пинчьо. И там увидел закат солнца. Хотя… «увидел» — не то слово. Маленькое какое-то, тесное. Я увидал, узрел, я предстал перед ним. Закат над Римом! Яша, вот, что не дает мне покоя. Когда стоишь на самом краю холма и перед глазами полыхает гигантский, во все небо, пожар над городом… В этом было что-то настолько древнее, настолько сильное и потрясающее самую глубину существа, что видел, нет, не видел только, но чувствовал прямо нутром, как все вокруг сливается в единое целое. Уверен, пикни в тот миг какая-нибудь чайка, выгляни из-под салфетки крекер, сморкнись в жилетку турист-ирландец, звякни вечерний колокол на Мария-Маджоре… вообще что угодно случись, даже фига в кармане у прохожего, — все это немедленно стало бы лишь частью целого, чего-то одного. Божественного, если хочешь. Вот это надо видеть. Быть там и чувствовать!

Заметив, как Яша смотрит с явным уважением, а официант, заслушавшись, замер в проходе, я пафосно завершил пламенную речь:

— Что с этим-то делать?

— Браво! Кричать «браво» и восхищаться.

Мой друг придвинулся на край стула и хорошенько потер руки.

— Дорогой мой, ты гений. Ты сам не понимаешь, какой ты гений. Я сразу все понял. Сложилось.

Он повернулся к официанту, который уже готов был в нарушение приличий слушать дальше, и отослал его за вином. Мы остались одни и Яша воскликнул:

— У меня идея. Давай объединим наши усилия. Ведь жизнь, по большому счету, и как бы банально это ни звучало, — кино. Тем немногим, кто это понимает, она кажется непрерывным потоком событий, пейзажей и широкоформатных панорам. Но каждый раз, как мы хотим что-то описать или рассказать, вынуждены разбивать кино на куски, части и детали. И думаем, а я от этого не откажусь, что в каждой секунде, в каждом мгновении ровно двадцать четыре кадра. Вопрос в том, достаточно ли мы внимательны, чтобы их разглядеть! Тут не всякий справится. Это моя версия. Достойно?

Я кивнул.

— Все, о чем я говорил, — продолжил Яша, — и есть киношные кадры, яркие одиночные мгновения. Но, ты сейчас потрясающе изложил другую точку зрения. Судя по красоте, в какой предстал римский закат, вопрос не в том, дано ли нам увидеть первые двадцать четыре, а в том, достойны ли мы лицезреть самый великолепный, самый величественный кадр номер двадцать пять! Но это не просто панорама! Это — счастливый случай. Только человек, который с надлежащим вниманием видит капли, достоин охватить взглядом океан. Понятия не имею, когда ты успел изучить Рим так подробно, чтобы увидеть его целиком, но, что делать, повезло так повезло. А я вот, несчастный, застрял где-то между седьмым и восьмым и…

— Не кори себя. Везет дуракам, — я похлопал Яшу по плечу.

— Это верно, им, — согласился он. — А тебе-то за что? Слушай-ка, если ты когда-нибудь напишешь об этом разговоре, будь добр, упомяни о том, что закаты закатами, но и мелочи чертовски важны. Нам с детства придумали слово жизнь. Как будто ее нельзя поделить на части. Жизнь! Никто не ведает, что это такое. А и не надо. Мы, смертные, все воспринимаем по частям. А уж, вы, гении… вам подавай сразу целый мир.

— Брось шутить.

— Я не шучу. Двадцать пятый кадр кому попало не показывают…

Вечер мы провожали долго. Пили вино и гадали о разном, в том числе, выстроены Яшины мелочи по порядку и каким-то образом связаны между собой или достались ему вразброс. Наконец, обнялись, крепко пожали друг другу руки и простились.

С тех пор, как Яша и предполагал, я много раз пытался записать этот разговор. И даже придумал начало, буквально несколько строк:

«С тех пор, как он развелся, для немногих остался Яшей. А может быть, только для меня одного. Старея и теряя близких, мы все больше начинали ценить друг друга. И разговаривать чаще…»

Но дальше дело не шло. Рассказ остался не написан. Может быть потому, что наши странные споры и единодушие, которым они заканчивались, и были тем самым, настоящим двадцать пятым кадром, который оба увидели, почувствовали, но так и не успели осознать.

В ХОЛОДНОМ НЕБЕ

Щепотка ворон в февральском небе. Будто чаинки в кипятке. Ух, какие фортеля выкидывают!

Играют.

Вертятся.

Бросаются друг на друга. Точно подвыпившая компания гуляет. Шумят, покрикивают. Что в них вселилось? В половине-то девятого утра.

А день задается серый. И снег сырой, — то ли висит в воздухе чуть заметной крошкой, то ли сыплет моросью холодной. Неуютный, хмурый, чужой.

А воронам — все равно. Гурьбой собрались над городом и ну, веселиться. Эх, удаль свою воронью показывать. И крыльями так и сяк, которая снизу, которая сверху, не разобрать. И видно, что ветер треплет перья, как черную шерсть, ерошит во все стороны. Хоть бы хны. Иная сложится, будто камень, и — р-раз! — ухнет вниз. За ней, — во сумасшедшие! — еще две-три. Гоняются. И покрикивают, покрикивают бойко. Или вверх рванут, в сторону, туда-сюда. Балуются, трепещут, что бантик перед носом у котенка… перед носом у весны.

А ведь чуют её птицы. В тот самый день, когда тепла и солнца не видать. Надеются. Да! Знают, что придет скоро. И сразу сердце радуется.

Как не верить!

ФАРФОРОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО

В одном из северных кварталов Нюрнберга прячется пустой фахверковый особняк. Дом обветшал и просел глубоко в землю. Единственное окно первого этажа теперь уперлось подбородком в брусчатку тротуара. За его мутным стеклом сидит белый, по-домашнему уютный котенок и одним глазом внимательно смотрит на прохожих. На каждого.

Когда я шел мимо, он глянул и на меня; без интереса, не поворачивая головы и не двигаясь. Взгляд его полон отстраненной печали. Так смотрит смертельно больной и одинокий старик.

Странный холодок, помню, пробежал в моей груди и подумалось, что, может быть, когда-то котенок был жив. Был кому-то дорог, играл с бумажным бантом, чесал за ухом лапой и весело мурлыкал?

Но его бросили. Забыли в пустом доме. Оставили на пыльном подоконнике. И, потому теперь, фарфоровое одиночество тоскливо глядит на каждого из нас.

Одним глазом.

МГНОВЕНИЕ

Перед самой-самой весной, незадолго до ее прихода, случается неимоверная тишина. Вдруг появляется такой почти не видный для памяти денек, когда солнце выглядывает лишь на мгновение. Но именно в этот миг замирает сердце зимы.

Тает в воздухе шепот обнаженных ветвей, а почки пахнут теплой карамелью. Птицы кротко замолкают. Ветер бросает пожухлые травинки и бесследно исчезает в сумерках серого неба. Зима останавливает дыхание.

Весна еще не показывает признаков жизни. Случается просто мгновение тишины.

Но его не хочется пропустить! В нем скрыто так много неумолимого желания…

…которое как заветная мечта.

Чуть позже. Непременно сбывается.

МОЛИТВА

Зима. Лунный вечер. Из печной трубы в небо медленно уползает дым, напоминая звездам о ровном дыхании спящей избы. Белый, словно борода старика, и нескончаемый, как дальняя дорога, он исчезает неслышно за гранью ночи, унося из дома горечь, тоску, обиды и печали.

Потому, наверное, зимними вечерами на душе так спокойно и молчаливо.

ГОЛОС УЮТА

Прошу, береги себя, любимая…

В подмосковной усадьбе прошли века. Те, кто жил здесь много лет назад, уже более никогда не вернутся. Мебель исчезла, стены перекрашены, посуда разбита. Холодно и пусто. Письма, что хранились в ящике узорного комода, прочитаны чужими людьми. Домашний уют потерян.

Почти.

В гостиной сохранились старинные часы. Высокие. Напольные. Они будто вросли в место, где простояли все эти годы. Их корпус потемнел и потерял блеск. Медные стрелки покрылись зеленью патины, а тяжесть маятника лениво раскачивает печальный ритм. Часы постарели, выглядят усталыми, но идут.

Их ровное «тик-так» все ещё ясное, как прежде; совсем не тронуто временем, которое они так долго отсчитывают. Будто остаток тепла, затерявшийся в доме между веками его осиротелой жизни, укрылся в этом тихом, настойчивом и даже немного упрямом «тик-так, тик-так»…

Часы живут. И жива та малая часть давнего уюта, что они сохраняют.

Защемило сердце. Захотелось сделать что-то приятное в благодарность за доброе гостеприимство. Я погладил их и нежно прошептал: «Ча-а-сики…».

ПЕШЕХОД

Из серии «Впечатления о мелочах»

Кофе и круассан так же подстать Парижскому утру, как майское солнце восточному склону Монмартра. Яша наслаждался завтраком и, лениво оглядываясь по сторонам, случайно задержал взгляд на тротуаре возле перекрестка.

Туда подошли двое: женщина средних лет и мужчина преклонного возраста. А рядом оказался… третий. С виду — обыкновенный серый воробей, что присел на поребрик. Но, как только мужчина и женщина двинулись через дорогу, он вскочил и кинулся за ними вприпрыжку. И сопроводил на противоположную сторону.

«Пешеход!» — усмехнулся Яша.

В этот момент появились две школьницы, которые, весело болтая, прошли мимо воробья. Пернатый опять встрепенулся и запрыгал вслед. Примерно в таком же порядке, как в предыдущий раз, компания пересекла улицу. Девчушки скрылись за углом, так и не заметив попутчика, а тот принялся ковырять трещинку тротуара.

Теперь происходящее забавляло Яшу всерьез. И он внимательно просмотрел сцену «пешеходного перехода» с участием звезды местного сериала «Перекресток» еще несколько раз. В ней поучаствовал седой капеллан в широкополой шляпе, трое молодых людей, крикливо беседовавших на испанском и дама в ярко-красном пальто. Кстати, пара воробей-капеллан, удостоилась особой чести — шествовать перед носом хлебного фургона, который остановился и терпеливо ждал.

В итоге, и Яша, окончив завтрак, направился к перекрестку.

Они шли через дорогу совсем как старые приятели — рядышком, искоса поглядывая друг на друга. А потом расстались.

Вот так Парижское утро может запомниться вкусом теплого круассана, запахом крепкого кофе и забавным воробьем-пешеходом, уверяет Яков.

А мне приятно улыбаться в ответ.

Париж, 1997 год.

ТУМАН

Из серии «Впечатления о мелочах»

До леса остаётся совсем чуть-чуть. Тропинка ведёт по склону холма. С влажных низин поднялся густо-густой туман и так плотно обнял всё вокруг, что, вытянув руку, я не различаю собственных пальцев.

Неожиданно — шорохи. Ближе, ближе… оживлённый трепет крыльев, рассекающих воздух. И вдруг — ниоткуда! — птицы. Справа, слева, сверху… За пару мгновений меня окружает стая черных дроздов. Захваченные слепотой тумана, они прыгают, мельтешат, порхают, суетятся. Пернатая карусель бойко несётся мимо, стараясь выбраться на свет.

Я замираю.

Дрозды появляются из серой пелены и мгновенно исчезают. Выныривают головы с крупинками темных глаз, желтые клювы, крылья, хвосты… Они мелькают-мелькают-мелькают совсем рядом, обдавая лицо порывами прохлады…

Через минуту шуршание крыльев начинает стихать, а потом — раз! — и пропадает. В один миг.

ДОБРОЕ УТРО

Живописные окрестности городка вызвали у меня такой интерес, что я вставал задолго до восхода солнца, отправляясь на прогулку в утренних сумерках.

И по дороге от гостиницы до окраины, обязательно встречал пару-тройку местных жителей. Оказалось, приветствие здесь, как инъекция радости. Каждый дарил мне сердечную улыбку, восклицая: «Добрый день!»

Слегка озадаченный, я отвечал тем же, не переставая гадать: если еще до рассвета «добрый день», то когда же эти милые люди успевают сказать друг другу: «Доброе утро»?!

ДАВНЕЕ

Вечер стих. Искрами огня бормочет печь, нехотя отдавая тепло. Неспешно хмурятся сумерки, и поздняя синица лениво копошится под стрехой. Ветер куда-то отлучился, оставив тишину в одиночестве, а за окном в медленном танце кружится снег.

Керосиновая лампа дарит свет и бережет уют на кухне. Бабушка моя сидит на скамье с прялкой и, плавно потягивая одной рукой шерсть с лопатки, вращает веретено в другой. Волшебно! Оно как будто висит в воздухе меж ее пальцев и шепчет, шепчет, шепчет, оборачиваясь тонкой струей пряжи. Голос веретена яснее, чуть сильнее и… снова стихает. Он похож на шум морской волны, набегающей на песок. Только я об этом еще не знаю. Я никогда не видел моря.

Глаз не оторвать от веретена. Но вдруг неясное движение на краешке света заставляет перевести взгляд. С потолка на тоню-ю-сенькой нитке, поблескивающей в мягком отражении огня, появляется паучок. Мелкий, как песчинка. Спускается, теребя ножками. Все ниже… ниже… Медленно-медленно.

Веретено смолкло. Я и бабушка наблюдаем молча. Кроха-путешественник повисает рядом. Потом устремляется еще чуть ниже к полу. Паутина начинает качаться. Гость замирает на мгновение, и поворачивает вспять. Наверх. И там исчезает

Мы улыбаемся, по-прежнему ничего не говоря.

Сколько лет миновало с того вечера!

А кажется он длится и сейчас…

ФОРМА ЧАЯ

Слышал, в стародавние времена китайские мудрецы написали книгу о чае. Целых десять томов.

В первом подробно говорилось о том, как найти землю, где нужно выращивать чайные кусты. Во втором — как за ними ухаживать. В третьем — как собирать и сушить листья, в следующем — о приготовлении… И так далее.

А десятый том этой книги содержал церемонию изготовления посуды, из которой пьют чай. Оказывается, чтобы почувствовать напиток, ему необходимо придать особую форму — форму чая! — в которой живет его настоящий вкус.

Всё должно иметь очертания. Иначе, как любоваться рекой без берегов? А небом без горизонта? И где хранить уют, если нет дома? Чаю необходима чашка.

К великому сожалению, именно десятый том не сохранился.

Всякое содержание живет в своей форме, как любовь в сердце. Одно из них мы потеряли. Жаль.

КОЛИБРИ

Колибри за сутки потребляет

нектара больше, чем весит сама.

Итальянская столица по-настоящему приветлива к вечеру. А лучшее завершение дня — ужин. Бросив ласковый взгляд на увядающий закат, я пересчитал ступени Испанской лестницы и направился в ресторан.

Там, звякнув дверным колокольчиком, отряхнул с ботинок пыль столетий и бодро ступил через порог. Теплая комната вовсю разжигает аппетит запахами горячего теста и оливкового масла. И вот, сделав заказ, небрежно хрустя сухариком и вдыхая ароматы горячего теста, я уже с любопытством оглядываю помещение.

Вокруг царит мирная кормящая атмосфера. Стены пестреют античным орнаментом, официанты звенят посудой, а за столом напротив пожилой ирландец мочит рыжие усы в тарелке горячего супа. Рядом беседуют его товарищи, раскуривая папиросы.

Неожиданно в узком проходе между столами появляются пакеты. Целая груда розовых, голубых и желтых пакетов с яркими надписями. Они толпой шуршат мимо, бухаются за соседний столик и, к моему полнейшему удивлению…

громко вздыхают.

Оказывается, у них имеются ноги: две штуки, обутые в красные сапожки на высоких каблуках. Не успев воскликнуть: «Ух, ты!» — я подумал: «Ага!» и стал смотреть что будет дальше.

Пакеты пошевелились, устраиваясь удобнее, и скоро, словно чертик из табакерки, из-под них выпорхнула малюсенькая китаянка. Она устроилась на стуле, будто фокусник, выхватила здоровенный гаджет и увлеченно защелкала ноготками по клавиатуре.

По сравнению с поклажей, где очевидно была собрана как минимум половина товаров со всей Via del Corsо, девушка выглядела крохотной, но ещё большее очарование ее миниатюрности придавала повадка все делать чрезвычайно бойко. При этом, болтая ножками.

Отстучав по стеклу телефона неизвестный мотив, она выпятила нижнюю губу, дунула на челку и замахала официанту. Тот немедленно покинул усатого ирландца и, широко улыбаясь, произнес над гостьей: «Buongiorno!»

Неприлично кушать глазами человека (даже если это происходит в ресторане), но я с интересом продолжал наблюдать. Официант, выслушав монолог китаянки, исчез.

Ненадолго. Скоро на столе моей соседки появился бокал вина, чашка с сыром и корзинка с фруктами. Если честно, именно с этого момента я начал удивляться. Бокал-то был огромен. Его содержимое по объему не уступало половине величины самой девушки. Но почему-то смутил этот факт только меня.

Китаянка снова уткнулась в телефон и, судя по бешеной скорости, с которой бегали её пальцы, писала эсэмэску размером с «Войну и мир». А по пути и как бы невзначай, заедала и запивала написанное. Чашка, корзинка, бокал — мигом опустели.

Как в нее вошло?

Затем, не меняя позы и ритма щелчков, она проглотила тарелку зеленого салата и разделалась с порцией мясных спагетти. По-прежнему, весело помахивая ножками. А официант продолжал кормить миниатюрную гостью. С истинно итальянской грацией ей было подано очередное лакомство.

Прихлебывая уже из второго бокала, она приготовилась откушать увесистый бифштекс с варёным картофелем, развалившиеся на огромном блюде. Но как! Девчушка отложила телефон, обеими ручонками ухватилась за края тарелки и резко придвинула к ней всю себя, подавшись вперед на стуле. Я обмер с открытым ртом, а китаянка, тем временем, ловко орудуя ножом, вилкой, да продолжая весело болтать ногами, прикончила бифштекс. С неё размером!

Когда обжорка заказала тирамису и кофе, я, хоть и молча, но не удержался произнести восхищённое: «Ух, ты!»

Завершив ужин, девушка выдохнула слабое «Пфу-ф!», облизала пальчики и звонко чмокнула мизинчик. Затем легонько икнула, прихватила пакеты и быстрым шагом покинула заведение.

А я, наконец, перевёл взгляд на свой остывший кусок пиццы, невольно завидуя человеческому умению жить.

АРОМАТ ЖЕНЩИНЫ

Всякой женщине дано от бога.

Но итальянская женщина выбрала лучшее.

Рим, Veneto, майский вечер.

Я вдохнул кофейный аромат…

В этот момент ОНА шла мимо.

Неумолимая строгость её фигуры, подчёркнутая струящимися, как небесная бирюза на восходе солнца, складками одежды, остановила мою руку с чашкой на пути ко рту.

А походка!

Скользящие, плавные движения, похожие на невесомые взмахи крыльев мотылька. И каждое завершено отчётливым, будто выстрел, стуком каблучка.

Прижимая к бедру изящную сумочку одной рукой, другой она держала телефон возле уха и о чём-то нежно ворковала. Без сомнений, Бетховен переписал бы лунную сонату от первой до последней ноты, услышав бархатные, рассыпчатые звуки её чувственного голоса.

Запах римского вечера ожил ошеломительным ароматом духов, разговоры за соседними столиками угасли, словно пламя свечи в дыхании ветра. Сердца мужчин замерли.

Итальянка проплыла мимо, и мягкий, искрящийся шлейф восторженного шёпота потянулся ей вслед…

Мимолётное прикосновение чуда.

Лишь минуту спустя я скосил подёрнутые пеленой глаза на чашку кофе, забытую в руке, опустил её обратно на блюдце и остался сидеть с блаженной улыбкой до самых сумерек…

ДЯДЯ ЛЁША

Раскаленная буржуйка гудела резво, плевалась искрами и грела так, что жар доставал до самых костей. Гаражная каптёрка переполнилась теплом и клубами табачного дыма. Дядька сидел на топчане, курил ядрёную самокрутку и время от времени, поглаживая седую бороду, тяжело вздыхал. Вовка расстегнул ворот застиранной рубахи, закатал штаны до колен и уселся рядом. Оба смотрели на отблески огня.

— Дядь Лёш, может дров притащить?

— Сойдёт и так.

Вовка подтянул колени к подбородку, обхватил руками и задумался. Печальные мысли бродили в голове у паренька. Он вспоминал свою совсем ещё коротенькую жизнь и ему до ужаса хотелось что-то изменить. Ну, не в смысле там шляпу на глаза напялить или усы с бородой приклеить. Нет. Он обдумывал другое — свое отношение к этой жизни. А повод случился серьёзный — совет дяди Лёши: «Не можешь дело справить — сам виноват. Помощи не жди».

Это из-за того, что Вовка по простоте душевной выложил всё про Длинного. Так звали местного парня, что приставал к младшим пацанам, заставляя таскать ему курево, и люто бил каждого, если не подчинялись. С Длинным никто не связывался — все считали, что верзила сдвинутый и терпели. Вовке доставалось от него чуть ли не каждый день. Он постоянно ходил с разбитой губой, и вчера заполучил под глазом такой фингал, который, наверное, мог светился в темноте. Ну, дядька и спросил, что за дела. Вовка рассказал. Если честно, свалял дурака — понадеялся на сочувствие. Получил отворот-поворот. Теперь все ясно.

Слова, конечно, правильные. И, главное, точно подходили к Вовкиному убеждению: каждый сам за себя. Чёрт, хорош сюсюкать. Пора взрослеть. Не маленький уже — скоро десять. Да, что-то поменять надо бы — житуха последнее время задалась тяжкая.

Ладно еле-еле душа в теле, так еще интернат сгорел. Мальчонку вместе с такими же детдомовцами привезли из города сюда, в деревню, прошлой осенью. Шёл третий год войны. Поначалу кантовались в старой усадьбе, кутались в брошенные тряпки и с дракой делили кашу да куски хлеба, что раздавал истопник Петруха, приставленный сельсоветом доглядывать за голытьбой.

Он усадьбу и сжёг. Ночью растопил печь, а сам пьяный свалился и то ли подтопок не закрыл, то ли ещё что. Кто-то проснулся, увидал как полыхает — свистнул остальным. Пацаны кинулись на улицу. В суматохе прыгали через окна. А в коридор даже не заглядывали — дыму полно. Ну, Петруха и сгорел. И усадьба сгорела. Дотла.

Ребятишек на следующий день устраивали по семьям. Кого куда. Вовка попал к дяде Лёше — местному сторожу, демобилизованному с ранением и контузией, сутулому и вечно хмурому старику. Тот, похлопав мальца по плечу, без улыбки сказал: «Я тебе не сват, не брат, а так». И больше ничего.

Ещё там, в сельсовете, когда разговор зашёл про гараж, староста — тётка Анна — предупредила, ты, хлопец залётный, знаю я вас, не шибко-то со стариком. У него, мол, и так беда — всю семью потерял. Сухая, как костыль, она устало смотрела на детдомовца и говорила медленно: «У мужика горе. Не пакости ему. Понял?» Вовка буркнул, что понял.

Дома у дядьки не было. Теперь оба жили в гаражной подсобке. Много не общались. Старик справил Вовке фуфайку в заплатах и сам подшил валенки. Относился по-доброму, но сурово, и слова лишнего из него было не вытащить. Долгими вечерами после работы он сидел молча, грелся у буржуйки, задумчиво пыхал цигаркой. Табак выращивал сам, и запаса хватало на целую зиму. Приемышу курить не разрешал.

Такое вот «не сват, не брат» у них и шло второй месяц. Ни шатко, ни валко. К молчанию Вовка скоро привык, но по вечерам, как теперь вот, тосковал, вспоминал детдом до войны, и на душе у него становилось горько. Он мечтал вернуться в город, снова увидеть Мишку Серого, Витьку и Балуна — своих приятелей, сыграть на пустыре в чику, сходить в кино и поесть досыта картошки с мясом.

«Эх, зря разболтал! — ругнулся про себя Вовка и привстал, ногой затирая в пол вылетевшую из печи искру. — Сам справлюсь». Но чувство одиночества подступало нещадно. Он улёгся под одеяло и тоскливо глянул на дядьку. Тот пускал дым, сидел, как обычно, сгорбившись, и думал о своем.

Житуха гаражная текла буднично. По утрам они таскали воду. Огромный бак, что стоял в углу каптерки, надо было заполнить до краев. И сегодня в два коромысла до обеда должны управиться.

Когда наполовину завершили дело, дядька присел курить, а Вовка в очередной раз двинулся к колодцу. С пустыми-то ведрами идти легко, но ужасно хотелось есть, и он старался чем-нибудь отвлечь мысли.

Почему-то вспомнилась Вера Ивановна, их детдомовская вожатая, и как злился на её вечные россказни про всякое хорошее. Вераванна, конечно, тетка добрая, всегда старалась подбодрить, но у нее, как считали пацаны, был бзик про «сказки». Воспитательница без конца твердила выдуманные истории и уверяла, что они, сказки эти, помогут в жизни. Ну, блин, чудная!

Вовку это злило тогда и раздражало сейчас. Может потому, что дядя Лёша все время молчит и слова нормального не скажет, может потому, что синяк ноет, а может просто так. Не знаешь ведь, отчего у тебя настроение портится. Сказки! Чёрт их задери.

Ну, правда. Сколько можно! Сплошное вранье. Разозлишься тут.

Иваны-дураки с волшебными мечами и прочая дребедень — всё ж враки. Витька Козлов, когда училке нажаловался, что Вовка списывал — это что? Кто выручил? Царевич какой-нибудь прискакал и вступился? Появляется такой и давай впрягаться. Так, мол, и так, барыня, не надо ругать хорошего парня, а лучше угостите его мороженым. Как же! Ага! Эта «барыня» линейкой по башке колотила так, что никакому царевичу не снилось.

А когда соседские с Первомайки во дворе поймали и отмутузили ни за что — кто заступился? Конёк-горбунёк, может?

«Нет уж! — мотал головой Вовка, перекладывая коромысло с плеча на плечо и почти с ненавистью вспоминая бредни Верыванны. — Будьте такими, да растакими, да помогайте всем, да пример берите с героев. Чушь!»

Кошек спасай, собак не обижай, на букашку не наступи. И чо? Саньке Куравлёву, который к ним в детдомовскую школу ходил, целый рубль занял — и с концами. Обещал вернуть, а где? И сам пропал. То ли переехали они куда-то с матерью, то ли еще чего. Только денежки-то — тю-тю.

А на той неделе вон, вообще. Жучка ихняя гаражная, худючая, рваная. Глянешь — голодного стошнит. На кой подумал её кормить? Еще за коркой хлеба бегал. Пожалел, как учили. На тебе! Цапанула так, что рука аж до локтя ноет. Зараза.

К едрене фене эти сказки. Чтоб еще хоть раз послушал. И книжки повыкидывал бы все, если б были. В печку стопить — и то польза. Вон, Пилюля, который из второго отряда, — никаких книжек с роду не читал, а лучше него сквозь зуб никто не плюнет. Мог с трёх метров в пятак медный попасть. Это да! Не гляди, что кличка смешная — Пилюля. До чего же он на Емелю похож.

Хотя… ну, Емеля, ну, Ванька-дурак. Один хрен. Байда все это несусветная. Как что приключись — никто не поможет. Дядька прав. Сам не выкрутишься — пиши пропало.

Пока он злился на дурь, что Вера Ивановна втюхивала, не заметил, как из-за угла навстречу вывернул Длинный. Будто ждал, сука. Верзила встал поперек дороги, держа руки в карманах, и гнусаво крикнул:

— Куда прёшься, дармоед?

Вовка остановился:

— Воду ношу. Бак с дядькой наливаем.

Длинный изобразил на лице что-то вроде ухмылки:

— Ну, дак топай к своему дядьке и тащи мне горсть табаку. Живо! Пошел!

Сказки кончились.

— Тебе чо, — свирепо наклонился Длинный, — еще накостылять?

— Отвяжись! — вдруг заорал Вовка со всей силы. — Отвяжись от меня!

В нем мигом вспыхнуло такое отчаяние, что он уже и себя не помнил. Нахлынуло, как в омуте. Всю жизнь один, всю малюхонькую жизнь! И снова то же. Вовка не боялся побоев. Не угрозы сейчас его взбесили, не синяки, не этот противный голос, а обида на всё. Вообще на всё! На жидкие детдомовские харчи, на постылую войну, что конца нет, на приятелей, которых не осталось в живых после бомбежки, на молчание дядьки, на россказни Верыванны. Да на весь белый свет! Провались он, дерьмо собачье.

Малец сжался в комок, словно раненый, и резко скинул вёдра с коромысла. Вцепился в него до боли в костяшках, поднял над головой и, стиснув зубы, первым кинулся на Длинного. Со стоном. Как в последний раз.

Уже собрался ударить, но верзила, хоть и успел вынуть из кармана только одну руку, ловко увернулся, и тут же хлестанул кулаком так, что у Вовки в голове зазвенело. Он упал, а Длинный мигом наскочил сверху, крутанул за плечо, вцепился в горло и стал душить.

— Сдохнешь у меня! — узловатые пальцы яростно вдавились Вовке в шею. — Сдохнешь, урод!

Лицо парнишки посинело, руки онемели, в голове пронеслось только — помощи не жди! — и он начал терять сознание.

Хватка ослабла резко. Руки слетели с горла, а душитель паршиво взвизгнул и повалился набок. Дядька сбил его одним ударом. Шагнул вперед и еще раз врезал сапогом под ребра. Жердяй кувыркнулся и заныл.

— Пшёл! — рявкнул старик, по-звериному глядя в лицо Длинному.

Тот сплюнул, не смея глянуть в ответ, поднялся, и, схватившись за бок, заковылял прочь.

У Вовки начался сухой, утробный кашель, стало медленно-медленно проясняться в голове. И сразу жуткая, горячая тоска нахлынула в грудь. Он едва сел, ошалело уставился на дядю Лёшу и вдруг… заплакал! Да так, что тот от удивления замер, закусив цигарку. Никто еще в деревне не видал, чтоб эти детдомовские волчата ревели.

А Вовка зарыдал. Зарыдал, кашляя, и отчаянно всхлипывая. Слезы катились по щекам и, казалось, всё-всё, о чём он молчал, что не решался произнести — вся обида и боль брызнули из его глаз.

Малец вскочил, кинулся к дядьке и вцепился в него так крепко, будто держал последнее, что осталось.

Старик развёл руки в стороны и только заладил:

— Ну, ты чего? Чего? Я же не сват, не брат. Ну, ну…

Вовка рыдал, что было мочи дергая дядькину фуфайку, а потом вдруг резко откинул голову, и, глядя прямо в глаза, выпалил:

— Дядь Лёш! Не сват, не брат… Ты друг мне! Дя Лёш! Друг единственный.

И опять уткнулся в грудь, выдыхая горькие слезы.

Дядька совсем оторопел. Глаза у него блеснули, а в уголке рта так и повисла потухшая цигарка. Он неловко обнял приемыша:

— Да я вот и говорю же, не сват же. Друг. Друг. Эх, малец. Кто ж я тебе еще…

А Вовка не унимался. Ему ужасно хотелось выплакать всё, что накипело. Без остатка. Старик гладил его вихрастую голову, прижимал к себе и шептал, шептал… столько слов, сколько не вымолвил за два прошедших месяца.

Content

НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ
Игорь Шляпка

НЕ ПРОСТО РАССКАЗЫ

МАГИЯ

МИЛЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

СДЕЛКА

СВИДАНИЕ

ОБАЯНИЕ АНТИКВАРИАТА

КАК В СКАЗКЕ

СЧАСТЛИВОЕ МГНОВЕНИЕ

ПЕЧАЛЬ

СЛУЧАЙ

ПЬЕСА

ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ СИЛА

ЧЁРТ

АХ, ШЕЛЬМЕЦ!

МОНОЛОГ В ЗООПАРКЕ

ПОДВОХ

НА ЗАРЕ

О ЗАПОРАХ И ПУТЕШЕСТВИЯХ

У «ШЛЯПОЧКИ»

СЛОЖНО ВСЁ ЭТО

МИНУТА СЛАВЫ

МЕЛОДИЯ

ЕДИНОЖДЫ

НУ ИХ, ЭТИ РАЗГОВОРЫ!

БОРОДИНО

ПОЛОВИНКА

ВИЗИТ

НА ДОСУГЕ

КОФЕ СО СЛОНОМ

УТРО ГОДА

ЗАМИНОЧКА

МУХА

СВОИ

ДЕТСТВО

ТУТ И СКАЗКЕ…

СМУЩЕНИЕ

ВЕСЕННЕЕ

КОРАБЛИК

НАВАЖДЕНИЕ

ПОВОЗКА

Ё-МОЁ!

ИИ

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

СЕКРЕТ

СУМАСШЕДШАЯ

ФИГУШКИ

ТРЕТЬЯ

ВСЯ ЖИЗНЬ…

ЭПИСТОЛЯРНАЯ СКАЗКА

ПРОЛОГ

УТРО В СЕН-МАЛО

НЕ ПОНИМАЮ!

МИЛН

ЗВУК ЕДЫ

ПОСТУПОК

НА КРАЮ

ДУРАК

КРАХ ВЕЛИКОГО ЗАМЫСЛА

ПОЛУНДРА!

НУ ЕГО, ЭТОГО МЮНХГАУЗЕНА!

ПИСЬМО КАПИТАНУ ДЖЕКУ ВОРОБЬЮ

КОНТАКТ

ВОСПОМИНАНИЕ

ЗДРАСЬТЕ

СМИРЕНИЕ

ХОРОШАЯ ПРИВЫЧКА — ЕДИНСТВЕННАЯ

УТРО

ЧТО ОСТАЁТСЯ, КОГДА ДОГОРАЕТ СВЕЧА?

ВСТРЕЧА

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ ЖАНР

СКАЗОЧНОЕ УТРО

ЗЛОСЧАСТНАЯ МОРОЖЕНКА

НАСЛАЖДЕНИЕ

УТРО ПО-ЖЕНСКИ

ПРИВЫЧКА ЖИТЬ

ПРЕДУПРЕЖДАЮ!

ОШИБКА

НУ И ПУСТЬ

ГОРЧИНКА

РИМ 99-ГО

ТИШИНА

НЕЛЕПИЦА

МОЯ ЛЮБОВЬ

ПЯТКИ

ОН

СЮЗИ

НОВОСТЬ

КОНФУЗ

ГЕНИЙ

ПРОБУЖДЕНИЕ ПОЭТА

АРТИСТ И ЭСКУЛАП

КАК ЖАЛЬ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕЧЕГО ЖЕЛАТЬ!

СЛУХИ О ПИВЕ

РАССТАВАНИЕ

ОНА!

ПЯТЬ ЗАПАХОВ РОТЕНБУРГА

Запах ремесел

Запах пива

Запах Рождества

Запах пряников

Запах уюта

АМСТЕРДАМ — ГОРОД ИСКУШЕНИЕ

КОГДА ЖЕ?

СУЕТА

ЯШИНО СЛОВО

ХА-ХА-ТЫЙ ВЕК

РЕЦЕПТ ВДОХНОВЕНИЯ

25-ЫЙ КАДР

В ХОЛОДНОМ НЕБЕ

ФАРФОРОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО

МГНОВЕНИЕ

МОЛИТВА

ГОЛОС УЮТА

ПЕШЕХОД

ТУМАН

ДОБРОЕ УТРО

ДАВНЕЕ

ФОРМА ЧАЯ

КОЛИБРИ

АРОМАТ ЖЕНЩИНЫ

ДЯДЯ ЛЁША