Вадим Агарев

Совок-10

Глава 1

Когда я зашел в камеру, в которой содержался мой подследственный Шалаев, там уже были все, кому положено быть в таких случаях. Недавно назначенный из замов новый начальник УВД города Дубянский со своим ответственным и двумя майорами в милицейской форме. Оказавшимися начИВС и его заместителем по оперработе. Плюс трое прокурорских. Городской прокурор старший советник юстиции Красавин, вместе со своим надзирающим за богоугодными изолирующими заведениями замом. И их дежурный следователь.

Над снятым с решки и лежащим на полу удавленником тихо хлопотал судмедэксперт. Эксперт-криминалист, стоя на принесённой в хату табуретке, ковырялся у оконной решетки, фиксируя на фотоаппарат «Зенит» подрезанный по всем правилам узел удавки.

Весь прочий правоохранительный бомонд среднего калибра толпился в продоле, стоя и перешептываясь перед раскрытой железной дверью с кормушкой и волчком. Камера, она хоть и была на десяток мест, но простора там было немного. Его хватало в аккурат только на присутствующее в ней начальство. Закрыть бы их сейчас там лет на семь и не подходить все эти годы к двери! И можно не сомневаться, эти суки как-то, но выживут! Если по-честному, то они и больший срок давным-давно заработали, ну да кто ж позволит за ними эту дверь замкнуть? Экспертов опять же жалко…

На правах главного виновного в суициде своего подследственного, я беспрепятственно вошел в его смертельную обитель. К моему вящему удовлетворению, внимания на меня никто не обратил. Я решил по такому случаю пока не отсвечивать и прикинулся ветошью, встав неподалёку от работающего трупореза.

Обоссаные штаны с Николая Тихоновича Шалаева, как и положено в таких случаях, были вместе с трусами приспущены до колен, а в жопе у него, как одинокая ромашка из асфальта, сиротливо торчал градусник. Ртутный обыкновенный. Если судмедэксперт его еще не извлёк из усопшего ануса, то, стало быть, и я припоздал не намного. Оно уже, само по себе, хорошо…

Судя по отрывистым и несогласованным репликам, мелькавшим между разноцветными большезвёздными мундирами, консенсус относительно оценки произошедшего, промеж ведомствами достигнут еще не был. Прокурорские давали всем понять, что они-то точно здесь не при делах и всех виновных, не уберëгших жулика, обязательно выведут на чистую воду. Из них только дежурный следак был занят делом. Он время от времени сосредоточенно озирался и что-то черкал на закреплённом на папке бланке. Надо полагать, трудился он над протоколом осмотра.

— Когда обнаружили, в курсе? — тихо задал я вопрос криминальному медику.

Лучше бы я этого не делал. Не стеснявшиеся до того общаться в полный голос начальники, все вдруг умолкли и обернулись в мою сторону.

— Вы кто такой? — строго ожег меня взглядом тёмносуконный старший советник юстиции Красавин, — Почему его сюда пропустили? — второй вопрос он уже адресовал в сторону открытой на всю цепь двери.

— Следователь это! Милицейский! — услужливо донеслось в обратную сторону от входа в хату, — Он дело ведёт, по которому задержанный Шалаев проходит. То есть, проходил…

— Следователь Октябрьского РОВД лейтенант Корнеев! — представился я, чтобы не будить лиха на ровном месте. Понимая, что тихим оно уже для меня не будет. — Главный технолог ликёро-водочного завода Шалаев Николай Тихонович, действительно является фигурантом в находящемся в моём производстве уголовном деле. Был задержан мной в порядке статьи сто двадцать второй уголовно-процессуального кодекса!

Представившись сам и представив покойного, я скромно потупился, ожидая от окружающих чего угодно, но только не горячего чая и радушия. Краем глаза я с интересом подсекал, как судмедэксперт сравнивает два градусника. Один из которых он только что выдернул из задницы висельника Шалаева и второй, обычный комнатный. Сейчас он по своей методике произведёт нехитрый математический расчет и скажет прокурорскому следаку, сколько примерно времени назад испустил свой последний вздох мой клиент.

— Так, значит, это ты, Корнеев, довёл этого, — советник юстиции небрежно кивнул на лежавшего на полу и по-прежнему голожопого Шалаева, — Этого бедолагу до самоубийства ты довëл?

На то он и прокурор, чтобы по поводу и без повода гнобить мента, над которым надзирает. Поэтому его неприветливые слова меня не шибко задели. А вот недобрый взгляд начальника горУВД, которому что-то подобострастно нашептывал придвинувшийся к нему начальник ИВС, меня покоробил. Что-то меня начинало беспокоить. И это «что-то», как раз заключалось в этой неестественной интимности перешептываний. Не по чину начальнику «маленькой тюрьмы» так по-родственному приникать губами к высочайшему уху хозяина УВД города. Мне всё больше и больше переставало нравиться происходящее. Особенно после того, как выслушав ивээсника, полковник Дубянский затеялся таким же манером перешептываться с городским прокурором. Общались они таким образом минуты три-четыре. Даже не потрудившись выйти из камеры. Хорошо, хоть группу от холодеющего трупа в коридор не выгнали. А с другой стороны, кого им здесь стесняться⁈

— Говорят, ты лейтенант, оказывал на своего подследственного не только моральное, но и физическое давление⁈ — нашептавшись с прокурором и вместо того, чтобы защищать своего подчинённого, взялся меня топить старший коллега в полковничьих погонах, — Как это понимать⁈ Ты про статью о доведении до самоубийства помнишь? — всё больше распалялся товарищ в полковничьих погонах.

Если бы этот принципиальный начальник всё то же самое высказал мне один на один или в узком и только милицейском кругу, я бы понял его. И не осудил бы. Начальник должен говорить подчинённым правильные слова и держать личный состав в узде. Дабы те не заходили за красные линии. В том смысле, что не заходили бы слишком далеко. Но в данном конкретном случае, меня со всеми моими ментовскими потрохами, прямо сейчас цинично сдавали на колбасу в чужое ведомство. Моё, вроде бы «родное» милицейское руководство отдавало меня на съедение, алчущей ментовской крови, прокуратуре. Сходу и без затей. А это, вы извините, но совсем не по правилам. Одно дело, когда прокуратура что-то сама нарыла, а ментовское начальство не смогло тебя защитить. Или не захотело. И совсем другое, как сейчас. В данный момент всё происходит до неприличия по-другому. Похоже, что я не просто жертвенный барашек в традиционных межведомственных распрях. Чует моя задница, что кем-то из здесь присутствующих я определён на роль болвана в старом еврейском преферансе. И сейчас я в режиме реального времени наблюдаю игру в поддавки. В которой я и есть разменная пешка-шашка. Торчащая досадной занозой в чьей-то пятке и не более того.

Может быть даже, показательно выставив меня, как вселенского злодея и почти убийцу несчастного Шалаева, они сейчас делают неплохой и грамотный отвод? Наводя тень на плетень и разыгрывая спектакль? На тему безвинно привлеченного мною к уголовной ответственности и ни в чем неповинного гражданина Шалаева. Да, скорее всего, Красавин и Дубянский затеяли игру по коренной дискредитации проведённого мной расследования. Так у них будет больше шансов скомкать и до основания развалить всё уголовное дело по масштабным хищениям спирта и производству левой водки. Мелких стрелочников, конечно же, приищут и показательно посадят. Но резонансного дела, как такового, уже не будет. И всё расследование опустят до рядового хищения. А что это значит? А это значит, что у присутствующих товарищей с полудюжиной больших звёзд на погонах и в петлицах на каждого, у самих рыла в пуху. Если бы всё было не так, они бы меня не шинковали здесь ломтями, прямо над трупом. Да еще в присутствии челяди. Такие игрища по-другому исполняются. По всему выходит, что подгорает у главных городских ребят и им сейчас не до экивоков, и не до реверансов.

Ай да, начальники-горожане! Вот же ухари! Э, нет, дорогие мои товарищи! Тут уж, как говорится, мясистый хер вам на воротник! Вы ушлые, да только и я не пальцем деланный юный писюлёк, которым вам сейчас кажусь. Таких, как вы, совковых колхозников в сатиновых семейных трусах, мне и целого пучка для моего диетического полдника маловато будет. Хотите административно-чиновного футбола в одни ворота? Будет вам футбол, суки вы рваные! В одни только ваши ворота не обещаю, но своей тощей лейтенантской задницы для безнаказанного лупцевания, я вам точно, не подставлю.

— Что же вы замолчали, Корнеев? — тяжелым прокурорским взглядом попытался придавить меня городской законник, — Я вижу, что вам нечего сказать в своё оправдание? Эээ, простите, не запомнил, кто вы у нас? — оборотился он к дежурному следаку от прокуратуры, — Как вас по имени-отчеству, товарищ?

— Иван Семёнович! — вытянулся над бездыханным телом Шалаева дежурный следак, — Абросимов Иван Семёнович, товарищ старший советник юстиции!

— Выносите постановление о возбуждении уголовного дела, Иван Семёнович! — величественно распорядился городской прокурор Красавин, — И с избранием меры пресечения в отношении этого гражданина тянуть не рекомендую! — он небрежно кивнул теперь уже в мою сторону, — У вас есть полчаса, пока я здесь. Санкцию я вам дам!

От такого процессуального беспредела, наверное, изменилось не только моё лицо. Но надзирающий за законом городской прокурор не смутился, а, наоборот, воспрял и голос его отвердел еще больше.

— Я правильно понимаю, товарищи, что сокамерники этого… — ответственный руководитель запнулся и ткнул пальцем в остывающего Николая Тихоновича, — Что сокамерники потерпевшего готовы дать показания относительно незаконных действий милицейского следователя?

Предводитель городской милиции с готовностью обернулся и требовательно посмотрел на начальника ИВС. Тот, помедлив секунду, решительно боднул головой тяжелую камерную атмосферу. А вот его заместитель поморщился, будто у него внезапно заболели сразу все зубы. Его я хорошо понимал. Ему теперь ради моего уничтожения предстояло спалить всю свою агентуру, которую он подводил под Шалаева для его внутрикамерной разработки.

И тут у меня в голове сверкнуло, а все разрозненные пазлы сложились в единую картинку! Череду минувших событий я себе представил со всей ясностью. В лицах и красках. Ну, раз так, товарищи-руководители, то тогда и вы держите свои сумки обеими руками! Сейчас я вам в них от всей своей широкой комсомольской души толстых херов нагружу! Полными охапками и вязанками! С горкой нагружу! Готовьте валидол, твари!

— Вы не торопитесь, многоуважаемый Иван Семёнович Абросимов, незаконные постановления выносить! — присев на край ближайшей к себе шконки, твёрдым голосом предостерёг я прокурорского следака, — Товарищ старший советник погорячился с незаконными указаниями и сейчас он на преступление вас толкает! Мой вам совет, коллега, воздержитесь от умышленного беззакония. Иначе и профессии лишитесь, и сами неминуемо на лесоповал отправитесь! А оно вам надо? Да и ради чего, собственно⁈

У прокурора Красавина сначала полезли на лоб глаза, но он быстро с ними справился. И, ничего не понимающим взглядом уставился на моего главного городского начальника. Дубянский, видимо, тоже ничего похожего от меня не ожидал и потому выглядел слегка охеревшим. Но и он в этом состоянии пребывал недолго.

— Ты, лейтенант, как тебя там? Корнеев? — набычившись в мою сторону малиновой рожей, начал стремительно и неудержимо закипать полковник, — Ты, что себе позволяешь? Ты, что, ты совсем идиот? С тебя же сейчас шнурки и ремень снимут, и в соседнюю камеру отведут! А вечером ты уже в СИЗО сидеть будешь! И совсем не факт, что ты, лейтенант, в «красную» камеру будешь помещен! При таком-то твоём поведении, запросто можешь среди урок оказаться!

Даже так⁈ Уже дошло до того, что эти уроды готовы меня в «черную» хату закинуть? Вот это замес! Что же, дорогие товарищи вы творите? Девяностые еще не наступили, а вы уже в полный рост беспределите? Хотя, чего это я? Ради самосохранения и не на такое люди идут. Только вот люди ли они? Но, в любом случае, я это вам крепко запомню! И припомню…

— Он прямо сейчас в СИЗО поедет! — наконец-то бабьим визгом прорвало отчаянно воспалившегося прокурора, — Я даю санкцию на арест этого мерзавца! Как тебя там, ты слышишь меня, Абросимов?

Бедолага Абросимов преданно смотрел на своего прямого начальника и исступлённо, как пойманный архиреем на рукоблудии семинарист, отбивал ему поклоны. При этом он еще умудрялся тайком, хоть и изредка, бросать в мою сторону неприязненные взгляды. Очевидно, видя во мне причину всех своих жизненных бед. Что ж, понять его было можно. Но себя мне было намного жальче. И оттого в данный момент никому, кроме себя, сочувствовать я не хотел, и не собирался.

Но, как следак следака, я хорошо его понимал. Мужика толкали на грубое попрание действующего законодательства. Влобовую толкали. Не имея на руках обвиняющей меня в сто седьмой статье УК прижизненной жалобы Шалаева, Абросимов пока что не мог меня обоснованно прищучить. И без обличающих меня хоть каких-нибудь показаний, пусть даже самых захудалых, но свидетелей, дело возбудить он тоже пока не имел права. Да что там, у него не было даже судебно-медицинской экспертизы, подтверждающий сам факт суицида гражданина Шалаева. Но зато был рядом начальник, от которого полностью зависела его судьба и вся дальнейшая карьера. При таком раскладе, все нужное для моего ареста можно слепить и подогнать в течение этого дня.

Терять мне было уже нечего, да и в соседнюю камеру мне тоже не хотелось. Особенно в «черную». Поэтому мне снова пришлось идти ва-банк.

Если бы не обострившаяся ситуация и, если бы я не воспринимал свою новую реальность, как какую-то, щекочущую нервы, игру, я бы, наверное, поостерёгся танцевать краковяк на минном поле. Однако, привычный уже кураж подхватил моё сознание и я, как истинный идейный комсомолец, гордо вскинул подбородок.

— Отставить, дружище Абросимов! — хлёстко дал команду я несчастному и находящемуся в жутчайшей растерянности следаку, — Не слушай никого и поступай строго по закону! Тогда тебя самого не привлекут к уголовной ответственности и ты останешься при своей должности! Помни, Абросимов, если ты сейчас возбудишь на меня дело, а тем более, арестуешь меня, то даю тебе слово, что я непременно добьюсь, чтобы тебя самого осудили к лишению свободы! Заявляю тебе, Абросимов, это официально и при свидетелях! Его, — я указал пальцем на труп, — Ты знай, Абросимов, его убили! Никакого здесь самоубийства не было! Точно тебе говорю, что убили! И экспертиза это обязательно подтвердит! — пёр я, как танк по городским клумбам, выдавая свои предположения за единственно верную христианскую истину.

— Молчать! — голос начальника городского УВД взлетел к потолку узилища и там заметался подобием эха, — Ты, что себе позволяешь, щенок?!! — гремел полковник Дубянский, — Уничтожу!

Услышав истошный вопль полковника, от приоткрытой двери шарахнулись все, кто там стоял. Я даже услышал, как несколько пар ног, убегая, торопливо затопали вдаль по каменному полу продола. Почти все находящиеся в камере, испуганно вжали головы в плечи.

Надо было чем-то остудить товарища полковника, чтобы он еще чего-нибудь в своей запальчивости, да еще прилюдно мне не накричал. Я ничего лучшего не придумал, как изобразить смертельную обиду, замешав её на юношески-комсомольском максимализме. Для этого я даже оторвал задницу от жесткой шконки и встал в героическую позу фадеевского молодогвардейца.

— Я, товарищ полковник, позволяю себе действовать в строгом соответствии с УПК РСФСР! — торжественно продекламировал я, уподобившись диктору Центрального телевидения, — И заметьте, обоснованно позволяю! А уничтожать меня я вам настоятельно не советую! Поскольку второй экземпляр материалов уголовного дела, в том числе и тех, которые подтверждают причастность к хищениям гражданина Шалаева, находятся в областном Управлении КГБ! И, насколько мне известно, оттуда они вскоре будут направлены в Москву!

— Врёт паскудник! — бестактно оборвал мой пафосный монолог старший советник юстиции, обращаясь к главному городскому менту, — Его, сопляка, и на порог в Комитет не пустят! Скоро вы там? — окрикнул он замерших, как в театре, экспертов, — Чего уши развесили? Работайте!

— Не вру! — совершенно уже обретя спокойствие, продолжил я подрывать авторитет руководящих правоохранителей, — Не далее, как вчера меня к себе в Управление приглашал полковник Мартынов. Посоветоваться и проконсультироваться относительно перспектив данного уголовного дела, — я снова уселся на арестантские нары, дабы не стоять перед старшими товарищами.

Блефовал я бессовестно и безо всякого стеснения. Переиначивая реальную действительность под нужную мне колодку. Полкан Мартынов, подозреваю, в данную минуту сильно обыкался в своей охранке на Пионерской. Если бы он только знал, с какой безудержной беспринципностью я сейчас жонглирую его именем, он бы бегом прибежал в ИВС, чтобы до смерти забить меня ногами. И Дубянский с Красавиным ему бы помогли в этом. С превеликим удовольствием помогли бы!

— А при чем здесь Мартынов? — по инерции и в запальчивости воскликнул полковник Дубянский.

— При том, что Владимир Александрович в настоящее время исполняет обязанности начальника нашего УКГБ, замещая находящегося в отпуске генерала Бессонова! — с удовольствием отчеканил я. — Три с половиной часа мы с ним вчера беседовали! И должен вам сказать, дорогие товарищи, полковник госбезопасности Мартынов полностью согласился с моими доводами! Нужно подключать Москву! Так, что, дружище Абросимов, не слушай никого и поступай строго в соответствии с действующим законодательством!

На дежурного следака было жалко смотреть. А эксперты снова застыли, словно зрители в партере театра.

Глава 2

— Родион Сергеевич, не верю я ему! — продолжал упорствовать прокурор Красавин, не принимая всерьёз мои нахальные россказни, — Зачем этому Мартынову из КГБ вызывать к себе какого-то лейтенанта из района? Не по чину это! Ты же сам понимаешь, что он бы твоего начальника следственного отдела пригласил! И сделал бы это через тебя! Что-то здесь не то!

Полковник Дубянский колебался. Он угрюмо смотрел на меня и, хмуря кустистые брови, молчал.

— Товарищ полковник, а вы с начальником Октябрьского РОВД Дергачевым прямо сейчас свяжитесь и он вам все мои слова подтвердит! Что вчера меня из РОВД комитетовские на черной «Волге» забрали и назад вернули почти через четыре часа. На той же «Волге»! — с уверенной лёгкостью посоветовал я шефу городской милиции. А, что? Говорить правду всегда легко и приятно.

— Можете еще полковнику Мартынову позвонить, но у него в эти часы обычно селекторное совещание проходит. Вас просто с ним не соединят! Ему после десяти часов имеет смысл звонить! — небрежно добавил я городским товарищам фуфлыжного перца под хвост, ни разу не веря, что они станут телефонировать в УКГБ.

— А откуда ты, Корнеев, так детально осведомлён о распорядке в гэбэшной конторе? — в недоброй усмешке оскалился на меня полковник Дубянский, — Сотрудничаешь с ними? Постукиваешь на сослуживцев? — опускаясь до обидного хамства, он радовал меня своим бессилием.

— Взаимодействую, — поправил я его, — В интересах расследования порученного мне уголовного дела взаимодействую! — уточнил я, с удовлетворением отмечая, как меняется лицо прокурорского следака в лучшую для меня сторону.

Нет, не решится теперь процессуально независимое лицо из прокуратуры на немедленное и оголтелое непотребство в отношении меня. Какое-то время, спекулируя на имени гэбиста Мартынова, я сейчас выиграл. Теперь надо побыстрее покинуть эти унылые стены и, не теряя ни минуты, лететь на крыльях любви к мадам Клюйко. Если кто и защитит меня в этих, сложившихся не в мою пользу обстоятельствах, то это она. Вчера Эльвира свои возможности продемонстрировала. И сделала это вполне убедительно. На пару с Паной, скорее всего. Как ни настаивал я, рассказывать, как и через кого они провернули операцию по вызволению меня из советского гестапо, они не пожелали. Наверное, у них к тому были веские основания.

— И давно ты с «взаимодействуешь» с ними? — с интонацией лёгкого презрения поинтересовался Дубянский, — Дергачев-то в курсе твоих шашней с «соседями»?

— Шашни, товарищ полковник, случаются у неверных супругов! — дерзость моя уже подобралась к грани фола, — А я осуществляю необходимые рабочие контакты исключительно в интересах службы! Начальник РОВД подполковник Дергачев в курсе всех моих действий! Он вчера имел телефонный разговор с полковником госбезопасности Мартыновым как раз в то время, когда я находился в кабинете последнего! А по возвращении в райотдел, я о результатах контакта доложил своему руководству. Повторяю, это легко проверить, товарищ полковник!

Я выплёскивал свои откровения, играя на камерную публику. Прежде всего, на прокурорского следака Абросимова и на его, вошедшего в раж, руководителя. При всём этом, достоверным и абсолютно искренним выглядеть я не стремился. Поэтому свою аргументацию я разбавлял суетливыми интонациями разоблаченного сексота. И Дубянский, и Красавин калачи тёртые и эту мою неискренность наверняка прочувствуют. Пусть подозревают меня в том, что я состою на связи у замначальника УКГБ. Тогда они трижды подумают, прежде чем устроить мне какую-то гадость. А для меня это выигранное время лишним никак не будет.

— Здесь меня жди, Корнеев! — принял решение начальник УВД Дубянский, — Веди в свой кабинет! — скомандовал он начальнику ИВС.

По всему выходило, что просто так отпускать меня полковник не хотел. Ему были нужны подтверждения, что я действительно имею выход на комитетских. И, что, если меня продолжать гнобить, то делать это следует более аккуратно, и без желаемой спешки.

Прокурор Красавин, которому, очевидно наскучило моё и покойника общество, вышел из камеры и, заложив руки за спину, взялся прогуливаться по продолу. Как мне показалось, надеясь в глубине своей души, что дозвонившись до Дергачева, полковник разоблачит моё враньё.

— Когда наступила смерть? — придвинувшись к судмедэксперту, задал я вопрос.

— Пять, а скорее, шесть часов назад, — пожав плечами, ответил флегматичный медик, — И это очень условно! Ночью здесь наверняка прохладнее было. В любом случае, смерть наступила еще до того, как рассвело.

Я с гораздо большим интересом принялся рассматривать труп Шалаева. Для этого я даже присел над ним.

— Я посмотрю? — поднял я глаза на стоявшего в двух шагах судмедэксперта, уже снявшего перчатки.

— Да на здоровье! — равнодушно пожал он плечами, — Здесь я уже всё закончил.

Преодолевая наступающее трупное окоченение, я, взявшись за небритый подбородок технолога, осторожно повернул его голову в сторону и немного вверх.

— Если вы насчет странсгуляционной борозды, молодой человек, то да, есть несоответствие! Но точнее будет понятно только после вскрытия! — медик, оказывается, несмотря на показную индиеферентность, всё же следил за моими действиями внимательно. — Там еще, обратите внимание, на руках несколько свежих гематом. Голеностоп имеет давность двух-трёх дней, а на руках всё свежее!

— Отойди от покойника, лейтенант! — подскочил ко мне зам начальника ИВС по оперчасти, — Не положено! Тебе здесь вообще находиться нельзя! Клиент твой помер и, значит, делать тебе здесь нечего!

Внезапно забеспокоившийся «кум», своей суетливостью только умножил мои печали и нехорошие мысли.

Однако, хозяином в этих стенах был он и оспаривать его приоритет я не счел возможным. Послушно поднявшись, я отошел к окну, где прокурорский следак приобщал к материалу вторую половину удавки, которую аккуратно срезали с решетки.

Поскольку Шалаева я задерживал лично и нигде, в том числе, и дома он до помещения в ИВС не побывал, то выбор для сотворения петли у него был невелик.

Та его щиколотка, над которой я поработал в гараже, была туго перебинтована. И носка на этой ноге не было. Бинтовали его здесь, это я знаю точно. Второй носок был на месте. То есть, на ноге покойника. Сейчас следователь начнёт обыскивать труп и я уверен, что в каком-то из карманов он обнаружит, и другой носок от пары. Тогда из чего смастерил себе петлю Николай Тихонович? Уж, если он решил свести счеты с жизнью, то почему не поступил просто и не использовал бинт? Его здесь накручено изрядно. Смотал, сложил вдвое и скрутил жгут. Просто и надёжно, как в Госстрахе. А вместо этого, для того, чтобы вздёрнуться, он использовал какие-то непонятные махры, связанные из нескольких фрагментов.

А самое интересное заключается во времени смерти. Думаю, что эксперт не врёт, потому, что врать ему нет никакого интереса. А раз Шалаев умер не менее шести часов назад, то тогда получается совсем не кошерно.

— Сколько человек находилось в камере, кроме покойного? — обратился я к «куму».

— Не твоё дело! — огрызнулся он, — Не твоя здесь подследственность!

Помня, что начальник УВД велел мне ожидать его здесь, выгнать меня в коридор зам по опер не решился.

— Сколько сидельцев здесь было сегодняшней ночью кроме Шалаева, коллега? — не получив информации от милицейского тюремщика, обратился я к прокурорскому следователю.

— Трое, — после непродолжительного молчания ответил он мне.

Пока что в моей голове всё складывалось в ёлочку. И это сложенное мне совсем не нравилось. Как-то так выходило, что прямо сейчас придётся нажить себе еще одного кровного врага. Я покосился на ивээсного «кума» и, мысленно чертыхнувшись, шагнул прокурорскому следаку.

— Иван Семёнович, скажи, тебе дороги твои жизнь и свобода? — удивил я его риторическим и, на первый взгляд, неуместным вопросом. — Просто, если ты сейчас не отработаешь свой номер в строгом соответствии с законом, я тебя уверяю, ты сам сядешь! Даже не сомневайся! — я с неискренним сочувствием рассматривал теряющего самообладание следака. — Арестуют тебя сразу, как нагрянут комитетчики или москвичи. А они обязательно нагрянут, я тебе это обещаю!

— За что же меня сажать⁈ — дрогнувшим голосом поинтересовался следак.

То, что он не оборвал меня, послав непечатными словами в неприличную даль, меня порадовало. Стало быть, не зря я давеча разыгрывал пантомиму с его начальником насчет своих контактов с комитетскими. Нужного впечатления я добился.

— За то, дорогой товарищ Абросимов, что в данный момент ты укрываешь убийц Шалаева Николая Тихоновича! Вот этого самого! — указал я рукой на всё еще голозадого покойника. — И это ты делаешь, чтобы укрыть еще более тяжкое преступление! Которое я расследую!

— Ничего я не укрываю! — взвился утративший присутствие духа следователь Абросимов, — Я сегодня просто дежурю и, вообще, с чего ты взял, что его убили?

Он поочерёдно, ища поддержки, оглядел всех присутствующих в скорбном помещении. Но все, кроме злобно зыркающего в мою сторону «кума», смотрели на следака без сочувствия. Даже прокурорский заместитель.

— Срочно принимай самые решительные и действенные меры, чтобы те, кто был этой ночью в камере с Шалаевым, не покинули стены ИВС! — я не удержался и подмигнул «куму», который в этот момент взирал на меня с животной ненавистью.

— Что-то мне подсказывает, друг Абросимов, что эти люди причастны к смерти моего подследственного! Поэтому ты отвлекись ненадолго и зафиксируй их порознь в отдельных камерах! Иначе тебя самого ждет дорога дальняя и казённый дом! Смотри, сколько здесь свидетелей моих тебе рекомендаций! — обвёл я рукой присутствующих.

— Я бы на вашем месте, Абросимов, прислушался к товарищу Корнееву! — совсем неожиданно получил я поддержку с той стороны, откуда не смел её ожидать.

Заместитель товарища Красавина по какой-то неведомой мне причине, вдруг перелез через корпоративную баррикаду на мою сторону.

Иван Семёнович Абросимов озирался по сторонам, как затравленный зверёк. Указанные мной перспективы его определённо не манили и не радовали. Но и гнев городского прокурора его страшил не по-детски. Получалось, что он и в шапке дурак, и не в шапке дурак. Однако, обещанные мной москвичи и комитетчики пока были где-то в будущности, а царь и бог городской прокуратуры присутствовал здесь, в реальной действительности. Стоило покинуть «шубу» камеры и суровый товарищ Красавин в тот же миг окажется рядом. Со всеми своими полномочиями и склочным характером.

Все сомнения разрешил вернувшийся полковник Дубянский. Выглядел он неважно. В том смысле, что был по-прежнему злой, но уверенности у него немного поубавилось. Точно так же, как и у шагнувших за ним в камеру Красавиным и начальником ИВС.

— Я тебя больше здесь не задерживаю! — не стал отводить глаз от меня полковник, — Здесь тебе делать больше нечего, Корнеев! Возвращайся к себе в РОВД и работай! Всё, свободен!

— Товарищ полковник! — через голову своего начальника перешел на фальцет оперативный майор, — Подождите! Разрешите вас на минуту!

Все окружающие, включая Красавина, начальника ИВС и самого Дубянского, оцепенели в ледяном анабиозе. Причину чудовищного попрания субординации и служебной этики здесь понимали только двое. Я и замнач ИВС по опер.

После всего того, что в отсутствие главных начальников городской милиции и прокуратуры он услышал, отпустить меня из этих стен он не считал возможным.

— Одну минуту, товарищ полковник! — умоляюще хрипло повторил свою просьбу замнач. — И не здесь!

Дубянский переглянулся с начальником ИВС, потом посмотрел на Красавина. Не получив от них никакой подсказки, шагнул в сторону двери. Наверное он понимал, что сойти с ума за время его короткого отсутствия майор не мог и, что им сейчас движут какие-то супер-форсмажорные обстоятельства.

Поймав на себе короткий взгляд заместителя Красавина, я ободряюще похлопал по плечу следака Абросимова и тоже шагнул на выход.

В том, что в здании ИВС меня не укокошат и даже не оставят в качестве почетного пациента, я был уверен. Почти уверен. А вот в том, что мне в самые оперативные сроки не организуют карачун за его пределами, уверенности у меня не было. Поэтому я прошмыгнул за дверь хаты и не обращая внимания на что-то заверещавшего майора, спорым шагом двинулся по продолу в сторону лестницы и к вахте.

— Подожди, Корнеев! — услышал я призыв начальника городского УВД, ступая уже на продол первого этажа. — Корнеев, твою мать, стой я сказал! — не унимался Дубянский.

Топота по лестнице за спиной я не слышал, значит, «кум» догонять меня пока еще не кинулся. Тревожную кнопку в продоле они тоже не нажали. Стараясь не сорваться на бег, я широким шагом и на третьей повышенной скорости рванул к забранной решетками прозрачной конуре ДПНИВС.

— Чего они там орут, как резанные? — вполголоса начал пытать меня дежурный, нажимая на кнопку соленоида. — Тебе, что ли кричат?

— Не мне! Беда у них! Оказалось, что не сам мой Шалаев у вас тут вздёрнулся! Помогли ему! — стараясь говорить спокойно, огорошил я главного вертухая дежурной смены, — Открывай быстрей, меня Дубянский в РОВД срочно за материалами послал! Быстрей давай, или уволят тебя к чертовой матери! И меня заодно с тобой!

Самый последний замок загудел электричеством и щелкнул, открывая мне путь из кутузки на волю.

Не оборачиваясь и не прощаясь с дежурным капитаном, я рванул на свободу, на ходу выглядывая свою красную «шестёрку».

Объехав на ведомственной площадке две черные «Волги», я выехал на слабооживлённую дорогу и от всей души топнул на педаль газа. Смотреть в зеркало заднего вида на выбегающих из вахты ИВС товарищей, я не стал. Потому как точно знал, что никакой погони по городским улицам за мной не будет. Ни полковник Дубянский, ни оба майора клиническими дебилами не были.

Планы мои поменялись. Не кардинально, но всё же. К мадам Клюйко я решил отправиться после разговора с Сергеем Степановичем Копыловым. Чтобы приступить к решению задачи, сначала следует ознакомиться со всеми её «дано». И в этом случае, лучше товарища Копылова, курирующего от горкома КПСС все административные органы города, никто мне расклада не даст.

До городского комитета партии я доехал без привлекающих к себе внимание нарушений ПДД. Номера на машине были никитинские и поэтому дорожное хулиганство было неуместным. По привычке поставив машину подальше от парадного входа, я припустил во весь опор через стоянку.

— Здравствуй, любимая! — по своему обыкновению не стал я стесняться фамильярности по отношению к секретарше Сергея Степановича, — Шеф на месте?

— Тебе какое дело⁈ — ответила грубостью на мою ласку огненная вертихвостка, — Занят он! После обеда приходи!

— Ой! С кем это ты? — из-за отгороженного двумя стеклянными шкафами закутка появилась еще одна особа секретутского пошиба, — Здравствуйте, молодой человек! Чаю хотите?

Девица была жопаста, сисяста и вызывающе некрасива.

Не ответив на приветствие незнакомки, я вновь обратился к копыловской секретарше.

— Быстро дай знать Сергею Степановичу, что я здесь! — я снял с селектора трубку и сунул её рыжей в руку.

Через минуту из кабинета с озабоченным видом потянулись партийные аппаратчики. Дождавшись, когда мимо меня пройдет последний, я занырнул в кабинет.

Плотно прикрыв за собой обе двери, я прошел к столу о начал рассказывать о наболевшем.

— То, что Шалаева удавили свои, это, конечно, плохо, но вполне объяснимо! — я был лаконичен и уже через пару минут подошел к финалу своего повествования, — Но то, что его порешили с ведома Дубянского и Красавина, это же ни в какие ворота! Прокурор города и начальник УВД! Сергей Степанович, откройте мне глаза, иначе я не уверен, что выживу в этом пасьянсе!

Копылов поднялся и подошел к окну. Я проследовал за ним.

— А чего тебе непонятно, Сергей? Мужики много лет кормились с этого завода, — глядя в окно, терпеливо начал мне объяснять о местной руководящей жизни мой знакомый партайгеноссе, — А до того они выстраивали отношения друг с другом и вокруг. И вот, когда один стал городским прокурором, а другой возглавил УВД, всё рухнуло! Из-за какого-то районного милицейского лейтенанта. Ты, будь на их месте, что бы ты с этим лейтенантом сделал?

— Я бы на их месте, Сергей Степанович, не о глупом лейтенанте думал, а о том, как свои жопы со сковородки убрать! — вдруг по-волчьи озлился я. — Не поможет им смерть технолога Шалаева. И моя не поможет! Моя, тем более!

— Как знать, Серёжа, как знать! — Копылов повернулся от окна ко мне, — Ты, пока всё не уляжется, к Наталье близко не подходи! И я тебе правду сказал, что к ЛВЗ лично я никакого отношения не имею. А сейчас ты иди, у меня работы много!

— Да, насчет мебели для твоего друга я порешал! — уже в спину мне прилетело от партийца, — Завтра вас ждут в «Доме мебели». Зайдёшь к директору и покажешь свои документы. От кого пришел, говорить не обязательно, там всё, что нужно и так знают!

Выходя из высоких дубовых горкомовских дверей, с высоты гранитной лестницы я увидел машину ГАИ, перекрывающую выезд красной «шестерке».

Глава 3

Лучшее средство грамотного отступления от неприятеля, это нахальное нападение на него. Малодушную мысль, призывающую меня по тихой грусти свалить за угол здания горкома, я отмёл сразу. Кроме потери трофейной колесницы, мне этот смелый манёвр ничего не даст. Переходить на нелегальное положение я тоже пока еще не видел никакого резона.

Еще на подходе я заметил, что гаишник был без пары и своим извечным гибдидизмом занимался в одиночку. Это добавило мне уверенности в положительном исходе психической атаки на него.

Гвардейский капитан гаишных войск спокойно сидел за рулём своей желто-синей «одиннадцатой» и взад-вперёд листал страницы журнальчика «Человек и закон». В салоне тихо журчала и потрескивала рация. Я с глубочайшим удовлетворением заметил, что возбуждённым капитан не выглядел. И это меня еще раз порадовало. Значит шумнули по радио относительно моей персоны как-то неопределённо. То есть, не прибегая к радикальным выражениям и зубодробительным инструкциям о силовом задержании. И потому, никто мне сейчас крутить руки здесь не будет. Вернее, не попытается. И во след мне, если я пойду на рывок, стрелять тоже никто не станет. Видимо, пока еще здравомыслия своего не утратили старшие товарищи из города. И пытаются решить проблему по фамилии «Корнеев» предельно тихо. Не выходя за рамки внутригородской ведомственной интимности. Логика в таком их поведении, безусловно, присутствует. Я бы на их месте тоже шумиху не поднимал, а постарался придушить меня без излишнего шума. Примерно, как Николая Тихоновича Шалаева.

— Здорово, капитан! — сходу проявил я уверенную жизнерадостность молодого придурка, — Признавайся, как на духу, ты у нас мордвин? Ты из Рузаевки или из самого столичного Саранска? Или ты наш, деревенский?

Не ожидавший такого бульдозерного напора от подошедшего юнца, сорокалетний мужик в линялой форменной рубашке, на несколько секунд озяб. И ненадолго выпал из вялотекущей реальности. «Человек и закон» свалился ему на колени. А сам он, хлопая белёсыми ресницами, как изумлённый баран перед кремлёвскими воротами, безмолвно уставился на моё, до приторности дружелюбное, лицо.

— Сам ты мордвин! — постепенно отморозившись, обиженно огрызнулся гаец, — А я из Гомеля! И всю жизнь в городе прожил! Да ты, вообще, кто такой есть⁈ — дёрнул изнутри ручку двери потомственный гомельский горожанин, пытаясь выбраться из машины наружу.

Но я, вплотную прижавшись мудями и коленями к дверце служебного автотранспорта, не дал ему этого сделать. Несгибаемый герб Советского Союза упёрся жестью в моё левое колено.

— А вот я мордвин! — с гордостью сообщил я рвущемуся на волю дорожному милиционеру о своём элитарном происхождении, — И потому у меня к тебе вопрос! Нахера ты мне дорогу поперёк перегородил? Чего молчишь полянин? Небось, стыдно тебе?

Дверь я по-прежнему подпирал снаружи, не давая поперечному уроженцу славного города Гомеля вырваться из своей тесной железяки. Капитан, видимо не желая мять об мои колени пушнину дверной облицовки, давил изнутри без огонька, не более, чем вполсилы.

— Ты Корнеев? — наконец-то сообразил блюститель дорог и скоростных ограничений, — Тогда чего ты тут дурака валяешь? А ну, пусти, я выйду! Пусти, я сказал! — снова, как чижик в силке, начал изнутри биться об дверь служивый белорус. — Сейчас из УВД подъедут, сам с ними и разбирайся!

Мужик явно оказался у моей машины случайно. Причиной его служебного рвения и охотничьей удачи наверняка послужил ярко-красный цвет никитинского авто. Была бы «шестёрка» белой-серой-бежевой, он бы и головы в её сторону не повернул. Проехал бы мимо и на номер смотреть не стал бы. Воистину, пижонские понты и разбитные бабы, есть самый верный путь к беспросветному огорчению. Прямиком в перпендикулярную сторону от служебного благополучия, и семейного счастья.

— Отставить «подъедут из УВД»! — как ни берёгся, но всё же продавил я коленом вмятину на гербовой желтизне двери, — Ты видел, откуда я вышел⁈ Если ты не в курсе, то это горком партии! Чтоб ты знал, ситуация в корне изменилась! Никто сюда теперь не подъедет! Или ты, капитан, прослушал последние указания? — стрельнул я глазами в сторону рации, — Книжкой увлёкся? Голых баб там разглядывал? — откуда в чопорном «Человеке и законе» могут быть голые бабы, я и сам не знал, просто ляпнул по инерции.

Но гаишник отчего-то устыдился и растерянно проследил за моим взглядом на радиостанцию.

— Не тупи, капитан! Запрашивай своё руководство и быстро освобождай мне проезд! Задание государственной важности срываешь! — продолжал я буром наезжать на коллегу по внутренним органам социализма.

Заметив, как он потянулся к рации, я отвалился от двери и шагнул к заднему колесу его «одиннадцатой». Достав из кармана брюк выкидуху, щелкнул кнопкой. Боковина колеса, сработанному зеками девайсу, поддалась легко. Левый задний баллон предательски зашипел, но гаишник, что-то говоривший внутри машины в рацию, к моему счастью, этого не услышал.

Сложив лезвие обратно в рукоятку, я в три гуливерских шага добрался до красной «шестёрки» и, открыв дверцу, уселся за руль.

Капитан всерьёз забеспокоился, только когда я впритирку протиснулся между ним и стоявшей справа «Волгой». С присущей мне вежливостью, по-товарищески кивнув ему, я прибавил газу и переключил скорость, оставляя гаишную «канарейку» позади. Но радетель ПДД моего вежества не оценил и проворно дёрнулся вслед за мной.

Преследовал он меня со свойственным всем гаишникам азартом. Но не долго. В зеркало заднего вида я углядел, как остановившись, он выскочил из машины. Сначала капитан рассмотрел спущенное колесо и, как удивлённый пингвин хлопнул себя руками по бокам. А когда он увидел вмятину на водительской двери, то окончательно утратил благостное расположение духа и начал потрясать кулаками мне вслед. Что было дальше, я уже не мог видеть, так как свернул за угол.

Досадное недоразумение, имевшее место между службами ГАИ и органами следствия, моих планов не изменило. Я по-прежнему и с нетерпением намеревался встретиться с мадам Клюйко. Вот только где её сейчас искать?

Остановившись у первой же телефонной будки, я стал накручивать домашний номер Эльвиры. Неожиданно у меня появилось основание полагать, что в моей жизни началась белая полоса жизни. Трубку на том конце линии подняли.

— Слушаю вас! — проник в моё ухо строгий, но такой долгожданный голос.

— Здравствуй, любимая! — произнося сокровенные слова приветствия, я ничуть не лукавил и не сгущал красок, — Едва мы расстались, а я уже жить без тебя не могу! Ты дома? — блеснул я тупостью токующего тетерева.

Клюйко с терпением воспитательницы интерната для умственно-отсталых потомков алкоголиков, ждала, когда мой поток слов иссякнет. Ответно поздоровалась она после того, как я умолк.

— Мне тебя увидеть хочется, душа моя! — начал набиваться я на вожделенное свидание. — Я недалеко от твоего дома нахожусь и готов быть у тебя минут через десять! Или через двадцать.

Эльвира попыталась отбиться от моего визита, ссылаясь на необходимость посещения ЖЭКа и паспортного отделения в Ленинском РОВД по месту своего жительства.

Клятвенно пообещав, что с моей помощью она всюду успеет, я таки настоял на нашей встрече.

Метнувшись в сторону от маршрута, я заехал в один из немногих цветочных магазинов города. Поскольку до рынка с его купеческими розами рулить было некогда, пришлось удовлетвориться ритуальными в моей прежней жизни гвоздиками. Но здесь и сейчас они пока еще входили в перечень приличной флоры. В этом времени с ними являлись на свидания не только к покойникам, но и к живым женщинам. Я тоже не стал проявлять непозволительного в моём нынешнем цейтноте снобизма и прикупил чертову дюжину ярко-красных цветков. Спиртного Эльвира сейчас не употребляет, а всё остальное, что может понадобиться при встрече с приличной женщиной, как и всегда было при мне. Поэтому, машинально поправив содержимое штанов в области ширинки, я загрузился в авто и без промедления двинулся на адрес мадам Клюйко.

— Что-то случилось? — встревожено оглядела меня с ног до головы проницательная Эльвира.

— Случилось, душа моя! — подтвердил я опасения своей пузастой подруги, — Жить без тебя не могу! Соскучился я, спасу нет! — шагнул я через порог и протянул ей пучок стеблей с красными бутонами. — Давай поцелуемся?

Натянув на прекрасный лик маску невозмутимости, Эльвира приняла цветы и по-сестрински подставила щеку. Ладно, если она так хочет, пусть пока поиграет роль Снежной королевы. Всё равно пока мне не до плотских утех. Умище занят другими мыслями.

— Фигурантов, проходящих у меня по уголовному делу, убирать начали! — не опускаясь до прелюдий, с места в карьер начал я, когда мы оказались в комнате, — И самое хреновое, что в этом замешаны начальник УВД города и городской прокурор!

Стоявшая посреди залы Клюйко вздрогнула и выронила на овальный обеденный стол букет. Кроваво-красные гвоздики рассыпались, а сама она медленно опустилась на стул.

Её по-королевски величественное и спокойное лицо вновь обрело смятенное беспокойство испуганной пастушки. А мне стало стыдно. В очередной раз я перекладываю свои тревоги на беременную от меня бабу. Женщину, то есть. Любимую.

— Рассказывай! — Эльвира уже взяла себя в руки.

Сейчас перед собой я видел прежнюю следачку областной прокуратуры по особо важным делам. Как в тот самый первый день нашего знакомства. Передо мной была подобравшаяся для прыжка хищница. Грозная, красивая, но слегка беременная. И от того, быть может, еще более опасная. Но на этот раз не для меня.

Пришлось пересказать почти все сегодняшние события. Не упуская нужных деталей и уточняя некоторые частности.

— Откуда у тебя такая уверенность, что твоего Шалаева упокоили принудительно? — начала меня запытывать Клюйко после того, как я умолк. — Руководящие товарищи, впервые попавшие за решетку, в их нервном положении нередко сводят счеты с жизнью. А у него и так, перспектива получить высшую меру за подрыв советской экономики была более, чем вероятна. Он мог просто запаниковать. Я не один такой случай знаю, уж ты мне поверь!

Пришлось более ясно излагать своё понимание уже случившихся сегодня событий. Детальнее и подробнее.

— Ты понимаешь, камера десятиместная, а в ней содержались всего четверо задержанных! — начал я с доводов из области прикладной арифметики, — А во всех остальных хатах злодеев набито под завязку.

— И, что? — не хотела сдаваться Эльвира, — Блата никто не отменял. Даже в ИВС. Этот Шалаев мог ящик водки презентовать кому-то из руководства изолятора, ему бы и одиночку сделали! Скажешь, что такого не может быть?

Нет, говорить глупостей я не собирался. Хотя бы потому, что сам за бутылку коньяка или водки не единожды решал подобные вопросы относительно одиночной камеры. Например, тому же Вязовскину буквально на днях я оказал такую любезность.

— Всё может быть, но только Шалаев первоход! — начал я возражать аргументировано, — Кто с ним в камере был, я пока не знаю, но что он сам за двое суток успел сориентироваться и так подсуетиться, я не верю. Повторяю — первоход он! Полный лох в тюремной жизни! Был… Да и зачем ему это, если он не с левой мастью пассажир? И, если косяков перед босяками упороть еще не успел?

— Всё равно, это не даёт достаточных оснований полагать, что его убили! — упорствовала Клюйко.

— С учетом двойной странгуляционной борозды даёт! — возразил я, — На эту деталь не только я обратил внимание, но и судмедэксперт! И гематомы на руках покойника! То обстоятельство, что с ним было в камере трое, тоже наводит на мысли! Ровно столько соседей было, сколько необходимо, чтобы без шума и без прижизненных телесных повреждений удавить человека. Ночью один наваливается на ноги, второй удерживает руки, а третий душит верёвкой. Потому и трое их было с Шалаевым! И самое главное, дорогая, это время наступления смерти. Медик утверждает, что смерть наступила в первой половине ночи. Получается, что никто из троих ни разу за это время не встал, чтобы отлить? Не верю я в такие аномалии, Эля! У всех сиженных, среди прочих профессиональных заболеваний обязательно присутствует простатит. За ночь по пять раз ссать бегают. А, если встал, то увидев висящего на решке Шалаева, посетил парашу и снова спать лёг?

С каждым приведённым мною фактом Клюйко мрачнела всё больше и больше. И я тоже, проговаривая вслух свои небеспочвенные доводы, дополнительно убеждался в их правоте.

— И еще! Ивээсовский «кум» начал мандражировать и впадать в ярость именно тогда, когда я затеялся с осмотром трупа! А уж когда я высказал вслух свои сомнения относительно суицида, он и вовсе озверел. До этого, заметь, он вел себя вполне адекватно и слюной на меня не брызгал! Я понимаю, что смерть жулика, это и его залёт, но, тем не менее! Агрессия из него попёрла сразу после высказанных мной сомнений!

— Что делать думаешь? — Эльвира уже со мной не спорила.

— Ничего не буду делать! Сегодня передам дело в прокуратуру и пусть уже они с ним дальше горе мыкают! — я подошел к подруге и погладил её по голове, — А сам на пару дней свалю из города. Чтобы жулики с новой мишенью определились. Меня это почетная обязанность почему-то не привлекает, душа моя! Хочешь, поехали со мной? Свежий воздух, шашлык-машлык и прочие овощи-фрукты? Тебе это точно сейчас не повредит!

Клюйко отвечать на моё приглашение не торопилась. Она, задумавшись, смотрела в одну точку. Очевидно, размышляя над услышанным и прикидывая, как распорядиться полученными знаниями.

— Основания для передачи? — подняла на меня напряженный взгляд Клюйко, — У тебя уже есть заключение экспертов по оценке ущерба? Ты вообще, эту экспертизу назначал?

— У меня есть работник милиции, который является соучастником в расследуемых мной хищениях! — не стал я оправдываться в своём разгильдяйстве и отсутствии у меня оценки ущерба, — Заместитель начальника ОБХСС городского УВД Никитин! На которого у меня есть официально оформленные показания фигурантов дела. И который сегодня, я надеюсь, подался в бега! А еще у меня есть показания участников преступной группы, в том числе и убиенного Шалаева, что организатором хищений является второй секретарь обкома партии товарищ Матыцын! Достаточно будет этих оснований для передачи дела в прокуратуру, как ты считаешь?

Глаза Эльвиры, и без того немаленькие, с каждым моим словом становились больше и больше.

— Дурак, ты куда опять залез? — выдохнула она, даже не пытаясь скрыть своих чувств, — Тебя же в порошок сотрут и никто про тебя не вспомнит! Корнеев, тебе тех двух комитетчиков мало? На какой черт тебе сдалась эта водочная мафия⁈ Тебе, что, больше всех надо?

— Мне, душа моя, кроме тебя, в общем-то, не нужно никого и ничего! — с удовольствием поглаживая грудь Эльвиры, проникновенно заверил я её, — Уж ты поверь, я этого дела себе не просил! Мне его отписали, я им и занимаюсь! Что выросло, то выросло и никуда теперь от этого не деться. Но сегодня я его передам и снова стану счастливым, и почти свободным человеком! Давай поцелуемся?

На этот раз мадам Клюйко кобениться не стала и позволила не только поцеловать себя по-взрослому, но и увлечь себя в спальную комнату. Посещения ЖЭКа и паспортного стола Ленинского РОВД как-то сами собой отложились на полтора часа.

Красную машину я оставил во дворе эльвириного дома. Далее по городу мы с ней передвигались на частниках и на такси. Перед тем, как выйти из дома, Клюйко заказала разговор с Москвой. Когда пронзительно затренькал межгород, она настоятельно попросила меня удалиться на кухню. Подслушивать переговоры Эльвиры со стольным градом я не стал. Наоборот, чтобы избавиться от соблазна вострить уши и успокоить беременную женщину, я плотно прикрыл кухонную дверь, и даже поставил на плиту шумный чайник.

— Куда, ты говоришь, мы сегодня поедем чистым воздухом дышать? — минут через пятнадцать вошла заметно повеселевшая Клюйко.

— На мою дачу, любимая, мы поедем! — беспечное веселье подруги передалось и мне, — Тебе там понравится! Хорошая дача со всеми удобствами и даже телефон есть! И про неë никто не знает! Хочешь, я её тебе подарю?

— Нет, Серёжа, не хочу! — покачала головой Эльвира, легкомысленно отказываясь от моего царского подарка, — Ни к чему мне она, я сейчас в ЖЭК собираюсь, чтобы вот эту самую квартиру сдавать. Потому что иначе мне в Москве жилья не дадут. Генпрокуратура в районе Университета дом достраивает и говорят, что скоро его сдадут. Мне в нём двухкомнатную квартиру пообещали и, я думаю, что не обманут. Так что не пригодится мне твоя дача! Привет тебе от Григория Трофимовича!

Глава 4

Поймав пожилого частника на двадцать первой «Волге», я дотошно заинструктировал его относительно бережного извоза мадам Клюйко по интересующим её инстанциям. Выданный «бомбиле» в качестве предоплаты четвертак, действенно поспособствовал пониманию всех моих требований. Довольный пенсионер на каждый пункт моих инструкций ни разу не посмел чем-либо возразить или как-то покапризничать.

Сначала мы решили подвезти меня. С Клюйко мы расстались неподалёку от здания Октябрьского РОВД, где мне в ближайший час-полтора предстояло скрасить время исполнением своих служебных обязанностей. Перед тем, как свалить на двое-трое суток в туман, надо было завершить некоторые небольшие, но строго обязательные формальности относительно проблемного спиртового дела. Попросту говоря, его надо было спихнуть в прокуратуру. И сделать это надо было максимально безупречно с точки зрения действующего УПК РСФСР.

Оставив даму в нанятом экипаже за углом, я бодрым шагом двинулся к зданию райотдела. Я намеревался завершить свои следственные заботы еще до того, как Эльвира освободится от своих в ЖЭКе и в паспортном столе. Все необходимые бумажки на этот счет у меня были заготовлены и подшиты в корки дела еще вчера. Оставалось только проставить даты, подписать документы самому и согласовать принятое мной процессуальное решение с первым руководителем следственного органа. То есть, заручиться высочайшей визой майора Данилина. Поспешая в РОВД, я желал лишь одного. Чтобы Алексей Константинович был сейчас на месте, а не где-нибудь на совещании в УВД или в прокуратуре.

— Данилин у себя? — приблизившись к стеклянной амбразуре ОДЧ, спросил я у дежурного.

Получив утвердительный ответ, я через две ступеньки запрыгал по лестнице на второй этаж. Заскочив в кабинет и достав из сейфа испускающий ядовитые флюиды том уголовного дела, я принялся приводить его в соответствие с нормами закона.

Я уже практически закончил, когда дверь кабинета отворилась. На пороге появилась Лидия Андреевна Зуева. Начальница решительно прошла в кабинет и с каменным лицом встала напротив моего стола.

— Ты где всё это время пропадал? Опять себе новую бабу завёл? Или ты у своей толстожопой кобылы теперь время проводишь? — сурово обратилась ко мне начальница, — Между прочим, у тебя сроки по четырём делам на следующей неделе заканчиваются! И я точно знаю, что никто тебе продления по ним не подпишет! — резко перейдя от личного к делам служебным, в общем-то, по делу продолжила она свои попрёки. Всё так же неодобрительно поглядывая на меня.

— Вы, Лидия Андреевна, совершенно напрасно беспокоитесь! И я со всей ответственностью вам заявляю, что ваша жопа среди прочих, всех мне знакомых, самая выразительная! — невозмутимо ставя последнюю закорючку на сопроводиловке дела в прокуратуру, вежливо огрызнулся я, — А что касается сроков, то сегодня я спихну с баланса вот это дело по «ликёрке» и сразу займусь остальными долгами! Да, кстати, что у нас нового в отделении? — решил я той же ржавой монетой отплатить Зуевой за её беспочвенные наветы, — Говорят, что у вас, товарищ капитан, бурная личная жизнь началась? — отобразив на лице лёгкое осуждение, укоризненно покачал я головой, — Не ожидал, честно говоря, от вас такого подлого коварства! Вот, оказывается, какое оно, женское непостоянство! — почти страдальчески вздохнул я, прицепляя скрепкой копии постановления и первый экземпляр сопроводиловки к корке дела, — О, женщины! Вам имя — вероломство! — не жалея патетики, воскликнул я, изображая грусть и жгущее страдание коварно обманутого воздыхателя, — То всю ночь напролёт они сердце рвут и в любви клянутся, а стоит отлучиться по делам служебным на пару дней, так уже всё внимание своё на сторону обращают! Нехорошо это, товарищ Лида! А ведь вы почти уже член партии! — я снова скорбно покачал головой, показывая, как мне горько. — Вот попомните мои слова, не доведут вас распутство и блуд до хорошего!

Закрыв сейф и сунув дело под мышку, я начал аккуратно подталкивать оторопевшую Лидию Андреевну к выходу. Беспричинно оболганная и обвинённая во всех смертных грехах и в непостоянстве своих душевных привязанностей, капитан Зуева трагически молчала. Она, как загнанная лошадь, трепетала ноздрями и хватала ртом воздух. Но, находясь в замешательстве, не упиралась. Не встречая сопротивления, я выдворил её в коридор.

Провернув ключ в дверном замке, я еще раз неодобрительно вздохнул, с удовольствием и без спешки оглядывая симпатичное лицо, и ядрёную задницу Лиды. Показывая при этом непосредственному руководству своим расстроенным лицом, насколько сильно я удручен его, то есть, руководства, распутством.

А потом, выразив уже все свои чувства и обойдя застывшую фигуру Зуевой, направился к начальнику следственного отделения Октябрьского РОВД.

— Здравствуйте, девушки! — поприветствовал я группу учета и по совместительству первый рубеж обороны майора Данилина, — К шефу пустите? У меня для него подарок! — помахал я перед собой томом уголовного дела.

Поднявшая глаза от стопки учетных карточек Антонина, не проронив ни слова, нехорошо сощурилась в мою сторону. А капитальная женщина с именем Валентина, напротив, встретила меня приветливой улыбкой.

— Серёжа, вы бы поаккуратнее со своими подарками! — мягко предостерегла она меня, — Боюсь, что от ваших подарков у Алексея Константиновича скоро инфаркт может случиться! Подождите, я ему о вас доложу!

Заботливая женщина подняла со стула свои выдающиеся стати и грациозно пронесла их мимо меня в кабинет шефа.

— А ты чего здесь делаешь, Корнеев? — не отрывая от меня подозрительного взгляда, сурово вопросила бдительная Тонечка, — Говорят, тебя вчера кагэбэшники арестовали? Что, неужели отпустили?

— Сбежал я, Антонина! — приглушив голос до минимума, доверился я девушке, — В райотдел вот только на минуту заскочил. Сейчас подпишу долги по делам у шефа и вечерним поездом рвану в сторону Владивостока! А хочешь, поехали со мной! Поженимся с тобой и счастливую жизнь начнём с чистого листа! Или ты меня уже разлюбила?

Я сделал вид, что хочу подойти к вдруг напрягшейся барышне ближе и даже сделал шаг к разделяющему нас деревянному барьеру. Тонечка в тревожном смятении откинулась на спинку стула и замотала головой, показывая тем самым, что не готова строить со мной отношения на дальневосточных окраинах родины.

— Отстань от меня, Корнеев! — всё же сумела изъясниться словами моя несостоявшаяся декабристка, — Никуда я с тобой не поеду! Я всегда знала, что рано или поздно тебя посадят! — сообщила мне прозорливая девушка. — Неужели ты думаешь, что тебя там не найдут⁈ Господи, какой же ты всё-таки дурак, Корнеев! А еще следователь!

Ответить Антонине на её оценочное суждение о себе я не успел. Вышедшая от начальника Валентина Викторовна разрешающе мне кивнула и я шагнул навстречу непреклонной но справедливой воле товарища майора.

На моё вежливое приветствие ответа я от начальника СО не получил. Данилин, так же, как и Антонина, смотрел на меня без доверия и приязни. Я в очередной раз понял, что в этом кабинете мне по-прежнему не рады. Но служба есть служба и мне пришлось пренебречь неприятием руководства по отношению к себе. День какой-то сегодня нехороший, подумалось мне. Сначала Зуева, потом Антонина, а теперь Данилин…

— Вот, Алексей Константинович, ознакомьтесь, пожалуйста! — подшагнув еще ближе, положил я том дела на стол начальника, — Полагаю целесообразным передать материалы расследования в прокуратуру! Теперь это их подследственность! — так и не получив приглашения присесть, я остался стоять немым укором над душой своего руководства.

Не проронив ни единого слова, начальник следственного отделения, то ли брезгливо, то ли с опаской, но взял двумя пальцами дело и опустил его перед собой на стол. После чего перевёл взгляд на меня и не меньше минуты рассматривал мой организм, будто перед ним стоит не советский следователь и его подчинённый, а экспонат серпентария. Живой и шипящий.

Потом я не менее получаса переминался с ноги на ногу, а Алексей Константинович, рукавом пиджака смахивая со лба нервную испарину, изучал наработанные мной материалы дела. Несколько раз за это время он отвлекался от бумаг и бросал на меня полные тоски и чего-то еще, взгляды.

— Зачем ты всё это, Корнеев? — с невыразимой безысходной печалью на лице и в голосе, наконец-то закрыл дело майор Данилин, — Скажи, пожалуйста, для чего ты всё это⁈ — скованный косноязычием начальник смотрел на меня глазами неизлечимо больного человека, — Ты понимаешь, что теперь со всеми нами будет⁈

Мне показалось, что еще минута-другая и Алексей Константинович расплачется самыми настоящими слезами. Во всяком случае, лицо его с трясущимися губами, к этому было готово.

— Нас же с Дергачевым после этого, — он с болью и отвращением оттолкнул от себя указательным пальцем дело по ЛВЗ, — Нас же с волчьим билетом выпрут из органов! Навсегда! И никуда больше на нормальную работу не возьмут! Потому что из партии нас тоже выгонят! Ты это понимаешь, Корнеев⁈ Скажи, за что ты с нами так, лейтенант? Или ты думаешь, что сам ты в стороне останешься и тебя по молодости лет не тронут? Ты на это надеешься?

Во взгляде, которым жег меня майор, теперь уже преобладала лютая ненависть.

Пора было как-то выводить строгого начальника из штопора и гасить сжигающие его нервную систему, эмоции. Мне очень не хотелось, чтобы находясь сейчас в неадеквате, он наговорил того самого лишнего, что уже никогда не позволит нам с ним рука об руку бороться с преступностью. На благо любимой социалистической родины. А мужик-то он, при всех своих недостатках, не сказать, чтобы шибко уж плохой. И, как начальник, и, тем более, как профессионал.

— Товарищ майор, да не переживайте вы так! Заграница нам поможет! — взялся я утешать Данилина, сразу же и очень неудачно оговорившись по Фрейду, — Москва, то есть, нам поможет! Я это имел в виду, товарищ майор! — быстро поправился я, отреагировав на безмерно округлившиеся глаза шефа.

На фоне вчерашних плясок комитетчиков вокруг моей персоны, упоминание заграницы, действительно было неудачным. И впрямь, как бы не хватил кондратий майора!

— Всё согласовано с московскими товарищами и областным Управлением КГБ, Алексей Константинович! — в который уже раз пустился я во все тяжкие, напропалую блефуя и фуфлыжничая. — И еще, вы же знаете, товарищ майор, что коллегиально принятое решение не подразумевает персональной ответственности! Это я к тому, что моя подпись стоит перед вашей! — подсластил я горе начальника сомнительной, в данном конкретном случае, отмазкой.

По лицу своего руководителя я снова удостоверился, что враньё иногда имеет право на жизнь. Когда оно во благо. До сей минуты искаженное паническим ужасом лицо Данилина положительно начало меняться цветом. Причем, в лучшую сторону. Из мертвенно серого, оно постепенно, набирая живых оттенков, превращалось в нормальное человеческое. Его глаза, медленно, но верно наполнялись надеждой и здравым смыслом. И уже не напоминали собой светящиеся ненавистью угли адского пожарища.

— Рассказывай! — в голосе шефа моментально проклюнулись повелительные начальственные интонации, — Кто за тобой стоит? И что со всем этим дальше будет? — он уже без прежнего опасения, что дело по «ликёрке» его укусит ядовитыми зубами, отважно накрыл его ладонью.

— Не имею на это полномочий, товарищ майор! — нахально прикинулся я Исаевым-Штирлицем, — Все вопросы к полковнику госбезопасности Мартынову! Он в настоящее время исполняет обязанности начальника областного Управления. Хотите, я вам его служебный телефон дам? — я сделал вид, что тянусь в карман за блокнотом.

Взгляд майора Данилина вновь приобрел все признаки побитой и загнанной в угол собаки. От предоставления ему гэбэшного номера, он ожидаемо отказался. Тотчас! Причем, в категоричной форме. Одновременно с отказом, ко мне он тоже снова охладел и приветливостью во взгляде уже не радовал. Ну, да и ладно, детей нам с ним не крестить. Лишь бы согласовал моё процессуальное решение.

— Подпишите, пожалуйста, Алексей Константинович! — поторопил я обретшего суровость шефа, — Дергачев от нас с вами ждёт известий, чтобы своевременно доложить генералу Данкову. Об участии замнача городского ОБХСС майора Никитина в данном преступлении. Сами понимаете, если до начальника областного УВД эта информация дойдёт со стороны иных ведомств, то тогда точно, голов нам с вами не сносить!

Стиснув губы в нитку, Данилин какое-то время разглядывал пейзаж за окном. Потом, словно ныряя в ледяную полынью зимнего омута, придвинул к себе дело с пришпиленным к нему постановлением. И решительно расписался в его верхнем правом углу. Потом завизировал копии.

Забрав со стола уголовное дело и убедившись, что подписи начальника стоят там, где следует, я, уже не стесняясь, шумно выдохнул и от всей следовательской души поблагодарил его.

— Разрешите быть свободным, Алексей Константинович? — уважительно демонстрируя Данилину своё понимание того, кто есть в этом доме хозяин, испросил я разрешение на выход из кабинета, — Подполковник Дергачев просил зайти к нему сразу же после того, как я выйду от вас!

Прикуривавший сигарету майор, глубоко затянулся и махнул на меня рукой, давая понять, насколько сильно его тяготит моё нежелательное присутствие в этом кабинете.

Поскольку одет я был в партикулярное платье, то щелкать каблуками посчитал неуместным. Но головой на жест начальства я кивнул уважительно и к двери повернулся тоже по-уставному, и через левое плечо. В голове промелькнула здравая мысль, что с руководством надо бы как-то наладить отношения. Если не по-настоящему добрые, то хотя бы относительно ровные.

В приёмной меня встретили две пары симпатичных женских глаз. И, если одна из них была уже привычно весёлой, то вторая искрилась отнюдь не добром и не пониманием тонкой души комсомольца.

— Сволочь ты, Корнеев! — в очередной раз и с надрывом выдала мне своё откровение Тонечка, — Ниоткуда ты не сбегал! Ты мне опять всё наврал! — скосила она взгляд на отвернувшуюся к стене и подрагивающую плечами Валентину, — И ни в какой Владивосток ты тоже не уезжаешь! Сволочь ты! — для надёжности еще раз пригвоздила она меня бранным словом после вполне убедительного разоблачения.

Своего раздражения и досады она даже не пыталась скрывать. Видимо, умная девушка Антонина отдавала себе отчет, что в категоричной форме отказавшись следовать за мной в изгнание, она совершила роковую и непоправимую ошибку. И утратила все основания для дальнейшего склонения меня к совместному семейному счастью. А я, в свою очередь, еще раз убедился в излишней разговорчивости женщин. Даже таких неглупых и величественных в своей роскошной красоте, как Валентина Викторовна.

Посмотрев на неё с лёгким укором, я получил в ответ весёлый извиняющийся взгляд умной и породистой самки. Капитальная женщина явно и уже давно переросла эту приёмную. И потому со скукой боролась всеми доступными ей способами. Хорошо, хоть с Антониной ей повезло. И со мной, контуженным и убогим. В какой-то степени…

С начальником РОВД разговор сложился намного проще, чем с майором. Дело он просмотрел мельком. Ограничившись моим постановлением и наличием данилинской визы на нём.

— Ты когда его в прокуратуру повезёшь? — возвращая мне подшивку, поинтересовался Дергачев.

Я заверил, что сделаю это сразу, как только выйду из этого кабинета.

— Что там у тебя в ИВС случилось? — последовал главный вопрос, которого я ждал от подпола, — Чем ты так Дубянского раздраконил?

— Не только Дубянского, товарищ полковник! — осторожно поправил я начальника райотдела, — Там еще Красавин из городской прокуратуры присутствовал. Я так понимаю, они с полковником в одной упряжке. И также я думаю, что это еще один повод, для того, чтобы оказать услугу генералу. Это я про Данкова, Василий Петрович.

Зная, что Эльвира после моего пересказа ивээсной истории имела содержательную беседу со Севостьяновым, я практически не сомневался, что в самом скором времени в столице будут сделаны соответствующие выводы. За которыми последуют и действия.

— Что ты хочешь этим сказать, лейтенант? — напрягся Дергачев, — На что ты меня опять толкнуть пытаешься? Точнее, под какой танк ты мою голову запихнуть хочешь, Корнеев?

— Да какой там танк, товарищ полковник! — сделал я возмущенно-обиженное лицо, — Просто я вам предлагаю опять пригодиться генералу! Чтобы он снова почувствовал себя обязанным. Вам обязанным!

Смотрел Дергачев на меня строго, но без прежнего недоверия, как это было раньше.

— Ну говори, чем это я могу Данкову пригодиться? — милостиво разрешил он подарить ему дополнительные козыри во взаимоотношениях с генералом.

— Что-то мне подсказывает, Василий Петрович, что не пройдёт и двух недель, как у полковника Дубянского начнутся серьёзные неприятности. Я даже не исключаю, что его отстранят от должности.

Я намеренно умолк и добродушно уставился на подполковника. Делая вид, что считаю уместным ограничиться выданным предположением.

Как я и ожидал, начальник Октябрьского РОВД захотел большего. Сначала он заёрзал на стуле, а потом встал из-за своего стола и, обойдя его, уселся напротив меня.

— Ну чего ты жилы тянешь, лейтенант? Ты когда-нибудь у меня выпросишь! — продемонстрировал он мне свой, не уступающий размерами пивной кружке, кулак. — Что ты имеешь сказать про Дубянского?

— В доле он с жуликами из этого дела! — похлопал я ладонью по картонным коркам, — И Красавин тоже в доле. И попомните мои слова, Василий Петрович, Шалаева, которого нашли повешенным в ИВС, удавили с их ведома! Это я к тому, что если генерал обо всём этом узнает своевременно и от вас, то он вам сильно обязан будет! Потому что в таком случае, он сможет правильные решения принимать! И перед москвичами он уже не подставится! Или вы считаете по-другому, товарищ полковник?

Дергачев сидел и лупал на меня глазами, забыв убрать сжатый неподалёку от моего носа кулак.

— А ты не ошибаешься в своих предположениях, Корнеев? — тихо спросил он, наконец-то спрятав ударную конечность под стол, — В таких вещах, Сергей, нам ошибаться непозволительно! Ты же это понимаешь? — с надеждой услышать мою аргументацию, заглянул просительно он мне в глаза.

Пришлось снова рассказывать всё то, что, что я недавно поведал Эльвире.

По разгладившемуся простоватому, но далеко неглупому лицу опытнейшего опера я понял, что сомнений в моих выводах он больше не испытывает.

— Машину дадите, Василий Петрович? — решил воспользоваться я позитивным состоянием Дергачева, — На вашей персоналке надёжнее будет дело в прокуратуру доставить.

— Бери! — с готовностью разрешил подпол, — Погоди, я сам распоряжусь! — потянулся он к селектору.

Мы уже второй день с Эльвирой сибаритствовали на даче. Которая, как я полагал, была никому не известна, как моя. И которую я так удачно, в духе рэкетирских девяностых, нынешней зимой отжал за нанесённые мне побои. Вернее, за попытку выставить меня лохом, загнав под лавку, в угоду папаше Гудошникову.

— Сергей! Корнеев! Серёжа? — звонкий голос наследницы товарища Копылова раздался от ворот, скрытых за раскидистыми ветками плодовых деревьев.

— Кто это? Ты кого-то ждёшь? — удивлённо спросила меня Эльвира, отложив на тарелку шампур с еще дымящимся шашлыком.

Глава 5

— Не ждал я здесь никого, Эля! Сама прекрасно знаешь, что не до гостей мне сейчас! И по какой причине мы с тобой здесь, ты тоже знаешь! Но как видишь, всем я нужен и всюду я нарасхват, и нигде мне от людского внимания не скрыться! — судорожно прикидывая, как мне сейчас лучше поступить, неудачно попытался я отшутиться.

Ломиться через кусты и заборы соседских дач от внезапно возникшей Натальи Сергеевны Копыловой я не собирался. Негоже комсомольцу, да еще офицеру милиции трусливо сбегать от любых проблем. И уж, тем более, от проблем подобного толка.

— Подружка, что ли твоя? — догадалась неглупая Эльвира, видимо правильно прочитав прокатившуюся по моему лицу волну тревожных мыслей, — Эх, Сергей, Сергей! Ну да чего уж теперь, иди, встречай свою хабалку! Ну и мерзавец же ты, Корнеев! Я понять не могу, чего они, дуры, к тебе так липнут⁈ Ты удивлённые глаза-то не делай и оклеветанного праведника из себя не изображай, я много чего про тебя слышала! Скажи, за что тебя бабы так любят, Корнеев?

— За сердце доброе и душу чистую, любимая! — решил я не злить подругу отрицанием очевидного, — И далеко не все они дуры, Эля! — всё же попытался я на ходу и хоть как-то переубедить мадам Клюйко перед неизбежным явлением пред её очи Копыловой, — А конкретно к этой девице, душа моя, ты должна испытывать, не побоюсь этого слова, свою самую искреннюю женскую благодарность! Ты только не пойми меня неправильно! — поторопился я сделать вид, что не заметил возмущенно взметнувшихся бровей Эльвиры и её округлившихся глаз.

— Наталья Сергеевна Копылова, она ведь как могла, в твоё отсутствие поддерживала мою хрупкую потенцию! Практически для тебя старалась! В том смысле, что до твоего приезда в дееспособной форме меня держала. Она, кстати, твоя коллега и в Октябрьской прокуратуре работает. Видишь, как ты меня зацепила и насколько я постоянный в своих предпочтениях!

Поймав злоехидный взгляд Эльвиры, я запнулся, а потом всё же решился и спросил.

— Но скажи, любимая, ты же не будешь сейчас скандалить? — указал я глазами на острый шампур с неостывшим еще мясом.

— Да иди ты в жопу, Корнеев! — снисходительно фыркнула Клюйко, — Неужели ты и правда, думаешь, что я с твоей профурсеткой из-за тебя сейчас дуэль на мясорубках устрою⁈ Ты кем себя возомнил, кобель малолетний⁈

— Я возомнил себя тем самым избранным счастливцем, душа моя, которому дарит свою любовь самая красивая и самая умная женщина всех времён, и народов! — облегченно выдал я напыщенный комплимент.

Одновременно с этим прислушиваясь к доносящемуся от ворот шуму. С подспудным и неугасающим беспокойством прислушиваясь…

— Да иди ты уже, впусти свою безумную курицу, иначе она твои ворота разнесёт и обломки по округе разметает! Счастливец хренов! Вот же угораздило меня…

Надо сказать, что Эльвира, к моему глубочайшему удивлению, выглядела не сильно озлившейся. Мне даже показалось, что происходящее её даже некоторым образом забавляет. Мудрая взрослая женщина с трезвым и правильным восприятием житейской действительности! На самом деле это удивительно, особенно, если учесть аномальность её нынешнего гормонального фона беременной самки. Нет, всё же следует окончательно смириться с тем, что никогда мне, примитивному человеку, не понять космической психологии женщин! Или она настолько хорошо умеет скрывать свои истинные чувства?

Все эти мысли суетной чехардой мелькали в моей голове, когда я уже двигался в сторону ворот и калитки. По которой стучали, судя по жестким звукам, какой-то палкой. Глухой и неприступный забор был добротно выстроен из декоративно отформованных бетонных секций, высотой под два с половиной метра. Точно такими же плитами была огорожена войсковая часть, в которой я имел честь отбывать воинскую повинность срочной службы. Хорошо еще, что поверх забора не была протянута колючая проволока. Зная нравы злобного подпола Герасина, у которого я отжал этот загородный объект, я бы ничуть не удивился наличию такой опции. Как не удивился бы и электричеству, пропущенному через ту проволоку. Но сейчас я впервые был рад этому неприступному бетонному рубежу. Кабы не он, то нетерпеливая прокурорша застигла бы нас с Эльвирой врасплох. И мне даже не хотелось думать, во что бы такая внезапность могла бы вылиться. Слава богу, что дачный сезон уже на исходе и день сегодня рабочий. А потому соседние участки сегодня пусты. Это хорошо, меньше будет пересудов.

— Ты почему так долго не открывал мне? — не здороваясь, сходу взялась меня виноватить младшая прокурорша, — С кем ты здесь прячешься? С Анькой?

Выпустив из руки звякнувшую стеклом объёмную авоську, Наталья стремительно обогнула меня и рванула по каменной тропинке вглубь дачного участка. Тратить время на замки и щеколды я не стал и метнулся следом за ревнивой прокурорской мавританкой.

Выскочив из-за кустов на поляну с беседкой, в которой с бокалом красного сухого величественно восседала мадам Клюйко, дщерь видного городского партийца притормозила и встала, как вкопанная.

— Эльвира Юрьевна⁈ — ошарашено выпучила она глаза на невозмутимо разглядывающую её даму, — Тётя Эля, а что вы здесь делаете?

Растерянная Наталья попеременно метала взгляды то на меня, то на Эльвиру.

— Уже ничего! — с едва заметной насмешливостью, ответила Клюйко, — Принимай вахту, а мне в город пора! Ты мне машину организуешь, я надеюсь? — оборотилась она в мою сторону.

Я молча кивнул. После чего развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно пошел в дом к телефонному аппарату. Убедившись, что женского бокса с безобразным выдиранием волос не будет, я выдохнул и почти успокоился. Бабьи разборки, не успев начаться, перешли в цивилизованную плоскость и с этого момента перестали быть для меня событием непреодолимой силы. Сейчас я был уверен, что две неглупых и благоволящих мне барышни сумеют договориться без громких матерных слов и поножовщины. Беспокоило меня другое. Откуда мадемуазель Копылова могла прознать про мою дачную лёжку? Вернее, про то, что я сейчас здесь?

Дозвонившись до Нагаева, я заручился его клятвенным обещанием приехать за Эльвирой с Еникеевым на УАЗе или, в крайнем случае, на такси. Вова пообещал быть не позже, чем через час. Не спеша откупорив бутылку красного и отпив из горла её треть, я без особой радости поплёлся к любимым подругам. Рассеянно размышляя о досадных издержках своей активной жизненной позиции. Которую образованные и правильно понимающие мужскую жизнь люди, еще иногда называют полигамностью. А неучи и ханжи, почему-то преимущественно женского пола, формулируют это природное явление гораздо грубее и чаще всего в непечатных словах и выражениях.

— Ну что ты скажешь? — с пугающей неопределённостью обратилась ко мне старшая прокурорская женщина, неодобрительно глядя на меня и склонив набок голову, — Будет машина? — сжалилась она надо мной и конкретизировала свой вопрос, переведя его в бытовую стезю.

Я, не открывая рта, утвердительно кивнул и потянулся за бутылкой вина. Которая вдруг оказалась пустой. А меня-то и не было за столом всего минут двадцать!

— Там в сетке у ворот еда и две бутылки хереса, — нечетко подала голос мадемуазель Копылова, облизнув губы фиолетовым языком, — Здесь всё закончилось! — икнув, уведомила она меня, одним глотком допивая остатки вина из моего фужера.

Быстро же они спелись, без энтузиазма констатировал я. И спились тоже быстро. Впрочем, бокал Эльвиры, как был, так по-прежнему и остался наполненным наполовину. И в отличие от Натальи, окосевшей она не выглядела.

— Это точно! — с энтузиазмом подхватила посыл меня к воротам Клюйко, — Херес он херес и есть! — согласилась она с младшей коллегой, разглядывая меня.

— А ты чего замер? — теперь уже ко мне обратилась она, — Ступай и принеси, что девушка просит! А я пока пойду собираться.

Эльвира поднялась из плетёного кресла и пошла в дом. А я, убедившись, что осоловевшая Наталья с аппетитом мирно поедает шашлык, направился за оборонённой ею авоськой с провиантом. Забыв про свой атеизм и от чистого сердца благодаря бога за бескровное разрешение столь непростой неурядицы.

Из двух бутылок, в живых осталась одна. Что было в пропитанных липким хересом бумажных свёртках, я смотреть не стал. Вместо этого я поторопился назад. Надолго оставлять непростую ситуацию без своего контроля я опасался. Две прокурорских медведицы на ограниченном пространстве, одна из которых беременная, а вторая пьяная, это вам не фунт изюма. Тут в любой момент может заискрить и сдетонировать. А потому мне лучше всего находиться ближе к эпицентру, еще не состоявшегося катаклизма.

— Доведёшь девку, сопьётся она с тобой! — раздался у меня за спиной голос старшей подруги, когда положив на стол мокрую сетку, я рассматривал задремавшую Наталью.

— Может, еще не сопьётся! — неуверенно возразил я, — У неё отец строгий, не даст он ей спиться.

— Она этого строгого отца, как пионера расколола! — хмыкнула Эльвира, — Это он ей сдал твоё лежбище! Устроила ему истерику, пригрозила, что уйдёт из дома, он и сдал! Ты плохо знаешь Наташку, она только с виду плюшевая. На самом деле, она девка — кремень! — Клюйко смотрела на меня с невесёлой усмешкой. — А с отцом её ты будь осторожнее, он мужик неплохой, но ради карьеры и своей семьи пережуёт тебя и выплюнет не задумываясь!

— Тебе откуда всё это известно, душа моя? — не стал я скрывать своего удивления такой осведомлённостью касательно копыловской династии.

— Мы с её матерью когда-то подругами были, — вздохнув, кивнула Клюйко на мирно дремлющую Наталью. — Ты не обижай её, она девка хорошая! Случись что, не продаст! Хотя, тебя, скотину, не то, что продать, тебя убить мало! — ожгла меня взглядом Эльвира.

— Да за что же меня убивать, Эля, если я такой хороший человек и, к тому же люблю тебя безмерно⁈ — оскорбился я, подхватив её под задницу обеими руками и осторожно притянув к себе, — Сама бросила меня, а теперь душу мне рвёшь и смертоубийством пугаешь! Хочешь, я в Москву, ближе к тебе перееду? Меня Севастьянов давно уже к себе зовёт! — пытливо заглянул я в глаза сердитой Эльвиры.

— Не хочу! — оттолкнула меня Клюйко, — И я не хочу, и тебе там делать нечего! Ты здесь-то спокойно ужиться не можешь, а в Москве тебе голову в первый же год снесут! И никто тебя там не убережет, Сергей! Ни я, ни Севостьянов. Я сейчас не шучу!

Обеспокоенная Клюйко смотрела на меня с тревогой и действительно, было видно, что она нисколько не шутит.

— Не любишь ты меня, Эля! — вслух и очень горестно расстроился я, — Поматросила, как говорится, и бросила! Плохо мне здесь без тебя, честное слово! И, вообще, скучно мне тут, разгуляться негде! Сама в Москву сбегаешь, а мне бедолаге, тут опять в одиночестве горе мыкать!– не удержавшись, бросил я взгляд на сонную прокуроршу более позднего года выпуска.

Мне просто хотелось удостовериться, что мадемуазель Наташа спокойно дремлет и разговора нашего не слышит. Но на мою беду, это невинное движение моих глаз незамеченным не осталось.

— Какая же ты всё-таки скотина, Корнеев! — громким шипением взорвалась Эльвира Юрьевна. — Видеть тебя не хочу! Где твоя обещанная машина?

На возвращение в состояние покоя и душевного равновесия любимой женщины ушло не менее получаса. Пришлось включить всё своё обаяние и умение ладить с женщинами, прежде, чем губы Эльвиры вновь тронула улыбка. И она снова позволила мне касаться её груди и остальных филейных частей своего беременного тела. Мы стояли обнявшись у ворот и ждали Нагаева, который, к нашему обоюдному удовольствию, задерживался на пятнадцать минут.

Я уже всерьёз подумывал завезти Наталью домой и податься с ночевкой к Эльвире, как услышал приближающийся автомобиль.

Осторожно высвободившись из рук подруги, я выглянул из калитки. Предосторожности оказались излишними, за воротами стоял знакомый УАЗ из гаража ГПЗ-4. Толик остался за рулём, а Вова вылез из кабины и направился ко мне. Но увидев легендарную грозу ментов всей нашей области Эльвиру Юрьевну Клюйко, он смутился и, затормозив, вопросительно уставился на меня.

— Не тупи, Вова! — обнял я за плечи любимую женщину, — Передаю под твою ответственность самое дорогое, что у меня есть в этой жизни! — не стал я стесняться и экономить на лестных для подруги эпитетах, — Доставишь Эльвиру Юрьевну до дверей квартиры! В буквальном смысле этого слова! До дверей! Ты понял? — подмигнул я Нагаеву, чтобы он не тормозил.

Но он, похоже, моего знака не заметил и моё указание воспринял с чрезмерной буквальностью. И потому, наверное, перешел на сухой официальный язык.

— Так точно! Понял! — без признаков какой-либо несерьёзности, заверил меня мой товарищ и брат, превратившийся вдруг в тупого солдафона, — Проходите, товарищ старший советник юстиции! — Вова распахнул перед Клюйко дверцу в задний салон, — Там вам удобнее будет! — с пониманием покосился он на её живот.

Мы напоследок расцеловались и я помог Эльвире забраться в чудо советской автоиндустрии. Потом пожал Вове руку и приветственно кивнул Еникееву.

— А ты, что, на самом деле уже старший советник? — опомнившись, удивлённо посмотрел я на Клюйко.

— Второй месяц уже! — улыбнулась она, — Генеральный отдельным приказом присвоил! — не удержалась она от вполне оправданной и обоснованной гордости.

А я в растерянности посмотрел на Нагаева. А Вова, в свою очередь, сделал вид, что ничего не понимает. С тем они и уехали, оставив меня в состоянии крайнего недоумения.

Закрыв на все кулацкие запоры калитку, я медленно пошел к оставленной без присмотра мадемуазель Копыловой. Почти семьсот кубических сантиметров не креплёного, но всё же вина, сделали своё дело. Бесчувственная мамзель, повернувшись на бок, мирно сопела в кресле. Я попытался её тихонько растолкать, чтобы препроводить под крышу и на диванчик, но успеха мои потуги не возымели.

Решившись на подвиг, я изо всех сил напрягся и, подхватил, с младенчества не ограничивавшую себя в еде барышню, на руки. И стараясь не оступиться, мелкими шагами двинулся к дому. Благо, что он был не далее, чем в десятке метров от беседки.

Только теперь я понял, как мне повезло. Наталья барышней была не только рослой и в теле, она оказалась еще и полновесной. Но до дивана я её донёс без досадных случайностей. После чего бережно уложил на него почти пять пудов, пышущего здоровьем и перегаром, счастья. Для надёжности накрыв его пледом.

Поскольку из-за дефицита мебели другой плацкарты в доме не было и спать еще не хотелось, то я решил проверить на пар герасинскую баню. Теперь уже мою, то есть. За сараем нашлась ополовиненная поленница колотых березовых чурок. Ничего не зная о прожорливости банной печки, я решил перестраховаться и отнёс в баню четыре охапки поленьев. Обнаружив в углу картонную коробку с советско-партийными изданиями, не жалея бумажной пропаганды, начал процесс растопки. Исходя из того, что даже будучи холодной, печка не дымила, а совсем скоро разгорелась и загудела, я понял, что подполковник Герасин предпочитает иметь дело с профессионалами. Добротность дома, бани и всех остальных построек на участке, включая летний сортир и душ, это моё предположение доказывали со всей убедительностью.

Телефонный звонок я услышал, когда зашел в дом за мылом, полотенцем и свежим бельишком. Предусмотрительно захваченным с собой из дома. Звонок меня напряг, но логика немного успокоила. Таки да, план ГОЭЛРО большевики уже осуществили. Но до компьютеризации всей страны, пусть даже, до частичной, стране советов еще идти несбыточно далеко и долго. Почти как, если бы в колено-локтевой позиции и задом наперёд ползти до столицы Поднебесной. Это я к тому, что неповоротливая машина МВД СССР не могла так быстро по бумажным носителям прознать про данный объект недвижимости. И, соответственно, про здешний телефонный номер.

Поколебавшись, я поднял трубку. Но голоса в неё не подал.

— Чего ты молчишь, Сергей? — услышал я речь строгого родителя юной пьянчужки, — Наталья тебя нашла? Она с тобой? Ты уже в курсе, что происходит в городе?

Глава 6

Рассказывать городские новости по телефону сверхосторожный партийный бюрократ мне не захотел.

— А для чего я тогда к тебе Наталью послал? — с ленинской прямотой задал он мне вопрос, — Это она пусть думает, что раскрутила отца на нужную ей информацию о своём ухажере. Но ты-то не девушка с косичками, Сергей! Ты же милиционер и должен всё понимать! — назидательно и очевидно, на правах будущего тестя, взялся поучать меня товарищ Копылов. — Короче, обо всём, что до меня к этому времени дошло, я её в общих чертах проинформировал. И сказал, чтобы она ничего от тебя не таила. Поэтому ставь чайник, режь колбасу с сыром из привезённой ею котомки и начинай расспрашивать о всех новостях, которые она от меня узнала. И всё, хватит уже нам с тобой перегружать телефонную сеть! Да, и в город ты пока что не торопись возвращаться!

В трубке послышались короткие гудки, дающие понять, что всё, что хотел мне поведать мудрый товарищ Копылов, он уже высказал.

Войдя в комнату, где тихо посапывала молодая прокурорствующая алкоголичка, я с сомнением оглядел её безмятежное лицо. Разбудить-то я эту перебравшую девушку смогу. Холодный душ, он и не таких жертв Бахуса на ноги поднимает. Но вот вытащить из замутнённого винными парами разума непереиначенную инфу, я вряд ли сумею. А мне сейчас нужны только объективные сведения и ни в коем случае, не пьяные измышления молодой курицы. И уж точно, не её фантазии, пропитанные молдавским «Каберне». А это означает, что у меня всего два варианта. Либо ждать, когда девушка проспится до относительно адекватного состояния, либо оставить её здесь одну и осуществить разведвыход в город и там с кем-то пообщаться. С подполковником Дергачевым, например.

Просто так сидеть и ждать, молодой половине моего сознания категорически не хотелось. Наоборот, ей жаждалось проявлять оперативную инициативу и активно действовать. Но к величайшему счастью, в голове юноши присутствовал еще и я. Человек, не просто умный, а кроме того еще и мудрый, как дюжина удавов с оперативно-розыскным стажем. И благодаря данным преимуществам ветерана, юноша бледный со взором горящим, был жестко поставлен в прокрустовы рамки, и бескомпромиссно отправлен в сад.

Отдавая себе отчет, что при любых раскладах, своим присутствием в областном центре уже ничего изменить не смогу, я, достав из сумки полотенце, трусы и шампунь с мылом, пошел проводить испытания бани. Которая по моему расчету как раз подходила к своей термической кондиции.

Интерьер не просто бани, но роскошного банного комплекса, не мог не радовать. Равно, как и не наталкивать на определённые крамольные мысли. Не думаю, что на данном этапе истории зарплата начальника РОВД существенно превышает триста рублей. Это по самым-самым смелым прикидкам. Даже с учетом выплат к должностному окладу за подполковничье звание и за выслугу лет. За секретность начальнику райотдела, я полагаю, здесь ни шиша не платят. Ибо, не тот у него допуск, чтобы отдельно за него платили. Поэтому мысли мои при взгляде на окружающее меня великолепие, формировались самые нехорошие. Нет, не по карману такая шикарная баня была рядовому начальнику РОВД страны победившего социализма. Не говоря уже о самой двухэтажной кирпичной даче и прочих надворных постройках, бесстыдно отстроенных из облицовочного кирпича. И где тут ограничения по высоте дачных сооружений?

С умеренным неодобрением и не очень долго я размышлял таким образом о коррупционных сверхдоходах подполковника Герасина. И старался не вспоминать чего-то лишнего о наших с ним непростых взаимоотношениях. А именно, о не совсем однозначных обстоятельствах перехода права собственности на эту усадьбу от подполковника ко мне. Победив свои нравственные терзания относительно пиратского завладения загородной недвижимостью, я разделся до без трусов и через просторную моечную вошел в поспевающую парилку.

Было уже почти по-настоящему жарко и я начал осматривать потолок, стены, и полкИ на предмет наличия слезящихся сосновых потёков. И к глубочайшему своему удовлетворению их не нашел. Вся парилка была добротно отделана липой. Только полы и скамейка, на которой располагались две бадьи, были дубовыми. Убедившись, что прилипнуть боками или такой же голой задницей к сосновой смоле мне не грозит и подстелив полотенце, я расслабленно устроился на полкЕ. Рассеянно глядя в потолок и считая отфугованные сучки на липовых плашках, я пытался угадать, какие известия мне попытался передать Сергей Степанович через свою, так не вовремя вышедшую из строя, хмельную дочурку. В голову, вместе с прибывающими на градуснике делениями, приходили только смутные предположения. Плюнув на чуждую советскому милиционеру хиромантию, я шваркнул полчерпака кипятка на каменку и полностью отдался процессу потоотделения.

Веника, берёзового или любого другого, я к немалому своему разочарованию нигде так и не нашел. И поэтому в три захода мне пришлось тупо, и совсем не по-русски потеть, изображая горячего парня из Суоми. Я потел и лениво думал, что если меня не удавят в течение недели, то надо будет озаботиться решением данного вопроса. И запастись дубовыми, березовыми, а также можжевеловыми атрибутами русской парилки.

Баню я покинул чистым, но безмерно расслабленным. Как телом, так и опустошенным от жара сознанием. Очень хотелось лечь, вытянуть ноги и долго ничего не делать. И ни о чем не думать. А еще хотелось взять в правую руку запотевшую пол-литровую кружку с холодным «Хорлбатом». И в пять глотков безжалостно его употребить. Одновременно ощутив всеми рецепторами языка, нёбом и пищеводом пощипывающую насыщенность этого знатного, и обязательно непастеризованного напитка. Ей богу, мне хватило бы одной кружки! Но увы…

Вздохнув о несбыточном, я медленно пошел в дом. Чувство ответственности заставляло удостовериться в главном. В том, что моя хмельная и пока не нареченная, но уже нарочная подружка лежит на том же месте, где я её положил. Наталья не подвела. Дивана она не покинула и, по-сиротски свернувшись на нём калачиком, добросовестно продолжала одновременно гостевать у Бахуса и у Морфея.

Удостоверившись, что золотой фонд Генеральной прокуратуры пребывает в полной сохранности, я, стараясь не шуметь, переместился на кухню. Не скупясь, насыпал из пачки со слоном в заварочник чая и добавив туда же смородиновой листвы, залил всё это дело кипятком. А потом, съедаемый непреодолимым оперским любопытством, взялся размышлять на предмет целесообразности телефонного звонка своему начальнику. Не майору Данилину, разумеется, а начальнику Октябрьского РОВД Василию Петровичу Дергачеву. По моему разумению, он должен быть в курсе большинства проистекающих в городе событий и процессов. Во всяком случае, тех, которые в течение прошедших суток и в данный момент происходят в местной правоохранительной системе. Никак не может подполковник Дергачев иметь информации меньше, чем натальин папенька. Пусть и стоит он в городской иерархии намного ниже товарища Копылова. Зато специфика его службы в плане поступления оперативной инфы, даёт ему серьёзные преимущества. Особенно, если учесть, что он теперь состоит в прямом общении с генерал-майором милиции Данковым.

Однако, как не свербело у меня в мозжечке желание получить картину оперативной обстановки в городе, соблазну я не поддался. Удержался. Потому что слишком хорошо понимал высокую вероятность того, что все телефоны Дергачева, Данилина и далее, находятся под контролем. Включая оба номера ОДЧ.

Причем, не только под контролем извечно любопытных соседей, но и моих чрезмерно бдительных коллег по МВД. Которым и ранее моя персона не давала спать спокойно. А уж начиная со вчерашнего дня, интерес ко мне, я так думаю, возрос у них кратно.

Да, сам город и его неискушенные граждане продолжают жить своей прежней жизнью, и интенсивно строить коммунизм. Для них, в их обывательском существовании, ровным счетом ничего не изменилось. Трамваи, как и прежде, звенят, и едут по своим рельсам. А жители, в соответствии с заповедями товарища Иисуса Христа, плодятся и размножаются с прежней интенсивностью. И даже, пока еще в большинстве своём русские дворники, всё так же исправно метут улицы.

Но вот сов-парторганы, милиция, прокуратура и территориальные подразделения КГБ, наверняка утратили свою вальяжность и спокойствие. Я уверен, что уже более суток они пребывают в состоянии перманентного и нервного оргазма. И пусть каждая контора, непроизвольно сотрясаясь от пинков и указаний своей вертикали, оргазмирует в строгом соответствии со своей, только ей присущей спецификой. Но, в любом случае, делает она это одновременно с остальными параллельными структурами. Не прерываясь в своих судорожных позывах и порывах надолго.

А, что для меня лично не есть хорошо, так это то, что все они, с разной степенью неприязни и зубовного скрежета, сейчас наверняка применяют ненормативную лексику в мой адрес. Злобно поминая скромного милицейского лейтенанта всуе. Известного им под фамилией Корнеев и по имени Сергей.

Нет, всё же прав товарищ Копылов, не наступило еще время высовывать мне свои уши из окопа. В котором есть всё, что только может понадобиться интеллигентному советскому милиционеру. От личной бани до личной прокурорши, которую можно использовать по её самому прямому назначению. Но, желательно, не выходя за границы возвышенных чувств и не сильно противоречащих советской морали поз…

Переместившись вместе с кружкой чая в беседку, я поудобнее устроился в плетёном кресле и смежил веки. За последнее время и, особенно, за крайние несколько дней мне порядком надоело напрягать голову, просчитывая людей и их всевозможные поступки. Отдавая себе отчет, что усталость всё равно берёт своё, а заснуть я при этом почему-то не могу, я выбрался из кресла. И, пересилив лень, сходил в дом за коньяком. Долив молдавского коньяка в отпитый на треть чай, я продолжил коньячно-чайную церемонию. Минут через пять я с глубочайшим удовлетворением ощутил, что с пропорциями я не ошибся. По телу разошлось не только тепло, но и приятная организму индиферентность. Душа отмякла, а разум наполнился комфортным пофигизмом. Перед тем, как отключиться, я даже успел прочувствовать, как медленно проваливаюсь в полудрёму. Мой перегруженный мозг, руководствуясь здоровым эгоизмом, вовремя включил режим самосохранения.

Что меня трясут за плечо, я почувствовал буквально в следующую секунду, как только уснул. Во всяком случае, я был в этом абсолютно уверен. И дальше пребывал бы в этой уверенности, если бы вокруг не было темно, а в небе не светились бы звёзды.

Как оказалось, что за плечо меня теребила уже выспавшаяся и, кажется, вполне протрезвевшая Наталья Сергеевна.

На меня она смотрела с нескрываемым превосходством. Как недавно завязавшие алкоголики обычно смотрят на активно практикующих забулдыг. Надо полагать, в заблуждение её ввела напополам опустошенная коньячная бутылка. Которая так и осталась стоять на столе после сеанса моего чаепития.

— Бросала бы ты пить, душа моя! — предусмотрительно опередил я гражданку Копылову, которая, как я видел, уже хотела меня в чем-то подобном упрекнуть, — Ты имей в виду, что в отличие от мужского, женский алкоголизм неизлечим! И не важно, какой социальный статус у бабы-ханыги! Будь она хоть прачкой, хоть помощником районного прокурора, излечиться и бросить бухать она уже никогда не сможет! — тонко намекнул я Копыловой на её печальные перспективы стать женщиной с трудной судьбой.

— Да пошел ты! — задохнулась от праведного возмущения мадемуазель Наталья.

Будто бы это не она совсем недавно отключилась, вылакав бутылку «Каберне» и отключившись в том же кресле, в котором сейчас находится моя отдохнувшая лейтенантская плоть. — Я, как дура, сюда приехала, чтобы тебя накормить и успокоить, а ты тут с Эльвирой веселишься и развлекаешься! — в мокроносую устрицу начала превращаться прокурорша.

Не зная, чем возразить девушке на высказанную ей обиду, я налил себе коньяку и всё своё внимание сосредоточил на нём. А Наталья Сергеевна, увидев, что её печали и горести оставили меня равнодушным, озлобилась еще больше.

— Правильно про тебя Анька Злочевская говорила, скотина ты, Корнеев! — забыв, что хотела поплакать, выкрикнула она. — Я домой хочу, вызови мне машину! А ты кобель и сволочь! И как только тебя из комсомола не выгнали за твоё блядство, мерзавца такого!

Надо же! Карету ей, карету… Да еще без всякого стеснения мои чистые чувства блядством называет! Капризы номенклатурных дамочек меня уже начали порядком раздражать. Они, что, воспринимают меня за начальника транспортного цеха? Сначала ту отправь домой, теперь эту отвези! А я, между прочим, теперь и сам безлошадный. И хрен кто мне новую машину для покупки выделит. Совок, он для того и совок, чтобы десять лет в очереди стоять и только после этого получить заветную открытку в автомагазин. А, если же я куплю не самую древнюю развалюху на вторичке, да еще по рыночной цене, то сразу же начнут доставать меня пошлыми вопросами. Потому что на вторичном рынке автомашины стоят в два раза дороже. На фоне мильённого дела по «ликёрке», такая покупка обойдётся мне слишком дорого. Не в смысле денег, которые есть, а в плане количества и качества проверок. Которыми до боли родное МВД СССР меня вгонит либо в землю, либо в дурдом. Ни того, ни другого мне не хотелось.

И тут я почти вовремя вспомнил, что вложенная для меня в голову дочурки товарищем Копыловым информация, так там пока и находится. Осознание того, что я чуть было не ответил прокурорше встречным хамством и не лишился доступа к пересланным мне файлам, меня отрезвило. Пришлось взять себя в руки и снова стать обаятельным и улыбчивым.

— Как тебе не стыдно, Наташа⁈ — с обидой и грустью, на которую только сподобился, обратился я к Копыловой, — Тебе ли не знать, что только тобой я живу и только о тебе все мои мысли!

Мне пришлось снова преодолеть приступ прокрастинации и выбраться из удобного кресла. Шагнув к протрезвевшей прокурорше и преодолев символическое сопротивление, я обнял её. Поцеловать девушку, перекрыв её похмельное дыхание, я не решился. Заменив примиренческий романтизм поцелуя ласковым оглаживанием сначала ягодиц, а потом и груди. Моя извиняющаяся тактильность отчасти сработала. Задницей под моей рукой барышня возмущенно не дёргалась. И из дружеских милицейских объятий вырываться она так же не стремилась. Губами ко мне она, к счастью, тоже не тянулась. Так что нового повода обидеться я не дал. Поскольку, независимо от пылкости чувств к любой из своих самых обожаемых дульсиней, целоваться с ними сразу же после сна или когда они с похмелья, я избегал. Кстати, интересно, а зубную щетку мадемуазель Копылова с собой захватила? Или же только колбасу и херес?

Так, пребывая в прозаических и по большей части бытовых раздумьях, я и простоял несколько минут, обнимая посыльную дочь партийца Копылова.

— А я, пока ты спала, любимая, тебе баню нагрел! — тихо сообщил я в шелковистый завиток, заправленный за ухо девушки, — Ты на меня ругаешься самыми последними словами почем зря, душа моя, а я о тебе непрестанно забочусь! — тактично упрекнул я Наталью. — На диванчик тебя отнёс, когда ты уснула и пледом накрыл, чтобы мухи не кусали, пока ты спишь.

Ненавязчиво перечислив все свои добрые деяния, совершенные по отношению к девушке, я счел возможным начать свои расспросы.

— Пошли в дом, любимая! — продолжая обнимать барышню, я начал теснить её в нужную сторону, — Чаю попьём, а заодно и поговорим. Что там тебе отец рассказывал про городские новости? И что ты сама на работе у себя слышала? А то я вчера в вашу канцелярию своё дело по ЛВЗ сдал, но как оно там дальше, пока ничего не знаю.

Наталья послушно поддалась и двинулась вместе со мной от беседки.

— Забрали сегодня утром твоё дело! Кубасов, как ознакомился утром с ним, сразу к прокурору кинулся, — начала своё повествование девушка, — Потом они вместе в область уехали и до обеда их не было. Отец сказал, что в обкоме межведомственное совещание должны были собрать. И еще он сказал, что ты далеко пойдёшь! Если не прибьют или не посадят, — после этих слов мадемуазель Копылова остановилась и упёршись в меня жгучими прокурорскими глазами, требовательно спросила, — Скажи мне, но только честно, что у тебя с Эльвирой?

Глава 7

Уже давным-давно мне была известна одна из тех непреложных истин, которыми я руководствовался в общении с лучшей половиной человечества. Спорить с женщиной, если, конечно, дело не касается профессиональных вопросов, это примерно то же самое, что спорить с радио или с телевизором. Оправдываться же перед, не совсем протрезвевшей подругой, когда она пытается уличить меня в факультативной связи на стороне, занятие еще более неблагодарное. И, мало того, оно бессмысленное, это занятие. Поэтому я не стал отвечать на бестактный вопрос похмельной младопрокурорши. Я просто укоризненно оглядел её с ног до головы тяжелым взглядом оскорблённого милиционера.

— Вы, Наталья Сергеевна, вместо того, чтобы проявлять пошлое любопытство, шли бы лучше в баню! — строго посмотрел я на девушку, — Предупреждаю вас официально, если вы не совершите качественного омовения, то до своего стерильного тела я вас сегодня не допущу! В том смысле, что спать вы будете отдельно. Всё необходимое я положил на лавку в предбаннике! — известил я барышню, уже начинающую густо краснеть от моих слов.

Не давая мадемуазель Копыловой возможности собраться с мыслями и как-то аргументировано отреагировать на моё хамство, я окинул её высокомерным взглядом и поспешно ретировался в сторону дома.

Нелицеприятные и полные возмущения эпитеты начали биться в мою спину уже после того, как я отдалился от похмельной барышни на полдюжины шагов. Не теряя достоинства, я не только не посчитал нужным ответить на прокурорские поношения, но даже не обернулся на них.

Меня сейчас гораздо сильнее интересовали тектонические подвижки в правоохранительной системе города. Переданная мне партийцем через дочурку информация, была слишком скудной. Её категорически не хватало для сколь-нибудь сносного анализа ситуации. А без этого анализа мне сегодня не уснуть.

Прихватив из находящейся в доме сумки свой спортивный костюм и свежую футболку, я вышел на воздух. Не увидев в кресле Наталью, я направился в баню.

— Одежда на диване в комнате отдыха, — пытаясь обойти вниманием кустодиевские формы прокурорской красотки, известил я её, — Я на пару часов отлучусь, так что ты меня не жди и спать ложись после бани!

Роскошная плоть скандалистки, расслабленно распластанная на полке, возмущенно колыхнулась. Из-под фетровой будёновки сверкнули надзирающие за мной голубые глаза.

— Тебе нельзя в город! — строгим и абсолютно трезвым голосом прикрикнула на меня сдобнотелая служительница советской прокуратуры, искрясь испариной на спине и заднице, — Папа сказал! — безапелляционно припечатала она меня, будто бы статьёй УПК, — Нельзя тебе в город!

— У меня своё руководство, душа моя! — негромко, но твёрдо возразил я голозадой, но оттого не менее строгой, прокурорше, — И это ни разу не твой папа! Сказал же тебе, через три часа буду! А ты, если хочешь, можешь меня дождаться и после нашей ночной физкультуры уснуть у меня на груди! Ты ведь тоже, я надеюсь, соскучилась? И прошу тебя, пожалуйста, не звони никому по телефону, сама понимаешь, чем это для меня может закончиться!

Не слушая возражений резво соскочившей на пол барышни и самоотверженно отведя глаза от её колыхнувшихся сисек, я захлопнул дверь в парилку. А потом решительно двинулся в сторону калитки.

От ворот дачного массива мне предстояло прошагать по тропинке через темноту соснового леса почти километр. Времени у меня было в самый обрез, но бежать всё же смысла не было. От соседствующих между собой турбаз «Дубки», «Дзержинец» и «Волна», расположенных километров на восемь дальше по дороге от дачного массива, автобус должен был отойти через десять минут. Эти ведомственные турбазы своими территориями, включая пляжи, тянулись вдоль Волги. Дважды в сутки их объезжал автобус, обслуживающий их дневные и ночные смены персонала. С учетом времени подлёта, я вполне успевал на остановку у развилки. Дорога от турбаз до остановки радовала асфальтом, но петляла она между соснами и была шибко извилистой. По ней и легковушка не имела возможности разогнаться, а уж неуклюжий «ПАЗ», тем более. Тем не менее, шагу на всякий случай, я прибавил, потому, как другой оказии добраться до города уже не предвиделось. Разве, что только непрогнозируемые и совсем уж маловероятные попутки.

Поспешая по чуть различимой тропинке, я напрягал зрение, изо всех сил стараясь уберечь свою иноходную поступь от узловатых корней и кочек. Опасаясь подвернуть ногу и получить растяжение, я всё же отвлёкся, невольно вернувшись к мыслям о тяжкой доле безлошадного милиционера. Наличие в последнее время собственного или позаимствованного автотранспорта меня изрядно разбаловало. Теперь, когда злобный преступный умысел лишил меня колёс, я с трудом представлял, как буду обходиться без них.

Если честно, то мне до зубовного скрежета не хотелось отдавать, а, вернее сказать, бросать красную «шестёрку» «колбасного» нелегала. И все объективные факторы, включая моё революционное правосознание, решительно были на моей стороне.

Беглому майору этот неприлично красный автомобиль был опасной обузой. Безусловной и чрезмерно обременительной. Кроме того, сразу же, как только эта машинка попадёт в руки системы, её сначала, в соответствии с разбойничьей песней «Интернационал», до основания разрушат. То есть, разграбят. А затем… Затем эту красную колесницу ухари из ХОЗУ областного УВД бессовестно уценят до меньше тысячи рублей и реализуют сами себе. Впрочем, зная, кому принадлежала эта ухоженная радость экспортного исполнения, её могут от технического изнасилования уберечь. Не дав её на поругание младшему начальствующему составу, «шестёрке» позволят чуток отстояться. Прибрав её потом к рукам сразу же после приговора, в котором непременно будет упомянута конфискация имущества заместителя начальника городского ОБХСС.

Мне даже вспомнилась песенка из девяностых. Её тогда задорно исполнял один вертлявый недомерок. Он прыгал по сцене в генеральской шинели с чужого плеча и затейливо грассировал про есаула, который так безответственно бросил своего коня.

Автомобиль, на который я уже давно и основательно выделил слюну, был не мой. Да и я, надо признать, есаулом не был. Однако существенных препятствий, в плане бессовестного присвоения обэхээсного авто, в этих двух прискорбных обстоятельствах я всё равно не видел. Ибо большую часть сожженного бензина и намотанных на колёса своего личного транспорта километров, я осуществил, а вернее сказать, затратил исключительно в интересах службы. И только её, проклятой. По казённой надобности, это, если совсем простыми словами.

Пока ехал до города в пропахшем бензином «ПАЗике», со своей старушкой совестью я успел договориться. Осталось дело за малым. Надо было поженить документы своей разбитой машины с красной «шестёркой» низвергнутого майора Никитина.

Ссыпав в ладонь шофера двадцать копеек медью, я вышел на Революционной. Здесь стояли в ряд сразу четыре телефонных будки. Домашнего адреса Дергачева я не знал, зато я знал его домашний телефон. Сунув в прорезь телефонного автомата вместо опрометчиво отданной водиле «двушки» «дестюнчик», я взялся накручивать диск, сверяясь с цифрами на бумажке.

— Слушаю! — раздался в трубке голос начальника Октябрьского РОВД.

Сонливым подполковник не слышался, но недовольства в его баритоне хватало. Оставалось только догадываться, как часто телефонные звонки поднимают его по ночам с постели. Но каждый человек сам кузнец своего геморроя. Именно потому и спит спокойно главбух совхоза «Путь Ленина», а не начальник райотдела милиции. Хотя и это не факт, у главбухов тоже не всегда спокойный сон…

— Это я, Василий Петрович! — не стал я представляться, как положено, — Племяш ваш из Пензы, Николай! — бодрым голосом обрадовал я подполковника, — Проездом я, с поезда недавно, переночевать пустите?

Дергачев затормозил секунды на три, не больше. Через минуту я уже ловил такси. Если его домашний телефон поставили на ПТП, то вряд ли чухнут до утра. Заказчик прослушки сейчас отрабатывает взаимодействие щеки с подушкой и беспокоить его у «ушей» оснований нет. Мало ли племянников по всему Союзу может быть у подпола. Ну и я не во всесоюзном розыске, чтобы ради перестраховки среди ночи ставить на уши инициатора оперативно-технического мероприятия. Завтра утром отдадут справку, тем и обойдутся.

Проживал Василий Петрович неподалёку и у его дома я был минут через пятнадцать. Разумеется, входить в квартиру я не собирался. Расчет расчетом, а профессиональная осторожность диктует свои правила.

С шефом мы встретились на детской площадке и, не сговариваясь, двинулись в сторону соседнего двора. Судьбу искушать не хотелось. Начальник был одет по-домашнему. В синий спортивный костюм с динамовской эмблемой на груди. Наблюдать его, секущего, как рядовой опер, поляну, было непривычно. Впрочем, все мы, независимо от статуса и должности, люди-человеки. И любые из чувств, включая тревогу и издержки профессиональной деформации, нам не чужды.

— Что нового у нас, товарищ полковник? — не стал я изображать душевное спокойствие и умиротворение от благостного ночного эфира. — Говорят, что по городу ходят нездоровые толки? Или это всё вздор? — на идущего справа Дергачева я не смотрел, а так же, как и он, косился по сторонам.

И делал это, с вероятностью в девяносто девять процентов, совершенно напрасно. Дубянскому так быстро о звонке не сообщат, а комитетовским соли на хер я еще до такой степени не насыпал. Разумеется, если не считать двух упокоенных мародёров. Которых ко мне вряд ли привяжут. Во всяком случае, они меня лютым врагом пока что не считают, чтобы в пожарном режиме реагировать на состоявшийся контакт.

— Про то, что дело по «ликёрке» в областную прокуратуру забрали, ты знаешь? — так же не глядя на меня, вполголоса спросил подпол.

— Знаю, что Кубасов с прокурором увезли дело в область. То, что у них его забрали, точно не знал, но понимал, что заберут, — начал я отвечать, — Еще мне известно, что в обкоме сегодня планировалось межведомственное совещание по данному делу, — осторожно продолжил я, — Но состоялось оно или нет, мне так же неизвестно. И уж, тем более, мне неизвестно, о чем там шла речь, и какие решения были приняты.

— А как тебе может быть это известно, лейтенант, если ты на службе не появляешься⁈ — издевательски хмыкнул Дергачев, — Ты почему сегодня в райотделе отсутствовал? Ты, Корнеев, на службу забил и сам черт тебе не брат, да⁈

Мы стояли в беседке, расположенной посреди соседнего двора и подполковник шипел на меня, не повышая голоса. Выглядел он строгим, но всерьёз я его гнев не воспринимал. Вероятнее всего, Василию Петровичу хотелось смутить мой разум попрёками относительно сегодняшнего прогула и тем самым спровоцировать на какую-нибудь откровенность. Вот, значит, как оно получается! Дергачев почему-то считает, что я обладаю какой-то информацией, которая ему недоступна.

— Зря вы так, Василий Петрович! — по-детски обиженно загрустил я, — Вы же отлично понимаете, что будь я сегодня в РОВД хоть все сутки напролёт, никто мне ничего не сказал бы про то, что там было. Я так думаю, что и вы ничего не знаете про обкомовские посиделки. Это уровень секретариата обкома и начальников силового блока. Областного уровня, но никак не городского и уж, тем более, не районного. Это значит, что генерал Данков в курсе, что там обсуждалось и какое решение было принято. А полковник Дубянский, я думаю и даже в этом уверен, тоже ничего не знает.

Озираться нам теперь никакой нужды не было, поскольку незаметно подобраться ни с какой стороны к беседке было невозможно. Наверное, поэтому мы с Дергачевым напряженно смотрели друг другу в глаза. Мне показалось, что подполковник сейчас решает, а не принять ли мои слова за недопустимое хамство и с выгодой для себя оскорбиться? Или наплевать на условности субординации и продолжить конструктивный разговор с непонятным подчинённым.

— Уж никак не тебе, лейтенант, судить о моей осведомлённости! — угрюмо высказался начальник Октябрьского РОВД, — Ну да ладно, прав ты, ничего мне пока не известно. Обычно за день-два хоть что-то протекает, а тут всё стерильно! — от переполнявшей его досады он ткнул кулаком в деревянный столб беседки.

Было видно, что ударил он не в полную силу, но и этого хватило, чтобы крыша над нами содрогнулась, и мне захотелось из-под неё выйти.

— Так-то хрен бы с этим совещанием! — Дергачев машинально облизнул сбитые костяшки на кулаке, — Но земля моя, а потому мимо меня мешок с пи#дюлями никак не пронесут! Слушай, может, ты как-то попробуешь с Копыловым по-родственному поговорить? Пусть хотя бы намекнёт, чего ждать?

Неужели он действительно не понимает, что даже Сергей Степанович не допущен к тому, что сегодня обсуждалось в обкоме? Или же он настолько встревожен, что потерял способность здраво рассуждать? Вовсе не материалы уголовного дела по хищениям на ЛВЗ являются поводом для секретности сегодняшней сходки областников. Эти материалы для секретарей обкома и областных силовиков вторичны. Для них главное, это понять, что из дерьма дойдёт или уже дошло до Москвы. И как Москва будет реагировать на зловоние дошедшего.

А еще меня очень удивляет, что Дергачев не передал мне пламенного привета от генерал-майора Данкова. В уголовном деле я разместил две провокационных закладки и не отреагировать на них областные небожители не могли. И первым это должен был сделать наш с Дергачевым прямой начальник по линии МВД. Но Василий Петрович на эту тему сейчас молчит. Это означает то, что Данков его еще не пнул.

— Товарищ полковник, а вам известно, в котором часу началось у них совещание в обкоме? И когда оно закончилось? — замер я в ожидании ответа.

Если они собирались до обеда, то тогда я готов признать, что полностью утратил квалификацию министерского бюрократа и ничего в аппаратных играх уже не понимаю.

— Данилину было приказано прибыть в обком к шестнадцати часам! — удивлённо уставился на меня подпол, — А зачем тебе это знать? Какая разница, когда они заседали?

— Данилина запускали на совещание? — проигнорировал я вопрос шефа, — Он же не мог вам не доложить об этом!

— Нет, его не привлекли. Почти три часа он в отделе административных органов просидел. Но не понадобился! — настороженно ответил подполковник, — Совещание закончилось и его отпустили. Он в райотдел вернулся и доложил мне обо всём.

У меня отлегло от сердца. Во все времена меня больше всего пугало непонимание происходящих вокруг процессов. Разумеется, тех процессов, от которых в той или иной степени зависела моя судьба. Вот и сейчас был повод напрячься. Но, слава богу, как мне кажется, туман слегка развеялся.

— Значит так, Василий Петрович! — сел я на лавку и теперь мне приходилось говорить снизу вверх, — Завтра утром вам позвонит Данков и будет задавать вопросы про меня. Какие вопросы, я не знаю, да это и не важно! Вы скажите ему, что в виде поощрения за дело по «ликёрке» дали мне отгул. Скажите, что я попросил, а вы не отказали. Лады?

— Зачем тебе это? — недоверчиво посмотрел на меня подполковник, присаживаясь рядом на скамейку, — И откуда ты знаешь, что генерал мне позвонит и, что про тебя спросит? — он подозрительно придвинул своё лицо к моим глазам.

Я ненадолго задумался. Пуржить у меня сейчас не было никакой возможности. И надобности в этом тоже не было. Потерять союзника в лице Дергачева было легко, но при этом я ничего не выигрывал. Стало быть, надо колоться. Хотя бы частично.

— Они, если и посмотрели дело, Василий Петрович, то мельком и очень невнимательно! — начал я рассуждать вслух, заодно проговаривая и тем самым проверяя свою логику. — Их не столько фигуранты и суммы волновали, как московская реакция. Пока наш райпрокурор с Кубасовым в себе в область приехали, да пока там до самого верха по кабинетам прошли, время уже к обеду приблизилось. Потом облпрокурор к Первому секретарю обкома метнулся и с ним они тоже не меньше часа шептались. Ведь так, товарищ полковник? — вопросительно глянул я на Дергачева, проверяя правильность своих предположений. С удовлетворением отметив согласный кивок, продолжил свои рассуждения.

— Потом Первый, поняв всю серьёзность ситуации и вздрогнув от возможных перспектив, мудро объявил на шестнадцать часов общий сбор силовиков. Чтобы поделиться со всеми ответственностью за кадровый косяк в областной верхушке. Это в первую очередь! Ну и за допущенное преступление, подрывающее социалистическую экономику в особо крупных масштабах.

— Это всё понятно! — нетерпеливо перебил меня начальник райотдела, — Ты-то здесь каким боком? Дело ты размотал и, как положено, в прокуратуру по подследственности передал! С какого перепугу тобой должен начальник областного УВД интересоваться? На какой хер, лейтенант, ты генералу сдался? — с раздраженной нетерпеливостью хлопнул себя по ляжкам Дергачев.

— Так я же вам о том и толкую, Василий Петрович! — я тоже повысил свой лейтенантский голос, — С самого утра они с моим уголовным делом мычутся, но только и делают, что друг на друга жути нагоняют! А в деле читают только фабулы, да и то далеко не все! Ну и справку еще, которую я по переданному делу составил. Данилина, вы же сами мне сказали, они для пояснений к себе так и не допустили! Это я к тому, что не было у них там на совещании специалистов! Большие начальники были, а везущих лошадок не было! Вот и не заметили они двух не шибко явных странностей в деле. Но после совещания, обкомовские товарищи моё дело наверняка кому-то из опытных следаков облпрокуратуры отдали. На тщательное изучение и для последующего детального доклада. И эти «кто-то», я уверен, всё, что нужно уже увидели! Я, Василий Петрович, даже готов сейчас с вами поспорить, что прокурору области его следаки уже позвонили! И, что он сейчас, точно так же как и вы, тоже бодрствует. Только, в отличие от вас, бодрствует более нервно!

Повернувшись, чтобы торжествующе улыбнуться ободрённому моими словами начальнику, я сразу же передумал далее выказывать своё торжество. И на всякий случай даже отодвинулся, насколько хватило лавки. Поскольку Дергачев по поводу вынужденного бдения облпрокурора никакой радости не проявил. Напротив, он смотрел на меня отнюдь без какой-либо мало-мальской благодарности. И по всему судя, от неуставного мордобоя меня спасало только то, что еще далеко не всё я ему поведал. Н-да…

Глава 8

— Чего ты там опять интриг вокруг себя накрутил? — не жалея своего костюма и не вставая с лавки, придвинулся ко мне начальник Октябрьского РОВД, — Какие еще, к ебeням, закладки⁈ Что ты такого с этим делом учудил и чем нам всем твои шутки теперь аукнутся?

В глазах подполковника плескался коктейль из жгучего профессионального интереса и тревожного отчаяния совслужащего средней руки. Его, оказывается, как и меня, тоже пугала гнетущая неизвестность. Но терять подполковнику, в отличие от меня, было чего.

— Василий Петрович, вы чего так расстроились? — старательно отводя глаза от стиснутых пудовых кулаков начальника, без особой уверенности пробормотал я. — Там всё сделано почти в пределах дозволенного. И сделано исключительно в наших с вами интересах!

Глаза подполковника смотрели на меня со всей начальственной строгостью и доверия в них не было.

— Я на всякий случай отпрофилактировал возможные ходы Дубянского и Красавина. Ну и Матыцына из обкома. На случай, если он попытается дело развалить. А он бы обязательно постарался это сделать!

Дергачев, насколько ему позволяло скудное освещение двора, пытался рассмотреть на моём лице признаки какого-то подвоха. Но, по тому, что кулаки его разжались, я с облегчением понял, что пик его подозрительности и чиновного раздражения к подставившему его подчинённому уже миновал.

— В этом деле есть две чистухи от фигурантов. С описанием конкретной фактуры и касательно не только хищений, но, и убийств! — осторожно начал я разжевывать подполковнику свои процессуальные каверзы.

— И, что? Туфтовые они, что ли, эти чистухи? — неправильно понял меня почти успокоившийся начальник.

— Нет, чистухи эти самые что ни на есть настоящие! — успокоил я его, — Правда, написаны они были под копирку. И в деле подшиты не первые листы, а те, что отпечатались второй копией. То есть, те, которые синие и мутные.

— Ну и на хера ты это сделал, лейтенант? — в полутьме белки глаз подпола, как мне показалось, увеличились вдвое. — Ты же должен понимать, что за такие шутки обязательно по шапке получишь! Или ты по своему обыкновению с областной прокуратурой пошутковать решил, Корнеев? Скажи, ты куда те оригиналы дел?

— Никуда не дел, в сейфе они у меня лежат! — честно ответил я своему командиру, — Я же докладывал вам, товарищ полковник, перед тем как дело передать! По всем материалам дела докладывал! И сами материалы показывал, в которых фигуранты прямо указывают на участие в преступлении товарища Матыцына из обкома! — прервался я, дожидаясь понимания от Дергачева.

— Тогда зачем ты оригиналы копиями заменил? — продолжал удивлённо таращиться на меня подполковник. — Хочешь, чтобы они твоё дело развалили? Тебе, что, Корнеев, денег за это дали? — с почти нескрываемой брезгливостью полюбопытствовал он. — Или с карьерой пообещали помочь?

— Никто мне ничего не обещал! — с усталым сожалением покачал я головой, — И уж, тем более, денег никто мне не давал! Наоборот, Василий Петрович, если вы запамятовали, мне машину расколотили в хлам! — попытался я разглядеть на крупном крестьянском лице подполковника хоть какую-то толику сочувствия к себе, горемычному.

— Ты меня, лейтенант, не жалоби и зубы мне не заговаривай! — оборвал мои сиротские стенания Дергачев, — Так и быть, завтра рапорт на моё имя мотивированный сочинишь и я тебе материальную помощь подпишу! Рублей на тридцать. Или даже на сорок! Больше не могу, уж ты извини! — цинично развёл руками подполковник, обещая золотые горы в тридцать целковых.

Какое-то время мы как бы примирительно помолчали, разглядывая из беседки двор и пустые проезды вдоль окружающих его домов.

— Но ты мне так и не ответил, какого черта ты с этими копиями блудняк устроил? — вернулся он к прежней теме.

— Не посмеют они после этого затоптать дело до состояния рядового хищения, Василий Петрович! — устав от начальственного непонимания моих благих, но слегка сомнительных замыслов, заявил я напрямую, — Прокурорские следаки, в отличие от высокого начальства, эти две потные бумажки обязательно заметят! Да, чего там, уже, наверняка, заметили! Я уверен, что и оценку этим бумажкам они тоже дали правильную. После чего, я думаю, обо всём доложили своему шефу. А он в свою очередь, сразу же стуканул в обком Первому секретарю! И всем им теперь до кровавого поноса интересно, в чём тут подвох! Ну, никак не поверят они в обычное разгильдяйство районного следака. Начнут коварный умысел искать!

Начальник РОВД меня не перебивал и терпеливо слушал, разминая правой рукой свой тяжелый подбородок. Его пустой взгляд блуждал туда-сюда по двору. От помойки до ближайшей арки. Убедившись, что без внимания мои измышления не остаются, я продолжил рассуждать вслух.

— Старшие товарищи напрягутся и обязательно коварную игру с моей стороны заподозрят. А поскольку я в отгуле, то сразу меня расспросить, возможности у них нет! И до завтрашнего обеда её не будет. Это означает, что на всякий случай всё дерьмо из уголовного дела они будут вынуждены слить в Москву. Но тут надо отметить, товарищ полковник, сольют они всё это сами и без каких-либо купюр! И жалеть Первый секретарь так же никого при этом не будет. Даже, если товарищ Матыцын ему приходится братом, сватом или внебрачным сыном от предыдущей жены! Своя шкура ему дороже!

Дергачев сидел совсем близко и я прекрасно видел, с каким напряжением он вслушивается в мои слова. А на меня вдруг неожиданно нахлынули раздражение и злость. От того, что я вынужден интриговать и плести кружева там, где всё должно было происходить само собой. И в полном соответствии с действующим советским законодательством. А также с процветающим в стране советов равенством и братством.

С усилием отогнав от себя все сомнения и прочие дурные мысли, я обратил свой неискушенный мальчишеский взгляд на начальника.

— Что скажете, Василий Петрович? — этим одним коротким вопросом я переложил всю ответственность на подполковника, — Василий Петрович, если вы хотите, то я готов вслед за майором Никитиным ненадолго потеряться. Могу заболеть, например. А старшие товарищи пусть разруливают эту ситуёвину, как им заблагорассудится.

— Я тебе пропаду! — встрепенулся отец-командир, вывалившись из глубокой задумчивости, — Заварил всю эту кашу и в кусты⁈ Ты мне только попробуй исчезнуть, Корнеев! — перед моим носом снова появился руководящий кулак неприлично больших размеров.

На проспекте, куда я вышел окольными путями, кроме телефонных кабинок и киоска «Союзпечать», паслись три таксомотора. Их водилы дымили табачными изделиями, кучкуясь у капота одной из «Волг» с шашечками. Сутки близились к концу и смены таксистов, если судить по их усталой расслабленности, наверное, тоже завершались.

— До турбазы «Дубки» подбросите? — сразу ко всем троим «ванькам» обратился я, демонстрируя зажатый между пальцами зелёный трояк.

Пренебрежительному достоинству, с которым на меня посмотрели извозчики эпохи застоя, мог бы позавидовать любой из лордов Адмиралтейства Великобритании.

— Шутишь, студент? — снизошел до ответа один из таксёров, — За трояк тебя в «Дубки» и днём никто не повезёт!

Двое других даже не посмотрели в мою сторону, а я прикинул, что километража до турбазы едва ли набежит на два рубля с полтиной. Сбивать с кэбменов спесь и для того показывать им ксиву, мне не хотелось. Потому я удвоил соблазн, достав из кармана второй трёшник.

Вымогатель задумчиво поскрёб подбородок и молча кивнув, отлип от капота. После чего он неторопливо двинулся к стоявшей впереди «Волге». Сразу же потеряв интерес к его соратникам по извозу, я проследовал за ним.

Вчера, когда я вернулся в свою загородную усадьбу, навстречу мне никто не бросился. Никто меня не обнял и чаю мне не налил. Восприняв мои рекомендации буквально, охранительница районного закона мирно посапывала, легкомысленно возлегая кверху воронкой на разложенном диване. Определить степень отмытости и распаренности роскошного прокурорского тела не представлялось возможным. Ввиду того, что из вредности или просто искрутившись во сне, барышня основательно замоталась в плед. Как тутовый шелкопряд в свой кокон. После недолгих колебаний, я решил воздержаться от грязных домогательств к спящему надзирающему органу. Мне тоже очень хотелось спать и потому тратить время на телесное примирение было жалко. Сходив за одеялом, я пристроился на второй половинке дивана и тотчас провалился в сон.

Всё это было вчера. А сегодня я проснулся от доносящегося со стороны кухни позвякивания посуды. Внезапный и продолжительный свисток чайника окончательно лишил меня иллюзий относительно пролонгированного сна впрок. Откинув одеяло, я встал с дивана и, натянув штаны, отправился в сторону источника бытового шума.

Хлопочущая у стола Наталья Сергеевна была по-утреннему свежа, но по-прокурорски неулыбчива.

— Доброе утро, любимая! — приветливо обозначил я своё появление на кухне, — И чем ты будешь меня угощать? — благодушно решил не поминать я вчерашних раздоров с загостившейся и такой суровой девушкой.

Но эта хмурая особа помнила наше вчерашнее всё. И оттого улыбаться мне не спешила. Она с щедрой сосредоточенностью продолжала нарезать сыр, колбасу и зелень. Но скупилась при этом на душевное тепло и на любые проявления благодушия в мой адрес.

«И ты, Брут!» — чуть было с досадой не выплюнул я, наполняясь столь неестественным и неуместным в этот ранний час, раздражением. Мне уже порядком начинала надоедать вся эта чертова игра в ритуальные иезуитские шахматы. В том числе и в межполовые. Мало того, что на службе ни дня не обходится без нанайской борьбы под пыльным ковром! Так еще и в личной жизни все, кому не лень, почему-то плющат на меня своё жало и мешают мне жить.

Делать было нечего и надо было налаживать отношения с этой, понапрасну злобствующей на меня, барышней. У них, у этих молодых барышень, игра гормонов и своё особенное понимание об отношениях полов. Вот только выкручиваться из придуманных ими драм и трагедий почему-то приходится мне. Независимо от того, кто из нас был категорически неправ и у кого из нас в организме торжествует ПМС.

Если бы мне на самом деле было двадцать с небольшим, то добром наш сегодняшний завтрак никак не закончился бы. Я бы, наверное, ответно закусился со злобствующей мамзелью. И начал бы исступлённо доказывать ей свою сермяжную мущинскую правоту. Но мне, к счастью, не двадцать три и устраивать коровью корриду я сейчас точно не буду. Я стар и мудр, а потому хорошо знаю, что женщины созданы не только на погибель человека. Иногда они могут приносить венцу природы и некоторую радость. Наивно прозываемую в народе любовью и счастьем. И главное тут, это наработать объективное понимание их рефлексов на извечные мужские глупости. Ну и хотя бы минимально разобраться в разноцветных клавишах их душевного пианино. Впрочем, второе, это, скорее всего, из области невозможного. Которое временами возможно. Во всяком случае, именно так считает один музыкальный пидарас из моего прошлого времени.

— Что ж ты, душа моя, так безжалостно меня вчера обломила? — задал я в напряженную спину Натальи Сергеевны свой сакраментальный вопрос, — А ведь я, чувствами трепетными к тебе переполняемый, как самый последний лох на такси потратился! Ползарплаты отдал, к тебе устремившись! Я, можно сказать, на крыльях любви к тебе летел! А, что здесь увидел⁈ Захожу, а ты тут вовсю храпишь!

Стук ножа по доске умолк. Вся, в нужных местах рельефная фигура моей прокурорской подруги, вдруг словно закаменела. Вот и славно! Значит, нужной реакции я почти добился. Но надо продолжать. Психику Натальи следует уравновесить, а уж только потом успокоить.

— Нехорошо, Наташа! Мы же договаривались! Я к тебе с любовью, а ты тефтелей накушамшись, нос в подушку уткнула и спать завалилась! А где же романтизм, где чувства твои возвышенные? Уж ты, как хочешь, а мне очень обидно от такого ко мне твоего отношения!

После этих слов, стремительная мадемуазель Копылова развернулась на пятках менее, чем за полсекунды. Ножа из правой руки так и не выпустив. В течение непродолжительного времени я раза три с удовлетворением успел кивнуть головой. Частично соглашаясь таким образом с характеризующими меня эпитетами. И, чего уж тут греха таить, эпитетами ёмкими и достаточно точными. Но все три раза нецензурными. На второй минуте прокурорша выдохлась и начала повторяться в ругательствах.

— Надо же, а ведь с виду ты выглядишь вполне приличной девушкой! — с печалью в голосе и во взгляде, укорил я обессилено умолкшую Наталью Сергеевну Копылову. — Я и не думал, что ты такие слова знаешь! Слушай, а, может, мне твоему отцу на твоё поведение пожаловаться?

Обретя второе дыхание после моего упоминания о её дамских неприличиях и о папеньке, Наташа еще какое-то время радовала меня своими познаниями русского языка. Преимущественно, в его непечатных проявлениях.

Видимо, я не смог достаточно хорошо скрыть своего удовлетворения от удавшейся провокации. И пунцовая от возмущения девица уже не сомневалась в каком-то, еще непонятом ею плутовстве с моей стороны. А от этого она злилась еще больше. Выкрикивая в мою сторону забористые выражения, мадемуазель Копылова каждый раз в порыве гнева топала ножкой и возбуждённо размахивала руками. В одной из которых, к моему тревожному неудовольствию, всё еще был зажат кухонный ножик.

— Наташенька, солнышко, ты только не пукни от такой злости неправедной и так сильно тебя переполняющей! — ласково и по-дружески предостерёг я возмущенную до крайности комсомолку.

И тут же пожалел об этом. Задохнувшаяся от услышанного, молодая истеричка на секунду запнулась. Она еще больше покраснела, а потом неловко швырнула в меня нож. А следом и тарелку, подхваченную со стола.

Примерно догадываясь с самого начала, чем закончатся наши прения, я благоразумно стоял к ней не очень близко. И поэтому от неумело брошенного в мою сторону ножика легко уклонился. А тарелку и вовсе поймал левой рукой.

Думаю, что именно последняя неудача и подкосила непреклонную прокурорскую волю. Губы Натальи растянулись в слезливой гримасе, а еще секунду назад её привлекательное лицо, вдруг стало некрасивым. Разрыдавшись, девушка медленно опустилась на пол.

Убедившись в отсутствии колюще-режущих предметов на расстоянии вытянутой руки от буйной прокурорши, я подошел к ней и уселся рядом. Потом обнял её и притянул к себе. Время разбрасывать камни прошло. Теперь их нужно было собирать.

Уже имея достаточно хорошее представление об эрогенных зонах на прижатом к себе копыловском теле, я начал искать консенсус с его хозяйкой. Обстоятельно и без подростковой суеты.

Долго от моих ласк уклоняться Наталья Сергеевна не смогла. Да и не стала она это делать. Как и у всякой нормальной женщины, сгусток её смертельной обиды быстро поменял свою полярность. Теперь мне нужно было как следует поднапрячься и донести роскошное белое тело до недавно покинутого мною дивана.

— Что у тебя с Эльвирой? — уже отдышавшись и вырисовывая на моей груди наманикюренным ногтём пентаграммы, принялась за старое юная ревнивица.

Всё, как всегда. После бурного и качественного секса мне, существу разумному, хочется отдохнуть и забыться. И это нормально! Но у моей любимой барышни, как и у прочих лучших представительниц человечества, всё устроено наоборот. У неё, после активных физических упражнений, наступила обязательная часть программы, именуемая «А поговорить?».

— Не понимаю я твоих пошлых намёков! — попытался я прикинуться непроходимым придурком, отвечая сквозь усталую полудрёму.

— Всё ты прекрасно понимаешь! — с неожиданной силой повернула мою голову к себе настырная прокурорша, — Признавайся, ты спишь с ней? Отвечай, кто она тебе?!!

И да, я понял, что если Наталья сейчас не уймётся и еще раз с таким же усилием рванёт к себе мой мыслительный аппарат, то мой организм запросто может остаться без головы. Надо было как-то и хоть на время от неё отбрехаться.

— Ты чего мелешь, бесстыдница⁈ — пришла моя очередь и теперь уже я был полон праведного возмущения, — Ты со своей ревностью совсем умом тронулась? Как я могу с ней спать, если она мамка моя⁈

В, и без того, выбитом из колеи сознании прокурорши, всё окончательно смешалось и перемкнуло. Она резко уселась надо мной и вытаращила на меня свои лазурные глазищи. И сиськи, которые были не менее прекрасны. Хотя и не выражали не поддающегося описанию удивления.

— Не может этого быть! — со священной надеждой на обратное, сверкнувшей в её глазах, прошептала она, — Не было у Эльвиры никогда детей! Они и с мужем десять лет назад из-за этого развелись. Мне мать по секрету рассказывала!

— Это вы так с матерью думаете, а я вот он. Я есть. Я здесь, я везде, я всегда! — сонно отворачиваясь к стенке, уверенно возразил я, — Ты даже можешь меня потрогать, если не веришь!

Похоже, у меня получилось добыть себе отсрочку от бестактных вопросов на какое-то время и я удовлетворённо смежил веки, намереваясь дремануть еще часа полтора. Дергачев обещал позвонить, когда начнётся движуха. Но я полагал, что это случится ближе к обеду.

— Сволочь ты, Корнеев! — болезненный тычок в спину возвернул меня в реальность, — Она тебя в пятнадцать лет родила, что ли⁈ — голосом, полным горя и разочарования принялась крушить мою версию прокурорша.

От необходимости доказывать, что Эльвира родила меня в подростковом возрасте, меня спас телефонный звонок.

— Через двадцать минут будь готов! Машину я к тебе направил! — прозвучал из трубки начальственный глас Василия Петровича, — Нас с тобой ждет генерал!

Глава 9

В отпущенное мне Дергачевым время я уложился. Сказались преимущества вновь обретённой молодости. Свою ветеранскую щетину, не уступающую жесткостью кабаньей, я бы сбривал втрое дольше.

— Здесь меня дожидаться будешь или в город со мной поедешь? — заботливо поинтересовался я у своей расстроенной подруги.

Прокурорша Наталья снова находилась в пограничном с очередным стрессом состоянии.

— Поеду! — после непродолжительного раздумья заявила она и начала собирать в сумку свои пожитки.

Всю дорогу до города мы провели, как супруги после нудного бракоразводного процесса. Высадив пасмурную барышню на остановке, водитель газанул в сторону Октябрьского РОВД. Дергачева дожидаться не пришлось, он нас встретил у райотдела. Сел он не на командирское кресло рядом с водителем, как обычно это делал, а на задний диван по соседству со мной.

— Не нравится мне это! — не обратив внимания на моё приветствие и сурово глянув в мою сторону, заявил невесёлый подполковник.

— Что именно? — осторожно попытался я уточнить у начальника.

— Всё не нравится! — не размениваясь на подробности, оборвал он меня, — Мне за всю мою службу ни разу столько начальников не звонило, сколько за один сегодняшний день! Сначала генерал, потом прокурор области. Из обкома утром дважды телефонировали! И час назад генерал Данков опять звонил! — Дергачев смотрел на меня, как на карманника, собственноручно им пойманного в декольте у своей законной супруги.

— А соседи? Не звонили? — без эмоций в голосе, проявил я свой непраздный интерес насчет чекистов. — Неужели эти бдительные товарищи пустили всё на самотёк?

Подпол заинтересованно скосился на меня, словно бы он допускал предположение, что я способен в этот роковой час веселиться над вездесущими феликсятами.

— Не беспокойся, ничего они не пустили! На самотёк, — буркнул он, видимо убедившись, что я не шутливый дебил, пляшущий на погосте, — Они еще вчера вечером у тебя дома побывали. И сегодня, чуть свет, тоже заезжали. Тётка твоя Левенштейн или, я уж не знаю, кем она тебе там приходится, но она Зуевой сегодня об этом сообщила! Ты бы успокоил её, переживает она за тебя!

— Зуева или тётка? — задумавшись и потому без всякой задней мысли переспросил я шефа.

То, что фраза получилась двусмысленной, я понял, услышав, как хрюкнул сидящий впереди водитель.

— Ты уверен, Корнеев, что правильно выбрал время для своих дурацких шуток? — хищно оскалился на меня Дергачев. Очевидно тоже расценивший мой вопрос, как непозволительную дерзость. — Ты бы унялся на время, лейтенант! Очень тебя прошу, не зли ты меня!

— Виноват, товарищ полковник! — тут же повинился я, не став доказывать, что случилось неумышленное недоразумение. — Больше не повторится!

— Как перед генералом оправдываться будешь? — помолчав, проявил интерес к моим процессуальным вольностям начальник РОВД, — Ты же понимаешь, что прокуратура без последствий твои шутки с уголовным делом не оставит и представление в УВД направит? Готов ты к выговору от генерала? — мстительно сощурился подпол.

— Никак нет, Василий Петрович! — безмятежно улыбнулся я, — Не готов!

— Это почему так? — не ожидавший от меня такого ответа Дергачев, удивлённо выпучил глаза.

— Потому что в должности следователя я работаю меньше года, товарищ полковник. Это раз! — контролируя интонации и стараясь не выглядеть наглецом, начал пояснять я отсутствие обеспокоенности за свою непростую судьбу, — И первоначальной подготовки для замещения своей должности в следственном отделении я так же еще не проходил. Это два!

— И что из того? — не унимался начальник Октябрьского РОВД, глядя на меня, как на злостного нарушителя паспортной системы после составления третьего протокола, — Думаешь, что взыскания тебе генерал не влепит? Будешь с ним спорить?

— Думаю, что не влепит! — согласно кивнул я подполковнику Дергачеву, — А, если влепит, то я обжалую его, как необоснованное!

С водительского места снова прозвучало хрюкающее междометие. А Василий Петрович почему-то промолчал и, неодобрительно поджав губы, отвернулся к своему окну. До областного УВД Дергачев больше не проронил ни слова. До приёмной Данкова мы тоже прошагали молча.

Предбанный майор был всё тот же, а вместо возрастной женщины в штатском, за машинкой сидела симпатичная девица. Выглядевшая не старше двадцати лет. Она была обмундирована в зелёную форму с краповыми петлицами. На её погонах желтели маленькие звёздочки. На каждом по одной.

— Начальник Октябрьского РОВД подполковник Дергачев! — официально, как на строевом смотре, представился Василий Петрович, — И следователь лейтенант Корнеев!

Майор, поздоровавшись в ответ, окинул неодобрительным взглядом мой вызывающе цивильный прикид. Дольше всего его глаза задержались на джинсах. Мне было не совсем понятно, в чем кроется причина такого живого интереса к моим модным заграничным штанам. Либо он сам хотел иметь такую же замечательную джинсу с лэйблом «Монтана», либо он категорически не одобрял шмотьё из страны вероятного противника СССР.

Доложив по трубке селектора о нашем приходе, порученец повернулся к Дергачеву. Меня он замечать не хотел. Видать,моя одёжка от блока НАТО напрочь отбила его уважение ко мне.

— Проходите, товарищ генерал вас ждёт! — произнёс он в пространство между нами с подполковником.

Из этого я сделал вывод, что генерал ждёт нас обоих. Впрочем, я и так знал, что в большей степени Данкову интересен я, а не начальник Октябрьского райотдела.

Пристроившись за шефом, я проследовал через тамбур в генеральский кабинет.

Василий Петрович и здесь молодцевато, и всё тем же бодрым голосом доложился за нас двоих. А я, как и положено лейтенанту в присутствии генерала, преданно поедал его глазами. Выражая тем самым глубочайшее своё уважение к его лампасам.

— Спасибо, подполковник! — выслушав доклад Дергачева, поблагодарил его зигзагопогонный хозяин кабинета, — Обождите пока в приёмной! А вы, лейтенант, задержитесь!

Растерянно оглянувшись на меня, Василий Петрович глухо, но внятно бухнул «Есть!» и, развернувшись через левое плечо, пошел назад к двери. Лицо его, как мне показалось, несло на себе лёгкую печать обиды. Похоже, что мой плохо скрываемый пофигизм относительно чинопочитания, начал передаваться воздушно-капельным путём. Еще совсем недавно, я бы не смог и представить, что этот служака Дергачев в принципе может обидеться на генерала. Да еще в его же генеральском кабинете!

Дождавшись, когда за подполковником затворится дверь, Данков указал мне на стул за приставным столом. Я счел это добрым знаком и уселся на предложенное место.

— Ну, что, лейтенант, я тебя слушаю! Давай, рассказывай! — лишив меня даже мнимой поддержки моего районного руководства, он смотрел на меня с демонстративным сочувствием. Давая понять, что про мой шахер-махер ему давно всё известно. А от меня ему нужно только моё чистосердечное признание. Так, просто для порядка и не более того.

Всё указывало на то, что начальник областного УВД решил с лейтенантом не мудрить и действовать по общепринятому трафарету. То есть, давить меня намёками на грядущие репрессии, не прибегая к конкретным угрозам. Которые, именно своей конкретностью могли бы успокоить мутного лейтенанта из района. Откровенно включать дурака перед генералом я поостерёгся. Но и блистать своим недюжинным умом и мудростью тоже не стал. Всем своим видом я давал понять, что рад не только служить, но, что даже прислуживаться мне не тошно. И еще я выражал полнейшее непонимание того, чего от меня в данный момент хотят.

— Послушай, Корнеев! — не стал тянуть резину товарищ Данков, — Ты дурочку здесь не валяй, ты расскажи всё, как есть! — не спуская с меня глаз, потребовал он, — На кого ты работаешь? На этих? — он указал большим пальцем правой руки себе за плечо. Как раз в ту сторону, где на другом конце квартала располагалось областное Управление КГБ.

— Ты не бойся, Сергей! — по-товарищески, почти интимно подбодрил он меня и даже улыбнулся, показывая, насколько он ко мне расположен, — Расскажи мне всё, что знаешь! Отсюда, из этих стен, ничего не уйдёт!

Я с готовностью подался вперёд, притиснувшись грудью к столешнице, и тоже улыбнулся. Тем самым давая понять товарищу генералу, что готов к любым откровениям. Но мне бы знать еще, к каким?

— Задавайте вопросы, товарищ генерал! — стараясь не перебарщивать, аккуратно изображал я непомерную лейтенантскую искренность. — Я на все ваши вопросы отвечу!

Знамо дело, что начальник областной милиции уже давнолично не колол жуликов и не занимался вербовкой агентуры. Да, руководить УВД всей области, это совсем непросто и отчасти это занятие напоминает оперативную работу. Но всё же… Иногда высокая должность расслабляет. Это я знал по себе. От сытой жизни и всеобщего уважения реакция уже не та, потому и оплошал начальник УВД. Позволил себе генерал Данков недовольно поморщиться в ответ на мои слова. Не гавкнул, как генералу в таких случаях подобает. Да так, чтобы я захотел под стол спрятаться. А только лишь поморщился. По-отечески, так сказать…

— Что за цирк ты устроил с этим уголовным делом по ликёро-водочному заводу? — Данков был вынужден задать мне прямой вопрос, обозначив свой конкретный интерес к моей персоне, — Ты имей в виду, мне из областной прокуратуры на тебя жалуются, Сергей! — показывая свою озабоченность моими будущими тяготами и лишениями, продолжал сочувствовать генерал, — Наказать тебя требуют! Строго наказать! Ты вроде бы с документами что-то напутал? Что там у тебя в деле не так?

Интересно, а генералу делегировали полномочия на проведение этого разведопроса? Или же он в данный момент проявляет свою личную инициативу? Может быть, он ведёт свою индивидуальную игру и стремится обзавестись компроматом на угнетающую верхушку области?

В любом случае, на том, что проявленное мной расп#здяйство является неумышленным, стоять мне надо до талого. И хрен с ними, если они мне не поверят. Признаваться в том, что шустрый вьюнош нагло крутит областными тузами, как шелудивый тузик своим хвостом, нельзя ни в коем случае! Для меня это сродни самоубийству. Это всё равно, что подойти сейчас к товарищу генералу и обоссать ему лампасы на правой штанине. С особым цинизмом и с улыбкой. А потом, безо всякого чинопочитания, заодно еще и на левой обоссать.

— Не знаю, товарищ генерал! — неуверенно протянул я, робко пожав плечами, — Неопытный я пока еще! Может, и правы прокурорские. Может, я и вправду напутал где-то в деле. Работаю-то я в следствии без году неделя. Вы не поверите, но я даже на курсах первоначальной подготовки еще не был!

Товарищ Данков больше минуты немигающим взглядом сверлил стеклянную пустоту моих честных мальчишеских глаз. Наивным добряком он уже не притворялся. Уже не считал нужным это делать. Готов поспорить, что теперь он и по имени меня никогда уже не назовёт.

— Прокурорские говорят, что ты в дело вместо оригиналов какие-то копии подшил. Это так? — он продолжал сканировать моё лицо и глаза, — Быстро отвечай, для чего ты это сделал и где сейчас эти документы находятся? И не вздумай мне врать, Корнеев!

Такая строгость генерала не оставляла мне выбора. Тормозить теперь уже никак нельзя и надо было снова изображать придурка. И делать это следовало по возможности убедительно, и без помарок.

Я начал бутафорить. Испуганно втянул голову в плечи и оторопело отвёл глаза за спину прижучившего меня сатрапа в малиновых лампасах. И сам того не желая, упёрся ими в портрет генсека. Наш дорогой и любимый Леонид Ильич смотрел на меня со стены незлобливо, но укоризненно. Как будто я искурил за гаражом Октябрьского РОВД пролог его «Малой земли».

Мне стало по-настоящему обидно. С самого раннего утра никто сегодня на меня по-доброму так и не взглянул. Ни разу! Чего только не было! Поносили самыми обидными и непристойными словами, и даже швыряли в меня кухонной утварью. Стращали самыми строгими взысканиями и оскорбляли начальственным недоверием. И вот опять!

Раскрасив свой голос гнусавой неуверенностью и страхом перед начальственным гневом, я начал излагать свои оправдания.

— Все черновики и прочие документы, которые я к уголовному делу не приобщил, находятся в моём служебном сейфе! Честное слово! — торопливо выпалил я Данкову самую чистую правду, — А на комитетчиков я не шпилю, товарищ генерал! Я вам слово офицера даю! Да чего там, товарищ генерал! Ну сами подумайте, ведь в противном случае, они, как вы сами понимаете, меня не отлавливали бы два дня подряд! Ну, зачем им это, товарищ генерал, если я у них состою на связи⁈ — я, проявляя униженное от испуга подобострастие, суетливо заглядывал в генеральские глаза, — Ну ведь, ей богу, оперативные контакты с агентурой так не проводят! Даже в сельских райотделах милиции так грязно не работают! Вы же сами оперили, товарищ генерал, и знаете, что будь я их агентом, то так коряво палить меня они бы не стали!

Сука! Похоже, что инициативный юноша меня опять опередил и выскочил поперёд батьки. И я снова засветил квалификацию, и допуски, которых у меня не могло быть по определению. Это я понял по быстрому и чрезвычайно пристальному взгляду Данкова, которым он на долю секунды ожег меня. Но тут же, этот свой молниеносный и, до крайности удивлённый взгляд он спрятал за имитацию начальственного неудовольствия.

Но хуже всего было то, что моего прокола он не постарался застолбить. Заметить-то заметил, но не зафиксировал! И развивать его отработку по горячим не стал. И это может означать только одно-единственное. То, что с этого момента он начал воспринимать меня всерьёз. А это плохо. Очень плохо! Теперь это, безусловно, и совершенно точно означает, что все мои предыдущие кривляния пошли коту под хвост!

— Ну-ну! Чего ты так распереживался⁈ Да хрен с ними, с этими соседями! Сергей, Ты успокойся! — сердитый хищник вдруг снова и неожиданно превратился в доброго дядюшку, — Верю я тебе! Верю, что нет у тебя рабочего псевдонима в гэбэ! — генеральский взор потеплел до максимальной отметки, — Но ты мне поясни, пожалуйста, когда ты на Никитина из горУВД вышел? Поясни мне, когда ты обоснованно понял, что он с жуликами на ЛВЗ связан? И на чем эти твои понимания строились?

Этого захода я не понял и по этой причине свои рассуждения вслух, начал издалека. Обходя и опуская в тину, все свои неоднозначные поступки и даже предпосылки к ним.

— Теперь скажи, ты обо всём этом кому докладывал? И еще, когда ты это докладывал? — Данков цепко отслеживал не только сами мои ответы, но также и органолептику.

Всю запрошенную информацию мне пришлось выдавать дозировано. Ссылаясь на то, что все даты и прочие затребованные генералом уточнения, присутствуют в материалах уголовного дела. В котором я добросовестно их фиксировал. И которое, в соответствии с действующим законодательством, я передал в прокуратуру.

— Про причастность к преступлению майора Никитина, товарищ генерал, я узнал от фигурантов дела! — тщательно дозируя свои эмоции и стараясь не переигрывать, добавил я, — Узнал и сразу же оформил эту информацию, согласно должностной инструкции и процессуальных норм! После чего незамедлительно доложил об этом начальнику Октябрьского РОВД подполковнику Дергачеву!

Генералу Данкову, как я полагаю, надоело изучать мою физиономию и он откинулся на спинку своего кресла.

— Вот, что! Ты, лейтенант, выйди в приёмную и там пока посиди! — после недолгих раздумий распорядился он, — И скажи подполковнику Дергачеву, чтобы он через десять минут ко мне зашел!

Глава 10

Покинув генеральский кабинет, я добросовестно передал распоряжение Данкова подполковнику. Василий Петрович, игнорируя ряд мягких стульев, стоявших вдоль стены приёмной, был на ногах. Выслушивая повеление генерала, он смотрел на меня волком. Нехорошо смотрел, исподлобья. Суровая насупленность с его лица ушла только после того, как он понял, что его без аудиенции в высочайшем кабинете тоже не оставят. Похоже, что он счел себя оскорблённым ролью сопровождающего подчинённого ему лейтенанта до генеральского порога.

Если бы не девица, облаченная в общевойсковое зелёное обмундирование, я бы, исходя из солидарности с шефом, тоже остался стоять рядом с ним.

Но её насмешливый взгляд вновь заставил юношу, сидящего в моей голове, проявить свой комсомольский норов. Усевшись на расположенный рядом с ней стул, я не удержался и по-товарищески подмигнул ей.

Младшая лейтенантка ответной приветливости мне не выразила. Она высокомерно фыркнула и величественно отвернулась к своей печатной машинке. А лощеный майор-порученец, наблюдавший эту картину, бросил возмущенный взгляд на Дергачева. Давая понять моему начальнику, что лейтенантам Октябрьского РОВД непозволительно так себя вести в данном помещении. К моей величайшей радости, Василий Петрович был погружен в свои подполковничьи мысли и адьютантского неудовольствия попросту не заметил.

Посчитав свою миссию на ближайшие полчаса выполненной, я ушел в раздумья о происходящих вокруг меня событиях. Надо было обдумать не только уже случившееся, но и осмыслить ближайшую перспективу. Которая никак не обещала быть для меня простой.

Когда через истекшие десять минут подполковник Дергачев скрылся за дверью тамбура, я снова поймал на себе взгляд зелёной мамлейки. Не желая драконить злого майора, я вскинул брови, как бы спрашивая барышню, какого хрена ей от меня надо. Но вместо того, чтобы смущенно покраснеть, эта мерзавка ухмыльнулась и быстро показала мне свой змеиный язык. К моему удивлению, оказавшийся по-человечески розовым и совершенно не раздвоенным.

По шумному дыханию адьютанта я понял, что и эта экзальтация двух разнополых лейтенантов, незамеченной им не осталась. Дабы не драконить генеральскую обслугу и не наживать на свою голову дополнительных неприятностей, я прикрыл глаза и отрешился от мирской суеты. О чем подумать, у меня было.

— Лейтенант! Корнеев! — словно сквозь вату прорвался в мой мозг резкий майорский голос. — Да, что же это такое, в конце-то концов! — не выходя за рамки халдейских приличий, неиствовал офицер для особых поручений.

Возвращаясь в окружающую действительность приёмной, я повёл глазами и они упёрлись в младшую лейтенантку.

— Иди! — указала мне глазами на генеральскую дверь зелёная профурсетка, — Владимир Алексеевич ждёт! Генерал ждёт, иди уже! — быстро поправилась она.

Окончательно придя в себя, я встал со стула и проследовал, куда было велено.

Дергачев сидел за приставным столом смирно и руки держал, как школьник. На моё появление он отвлечься не посмел.

— Присаживайся, Корнеев! — генерал Данков вроде бы не выглядел рассерженным, — Удивительно, лейтенант, но хвалит тебя твой начальник! Ты это цени! — как бы с некоторым удивлением и назидательно произнёс он.

— Я ценю, товарищ генерал! — вытянул я свой позвоночник в струну. — Очень ценю!

И для еще большей достоверности своих слов, уважительно стиснул не только каблуки туфель, но и ягодицы. Так некстати обряженные в неуместный в данном кабинете американский коттон. На всякий случай я остался стоять.

Дергачев всё же поднял на меня свой мученический взгляд, но тут же снова уткнул его в полировку генеральского стола. А товарищ Данков, не отводя своих пытливых глаз, с интересом рассматривал моё простодушное лицо. И я видел, что он мне не верит ни на копейку.

— Так, где ты говоришь, лейтенант, оригиналы документов лежат? В сейфе? — он потянулся к трубке селектора.

— Так точно, в сейфе, товарищ генерал! — продолжая тянуться, как постовой у Мавзолея, заверил я его, — В служебном сейфе. Он, этот сейф, в моём служебном кабинете находится, товарищ генерал! — на всякий случай суетливо уточнил я.

— Виктор Сергеевич, зайдите ко мне! — выдал экселенц короткую команду в телефонную трубку.

Через пару минут в кабинете появился тот самый майор, который не так давно присутствовал при беседе с начПО Балмасовым. Только в этот раз он был не в мундире общевойскового цвета, а в гражданском костюме. Майор здороваться не стал ни с Дергачевым, ни со мной. Держался он уверенно и на генерала смотрел с преданностью прикормленного добермана.

— Виктор Сергеевич, будьте добры, заберите у лейтенанта Корнеева ключи от его кабинета и сейфа! И пошлите кого-нибудь из своих сотрудников в Октябрьский РОВД, пусть привезут содержимое того сейфа. А вот эти товарищи пока в твоей службе погостят!

— Ключи! — решительно шагнул ко мне главный «гестаповец» областного УВД и требовательно протянул руку ладонью вверх.

— Не дам! — с равнодушным спокойствием посмотрел я ему в глаза, — Пишите в двух экземплярах акт! Всё официально и как положено! Копию мне дадите, тогда и ключи получите! Но, должен вас сразу предупредить, в этом случае, я всё равно буду вынужден уведомить прокуратуру! Уж вы извините, товарищ майор! — вежливо отказывая, я смотрел на начальника ИЛС, но, ни в коем случае, не на генерала. Посылать в эротическое путешествие товарища генерала, дураков здесь нема! Даже с начальником его «гестапо» это мне обойдётся недёшево.

Я тоже, как и товарищ Данков, почти перестал сейчас актёрствовать и изображать из себя подобострастного лейтенанта, смирно стоявшего раком на генеральском ковре. Шутки шутками, а настолько подставляться я не был намерен! Все упомянутые бумажки, если и отдам, то только прокурорским, и только официально. И расписку с них обязательно стребую, если они выемку откажутся делать.

— Ты умом тронулся, Корнеев⁈ — глаза майора сузились, а черты его лица затвердели, — Ты отдаёшь себе отчет, кому ты сейчас перечишь? В чем дело, подполковник⁈ — обернулся он на Дергачева.

— Он дело говорит! — ни на кого не глядя, медленно поднялся Василий Петрович, — Корнеев следователь и в сейфе у него не одно уголовное дело лежит! Не имеет он права ключи вам отдать, товарищ майор! Прав он!

Лицо и шея подпола были даже не красного, а ярко-малинового цвета. Мне не хотелось думать, какое у него сейчас было давление. Мужика было по-человечески жалко. Но влезать в этот момент в разговор мне было категорически нельзя. И без того уже я засветился в этом кабинете сверх всякой меры. Как руки взяточника под ультрафиолетом, измазанные родамином. А еще я краем глаза наблюдал за поведением Владимира Алексеевича Данкова. И что-то мне в этом генеральском поведении казалось не совсем естественным.

И замашки «гестаповского» майора также не соответствовали текущей ситуации. С учетом нашей прошлой встречи и уже сложившегося о нём общем представлении, он никак не выглядел примитивным дебилом. Я бы уж точно, на его месте нашел мирный способ выпотрошить мой сейф. И без продемонстрированного только что им гопнического наезда. Что-то здесь не стыкуется и единственным искренним человеком в данном помещении мне сейчас представляется Василий Петрович Дергачев. А каждый из прочих троих, в настоящее время просто разыгрывает репризу. Из репертуара провинциального погорелого театра. Я свою, а генерал-майор с просто майором, свою. Вот только, какую?

— Виктор Сергеевич, а ведь товарищи правы! — возвысил генерал свой голос над пыльным ковром, под которым сцепились спровоцированные им бульдоги. Ему подчинённые. — Лейтенант Корнеев следователь. То есть, лицо, в соответствии с законом, процессуально независимое! И будет неправильным, если кто-то без него получит доступ в его служебный кабинет, и, уж более того, в его сейф!

Майор из Инспекции по личному составу поступил, как любой нормальный майор. Он послушно признал правоту генерала. И этому я не удивился. А тому я удивился, насколько быстро он сменил гнев на милость по отношению ко мне. Уже через мгновение он в мою сторону смотрел вполне равнодушно, а не скалился диким зверем. Н-да, всё-таки, театр имеет место быть на этих генеральских подмостках.

— Мы, пожалуй, так поступим! — как бы раздумывая, произнёс начальник регионального УВД, — С областной прокуратурой нам, сами понимаете, ссориться ни к чему. Удовольствия от этого никакого, а беды не оберёшься. Все бумаги, которые согласно УПК должны быть в деле, им следует немедленно передать! Но к тебе лейтенант, у меня еще остались вопросы! И к вам тоже, подполковник! — генерал окинул нас с Дергачевым не злым, но строгим взглядом. — Поэтому, Корнеев, ты сейчас с моим помощником съездишь в РОВД и привезёшь все упомянутые документы! А вы, подполковник, отдыхайте пока в приёмной, я распоряжусь, чтобы вас чаем напоили. Всё, выполняйте! — отпустил нас Данков.

Вместе с нами в приёмную вышел и начальник ИЛС. Как оказалось, определив мне контролирующего попутчика, генерал имел в виду зелёную мамлейку. Майор Виктор Сергеевич почти слово в слово повторил ей высочайшие инструкции. От меня не укрылось, что зелёная шельма слушала «гестаповца» как-то уж слишком спокойно и без интереса. Налицо была недоработка товарища майора. Недостаточно он прокачал эту барышню перед нашим приездом. И она, в свою очередь, не посчитала нужным стараться в полный рост, чтобы убедить лейтенанта Станиславского по фамилии Корнеев. Видимо, понадеялась, что сей недоросль из района будет потеть и смущаться. Созерцая её неземную красоту и туго обтянутую казённым сукном задницу. Но никак не анализировать её нетипичное поведение.

Машину майор тоже вызвал из гаража УВД. Из чего я сделал вывод, что к автотранспорту Октябрьского РОВД в Инспекции по личному составу доверия не было.

— И не задерживайтесь! — велел он напоследок моей конвоирше, — Постарайтесь уложиться в час!

— За час мы с тобой не управимся! — я решил быть честным с генеральской секретаршей, шагая по ковровой дорожке вип-коридора УВД, — Тебе же велено всю макулатуру в моём сейфе просмотреть, а на это время нужно! Плюс, дорога туда и обратно. Нет, никак за час не успеем!

— Не твоя забота! — самонадеянно одёрнула меня зелёная барышня, — Работать надо энергичнее, тогда во всём успевать будешь! Сидите там у себя в районе, как в сонном болоте и только пузыри пускаете! — нахальная девка с нескрываемым превосходством посмотрела на меня.

Оптимизм майора и младшей лейтенантки мне стал понятен, когда выйдя из здания УВД, я увидел гаишную ВАЗ 2103. Традиционно канареечного раскраса и со всеми свето-шумовыми причиндалами на крыше. Красно-синие маяки и энергичная музыка были включены сразу, как только мы загрузились в машину. И, что характерно, за рулём был мужик в цивильной одежде. Из данного обстоятельства я сделал вывод, что «тройка», в которой мы сейчас летим, нарушая всё, что перечислено в ПДД, числится в ИЛС, как автомобиль прикрытия. В своё время, в прошлой моей жизни у меня в ОРБ-1 МВД РФ было два таких же «Форда Мондео». Со всеми необходимыми гибдэдэшными лэйбаками на кузове, а так же с СГУ и люстрой на крыше. Из этикеток на капотах и дверях следовало, что машины эти служат в спецбатальоне ДепГИБДД МВД РФ. Надо признаться, что одним из этих «Фордов» почти каждый день рулил я сам. И это было очень удобно, кстати. Особенно, когда по утрам из Королёва приходилось сквозь пробки добираться до Житной.

Вот и сегодня, от областного УВД до Октябрьского райотдела милиции мы долетели необычайно быстро. За какие-то двенадцать минут. Совсем недавно, на черной дергачевской «Волге» мы пилили к генералу вдвое дольше.

— Веди, Сусанин! — бесцеремонно выпихнула меня из машины зелёная нахалка, — Забыл, что ли, что на всё про всё у нас всего час времени⁈ Шевелись, давай, уже! — чувствительно ткнула меня локтем в бок неудобная мамлейка, беспардонно ущемив тем самым моё мущинское самосознание.

Не обращая внимание на районных коллег, мы устремились ко входу в РОВД. Открыв тяжелую дверь и, пропуская свою сопроводиловку вовнутрь, я не удержался от соблазна и звонко хлопнул ладонью по туго обтянутой заднице.

— Проходи, Клава, быстрее! — гаркнул я, когда офис-менеджер из генеральской приёмной обернулась, дико, как электросваркой, сверкая глазами.

Если бы не многочисленные сослуживцы, с неподдельным интересом наблюдавшие за нашим триумфальным прибытием, мамлейка наверняка бы вцепилась своими когтями мне в мягкие ткани головы и в зерцала.

— Что здесь происходит⁈ — голосом майора Данилина спросил кто-то сбоку, — Корнеев, а ну стоять!

И как ни хотелось побыстрее прошмыгнуть в сторону лестницы, но мне всё же пришлось выполнить это требование. Слишком уж велика была вероятность того, что это и был Алексей Константинович. Я затормозил и обернулся. И сразу же моё настроение провалилось куда-то очень далеко вниз.

В вестибюле райотдела, у кадки с торчащим из бычков неубиваемым фикусом, стоял не только начальник следственного отделения Октябрьского РОВД. Рядом с ним, как суслики перед агрономом, столбиками застыли обе его заместительницы. Мадамы Зуева и Алдарова. И еще там был мой лучший друг-товарищ Талгат Расулович Ахмедханов. Все четверо смотрели на меня без симпатии.

— Ты где третий день пропадаешь? Почему ты на службе отсутствуешь, я тебя спрашиваю⁈ — кончик носа и хрящи ушей у товарища майора были белее снега.

Будучи основным любимчиком Алексея Константиновича в нашем славном подразделении, я уже давно и доподлинно знал, что, если уши, и нос начальника СО белеют, то ничего хорошего не жди. Это был верный признак того, что он сердится. Сегодняшний колор его физиономии и ушей, шансов на мирный исход этой встречи мне не оставлял никаких.

— Пошли быстрее! — совсем невовремя потянула меня за рукав та, которую я предположительно назвал Клавой. — С этими ты потом когда-нибудь поговоришь! Позже! — пренебрежительно и мельком кивнула она на моих боевых товарищей в штатском.

— Ты кто такая⁈ — вдруг и тоже очень некстати, голосом базарной торговки взвизгнула Лидия Андреевна Зуева. — С кем это, «с этими»? — передразнила она мамлейку, — Это, что за шалава, Корнеев? Ты уже своих проституток на службу таскать начал?

Мне стало как-то по-джентльменски неловко от того, что сейчас на моих глазах происходит. И еще больше я переживал за то, что может вскорости произойти. Лида и так всё последнее время была на взводе. А тут еще эта неуместная Клава!

— Товарищ майор! — опасливо косясь на Зуеву, начал я торопливо гасить конфликт, — Это секретарь начальника УВД области! Генерал-майор Данков послал нас за документами, которые находятся в моём сейфе! Мы очень торопимся, Алексей Константинович!

Первым пришел в себя Талгат Расулович. Он смотрел на проистекающее действо и мне было совершенно ясно, что он им откровенно наслаждается! Алдарова тоже не скрывала своего искреннего зрительского интереса. Она с жадным любопытством рассматривала беснующуюся Лиду и, с не меньшим интересом, разглядывала рассерженную на меня зелёную вертихвостку. Самым неблагодарным зрителем тут оказался майор Данилин. Он, не стесняясь в выражениях и с солдатской прямотой объяснил мне, насколько я не прав. А так же, не испытывая неловкости от присутствия женщин, высказал всё, что думает обо мне и о сопровождающей меня особе. Выпуклость его витиеватых выражений и темперамент, с которым он это делал, впечатлили всех. И подсказали мне, что он, как и Лида, тоже долго копил своё неудовольствие к молодому следователю.

— Кто эти люди? — с неожиданным спокойствием спросила меня предполагаемая Клава.

Она обошла меня и встала ко мне лицом. А к моим милицейским коллегам она поворотилась своим зелёным общевойсковым задом.

— Мой начальник! — с комсомольской прямотой ответил я ей, — Начальник следственного отделения Октябрьского РОВД майор Данилин. Алексей Константинович.

Представлять остальных присутствующих предполагаемой Клавдии я на всякий случай не стал.

Бесстрастно выслушав меня, барышня, не обращая больше ни на кого внимания, подошла к Данилину и достала из кармана рубашки удостоверение. После чего раскрыла его перед носом майора.

— Будет лучше, если мы сейчас пройдём к телефону! — указала она рукой на витрину оперативно-дежурной части. Откуда, как из аквариума, нас с интересом рассматривала вся дежурная смена.

— Но почему Клава? — растерянно и вслух недоумевал мой руководитель, увидевший, скорее всего, в ксиве зеленожопой проныры совсем другое имя.

— Не обращайте внимания, товарищ майор, он клинический идиот, этот ваш Корнеев! — с еще большим пренебрежением отмахнулась она в мою сторону, — Но он вам не соврал. Пойдёмте быстрее к телефону, мы действительно торопимся!

Глава 11

Меня они к телефону в дежурку с собой не взяли. И с кем зеленозадая соединяла Данилина я так и не узнал. Единственное, что я увидел своим молодым стопроцентным зрением через стекло двери, так это то, как неестественно вытянулось интеллигентное лицо Алексея Константиновича. И как оно приобрело обличье до невозможности изумлённого верблюда. Беседа майора с неизвестным мне абонентом длилась недолго.

Убедившись, что разговор окончен, моя спутница не стала дожидаться, пока начальник следствия придет в себя и положит трубку на пульт. Не теряя ни секунды, она выскочила из ОДЧ.

— Чего замер? — всё еще сердясь на меня за мой недавний дружеский жест, неприязненно тявкнула генеральская прислужница, — Где твой кабинет? Пошли быстрей!

Мудро рассудив, что быть подкаблучником у барышни с такой выразительной задницей совсем не зазорно, я подчинился и поспешил к лестнице. Скандальозная эмансипе в эполетах, не отставая, рванула за мной.

Тех бумажек, за которыми мы были ниспосланы с Олимпа в Октябрьский райотдел, в моём сейфе всего-то и было несколько листочков. Десятка полтора, то есть. Открыв сейф и, не подпуская к его широкому зеву младшую лейтенантку, я вытащил из него всё нужное. Потом захлопнул дверцу и провернул ключ в замке.

— Я должна проверить, открой! — возмущенно взвилась стоящая рядом вздорная недотрога-вертухайка.

— Об чем базар! — не стал я ей перечить, — Проверяй на здоровье! Предъяви постановление на обыск с санкцией прокурора и ройся в моих процессуальных закромах, сколько влезет! — стараясь выглядеть необидным, улыбнулся я добросовестной девушке, — Вот честное комсомольское, любой другой красотке Клаве отказал бы, а тебе не смею!

Договаривая последнюю фразу, я изобразил на лице жгучее вожделение прыщавого подростка. И восхищенно продолжил рассматривать филейные части генеральской секретарши.

— Какая я тебе Клава⁈ Я Галина! Галина Эдуардовна! — до последнего державшаяся безымянной, всё же раскололась суровая барышня. — Я инспектор Инспекции по личному составу УВД области! И на этом основании имею полномочия на проверку не только твоего сейфа, но и всего служебного помещения! — утратив самообладание, начала хорохориться и качать свои исключительные права мадемуазель Галя.

Она даже слегка развернулась в сторону, умышленно убирая свою задницу от траектории моего неравнодушного взгляда. Я понял, что брешь в этой крепостной стене пробита и, что смутить наглую вертихвостку мне всё же удалось. Посчитав первый пункт своего плана выполненным, я вытащил ключ из замка сейфа. Зелёная Галя на этот мой демарш промолчала.

Я облегченно вздохнул и снова улыбнулся ей всеми наличествующими зубами. Которых у меня у нового и непорочного был нынче полный комплект.

— И опять я не вижу препятствий! — смиренно ответил я, уже любя инспектрису любовью брата. А, может быть, еще сильней, — Ты, душа моя, покажи мне только приказ своего Виктора Сергеевича, согласованный с начальником следственного Управления УВД. И бог тебе в помощь! Проверяй меня до самого утра! У тебя хотя бы план-задание на проверку есть? — продолжал я сочувственно потешаться, не снимая с лица маску уважительной сердечности и дружелюбия. — Руководством утверждённый?

— Грамотный, да? — после продолжительной паузы недобро сощурилась Галина ибн Эдуардовна. — А не боишься, что я вот возьму и на тебе сосредоточусь? — свела она чувственные губы в тонкую нитку и ноздри её нервно затрепетали.

— Солнце моё, да я об этом только и мечтаю! — сунув ключ в задний карман джинсов, подшагнул я к ней. — Давай, поцелуемся? У меня тут и раскладушка вон есть! — указал я глазами в угол, где притулилось дежурное кресло-кровать, когда-то одолженное мной у Лидии Андреевны. — Она крепкая! Сначала ты на мне сосредоточишься, а потом и я на тебе разок-другой…

В глазах инспектрисы из ИЛС промелькнула тревожная неуверенность. Прежняя циничная безбашенность слетела с неё, как позолота с цыганского обручального кольца.

— Да пошел ты! — пятясь к двери, огрызнулась она, — Ты совсем уже охренел?

— Совсем! — не стал я уверять Галю в своей нормальности, в которой я и сам давным-давно уже сомневался, — Потрогал твою шершавую задницу и сразу же лишился покоя! Напрочь и, похоже, что навсегда я его утратил! — изображая страсть, дёрнул я отсутствующим кадыком, нервно сглатывая слюну.

Видать, «гестаповка» была не готова к немедленному соитию. И я уверен, будь документы у неё в руках, она бы уже цокала каблучками по каменным ступенькам лестницы. Но искомые ею бумажки, лежали на моём столе в папке. Которую я любезно предложил мадемуазель Гале. Вариант возвращения в УВД без них, она даже не рассматривала, в этом я так же был абсолютно уверен.

— С Зуевой своей кувыркайся на этой раскладушке! — злобно прошипела недобрая девица, затравленно озираясь по сторонам, — Это ведь она на меня там внизу орала? — проявила удивительную осведомлённость инспекторша. — Что же ты с этой старухой связался? Или помоложе не нашел себе подружку? Что, Корнеев, не дают тебе молодые девки⁈ — решила взять реванш и поиздеваться надо мной эта тактичная девушка.

А ведь не зря «гестапо» свой хлеб ест. Совсем неплохо они подготовились и информацию на меня собрали не самую поверхностную. Хорошо, что до Эльвиры пока еще не докопались, вот бы сейчас крику было о моей безнравственности и чудовищной геронтофилии!

— Ну это уже совсем не твоё дело! И потом, душа моя, я человек самых широких взглядов и женщин ни по каким признакам не дискриминирую! Ни по возрасту, ни по размеру груди! — степенно и очень серьёзно заверил я противницу мезальянсов, — У тебя вот, например, грудь неправильной формы, но я же тебя этим не попрекаю! И даже при наличии такого существенного недостатка, всё равно готов на тебе жениться! Хоть завтра! Потому, как влюблён и не стыжусь в этом признаться! — по-прежнему, не допуская и тени веселья на своём лице, заявил я вконец офигевшей девице.

— Чего⁈ — стряхнув с мозгов навешанную мной липкую паутину, возмутилась Галина Эдуардовна, — Да сдался ты мне! Надо же, грудь у меня неправильная! Тоже мне, ценитель хренов нашелся! Ты кем себя возомнил, жених районного разлива⁈ Больно ты мне нужен!

— Вот-вот, все вы поначалу так говорите! — с невозмутимым спокойствием продолжал гнуть свою гендерную правду, — Каждый раз одно и то же говорите. А потом палкой вас не отгонишь! Ты, душа моя, просто еще не знаешь, какой я ласковый!

От негодования и досады у младшего лейтенанта внутренней службы даже перехватило дыхание. Она смотрела на меня с гораздо большей пылкостью, нежели после того, как я по-товарищески шлёпнул её по заднице. И жадно хватала перекошенным ротом воздух моего кабинета. Стреляя при этом неиссякаемой ненавистью из своих глаз прямо мне в переносицу. Я ажно заопасался, что она, как и Наташенька Копылова, запустит в меня каким-нибудь твёрдым предметом. Схватив его, например, с тумбочки. На которой у меня располагались посуда и чайник. И еще вилки с ложками. К счастью, мамлейка ничего, кроме меня, вокруг сейчас не замечала.

Получив некоторое эстетическое удовольствие и, заодно выполнив второй пункт своего плана, я взялся сглаживать острые углы нашего общения. Доводить мадемуазель Галю до реального бешенства, в мои замыслы не входило.

— Ну чего ты так кипятишься? — примирительно обратился я к темпераментной девушке, — Нас с тобой товарищ генерал ждёт с этой вон фигнёй, — небрежно кивнул я на лежащие на столе бумажки, — А ты на пустом месте бабью истерику здесь закатила! Ты офицер или торговка семечками? И вообще, как-то не с того у нас с тобой интимные отношения начинаются! Погоди, а, может, у тебя месячные? — с заботливой душевностью полюбопытствовал я.

С последней фразой, кажется, я допустил небольшой, но очень существенный и непоправимый промах. Всему виной оказалось несоответствие эпох. В этом десятилетии, как и в следующем, ни до, ни после программы «Время» бабские затычки по всесоюзному телевизору еще не рекламируют. Они вместе с презервативами пока еще не лежат на прилавках всех ларьков и продуктовых магазинов. И тема критических дней, тоже пока еще под семью печатями у прогрессивной советской общественности. Настолько, что будто бы их вовсе нет в природе. Бабы в стране есть, а месячных, сука, нет. Такая вот досадная задержка на два десятилетия, мать твою за ногу!

Неконструктивная и мгновенная реакция младшего лейтенанта эти мои опасения подтвердила в полной мере. Я за несколько секунд и на все четыреста процентов убедился, что мадемуазель Галя не была готова обсуждать со мной свой женский календарь. Да, что там! Она категорически и очень агрессивно не была готова этого делать! Слова «сволочь, дурак и извращенец» среди прочих прозвучавших комплиментов, оскорбительными можно было не считать.

Надо было как можно быстрее каяться и просить прощения. Хотя бы потому, что нас на самом деле ждал генерал Данков. Детских оправданий, что с выполнением боевого задания мы опоздали из-за мамлеевских менстров, он точно не примет. Пришлось еще немного подождать, пока инспектриса Халя до конца расскажет мне про меня, все, что она знает. И, что не знает точно, но думает.

— Галя! — склонив голову, начал я после того, как она умолкла, — Уважаемая Галина Эдуардовна! Ну извини ты меня, пожалуйста! Чем я могу загладить свою невольную юношескую бестактность? Ты только скажи!

Почти с самого начала я понимал, что эта барышня была послана со мной, в том числе и для того, чтобы установить со мной устойчивый неформальный контакт. И потому я нисколько не сомневался, что мы с ней подружимся. Иначе на хрена со мной отправили не двух хмурых мужиков, а эту жопастую свиристелку с бездонно-синими глазами⁈

— Ну хочешь, я тебя приглашу в любое из мест этого города, где концентрируются антиобщественные элементы и скупщики краденного? — ласково взял я за руку сурового и неподкупного инспектора ИЛС.

Галина Эдуардовна, всё еще продолжая на меня сердиться, свою наманикюренную лапку из моей руки, тем не менее, не вырвала. Наступив на свои принципы, она приняла мою подачу.

— А на какие это шиши лейтенант из райотдела в ресторан собрался? — ожидаемо не стала дальше кобениться выпустившая пар строптивица, — Да еще с приличной дамой?

Всезнающая барышня из «гестапо» купилась на не шибко мудрёную провокацию.

Эвон, как! Это с какой такой радости она изучает оперские методички? У них в Инспекции совсем другой профиль и терминология, соответственно, там тоже иная. Ну да ладно, об этом мы потом на досуге думать будем. А пока надо спешить на ковёр к генералу Данкову.

— Ну, что, какое заведение тебе больше нравится в наших палестинах? — спускаясь по лестнице, задал я вопрос девушке в зелёной форме.

В ответ она неопределённо пожала плечами. Но не нагрубила и высокомерным отказом на моё приглашение не ответила. Значит, верной дорогой мы идём, товарищи!

Я примерно понимал, о чем она сейчас думает. Контакт у нас с ней состоялся и я за ней волочусь. Это всё так. Но случилось всё совсем не в той транскрипции, как у них было запланировано с хитромудрым Виктором Сергеевичем. Галя еще толком ничего не понимает, да и никогда не поймёт механизма произошедших сегодня событий. Но девочка она очень неглупая и оттого сейчас мучительно мается в своём неведении. Тревожит её непонимание текущих процессов. Она чувствует, что это я ею играю, а не она вертит мной. И потому не знает, как она будет докладывать о только что реализованном мероприятии своему шефу. Успешно реализованным, надо сказать. Хочется верить, что в частности и детали углубляться она не будет. А просто доложит о своём успехе в решении поставленной перед ней задачи. Им ведь надо просчитать и понять меня. Её же для того ко мне в такой спешке и подвели. Нет, далеко не все дураки те, кто генеральские зигзаги на погонах носит. Данков, уж точно не дурак.

В машине мы снова всю дорогу промолчали. Галя на этот раз устроилась впереди и о чем-то сосредоточенно думала.

В приёмной, когда мы вошли, кроме Дергачева присутствовали двое товарищей в тёмных мундирах прокурорских работников. Советник и младший советник юстиции. Майор и подполковник, это, если по-человечески.

— Подождите пока! — не пустил нас с Галиной Эдуардовной к Данкову адъютант, — Товарищ генерал занят! Там майор Бондаренко, — тихо пояснил он инспектрисе и, встав, направился в высочайший кабинет с докладом. Надо полагать, о нашем прибытии.

Я тем временем подошел к Василию Петровичу и сел рядом с ним.

— Привёз? — тихо поинтересовался он, кивая на картонную папку в моей руке.

— Так точно, товарищ подполковник, привёз! — тоже негромко, но бодро ответил я ему. — Имей в виду, эти сюда по твою душу явились! — стараясь не привлекать внимания, указал он взглядом на прокурорских товарищей.

— Да бог с ними! — тоже едва слышно и легкомысленно ответил я шефу, — Вы лучше скажите, с генералом вы нормально пообщались, когда я уехал? — рискнул я задать ни разу не лейтенантский вопрос подполковнику. В своей фамильярности перешагнув сразу через три звезды.

— Я тебе, Корнеев, обязательно всё расскажу! — не поворачивая ко мне головы, сквозь зубы то ли прошептал, то ли промычал Дергачев, — Дай только в райотдел вернуться!

Н-да… А ведь до сей минуты я думал, что мой нынешний день не задался лишь относительно лучшей половины человечества. Как только не измывались они надо мной сегодня! Даже фаянсом и острыми предметами в меня швырялись. А про слова их напутственные я и вспоминать не хочу. Впрочем, что-то я совсем забыл про сердечные выражения Алексея Константиновича Данилина, которыми он меня встретил в РОВД. Интересно, это память меня подводить начала или день у меня сегодня слишком насыщенный?

Прокурорские, сидевшие на некотором отдалении, о чем-то перешептывались, неодобрительно поглядывая на нас с подполковником. Видимо, они не были до конца уверены, что я и есть тот самый милицейский разгильдяй, подсунувший им вместо золотых самородков фуфлыжную щебёнку. Похоже, что легкомысленные джинсы и такая же рубашка никак не вязались в их понимании с солидным следовательским статусом. Да еще в приёмной начальника областного УВД.

О том, что они лоханулись и вовремя не заластали меня, прокурорские догадались, когда вышедший от генерала адъютант, передал его пожелание видеть лейтенанта Корнеева. Хищно глядя на картонку в моих руках, они попытались зайти вместе со мной. Но майор проявил отвагу двадцать девятого панфиловца и советники юстиции остались в предбаннике. Там же, но за своим столом продолжила нести свою службу Галя. Интересно, почему её не переодели в милицейскую юбку или в цивильное, когда заменили ею настоящую секретаршу?

Мне в очередной раз было предложено место напротив начальника ИЛС. Виктора Сергеевича Бондаренко, как я теперь уже знал. На этот раз я не стал кокетничать и с удовольствием освоил посадочное место. Как ни смешно это прозвучит, но генерал Данков оказался от меня по правую руку.

— Давай сюда! — протянул ко мне над столом руку майор.

Мне такое панибратство пришлось не по душе и, включив дурака, команду, и властный жест 'гестаповца я проигнорировал. Отведя руку с бумагами в сторону, я вопросительно посмотрел на генерал-майора. Тот почти незаметно ухмыльнулся и разрешающе кивнул. Только после этого, положив на стол папку, я двинул её в сторону майора. И, само собой, тут же заметил, как он недовольно набычился. Но по всем писаным и неписаным правилам бюрократизма прав был я, а не он. Поэтому генеральского гнева я сейчас не боялся. А неудовольствие майора мне сейчас было на руку.

Долго обижаться на сопливого беспредельщика-лейтенанта главному «гестаповцу» УВД было некогда. В приёмной щелкали зубами и выделяли желудочный сок посыльные от областного прокурора. Копчик которого, в свою очередь, наверняка уже со всем прилежанием промассировал Первый секретарь обкома партии. И потому майор начал незамедлительно листать привезенные мной оригиналы ключевых бумажек.

— Это всё? — коротко спросил он меня через несколько минут, — Ничего больше не забыл?

— Это всё и я ничего не забыл! — твёрдо ответил я, но не майору, а генерал-майору.

Товарищ Бондаренко сложил бумаги в аккуратную стопку и протянул их через стол начальнику УВД. Тот, давая понять, что не генеральское это дело, пренебрежительно отмахнулся.

— Запускай! — подал он лаконичную команду, надавив на какую-то клавишу на своём селекторе.

— Ну, что, доигрался, лейтенант? — мстительно ухмыляясь и опуская на стол отвергнутые начальством документы, спросил меня майор Бондаренко, — Видел там злых прокурорских мужиков? — ткнул он пальцем в сторону двери, — Так вот, их из областной прокуратуры сюда не только за бумагами прислали. Они и тебя с собой увезут!

В подтверждение его слов, в кабинет не вошли, а ввалились оба советника юстиции. Просто советник и младший советник. И оба они, не здороваясь с генералом, сразу же уставились на меня своими профессионально суровыми глазами.

Глава 12

Проходите, товарищи! Присаживайтесь! — отвлёкся от меня Виктор Сергеевич.

Оба прокурорских, сотворив на лицах обязательные, но неискренние улыбки, приняли предложение и разместились за столом. При этом они сделали это так, чтобы находиться по другую сторону правовой баррикады. То есть, через стол от меня. И сели они рядом с Бондаренко, пропустив между собой и им один стул. Глаза у мужиков, как они ни старались выглядеть попроще, оставались очень неглупыми. И это обстоятельство меня не радовало. Хотя с другой стороны, дураков среди прокурорских мне мало, когда встречалось. Впрочем, острый ум всегда труднее спрятать, нежели рыхлую глупость.

И вот, эти умные товарищи сразу же обозначили, что для них я враждебная сторона. Стало быть, настроены они на жесткую дрессуру. И всем здесь понятно, что зверь, доставленный в цирк для укрощения, это я. Ну и хер с ними. Лишь бы они не заигрались, выполняя волю областного партайгеноссе и не загнали меня в клетку. Хотя бы для того, чтобы облегчить себе работу.

А пока следует признать неприятное и исходить из того, что я им уже не социально близкий. И еще это означает, что майор не шутил, когда минуту назад пытался меня застращать трудной судьбой. От всех этих мыслей, настроения у меня поубавилось еще на два деления по шкале бздуна Вязовскина.

— Вот то, о чем мы с вами вчера говорили! — майор сдвинул по столу мою папку в сторону товарищей из надзирающей организации. — А это следователь Октябрьского РОВД Корнеев, о котором вы спрашивали. Тот самый! Нашелся! — тоном доброго волшебника представил он меня прокурорским советникам. Словно кулёк с новогодним подарком презентовал майор меня двум голодным пионерам-детдомовцам.

Однако те на меня даже не взглянули. Всё своё внимание они устремили на содержимое привезённой нами с Галей папки. Быстро, но очень внимательно просмотрев бумаги, охранители закона сложили их обратно в корки. И младший из советников юстиции стал запихивать это картонное яблоко раздора между МВД и прокуратурой в свой портфель.

— Э, э! — обеспокоенно закрутил я головой, — А где расписка? Товарищ генерал, пусть хотя бы расписку напишут, что все оригиналы получили, если уж УПК соблюдать не хотят!

Начальник ИЛС майор Бондаренко после моего восклицания запоздало встрепенулся и тоже начал не очень громко беспокоиться. Под недовольным взглядом генерала он в вежливой форме потребовал от прокурорских вернуть проблемные бумаги из портфеля на стол.

— Пусть каждый документ укажут отдельным пунктом! — понимая, что дружбы с прокурорскими ребятами у меня всё равно уже не получится, потребовал я, — И количество страниц обязательно указать надо! Товарищ генерал, они же потом сами нас накажут за якобы недополученное! — без оглядки на субординацию, подтянул я Данкова за его генеральские ноздри к своей проблеме.

Младший из советников одарил меня не самым добрым взглядом. Но неторопливо достал из портфеля папку, а затем еще и несколько чистых листов бумаги. После чего, под моим внимательным взором начал описывать бумажки. Закончив, он протянул свою писульку условно зелёному майору.

Взбодрённый мною Бондаренко придвинул к себе корки и под созерцанием начальника УВД начал сверять оригиналы с перечнем. Оба товарища из областной прокуратуры тем временем, с плотоядным равнодушием бультерьеров рассматривали меня. По отсутствию в их поведении какой либо нервозности и видимой угрозы в свою сторону, я пришел к выводу, что они уже мысленно приватизировали мою персону. Определëнно настроившись на неторопливое, и вдумчивое общение со мной на своей территории, и по своим правилам.

В том, что прокурорские ни сейчас, ни после, бить и пытать меня не будут, я не сомневался. Как не сомневался и в наличии у них достаточного креатива и необходимого количества рычагов, чтобы сподвигнуть меня на откровенность. Принимая во внимание их бульдозерную уверенность, я понимал, что они крепко надеются меня разговорить.

Думаю, что руководителя области в первую очередь сейчас интересует, чьей проходной пешкой я являюсь и кто из серьёзных игроков за мной стоит. И не из любопытства этим интересуется его величество Первый секретарь. А исключительно исходя из жгущего его жопу инстинкта самосохранения. В том, что скоро в области появятся варяги из столицы, он, будучи опытным партаппаратчиком, конечно же, не сомневается. Но, чего ждать от судьбы-злодейки, он всё еще не знает. И оттого сильно нервничает. Одно дело, когда это всего лишь воровство копошащейся под ним челяди и совсем другое, если это подкоп под него лично. Тут уже совсем другие ставки. И силы, которые задействованы в такой игре, тоже другие. Желающих занять место хозяина не самой бедной в стране области, всегда было немало. Их и сейчас хватает с избытком. Как в белокаменной, так и здесь на месте. И, чтобы удержать свои позиции, и остаться на плаву, ему надо иметь понимание. Хотя бы самое примерное осознание того, что в данный момент происходит. Вокруг, внизу и, желательно бы еще знать, что там творится наверху. Для того, чтобы, пока не поздно, вычислить вероломного врага. Поднявшего руку на святое.

Но, поскольку никаких игрищ против Первого нет ни сверху, ни снизу, ни сбоку, то это означает одно. Что и информации по этому поводу так же нигде нет. Ни в каких горизонтальных или вертикальных кругах её просто быть не может. Но главный партиец области этого понять и принять не может. Потому что он точно знает, что не бывает дыма без огня. Если кто-то устроил всю эту катавасию, значит, это кому-нибудь нужно. И по этой причине накручивает себя, нервничая всё больше и больше.

Никто же из нормальных чиновников, находясь в здравом уме, никогда не подумает в сторону реальной подоплёки. Что причиной тектонических сдвигов во властных пластах области является какой-то милицейский лейтенант из райотдела. Который, зная, как и в каких местах следует правильно подпаливать сарай с соломой, сотворил это святотатство. И, самое главное, сделал он это без чьего-то коварного наущения. То есть, просто исходя из своих мелких шкурных интересов и от неуёмного зуда в мозгах. Ну и еще из любви к оперативному искусству. Любви почти бескорыстной и отчасти замешанной на желании отомстить презренному криминалу. За посягательство на жизнь самого следака и на жизнь его друга, и сослуживца. И, само собой, за чудовищный вандализм. Учинённый насильником-педофилом Лунёвым в отношении лейтенантской не роскоши, но такого удобного средства передвижения. Шестой вазовской модели белого цвета.

— Корнеев! Вы меня слышите? — вернул меня из раздумий голос прокурорского товарища, в чьих петлицах было по две больших звезды, — Ознакомьтесь, пожалуйста!

Он достал из своей когда-то роскошной, а ныне сильно потёртой кожаной папки бланк с отпечатанным текстом.

Еще не видя, что там на этой портянке, я понял, что степень моей свободы начинает скукоживаться, как шагреневая кожа гражданина Грея. Для этого мне хватило увидеть типографский бланк постановления. О задержании в порядке статьи сто двадцать второй УПК. В том, что главным отрицательным бенифициаром данного процессуального решения являюсь я, сомневаться не приходилось. Не Данкова же с его личным «гестаповцем» эти ребята пришли задерживать!

До того, как взять в руки бланк нехорошего постановления, я оглядел своих старших коллег по внутренним органам. И ничего ободряющего для себя в их глазах не заметил.

Товарищ генерал что-то заинтересованно рассматривал на своём столе. А майор Бондаренко глаз не прятал и спокойно смотрел мне в лицо. Похоже, что действо, которое он сейчас наблюдал, его нисколько не печалило.

Про эту сучью особенность родного ведомства сдавать своих служителей я знал еще с лейтенантских времён той прошлой жизни. Поэтому ничему из происходящего сейчас в генеральском кабинете не удивился. Не скрываясь, я открыто ухмыльнулся Виктору Сергеевичу и, взяв в руки злую бумажку, начал обстоятельно ознакамливаться с её содержимым.

Из постановления я узнал, что областная прокуратура имеет ко мне претензии в том, что я склонял свидетелей и иных фигурантов спиртового дела к даче заведомо ложных показаний. До дачи мне взятки кем-то из водочной мафии, прокурорские пока еще не опустились. Но и этого я уже не исключал. На такой радикальный ход прокуратуры, то есть, на реальное задержание, я до сей минуты не рассчитывал и готов к нему не был. Однако, постановления о возбуждении уголовного дела в отношении себя я тоже почему-то перед собой не увидел. И сразу же заявил об этой странности прокурорским товарищам.

— По этому поводу можете не волноваться, Корнеев! — немедленно заверил меня младший советник, — Приедем к нам в следственное Управление, там мы вам всё и покажем!

Покажете, покажете! В этом я не сомневаюсь! Но вот беда, вовсе не факт, что всё обойдётся только тремя сутками. А я даже не знаю, где сейчас находится Клюйко. И когда она узнает о том, что меня упаковали? Трое суток не такой уж и срок. Его можно простоять на одной ноге. Однако, и их мне вполне может хватить. Смотря, чем они наполнят мне эти семьдесят два часа! Надо как-то извернуться и сообщить Эльвире о своём задержании.

— Разрешите листок бумаги? — протянул я руку к коллегам из прокуратуры, — Жалобу хочу написать вашему начальству! Да вы не волнуйтесь, я быстро. А потом спокойно поеду с вами, — смиренно пообещал я недовольным товарищам из прокуратуры.

Советники переглянулись. Старший, расслабляясь хмыкнул, но просьбу мою выполнил.

Достав авторучку, я накидал пару строк. Потом задумался и смял бумагу в комок.

— Я передумал! Какой смысл на вас жаловаться, всё равно ведь не отпустите. Пошли в узилище, я готов! — встав со стула и, не глядя ни на кого, я двинулся на выход.

Отступление

— Владимир Алексеевич, да всё мы сделали правильно! Нельзя было с прокурорскими ссориться из-за этого наглеца! — продолжал убеждать генерала начальник Инспекции, — Вы же понимаете, что не сами они сюда заявились! Мы же еще вчера обо всём приняли решение! И нам еще повезло, что обком на нас самих не повесил разбирательства с этим Корнеевым, хотя они могли бы! А теперь пусть прокуратура с ним возится!

Генерал молчал и угрюмо смотрел перед собой. Было видно, что настроение у него сейчас не самое лучшее. Логика в рассуждениях майора присутствовала и была она неоспоримо железной. Но всё равно, на душе у Данкова было пакостно, словно в неё кто-то наплевал. Если бы этот лейтенант пугливо засуетился и начал просить прокурорских не забирать его с собой… Или обратился бы к нему и майору за помощью, и содействием в сохранении ему свободы! Тогда было бы проще воспринимать всё это паскудство. Но случилось так, что этот пацан не захотел даже смотреть на них с майором, а не то, чтобы о чем-то их просить. Просто встал и вышел. Не взглянув в их сторону и не прощаясь. Этот дерзкий гадёныш поступил так, будто бы изначально знал, что в любом случае они его сдадут. Обидно, когда напрямую подчинённый генералу лейтенант, считает того блядью.

— Зови сюда эту! — кивнул Данков на дверь в приёмную, — Сука! Как в говне искупался! — в сердцах сплюнул он.

— Есть! — бодро вскочил Бондаренко и метнулся выполнять распоряжение своего шефа, радуясь возможности удалиться с его глаз.

Назад он вернулся с секретаршей Галей. Которая теперь секретаршей не выглядела.

— Присаживайтесь, старший лейтенант! — указал Данков на стул серьёзной барышне. — Мы выполнили просьбу вашего руководства и пришла ваша очередь ответить нам любезностью. У вас есть, что нам рассказать? — он с нескрываемым интересом уставился на младшего лейтенанта внутренней службы.

Какое-то время та, которую следователь Корнеев знал, как Галину Эдуардовну, собиралась с мыслями и с ответом не торопилась.

— Если честно, товарищ генерал, я пока еще не определилась с оценкой личности вашего Корнеева, — ответила девушка, спокойно глядя в глаза генерала, — Но со всей определённостью могу вам сказать одно, этот молодой человек не настолько прост, как старается казаться! — она снова на какое-то время умолкла, — У меня сложилось такое впечатление, что лейтенант Корнеев не тот человек, за которого он себя выдаёт! — собравшись с духом, заявила она. И, словно бы что-то вспомнив, резко повела плечами.

— Извините, не понял вас! — Данков склонил голову, пристальнее вглядываясь в лицо собеседницы, — Будьте добры, поясните, что вы имеете в виду? Как понимать эти ваши слова? Вы же сейчас не про то, что лейтенант Корнеев клиент вашего ведомства?

Дама, уже не выглядевшая органично в погонах младшего лейтенанта, снова пожала плечами.

— Я сама пока еще не разобралась в своих ощущениях, но во время нашего общения с Корнеевым, мне временами казалось, что он, как минимум, вдвое старше меня и на порядок опытнее в оперативной работе! Вам, Владимир Алексеевич, должно быть лучше известно, откуда у вашего молодого следователя такая высокая квалификация оперативного сотрудника!

На какой-то миг генералу Данкову показалось, что он заметил растерянность в глазах девушки. И он готов был поклясться, что ему это не так уж и показалось.

— Позвольте, но этого не может быть! — не утерпел майор Бондаренко, — Что значит, вы не разобрались⁈ Ваше руководство вас отрекомендовало, как опытнейшего агентуриста! Тогда какой смысл в вашем участии? Полковник Мартынов нам характеризовал вас, как профессионала самой высшей квалификации! Вы установили с Корнеевым устойчивый контакт и личные отношения?

— Подожди, Виктор Сергеевич! — оборвал своего подчинённого генерал.

— Скажите, старший лейтенант, что вас смутило? Или, если хотите, насторожило в поведении Корнеева? Вы можете внятно сформулировать замеченные вами несоответствия?

— Наверное, могу! — не очень уверенно и вроде бы неохотно ответила Галина. — Но я хотела бы попросить вас дать мне время до завтра, если это возможно! — она вопросительно взглянула на начальника УВД, — А сейчас, если вы не против, я должна отбыть в себе в Управление и доложить своему руководству о результатах проведенного мероприятия. Завтра к четырнадцати часам я предоставлю вам, товарищ генерал, развёрнутую справку!

Отпустив комитетчицу, Данков встал с кресла и, откинув голову назад, покрутил шеей.

— Что скажешь? — повернулся он к начальнику Инспекции по личному составу вверенного ему УВД, — Баба ушлая и далеко не дура! Это факт! И Мартынов не стал бы присылать абы кого!

Он обошел стол и сейчас в упор рассматривал майора Бондаренко. Но впервые за всё время их совместной службы, делал это с раздраженным неудовольствием. Странное дело, к наглому Корнееву, который несколько минут назад проявил ко всем присутствующим в этом кабинете откровенно хамское неуважение, он злости не испытывал. А на своего давнего и одного из самых доверенных подчинённых, смотрел сейчас с антипатией.

Ничего не понимающий майор, под тяжелым взглядом начальника медленно поднялся со стула.

Данков отвернулся от него и подошел к окну. Заложив руки за спину, он проследил за проехавшим по улице трамваем и обернулся.

— А ты знаешь, права эта гэбэшница! — он опять осторожно покрутил шеей, — У меня точно такие же ощущения. Я сегодня себя поймал на мысли, что этот лейтенант, если ему такая нужда вдруг приспичит, то обведёт он нас с тобой вокруг фонарного столба! Тебя-то уж точно, возьмёт за нос и обведёт! — насмешливо ухмыльнулся Данков своему обиженно засопевшему «гестаповцу».

— Не обведёт! — упрямо нахмурился майор, — А баба эта, не такая уж она и ушлая, если не смогла расколоть этого сопляка! Перехвалил её соседский Мартынов, товарищ генерал!

В ИВС меня привезли после обеда. Когда продольный уже собирал от кормушек посуду. Тем и отличается ИВС от СИЗО, что в нём отсутствуют штатные баландёры из числа спецконтингента. «Хозбанды» в ИВС нет по определению. Жрачку здесь должны разносить сами продольные. Но вопреки инструкции дежурная смена припахивает сидельцев. Чаще всего из числа женщин. Они потом и собранную посуду моют. А еще, вместо нормальных унитазов, в камерах тут стоят параши в виде сорокалитровых оцинкованных баков с крышками. В таких домохозяйки постельное бельё раньше кипятили. На «дальняк», то есть по-большому, жуликов утром и вечером выводят в расположенный в конце продола сортир. Туда же они и парашу из «хаты» выносят выливать. И потом до половины наполняют её водой из-под крана, дабы уменьшить концентрацию мочи. Если этого не сделать, то уже часа через три-четыре, от рези в глазах и жуткого запаха можно будет вешаться. Моча не дерьмо, она имеет свойство настаиваться до состояния гептила.

Кроме того, ИВС от тюрьмы отличается тем, что его личный состав носит милицейскую форму, а не зелёную, как тюремщики. И подчиняются они не начальнику УИН, а городскому УВД.

Когда меня принимали я стоял у помещения дежурной части ИВС. Вместе со мной там были еще трое вновь привезённых постояльцев из разных райотделов. Помдежа, который распределял жуликов по камерам, я либо не знал, либо просто не помнил.

Улучив момент, когда он сфокусировал взгляд на мне, я двумя пальцами правой руки побарабанил себя по левому плечу. Давая понять служивому, что я и сам хожу под погонами. Этот условный знак знают все менты и тюремщики. Свято надеясь, что им самим он никогда не пригодится.

То, что старшина с повязкой «ПДИВС» на мой жест не отреагировал, меня не насторожило. Так всё и должно было быть. Главное, я точно видел, что он это увидел.

Волноваться я начал, когда передо мной открыли железную дверь в камеру. Она не была «красной» или одиночкой. Там находились не менты и уж, тем более, не совпартслужащие. «Хата» была черной и в ней сидели урки.

Глава 13

Переступать порог железной двери с «волчком» и нарисованным через трафарет номером «девятнадцать» очень не хотелось. Удивительное дело, но не хотелось мне этого делать не только потому, что страшно. До блевотины было противно дышать миазмами и затхлым воздухом треклятой камеры. Оно и в продоле устоявшееся амбре не радовало ароматом фиалок. Однако, из-за ограниченной цепью щели дверного проёма дохнуло так, что в то же мгновенье захотелось поблагодарить сержанта-надзирателя за проявленное гостеприимство и уйти куда-нибудь отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше от этой тусклой пещеры, в которой содержится десяток немытых мужиков. Главным развлечением которых преимущественно являются дешевое курево и чифирь. Слишком уж хорошо я знал, что и то, и другое всегда сопровождается интенсивным задымлением тесного помещения. Причем, почти непрерывного задымления. В зависимости от количества бродяг, единовременно проживающих в «хате». И самое печальное заключается в том, что подъём «блатной каши», как и говнокурение, моветоном здесь не считается и охраной практически не пресекается. А мне, как человеку разумному и научившемуся ценить своё здоровье еще в зрелые годы прошлой жизни, это всё совсем не в радость. Короче, за дверью ожидала меня жопа жопная и глубже лезть в неё мне совершенно не хотелось.

Опять же, я догадывался, для чего меня сюда засунули и потому особого оптимизма не испытывал. И радужных иллюзий насчет своего бытия в ближайшие трое суток я не питал. Вероятность того, что удавят ночью, была невелика, но и она мною не исключалась. Произойти могло всё, что угодно, а кого и как потом за это накажут, мне и сейчас было всё равно.

За спиной еще не затих лязг запоров, а я уже разглядел «хату» и её постояльцев. К счастью, на пять двух-ярусных шконок в наличии здесь обретались всего шестеро жуликов. Приглядываться более внимательно к сидельцам в первую же минуту своего заселения было бы неправильно. Это не то, что сочлось бы грубейшим нарушением здешнего этикета, но запросто могло бы спровоцировать честных арестантов на высказывание мне надуманных претензий. Которые в свою очередь имели все шансы перерасти уже в полномасштабный конфликт. Народ здешний перманентно нервный и еще ему невообразимо скучно в этом мизерном и в самом буквальном смысле, замкнутом пространстве. Только этих двух обстоятельств им вполне хватит, чтобы не удержаться от соблазна излить всё своё накопившееся раздражение на зашедшего новичка. В данном конкретном случае, на меня. Сразу отомстив мне за все свои жизненные неудачи. В том числе и за данную сидку в этом каземате. Поэтому изучением коллег-невольников и вычислением своих залегендированных оппонентов я решил заняться чуть позже. Если к тому времени они не проявятся сами.

— Здоровья и блага всем! Меня Сергеем зовут! — стараясь говорить без малейших эмоциональных расцветок, равнодушно поприветствовал я сокамерников.

Под молчаливыми взглядами шести пар глаз пройдя к столу, я сел на вмурованную в пол лавку. Про никак не проходящую брезгливость я постарался забыть, когда еще стоял у двери.

— И кто ты таков будешь? — скрипучим голосом обратился ко мне сильно поюзанный жизнью гражданин, сидевший на нижней шконке. — За что страдать сюда заехал? Натворил-то чего? Да ты не держи в себе, расскажи о себе обществу! — повёл он головой по стенам в серой «шубе», окрашенной масляной краской.

Мужик, лет пятидесяти, ничуть не стесняясь, видимо на правах старожила, внимательно рассматривал мою персону. Он сидел через стол и через вторую лавку, как раз напротив меня. Жилистый, с глазами-шилами и, как я успел заметить, с крупными желтыми зубами. Один раз увидев которые, хотелось называть их лошадиными. И с незатейливо расписанными кистями рук. Тоже крупными и с черной каймой под ногтями. Но явно не натруженными созидательной работой. Судя по неряшливо выполненным татуировкам, набивали их ему многие десятилетия тому назад. Скорее всего, еще на малолетке. Кривыми руками таких же ублюдков, как и сам он.

— Человек я! — безразлично глядя мужику в глаза, без торопливости ответил я, ожидая дальнейших и, надо думать, неудобных вопросов. — Сюда попал по недоразумению, как и все. Думаю, что отпустят меня завтра. А как к тебе обращаться?

— Ну-ну! — неопределённо и даже задумчиво отреагировал мосластый, не пожелав представиться сразу.

Он встал и прошел в правый угол камеры, где снял крышку с питьевого бака, и зачерпнул кружкой воды. — Человек, говоришь? — вытерев губы тыльной стороной ладони, он поставил перевёрнутую кружку на крышку бака. — Ну, если человек, то милости просим, располагайся тогда! — насмешливо ощерился он своими лошадиными зубами. — А меня Васильичем кличут, так и ты называй! — снизошел он.

— Но ты только расскажи за себя, чем ты на воле занимался? — продолжил настаивать жулик, без всякого сомнения, представлявший в этих стенах черную масть и считавшийся в камере старшим, — Уж ты извини, мил человек, но обществу полагается узнать сначала, с кем за одним «сплавом» пайку хавать придётся. Или тебе есть, что скрывать? — по-прежнему сардонически прищурился на меня урка.

Утаивать свою принадлежность к милицейской службе было сейчас категорически нельзя. Точно так же, как было бы неуместным оправдываться за свою ментовскую сущность. Это означало самому себя сразу же поставить на ступень ниже присутствующих здесь жуликов. А им только этого дай, они того и ждут.

— В милиции я работаю! — всё тем же равнодушным голосом, как о чем-то самим собой разумеющемся, презентовал я сокамерникам себя, — Следователем служу, — уточнив, коротко ответил я. Умышленно не вдаваясь в подробности и указывая свою службу не в прошедшем, а всё еще в настоящем времени.

Выговаривая последнюю фразу, я слегка развернулся вбок и теперь мог контролировать всех присутствующих. Как дрессировщик отслеживает опасных хищников в цирковой загородке, стараясь не поворачиваться к ним спиной. Дабы не провоцировать их коварные звериные рефлексы. Но я так поступил не только из опасений, что кто-то из оставшихся за спиной, окажется неадекватным. Главным для меня сейчас было по возможности промониторить реакцию сокамерников на свои слова.

Из них неправильно удивился только один. Но не мосластый, а тот, который по-турецки поджав ноги, сидел почти за моей спиной. Он возмущенно матернулся и закрутил головой, будто бы ища сочувствия от соседей или же ожидая от них понимания. Но остальные жулики, если и проявили интерес ко мне, то за рамки умеренного удивления и приличий не вышли

По тому, как прочие сидельцы переглянулись друг с другом, я сделал некоторые свои выводы. Не факт, что безошибочные, но всё же.

— Вон оно как! — крякнул желтозубый Васильич и мне показалось, что сделал он это не без разочарования. — Это как же так? Вашего брата обычно к порядочным людям не садят⁈ — не удержался всё же он от завуалированного оскорбления. — Для вас по ту сторону продола и ближе к вахте своя «красная» хата есть.

Народ жадно слушал наш диалог и встревать в него не торопился. Ибо все знают, что совершить ошибку в «хате» легко, а вот исправить её почти невозможно. И нести её придётся через всю свою босяцкую жизнь. Другое дело, если укажут старшие. Кого и как рвать. Или не рвать.

— Так среди нашего брата тоже паскуды встречаются! — не счел я возможным оставлять выпад мосластого жулика без ответной колкости, — Ты же сам понимаешь, что меня сюда закрыли, чтобы ссученных бродяг на меня натравить! Вот мы все и посмотрим, кто тут люди порядочные, а кто на продажных ментов работает! И я очень надеюсь, что таких дырявых сук в этой «хате» нет! — упёрся я тяжелым взглядом в глаза-буравчики того, которого я как раз такой сукой и считал.

И опыт, и чуйка, и ситуация давали понимание, что Васильича подвели именно под меня. Приходилось идти по краю, но ситуация сложилась таковой, что отмалчиваться было бы себе дороже. Да и терять мне нечего, потому, как было понятно, что мосластый старшой в курсе моей принадлежности к МВД. С учетом того, что привезли меня совсем недавно, такое его знание наталкивало на определённые мысли. Никакой «сарафан» еще сработать не успел. Да и какой тут «сарафан», если я не с этапа? Да и вообще, ни разу не из криминальной среды!

Для чего меня засунули в этот вонючий клоповник, заселённый не б/с, то есть бывшими сотрудниками, а уголовниками, я даже не догадывался. Я знал. И знал абсолютно точно. Так же я хорошо понимал, что без милицейской помощи прокурорские товарищи даже самую простейшую внутрикамерную разработку осуществить не в состоянии. Для этого у них элементарно нет ни ресурсной возможности, ни оперативной квалификации. Но сейчас меня волновало только одно. По какой схеме со мной будут работать. Разводить или ломать? В первом случае требовалось время, которого у засадивших меня сюда упырей было не шибко много. А вторым пунктом было то, что им никак не обойтись без грубой физической силы ссученных уголовников. Ну и само собой, без полной лояльности охраны.

Я, как мог, подогревал свою уверенность в том, что больше семидесяти двух часов меня в этом чулане не продержат. Во-первых, всё то, что мне пока вменяют, никак не тянет на реальный срок. Значит, в суд они меня направлять не собираются. Даже, как оказалось, при заангажированной до беспредела прокуратуре. А во-вторых, я успел сунуть Дергачеву бумажный комок с запиской для Паны. В том, что она не только задействует все свои личные рычаги, но и известит о случившемся Эльвиру, я ничуть не сомневаюсь. Лишь бы подполковник не забздел помочь своему до края борзому лейтенанту.

Со шконки слез парень, громко проявивший своё недовольство тем, что я мент. Был он моего возраста или чуть старше. Пройдя к такому же баку, но в противоположном углу камеры и стоявшем не на каменном приступке, как питьевой, а на полу, он открыл крышку. Из угла уже через секунду-другую резко пахнуло к «сплаву» смрадом застоявшейся мочи. Излившись в бачок, жулик накрыл его. Спросив разрешения у мосластого, он сел напротив него, ко мне спиной.

— Нет, Васильич, я точно тебе говорю, не опознает меня терпила! — продолжил он, как я понял, начатый еще до моего водворения разговор, — Не было меня там, бля буду! — небрежно и даже как-то машинально перекрестился он.

— Ну, коли не опознает, то и радуйся тогда! — добродушно ответил ему лошадинозубый Васильич, — Считай, что свезло тебе. Тогда сразу после очняка следак тебя нагонит на волю! Переведёт под подписку и гуляй босота! — хмыкнул он заваливаясь на шконарь, головой на сложенное поверх подушки шматьё.

Слава богу, значит, со мной решили работать по самой лайтовой версии. Потому и профессией моей ссученные жулики меня не попрекают в своём приличном камерном обществе.

Впрочем, ничто им, то бишь, засунувшим меня в каталажку товарищам, не мешает обострить ситуацию. Причем, в любой момент. Стало быть, по возможности нужно как-то подыграть ребятам и отвлечь их. Потратив какую-то часть их времени из начавшихся уже истекать трёх суток. Пусть порадуются, что объегорили молодого и наивного следака. Но спать все эти ночи всё равно буду вполглаза. Хрен их тут знает! И, что на уме у них, тоже никому неизвестно.

Остальные четверо сидельцев постепенно расположились за столом и назвались без кликух, по именам. У каждого из них я заметил на руках художественные отметины, которые свидетельствовали о том, что соседи мои люди сплошь заслуженные. Что по ленинским местам они хаживали. И некоторые не по одному разу. Все они были старше меня.

— Чифирнём? — заискивающе, с вопросом-просьбой обратился косоглазый Витёк к Васильичу, — Чтобы до отбоя еще разок успеть?

Если бы у Витька был свой чай, то он спрашивать разрешения ни у кого не стал бы. Предложить мог, а спрашивать нужды бы не было. А поскольку ни у кого другого он не поинтересовался на этот счет, то, значит, только у желтозубого есть запас заварки. Это я тоже отметил в своем мозгу. ИВС не тюрьма, с колобухами тут сложнее, да и мало, кто из близких уже успел сориентироваться и заслать сюда передачу. Но у желтозубого почему-то при себе чай уже есть. Н-да…

— Тогда крути дрова! — не стал возражать держатель стратегического запаса арестантского допинга, — И простынь тогда твоя!

У меня упали в никуда остатки и без того убитого настроения. В ближайшие полчаса, пока не проветрится, предстояло вытерпеть тяжкий и вероломный удар канцерогенными токсинами по моим несчастным лёгким.

— Погоди, Васильич! — подал я голос, — Давай, я дровами займусь?

Мужик обернулся и удивлённо воззрился на меня. Видимо, никак не ожидал, что я проявлю инициативу в решении такого насущного и специфического вопроса.

— Валяй! — отмерев, не стал он противиться, копошась в своём сидоре и доставая из него початую пачку байхового. — Только, смотри, чтобы хватило на полный сиротский кругаль!

Я поднялся с лавки и, перешагнув через нее, пошел к полке, на которой располагался «колхоз».

Там я взял алюминиевую казённую шлёмку, каким-то образом утаённую от сдачи вместе со всей грязной посудой после хавки. Она оказалась чистой, но с несколькими кусками серого хлеба. Выложив хлеб на застеленную газетой полку, я осмотрелся. И двинулся к каменному приступку, на котором стоял бачок с водой. Зажав миску в руках поудобней и покрепче, я начал шоркать её кромкой по камню. Полы, и особенно у входа в камеру, были гораздо удобнее для заточки отвальцовки миски. Но проявив опаску, что жулики могут посчитать такие мои действия неуместными, рисковать я не стал. Тот же Витёк запросто может возмутиться, что чистую посуду я запарафинил об пол, по которому все ходят от параши.

Намудохавшись до мокрой спины, я всё же заточил кромку шлёмки до необходимой остроты. Завернув матрац на нижней шконке, я приступил к заготовке экологически чистых дров. Начал со стороны стены. Откалывая щепу нужного размера от прикрученных к металлическому каркасу нар досок. Дыму от них будет не меньше, чем от туго закрученных в полиэтилен тряпок, но моим лёгким он обойдётся гораздо дешевле. Горящие тряпки и полиэтилен, это настолько грустно, что прежний мой опыт из девяностых, своей печалью помнится мне до сих пор.

— Бывал у хозяина? — перехватил я недоумённый взгляд желтозубого.

В ответ я неопределённо пожал плечами. Никто не имеет права, сидя на соседних нарах, лезть в душу другого арестанта и настаивать на каких-либо ответах, пока тот не упорол косяк.

— Диван, давай к «роботу»! — теперь уже распорядился косоглазый Витёк, принявший из моих рук пучок разноразмерной щепы. — Должно хватить! — жизнерадостно подмигнул он мне, очевидно в предвкушении вожделенного чифира, забыв на время, что я ненавистный мент.

Диваном оказался тот самый парень, который квартировал на втором этаже над многоопытным Васильичем. Он кинул осторожный взгляд на желтозубого и, не встретив возражений, подойдя к глазку, встал на стрёме, заодно заслонив обзор вертухаю.

Витёк и мосластый Васильич доверять ответственный процесс подъёма чифиря никому не стали и отошли в угол к «колхозу». Там они начали колдовать над приготовлением «блатной каши».

Воспользовавшись тем, что рядом нет ни желтозубого, ни косоглазого и недоброго Витька, я негромко обратился с вопросом к сидящему по соседству бродяге назвавшемуся Саньком, хотя выглядел он вдвое старше меня. Он с живым интересом наблюдал за приготовлением чифиря и попервости меня не расслышал.

— Я говорю, давно вы вшестером отдыхаете в этом номере? — мне пришлось продублировать ему своё любопытство дважды.

— Не, нас тут раньше полный комплект был! — сообщил он, — Десять рыл. Все шконари были заняты. Но сегодня после утренней баланды семерых перекинули в другие «хаты». — Санёк умолк и вытянув шею снова начал нетерпеливо выглядывать, как идёт приготовление допинга.

— А кого завели? — задал я свой главный вопрос, без удовольствия вдыхая дым от крашенных масляной краской деревяшек, — Ты же говорил, семерых вывели, а вас тут вроде бы шестеро было, когда я заехал? — не повышая голоса, продолжил я любопытствовать.

— Ну так Васильича и завели! — недовольно отмахнулся Санёк, которого я отвлёк от созерцания важного для него действа, — И Витька с Диваном вместе с ним.

Ну вот и славно! Остаётся ждать, когда начнётся главная часть спектакля. А, может и хорошо, что они деревяшки подпалили. Парашей, хоть я уже и принюхался, вонять стало меньше!

Глава 14

Как и положено по тюремным стандартам, в этом ИВС тоже присутствовала вентиляция. Как приточная, так и вытяжная. Её короба были размещены под потолком продола. Охрана, чтобы не дышать вонью камер, использовала только режим притока воздуха извне. Создавая тем самым избыточное давление в продоле. Благодаря этому обстоятельству, наполнивший камеру дым достаточно проворно уходил на волю через окно.

Бережно держа накрытый фольгой от упаковки чая кругаль через газету, Васильич прошествовал к столу. Участвовавший в процессе приготовления чифиря Витёк, нетерпеливо уселся ближе к парящей кружке по другую сторону. А неторопливый старшой снова полез в свой сидор. Достав из него газетный комок, он разместил его на сплаве рядом с исходящей ароматом «блатной кашей».

— Ну, что, цветной, угостишься с нами? — с откровенной насмешкой посмотрел он на меня, — Чифирнёшь или стрёмно тебе с каторжанами босяцкого чаю выпить?

— Ты чего, Васильич⁈ — отвлекся от своего нетерпения косоглазый, — Неправильно это! Не по понятиям с ментом чифирить!

— Нишкни! — не оборачиваясь на ревностного охранителя воровской этики, оборвал его авторитет, — То, что он мент, то ништо, среди них тоже люди встречаются!

— Ну так чего, служивый, составишь компанию честным арестантам? — продолжил гостеприимно насмешничать жулик.

— Благодарю душевно за приглашение! — не стал я изображать из себя аристократа на помойке, — Отказываться от людского угощения не буду! — и придвинулся ближе к банкующему чифиристу.

Ни малейшего дискомфорта от приглашения Васильича я не испытывал. Впереди была тревожная ночь и взбодриться перед ней будет никак не лишним. А еще мне просто хотелось сменить эмоциональный фон своего сознания. Пусть даже и таким чуждым для милицейского комсомольца методом, как распитие чифира в обществе жуликов. Ибо не по своей воле я оказался в их компании и в этих стенах.

Развернув, размером с кулак, газетный свёрток, старый жулик Васильич взял из него конфету «подушечка». И, откусив от неё краешек, осторожно отхлебнул черного, как дёготь, напитка из объёмистого кругаля.

Звучно, с нескрываемым удовольствием и со змеиным шипеньем выпустив из себя горячий выдох, он протянул посудину мне. Сидел я от него по левую руку и вроде бы само по себе так получалось, что чайный допинг пошел по кругу. Но даже мне было понятно, что статус-кво был нарушен. Однако переглянулись от такого несоответствия только трое сокамерников. Как бы незаметно и только те, что были старожилами камеры.

Но всё же кругаль с чифирём мне был передан не совсем правильно. То есть не так, чтобы его было удобно принять, потому как он шибко горячий. Дабы не прослыть неблагодарным к сокамерному обществу, проявившиму беспрецедентное уважение к классовому недругув моём лице, медлить не следовало. Пришлось еще раз сознательно проколоться. Сжав руку в кулак и оттопырив мизинец и большой палец, я принял на них горячую кружку с черным варевом. Зажав между ними край донышка и окаёмку посуды. Приём в среде чифиристов незамысловатый, но вполне себе действенный. Оно, конечно, пальцам всё равно горячо, но терпимо. Разумеется, если держать правильно.

Краем глаза я перехватил прищурено-удивлённый взгляд Васильича и не только его.

С давно забытыми ощущениями отхлебнул горячей и горьковато-терпкой жидкости, я отгрыз от «дунькиной радости» треть подушечки и зажмурился. Не сказать, что по-гурмански и от непреодолимого удовольствия, но таки от удовлетворения. Накопившееся за сегодня нервное состояние надо было чем-то уравновесить. И так получалось, что за неимением спиртного, и женщин, чифирь был сейчас для меня единственным доступным утешением.

Приход ощутился почти сразу. Наверное, сказалась непривычность к потреблению убойной дозы кофеина, сконцентрированной в одном глотке.

Ограничившись одним глотком из допустимых двух, я передал кругаль следующему и прислушался к своим внутренним ощущениям.

В левой стороне груди застучало намного активнее и бодрости в организме существенно добавилось. Но напряг из души так никуда и не делся. Пока я мониторил своё состояние, опустевшая на треть кружка снова дошла до меня. Откусив от остатков закаменевшей конфеты половину, я уже со степенностью сиженного босяка сделал два неторопливых глотка. Передав кругаль дальше, я с удовлетворением ощутил, что нервяк постепенно отступает, а сердце колотится, будто бы поднялся бегом на десятый этаж.

Третий заход я пропустил и, закинув в рот огрызок «дунькиной радости», просто ненавязчиво рассматривал соседей по узилищу.

Первоначально сложившееся впечатление таковым же и осталось. С учетом полученной инфы об утренней межкамерной миграции сидельцев, выходило так, что под меня подвели Васильича и еще кого-то из двух новосёлов. А, может, и обоих. По тому, какую комбинацию они начнут реализовывать, всё станет понятно.

Завершив чайную процедуру, двое сокамерников пошли погулять. Простора в «хате» не наблюдалось, но десятка нешироких шагов от «решки» до двери для «прогулки» вполне хватало.

— Если завтра после очняка тебя нагонят, «мульку» передашь? — сидящий сбоку Диван обратился к Витьку, — Лишнего в ней ничего не будет, за это отвечаю!

Косоглазый сделал на лице досаду и задумался.

— Сеструхе «малява», — торопливо начал убеждать его Диван, — Чтобы «колобуху» собрала и насчет толкового адвоката начинала шустрить.

— Ладно, передам! — смилостивился косой, — Но только, чтобы потом без претензий, если мусора твою «мульку» при шмоне нароют! Сам понимаешь, глотать и в дымоход её прятать я её не буду!

Проситель рассыпался в благодарностях и даже выразил уверенность, что без материального поощрения Витёк не останется.

Одолжившись у запасливого Васильича шариковой самопиской и половинкой тетрадного листа, Диван отодвинулся на край стола и занялся своим письмом. Двое гуляющих быстрыми шагами продолжали сосредоточенно мерить камеру. Сновали жулики туда-сюда молча. А лица у них были такие, как будто они обдумывают очередной шахматный ход в игре с Каспаровым. Как у утренних алкашей, целеустремлённо и почти бегущих в только им известном направлении.

Ну вот и отлично! В подстёгнутом чифирём разуме наконец-то сложилось понимание. По всему вырисовывался самый щадящий для меня вариант, по которому вражья сторона решила со мной работать по камере. Теперь тут, самое главное, так это удержаться в пропорциях. И не перегнуть палку в своей реакции на их немудрёную домашнюю заготовку. Реализация которой только что началась.

И таки да, мой бонус состоится в том случае, если удастся грамотно и ненавязчиво подыграть «маршрутнику» по имени Васильич. Ну и так же стоящим за ним операм. И само собой, прокурорским. В успехе своей художественной самодеятельности я не сомневался. Всё обязательно получится, потому, как не впервой. И тогда, как минимум, сутки я у них отыграю. А сутки спокойной жизни мента в черной камере, это для меня не просто хорошо, а даже очень отлично!

Я чувствовал кожей, как Васильич ждёт от меня поклёвки, но не торопился. Пусть ребята свой гонорар от оперчасти отрабатывают добросовестно и как положено. В любом случае, не стоит им потакать сходу и сразу. Этот ветеран художественного стука ни разу не лох и неискренность, как пиранья кровь, учует на раз-два. В том, что Васильич не местный, а гастролёр-маршрутник, я практически не сомневался. Слишком уж лакомый клиент я для власть предержащих в нынешних условиях. Нет, не стали бы они рисковать. Даже при всём том, что я не из оперсостава внутренних органов этого города и никого из агентуры, работающей по камере, знать не должен. А еще, судя по тому, как этот заслуженный «шурик» запросто идёт на попрание понятий, можно смело предполагать, что за свою воровскую репутацию в этой провинции он не особо переживает.

— Тебе в красную «хату» выламываться надо, цветной! — вывел меня из раздумий подсадной жулик, — Зря расслабился! Это мы тут с пониманием к тебе отнеслись, а заедет кто другой, так и запросто удавить ночью могут! Или пику в печень сунут! — ненавязчиво взбодрил меня он.

— Я на вахте дежурному сообщил, что я мент, но сам видишь, меня к вам кинули, — вздохнув, ответил я Васильичу, — Ты же понимаешь, что это не просто так! Ну икакой тогда толк кипеш понимать⁈ — нерадостно махнул я рукой.

— Дурак ты! — в сердцах воскликнул урка, — Я не про тебя, я про близких твоих! Пусть они на воле шумят, что тебя вместе с уголовной братвой в одной камере содержат! Если волна пойдёт, тебя к своим в красную «хату» перекинут.

Я исправно кивая головой, продолжал тупить, изо всех сил не понимая, куда клонит мой «благодетель».

— Экий ты тугой! — начал терять терпение Васильич, — Витька завтра точно нагонят на волю, если он не врёт насчет терпилы! Проси его, в ногах валяйся, но уговори «маляву» передать кому-то из своих, кому доверяешь! Пусть ставят на уши прокуратуру и шишек милицейских! Тебя же с нами протии всех законов держат!

Ай, какой добрый уголовник! Ему бы, с его-то заботой и добротой к милицейским сидельцам, замполитом к нам в Октябрьский РОВД!

Я чуток повернулся в сторону и вопросительно посмотрел на косоглазого Витька, как бы рассуждая, как ловчее броситься ему в ноги с просьбой нижайшей. И тот приготовился к тяжелому торгу, беспокойно моргая в мою сторону.

— Нечем платить мне ему, — снова обернулся я к ветерану-сексоту, — И сестры у меня нет, сирота я!

— И, правда, дурак! — в сердцах сплюнул Васильич, чего по всем внутрикамерным канонам делать был не должен, — Ты же мент, ну чего ты, как малолеток, сопли жуёшь⁈ Или жить тебе надоело?

— Да ладно, что я, совсем что ли без понимания? — вдруг подал сбоку голос косоглазый Витя, — Хрен с тобой, краснопёрый, пиши свою «мульку», так и быть, передам, кому скажешь! — с таким видом, что попирает ради меня священный кодекс молодого фармазона, расстроился мой потенциальный косоглазый почтальон.

Настала минута, когда я был должен зримо обнадёжиться и оттого облегченно возрадоваться. Что я и сделал, стараясь не шибко переборщить с выражением постигших меня положительных эмоций. Потом я попросил у Васильича вторую половинку листка из растерзанной тетрадки. И получив его, принялся нетерпеливо ожидать, когда освободится авторучка.

Диван долго себя ждать не заставил и передал мне изгрызенную с непишущего конца дешевую самописку.

Я задумался, размышляя, кого из самых родных мне и самых близких скормить партийно-прокурорским товарищам. И никого не нашел лучше, как городского прокурора старшего советника юстиции Красавина. Так-то можно было под прокурорско-партийный топор подсунуть голову начальника горУВД Дубянского. Но Родион Сергеевич какой-никакой, а всё же бывший опер. И потому сообразит быстрее прокурорского Красавина, что его кто-то нахально играет. А мне это ни к чему. Мне, чем дольше бычку, отданному на ритуальное заклание, будут тянуть жилы, тем лучше. Глядишь, к тому времени, как с этой туфтой разберутся, в Москве уже и отреагируют относительно моей персоны.

Исходя из вышеизложенных размышлений, я и набросал послание товарищу Красавину. Изложив своё затруднительное положение вроде бы иносказательно, но сведущим товарищам во вполне понятном формате. Присовокупив в оконцовке, что в случае неоказании мне немедленной помощи и освобождения, я намерен сдать советника юстиции со всеми его политическими интригами и амбициозными потрохами.

— Вы лучше сразу отдайте ему свои «мульки»! — ненавязчиво посоветовал нам с Диваном Васильич, — Следак его в любой момент утром выдернуть может, а при вертухаях «маляву» уже не передашь! — резонно обосновал он свою рекомендацию.

Диван совет принял и взялся скручивать своё послание в тугую трубочку. После чего, при помощи того же Васильича ловко запаял её в лоскут полиэтилена. Теперь эту депешу можно было нести адресату на волю хоть во рту, хоть в жопе.

А я снова проявил норов и сказал, что отдам свою «мульку» утром после завтрака.

— Никто ему терпилу на очняк до утреннего рубона не приведёт! — уверенно и тоном, не терпящим возражений, заявил я воровскому наставнику, — Я сам следователь и порядки эти знаю! — пресёк я дальнейшие разговоры на эту тему.

Отдай я сейчас свою писульку этим бойцам невидимого фронта и в течение часа она покинет эти стены. В любом случае, во время раздачи ужина текст уйдёт в оперчасть. Это означает, что уже сегодняшним вечером товарища Красавина начнут выворачивать мехом вовнутрь. И через три-четыре часа областной прокурор и иже с ним поймут, что вместо курицы несушки лейтенант Корнеев подсунул им дохлую кошку. А мне этого не надо. Мне надо тянуть время. И, чем дольше, тем для моего здоровья лучше.

— Ну, как знаешь! — с плохо скрываемым неудовольствием проворчал Штирлиц-Васильич, — Ты только смотри, сам себя не перехитри! И «маляву» спрячь подальше! На вечерней проверке обычно шмон не проводят, но хер их знает!

Я кивнул и, вдохнув побольше воздуха, пошел к параше.

Ужин и вечерняя проверка прошли в спокойной обстановке. Перловая каша не уступала армейской, а чай был даже сладкий. Правда, не сильно. Перед тем, как идти на оправку, я постарался быть ближе к бачку с питьевой водой. И как только раздался лязг дверных замков, я ухватился за одну из скоб бака.

— Ты откуда такой прошаренный? — скривил в гримасе свою рожу камерный старшой, доставая из своего сидора газету, — Может, ты по малолетству годишку-другую оттянул? — уставился он на меня своими колючими буркалами.

— Не был я на малолетке! — покачал я головой, — И на взросляке не был, — Я сам по себе умный!

К другой ручке бачка присоседился Витёк, а парашу пришлось нести Дивану и худому босяку из старожилов.

Всё время похода на дальняк я думал о двух вещах. Передал ли Дергачев мое послание Пане и делают ли сейчас шмон в нашей «хате». Вроде бы не должны. Насколько мне помнится, если обыск не сверхплановый, то его чаще всего проводят утром. В СИЗО его делают во время утренней прогулки жуликов в дворике. А в ИВС квартирантов просто выгоняют из «хаты» в продол и там выстраивают в шеренгу. Нет, не должны шмонать сейчас «хату»! Тем более, что Васильич и Витёк видели, что «мульку» я сунул в карман, а потом уже нигде не шарился, чтобы её спрятать.

Опасался я за другое. На всякий нехороший случай я сотворил себе оружие. До ужаса примитивное, но хоть какое-то. А за неимением барыни, в этих условиях сойдёт и прачка. Как бы там ни было, но даже при всех расчетах, что до обеда меня трогать никто не будет, мне следует быть готовым ко всему.

Чифирнуть еще разок у сокамерников не получилось. Постоянно и с рваными периодами к глазку со стороны продола подходил вертухай и заглядывал в глазок. Больше всех по этому поводу выражал своё неудовольствие косоглазый.

Проверка камеры прошла штатно. Вертухай зачитал пофамильно свой кондуит прицепленный поверх фанерки и каждый из сидельцев, в том числе и я, голосом подтвердили своё наличие.

Какое-то время после отбоя я сёк поляну. В тусклом свете ночника, вмурованного за металлической сеткой в стену, я через прикрытые веки следил посматривал на сокамерников. Однако нервное напряжение, которым был полон этот день и усталость, взяли своё. Проспал я, как младенец до самого подъёма. Нас сводили на утреннюю оправку, где все заодно и умылись.

Зарубав пахнущую комбижиром кашу из сечки и запив её прохладным чаем, я наткнулся на две пары глаз. Исподволь, но нетерпеливо и синхронно поглядывавших на меня.

Это как же их надрочили на получение у меня «мульки», если они наплевали на конспирацию и приличия! Драконить агентуру я не стал и изображая колеблющегося профессора Плейшнера, отдал косому Виктору скрученную «маляву».

— Иди сюда! — поманил я к окну косоглазого почтальона-общественника, — Городскую прокуратуру на Степана Разина знаешь? — спросил я передаста.

— Ну! — насторожился Витёк, — Знаю, только на хера мне она? — переглянулся он с греющим уши Васильичем.

— Туда доставишь! — кивнул я на свою депешу, которую он еще не успел спрятать и держал в руках. — На второй этаж поднимешься и прямиком в приёмную прокурора! Скажешь секретарше, чтобы сообщила шефу, что ты ему письмо от Корнеева принёс. Да, и «мульку» ей ты не отдавай, скажи, что велено передать в руки! Лично самому!

— Ты чё⁈ — воскликнул Витёк, но при этом он опять зыркнул на своего старшего. — Кто меня к прокурору пустит⁈

Но заметив какой-то знак Васильича, быстро успокоился. Очевидно, вспомнив, что послание дальше курирующего опера никуда не пойдёт.

— Запомни и не перепутай — старший советник юстиции Валерий Ефимович Красавин, — в третий уже раз повторил я косоглазому вестнику данные подставленного бедолаги.

— И скажи ему, что я просил четвертак тебе передать! В «мульке» я это дело указал, так, что требуй уверенно! Всё запомнил?

Витёк также, шепотом, заверил меня, что запомнил всё и уже в который раз бросил короткий взгляд в сторону двери. По какой-то случайности, в той же стороне сидел за столом Васильич.

К следаку Витька выдернули, когда было уже далеко за девять часов.

Теперь мне оставалось только одно. Ждать.

Глава 15

Как и следовало ожидать, косоглазый от следака обратно в камеру так и не вернулся. Его консультант Васильич своего прежнего ненавязчивого интереса ко мне уже не проявлял. Но к заготовке «дров» для приготовления «блатной каши» привлечь не постеснялся. Видать и ему, человеку, проводящему большую часть в таких вот «командировках», глотать едкий дым от горящих тряпок и полиэтилена тоже не в масть.

Наши интересы с глав-барабанщиком «хаты» в этом вопросе совпадали. Дышать канцерогенами я тоже не хотел. И в то же время, отказываться от грева с его стороны я так же не собирался. Чифир, если он в меру и не каждый божий день, то почему бы и нет?

Подбодрившись в кругу порядочных каторжан босяцким допингом, я только и делал, что непрерывно морщил свой ум. И, чем ближе к обеду, тем интенсивнее его морщил.

Часам к двум-трём пополудни должно со мной всё решиться. Либо Эльвира и Пана меня отсюда вытащат, либо те, кто меня сюда упаковал, создадут мне духоту. Интенсивную и беспредельную. Ровно потому, что времени у них играться со мной в цивилизованные бирюльки уже не осталось. По моему мнению, они и вчера уже опаздывали.

Думаю, что не ошибусь, если предположу, что прямо сейчас, охочие до специфических знаний ребята, заняты игрой «Что, где и когда?». Они без малейшего сострадания в эту минуту тиранят товарища Красавина. Безжалостно тычут моё подмётное письмо в его покрасневший от недоумения и страха нос. С примитивно завуалированными в нём требованиями вытащить меня с кичи. С содержащимися в нём элементами лёгкого, хотя и вполне себе откровенного шантажа. И с красочной иллюстрацией в самом его завершении. В виде настоятельной просьбы выдать подателю «малявы» четвертного билета. И не свойственной мне, нечитаемой подписи.

О том, что мои высокопоставленные оппоненты рискнут поиграться в оперативную комбинацию и запустят в прокурорский кабинет косого Витька с моей запиской, я не допускал даже и мысли. Слишком сложное, хлопотное и абсолютно непредсказуемое это предприятие. Даже с учетом того, что зоркий сокол Витя, безусловно, состоит на связи у оперов. Наверняка и дело на него агентурное есть, и непременно рабочий псевдоним имеется. Но в свою очередь, и товарищ Красавин тоже не лыком шит. Он далеко не уголовная шушера и даже не будучи опером, всё равно фишку сечет. Дебилы, совсем ничего не понимающие в игрищах подобного рода, прокурорами города не становятся. Неподготовленную и не обставленную нужными декорациями провокацию почти всегда видно. А этакие товарищи, как старший советник юстиции Красавин, не только способны просчитать такого вот Витька своим изощрённым разумом. Им вполне по силам учуять в нём подставу даже седалищным нервом. Об этом не хуже меня знает его непосредственный начальник — товарищ областной прокурор. И сопровождающие его в этой афёре лица из нашего доблестного УВД.

Если горпрокурор запросто может что-то заподозрить, то он так же запросто может наделать бед. Например, лишить поборников соцзаконности добытых ими у меня улик. Возьмёт и спалит Красавин мою «мульку» в своей пепельнице. Или, на худой конец, сожрёт её, как сделал бы советский разведчик перед посещением несоветского гестапо. И тогда загонная охота на нужного им «языка» застопорится надолго. Потому что слово Красавина будет против моего слова и не более того. В то время, как высочайшее партийное седалище из обкома непрерывно требует ключевой информации. И, что характерно, еще со вчерашнего дня требует её незамедлительно.

Надо думать, что пока еще они товарищу Красавину не верят. Ни единому его слову. Не верят злобно и агрессивно. То есть, всячески на него наезжают, выкручивают яйца и стращают всем, что только приходит в их изощрённые умы. Но часа через два или три, они более или менее, но разберутся. В том, что городской прокурор, пусть и мерзавец, замазанный в афёрах на «ликёрке», но к интригам малолетнего и неискреннего подонка Серёжи Корнеева он касательства не имеет.

А поняв эту непреложную истину, проводящие неформальное дознание товарищи резко озлобятся. И уже не на Красавини, и не на кого-то виртуально-безотносительного персонажа, а конкретно на меня горемычного. И гневу их не будет ни предела, ни края. Потому что в условиях цейтнота и на целые сутки я пустил их по ложному следу за механическим зайцем. Как самых распоследних лохов.

Еще стоит учесть, что засадившие меня в эту тюряжку товарищи, облажались не где-то за кулисами, а будучи под пристальным контролем обкома. А это означает, что анус им будут рвать на очень мелкие лоскуты. И, скорее всего, без наркоза. Вроде бы и греет душу это обстоятельство, но на душе от этой сомнительной радости тревожно. Поскольку имеет место понимание того, что моё пребывание в ИВС вскорости может стать максимально для меня некомфортным. И да, что-то запаздывает Эльвира Юрьевна! Или же дело в том, что Василий Петрович Дергачев решил, что с него хватит? И выбросил мою записку в ближайшую от УВД урну?

Но с другой стороны, что ни говори, а почти сутки я у системы выиграл. И совсем не факт, что, если бы не моя авантюра, то судьба обошлась бы со мной так же милостиво, как вчера и сегодня. Впрочем, сегодня еще прожить нужно.

Из камеры меня выдернули перед самым обедом. Это означало, что у тех, кто взял меня в плен, терпелка совсем закончилась. Оно, конечно, ничего хорошего в этом нет, но зато и разговор с той стороны может получиться более содержательным, и откровенным.

В камеру для допросов меня не повели. Либо она была занята, либо меня признали в этих стенах эксклюзивным узником. Интерьер кабинета, в который меня доставили, своим аскетическим интерьером больше всего подходил для здешнего опера. Распахнутая дверь не позволила мне прочитать табличку.

В кабинете находились двое. Пожилой милицейский с погонами капитана и один из тех советников юстиции, которых я недавно, и впервые увидел в кабинете начальника областного УВД. Упитанный мужик с парой больших звёзд в каждой петлице был сердит. И он озлобился еще больше. Когда поднял глаза от лежавших на столе бумаг. И увидел меня, стоявшего перед ним с видом нерадивого, и равнодушного второгодника из восьмого «Г».

В этот момент милицейский капитан, очевидно, хозяин кабинета, поставил перед советником юстиции гранёный стакан с чаем. В купейном подстаканнике. А потом и казённую тарелку с несколькими кусками сахара.

— Здравствуй, Корнеев! — продолжая являть суровость, неохотно поздоровался со мной представитель надзирающего органа, — Как ты тут? Обживаешься?

Он не счел нужным даже ухмыльнуться и по-прежнему смотрел на меня, как на прижитого на стороне его любимой женой пащенка.

Ответно проявив вежливость коротким приветствием, отвечать на недружественный вопрос я не стал. Просто с удовольствием смотрел мимо прокурорского товарища. Изучая через открытое настежь окно ветки деревьев.

— Вы нам позволите пообщаться наедине? — без каких-либо вопросительных интонаций обратился он к капитану.

Тот, молча, но быстро собрал со стола какие-то бумажки и, закрыв их в обшарпанном сейфе, так же безмолвно вышел из кабинета. Плотно закрыв при этом дверь.

— Садись! — указал мне на стул лучший друг милиции, — Или тебе уже надо говорить «присаживайся»? — без мимики, одними льдистыми глазами выдал дозу пошлого юмора советник юстиции.

Я снова проигнорировал колкость коллеги по правоохранению, однако его предложением воспользовался.

— Чаю не предлагаю, — обломал меня прокурорский товарищ, — Говорят, что спец-контингент тебя здесь, как своего угощает. И, что ты даже вместе с ними чифир пьёшь? Это правда или врут? — с искренним интересом смотрел на меня строгий собеседник.

— Кто говорит? — по-нашему, по-кошерному отреагировал я на издевательский вопрос, — Зачем же вы так сходу секретную агентуру сдаёте, гражданин советник юстиции? Теперь зарежут парня, а вам за его расшифровку отвечать придётся! Да, да! Не сомневайтесь! По всей строгости советского законодательства придётся нести ответственность! Вам! Лично!

Сочувствия от этого хлыща я не ждал, потому и поймал его за язык ежовыми руковицами, как только он подставился. И сразу же начал кроить из блохи голенище. Не то, чтобы со зла, а исключительно из голого математического расчета.

— Минуточку, минуточку! — поднял руку ладонью ко мне, зарумянившийся, как вынутый из духовки пирожок с ливером, товарищ, — Никого я не расшифровывал! Чего вы тут басни на пустом месте сочиняете?

— Да чего уж теперь! — тоже немного решил я расстроиться и махнул рукой, — Жалко Витьку, хоть и вздорный он парень, а всё равно жалко! Зарежут теперь его! И спрятать его не получится. Не будете же вы ему косоглазие исправлять? — с сочувствием оглядел я встревоженного советника юстиции. — С такой приметой, точно зарежут!

— Вы вот, что, Корнеев! — прокурорский постепенно взял себя в руки и снова сделался строгим, — Вы эти свои штучки бросьте! Вы еще под стол пешком ходили, а я уже в университете на юрфаке учился! Не выйдет у вас ничего!

Сосредоточенную уверенность, с которой он меня встретил, удалось расшатать, а это уже мне в плюс. Товарищ теперь смотрел на меня непонятным взглядом и явно пытался определиться, относительно тона нашего дальнейшего общения. Любая заминка в этой беседе мне была на руку. Чем дольше я буду находиться вне камеры, тем мне же и лучше. Особенно, хорошо, что решение о рычагах давления на меня пока еще не принято. Иначе, этого хмыря здесь бы не было.

— Вы, Корнеев, слишком много на себя берёте! — решился продолжить разговор советник юстиции, — Вам это может выйти боком, уверяю вас! — снова став строгим, предостерёг меня товарищ, — Хотите чаю? — осторожно двинул он в мою сторону стакан. — Я не пил еще, — на всякий случай деликатно сообщил он, видимо, не зная, как в камере пускают по кругу гнилозубых жуликов посуду с чифирём.

— Не откажусь! Спасибо! — с благодарностью ухмыльнулся я и кинул в предложенный стакан три куска рафинада. Потом чуток задумался и после недолгих сомнений добавил четвёртый.

— Так-то я сладкое не сильно люблю, — заметив непонятную гримасу угощающей стороны, охотно пустился я в пояснения, — Но в камере мне эта глюкоза пригодится! И вам я тоже рекомендую, когда до вас правосудие доберётся, берите с собой в СИЗО как можно больше сахара! — я с величайшим удовольствием втянул в себя сладкого купчика.

По лицу прокурорского гражданина пронеслись всполохи самых разных чувств. Среди коих я заметил не только злость и досаду. Там была еще и некоторая обеспокоенность.

— Нет, Корнеев, это вам придётся отправиться в места, не столь отдалённые, а мне там делать нечего! — с излишней самоуверенностью заявил товарищ, — Уж больно многих и влиятельных людей вы против себя сумели настроить! Честно говоря, Корнеев, я даже удивлён, насколько влиятельных! Талант у вас, молодой человек, врагов себе наживать!

— Это так! — соглашаясь с надзирающим товарищем, отхлебнул я сладкого чая, — Тут вы правы, человек я, действительно, способный! Но у меня к вам две просьбы, если вас не затруднит, — я просительно наклонил голову вбок.

— Что такое? — насторожился прокурорский.

— Представьтесь, пожалуйста! — попросил я, — И пусть еще чаю принесут! — поставил я на стол подстаканник с пустым стаканом.

Глаза моего собеседника удивились еще шире. Он на непродолжительное время завис. Надо полагать, что шел он сюда с несколько иными представлениями о милицейском лейтенанте. Который не только уступал ему в мудрости прожитых лет, но и перед этой беседой провел сутки на тюремных нарах. А, значит, неминуемо должен быть покладистым и не склонным к возражениям.

— Асташкин Геннадий Иванович! — после недолгой паузы произнёс товарищ. — Работаю в областной прокуратуре.

— А ваши документы я могу посмотреть? — вежливо продолжал я гнуть своё.

— Пожалуйста! — с явной неохотой достал удостоверение Геннадий Иванович и развернул его передо мной.

Из указанных в ксиве данных следовало, что и в самом деле, передо мной находится Асташкин Геннадий Иванович. Состоящий в должности старшего следователя следственного Управления областной прокуратуры.

— Теперь бы еще чая! — продолжил я настаивать на программе максимум, хорошо зная, насколько невкусный чай подают в этом заведении на завтрак, обед и ужин.

— Скажите, Корнеев, кто руководит вашими действиями? — неожиданно задал мне свой главный вопрос Асташкин. Тот внезапный вопрос, который я ожидал с той самой минуты, как только вошел в этот кабинет.

С ответом я спешить не стал. Я его сосредоточенно обдумывал. Отвечать сходу и чистую правду, было бы сейчас нецелесообразно.

Советник Асташкин нетерпеливо позвякивал ложкой в своём стакане. На этот раз милицейский капитан по его просьбе сотворил чая на две персоны. И опять сразу же удалился.

— Только не врите, Корнеев, что указания вам даёт прокурор города Красавин! — досадливо поморщившись, продолжил сдавать подсадного Витька прокурорский товарищ.

— И не подумаю даже! — не нашел нужным перечить Геннадию Ивановичу я. — Вообще не понимаю, с какой такой радости вы упомянули Валерия Ефимовича! Человека, в высшей степени благородного и кристалльно честного!

Я бы еще долго пел дифирамбы мерзавцу Красавину, исходя из желания потянуть время. Но советник юстиции мне этого не позволил.

— Вы зря пытаетесь изображать из себя идиота, Корнеев! — незамедлительно разоблачил меня он, — Поймите меня правильно, не все решения принимаю я. И потому хочу вас предостеречь! Если в течение получаса вы не дадите мне всю информацию, то я уйду! А вас отведут в камеру. Но не в ту, где вы сидели, а совсем в другую! Там вас не будут угощать чаем, Корнеев! Даже, если вы и выживете, то остаток своей жизни вы после неë проживёте инвалидом!

Мне даже показалось, что советник юстиции Асташкин смотрит на меня с сочувствием. Но через секунду я понял, что это мне только показалось. Прокурорские глаза уже смотрели на меня бесстрастно и без участия.

— Скажу вам со всей комсомольской прямотой, Геннадий Иванович! — приложил я руку к груди, — Но ведь вы мне всё равно не поверите. Никто мной не руководит. Всё сам! Вот этими руками! — протянул я к нему свои не очень чистые ладони.

— Как хочешь, Корнеев! — окончательно разуверился в моём здравомыслии прокурорский товарищ и снова перешел на «ты», — Видит бог, я хотел решить этот вопрос по-доброму! — он начал собирать бумажки в папку.

— Я бы тоже хотел вас предостеречь, Геннадий Иванович! — попытался я воззвать к разуму советника, — Не стоит вам самого себя вот в эти хоромы заталкивать! — обвёл я взглядом стены кабинета и кивнул на оконную решетку. — Мало того, что вы меня незаконно лишили свободы, так теперь вы совершаете новое тяжкое преступление. Да еще в качестве организатора! Оно вам надо⁈ Радоваться потом сладкому чаю за решетками и замками? Лет семь? Или вы думаете, что когда всё полезет наружу, то ваш областной прокурор встанет грудью на вашу защиту? — насмешливо посмотрел я на старшего следователя, удивляясь его тугости.

Но, какие-то, из высказанных мной резонов, кажется, пробились через его панцирь.

— Дурак ты, Корнеев! — вздохнув и не очень уверенно произнёс Асташкин, — Ты против системы пошел, а она этого не прощает! Тебя как «Петрушку» на пальцы натянули и ты сейчас пляшешь под чужую музыку! Сломают тебя, идиота!

Конвойный доставил меня на второй этаж, где передал продольному. Тот, позвякивая ключами, повёл в самый конец продола и остановился перед дверью с номером сорок восемь.

«Хата» встретила меня тусклым светом. Который с трудом пробирался через донельзя грязное окно, забранное кроме решки еще и сеткой.

За столом сидели двое арестантов и они увлеченно шпилились в карты. На шум открываемой двери и на маячившего в ней конвоира, они не обратили никакого внимания. Равно, как и он на них и на вопиющее нарушение ими режима содержания. И мне стало абсолютно понятно, что шутки на самом деле закончились. И, что на подходе мой тот самый, если и не последний, то очень решительный бой.

Интересно, когда всё начнется? Прямо сейчас или после отбоя? Н-да…

Глава 16

— Ну, чего встал, мусорок? — оторвавшись от великосветской игры в очко, повернулся ко мне один из агентов влияния, как только за мной закрылась дверь, — Ты проходи, не ссы, мы не кусаемся!

Этот черт был прав на все сто процентов. Бояться мне их было никак нельзя. Ссученные твари, даже тщательно скрываемый страх указанной им жертвы чуют получше целой стаи одичавших собак. Да только вот я им, блядям, ни хрена не жертва. Еще чего не хватало! Но по возможности, раньше времени никакой агрессии проявлять не стоит. Пусть вдоволь побакланят и нутро своё покажут. На что они способны и как далеко готовы зайти в неконструктивном общении со мной.

После пайкового чая на завтрак, воняющего мокрой тряпкой и дополнительных двух стаканов, полученных в виде благотворительности от Асташкина, мне очень хотелось пообщаться с мадам Прасковьей. Так как у меня уже достаточно громко поплёскивало в ушах. Поэтому я сразу шагнул к параше. Оторвав от лежащей на каменной полке клок газеты, я через него взялся за проушину крышки и открыл бак с ссаньëм. В тот же миг в нос шибануло до ужаса нетерпимым смрадом. Застоявшаяся моча воняет всяко посильнее, чем сорок бочек дерьма. Стараясь дышать через раз, я приставил крышку к стене и без промедления полез за свистком в ширинку.

Чтобы не оставлять засланных по мою душу сук бесконтрольно за спиной, я стоял к ним в полразворота. Стараясь, как можно быстрее закончить процесс, я напрягался так, словно тушил забайкальскую тайгу при пожаре в ветреную погоду. Но до конца пузырь так и не ослобонил. Сбив оскомину и торопливо спрятав корень жизни назад в джинсы, шустро прикрыл крышкой бак. Опять же, снова сделал это при помощи газетной прокладки. И видимо, не смог при этом как следует завуалировать своей душевной неустроенности по этому поводу.

— Ты посмотри, какой мент нынче брезгливый пошел! — не унимался всё тот же мужик, сидевший по правую от меня сторону, — А мы с тобой руками берёмся и ничего! — с непонятной мне обидой в голосе обратился он к своему старшему корешу.

— Погоди! — недовольно прервал его, до того угрюмо молчавший, сокамерник.

— Назовись, пацан, и скажи нам, это правда, что ты мент? — продолжил он, обращаясь уже непосредственно ко мне.

— Зовут Сергеем, — сев на ближайшую шконку, на которой не было матраца, ответил я, — Что мент, это да, это правда.

— Во, как! — никак не желал успокаиваться первый энтузиаст в области чистоты воровских традиций, — Зашел в «хату» к честным арестантам, да еще и без уважения! Ты, чего борзеешь, мусор? Забыл, куда попал?

Застрельщик конфликта даже не пытался маскировать своего беспредельного наезда. Стало быть, их так и проинструктировали. Расколоть меня побыстрее и, желательно еще до отбоя. А еще лучше, до конца этого рабочего дня. Или, в самом крайнем случае, в течение ночи, но непременно до утра. Могу, конечно, ошибаться в своих расчетах, но такая погрешность крайне маловероятна. Если утром партийно-силовая верхушка области не будет владеть раскладом, то дальше крутить меня будет уже бессмысленно. Ибо ничего уже поправить будет нельзя. Так они наверняка и думают.

Угнетаущая верхушка вполне справедливо ожидает в скорой перспективе высадки московского десанта. И потому очень хочет знать, кто у них тут за спиной крутит свой вероломный шахер-махер. Однажды поверив в наличие коварного конкурента из местных, хозяин области вряд ли сумеет себя переубедить. И другим не позволит этого сделать. Значит, кровь из носу и не только из него, но всю подноготную из меня решили выдавить уже сегодня. Тем более, что в своих шалостях они зашли уже слишком далеко.

— Тебя придавило, что ли, краснопёрый? Чего молчишь, когда уважаемые люди тебя спрашивают? — теперь и молчавший прежде лишенец решил, что пора ему на меня наехать.

— А кто ты есть, чтобы с меня спрашивать⁈ — по понятиям девяностых, которые, наверняка, не намного отличались от нынешних воровских, дерзко осадил я утырка, — Ты, падаль, только поинтересоваться у меня право имеешь! И то, лишь в том случае, если я с тобой, с блядиной ссученной, захочу разговаривать! А я ни хера не захочу, так что пасть свою ты захлопни!

Оба, приватно сотрудничающие с оперчастью уголовных персонажа, на какое-то время впали в ступор. Их растерянность и дала мне время на пройти мимо «сплава» и лавки в правый угол камеры. И с удобством устроиться на нижней шконке двухъярусных нар. Скинув на пол чью-то рубаху.

По недосмотру вертухаев, а вероятнее всего, по их злому умыслу, на всю восьмиместную «хату» было всего два матраца. И находились они на двух, но зато самых козырных нижних шконках. Причем, с бельём, которое выглядело относительно свежим.

Рупь за сто, что это была фишка от постановщиков данной внутрикамерной разработки. Так сказать, комплимент подсобному аппарату от «кума». Пацанский подгон, другими словами.

Из этого печального обстоятельства я сделал всего два вывода. Эти ребята, которых здесь задействовали, скорее всего, не местные. То есть, не из спецконтингента ИВС. Поэтому им и создали условия. Приглашенным маршрутникам всегда полагается некий профит. Это раз.

А еще я убедился, что немного ошибся и раскатать меня до полной расколки они намереваются в ночное время. Мои сокамерники, не ограниченные в плацкартном комфорте, к ночи будут свежи, как оранжерейные розы. Успеют и в картишки перекинуться, и двойную пайку схавать. Выспаться вдоволь они тоже успеют. В то время как я, находясь в тоске и тревоге, да еще на жестких горбылях незастеленной шконки, неминуемо спекусь. И ко второй половине ночи, которая, как известно, валит с ног всех постовых, и дневальных, я изрядно деморализуюсь. Заодно утратив тонус и волю к сопротивлению.

Что ж, в этом присутствует свой логичный и, надо признать, безошибочный расчет. Увы мне, но коллеги, реализующие это оперативное мероприятие, мышей ловят и всё, что могут, делают на совесть. Слава богу, что недостаток времени их ограничивает в выборе дополнительного инструментария для работы с нестандартным лейтенантом Корнеевым.

Именно поэтому я и пошел на резкое, но осознанное обострение внутрикамерного конфликта. Как бы там оно ни было, но штатного персонала ИВС в дневное время гораздо больше. Чем ночью, когда службу несёт только дежурная смена. Не многочисленная и зачастую повязанная круговой порукой. Соответственно, творить беспредел в отношении меня днём будет сложнее. Шум и количество лишних свидетелей тому совсем не способствуют.

— Да ты ох#ел, мусор!! — дважды поперхнувшись от возмущения, хрипло выдохнул старший и самый спокойный из двух козлов-сексотов, — Ты же, падла, сейчас подыхать будешь! — сжав кулаки, он вскочил с лавки.

Второй агрессивный гражданин, сидевший за «сплавом» с голым расписным торсом, уже стоял на ногах. И суетно моргал, очевидно тоже намереваясь сообщить мне что-то нелицеприятное. Наверное, это его рубаху я так небрежно приобщил к нечистому полу.

Учитывая неписанные порядки и нравы камерного общества, этот мой поступок уже сам по себе был проявлением крайнего неуважения к сидельцу любого статуса.

Вместо того, чтобы шустро вскочить со шконки на ноги и метнуться к двери, я наоборот, поудобней улёгся на неё с ногами.

Это только неискушенному аспиранту-филологу, не имевшему удовольствия квартировать в СИЗО или в ИВС, может показаться, что лежа на шконке, труднее отбиваться. На самом же деле, всё обстоит ровно наоборот. Особенно, как в данном конкретном случае. Когда нары двухэтажные и стоят они в углу.

Диспозиция была такова, что слева от меня находилась стена. Подвоха от которой по многим и объективным причинам опасаться не приходилось. Сзади тоже была такая же стена и поэтому за нерушимость своего затылка я так же обоснованно не опасался. И сверху я так же был надёжно защищен досками верхнего «шконаря». Как собственно, и снизу я тоже был неприступен по аналогичной причине. Нанести вред моему здоровью эти анкилоны могли только с одной стороны. И при этом непременно мешая друг другу. А у меня на этот счет был припасён зубодробительный аргумент в виде моих молодых и мускулистых ног. К тому же ног, обутых в туфли. Чешские «Цебо», это, конечно, не форменные милицейские ботинки. Тяжелые, как утюги и с убойными рантами. Но и этих деликатных чешских полугадов для нанесения ощутимых травм, как я уже давно, и точно знаю, вполне хватает. И самое главное, это то, что удар обутой ноги всегда, и почти во всех случаях, в разы более весомый аргумент в любом интеллектуальном споре. Нежели удар пустой рукой.

В том, что колюще-режущих предметов у уголовных торпед нет, я был уверен на двести процентов. Никто из власть предержащих не заинтересован в кровавой поножовщине в стенах ИВС. Кровь, это почти всегда гарантированный скандал и громкие проблемы. Одно дело, если просто покалечить или даже бескровно удавить, и совсем другое, когда у неугодного пациента присутствуют колото-резаные раны. Тут уже его несчастья на сердечную недостаточность никак не спишешь.

У меня при первичном шмоне также проверили всю одежду и даже обувь на наличие супинаторов. Вернее, на предмет их отсутствия. И больше уже недоверия ко мне никто не проявлял. Наивно полагая, что юный и рафинированный следователь в недружественной ему среде, есть существо аморфное. И опасности ни для кого не представляющее.

Между тем, события начали стремительно ускоряться. Тот, что поумнее и постарше, оказался ближе, и быстрее. Именно он и получил от меня самый первый привет ногой чуть ниже грудины. От всей души и со всем классовым злорадством правоохранителя к криминалу. Правый каблук с мягким хрустом рёбер впечатался и достаточно глубоко протиснулся в то место, где у нормальных людей обычно находится печень.

Мой неприветливый сокамерник громко хрюкнул и, как мне показалось, незамедлительно отключился. Во всяком случае, заваливаться вправо он начал без какой-либо попытки сгруппироваться. И на пол он рухнул, как бездушный мешок с картошкой. С деревянным стуком ударившись головой об каменную плитку пола. На несколько минут его смело можно было вычеркивать из числа охотников за лишними знаниями и за хрупким милицейским здоровьем.

Второй поганец времени не терял и ринулся на меня еще до того, как я успел поджать ударную правую ногу для отражения его атаки.

Парень был крепким и, если бы я вчера при заготовке «дров» для чифирной церемонии не утаил самую крупную щепку, мне сейчас пришлось бы по-настоящему кисло.

Однако, деревянная пиковина, с одного конца толщиной с большой палец, а с другой острой, как занозистое шило, была уже не в рукаве. Где я её прятал все эти прошедшие сутки. Я уже крепко держал её в правой руке. И когда озлобленный гражданин попытался навалиться на меня всей своей массой, я успел выставить своё деревянное оружие вперёд. Добросовестно целясь ему в глаз. Имея откровенный умысел, если не на убийство, то хотя бы на нанесение тяжких телесных. Для скорешего выхода на свободу мне, как воздух, нужен был громкий кровавый скандал.

То ли злодей увернулся, то ли я неверно рассчитал траекторию падающей на меня туши, но в глаз я ему не попал.

Сосновая заноза, длиной примерно двадцати пяти сантиметров, на вершок вошла правее кадыка голопузого скандалиста. И там с хрустом обломилась, оставив в моей руке две своих трети. В тот миг, когда бедолага отчаянно дёрнулся в сторону от меня и от шконки.

Судя по алому цвету насыщенной кислородом крови, я попал в шейную артерию. Часть теплого вражеского гемоглобина струёй выплеснулась на меня. Залив рубашку и лицо. Никакого приступа брезгливости или иных неприятных ощущений я в этот миг не испытал. Напротив, осознание того, что враг повержен и похоже, что повержен летально, доставило мне почти чикатиловское удовлетворение.

Рефлексировать по поводу хрипящего на полу и фонтанирующего кровью ссученного мерзавца, времени не было. Первый из нападавших начал приходить в себя. В сложившихся обстоятельствах, допускать этого было категорически нельзя. По этой причине пришлось, не вытирая с лица козлиной крови, быстро покинуть чужое спальное место.

Вскочив со шконки, я тем же правым ударом ноги, въехал стоявшему на четвереньках жулику по голове. После чего он благополучно рухнул в красную лужу, широко растекавшуюся от его агонизирующего подельника.

На этом можно было бы и закончить, будь я романтическим юношей двадцати трёх лет. Но зрелый разум, со всех сторон понюхавшего жизнь опера, требовал дополнительной страховки.

Страховка была мне нужна от беспринципных и злобных недругов, которые сбились в две стаи по эту и ту сторону советского закона. Для того, чтобы схарчить лучшего парня в СССР Серёгу Корнеева. Несущего искрометную радость всему прогрессивному человечеству. И прежде всего, самой достойной его половине.

По всему выходило так, что всë, что сейчас происходит во вред угнетающей верхушке региона, то мне, наоборот, делается во благо. Мне как воздух в данный момент нужна шумиха и резонанс. Здесь и сейчас. Чтобы все, как наскипидаренные, заметались и забегали. А я уже сегодня гарантированно вышел на волю. Значит, нужно сделать всё так, чтобы скандал получился как можно громче. И, чтобы он обязательно ушел в массы. Пусть, не в самую широкую советскую общественность, но хотя бы в ментовскую и бандитскую. Для этого следует повысить градус кровавого конфликта с прессующими меня суками. Только в этом случае я приобрету какой-никакой, но иммунитет. Как от воровского сообщества, так и от нездоровых проявлений в мой адрес со стороны административно-партийных элит области.

Демаскирующего шума мы тут произвели немало. Но никто из вертухаев сегодня и не ждал от этой «хаты» пристойной тишины. Однако уповать на это обстоятельство чревато. Скоро кто-нибудь из служивых обязательно заглянет в глазок. Глупо думать, что эту камеру не приказано контролировать в особом режиме. Поэтому с разнузданным беспределом стоит поспешить.

Подхватив глушеного, но живого суку за тулово поперёк, я попытался подтащить его ближе к выходу. Но сразу же бросил его обратно на пол. Слишком уж он был тяжелым, а проход между лавкой и нарами оказался непроходимо узким.

Когда я уцепился за сучару, он сразу же начал пытаться вырываться из моих рук. Пришлось, после того, как я уронил помятого жулика, снова приложить его по морде. Но уже рукой и вполсилы. И это, как всегда, помогло договориться с криминалом. Оставшись в сознании козлина, моей непреклонной воле уже не противился и вëл себя прилично.

— Так ты говоришь, что я подыхать буду? — косясь в сторону двери, задал я вопрос секретному сотруднику оперчасти. — Чего молчишь, сучья морда? Отвечай, падла, когда тебя лейтенант милиции спрашивает! — принялся я накачивать себя перед тем, как совершу беспредельное деяние в отношении посягнувшего на моё здоровье гада.

— На х#й иди, мусор! — прошамкал разбитым ртом, продавший родине свою священную воровскую идею, уголовник, — Один хер, удавят тебя! Не свои, так наши на пересылке удавят! — он даже попытался мне улыбнуться.

Его глумливой гримасы мне хватило, чтобы восстановить в своей душе равновесие.

И не скупясь на размах, я еще раз засадил грубияну по рёбрам. Но уже с левой ноги. Он выпучил на меня глаза и, захрипев, обмяк. Завалившись боком на пол, жулик в ужасе смотрел на меня. Он даже попытался отползти по узкому проходу в сторону двери.

Испугался он не побоев. Наверное, по моим глазам он примерно понял, что сейчас с ним случится. И изо всех сил постарался этого избежать. Из-за нанесëнных травм кричать ссученный не мог физиологически, хотя и делал такие попытки. Я прямо по лавке обошел его и очередным футбольным ударом скорректировал его местоположение, отшвырнув от двери. Обратно, к его, уже не шевелящемуся другу. Потом расстегнул молнию на своих джинсах и достав коммуникатор, направил струю на голову паскудника. В ответ снизу раздался утробный вой попавшего в капкан дикого зверя.

— Я тебя, тварь, сейчас еще и в парашу головой окуну! — успел пообещать я жулику продолжение его гражданской казни. Нисколько и не на секунду не сомневаясь, что так и сделаю. Весь врождëнный и благоприобретëннй гуманизм исчез из моего сознания вместе с брезгливостью.

Но в этот момент лязгнул замок и дверь в «хату» распахнулась на всю доступную ширину.

В камеру влетели четверо. Один был одет по гражданке, а остальные трое были по форме. Тот самый капитан, что угощал нас с Асташкиным чаем и старшина с сержантом.

Меня, опять не дав до конца справить малую, но социально обидную нужду на поверженного сексота, грубо оттолкнули в сторону. И, опять же, не дав застегнуть штаны, тотчас начали грубо выкручивать руки.

В совсем еще недавно, почти тихой, как украинская ночь «хате», теперь стоял невероятный гвалт. Кричали все. Надрывались, как резаные, гражданский и капитан. И даже нижние чины визжали, словно при трудных родах через анус. Но все они благим матом почему-то орали именно на меня. Причем, блага в их воплях во много раз было меньше, чем мата. Свойственного всем тюремщикам. Грубого, злобного и сверх всякой меры изощрённого.

Не ругался на меня в сем скорбном помещении только один человек. Этим смирным существом был свежеобоссанный мною и еще совсем недавно грозный жулик.

Неудобно изогнувшись из-за сильно вывернутых рук, я всё же смог приподнять голову и взглянуть на него. И увидел, как мелко трясутся плечи офоршмаченного блатаря. Некогда злобный и крученый, как поросячий хвост, он претерпел кардинальные изменения. Подсадной босяк, всхлипывая, по-детски плакал. С тихой обреченностью и ни на кого не обращая внимания. Ни на меня, ни на суетливо хлопочущих ментов. Ни, даже, на своего рядом лежащего бездыханного кореша. Остывающего в луже своей крови и милицейской ссанины. Этакая вот метаморфоза. Ну да ничего уже не поделаешь. Н-да…

Глава 17

— Ты, что, сука, натворил?!! — утратив над собой контроль, визжал на меня седовласый капитан, — Ты же его убил! И второго тоже покалечил! — он энергично тыкал вниз пальцем на труп и на всё еще хнычущего босяка.

Выглядел мой возмущенный коллега по внутренним органам так, будто бы он вот-вот кинется на меня с кулаками.

— Ну, если уж на то пошло, то это не я сука! — насколько это было возможно, из своей позы «зю» возразил я оперу ИВС, — Это они суки! Я про то, что твои подсадные агенты суки, а никак не я! Кстати, они по твоему ведомству оформлены или тебе их одолжили на эту внутрикамерную? Впрочем, это уже всем похер, крайним теперь всё равно ты будешь! — под конец своей пламенной речи успокоил я собрата по внутренним органам.

Капитан смотрел на меня и, шумно втягивая воздух ноздрями, собирался с мыслями.

— А ну отпустили, у#бки! Быстро отпустили, кому сказал! — уже во всю глотку рявкнул я на удерживавших меня старшину и сержанта. — Через час вместе с этим вот мудаком в соседней камере сидеть будете!

Кивнуть на капитана я по объективным причинам из своего скрюченного положения не смог, но я надеялся, что все и так поняли, кого я в полный голос только что объявил мудаком. Нарушив все мыслимые и немыслимые нормы субординации, прописанные в Положении о прохождении службы в МВД СССР.

К моему удивлению, первым ослабил хватку относительно немолодой старшина. А потом уже и сержант, глядя на него, от меня отцепился и даже отшагнул в сторону. Я с облегчением разогнулся, потирая ноющие плечевые суставы.

— Я до Генерального прокурора СССР дойду, чтобы вас, блядей, по приговору в Тагил отправили! — со всей неукротимой злобой, какую только смог изобразить на своём лице, продолжил буйствовать я. С удовлетворением убедившись, что обошлось без вывихов. — И только попробуйте отпираться от того, что прекрасно знали, что я сотрудник милиции! Я тогда забью хер на службу и в Москву поеду. И там поселюсь! Безвылазно буду в ней жить, пока все инстанции не обойду, и ко всем первым руководителям на приём не попаду! От Генпрокуратуры и МВД до Комитета партийного контроля!

Присутствующие, как загипнотизированные бандерлоги, молчали и оторопело таращили на меня глаза. А я уже вошел в раж и останавливаться не хотел. Видимо, сказалось нервное напряжение непростых последних суток.

— Вы, придурки, справки обо мне наведите для понимания того, что всё оно обязательно так и будет! Бараны тупые! В этом городе только ленивый не знает, что моя тётка с членом Политбюро ЦК КПСС Арвидом Яновичем Пельше долгое время работала! И, что они до сих пор дружеские отношения поддерживают! — злобно сверкая глазами, в полной тишине завершил я свой наводящий ужас монолог.

— Успокойтесь, Корнеев! Пожалуйста, прошу вас, успокойтесь! — подал голос гражданский, первым пришедший в себя через полминуты, — Не то это место, чтобы кричать здесь такое! И, чтобы фамилиями членов Политбюро бросаться! — громко шипел не прямо на меня, а немного в сторону товарищ, — Предлагаю пройти в кабинет начальника ИВС и там продолжить этот разговор!

То, что я сейчас услышал от этого кренделя, мне понравилось. Я даже повеселел. Если для дальнейшей беседы он предложил кабинет начальника этого богоугодного заведения, значит, мой истерический экспромт удался. Иначе, меня опять бы отвели в унылые капитанские хоромы.

— Что ж, тогда ведите меня в кабинет начальника, таинственный незнакомец! — вспомнив Остапа Ибрагимовича Бендер-бея, весело подмигнул я непонятному мужику с бескрайними полномочиями.

В ответ он как-то неуверенно заморгал. А потом он посмотрел на лежащий в обширной луже крови труп. И на забитого беспощадной чехословацкой обувью жульмана. И только после этого поднял растерянный взгляд на меня. Не увидев на моём лице присущей данным обстоятельствам скорби или хоть какого-то раскаяния, гражданский товарищ стал еще более серьёзным. Затем он развернулся и безмолвно шагнул к двери. Стараясь не наступать в потёки и пятна искупительной крови.

А я двинулся за ним, не разбирая дороги. Всё равно мои уже осквернённые «Цебо» и обе штанины джинсов были заляпаны босяцким гемоглобином. А ведь я вроде бы всего один раз ударил с ноги по фэйсу представителя криминалитета. А, может, и не один. Разве всё упомнишь в такой мешанине? Да и ну его на хер! Не время сейчас этой фигнёй голову забивать!

За путеводителем я шагал, отстав на пару шагов. За мной, так же, чуть поотстав, шествовал капитан. Старшину он оставил охранять место происшествия, а сержанта отправил бегом за медиком для выжившего.

Начальник ИВС дожидался нас стоя посреди кабинета. Наверное, этот гражданский действительно большая шишка. Если здешний царь и бог тоже не кинулся, сгорая от тревоги, в камеру с номером сорок восемь. А остался ждать его в своём кабинете. Скорее всего, именно такую команду начальник с майорскими погонами от него и получил.

— Что там? — нехорошо покосившись на меня, задал он быстрый вопрос своему подчинённому. На гражданского товарища он не взглянул.

— Труп. Проникающее ранение в шею, — коротко ответил опер ИВС, — Второй жив, но очень плох. За фельдшером я уже послал, но думаю, что пострадавшего придётся везти на больничку. Сильно плох! — повторил он ранее высказанный диагноз.

Майор снова уставился на меня. Разглядывал он мою помятую фигуру с неприязненным удивлением и не меньше минуты. Потом обернулся к гражданскому.

— И что теперь со всем этим делать⁈

На того, кому этот вопрос он задал, смотрел майор примерно так же, как и на меня. Без доброты во взгляде.

— Подождите, Виктор Николаевич! — одёрнул его гражданский товарищ, — О том, как реагировать на происшедшее, мы поговорим чуть позже и в более узком кругу. А сейчас я бы хотел всех попросить выйти из кабинета и оставить нас с Корнеевым наедине!

Всё меньше и меньше стесняясь высоких полномочий гражданского, начальник ИВС бросил на него короткий, но откровенно недружелюбный взгляд. И шагнул к выходу. Вслед за своим руководителем кабинет покинул капитан.

Я, не спрашивая разрешения, устало опустился на ближайший стул. Незнакомец отреагировал на это моё своеволие дёрнувшейся щекой. Но промолчал. И обойдя стол, сель на руководящее место. После чего прожигающим змеиным взглядом уставился на меня. Видимо, ожидая от меня какой-то реакции.

Я тоже всмотрелся в его прозрачные номенклатурные глаза. Так же внимательно, но с гораздо большим спокойствием. По давно закрепившейся методе, разговор начинать я не торопился. Пусть этот товарищ первым вылезет из своей норы.

— Вы понимаете, Корнеев, что даже при всех связях вашей тётки, если, конечно, они имеют место быть! — не преминул усомниться он, — Что за убийство того человека и за нанесение увечий второму гражданину, вам придётся ответить по всей строгости советского законодательства?

Он снова смотрел на меня так, будто бы степень строгости советского закона он уже для меня определил. И, что установленная им планка непомерно высока.

— Я понимаю, извините, не знаю, как к вам обращаться, ну да ладно! Короче, вы мелете несусветную чушь, дорогой товарищ! А я да, я очень хорошо понимаю, что ни хрена мне отвечать не придётся. Ни за что! В том числе и за убийство, к которому именно вы, в нарушение всех законов и нормативных актов, создали все предпосылки! И уж, тем более, за причинённые телесные второму ублюдку. Это лично вам, вместе с мудаком и дебилом, который руководит всем этим заведением, придется за всё отвечать! И да, именно по всей строгости советского закона, как вы изволили выразиться! Тут я с вами полностью согласен!

Смотрел я на таинственного товарища с брезгливым пренебрежением, но без злобы. Именно такое выражение лица, по моему мнению, должно было расшатать его психику. Вместе с произнесёнными словами, разумеется.

Судя по вытягивающемуся лицу собеседника, какого-то предполагаемого результата я всё же добился. Товарищ начал пятнеть и взгляд его, из начальственно-недовольного медленно, но верно превращался в растерянный.

— И еще! Смею предположить, что вы не юрист. Во всяком случае, не практикующий, — всё тем же менторским пренебрежительным тоном продолжил я, — В уголовном законодательстве, как я вижу из ваших корявых квалификаций, вы ни черта не разбираетесь. И уж, тем более, о регламентирующих приказах МВД СССР вряд ли имеете какое-то представление. Даже примерное. Поэтому и наворотили делов, обеспечив себе лет восемь строгого режима. Уж извините, но слишком уж тяжкие последствия от ваших противозаконных деяний приключились! Впрочем, за хорошую характеристику, полгода вам, быть может, и скинут! Или не скинут. Тут уж как повезёт.

Номенклатурщик смотрелся недоварившимся раком, выглядывавшим из закипающей кастрюли. Лицо его теперь было полностью красным, а глаза были навыкате.

— Вам не поверят! — на удивление быстро утратив весь свой апломб, прохрипел он, — Все они, — не оборачиваясь, он махнул рукой в сторону двери, — Все они будут на стороне руководства! И показания дадут те, которые нужны нам!

— Нет, не дадут! — безжалостно разочаровал я гражданского товарища, — Зачем им в этом деле быть паровозами⁈ Они, в отличие от вас всё очень хорошо понимают! А поэтому всё дерьмо будут валить на вас! И, чтобы не тратить впустую время, предлагаю позвать сюда майора. Прямо вот сейчас! И пусть он мои слова немедленно опровергнет. Или, что гораздо вероятнее, их подтвердит.

Я снова умолк, ожидая реакции от своего взопревшего оппонента.

— Что ты хочешь? — потянув вниз узел галстука, освободил он шею.

— Да успокойтесь вы! Ничего невозможного я не хочу! — утешил я контрагента по торгу и откинулся на спинку стула, поняв, что лед тронулся. — Через полчаса я должен отсюда выйти на улицу. Это раз! А завтра ваш Асташкин пусть привезёт мне в Октябрьский РОВД два постановления. Вернее, две копии. С сегодняшней датой и проставленным в них дообеденным временем. Он знает, какие постановления я хочу. Просто передайте ему это! И давайте, зовите уже майора, без его указания меня отсюда не нагонят!

Похоже, что из-за стресса уполномоченный товарищ не успевал за всеми мыслями, которые я ему транслировал. Надо было его хоть как-то взбодрить.

— Или вы хотите, чтобы я походатайствовал за вас с тем, чтобы именно лично вас назначили самым главным виноватым в этой истории? Зовите майора! — хлопнул я ладонью по столу.

Либо я слишком громко приложился по столу, либо начальник ИВС стоял за дверью и подслушивал. Что удивительным для меня никак не было. Потому как он-то уж точно понимал тяжесть сотворённого в его епархии. И собственная судьба волновала его сейчас намного больше любых проблем любых вышестоящих начальников. Всех вместе взятых и вовеки веков.

Он вошел в свой кабинет и, увидев, что его руководящее место занято, с кислой миной уселся напротив меня.

Сбиваясь и путаясь, гражданский товарищ начал излагать содержание нашего разговора. Опуская лишь мои неуважительные оценки в свой адрес.

За все время этого повествования, майор сидел и угрюмо рассматривал свои кулаки, лежащие перед ним на столе. Глаза он поднял после того, как неопознанный мной персонаж дошел до моего настоятельного требования относительно немедленного освобождения.

— Это невозможно! — замотал он лысеющей со лба головой, — Официально заявляю, это категорически невозможно!

— Я даю вам такое распоряжение! — изо всех сил пытаясь выглядеть убедительным, молвил гражданский персонаж, — Могу это сделать в письменной форме! Дайте бумагу!

— Всё равно не годится! — упрямо помотал головой начальник ИВС, — Вы и так уже меня под монастырь подвели! Мне, ко всему прочему, еще и нового состава преступления не хватало! — решительно отказался он подчиниться. — Если уж на то пошло, то у меня своё начальство и я выполню только его приказ. Письменный!

Пусть с запозданием, но, было похоже, что майор начал умнеть.

— Но никто мне такого приказа не даст. Потому что Корнеев здесь сидит за старшим следователем областной прокуратуры Асташкиным. И только он может изменить ему меру пресечения!

— Выйдете оба! — бодро возбудился товарищ, — Подождите пять минут в коридоре! — он схватил с телефонного аппарата трубку.

Пришлось нам с майором переместиться в коридор. Пользуясь случаем, в его сопровождении я прошел в туалет и там умылся, смыв с лица засохшую кровь своего покойного обидчика. После чего мы снова вернулись к двери кабинета. Там мы безмолвно простояли еще пару минут, пока нас не пригласили войти.

— Скоро сюда приедет Асташкин и мы всё решим! В строгом соответствии с законом! — с злобной торжественностью посмотрел он на майора.

— Не успеет Асташкин, — с сомнением покачал я головой, — Сюда с минуты на минуту следственно-оперативная группа заявится! — решил и я поумничать, всерьёз озаботившись собственной судьбой, и такой желанной свободой.

— И что? — непонимающе вперился в меня взглядом товарищ.

Начальник ИВС с досадой вздохнул и беззвучно матерясь одними губами, отвернулся в сторону.

Я тоже расстроился и умолк. Тратить время на правовой ликбез было лень. Как и объяснять, что в связи с возбуждением уголовного дела по факту убийства, моё освобождение вряд ли состоится в ближайшее время.

В кабинет без стука вошел всё тот же капитан.

— Из городского УВД приехали! Начальник и зам по опер. Группа тоже уже выехала. Следака из горпрокуратуры заберут и через полчаса здесь будут! — кратко доложился он.

— Пойду я! — тяжело встал из-за стола начальник ИВС, — Полковника встретить надо! И доложить о случившемся я тоже обязан.

— Идите с ним и тормозните Дубянского с прокурорским следаком! — обратился я к уполномоченному товарищу, — А как только появится Асташкин, пусть немедленно идёт сюда!

Мне не терпелось покинуть эти мрачные стены и побыстрее попасть домой. В первую очередь, чтобы снять с себя пропахшие тюрьмой и измазанные чужой кровью вещи. И как следует отмыться в ванной. С мылом и мочалкой. Поэтому я решил любой ценой отложить встречу со следаком горпрокуратуры и побыстрее свалить из ИВС. К тому же мне хотелось кое с кем встретиться и кое-что выяснить.

Ждать Асташкина и приглядывать за мной мной остался капитан.

Старший следователь облпрокуратуры появился раньше, чем я предполагал. Наверное, некий товарищ выбрал правильные слова, сподвигнув его на этот стремительный визит.

— Во-первых. Постановление о прекращении в отношении меня уголовного дела за отсутствием в моих действиях состава преступления! И о моём освобождении. Это во-вторых! — в ответ на вежливое «здравствуйте», быстро потребовал я, — время проставьте на полчаса раньше от этого. Документы мои захватили?

Ничего из того, что у меня отобрали при задержании, Асташкин не привёз. Зато он без промедления сел заполнять бланки постановлений, которые я затребовал.

— Городского прокурора Красавина с Дубянским не было? — тихо поинтересовался я у седого капитана.

В ответ тот молча покачал головой.

— Красавин отстранён от должности! — не прекращая работы, влез в разговор Асташкин, — И, есть мнение, что к своим обязанностям он уже не вернётся! — блеснул осведомлённостью старший следователь. — Распишитесь, Корнеев! — указал он мне на заполненные под копирку бумаги.

Внимательно ознакомившись с документами, я проставил свои закорючки на обоих оригиналах и на их копиях.

— Пиши рапорт, капитан! — пряча в карман сложенные третьи экземпляры, посоветовал я оперу, — Пиши рапорт на пенсию, бери больничный и сваливай куда-нибудь недели на две!

Получив на руки индульгенцию и выходной билет из ИВС, я неожиданно для себя проникся добротой и решил поделиться мудрыми рекомендациями.

— Зачем? — тупо удивился тот, — Я выполнял указания руководства и только! Ко мне-то какие претензии могут быть?

— Дурак ты, капитан! — желание быть добрым у меня улетучилось так же быстро, как и появилось. — Сначала в вашей конторе вешается главный фигурант резонансного дела. Это раз! А буквально через несколько дней, в вашем же ИВС пытаются убить следователя, который ведёт это дело! И это два! — я с сочувствием, как на малолетнего дегенерата посмотрел на опера. — Всё еще не доходит до тебя? Ваш зам по опер, кстати, где? В отпуске или на больничном? Что-то я его не вижу, а он, по всем раскладам, должен тут быть!

Про злобного майора, с которым закусился, когда приехал посмотреть на удавленного технолога «ликёрки» Шалаева, я не забывал все прошедшие сутки. Но он так почему-то и не объявился в поле моего зрения. Хотя должен был бы. Я абсолютно не сомневался, что он-то как раз при делах во всей этой крамольной истории.

— Отпуск он уже отгулял. Болеет он, — невесело задумавшись ответил ветеран. — Никто до него дозвониться не может. Он сегодня должен был на службу выйти.

— Зря ждёте, не выйдет он уже на службу! — предрёк я будущее, — Сдриснул он! Или его удавили.

Глава 18

В кабинет шумно ввалился всё тот же неведомый гражданин с полномочиями. Выглядел он обеспокоенно. Еще совсем недавно идеальный узел его заграничного галстука был сбит в сторону и ослаблен. Видать, общение с прибывшими оказалось не таким гладким, как бывало прежде.

— Вам, Корнеев, надо будет задержаться здесь на какое-то время и дать показания следователю прокуратуры! — выдал он мне свои руководящие рекомендации, — Вы сами понимаете, произошло серьёзное ЧП! Полковник Дубянский так же настаивает на общении с вами. Но вы не волнуйтесь, потом вас обязательно отпустят!

Уверенности этого человека в том, что после беседы со следаком и с начальником горУВД я окажусь на свободе, я разделял без должного оптимизма. В любом случае, встречаться и беседовать с полковником Дубянским мне совершенно не хотелось. Мне он ничего того, что меня по-настоящему интересует, не скажет. Да и самому мне откровенничать с ним тем паче не хотелось.

— Как-то не нормально мы с вами общаемся. Вы уж будьте добры, представьтесь, пожалуйста! — решил я всё таки выяснить, кто же банкует в данный момент в этом изоляторе временного содержания. Клиентом которого, что ни говори, но по факту, я пока всё еще являюсь. — Поясните, пожалуйста, от имени какой конторы вы здесь распоряжаетесь и выдаёте мне рекомендации? Насколько я понимаю, это не прокуратура и не МВД?

— Ну какая вам разница, Корнеев⁈ — огрызнулся всё еще непонятный мне товарищ, — Зачем вам вся эта лишняя информация? К чему вам она? Главное для вас это то, что вопросы, которые вы поставили, я решаю и основные уже решил!

— Думаю, что вы либо из Комитета, либо из обкома, — не обращая внимания на раздражение мутного мужика, продолжил я вытягивать его инкогнито из-под коряги, — А то, что нет разницы, так это вы напрасно! Разница есть. Итак, откуда вы? Ну, ей богу, какой смысл вам таиться от меня? Ведь здешнее руководство наверняка в курсе, какое ведомство вы представляете! Значит, и я скоро буду это знать! Или вам наплевать на то, как лично для вас разрешится данная коллизия?

Асташкин и капитан, не скрывая своего тревожного любопытства, поочерёдно бросали взгляды на меня и на безымянного функционера. Пока еще неведомых мне госсструктур.

— Я заместитель заведующего отделом административных органов обкома партии! — наконец-то с достоинством представился, доселе безымянный для меня товарищ, — Моя фамилия Завьялов! Александр Петрович Завьялов.

— Отлично! — обрадовался я, убедившись, что этот мужик не из соседской конторы голубоватого оттенка, — Но вы ошибаетесь, Александр Петрович! Еще раз повторюсь, разница присутствует! И для вас она намного существенней, чем для меня! — со значением посмотрел я на него, на всякий случай нагоняя для профилактики некоторой жути.

Старший следак Асташкин и опер ИВСпереглянулись. Напрягшийся после моих слов замзавотделом насторожился еще больше и я отметил, что спеси у него чуток поубавилось.

— Что вы имеете в виду? — нервно косясь на беззастенчиво любопытствующих правоохранителей, обратился он ко мне.

И, словно опомнившись, повернулся к Асташкину и к капитану.

— Я попрошу вас, товарищи, оставьте нас с Корнеевым наедине! Ненадолго, — не чураясь вежливых интонаций, попросил он прокурорского старшака и седого ивээсного капитана.

Те на этот раз переглядываться не стали, но просьбу полномочного обкомовского эмиссара выполнили беспрекословно. И кабинет покинули без промедления.

— Сергей Егорович! — партийный замзав, эволюционируя, постепенно подобрел настолько, что счел уместным обратиться ко мне по имени-отчеству, — Если вам не трудно, объяснитесь, прошу вас! Вы действительно обладаете какой-то информацией? О предстоящих оргвыводах и кадровых решениях в аппарате обкома? В данном случае меня интересуют конкретно мои личные перспективы! Или же вы, сводя счеты, просто издеваетесь? — не смог скрыть обоснованных подозрений товарищ Завьялов.

Подловато-номенклатурный мужик, еще совсем недавно и в обычном рабочем режиме ломавший через колено мою жизнь, теперь искал во мне сострадание. И очень хотел быть мною понятым. Всем своим видом показывая, что ничего личного ко мне он никогда не имел прежде. И что, тем более, не имеет сейчас. Что руководствовался он исключительно партийной дисциплиной и демократическим централизмом. Дисциплинированно и предельно добросовестно засовывая мою голову в государственную мясорубку.

Что ж, раз так, то почему бы и мне не воспользоваться суетливой озабоченностью этого упыря? И не реализовать его животное волнение за свою чиновничью жопу? Почему бы не воспользоваться в моих, не менее личных и не менее шкурных интересах? Я почему-то уверен, что и моя безопасность тоже в этом суетном мире чего-то стоит! Пожалуй, что он вполне подходит мне в качестве прямого передаста на партийный верх обкома моих специфических пожеланий. Немногих по количеству, но всё же достаточно весомых.

Поначалу я без особых затей хотел для этого задействовать Пану Борисовну Левенштейн. Но теперь думаю, что через этого коварного и бздливого замзава получится гораздо быстрее и эффективнее. Заодно и в глазах тётки по-прежнему останусь туповатым бессеребренником-альтруистом. И идейным комсомольцем. Впрочем, это вряд ли. Тётка далеко не дурра. Да к тому же еще и меня уже достаточно хорошо изучила.

— Я идейный комсомолец! — с достоинством пресёк я предположение Завьялова относительно циничных издевательств над ним, — И к работникам аппарата обкома партии привык относиться с искренним уважением!

Но, прямо глядя в глаза партийного шишки, достаточного доверия в них я в ответ пока не увидел. И потому с энтузиазмом истинного комсомольца продолжил фуфлыжничать, изображая марксиста-ленинца.

— Со всей ответственностью, товарищ Завьялов, вынужден вам заявить, что выводы, о которых вы упомянули, обязательно последуют! И кадровые изменения несомненно тоже будут! Как вы сами понимаете, главная причина, конечно же, в соучастии секретаря обкома в преступной группе расхитителей на ЛВЗ. И, само собой, ваши личные противозаконные действия в отношении следователя, в чьём производстве находилось данное уголовное дело, тоже не обойдутся без последствий!

Последнюю фразу, я проговорилл не жалея суровости и не отводя немигающего злобного взгляда от мигом поникшего партаппаратчика.

— Товарищ Корнеев, но я же выполнял указания своего руководства! — приглушив голос до шепота, по-женски всплеснув руками, воскликнул Александр Петрович.

Наверное, он искренне надеялся на моё сочувствие и, не увидев оного, сильно сейчас расстроился.

— Вы же не можете не понимать, что это была не моя инициатива⁈ Зачем мне всё это⁈ Разве вы не понимаете? — обиженно удивился Александр Петрович, что я не просекаю очевидного. Он собрал брови домиком и смотрел на меня, недоумевая и поражаясь моей тупой черствости. — И, товарищ Корнеев, вы же не можете отрицать, что все ваши просьбы, которые вы озвучили, я добросовестно выполнил! Вы немедленно, то есть, прямо сейчас можете отсюда уйти! Вам даже необязательновстречаться с Дубянским и со следователем прокуратуры! Вы абсолютно свободны, Сергей Егорович!

Тянуть дальше с изложением моих дополнительных условий, вернее, условия, я счел нецелесообразным. Поскольку не было никаких гарантий, что в любую секунду в этот кабинет не войдёт дежурный следак, по вызову прибывший на сотворённого мной жмура. И тогда всё закрутится по новой и паскудно-муторной спирали. А я уже настроился перенести эту судьбоносную встречу с прокуратурой на завтра. По той причине, что всё же еще не утратил надежд на помощь из первопрестольной.

— Хорошо, Александр Петрович! — как бы сдаваясь, поднял я руки, — Я посоветуюсь со знающими людьми и подумаю, как вам помочь в вашей беде! Но вы должны передать своему руководству, что у меня есть еще одно пожелание. Я не ошибаюсь, вас ведь вчера Первый секретарь послал сюда по мою душу? Это же он поручил вам выяснить, кто так вероломно манипулирует лейтенантом Корнеевым? Как бы помимо его прямого руководства в Октябрьском РОВД?

Я внимательно смотрел в засуетившиеся глаза обкомовского функционера, а он безуспешно пытался их отвести, отцепившись от моего взгляда. От прямого ответа он, как я понял, тоже намеревался увильнуть. Проявив несгибаемую принципиальность верного ленинца.

— Можете не отвечать, я и так вижу, что не ошибся, — махнул я рукой на хитрожопого Завьялова, — На такую авантюру кто-то другой вас послать просто не отважился бы. Да и вы сами, Александр Петрович, кого другого не стали бы слушаться и не пошли бы на эту уголовщину! — вслух размыслил я, разглядывая идеологического пастыря строителей адептов коммунизма.

— Чего вы хотите? — опять подозрительно и как-то настостороженно спросил обкомовский фармазон, очевидно ожидая от меня подвоха.

— Да так, сущую безделицу! — успокоил я его, — Не заглядывая вдаль, я скажу, мне нужен орден, не согласен на медаль! — кротким, но слегка нахальным взглядом пристально всмотрелся я в моментально вылупленные глаза Александра Петровича.

— Какой еще орден⁈ Да вы… — он запнулся, поперхнувшись нахлынувшим возмущением, — Да вы соображаете, Корнеев, что вы требуете? — промокнув платком лоб, а затем и всё лицо, вышел из оцепенения организатор кровавого беспредела в отдельно взятом ИВС.

— Я соображаю! — спокойно кивнув, заверил я жадного на ордена завотделом, — Или вы полагаете, что, отстаивая в кровавой борьбе торжество социалистической законности и рискуя жизнью, я не заслужил эмалированной железки на свою грудь? — сделал я удивлённые глаза.

— Железки?!! — кажется, теперь уже всерьёз и от всей души возмутился боец идеологического фронта, — А вам известно, молодой человек, что решения о награждении государственными орденами принимает Президиум Верховного Совета? — продолжал горячиться воспрявший товарищ. — Вы в своём уме, Корнеев?!!

— Знаю! И из ума я не пока вышел! — без лишней словесной шелухи заверил я не ко времени перевозбудившегося партийца. — На этот счет вы можете не волноваться, в Москве противиться представлению обкома не станут. Там, в отличие от вас, знают о моих прежних заслугах перед советской Родиной! От обкома многого не требуется. Всего лишь формальное представление лейтенанта милиции Корнеева к ордену Красной Звезды. Я тут поразмыслил и пришел к выводу, что этого мне вполне хватит!

— Извините, Корнеев, но вы редкостный наглец! — вздёрнул подбородок заведующий отделом административных органов обкома КПСС, — Это настолько возмутительно, что я даже не стану передавать Первому твоё наглое требование! — в своей неконтролируемой запальчивости Завьялов снова перешел в общении со мной на «ты».

— Ваше право, Александр Сергеевич! — уважительно согласился я с засланцем в ИВС от обкома КПСС, — Но в таком случае, я тоже поступлю искренне и бескомпромиссно! В строгом соответствии со своим революционным правосознанием! Как только в область явятся москвичи, я сразу же открою им душу! Всю и без утайки! — не повышая голоса, пообещал я ему. — Про все ваши художества, которые помимо прочего, закончились смертоубийством и членовредительством двух граждан. И про то, как вы, покрывая тяжкие преступления второго секретаря Матыцина, на меня уголовников натравили! Вы меня извините, Александр Петрович, но будучи видным партийным деятелем, вы в своих преступных деяниях уподобились головорезам сицилийской мафии! Чтобы уничтожить честного и принципиального следователя-комсомольца, вы сначала по надуманным основаниям помещаете его в тюрьму, а потом подсылаете к нему уголовников! Каково об этом будет узнать товарищам в ЦК?

— Вам никто не поверит! — забыв про режим тишины, диким голосом возопил товарищ из обкома, — Никто и никогда в этот бред не поверит! Запомните раз и навсегда, Корнеев, здесь вам не Сицилия!

— Мне, может быть, и не поверят, спорить с вами я не буду, — равнодушно пожал я помятыми тюремщиками плечами, — А вот народная молва, она бессмертна и ей, в отличие от милицейского лейтенанта, уж точно поверят!

— Какая еще молва⁈ — слегка притихший завотделом сузил в мою сторону глаза, — Вы

о чем?

— Я о том, дорогой товарищ Завьялов, что совсем недавно и практически на ваших глазах, произошло далеко не ординарное в этих стенах событие, — обведя глазами кабинет, как малолетнему недоумку начал я давать пояснения рафинированному партийцу, — В камере изолятора временного содержания, по сути, в месте лишения свободы, один из задержанных «опустил» другого! Я надеюсь, вы успеваете за моей мыслью, Александр Петрович? — с едва заметным сарказмом, но без улыбки осведомился я.

— И, что? — раскусивший моё издевательство Завьялов, бросил на меня злобный взгляд, — То, что вы хам с низменными повадками, я понял задолго до этой безобразной выходки! О вас, Корнеев, давно уже отзываются не в лучших тонах! Ваши же, между прочим, сослуживцы!

— Да? — удивился я, — Ну да бог им судья! Пустое это, Александр Петрович! Наветы завистников! — легкомысленно отмахнулся я, — Моя репутация всегда была хуже, нежели я сам! Не о том вы душу рвёте, товарищ Завьялов! Дело в том, что нассав на голову общепризнанному представителю криминалитета, я спровоцировал неведомые вам тектонические процессы. Вы о них пока еще не подозреваете, но очень скоро и до вас лично начнут доходить поджопники и подзатыльники! С той стороны, откуда вы их не ожидаете, — безмятежно улыбнулся я обкомовцу. — Эту песню не задушишь, не убьёшь! Сарафанное радио и слухи в казематах распространяется, как тифозные вши! А далее они расползаются по тюрьмам, по этапам и по воле. Стремительно и неудержимо! Так-то, дражайший Александр Петрович! Необратимый процесс уже начат, и в моих силах его еще больше расширить и углубить! Кстати, то пикантное обстоятельство, что всё это произошло в камере, где вместе с действующим офицером милиции содержались два уголовника, только подогреет толки. Особенно, когда в массы просочится, что один из жуликов был убит, а второй жестоко покалечен. Да еще и опущен! И не кем-нибудь, а идейным милицейским комсомольцем! Как вам такой кунштюк, дражайший Александр Петрович? И я-то ведь тоже молчать не собираюсь! Со всей принципиальностью и красноречием понесу в массы этот занимательный сюжет! Уж вы мне поверьте, товарищ заместитель заведующего отделом обкома КПСС! Уверяю вас, вы станете самым известным партработником текущей советской действительности! Вместе с Первым секретарём, который сразу же всё свалит на вас! Вы улавливаете мою мысль, Александр Петрович? Вы же не сомневаетесь, что вместе с вами он тонуть не захочет? Для того он и давал указания вам без посредников. А вы, наверное, по простоте своей, расценили это, как проявление доверительных отношений?

С каждой фразой моего длинного и занудного монолога замзав обкома серел, и потел. И сникал всё больше, и больше. Жалко мне его не было, но созерцать эту картину было неприятно. И времени тоже уже не оставалось.

— Александр Петрович! Эй! — пощелкал я пальцами перед его, смотрящими сквозь меня, глазами, — Проснитесь, Завьялов! — вынужден был повысить я голос на ум, честь и совесть нашей эпохи, — Соберитесь! На самом деле, всё не настолько смертельно!

— Что вы имеете в виду? — обкомовский товарищ опять проникся ко мне уважением и стал обращаться на «вы», — Я вас не понимаю, Корнеев! Вы же только что говорили про все эти безобразные последствия! — теперь лицо Завьялова было плаксивым и обрюзгшим. И он по-настоящему был растерян.

— Последствий не избежать, Александр Петрович, тут вы правы, — мягким и успокаивающим голосом принялся я возвращать к жизни мерзавца, — Но вовсе не факт, что они станут для вас фатальными! Если вы убедите Первого секретаря в целесообразности выполнить моё скромное пожелание, то и я в свою очередь постараюсь вам помочь. Во всяком случае, нагнетать вокруг вас духоту я не стану! Это я обещаю вам твёрдо! — тихо, но с торжественным выражением лица, пообещал я Завьялову.

У обкомовца хватило ума и остатков достоинства, не суетиться и не требовать каких-то гарантий. Он не меньше минуты что-то выглядывал у меня на лице и в глазах.

— Хорошо. Я попытаюсь! — отведя глаза в сторону, тихо проговорил он, — Но зачем вам это нужно? Меня об этом обязательно спросят.

— Всё просто, Александр Петрович! Всё предельно просто! — повеселел и я, — Мне гарантии нужны! Гарантии, которые выше здешнего областного уровня. Чтобы потом, когда пройдёт волна и всё уляжется, мне опять не устроили непреодолимые трудности. По вновь открывшимся обстоятельствам, так сказать!

Товарищ Завьялов молча осмысливал и переваривал сказанное мною. А у меня прорезался аппетит на желания.

— Александр Петрович, еще одна просьба! — я постарался являть своей физиономией жизнерадостность.

Мужик метнул в меня испуганный взгляд.

— Машину свою служебную на полчасика не одолжите? — еще шире улыбнулся я, — А то вашими стараниями у меня ни денег, ни документов! А домой хочется попасть побыстрее!

Глава 19

На волю из застенков меня вывел помощник дежурного по ИВС. Перешагнув порог, я невольно зажмурился. В глаза светило тёплое солнышко уходящего августа, а вспыхнувший мир был полон красок.

На площадке перед унылым зданием изолятора стояли несколько разномастных автомашин. От желто-синего милицейского УАЗа, до самой черной и элегантной, как концертный рояль, «Волги». Серия на её номере была далеко не из простых. И цифры, следовавшие за двумя туалетными нулями, ограничивались весьма достойным невеликим числом. Всего лишь двойка и шестёрка были выбиты на жестяной табличке. А на крыше авто я заметил никелированную антенну радиотелефона. Теперь я уже совсем не сомневался в истинном статусе Александра Петровича. Особенно с учетом наличия в его служебной машине номенклатурного «Алтая». В совокупности с невеликим порядковым номером партийной колесницы, это означало, что данному товарищу много чего дано в этой реальности. И, соответственно, так же было чего терять в его руководящей и направляющей жизни.

Рядом с его обкомовской «Волгой» стояли еще две. Одна из которых тоже была похожего антрацитного оттенка. Но номера на этих двух аналогах были попроще и серии были иные.

По старой арестантской традиции, а вернее, по бандитскому суеверию, оглядываться на выплюнувшее меня узилище я не стал. По хорошему, дабы соблюсти каноны, следовало бы попросить провожавшего меня сержанта о небольшой услуге. Отвесить мне лёгкого символического пенделя при выходе за железную дверь в свободное пространство. Но справившись с пережитками в собственном сознании, от излишнего эпатажа я удержался. Меня почему-то не покидала уверенность, что и без соблюдения данной традиции, в данном заведении надолго запомнят лейтенанта Корнеева.

Мешкать я не стал, сразу же направившись к черной персоналке Завьялова.

Надо сказать, что заместитель завотделом адморганов не сразу пошел мне навстречу. Сначала, в ответ на мою просьбу он недовольно поморщился. Однако, быстро взял себя в руки и далее уже кобениться не стал. Подняв трубку с телефонного аппарата, он набрал какой-то номер и попросил диспетчера соединить его с трёхзначным «Алтаем». Затем дал указание какому-то Михаилу отвезти Сергея Егоровича Корнеева, куда он, то есть я, укажет. На том мы и попрощались. Оговорив завтрашний созвон по поводу ответа на моё скромное пожелание. Потому как дальнейшей своей жизни без вожделенного ордена я уже не представлял. Мне нужна была индульгенция самой высшей пробы. Союзной величины и государственного масштаба. Подписанная самим товарищем Георгадзе.

Молитвами товарища Завьялова до дома я добрался быстро и с комфортом. Как нормальный советский барин. Оскверняя задний диван обкомовской «Волги» пропахшими тюрьмой джинсами.

Ключей, как впрочем, документов и денег, у меня с собой не было. Всё это у меня еще вчера изъял Асташкин. И не вернул при освобождении, как это полагается по закону. Поэтому пришлось звонить в дверь и на общих основаниях терпеливо ждать, когда откроют.

Паны дома не оказалось, а Лизавета, как ей и было строго наказано, сначала долго смотрела в глазок. И только убедившись, что за дверью стою я, с визгом впустила меня в квартиру. Все её попытки броситься мне на шею, я безжалостно пресёк. Исходя из чисто гигиенических соображений.

— Ты убежал? Или тебя отпустили? — шпионским шепотом начала грузить меня вопросами малолетняя прощелыга, пока я разувался в прихожей. — Не бойся, я никому не скажу!

Не обращая внимания на глупые вопросы и радостные возгласы, я сразу же направился в сторону ванной.

— Принеси трусы и полотенце! — выдал я команду бывшей пельменной воровке, — И таз с балкона тоже принеси! — уже в спину крикнул я послушно метнувшейся в комнату девчонке.

Зайдя в ванную, я включил горячую воду. После чего начал раздеваться, с запоздалым отвращением замечая засохшие бурые пятна на рубахе и на джинсах. А когда заглянул в зеркало, то еще больше возжелал скорейшего омовения.

В короткой и всё же спутанной прическе, а также на шее и частично на ушах, я заметил следы засохшей юшки. Чужой и от того еще более омерзительной. Не дожидаясь, пока наберётся ванна, я решительно выдернул пробку и прямо в трусах залез в неё. Встав под лейку горячего душа. Очень хотелось побыстрее смыть с себя поверхностные следы кровавого душегубства.

Таки, правы иногда бывают марксистко-ленинские теоретики. Именно бытие определяет человеческое сознание. В стенах вонючего изолятора такой вот ярко выраженной брезгливости, как сейчас, я не испытывал.

— Вот! — покрасневшая Лиза положила на стиральную машинку большое банное полотенце и мои семейные труселя, — Сейчас еще таз принесу! — пообещала она и, не глядя в мою сторону, выскочила в коридор.

Смыв с себя лагерную пыль, я заткнул пустую ванну и расслабленно улёгся в неё.

Вернувшаяся Елизавета порывалась затолкать валявшиеся на полу вещи в стиральную машинку, но я запретил ей это делать.

— В тазу сначала замочи! — надоумил я её, — И порошка туда побольше насыпь. А мне в ванну шампуня налей, пусть пахнет! — лениво раздавал я указания, чувствуя, как постепенно меня отпускает.

Дождавшись, когда моя воспитанница выйдет, снял с себя оставшееся бельишко и бросил его в таз с замоченным шматьём. Когда нестерпимо горячая вода дошла до подбородка, я почувствовал себя почти счастливым и умиротворённым членом общества.

Минут за десять отмокнув и убедившись, что сквозь густую белую пену моих мущинских причиндалов не видно, я кликнул к себе юную захребетницу.

Осторожно приоткрыв дверь и засунув в щель свой нос, Лиза смущенно уставилась в потолок.

А я, блаженствуя и шевеля пальцами ног под слоем пены, принялся проявлять любопытство. Задавая вопросы по поводу того, что происходило в моё отсутствие.

Всё оказалось не так уж и плохо. Подполковник Дергачев меня не подвёл. С лизаветиных слов я узнал, что вчера к ним с Паной заявился крупный мужик в милицейской форме. Разговаривал этот мужик с Паной на кухне, из которой Лизу предварительно выперли. Но так получилось, что она их разговор всё-таки услышала. Случайно, разумеется. Не весь, но большую его часть. И потому урюпинская племянница знает, что вчера меня посадили в тюрьму. И еще она знает, что Пана Борисовна тоже вчера, сразу после разговора с ментом, ездила в гости к Эльвире. Об этом ей, не таясь, поведала сама Левенштейн. Обещая, что Сергея, то есть, меня, они вместе с Элей скоро вытащат на свободу.

Печально вздохнув по поводу медлительной неповоротливости бюрократической машины, я похвалил себя за самостоятельность и проявленную инициативу. Кровавую, но, безусловно, для себя спасительную.

Вытащив из своей подруги всё, что она знала, я отправил её собирать на стол. А сам принялся беспощадно тиранить свою шкуру мочалкой.

Заявившись на кухню розовым, как молочный поросёнок и чистым до скрипа, я с остервенением принялся радовать Елизавету своим аппетитом. После убогих ивээсных харчей, поданный воспитанницей борщ показался мне венцом кулинарии. Но только до той минуты, пока Лиза не поставила передо мной горшок с чанахами. После этого я малодушно переменил своё мнение. И венцом признал их.

— Вкусно! У Лиды научилась? — с набитым ртом поинтересовался я, — Ты молодец! — с чувством похвалил я девчонку.

— Только борщ! — неохотно призналась она, — А всё остальное я не хуже её готовить умею! Она тоже вчера приходила! — недолго помолчав, призналась Лизавета. — Тебе постелить, спать пойдёшь?

От отдыха и сна я категорически отказался. Надо было ехать в РОВД. И появиться мне там следовало непременно до конца рабочего дня.

Не найдя под рукой салфетки, я благодарно поцеловал Лизу жирными губами в шелковистую макушку и пошел одеваться. Вопреки обыкновению, в Октябрьский РОВД я решил прибыть при полном параде. Обмундированным по форме, то есть. Чтобы всем было понятно, что лейтенант Корнеев по-прежнему состоит на службе. Согласно занимаемой им должности. А случившийся с ним катаклизм и нехорошие разговоры о нём, есть ни что иное, как гнусные инсинуации недоброжелателей. И просто-напросто досадное недоразумение.

Эпоха развитого социализма помимо определённых издержек, всё же обладала и некоторыми преимуществами. Особенно, если ты был одет в милицейскую форму. Чтобы перед тобой остановился любой наземный транспорт, достаточно было махнуть рукой.

До райотдела меня любезно подбросил бело-синий «РАФ» городского комбината бытового обслуживания. Водитель которого даже и не помыслил, что я ему чем-то обязан за попутную доставку к месту службы.

До вечерней оперативки было еще более часа и потому я направился не к Данилину, а к приёмной начальника РОВД. Чтобы, во-первых, представиться по случаю освобождения из изолятора временного содержания. А, во-вторых, дабы сообщить, что у областной прокуратуры все претензии ко мне иссякли. Разумеется, если не принимать во внимание сегодняшние камерные события.

— Минут десять придётся подождать! — сочувственно глядя на меня, предупредила секретарша, — У Василия Петровича совещание. Хотите чая, Серёжа?

Отказываться я не стал и присел поближе к доброй женщине. Всё время, пока я пил чай и хрустел сушками, она бросала на меня любопытствующие взгляды.

Дверь из дергачевского кабинета открылась раньше, чем через десять минут. Из неё начали выходить заместители и начальники профильных отделений. В том числе и Алексей Константинович Данилин.

Все без исключения товарищи, попадая в приёмную, смотрели на меня, будто бы я в режиме реального времени поедал живую собаку. Вместе с шерстью, хвостом и ошейником.

Из нездоровой реакции руководящих сослуживцев я сделал единственный вывод. Что слухи, будь они неладны, действительно зачастую летят впереди нас. И, что информация о моей скандальной размолвке с сокамерниками в ИВС, для коллег из РОВД секретом, увы, не является.

Поставив недопитый стакан на стол секретаря, я пригладил волосы и начал протискиваться к двери в кабинет подполковника. Делать это было легко, так как люди передо мной расступались сами.

— Разрешите, товарищ полковник? Здравия желаю! — прикрыв за собой дверь, бодро обратился я к Дергачеву.

— Это как? Не может быть! — вместо ответа на приветствие, единым выдохом выдал начальник райотдела, — Ты чего здесь делаешь, Корнеев? — выпучив глаза, забеспокоился он.

— Служу я здесь, Василий Петрович! — начиная уставать от нездорового ажиотажа, честно ответил я руководству и положил на стол два листка. — Следователем.

Внимательно прочитав постановления о прекращении в отношении меня уголовного дела и об отмене меры пресечения, подпол поднял глаза. В них читалось недоверчивое удивление.

— Это как понимать? — хлопнул он глазами.

— Буквально! — громко и внятно заверил я подполковника, — Понимать это следует буквально, товарищ полковник! Докладываю, что никаких претензий со стороны прокуратуры ко мне в настоящее время нет! Готов продолжить службу!

— Погоди! Говорят, что ты в изоляторе сегодня кого-то прибил? И вроде бы со смертельным исходом? — с вкрадчивой осторожностью полюбопытствовал Дергачев, — Значит, врут? — с надеждой в глазах спросил он.

— Никак нет, Василий Петрович! Не врут. К глубочайшему моему сожалению! — вынужден был разочаровать я шефа, — Эти придурки решили провести литерное мероприятие по камере. В отношении меня. Но немного не рассчитали. И в результате там труп образовался. Поторопились они, товарищ полковник! Самым натуральным образом проявили чудовищный непрофессионализм. Тщательней готовиться надо было! — чистыми глазами пионера-хорошиста ответил я на пристальное внимание Дергачева. Глаза которого начали принимать оттенок стылой осенней воды.

Потом, когда изображать простодушного идиота не стало никакой возможности, пришлось отвечать на вопросы. Развёрнуто и по существу.

— Ты же не урка, Сергей! — без стопроцентной уверенности в своих словах, попытался убедить меня начальник районной милиции, — Ну на хера ты жулика в петушиную масть перевёл? Зачем на голову ему нассал⁈ — скривил лицо в осуждающей гримасе подпол, — Тебя же никто из наших не поймёт! А про блатных я уже молчу!

— Это да! — вдруг и даже для самого себя неожиданно озлобился я, — Что ссученного жулика опустил, никто не поймёт! Зато, как меня в черную хату к блатарям кинули, все поняли и приняли! Нет, Василий Петрович, я всё правильно сделал! Теперь со мной никто и ни при каких обстоятельствах так шутить уже не посмеет! Ни наши начальники, ни черное отрицалово. Уж вы как хотите, а я подстраховался я таким образом. Потому что полной уверенности не было, что быстро вырвусь с кичи. Сидя в этом кабинете легко рассуждать, но не дай бог вам в такую ситуацию попасть! — не постеснялся я повысить голос.

Судя по тому, как нервно передёрнулся начальник Октябрьского РОВД, на секунду или на две он всё же представил себя на моём месте. Во всяком случае, в дальнейшем разговоре он меня больше не попрекал радикальными методами общения с криминалитетом.

Но от попыток выведать главную военную тайну лейтенанта Корнеева Дергачев всё же не удержался. Какое-то время он всячески пытался вывести меня на откровенный разговор. Но и ему я не открылся. По той простой причине, что сказать мне было нечего. По самой простой причине, что никто за мной не стоял. И на сотворённые мной непонятные поступки не направлял.

Отчаявшись и потеряв надежду расколоть, подпол отпустил меня служить.

Добравшись до своего кабинета, я облегчением посмотрел на неприступный сейф. Ключей у меня не было и я, неискренне вздохнув, с чистой совестью вынужденного бездельника пошел в гости к Зуевой. Вроде бы недавно поел, а уже снова хотелось чего-нибудь пожевать.

В отличие от Дергачева и прочих руководящих товарищей, Лида встретила меня со слезами радости. Без оглядки на незапертую дверь, она кинулась мне на шею. И начала окроплять казённую рубашку слезами.

— Тебя на подписку выпустили? — шмыгая носом, тревожно заглядывала она мне в глаза, — Или Пана с этой московской помогла? — при упоминании об «этой московской», Лида скорбно поджала губы.

— Душа моя, поверь, мне не нужна ни чья помощь! — с пафосом воскликнул я и, трепеща юношеским телом, начал потихоньку оглаживать выразительный круп начальницы, — Дело в отношении меня прекратили за отсутствием в моих действиях состава преступления! Пятая статья, пункт два УПК РСФСР, Лида! — попытался я незаметно развернуть Зуеву к столу передом, а к себе задом.

Если всё получится, то всего-то и останется, что задрать ей юбку. Оно, конечно же, хорошо бы еще и замком щелкнуть…

Однако, не всё лейтенантам масленица. Несмотря на приступ радости и счастья, полностью бдительности Лида не утратила. И приложив немалые усилия, из моих товарищеских рук вырвалась.

Тяжело дыша, она отступила от меня и, отвернувшись к зеркалу, взялась поправлять прическу.

— Кобыла твоя прокурорская вчера приходила! — недобро стрельнула в мою сторону глазами капитанша, — Рыдала и про тебя расспрашивала! — резко переменившись в настроении, принялась корить меня начальница.

По душевной простоте я чуть было не спросил, которая из двух? Но вовремя тормознулся. И приняв вид оскорблённой добродетели, подошел к тумбочке, где у Зуевой всегда хранился провиант. Набрав на тарелку ватрушек с творогом, я включил в розетку чайник.

— Наглец ты, Сергей! — так и не дождавшись от меня никакой реакции, поделилась своим наблюдением Лидия Андреевна, — Неужели тебе совсем не стыдно, Корнеев?

— Конечно же стыдно, душа моя! — не удержался я и откусил сразу полватрушки, — За тебя стыдно! — отправил я в рот вторую половину вкуснейшей кулинарной радости.

— Как плотью моей наслаждаться, так тебя палкой из койки не выгонишь! — наливая из заварочника в стакан, продолжил я укорять подругу, — А как в тюрягу меня безвинно упрятали, то ни весточки от тебя, ни передачки самой захудалой! Вот и верь вам после этого! Нехорошо это, Лида, не по-товарищески!

Долив кипятка и бросив в стакан три куска рафинада, уже всерьёз взялся я за ватрушки. С удовлетворением отметив, что про прокурорских кобыл начальница уже не вспоминает.

Дверь с шумом распахнулась и на пороге появилась возбуждённая Антонина.

— Чего вылупился⁈ — сходу наехала она на меня, — Быстро к Данилину!

Глава 20

С печальным вздохом посмотрев на Лиду и с сожалением вернув на тарелку очередную плюшку с творогом, я покорно двинулся в сторону выхода. Коварная Антонина поспешно развернулась в проёме двери. И, не давая себя обогнать, быстро зацокала каблуками по коридору. Без малого профессионально виляя задницей, словно бы она неприличная женщина из портового города.

Данилин в своём кабинете находился не один. И сидел он не за своим столом, как это бывало обычно, а за тем, который использовался для совещаний. Напротив него расположился упитанный мужик лет под сорок. Одет он был в летний костюм определённо не отечественного производства. Из тонкой ткани и цвета топлёного молока. И даже поверхностный взгляд не позволял думать, что стоит он меньше двух моих зарплат. Костюм был именно, что летний, а не просто светлый. Который при непреодолимом желании повыпендриваться, можно носить в августе. И еще дополнительное впечатление на меня произвели рубашка с галстуком. Не верилось мне, что в наш город они попали по линии легальных поставок советской торговли. Сомнений у меня не было. Этот вальяжный персонаж одевался либо в московской «Берёзке», либо при содействии шустрых ребят из дипломатического корпуса. Всё из той же Москвы или непосредственно из-за рубежей советской серости.

Третьим в этом кабинете присутствовал начальник отделения БХСС нашего райотдела. Некто майор Полежаев. И, насколько я помнил, вроде бы он прозывался Олегом Сергеевичем. В Октябрьский РОВД этот Полежаев пришел из городского УВД уже после меня и представление о нём я имел самое поверхностное. Вопреки давно укоренившимся повадкам «колбасников», майор зачем-то был в форменном обмундировании.

— Разрешите, Алексей Константинович? — от порога и очень уважительно спросил я у начальника своего отделения.

— Проходи, Корнеев! — пристукнув сигаретой о край пепельницы, Данилин даже не соизволил повернуть головы в мою сторону, — Проходи и присаживайся!

Поскольку конкретного места мне указано не было, то я вошел и воспользовавшись неопределённостью, вольготно расположился за тем же столом, что и присутствующие. Начисто проигнорировав ряд стульев у стены для простолюдинов. Уселся я в аккурат через два места от нарядного незнакомца.

— Видите, Дмитрий Антонович, каков он, этот лейтенант Корнеев⁈ — как от зубной боли поморщился начальник районного следствия, — Ей богу, я бы на вашем месте трижды подумал! — загадочно обмолвился майор.

Понимая, что Данилин в очередной раз усмотрел в моём поведении какой-то косяк, я еще больше упростил выражение своего лица и продолжил соблюдать режим кроткого безмолвия.

— Пустое, Алексей Константинович! — добродушно посматривая на меня, ответил майору тот, который, находясь в нечерноземной полосе, умудрялся одеваться, как лондонский дэнди, — Все мы когда-то были лейтенантами и о субординации имели своё отдельное представление! — говоря это, мужик по-свойски мне подмигнул.

Догадываясь, что всё, что в данный момент мне непонятно, скоро прояснится, глумить свой разум предположениями я не утрудился. И продолжал придурковато стрелять глазами по стенам кабинета и через раз по лицам присутствующих. Как селянин, случайно оказавшийся в богато обставленной прихожей дальних городских родственников.

— Да хорош ты уже дебила тут изображать! — не выдержал Алексей Константинович, остановив на мне свой недовольный взгляд, — Перед тобой, Корнеев, три старших офицера, так что уж будь любезен! — он в сердцах забычковал в пепельнице сигарету, успев её выкурить всего лишь на треть.

Поскольку уточнений не последовало относительно того, в чем я должен проявить свою любезность, то выражения лица я не поменял. Но взгляд сделал еще скромнее и уткнул его в стол перед собой.

— Вот, что, Корнеев! — вступил в разговор, до сей минуты молчавший начальник районного ОБХСС, — С тобой приехал поговорить Владимир Николаевич Зинченко! — Полежаев с почтением развернулся к нарядному товарищу из города, — Подполковник Зинченко со вчерашнего дня исполняет обязанности заместителя начальника городского БХСС! — торжественно объявил он мне о карьерном росте откормленного щеголя.

— Спасибо, майор, дальше я сам! — барственно обозначился сбоку Зинченко, — Скажи, лейтенант, это ведь ты дело по ликёроводочному заводу вёл? — улыбчивые глаза «колбасного» подполковника светились чем угодно, но только не простодушием.

— Так точно, я, товарищ подполковник! — не стал я отпираться, хоть мне и хотелось, — Докладываю, данное уголовное дело в строгом соответствии с УПК передано мной в прокуратуру!

Поднявшись со стула, на всякий случай поспешил я известить преемника майора Никитина. Который благоразумно и очень своевременно ударился в бега. Зинченко понимающе кивнул мне и жестом позволил сесть обратно на стул.

— И в настоящее время я к нему никакого касательства не имею, товарищ подполковник! — как оловянный солдатик продолжал я простодушно чеканить дежурные отмазки.

— Так это же отлично! — не очень правдоподобно обрадовался моим словам Зинченко, — Но я не по этому поводу с тобой хочу поговорить, лейтенант, — заверил меня франт из городского УВД, — Я навожу порядок в подразделении и хочу предложить тебе службу в своём отделе! А твоё руководство готово пойти мне навстречу в этом вопросе.

Предпоследнюю фразу подполковник произнёс таким тоном, будто бы только что предложил мне в подарок ГАЗ 3102, который здесь еще не пошел в серию. Шикарный черный «Волгарь» в цековской комплектации. С кондиционером и сиденьями из вызывающе бордового велюра.

— Спасибо, товарищ подполковник! — пришлось снова оторвать задницу от стула, — Но я не по этой части, я по линии БХСС ничего не понимаю!

— Это ничего! Это ерунда, лейтенант! — отмахнулся бэховский франт, — Отучишься на курсах при горьковской высшей школе и через три месяца встанешь на должность старшего опера! Это я тебе официально и при свидетелях обещаю! — не заметив моей бурной радости, добавил мне в голову свой контрольный аргумент Зинченко. И для пущей убедительности обвёл рукой присутствующих при данном сватовстве начальников отделений.

Три пары глаз, включая и данилинские, вонзились в меня с разной степенью заинтересованности. Равнодушнее всех смотрел на меня Полежаев. Хоть и с любопытством. Но без всякого сомнения, ему было глубоко похер, где я в дальнейшем продолжу служить советской родине. В этом кабинете он попросту отбывал номер. Состыковал своего шефа с продавцом живого товара и не более того.

Зинченко же желал приобретения и не скрывал этого. А жажда избавления от носителя непрерывных проблем, в свою очередь, легко читалась в застывших зрачках майора Данилина.

Нарываться на скандал с двумя милицейскими начальниками, один из которых представлял УВД города, было бы глупо. Поэтому я позволил своему лицу расплыться в счастливой улыбке. И только после этого сказал, что мне нужно подумать, и посоветоваться с товарищами.

— С какими еще, к еб#ням собачьим, товарищами⁈ — нецензурно забеспокоился майор Данилин, почувствовав неладное, — Тебе, Корнеев, предлагают такой карьерный рост, за который люди годами безупречно служат! А ты вместо благодарности, жопой тут крутишь! Ты пойми, бестолочь, тебя старшим опером берут! И не куда-то там в сельский райотдел, а в городское УВД! Или ты надеешься в моём отделении в чинах приподняться? Так это ты напрасно, лейтенант! Руководящих вакансий здесь нет и в ближайшем времени их не предвидится! Или ты на мне место нацелился?

Все присутствующие с начальственным степенством, но слегка ненатурально рассмеялись. А я, напротив, сохранил на лице солидную серьёзность, недавно и много чего пережившего человека.

— Это они пока не предвидятся эти вакансии, товарищ майор! — заговорщицки подмигнул я шефу, намеренно выделив слово «пока», — Но как москвичи понаедут, так, если не многие, то какие-то должности сразу освободятся! И в области с городом, и у нас в райотделе, наверняка, тоже. А, если не сразу, то очень скоро после этого освободятся, — уверенно добавил я.

На руководящих коллег я глядеть избегал, сосредоточенно рассматривая черные каёмки под своими ногтями. Про которые, к своему стыду, после сидки в изоляторе забыл и еще не успел вычистить.

Товарищи старшие офицеры как-то сразу поскучнели и нехорошо замолкли.

— Скажи, Сергей, ты что-то знаешь? — после продолжительного и тягостного молчания негромко спросил Зинченко, — Или это просто твои предположения?

Я задумался. Ответить мне было нечего. Да даже, если бы и знал чего, то следовало бы промолчать. Не верилось мне, что городскому хлыщу так уж сильно понадобился недавно откинувшийся наглец с лейтенантскими погонами.

— Дурака это валяние! — раздался решительный возглас начальника следственного отделения Октябрьского РОВД, — Кто он такой⁈ Откуда ему знать, что будет? Да и вообще, то, что из Москвы кто-то сюда приедет, еще не факт! Ты, Корнеев, не зарывайся и ваньку здесь не валяй! На вот! Пиши рапорт на перевод!

Алексей Константинович привстал и, потянувшись, взял со своего стола чистый лист бумаги. После чего положил его на полированную поверхность и придвинул его ко мне.

— Пиши, говорю! И не зли меня, Корнеев, очень тебя прошу!

Было хорошо заметно, что сдерживаться Алексею Константиновичу надоело. И, что он готов перестать стесняться присутствия посторонних. Меня спас скрип двери.

— Товарищ майор! — пискнула в приоткрывшуюся щель, утратившая всю свою прежнюю спесь, Тонечка, — Из приёмной генерала Данкова просят, чтобы лейтенант Корнеев трубку взял! Они уже в кабинет ему звонили и Зуевой тоже, и Дергачеву! На ваш селектор городской номер переключить, Алексей Константинович?

Ни до этого дня, ни когда-либо после, Антонина наверняка не была и уже не будет на таком пике. Вряд ли уже она сможет насладиться таким трепетным вниманием со стороны сразу трёх начальственных субъектов мужеского пола. Районного и городского масштаба. Сначала оба майора и подполковник Зинченко замерли и заледенели до хрустального звона. И повисли своими испуганными взглядами на вздорной девице. А потом они все трое так же синхронно оборотились на меня. Глядя, как на лютого зверя или врага рода человеческого. Который еще не рассказал про них их самой страшной тайны генералу Данкову, но вот-вот это сделает. Если бы они могли испепелить меня взглядами, прозрачный дым от моей многострадальной тушки уже унёсся бы в открытое окно. Вместе со скудной горстью пепла от лейтенантских погон.

— Соедини! — хрипло согласился Алексей Константинович, не отводя от меня почти отеческого взгляда.

Теперь я точно знал, как смотрят на своих постылых отпрысков отчаявшиеся детоубийцы. Стараясь не встречаться глазами с Данилиным, пришлось принять из руки отца-командира трубку, снятую им с селектора.

— Лейтенант Корнеев слушает! — как и положено, представился я в мембрану.

— С вами сейчас будет говорить начальник УВД области генерал-майор Данков! — громко, будто гвозди вбивал мне в ухо майор-порученец из генеральской приёмной.

Пару секунд я слушал тишину, а потом трубка закряхтела.

— Ну, здравствуй, Сергей! Верно мне доложили, что прокуратура все свои претензии к тебе сняла и меру пресечения тебе отменила?

Да, это был голос начальника областной милиции, но генеральских оттенков в нём присутствовало по минимуму. Мне даже послышались в нём признаки виноватости. Физически ощущая спиной щекотку от трёх пар глаз, я принял неофициальный тон Данкова. И так же принял решение извлечь из неожиданного разговора некоторую репутационную выгоду.

— Всё нормально, Владимир Алексеевич! — стараясь не выпадать из образа любимого племянника-шалопая, с беспечным видом ответствовал я носителю лампасов, — Всё верно, прокуратура разобралась и в действиях моих состава не увидела! Освободился и сразу же вышел на службу. Сами понимаете, сроки по уголовным делам не ждут!

Я замолчал и терпеливо стал пережидать возникшую паузу.

— Ты вот, что! — сухо прокашлявшись, ожил на том конце генерал, — Ты завтра к одиннадцати тридцати ко мне подъезжай! Один, без своего начальника! И ни с кем до того не встречайся! Кто бы тебя на встречу не пригласил! Не важно, соседи это будут или из обкома. Ты меня понял? — в завершении речи Данкова мне послышались металлические нотки. — Пока со мной не переговоришь, ни с кем не встречайся!

— Хорошо вас понял, Владимир Алексеевич! — рискнув нарваться на генеральское неудовольствие, я продолжил притворяться глуповатым подростком. — Завтра буду у вас в указанное время!

Услышав в трубке гудки, я протянул её всё еще стоявшему рядом Данилину.

Избавившись от телефонной трубки и пожав плечами, будто бы извиняюсь, я вернулся на свой стул. Оба бэха смотрели на меня, как на экзотичного соседского бобика. Неожиданно оказавшегося бультерьером. Который свои зубы вроде бы и не скалит, но от того искусственно выведенным выродком быть не перестаёт.

— Ну, что, Сергей? Решил? — подполковник Зинченко посчитал нужным притвориться, что разговор с Данковым его не заинтересовал, — Пойдёшь ко мне в отдел?

В отличие от городского пижона, разбрасываться козырями я не стал и общение с генералом решил использовать.

— Конечно, пойду, товарищ подполковник! — с готовностью ощерился я в благодарной улыбке, — Завтра посоветуюсь с Владимиром Алексеевичем и, если он одобрит, сразу же напишу рапорт на перевод!

— Тоже верно! — кисло улыбнулся Зинченко, — Ты прав, не горит это дело. До завтра время терпит! Только вот, может, не стоит по таким пустякам начальника УВД отвлекать? — бэх достал платок и промокнул лоб, а потом и шею.

— А давай-ка я тебя подвезу? — предложил он, — Я слышал, день у тебя сегодня был непростой. Ты ведь не на машине? — ненавязчиво проявил осведомлённость подполковник.

— Это, если только Алексей Константинович меня с оперативки отпустит, — неуверенно посмотрел я в сторону Данилина.

Следственный начальник ответил мне взглядом язвенника и махнул рукой, давая понять, что будет рад, если меня не будет поблизости от него.

— Я схожу, сейф опечатаю! — поднялся я из-за стола, — И буду ждать вас на улице, — пообещал я городскому бэху.

Выйдя в коридор, ни в какой свой кабинет, понятное дело, я не пошел. А сразу же направился к Дергачеву. Что бы вокруг меня не происходило и как бы там оно не повернулось, но этот мужик ведёт себя по отношению ко мне достойно. Значит, в любом случае, надо его держать в курсе событий.

— Сам-то как думаешь, зачем он тебя приглашает? — потирая подбородок, навис надо мной начальник Октябрьского РОВД, — Когда тебя прокуратура закрывала, он же не вступился!

Дергачев умолк и какое-то время просто смотрел мне в глаза. Наверное, стараясь высмотреть какие-то мелочи и понять, насколько я искренен с ним. И всё ли ему рассказал.

— А теперь к себе зовёт. И, как ты говоришь, по имени называет. Генерал простого лейтенанта из района! Который ему не сын, не зять и не племянник. Ты пока просто поверь мне, парень, а потом со временем и сам поймёшь! Я, может, этих генералов не так уж и много повидал. Но точно знаю, в таких случаях верить им нельзя!

— А я и не верю, Василий Петрович! — успокоил я подполковника, — Не верю, но понимаю. Понимаю, что, прокуратура не по своему желанию меня сломать пыталась. Им из «белого» дома дали указание развалить пацана и узнать, кто за ним стоит, вот они и пошли на беспредел. Думаю даже, что сам Первый секретарь областному прокурору задачу ставил. Обтекаемо и не конкретно. Результат требовал. Информацию. И того же Данкова походя головой в эту блевотину макнули. Потому что все ИВС и СИЗО в области только ему подчиняются. И еще потому, что без его оперов ни на воле, ни по камере меня разработать было невозможно.

— Ты еще мне скажи, что генералу стыдно стало! — как на наивное дитё глянул на меня Дергачев и ухмыльнулся.

— Это вряд ли, — вместе с подполковником скривился и я, — Стыдно, может, и не стало, а вот задуматься он мог! Особенно после того, как через сутки сами же прокурорские меня выпустили. А о том, что расколоть меня у них не получилось, генерал не знать не мог. Всё-таки, хоть и не он реализовывал эту комбинацию, но ИВС, это, в любом случае, его епархия!

— Ну не знаю… — подполковник шумно выдохнул, словно до этого долго копал землю или колол дрова, — Выпить хочешь? — с надеждой посмотрел он на меня и я понял, что это он сам хочет выпить.

— Не, Василий Петрович, спасибо! — помотал я головой, — Там меня внизу, наверное, этот Зинченко из города уже дожидается. Он до дома меня подвезти обещался.

— Да хер на него, на этого Зинченку! Я тебя сам потом довезу. Пошли по паре рюмок усугубим! За твоё освобождение, за это грех не выпить!

— Да не в том дело, что он довезёт! Он мне что-то сказать хочет, поэтому и вызвался в таксисты. Вы, кстати, не знаете, откуда этот подполковник Зинченко появился? Это его на место Никитина вчера приказом поставили. Правда, пока еще исполняющим обязанности.

— Нет, не знаю! — похоже подпол обиделся из-за моего отказа накатить с ним, — Впервые эту фамилию слышу. Говоришь, к себе зовёт?

— Не просто зовёт, а старшего опера в своём отделе обещает! — поделился я непонятной интригой с командиром райотдела. — Знамо дело, вербует, но вот на хера я ему? Сопливых, их, как известно, вовремя целуют. Ладно бы покупал, пока я делу по «ликёрке» хозяином был, а сейчас-то, что⁈ Зачем я ему?

— Не верят они, что ты всё прокурорским вместе с сопроводиловкой отдал! — бросил на меня скептический взгляд Дергачев, — И я тоже не верю. Это тебе только кажется, Серёжа, что у тебя хорошо получается изображать полудурка! Так-то всё вроде бы достоверно получается, не спорю. Но когда начинаешь отматывать назад твои действия и на результаты смотреть, то ты извини, но мысли в голове появляются! Может быть, не у всех, но кто в операх пару пятилеток лямку потянул, уж ты будь уверен, появляются!

Произнося свой спич, Василий Петрович пристально смотрел мне в глаза, справедливо ожидая, что я начну аргументированно опровергать его добросовестные заблуждения.

Но я этого делать не спешил. И глаз тоже не отводил. Ни того, ни другого делать было нельзя.

— Ну вот, я же говорил! — удовлетворённо согласился сам с собой подполковник, придя внутри себя к какому-то выводу. — Ладно, хрен с тобой, Корнеев, иди, если пить со мной оказываешься! — протянул он руку.

Из РОВД я вышел, сильно поторапливаясь. Я не успел оглядеться в поисках Зинченко, как сбоку ко мне шагнула яркая фигура. Женская и жопастая.

— Ты, Клава, сегодня еще красивее, чем раньше! — не кривя душой, восхищенно произнёс я, — И пусть я комсомолец, но ты только скажи, хочешь, я тебя богородицей сделаю?

Глава 21

— Достал ты уже! — переодетая в гражданское платье младшая лейтенантка якобы внутренней службы переместилась еще ближе, — Может, тебе паспорт показать?

Она смотрела на меня с насмешливостью старшеклассницы, заставшей тимуровца у замочной скважины раздевалки.

— Я тебе потом скажу, что мне показать! А паспорт не надо, — отказался я, с удовольствием рассматривая чертовски привлекательную самку, — Документов прикрытия, Клавдия, у тебя может быть хоть два десятка и все они могут быть на разные имена. Гознак, слава богу, в стране советов работает в три смены! Ты мне лучше своё удостоверение покажи, которое ты моему шефу давеча предъявила!

Подруга из генеральской приёмной скорчила недовольную физиономию и полезла в свою сумку. Но достала она оттуда отнюдь не ксиву с мечом и тремя неприличными согласными буквами на красной обложке. А нераспечатанную пачку сигарет с нарисованным на ней авиалайнером.

— Спички есть? — как ни в чем ни бывало, обратилась ко мне Клава-Галя, пытаясь ногтями надорвать прозрачную целлулоидную упаковку. — Или зажигалка?

— Там тоненькая полосочка с язычком! — указательным пальцем ткнул я в пачку с болгарской махрой, — Дёрни за неё и она откроется! Пожалела бы ты свой маникюр, честное слово!

Боковым зрением я заметил, как от угла тронулся белый «Жигуль» в нашу сторону. Надо полагать с подполом Зинченко на борту. Еще один охотник за лейтенантом Корнеевым, сука…

— А спичек у меня нет, душа моя. Я, так же как и ты, некурящий! — добавил я, дождавшись, когда барышня, последовав моему совету, наконец-то извлечет сигарету из упаковки. — Ускоренные курсы после гражданского института? А хочешь, я тебе сам факультатив дам? Научу, как во время оперативного контакта с фигурантом разработки, правильно тему беседы менять? Ей богу, хорошо научу! И всего за два минета? Но, чтобы непременно качественных? Хочешь?

Межведомственная секретарша беспомощно подвисла, судорожно сжав импортную цыгарку в своих пальцах до состояния трухи.

— Подонок! — после паузы и на этот раз с подлинным чувством ставя меня в известность, злобно прошипела Клава-Галя. Очень громко, словно выдоенная досуха кобра на настырного собирателя яда. — Ты наглый и бесстыдный подонок, Корнеев!

— Знаю! — горько вздохнул я. — Я, Клава, уже давно всё про себя знаю, — печально согласился я с её оценочным суждением и еще раз вздохнул.

Почти без притворства и даже не думая перечить возмущенной даме из ЧК. Одновременно с этим, совсем не радуясь вниманию назойливых комитетчиков к своей персоне. Пусть и в лице такой фигуристой красотки.

— И ничего тут не поделать, любимая! То не моя вина, просто век нынче такой! Но уж ты мне поверь, из всех прочих подонков я еще не самый худший! Да чего там, поехали прямо сейчас ко мне на дачу, там и попрелюбодействуем? Знаешь, Клава, какой я ласковый!

Этого набора быдлячьих пошлостей с лихвой должно было хватить. Своим соблазнительным предложением я вроде бы надёжно замотивировал выход из уже состоявшегося КОК. Который, если и был кому-то нужен, то только не мне.

Но не тут-то было! В излишне добросовестной смежнице всё еще боролись чувство долга и нормальная бабская обида на беспредельно нахального мента. Видимо, Клава-Галя просто не могла себе позволить провалить мероприятие, прописанное в их корпоративном плане, как кратковременный оперативный контакт с фигурантом разработки. Отцепляться от меня, не добившись поставленных задач, ей пока не хотелось. Интересно, по какому поводу она случайно оказалась рядом с Октябрьским РОВД? И каким-таким вопросом она озабочена?

— А у тебя есть дача? — справившись с эмоциональным взрывом, барышня «молчу-молчу» выдавила из себя улыбку, — Я бы, может быть, и поехала, если бы ты вёл себя прилично! — постепенно она вернула на лицо кокетливую приветливость. — И где у тебя находится дача?

— Сергей Егорович! — из остановившейся напротив выхода из РОВД легковушки раздался недовольный голос Зинченко, — Я прошу прощения, но, может быть, поедем уже? Мне еще к себе в контору, к моему руководству успеть нужно!

Я с извиняющейся улыбкой кивнул ему в ответ и, снова повернувшись к комитетчице, по-товарищески приобнял её за талию. Она попыталась было дёрнуться, но проявив профессионализм, вовремя передумала.

Приглушив голос, чтобы Зинченко меня не слышал, я начал щекотать губами розовое ухо тщательно законспирированной Клавы.

— Слушай, совсем забыл я про этих городских бэхов! Ни днём, ни ночью от них покоя нет! Сейчас увезут меня к себе и до полуночи пытать будут, как ловчее дело по «ликёрке» развалить! Достали уже фармазоны беспринципные! Сначала прокурорские жилы тянули, чтобы Матыцына отмазать, теперь эти суки проходу не дают! — очень доверительно пожаловался я, второй рукой взяв Галину под локоток. Ну или кто она там, — Вот, что, солнце, давай перенесём это наше свидание на потом? На завтра, например? У меня там, на даче баня шикарная выстроена, так что мы с тобой заодно и помоемся?

Дёрнувшаяся, как от неожиданного подзатыльника, Клава-Галя снова не на шутку расстроилась. И, трепеща от негодования, пошла гневными пятнами по второму кругу. Гормональный маятник чекиста в юбке качнулся на полную амплитуду неприязни к МВД. Из моих рук девушка всё-таки высвободилась. На лице она еще как-то удерживала человеческое выражение, но по глазам её хорошо было видно, что добрых чувств ко мне она не испытывает. Совсем и никаких. Оставалось только надеяться, что табельного ствола на встречу со мной она не взяла.

— Хорошо! — картонным голосом ответила симпатичная особа с чистыми руками и горячим сердцем, — Завтра я тебе позвоню! После обеда, — у неё даже получилось улыбнуться мне. Правда, не слишком доброжелательно.

Мне пора было уходить и, убедившись, что дама из ЧК полностью вернула себе контроль над собой, в своих дружеских проявлениях я пошел еще дальше. Наклонился и по-братски поцеловал её в губы.

Н-да, если когда-то мне случится облобызать каменную тётку в парке и или на привокзальной площади, то, скорее всего, ощущения будут сопоставимые. Но, в любом случае, до рукоприкладства к моему милицейскому лицу сегодня не дошло. Проявление моих добрых чувств к глубоко-бурильному комитету в лице Клавы-Гали, последняя снесла стоически. Гвозди и прочую скобяную утварь делать бы из этих людей!

Развернувшись, я бодрым шагом двинулся к автомобилю, на переднем пассажирском сиденье которого нетерпеливо ожидал меня подполковник Зинченко.

Расположившись сзади, я расслабленно откинулся на спинку. Водила вырулил на проспект. Адреса Паны я не называл, но машина, тем не менее, уверенно двигалась в нужном направлении.

— Девушка твоя? — не оборачиваясь, поинтересовался преемник беглого майора, — Красивая!

— Очень красивая! — согласился я с озвученной объективностью бэха, — Но пока еще не совсем моя, — не скрывая сожаления, честно признался я, — Но я очень надеюсь, что мы с ней поладим! Мы с ней на завтра встретиться договорились!

— Молодец, Корнеев! — хмыкнув, похвалил меня подполковник, — Не теряешься! Самое место тебе в операх! Кто она? В следствии у вас работает? Это та самая Зуева?

Как я понял, Зинченко намеренно не постеснялся проявить бестактность. Очевидно, посчитав уместным и своевременным дать мне понять, что многое обо мне знает.

— Нет, Зуева совсем другая! — с трудом сдержался я от ответного хамства, — Эта у генерала Данкова в приёмной сидит. Её туда с Пионерской для пригляда за экселенцем приставили! — с беспечной небрежностью ничего не понимающего младопридурка, проговорился я.

Сзади хорошо было видно, как уши городского «колбасника» приняли цвет переспевшей малины. Далее он повёл себя совсем уж для меня неожиданно. И против всех писанных и неписанных постулатов оперативной работы. Категорически прервав общение с контрагентом, зам главного городского «колбасника» замкнулся, словно пойманный мамкой за рукоблудием пионер. И после этого промолчал до самого прибытия к моему подъезду. А когда я выходил из машины, то на моё «до свидания» ответил только водитель. Сам товарищ Зинченко, нахохлившись, сидел истуканом, глядя в одну и только ему известную точку на ветровом стекле. Видимо, на самом деле, что-то не так в этом далеко не датском государстве…

Дома меня ждали. Кроме Елизаветы и Паны Борисовны, в прихожую вышла Эльвира. К моему удивлению, она не просто подошла ко мне, но обняла и аккуратно прижалась. Да так и застыла, тихо всхлипывая мне куда-то между шеей, и плечом.

Пана, повинуясь женскому стадному рефлексу, тоже вознамерилась проявить сострадание и даже достала платок. Но приложить его к глазам не успела. По причине того, что я скорчил ей досаду на своём лице. Беззвучно тьфукнув себе под ноги, она развернулась и направилась по коридору в сторону кухни.

А я, пользуясь тем, что никто, кроме угрюмой Лизаветы лица моего не видит, показал той язык.

— Дурак! — одними губами, но с большим чувством проартикулировала она мне в ответ.

После чего тоже высунула свой язык, а затем развернулась и с достоинством удалилась вслед за Левенштейн.

— Ты чего? — что-то почувствовав, отлипла от меня Клюйко и обернулась назад.

— Обнять тебя очень хочу, любимая! — уткнулся я губами в её, пахнущую травяным шампунем макушку, — Но не смею.

— Это еще почему? — подозрительно отстранилась от меня икряная полковница из Генпрокуратуры СССР.

— Потому что руки еще не помыл! — сунув ноги в тапки, я тактично хлопнул Эльвиру по заднице, направляя её в нужную сторону по коридору, — Пошли на кухню, я есть хочу!

После неторопливого и обильного насыщения белками, жирами и углеводами, меня потянуло на диван. Чертовски захотелось вытянуть ноги забыться в безмятежном сне на свободе. Что бы там ни было, а на гостеприимных казённых нарах выспаться мне не удалось. Но увы, труба звала меня еще на одну встречу, отложить которую было нельзя.

Отогнав деморализующие мысли о привычном удобном диване, свежем белье и раннем отбое, я поблагодарил суровую Лизу за ужин. И заявил присутствующим дамам, что мне необходимо удалиться по делам. Попросив Эльвиру и Пану дождаться моего возвращения. Очень уж мне хотелось с ними поговорить о волнующих меня перспективах. И еще о тех шагах, которые, я был уверен, они уже предприняли для смягчения для тех самых перспектив.

— Проводи меня до остановки! — попросила Клюйко, засобиравшись после того, как я озвучил своё пожелание. — Заодно и переговорим.

Под искрящимся взглядом вздорной малолетки мы вышли из квартиры. Пришлось на самом деле идти до остановки, так как такси на улице отловить не удалось. Бомбящих частников в обозримой близости тоже не было.

— Как тебе удалось выйти? — держа меня под руку, спросила Эльвира. — У нас с Севостьяновым только к обеду сегодня переговорить получилось. Его референт мне вчера так ничего толком не ответил. Но пообещал, что всё ему передаст. Григорий Трофимович сам мне сегодня перезвонил и сказал, что меры принял, но ты уже и так был на свободе. Скажи, как у тебя получилось? Что произошло?

Обычно невозмутимая и всё математически просчитывающая прокурорша, сейчас была на взводе. И мне это не очень нравилось. Беременную Эльвиру мне хотелось побыстрее и как можно надёжнее успокоить. Чтобы после того, как я посажу её на автобус или, чего доброго, среди ночи, она опять не начала загоняться. Поэтому, ничего лучшего, кроме того, как рассказать ей всю правду, я не придумал.

Сглаживая углы и некоторые подробности, я поведал о состоявшихся за прошедшие сутки событиях. Моя попутчица слушала меня не перебивая. И только непроизвольно подрагивающие на моей руке пальцы, выдавали её переживания.

— Асташкин неплохой следователь и, если он прекратил дело, то сделал это грамотно, — размышляя вслух, успокоила меня Клюйко, — За это я не волнуюсь. Особенно, если учесть, что оснований для возбуждения у него практически не было!

Держа меня под руку, Эльвира шагала и по-детски старалась переступать трещины на асфальте. Я поймал себя на мысли, что с увеличением срока беременности она всё больше и больше стала походить на нормальную женщину. Вот и теперь рядом со мной была не железная следачка по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, а просто беременная от меня баба.

— Григорий Трофимович тебя, конечно, в обиду не даст, но труп из ИВС местные тебе постараются припомнить. Ты имей это в виду! — приостановилась подруга, заступив мне дорогу и уперев палец в мою грудь, — Свидетель, а вернее, второй потерпевший, немного отлежится и с ним начнут работать. Чтобы он написал на тебя заяву. Можешь не сомневаться, максимум, через неделю он начнёт давать на тебя показания!

— Не начнёт! — успокоил я подругу, — Я его приручил самым верным способом и он на них, скорее, даст показания, чем на меня!

Эльвира снова остановилась и, внимательно взглянув мне в честные глаза, потянула меня прочь от остановки.

— Ну-ка, колись! — с былой сталью в глазах той самой прежней волчицы Клюйко, потребовала подруга. — Думаю, ты понимаешь, что нервничать в моём положении мне нежелательно? — привела она неоспоримый довод, — Так, что всё как есть говори!

Плюнув на условности, я начал излагать более полную версию своего проживания в ИВС. Не утаивая на этот раз никаких нюансов.

— Я, Серёжа, и раньше догадывалась, что юноша ты необычный! — пристально рассматривая меня снизу вверх, задумчиво произнесла Эльвира, — Чего уж там, давал ты мне для этого поводы и не раз. Но не думала я, что ты настолько особенный! Я надеюсь, ты руководствовался трезвым расчетом, когда жулика поливал? Или, не дай бог, тебя в тот момент эмоции переполнили и ты непреодолимое удовольствие испытывал?

Минут пятнадцать я объяснял этой гормонально нестабильной, а значит, не в полной мере адекватной женщине, насколько она необъективна по отношению ко мне. И только когда она, перестав сдерживаться, заржала, как полковая лошадь, понял, что меня бессовестно развели. Как прыщавого пионера.

— Тогда да, есть шанс, что это будет твой свидетель, а не противной стороны, — согласилась со мной Клюйко. — Но я завтра еще раз свяжусь с дедом и попрошу, чтобы он оградил твоего окроплённого терпилу от давления со стороны наших коллег. Дня три-четыре надо тебе продержаться, а там полегче будет. Насколько мне известно, комиссию сюда уже формируют. И Пана твоя это мне так же подтвердила. Она по своим связям насчет тебе серьёзно прошлась! При мне позавчера звонила какому-то Дубровину. Ты что-нибудь знаешь про этого человека?

Я успокоил Клюйко, что генерала Дубровина я знаю и даже квартировал у него во время нашей совместной поездки в Москву.

Посадив Эльвиру на её автобус, я перешел на противоположную сторону улицы. И сразу же мне повезло, я поймал частника. Ехать до нужного адреса было совсем недалеко.

— Проходи! — отступил в тень коридора Сергей Степанович Копылов после того, как оглядел меня с ног до головы, — Пошли на кухню! Ты, наверное, после тюремной баланды есть хочешь?

Я заверил хлебосольного хозяина дома, что только что из-за стола и кормить меня не нужно.

— Тогда пошли намахнём! — не терпящим возражений тоном, приказал Копылов, увлекая меня в сторону кухни, — Пошли, пошли! За это даже нехристи пить не отказываются!

Озираясь на двери, ведущие из коридора в комнаты, я ожидал появления беспокойной Натальи.

— Один я дома! — заметив мою тревожную неуверенность, подбодрил меня старший товарищ. — У портнихи они, часа через два вернутся, не раньше.

Убедившись, что бабьи попрёки мне не грозят, я со спокойной душой принялся выставлять на стол закуску из холодильника. А видный городской партиец тем временем резал колбасу с сыром и разливал водку.

Что оптимистичный прогноз товарища Копылова бесславно рассыпался, я понял после приёма вовнутрь второй рюмки. Когда хлопнула входная дверь и из коридора донеслись голоса Натальи, и ейной маменьки.

Не прошло и двух мгновений, как в дверном проёме появилась Наталья Сергеевна Копылова. Энергичная, взволнованная и полностью готовая к доминированию в нашем дружеском общении.

Глава 22

— Тебя кто сюда звал⁈ Не видишь, мы разговариваем? — очень вовремя и к месту вызверился папаша моей подружки. Тем самым, крепко выручив меня и избавив от жениховских оправданий.

— Тебя отпустили? Под подписку? — не обращая внимания на неудовольствие отца, клещом вцепилась в меня младшая Копылова. Но перешагнуть порог кухни и подойти ближе она всё же не решилась.

— Дело вообще прекратили. За отсутствием состава, — охотно поделился я с ней своей неподдельной радостью.

— Пошли-ка, Сергей, прогуляемся, здесь нам с тобой поговорить не дадут! — неспешно опрокинув в себя еще одну стопку и не закусив, поднялся из-за стола мрачный Сергей Степанович. — Бабы, они и есть бабы! — не реагируя на вспыхнувшую обидой дочь, направился он из кухни в коридор.

Показывая, что не согласен с волюнтаризмом её отца, но вынужден следовать его воле, я улыбнулся младшей прокурорше. И даже подмигнул ей. Лицо девушки слегка смягчилось, но веселее она выглядеть не стала.

Проходя вслед за хозяином дома мимо его дочурки, я успел по-дружески и не без чувства удовлетворения, погладить её по возмущенно вздымающейся груди. Эх, эту бы грудь, да Лиде…

Вряд ли мне этой простенькой комсомольской лаской полностью удалось устранить все недопонимания между нами. Но своё доброжелательное отношение к барышне я худо-бедно продемонстрировал. Не бог весть, какое проявление дружелюбия, но хоть что-то.

Из квартиры мы с Копыловым выходили под неравнодушными взглядами не только его дочери, но и жены. Они стояли в двустворчатом проёме зала и без улыбок смотрели, как мы поочерёдно обуваемся. И, если взгляд дочурки был неумолимо насупленным, то её мать смотрела на своего мужа и на меня с искренним беспокойством.

— Что ты там про прекращение дела начал говорить? — аккуратно озираясь по сторонам, спросил меня мой старший партийный товарищ.

Пришлось понятным для не юриста языком объяснять свои правовые взаимоотношения с государством. Горкомовец внимательно слушал, время от времени задавая уточняющие и вполне толковые вопросы.

Постепенно наш разговор дошел до загадочной персоны «колбасного» пижона Зинченко. Который по совместительству был еще и милицейским подполковником.

— Держись от него подальше! — сразу же взбодрился Сергей Степанович, — Его Матыцын протащил на это место. Настолько быстро протащил, что я ничего не успел предпринять. Говорят, что этот Зинченко начальником какого-то отделения в Упралении БХСС работал. Насколько мне известно, в Прибалтике. И вроде бы в Калининградском областном УВД. Чей-то он родственник из близких к Матыцыну людей.

Я, предельно внимательно слушая старшего товарища, не стал скрывать своего удивлённого непонимания. Фигура фатоватого и безусловно, хитрожопого щеголя интриговала меня всё больше, и больше. Час от часу становясь непонятней и загадочней. Этакий мистер Икс среднего Поволжья, вечерней лошадью прибывший в глухую провинцию из Парижа.

— Вы знаете, Сергей Степанович, мне он не показался совсем уж недалёким идиотом! –честно признался я, — А, если он не дебил, то зачем тогда с насиженного и намоленного места припёрся сюда? Он же понимает, что здесь уже дымится и в любое время может рвануть! Как-то не складываются у меня в голове такие странные миграции и манёвры! — по-настоящему удивился я. — И слишком уж быстро он перевёлся, обычно на эту кадровую процедуру много больше времени уходит.

— Это, если общим порядком, то долго, — отмахнулся попутчик по моциону, — А, что касается дыма и пекла, то уверяю тебя, бывают такие предложения, от которых невозможно отказаться! Даже в больницу слечь тоже не всегда получается. И даже с настоящей грыжей или язвой!

Какое-то время мы неторопливо шли и молчали, думая каждый о своём.

— Чем он тебя зацепить пытался? Пугал? Чем пугал? — свернул мой собеседник к лавке в отдалённом углу сквера.

— Наоборот! — пожал я плечами, — В УВД, в свой отдел звал. Должность старшего опера сулил. Разговаривал настолько добродушно, как будто я его любимый племянник. Честно говоря, я так толком и не понял, для чего я ему под боком нужен.

Пока шли до лавки мы снова какое-то время ненавязчиво молчали.

— Я, собственно, Сергей Степанович, по этой причине к вам и приехал. Не понимаю я этих игрищ вокруг себя. А поскольку не понимаю, то сильно их опасаюсь!

— А чего тут понимать, Серёжа! — уселся и с видимым удовольствием вытянул ноги Копылов, — Тебя команда Первого попыталась разговорить и ни хрена у них не получилось! Зубы об тебя только обломали, да и только. Отползли и думают теперь, чем им это аукнется.

Он поморщился и принялся массировать правое колено. Не забывая незаметно зыркать по сторонам. Это ему так казалось, что незаметно. Но мне-то было понятно, что, если «седьмой цех» по нам работает, то кто-кто, а уж товарищ Копылов его разведчиков точно не вычислит и не срисует. Да и мне это может так же оказаться не по силам.

Радовало то, что по обе стороны скверика было оживлённое движение транспорта, включая общественный. И потому съём информации при помощи направленных микрофонов был маловероятен. Особо, если учесть нынешнее их допотопные технические возможности.

Мне бы еще сейчас самый примитивный «щекотильник» на пузо! И тогда я бы точно знал, приставили ко мне «длинные ноги» или нет. Если только «короткие», то и хрен бы с ними! Их вполне можно расценивать, как обыденную перестраховку и профилактику, еще не до конца свёрнутую на излёте мероприятия.

В том, что сейчас еще нет полноценных мобильных сканеров, фиксирующих и даже записывающих переговоры работающих филеров, я был почти уверен. Они гораздо позже появятся. А вот «щекотильники», настроенные на УКВ частоту в режиме ЧМ для оперативных радиостанций топтунов, эти уже точно есть. Реагируя на активность в эфире и в самой непосредственной близости от объекта, они едва заметно дребезжат за счет микромоторчиков с эксцентриками. И будучи прикреплёнными к голому телу под рубашкой, незаметно, и беззвучно для окружающих дают возможность кое-что понять. Например, что вокруг тебя осуществляется оперативное мероприятие наружного наблюдения. И, что в радиусе сотни метров от тебя, служат родине множество неравнодушных к тебе людей. Что это те самые незаметные и абсолютно непохожие на филёров персонажи. На которых ты в жизни никогда не подумаешь. И которых ты в суете своих забот и волнений, чаще всего даже не замечаешь. Но работают все они с полной отдачей и на всю свою филёрскую совесть. И опять же, как раз по тебе.

Да, «щекотильники» после уже знакомой мне спецтехники, это, по своей сути, ни что иное, как каменный век. Но при всей своей убогости, опция эта вполне рабочая. Во всяком случае, за неимением лучших вариантов, я бы сейчас предпочел ею обладать. А так всё время приходится проверяться. И делать это я вынужден не просто очень осторожно, а филигранно, и с поистине ювелирной аккуратностью.

Между тем, я уже не раз и не два уже на полном серьёзе прикидывал, а имеет ли смысл это делать? Стоит только единожды, а, еще хуже того, дважды проколоться и тогда всё! Никак нельзя мне, простому ментовскому следаку, показать товарищам чекистам свои навыки в грамотной реализации контрнаблюдения. Как только это случится, для меня мигом всё станет другим и намного печальным. В тот же день пошлют телетайпом или даже по ВЧ запрос с красной полосой в свой Центральный аппарат. К слову, расположенный по соседству с главным в стране «Детским миром». И так же немедленно получат оттуда ответ. Из которого будет следовать, что я чужой. В самом плохом смысле этого серого и невзрачного слова.

После чего, сразу же появятся ко мне много лишних вопросов. И тут меня уже без дураков, и в самом прямом смысле, моментально примут в серьёзную разработку. А вот тогда все прежние хиханьки-хаханьки, включая надуманное уголовное дело и помещение в ИВС, покажутся мне безобидными лютиками-ромашками. И всё это только из-за некоторых специфических навыков, а главное, квалификации, которым родина сама же меня научила. Правда, в более позднее время. Когда ЧК и МВД на какое-то непродолжительное время объединились против вала оргпреступности и повального бандитизма. Которым хорошо организованный криминал захлестнул страну и уже вполне реально начал представлять угрозу для государства.

Но пока что эта моя особенность для здешних ментов, а, главное, для чекистов, будет, мягко говоря, непонятной. Непонятной до жуткого панического метеоризма. И потому интерес ко мне вспыхнет, без преувеличения, зубодробительный. А ведь казалось бы, всего лишь специфичная, но мелочь. Такая незначительная мелочь. Однако, сосредоточатся они на мне всерьёз и теперь уже вывернут всё моё прошлое наизнанку. И методично разъяснят меня до мельчайших деталей. Включая, какими нитками было заштопано нижнее бельё акушерки, осуществлявшей родовспоможение при моём появлении на свет из глубины глубин.

И хрен уже кто после этого мне поможет. Никакие самые высокие связи Паны Борисовны Левенштейн не сработают. Потому что комитетчики, уже не боясь ни бога, ни черта, ни его кочерги, близко ко мне никого не подпустят. И несмываемое клеймо «чужого» мне будет гарантировано навечно. На всё то время, которое мне позволят посуществовать сначала в спецблоке Лубянки. А потом в таком же спецблоке, но уже в психушке Казани на улице Волкова. Нет, не хочется мне этих социальных благ от советской власти.

Н-да… Вот и думай теперь, а стоит ли проверяться на предмет НН всерьёз и по-взрослому? И я окончательно решил, что нет, не стоит. Просто буду вести себя, исходя из того, что меня однозначно пасут и наружное наблюдение за мной присутствует даже в домашнем сортире. Хоть и тягостно это до безобразия.

— Эй, ты чего? Уснул? — очнулся я от того, что за рукав меня настойчиво теребит партийный функционер, — Ты чего, Сергей? Или плохо тебе? — с искренним беспокойством заглянул он мне в лицо.

— Не, не! Нормально всё, просто задумался! — мысленно чертыхнувшись, успокоил я сочувствующего партлидера. — Я этого Зинченко сегодня пуганул слегка и он вроде бы отстал. Но, думаю, что завтра-послезавтра этот упырь опять начнёт под ногами путаться. На то он и прибалт, чтобы прибалтывать на предмет сотрудничества. Правы вы, Сергей Степанович, он меня к себе в стойло загоняет, чтобы сначала приручить, а затем и подавить. И всю информацию, не попавшую к ним вместе с уголовным делом, снять с меня. Но уже уже без остатка. Ну и по всему прочему интересному вдумчиво порасспросить.

— Ты, когда про меня вопросы задавать будет, про нашу неофициальную дружбу ничего не скрывай! — покивав моим рассуждениям, выдал свои рекомендации собеседник, — Как есть, так и говори. Дружишь с моей Наташкой, потому и в дом вхож. На этом и стой! Но без других лишних подробностей. Понял? — спокойно и даже рассеянно посмотрел он на меня.

Но от этой его рассеянности мне захотелось вскочить и щелкнуть каблуками. Однако, я удержался и просто ответил, что очень хорошо понял и буду неукоснительно следовать линии партии. Им, товарищем Копыловым, мне указанной.

— Как мне себя вести, когда про Матыцына спрашивать будут? — на всякий случай решил проложиться я, заодно продемонстрировав свою безупречную управляемость.

— Говори только то, что в деле было указано! — подумав, порекомендовал горкомовский аппаратчик, — То же самое касается и Никитина. Про то, что он каким-то образом замыкался на меня, ты ничего не знаешь и на все вопросы по этому поводу делай удивлённые глаза! И подумай, как тебе от предложения Зинченко отказаться. Но так, чтобы этот твой отказ воспринялся с пониманием и без лишнего раздражения. Сумеешь?

— Не вопрос! Не будет с этим проблем! — задумавшись ненадолго, заверил я Копылова.

— И это… — наташкин отец, — Если будут новости, ты на работу мне не звони и не приезжай! Ты лучше вечером домой заходи. Желательно с букетом. Не обеднеешь ведь? Пусть думают, что ты к дочери, а не ко мне ноги бьёшь. К слову, как там у вас с Натальей? — решил между делом порадеть за кровиночку заботливый отец-партиец.

— Сами видите, Сергей Степанович, хмурится она в мою сторону! — осторожно включил я на всякий пожарный случай расстроенного дурака, — Но с другой стороны, понять-то её можно. Я, то на службе занят, то в тюрьме сижу! Ничуть не сомневаюсь, что там у них в прокуратуре обо мне чего только не болтают и каких только сплетен не плетут! Потому и переживает Наталья, наверное!

— Ну да, ну да! Переживает, конечно, не без этого… — задумчиво согласился со мной родитель, — Ладно, пошли назад! — встал он с лавки.

Дисциплинированно подчинившись, я тронулся за товарищем Копыловым, стараясь никак не контролировать окружающее нас пространство.

Мы дошли до подъезда и, воспользовавшись тем, что в квартиру он меня не пригласил, я начал прощаться. Сергей Степанович почти по-родственному похлопал меня по плечу и, пожав на прощанье руку, скрылся в подъезде. А я, вспомнив о том, чего мне так в сиюминутном мироощущении не хватает, осознанно решил рискнуть. Исключительно ради шкурного интереса. И пойти на бездумную, по своей мальчишеской дерзости, авантюру.

Несмотря на то, что двор, состоящий из трёх угловых «сталинок» был номенклатурным, внутри его находилось около дюжины кирпичных гаражей. Добротных и выстроенных в два не шибко ровных ряда. Для особо заслуженных товарищей, надо полагать. И еще несколько металлических, сиротски прилепленных к своим капитальным собратьям. С полуметровыми зазорами-проходами между ними.

На ходу делая вид, что приспичило, я, намеренно не скрываясь поозирался по сторонам и, расстёгивая ширинку, протиснулся в один из таких прогалов. Быстро прошмыгнув по внутреннему проезду между гаражами, выскочил на другую сторону двора. И обогнув заросли сирени, нырнул в проход между домами.

Перейдя широкую улицу наискосок, я уселся на лавочку остановки. И, пропустив несколько автобусов, и троллейбусов, достаточно долго ждал, когда кто-то выскочит вслед за мной или проявит иную активность, пытаясь меня обнаружить. Но так никого и не дождался. После чего, дворами ушел на параллельную улицу и, поплутав для очистки совести, пешком направился к брошенной во дворах никитинской «шестёрке».

Советские люди меня не разочаровали. Всё было, как и должно было быть. Дворников и обоих боковых зеркал на машине не было. Но я ожидал худшего и потому был почти счастлив. Сама машина была на месте и даже колёса на её штатных местах присутствовали. Именно последнее обстоятельство меня порадовало больше всего. Оставляя тачку в чужом дворе, ключи я пристроил внутри диска правого переднего колеса. Где и нашел их, присев на корточки, и изрядно измазав рукав рубахи.

Сам не знаю почему, но я решил рисковать до логического завершения всей сегодняшней авантюры. Наверное, тот непоседливый юноша, чьё тело и часть сознания достались мне в наследство, был тем еще шалопаем. Поэтому, не имея на руках ни служебного удостоверения, ни документов на машину, завёл её и тронулся в сторону гаража беглого майора.

Еще до того, как неправедно попасть в узилище временного содержания, я твёрдо решил, что эту красную машинку я обязательно оставлю себе. Слишком уж она хороша по меркам этого времени. Исполненная в экспортном варианте и оснащенная форсированным двигателем, эта «шестёрка» никак не могла быть отдана под седло чужака.

Память услужливо вытащила на поверхность немалые познания в области угонов и ночных разукомплектований личного автотранспорта. Нескончаемый вал которых пришелся на восемьдесят седьмой-девяностый годы этого столетия. Когда за ночь в районе раздевали и разували до двух-трёх десятков машин. И угоняли за сутки, бывало, что до десятка. Большую часть безвозвратно и нередко на заказ под конкретного джигита с южных окраин советской империи.

Поэтому, о том, как и каким образом перебиваются номера на двигателе, и на кузове, я знаю не понаслышке. И, как вваривается угнанному «донору» подкапотная панель кузова с номером от прежнего автомобиля, я тоже знаю почти на экспертном уровне.

Моя белая «шестёрка» с угандошенной геометрией кузова восстановлению не подлежит. Но ейная «морда» и движок вполне готовы к трансплантации. Новую машину мне никто и никогда официально не продаст. Равно, как и кузов первой комплектности. А вопросы, если начну хлопотать по этому поводу, сразу появятся. Советское сакральное — «Откуда, молодой человек, у вас такие деньги?».

Значит, буду лепить из двух «шестёрок» одну. Вопрос лишь в том, где изыскать специалиста. Толкового, рукастого и, самое главное, не болтливого.

С этими мыслями я и подъехал к гаражу экс-майора Никитина.

Отступление. Матыцын, Зинченко и прочие.

— Валентин Павлович, этот гадёныш под плотным присмотром комитетчиков! — оправдывался Дмитрий Антонович Зинченко, стоя перед вторым секретарём обкома. — Я только поэтому и не стал его дальше крутить. Навредить боялся! Не за себя боялся, я вам навредить не хотел!

— Ты зачем меня убедил этого мудака сюда вытащить? — злобно перекосившись лицом, но очень спокойно задал Матыцын вопрос в сторону портрета всеми любимого Леонида Ильича.

Но все присутствующие в сторону генсека даже не посмотрели. Хорошо зная, что отвечать на жесткий партийный спрос будет мужик в милицейской форме. На плечах которого сейчас квëло поникли полковничьи погоны.

— Ты же мне клялся, что он непревзойдённый специалист и во всём разберётся в самые кратчайшие сроки! И, что специалист со стороны сейчас предпочтительней местных? Блядь! Это же уму непостижимо! Почему?!! Я, же блядь, ни ухом, ни рылом! Про этот ёб#ный водочный завод только слышал и даже не был там ни разу! А оно вон, как оказывается! Как-то так вышло, что я там главарь всей водочной мафии. И всем там заправляю чуть ли не от рождества Христова, твою мать! Так же не бывает! Вы же тут менты, ну так объясните мне, как это так вдруг получается⁈ Я с этого завода ни разу и ни одной левой копейки не получил, а в уголовном деле полно показаний, что организатор воровской банды не кто-то, а именно я!

Местами прошипев, а местами пролаяв этот свой длинный монолог, Валентин Павлович, забыв про партийно-барственный этикет и уподобившись колхозному плебею, вытер рукавом пиджака лоб. Потянувшись сначала к хрустальному сифону с холодной шипучкой, он передумал и вытащил из ящика стола трубочку с нитроглицерином. Трясущимися руками, не считая, он сыпанул в ладонь несколько крошечных таблеток и закинул их в рот.

— Валентин Павлович! — тяжело поднялся полковник, — Не волнуйтесь, Дмитрий обязательно всё выяснит! Никуда этот Корнеев не денется и все расклады выложит! День-два и всё выясним, откуда у этой провокации ноги растут!

— Да ты, полковник, мне-то лапшу на уши не вешай! — не успев пристроить таблетки под язык, криком выплюнул их в сторону полкана товарищ Матыцын, — Мне-то п#здеть не смей, я, что, так сильно на идиота похож⁈ Этого Корнеева уже пытались расспросить. Очень серьёзно пытались, насколько мне известно! Да только нихрена не получилось у этих дознатчиков! Он, как молчал, так и по сей день молчит, а они в говне по уши. И уже ляжки кипятком себе не по одному разу обоссали! Ожидаючи пряников от московских ох#ярков, которые не сегодня, так завтра к нам заявятся! Они ему вопросов даже задать не успели, а он на них уже труп повесил! Заметь, убил он сам, а повесил на них! И всё шито-крыто! Потому что второй, которого этот Корнеев покалечил, молчит и даже не думает на него показаний давать! На него давят, а он скулит, как побитая собака и молчит! — смахнув со стола вылетевшую изо рта белую мелочь, второе партийное лицо области протянул всё же руку к сифону.

— Завтра я за этого сучонка возьмусь! — глядя, как зам коммунистического царя области наполняет стакан, заверил подполковник Зинченко, не обращаясь ни к кому конкретно, — Никуда он не денется, доводилось и не таких раскалывать! — он старался говорить, как можно уверенней.

Но обильная испарина на лице и тёмное пятно на пиджаке от пота вдоль позвоночника, никак не подтверждали этой решимости.

— Кому рассказать, ведь никто же, сука, не поверит! — безадресно и глядя мутными глазами перед собой, бубнил, забывший про стакан в руке Валентин Павлович, — На ровном месте! Ни копейки не взял ни разу с этого ЛВЗ, будь он трижды проклят! Ну ладно бы за что другое, но здесь-то, мать твою, за что меня так?!!

Не решаясь опуститься на стулья, полковник и Зинченко стояли, и боялись даже дышать.

— В общем так! — вернулся к собеседникам после трёх громких утробных глотков Матыцын, — Если через сутки вы мне не доложите откуда у всей этой истории ноги растут, я вам обещаю, что сотру вас в порошок! И не надейтесь, что мне до того успеют голову снять! Ваши полетят первыми! Вы меня поняли?

Стоящие перед ним двое и еще один из присутствующих, сидящий тихо, как мышь под веником, загалдели. Наперегонки убеждая Второго секретаря обкома, что поняли своего предводителя очень хорошо. Усиленно потея и мечтая только об одном. Чтобы как можно быстрее вырваться из этого кабинета на свободу.

Глава 23

Лафа с освобождением от посещения оперативок у начальника следственного отделения закончилась. И вот я, как и в старые добрые времена сижу в челядинском ряду на своём стульчике. У стеночки и за спиной Лидии Андреевны Зуевой. Которая, как и положено обеим замшам и всем старшим следователям нашего отделения, располагается за приставным столом для совещаний.

Это, только на первый взгляд незначительное обстоятельство мешало мне чрезвычайно. Её розовые ушки и шелковистые завитки волос за ними, непрерывно сбивают меня со служебных мыслей. На околослужебные. И даже еще дальше. Сильно мешая сосредоточиться на руководящих и направляющих указаниях майора Данилина.

А Алексей Константинович, между тем, вниманием своим меня решил не обделять.

— Тихо, тихо, товарищи! — привычно прихлопнул он по столу ладонью, — Надо же, опять случилось чудо чудное и сам Корнеев почтил нас своим присутствием! Радость-то какая!

Переведя свой взгляд на меня, нешуточно взбодрился Данилин. Сразу после того, как раздал всем сестрам по серьгам. Включая и братьев по следственному отделению. Никто из волокитчиков без его тычков под копчик и иногда нецензурных напутствий, не остался. Кому-то он пообещал выговор, а кто-то из особо одарённых уже обеспокоился более существенным наказанием. А именно, обещанием Алексея Константиновича отодвинуть нерадивцу на полгода получение очередного звания.

Но в этот конкретный момент всё внимание коллектива было обращено только на меня.

— Одно меня огорчает, — продолжил начальник районного следствия, — Что Сергей Егорович покидает нас! И делает он это в непростое для нашего отделения время! — не очень убедительно изобразил он на лице своё сожаление.

Грусть майора Данилина никак не вязалось с его жизнерадостной улыбкой. Которую он не смог, а быть может, и не считал нужным скрывать.

Почти весь следственный народ, присутствовавший в кабинете, развернул свои взоры в мою сторону. Даже Зуева умудрилась скрутить свою осиную талию едва ли не на все сто восемьдесят градусов. Будто бы это была шея голубя. В этот миг она смотрела на меня с таким укором и удивлением, словно я её сейчас бросаю на восьмом месяце совместно нажитой беременности.

Остальные следаки отделения, как мне показалось, тоже были удивлены не меньше, чем несчастная Лида. Оказывается, мои сослуживцы за недолгий срок нашей совместной службы, не то чтобы приросли душой к не совсем обычному коллеге, но всё же в какой-то мере привыкли к нему. Ко мне, то есть. Как относиться к этому обстоятельству, я еще не решил. Но счел, что этак всё же лучше, нежели они радостно загалдели бы в эту минуту.

Ну да бог с ними, с коллегами! Мне очень не понравилось то, что Данилин, не дотерпел до преодоления мной некоторых реперных точек. И с этой вот нетерпеливостью суетливого диарейщика, сам взялся выстраивать мне коридор моих решений. Причем, решений для меня судьбоносных и невозвратных. Да еще к тому же не входящих в мо жизненные планы.

Эти его потуги, идущие вразрез с моими помыслами, надо было срочно гасить. Гасить, невзирая на его уже сформированный вердикт и на возможное его неудовольствие. Из-за острого моего несогласия. И на то, что эти его коварные планы мне сейчас придется ломать публично. Выбора у меня не оставалось и вопреки всем существующим правилам, прямо сейчас мне придётся жонглировать фамилией начальника УВД области.

— Насколько мне известно, — решивший, видимо, как можно быстрее пройти точку невозврата, продолжил мой неуёмный начальник, — Лейтенант Корнеев не только уходит от насв городское Управление, но он еще и делает это с существенным повышением. Перед вами, коллеги, без пяти минут старший опер ОБХСС УВД! Городского УВД! — всё же на всякий случай уточнил Алексей Константинович.

Присутствующие сослуживцы в полной мере оценили выданный руководством анонс. И, не шибко выходя из рамок приличий, дружно загалдели. Не так, чтобы в полный голос. Но и, не скрывая своего бурного удивления, и прочих сопутствующих эмоций. То есть отреагировали они ровно так, как, скорее всего, Данилин и рассчитывал. Отрезая меня от себя, от личного состава и вырывая меня с мясом из родных стен Октябрьского РОВД. Да, недооценил я своего любимого начальника, силён мужик! Это надо же, как я ему наскучил! Интересно, чем?

— Спасибо за добрые слова, товарищ майор! — я даже привстал над стулом, — Но окончательное решение мною пока не принято! — произнося эти слова, я видел, как медленно вытягивается лицо Данилина.

— Как это не принято⁈ — недовольно протянул шеф, — Ты же не идиот, Корнеев? Это же должность выше твоей! Тебя уже в кадрах УВД ждут!

Пришлось разогнуть спину до строго вертикального состояния и занять стойку «смирно».

— Не знаю, ждут ли меня в кадрах городского УВД, — спокойно, но очень внятно произнёс я, — А вот то, что меня сегодня в одиннадцать часов ждёт у себя генерал Данков, вы вчера сами слышали, Алексей Константинович! Или вы своим решением отменяете указание начальника областного УВД?

Судя по тому, как дёрнулся Данилин, я понял, что он осознал, что его непозволительно занесло. Да еще и прилюдно.

Чтобы потянуть время и сообразить, как лучше отреагировать на мою дерзость, начальник трясущимися руками медленно достал из пачки сигарету. Потом он, не экономя время, разминал её и прикуривал. И только после пары затяжек поднял на меня глаза.

— Не понимаю я тебя, лейтенант! — глядя на меня сквозь выпущенное облако дыма, пожал он плечами, — Такое предложение дважды не делают! А к генералу, разумеется, нужно прибыть вовремя! Я тебе для этого свою машину дам, — очень грамотно отыграл назад Данилин. — Да, чуть не забыл, тебя подполковник Зинченко просил связаться с ним!

— Понял, Алексей Константинович! Обязательно свяжусь! — истово изображая готовность к полному подчинению воле начальника, ответил я и присел на свой стул.

Ничего не понимающий народ крутил головами и тихо, но активно между собой перешептывался. Упоминание, да еще так обыденно и запросто, начальника областного УВД генерал-майора Данкова, спровоцировало в следственной среде нездоровые толки. И, чего уж там, произвело на присутствующих, не побоюсь этого слова, неизгладимое впечатление.

Данилин, судя по всему, не желая созерцать спровоцированный им всплеск страстей, грозно прикрикнул на подчинённых и приказал всем расходиться по рабочим местам. Меня он тоже задерживать не стал. Из чего я сделал вывод, что уверенность руководства в неизбежности моей экстрадиции за пределы следственного отделения, мне удалось хотя бы частично, но поколебать. Что ж, и то хлеб…

— За мной! — уже в коридоре скомандовала мне Лида, — Это что сейчас было? — стремительно ворвавшись поперёд меня в свой кабинет, начала задавать вопросы Зуева. — Какое еще, к черту, УВД? Причем тут ОБХСС? И какой из тебя старший опер?

Рассказывать Лидии Андреевне, что опер из меня, если что, будет не самым плохим, я не стал. Вместо этого я напустил на лицо грусть-печаль и опёрся задницей на её стол. Дабы видно было, насколько расстроен и обессилен я коварством руководства.

— Разлучить нас с тобой хотят, любимая! — вздохнул я, глядя в растерянные глаза начальницы. — А ведь только ты одна меня понимаешь и жалеешь, Лида! Чаю бы мне сейчас сладкого! И пирожок какой-нибудь! — совместил я вслух желание полакомиться вкусной стряпнёй начальницы с целесообразностью как-то её успокоить. И отвлечь от гнилых интриг оборотней в погонах и без.

Отвлечь удалось. Начальница кинулась исполнять моё гастрономическое пожелание. На столе появился курник, а чайник был включен в розетку.

— А зачем ты поедешь к генералу? — опомнилась капитанша и даже прекратила нарезать выложенный на тарелку курник, — Сергей, я вообще уже ничего не понимаю! ОБХСС, потом генерал! Что всё это значит?

Пускаться в долгие объяснения мне не хотелось. Лидин пирожок издавал слишком уж соблазнительный аромат. Да и вообще… И потому я привычно пошел на сделку с совестью. То есть на грубую ложь во спасение хрупкой женской психики. Что всегда и во все времена было и есть великое благо.

— Я, душа моя, слишком дорожу нашими с тобой отношениями! — откусив от щедро отрезанного Лидой куска, ответил я, — А потому никуда от тебя не собираюсь отдаляться! УВД и должность, это конечно соблазнительно и заманчиво, но близость к тебе мне дороже всего! — я еще раз куснул от кулинарных благ, — Такую золотую женщину, как ты, любовь моя, нельзя покидать. Даже ненадолго, потому, что сразу же уведут! Поэтому буду просить генерала, чтобы оставил меня при тебе. Здесь, в Октябрьском! Отрежь еще кусочек? — стараясь говорить понятно, пробубнил я полным ртом.

Воодушевлённая моей комплиментарной невнятностью Зуева схватила нож и через секунду на моей тарелке вновь оказался огромный кусок её курника.

В половине одиннадцатого, когда я уже закрывал в сейф дела, в дверь, как всегда без стука, ворвалась Антонина.

— Ты чего, забыл, что тебе в область пора выезжать? — грозно протявкала она на меня, бросая злобные взгляды в меня, — Беги вниз, машина Алексея Константиновича ждёт у входа! Или тебе и генерал не указ⁈

Я глубоко втянул в себя воздух. Эта энергично-вздорная, но приближенная к руководству девица откровенно измывалась надо мной. Методично и непрерывно. Уже довольно длительное время. И выдыхаться, как я имел глупость на то надеяться, она, к моей печали, не собиралась. Похоже, что в изничтожении моей неискушенной юношеской психики Тонечка решила идти до конца. Навела на меня перекрестье своего прицела и бьёт в одну точку. Надо бы её как-то дезориентировать в этом устремлении.

— Да, что там генерал! — расстроенно всплеснул я рукой с зажатой в ней телефонной трубкой, — Разве о генерале сейчас мои мысли, друг ты мой Тонечка⁈ Ведь я не слепой и вижу, что ты на меня по какой-то причине сердишься! А за что, понять никак не могу. Еще на прошлой неделе хотел зайти к твоей маме и расспросить её, как лучше и вернее склонить тебя к замужеству, но не получилось! — обреченно пожал я плечами и жалобно улыбнулся.

— Почему? — недоверчиво замерла Антонина, — Почему не получилось? — шепотом спросила она и быстро облизала пересохшие губы. — Опять врёшь?

— Эх, Тоня, Тоня! — с болью в голосе уныло покачал я головой, — Я в тот день хотел с твоей мамой познакомиться, а ты на меня накричала и я не решился. Помнишь, какие обидные слова ты мне наговорила?

Моя недоброжелательница собрала бровки в домик и задумалась, погрузившись в воспоминания. А я, вернув трубку на место, прошел к двери и тихонько вытеснил её в коридор. Потом замкнул дверь и, не теряя ни секунды, свинтил из коридора на лестницу. Оклики обескураженной барышни настигли меня уже на первом этаже.

Данилинская «Волга», с Жорой на водительском сиденье, ждала меня неподалёку от входа в РОВД.

— Здорово, начальник! — весело поприветствовал я водилу, — Нам с тобой в область к одиннадцати. Поспеем? — провокационно подначил я его.

— Права такого не имеем, чтобы не успеть! — с пафосом изрёк водитель Данилина, не приняв моей весёлости. — Тебя же генерал ждёт? — с любопытством взглянул на меня он.

Пришлось подтвердить утечку информации относительно моей встречи с Данковым.

В приёмной начальника УВД я появился с запасом в пять минут. На месте ряженой мамлейки сидела прежняя тётка. Со мной она поздоровалась вполне доброжелательно. Адъютант Данкова тоже что-то промямлил в мою сторону. Из чего я сделал вывод, что начальник УВД ядом в мой адрес пока не брызгал. В противном случае, генеральский порученец меня бы просто проигнорировал.

— Заходите, вас ждут! — сухо разрешил мне придворный майор, когда стрелки стоявших в приёмной часов сошлись на одиннадцати.

Оглядев себя в зеркале, я шагнул к двери.

— Проходи, лейтенант! — оторвавшись от бумаг, ответил на моё приветствие Данков, — Садись ближе! — указал он мне на приставной стол и потянулся к селектору.

— Чай будешь? — спросил он перед тем, как нажать на клавишу переговорки.

— Буду! — не стал я позиционироваться как бедный и чрезмерно скромный родственник, — С лимоном, если можно.

Продублировав в коммуникатор мои пожелания, генерал-майор без стеснения взялся меня рассматривать, словно сейчас он видел меня впервые.

— Рассказывай, лейтенант, как служба? Как настроение? — начал он проявлять беспокойство обо мне.

— Нормализуется настроение, — лаконично ответил я и продолжил своё ожидание обещанного чая.

Данков хотел что-то сказать в ответ на мою краткую и флегматичную реакцию, но промолчал, так как в кабинет зашел адъютант с подносом. Дождавшись, когда шнырь в майорских погонах расставит на столе чайный реквизит, генерал жестом дал ему понять, что больше его не задерживает.

— Я так понимаю, что ты обиду на меня держишь? — отхлебнул из своей чашки лампасный товарищ, — Или не держишь? — всё-таки дал он мне шанс прогнуться.

Но прогибаться мне не хотелось. Тем более, что делать это в любом случае было нельзя. Поэтому я неопределённо пожав плечами, сыпанул две ложки сахара в свой чай и начал веслить его ложкой.

— Зря ты это! — опять отхлебнув из своей посуды, укорил меня Данков. — Вижу, ты считаешь, что я тебя сдал, а это не так. Совсем не так! Молод ты еще, Корнеев, и потому невдомёк тебе, что не мог я тебе тогда ничем помочь! Всё было решено на самом верхнем уровне и моё мнение в тот момент никого не интересовало.

Я опять пожал плечами. Позволяя собеседнику расценивать эти свои ужимки, как тому заблагорассудится. Заверять отца-командира в том, что помещение в ИВС для меня носило фиолетовый оттенок, я не стал. Пусть уверится в том, что я не тварь дрожащая, а, напротив, могу себе позволить обиду даже на генерала.

Однако, начальник милицейского гарнизона области лимит терпимости к младшему начсоставу видимо уже исчерпал. И продолжать дальнейшую беседу в прежнем ключе не собирался. Возможно, я ошибаюсь, но его вегетарианское настроение начало разбавляться раздражением.

— Ты чего тут партизана изображаешь⁈ — со стуком поставил он стакан с чаем на стол, — Тебе генерал вопросы задаёт, а ты жеманишься и молчишь, как комсомолка во вражеской контрразведке!

— Я, товарищ генерал, жду конкретных вопросов на конкретные темы! — демонстративно оторвал я задницу от стула, — Пока что я таковых не услышал.

Выдав очередную дерзость, я снова умолк, оставшись стоять на ногах.

— Сейчас услышишь! — злорадно пообещал мне главмент области, — Ты у нас офицер информированный, значит, знаешь уже, что Лупарёва в петле сегодня нашли? Мёртвого?

Кто есть такой Лупарёв, я не знал и с чистой совестью так, и ответил, что не знаю.

— А это твой второй крестник, которого ты в ИВС отмудохал! — охотно просветил меня хозяин присутствия, — И которого, как говорят, ты в петушиную масть перекрасил. Так что теперь, лейтенант, на тебе два жмура повисли! Тебя это не коробит?

Эвон, как! Известие о внеплановой кончине второго камерного оппонента меня не шибко огорчила. Но и не порадовало.

— Никак нет, товарищ генерал, не коробит! — бодро сообщил я Данкову, что угрызения совести, равно, как и иные морально-нравственные терзания меня не беспокоят.

— Он, этот Лупарёв, скорее всего, от глубокого раскаяния так поступил, — не отводя своих честных глаз от коварных генеральских, — Мы, слава богу, в самой свободной стране живём! И каждый волен делать свой выбор. Он свой сделал.

— А прокуратура так не считает! — обрадовал меня генерал, — Прокуратура считает, что здесь имеет место доведение до самоубийства. Что на это скажешь, лейтенант?

Вскинутыми бровями и недоумённой мимикой лица я снова дал понять, что четкого мнения по данному поводу я пока еще не имею.

— Что, и предсмертная записка есть, в которой этот Лупарёв на меня указывает? — задал я самый беспокоящий меня вопрос.

— Нет никакой записки! — после продолжительной паузы неохотно ответил Данков, — Зато есть свидетели!

— Как он вешался, свидетели? — тупо отреагировал я на сомнительное утверждение. — Так, может, они его и вздёрнули?

— Не юродствуй, Корнеев! — закаменел лицом начальник, — Свидетели того, как он на тебя жаловался. На твоё бесчеловечное поведение жаловался.

А вот это нехорошо! Если не пуржит сейчас Данков и такие слушатели лупарёвских жалоб на самом деле есть, то проблем у меня прибавится. Не критично, но тем не менее.

— Ты, что, лейтенант, думаешь, я не владею информацией, как ты того жулика опарафинил? — прищурился на меня его превосходительство, — И как тебе такое только в голову пришло⁈ Офицер, комсомолец! Ты же не зычара потомственный, в столыпине зачатый! Зачем?!!

— Затем, товарищ генерал, что жить мне очень уж хотелось! — очень тихо и так же очень внятно ответил я, — Если бы я эту ссученную тварь не приопустил, то он бы сейчас соловьём пел в прокуратуре! И пошел бы я тогда по этапу за умышленное убийство. А так, согласитесь, всё очень хорошо получилось! А свидетели эти пусть хер сосут у дохлой обезьяны! Вместе с прокурорскими. Наперегонки!

С генерал-майором Данковым я виделся сегодня уже не впервые. Но растерянность на его лице, да еще в такой концентрации, я узрел в первый раз.

Глава 24

Генерал еще какое-то время осуществлял попытки спровоцировать меня на желание оправдаться перед ним. Действовал он по не единожды обкатанному генеральскому шаблону. И, если бы на моём месте был нормальный, то есть, обычный летёха, его метода сработала бы без осечки. Она сработала бы даже с почти любым майором или полковником.

Но весь ашкеназский цимес был именно в той незначительной и никому неведомой детали. Которую в том злосчастном овраге зачем-то инициировал всемогущий и чрезмерно весёлый дедушка. Тот самый, что порой удивляет наш земной муравейник своими непредсказуемыми выходками. То Ленина на своих подопытных ниспошлёт, то Гитлера. Теперь вот меня, бедолагу и беспокойного милицейского юношу перетасовал в суетной колоде жизни. И абсолютно неважно, откуда он всё это вытворяет. С райского облака или из пропахшей серой преисподней. Главное, что ему от этой чехарды весело. А заодно и всем нам. Правда, наше веселье и смех, чаще всего случается сквозь слёзы. Но это уже лирика, которой можно пренебречь.

Следовательно никак не мог знать генерал, что я был из другого измерения. Да и лет мне, ко всему прочему, по факту было больше, чем ему. А касательно квалификации, так я и вовсе был на несколько ступеней выше его. Поэтому на коварные пробросы старшего товарища в лампасах я реагировал без излишней чувственности и прыщавых мальчишеских переживаний.

Данков, похоже, заметил мою индифферентность и она ему, видимо, не понравилась.

— Ты зря, лейтенант, думаешь, что тебе твоё беспредельное художество забудется! — всё никак не желал униматься главный начальник областной милиции, — Да-да, ты не щерься! Я хорошо понимаю, что жулик тот вздёрнулся и сам уже жалобу на тебя никогда не подаст. Тут ты прав и с этим не поспоришь! Но мне докладывали, что несколько человек из дежурной смены изолятора видели, как ты ему на уши ссал. Еще, когда он живой был. Тебя от него, вроде бы даже оттаскивали? Или всё не так было и меня ввели в заблуждение?

— Никак нет, не ввели, — вынужден был я подтвердить факт окропления суки Лупарёва, переработанным чифирем, — Но я уверен, что в данном случае это незначительное обстоятельство ничего не меняет. Думаю, что никто из той дежурной смены не захочет давать на меня показания. Побоятся, твари, даже, если и видели! А еще я почему-то уверен, что никто в тот день так и не озаботился сделать смывы с головы жулика. И изъять, как положено эти смывы, тоже вряд ли кто-то побеспокоился! Значит, нет у прокуратуры моих биоматериалов, снятых с ушей этой суки. И уж, тем более, изъятых с Лупарёва в соответствии с УПК, — негромко и бесстрастно выдал я свои нехитрые размышления Данкову. — А уж когда этих свидетелей самих за жопу возьмут, им и вовсе не до обоссанного мной удавленника будет. Они друг друга топить станут, чтобы свою личную жопу спасти. Сильно стараться будут! Так по цепочке и дойдут москвичи до того, кто дал указание меня к жуликам в камеру поместить. Или как вы считаете, товарищ генерал?

Генерал болезненно поморщился и принялся массировать свой затылок правой рукой. Левая до побелевших костяшек была сжата в кулак и он, кажется, про неё забыл.

— Так ты, что ж, получается… Получается, что ты на ивээсных керосинить собрался? — вместо ответа на мой вопрос, недобро усмехнулся он, — Мстить им будешь? Ты хорошо подумал, лейтенант? Они же точно такие сотрудники милиции, как и ты, Корнеев! У них семьи есть, дети! А ты их под танк кинуть хочешь! Не жалко тебе их?

Этот заход со стороны корпоративного патриотизма для меня так же не оказался сюрпризом. Слишком уж мало оставалось ходов у генерала. Хоть и профессионал Данков, и стажа оперативного у него завались, но в его глазах я по-прежнему пацан пацаном. И в этом его вполне добросовестном заблуждении была моя немалая сила. А его попытка меня смутить и взять на «фу-фу», это всего лишь фортель для троечников из средней школы милиции. Очень молодых и потому наивных до дебильной простоты. Той самой простоты, которая иной раз хуже воровства.

— Так точно, товарищ генерал, буду! — рьяно подхватил я идею вероломного отмщения, — Совершенно верно вы выразились. По-генеральски, можно сказать! Мстить я им намереваюсь! — подтвердил я его предположение и даже дёрнул подбородком для должной убедительности, — А вы, товарищ генерал, окажись, не дай бог, на моём месте, разве спустили бы им такое⁈ У них семьи, дети и поэтому им можно своего коллегу-мента в черные хаты к жуликам кидать на растерзание. Так? А я сирота и, стало быть, мне всё это следует сносить терпеливо? Я правильно вас понимаю?

Теперь уже я сам неотрывно уставился наивными зеницами в добрейшие и заботливые глаза генерала Данкова. И всматривался я в них, ровно до той секунды, покуда тот первым не отвёл своего взгляда.

— К тому же я слышал, что со дня на день в область москвичи прибудут, — продолжил я уже с гораздо меньшей экспрессией в голосе, — И еще я полагаю, что они меня обязательно будут допрашивать. Поэтому я, как честный человек, должен вас предупредить, что врать им я не буду! И, если зайдёт разговор про внутрикамерную разработку в отношении меня, то ничего скрывать я не стану, товарищ генерал! Сами понимаете, выбор у меня невелик. Или я этих упырей на ноль помножу, или они меня.

Я вновь встал на тонкий лёд оперативно-психологического противостояния с Данковым. Потому краски я сгущал намеренно. И дураком прикидывался тоже умышленно. Не упоминая партийную верхушку области, бочку я катил только на ментов изолятора и на прокуратуру. Отлично при этом понимая, что с них только начнут. А начав, непременно размотают до всех причастных умников из обкома.

— В кадрах говорят, что у тебя отпуск на подходе? — начальник УВД начал новый заход, но уже с диаметрально другой стороны, — Съездил бы ты отдохнуть на море, а, Корнеев? Путёвку тебе в хороший пансионат дадут, в этом можешь не сомневаться! Я даже не исключаю, что в ЦКовский! Бесплатную! И с деньгами тебе тоже, как следует, помогут! Там сейчас самый сезон начался. Бархатный, Корнеев! Сопливых и крикливых детей к школе оттуда уже вывезли, а девок там только прибавилось! Как сыр в масле кататься будешь!

Пришлось мне опять огорчить большого начальника. Но уже аскетизмом и комсомольской скромностью. Я снова помотал головой, с грустью отказываясь от манны небесной. В виде халявного курорта и сонмища бархатных девок. Без сопутствующих нормальному кобелиному счастью малолетних сопливцев.

— Никак нельзя мне уезжать из города, товарищ генерал! — с сожалением отрёкся я от южного моря, — Если я уеду, меня тут самого таким дерьмом обольют, что мне еще до конца отпуска надо будет в бега подаваться! Прямо с пляжа и в одних трусах. Мне обязательно в городе надо быть! И всю эту гнилую ситуацию держать под неусыпным личным контролем, товарищ генерал!

— Да, что ж ты такой неудобный, Корнеев! — как от изжоги перекосился ликом Данков, — Ну кому ты нахер тут сдался, чтобы дерьмом тебя обливать! Хочешь, тебе не одну, а две путёвки дадут? — как на Привозе начал со мной торговаться доблестный лампасоносец. — Сам развеешься и девушку с собой возьмёшь! — пошловато, как сводник из неприличного заведения, подмигнул он мне.

Пришлось снова проявить принципиальность и отвергнуть заманчивое предложение.

— Дурак ты, лейтенант! — поскучнел областной начальник, — Как есть дурак! — он устало потянулся к селектору и распорядился, чтобы принесли чаю.

— Давай, выкладывай, что там, в деле, есть на второго секретаря! — голос его затвердел и теперь на меня смотрел отнюдь, не добродушный и благожелательный дяденька. — Сначала излагай о том, что в деле есть. А потом, и более подробно, про то, что в дело не поместилось! Я понятно изъясняюсь, лейтенант? — ледяным тоном осведомился товарищ Данков.

Я заверил его, что изъясняется он так, что понятней уже некуда. И даже в очередной раз уважительно встал со стула. Дабы генерал не усомнился в моей понятливости, а заодно и в искренности моих предстоящих повествований.

Сначала я по памяти и очень подробно доводил все детали по делу, которые так или иначе затрагивали высочайшую персону. Данков слушал не перебивая. Потом я начал делиться той информацией, которая не стала официальной и в корки уголовного дела не поместилась. Вернее, которую туда не поместил я.

Постепенно на строгом и величественном лице генерал-майора начала проявляться досада. А потом и нарастающая грусть.

Дело в том, что я не стал ограничиваться одним лишь делом по «ликёрке». Рассудив, что это тот самый случай, когда машинным маслом кашу уже не испортить, я пустился в театральный экскурс. Где в одну зловонную кучу смешались не только люди-пидоры, но и бархат украденного ими занавеса.

Надо сказать, что и сценическая мануфактура, и сами пидарасы, её схитившие, вызвали у начальника облУВД не самый добрый отклик. Слушая меня, он становился всё угрюмее и угрюмее. Из чего я сделал вывод, что в самые специфические детали театрального дела он посвящен не был. Что специально обученные люди из его ближайшего окружения до него так и не довели дурно пахнущих нюансов. И вот только теперь генерал имеет полное счастье насладиться информацией в должном объёме.

— Об этом ты тоже молчать не будешь? — хмуро глядя на меня, риторически поинтересовался Данков.

В ответ я точно так же, то есть риторически, развёл руками пространство его кабинета. И сделал это точно с таким же траурным выражением лица, как у него. Всем своим видом давая понять, насколько для меня самого трагична и болезненна данная сложившаяся ситуация.

— Товарищ генерал, неужели вы и вправду думаете, что когда москвичи выдернут меня для беседы, они всё еще не будут знать про театральных пидарасов? А так же про попытку убийства и про хищение? — сочувственно поинтересовался я, — Уверяю вас, будут! А еще раньше им настучат про Матыцына! Со всеми подробностями и во всех красках! Да вы и сами это прекрасно понимаете, вы же опер! — польстил я Данкову. — И первыми всю гнилую информацию москвичам сольют люди из этого здания! Ваши замы и начальники профильных управлений! — обвёл я глазами стены кабинета.

Заканчивая свой искромётный монолог, я запоздало опомнился и отвёл глаза от серо-зелёного лица Данкова. Далее, рассматривая осень за окном, я терпеливо ждал пока тот до конца осмыслит услышанное и начнёт орать.

Я не мазохист и меньше всего мне хотелось громкой немилости со стороны областного наместника министра. Но, как известно, лучшее средство от зубной боли, это всегда зубной кабинет. И потому я совершенно осознанно пошел на обострение. Уж лучше я поведаю генералу всё сам и в нужной мне транскрипции. Нежели это сделают за меня те, кто вольно или невольно так подставил Данкова. Расскажут про меня, выставив младонаглецом и гнусным интриганом. Из-за которого всё получилось так, как получилось. И из-за этого пострадал товарищ генерал. А в том, что он обязательно пострадает, сомневаться не приходится. Другое дело, насколько сильно он пострадает.

В моём напряженном мозгу секунда звонко обрывалась за секундой. А громы небесные на мою голову всё не рушились и не рушились. Они так и витали где-то под высоченным потолком генеральского кабинета, нагнетая статическое электричество и нервозность.

— Помощником ко мне пойдёшь? — неожиданно скрипучим и совсем не громким голосом спросил товарищ генерал, — Или ты хочешь подальше пересидеть все эти события? А, может, ты, Корнеев, думаешь, что я не останусь в этом кабинете? Говори, как есть, обижаться на тебя я не стану!

Я не стал скрывать своего удивления. Которое, следует отметить, удивлением-удивлением для меня не было. Позднее зажигание у товарища Данкова. Я бы на его месте уже давно лейтенанта Корнеева из района к себе забрал. И держал бы его при себе на посылках. Нагружая его самыми деликатными и скользкими поручениями особого свойства. Но видимо, только сейчас, когда факел паяльной лампы приблизился к его седой жопе, товарищ Данков решил задуматься. И поменять приоритеты в кадровой политике, касательно своей свиты.

— Не сместят вас, Владимир Алексеевич! — твёрдо и, как можно убедительнее, ответил я, — Вы на этой должности меньше года. И вы пришлый. Так что не отберут у вас должность. Взыскание наложат, а должность не отберут! — пряма глядя в глаза начальника УВД, правдиво сообщил ему я то, что на самом деле думал.

— Дело по хищению в театре я, как следователь МВД, передал в прокуратуру в соответствии с действующим законодательством. Тут всё чисто и стерильно. Можете не сомневаться! В том, что прокуратура это дело развалила, ни моей, ни вашей вины нет. Это их рак головы, вот их подштанники теперь пусть и преют! — продолжил я рассуждать вслух.

— Всё правильно ты говоришь, я сам примерно так же думаю. Но ты на предложение моё забыл ответить! — напомнил мне Данков, — Пойдёшь ко мне помощником? — неподвижными глазами уставился мне в переносицу он.

— Не получится, товарищ генерал! — простецки улыбнулся я, желая перевести неприятную тему поближе к шутейному настроению, — У вас обе вакансии замещены. Секретарь и порученец.

Генерал Данков моё веселье поддержать не захотел. Наоборот, глаза его только сузились.

— Это ничего, лейтенант, это мы поправим! — продолжал он изучать моё лицо, — Пока в орг-инспекторский отдел сядешь. Или в Инспекцию по личному составу. Ненадолго. А потом, к весне ближе, в мою приёмную переедешь! Годится тебе такое повышение?

На лице генерала появилась лёгкая снисходительная усмешка, словно он мне сейчас протянул бутерброд с толстым слоем черной икры на горбушке ситного. Поверх не менее толстого слоя красной. Наверное, он сейчас ждал, что я пророню счастливую слезу и начну заверять его в своей преданности, и верности. А потом торопливо выражу согласие уехать в отпуск в Гагры или даже на южное побережье моря Лаптевых. Потому что поезд туда идёт намного дольше. И всяко-разно, за это время московская комиссия успеет вернуться к себе в столицу.

Мозг мой шмелём заметался в битой голове, ударяясь изнутри о черепную коробку. Нахрен-нахрен! Вот уж чего мне не надо, так это должности генеральского порученца. Этот хомут только на первый взгляд кажется мягким и золотисто-обворожительным. А бонусы от адьютантских аксельбантов непосвященным видятся божественными. По большей части из-за возможности нахально помыкать майорами и полковниками. Разумеется, прикрываясь непреклонной волей генерала. Нет, нам такого дутого счастья не надо! Изнанку этой радости я знаю хорошо и она меня не прельщает ни разу.

— Не потяну я такой ответственности, товарищ генерал! — надеюсь, натурально изобразил я смятение, — Я в МВД без году неделя! Ну какой из меня офицер для особых поручений при начальнике областного УВД?!! Я же от неопытности подставлю вас! — тараща честные глаза на благодетеля, воскликнул я фальцетом.

Исходя из того, что на лице товарища Данкова присутствовало сердитое недоверие, я понял, что фортель мой не удался. Поэтому продолжать комедию не стал и просто умолк, отвернувшись в сторону окна. Но краем глаза продолжая стрелять в сторону Данкова. Так, на всякий случай.

— А ведь правильно про тебя говорят, Корнеев! — тяжело вздохнув, навалился грудью на стол генерал, — Наглец ты форменный! Наглец и пройдоха, каких свет не видывал! Сидишь ты сейчас передо мной и нахально куражишься! Без всякого уважения к моим погонам и к должности моей, ты куражишься, Корнеев! Ну не сука ты после всего этого, лейтенант?

Конец десятой книги.

Content

Вадим Агарев
Совок-10

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24