Аркадий Арно

Три осколка луны

© Арно А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

«Академия естественных наук Великобритании, Лондон, 1865 год. Из стенографии выступления капитана Роберта Оуэна, служившего в форте Сент-Джонс, в Южной Африке.

Лорд Стэффорд: Капитан, вы оказались единственным, кто спасся тринадцатого октября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года во время нападения племени наори на южно-африканский форт Сент-Джонс, близ Гараакумо. Не так ли?

Капитан Оуэн: Да, милорд.

Лорд Стэффорд: Если мы правильно вас поняли, командование отказалось признать ваши аргументы действительными. И вы, капитан, вызвались поведать членам Академии о событиях необычайных?

Капитан Оуэн: Именно так, милорд.

Лорд Стэффорд: Прошу вас, изложите ваше дело.

Капитан Оуэн: Два года назад в Южной Африке, близ Гараакумо, на хорошо вооруженный форт Сент-Джонс, с двумя батареями пушек, напало племя наори. Фортом командовал опытный командир полковник Гриффин. Наши силы во много раз превосходили силы противника – надежный гарнизон против двух или трех сотен африканцев. Тем более мы нередко проводили карательные операции в тех местах, и нас боялись. Тринадцатого октября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, в полдень, дозорные сообщили о приближении противника. Но мы не восприняли это сообщение всерьез: ружья и пушки были надежным отпором для любой армии дикарей! Они приближались быстро, мы открыли огонь… Однако ружья не брали наори, солдаты выпускали в них из карабинов по пять, десять зарядов, каждый второй из которых был смертелен, но наори оставались живыми и шли вперед. Только пушки могли справиться с африканцами, но для этого требовалось точное попадание, чтобы противника разнесло на куски. Потому что осколки сбивали их, иногда отрывали конечности, калечили тело, но наори вставали и шли дальше, а те, что лишались ног, ползли в сторону форта…

Ропот в зале. Выкрики: «Как такое может быть?»

Капитан Оуэн: Это было, господа. Это было. Никакого болевого шока. Их не могла остановить даже потеря крови. Наши солдаты были напуганы, но сражались. Свинец выбивал наори со стен форта, но на смену одним поднимались другие. Я помню одного из дикарей – его грудная клетка была разорвана, я видел живое сердце, мышцы которого сокращались, но африканец шел вперед; он вцепился в солдата из моего взвода и сломал ему шею. Я расстрелял в него весь барабан, но он набросился на другого моего солдата, который несколько раз проткнул его штыком, и свернул ему шею. И только когда я отрубил наори голову саблей, с ним все было кончено. Наши бойцы не могли выдержать такой бой. Они запаниковали. Я видел, как капитана Калахана, прижатого к стене, с окровавленной саблей, наори подняли и разорвали на куски, видел, как вырвали сердце у полковника Гриффина. Наши люди… они бросали ружья, господа. Но те наори, что не были изувечены, догоняли их и рвали на части.

Шум в зале. Выкрики: «Это чушь!» – «Вы нас морочите, капитан!» – «Мы вам не верим!» Шум продолжается.

Капитан Оуэн: Так было, господа…

Снова выкрики: «Вы пытаетесь прикрыть собственное поражение небылицами!» Лорд Стэффорд призывает к порядку. Шум затихает.

Капитан Оуэн: Именно так подумали мои начальники из Генерального штаба. Но они ошиблись.

Лорд Стэффорд: Прошу вас объясниться, капитан.

Капитан Оуэн: Я пришел в Академию наук, чтобы рассказать об этом вам, ученым мужам. Я надеялся на понимание. И вашу трезвую оценку ситуации, господа. Я и двое моих солдат смогли убежать из форта. У нас не было выбора. Но за нами шел искалеченный наори. Без одной руки, господа. (В зале недоуменный ропот.) Повторяю, я не вру, все так и было. Мои солдаты теряли на жаре силы. Помочь кому-то из них – означало бы погибнуть вместе с ним. Наори убил их по очереди. Я сумел выжить и сохранить рассудок. Мне ничего другого не оставалось, как думать о случившемся. И жить с этим.

Лорд Стэффорд: И каков же был ваш вывод, капитан Оуэн?

Молчание. Капитан Оуэн подавлен.

Лорд Стэффорд: Мы слушаем вас, капитан…

Капитан Оуэн: Эти наори не были живыми людьми. Не могли ими быть.

Ропот в зале.

Лорд Стэффорд: Что это значит?

Капитан Оуэн: До нас доходили слухи о том, что наори – дьявольское племя. Их до смерти боятся соседи – другие племена. Но никто из нас этому не верил, пока они не напали на форт Сент-Джонс. Эти наори были зомби, милорд. Слышите, господа? – Эти наори были зомби! Восставшие мертвецы! (Шум в зале.) Вы понимаете, восставшие из праха мертвецы!

Шум превращается в гул протеста. Лорд Стэффорд призывает к порядку, но шум перекрывает его голос. Выкрики: «Ложь!» – «Этого не может быть!» Члены Академии поднимаются со своих мест. Шум становится оглушительным. Никого не слышно. Капитан Оуэн бледен. Он ждет. Так продолжается долго. Лорд Стэффорд вновь призывает членов Академии к порядку. Возмущенный зал затихает.

Капитан Оуэн: Другого объяснения этому нет, господа. Если вы мне не верите, снарядите экспедицию на юг Африканского континента. Я хорошо знаю те места и готов быть вашим проводником. Если, конечно, вы не боитесь, ведь то, свидетелем чему я стал, клянусь Богом, воистину страшно.

Часть первая. В плену у призрака

Гордеев любил пикники. Особенно его привлекали большие компании. Всегда находилась женщина, взгляд которой обещал многое. И возникала та особая близость, что требовала продолжения. Как это случилось сегодня… К югу шли плотные августовские облака, предвестники близкой осени. Иногда между ними прорезалось солнце, и тогда озеро, на берегу которого расположилась их компания, ослепительно вспыхивало золотом. Тихо шумели осины над головой. Дымил мангал, где запекалась новая порция свинины.

Между Гордеевым и Мариной лежал театральный бинокль.

– Всегда беру его с собой, – сказала девушка. – Можно рассмотреть птичьи гнезда, сонных рыбаков на другом берегу. То, чего не видят другие…

– Например, как кто-то купается голышом, – вставила ее сестра-подросток. – Очень интересно.

– Катя. – Марина задержала на ней многозначительный взгляд.

Катя, в свою очередь, показала старшей сестре язык и отвернулась к шумной компании, закипающей словно на медленном огне, под шашлык и вино.

– Симпатичный, – кивнул Гордеев на бинокль и, чтобы расположить к себе Марину, потянулся к нему. – Ну-ка, представим, что мы в партере!

Он приложил бинокль к глазам и навел резкость. Озеро и деревья стали близкими, доступными. Чайка спикировала к воде, выхватила с поверхности кусочек трепещущего серебра, легко поднялась. Противоположный берег – высокий, обрывистый – тоже оказался не таким уж далеким: хорошо читались могучие осокори, охранявшие озеро с той стороны. Одно из деревьев было высохшим, мертвым. Гордеев перевел взгляд на основание и тотчас уловил движение. Из-за осокоря выплыла молодая женщина. Гордеев не отрывался от бинокля: подстриженная под мальчика, рыжеволосая, одетая в темное длинное платье, она смотрела в их сторону…

– Увидели что-то интересное? – спросила Марина.

Но Гордеев, вернув бинокль, отрицательно покачал головой:

– Все как обычно: абсолютное совершенство!

Когда первые порции шашлыка были съедены и пол-ящика каберне пошло в расход, Гордеев пригласил старшую из сестер побродить по лесу, но и младшая увязалась за ними – заноза, да и только. Так они таскались около получаса, цепляя на джинсы колючки, пока сестры, предложив ему идти вперед, не поотстали. А он, оглянувшись, взял и прибавил шаг. Неожиданно избавившись от обеих спутниц, Петр вздохнул свободнее. Марина сама виновата, надо быть построже с сестрой и не потакать ей во всем.

«А что будет, если обойти озеро?» – предположил Гордеев, случайно выйдя на тропинку. Услышав голоса сестер, звавших его, – особенно младшей: визгливый, ломающийся, нарочито призывный, – он заторопился.

Прочь от лагеря!

Петр сам не заметил, как пологий берег кончился и тропинка стала уводить его от озера, где сейчас поднималась круча и осокори. Что-то подсказывало: он находится именно там, где на крутом берегу виднелась одинокая фигура женщины. И не успел он об этом подумать, как над кустарником выплыло сухое дерево – тот самый, стоявший над обрывом мертвый осокорь…

Гордеев разгреб руками кусты и стал подниматься по склону… Она стояла на краю обрыва точно так же, как и час назад, прислонившись к дереву, и, кажется, смотрела вниз.

Незнакомка обернулась на звук его шагов; Гордеев уловил в глазах девушки смятение и тотчас остановился. Он торопливо, как можно радушнее, улыбнулся:

– Простите, что мешаю вашему одиночеству: хочу полюбоваться видом нашего лагеря с обрыва! Если позволите, конечно.

Не спуская с него глаз, девушка молчала. Длинное темное платье, совсем не подходившее к выезду за город, очень точно облегало ее тонкую фигуру; рыжие, по-мальчишески короткие волосы придавали особую трогательную легкость.

– Так мне можно подняться? – переспросил он.

Ответив ему улыбкой, девушка пожала плечами:

– Как хотите.

Гордеев взобрался на холм, отыскал глазами поднимавшийся над противоположным берегом дым, прищурил глаза.

– Значит, это ваши друзья жгут костер? – спросила она.

– Они самые. Правда, это не костер – мангал. Знал бы, что встречу вас, обязательно принес бы кусочек жареной свинины.

– Я не люблю шашлык. Мне нравится клубника, персики, черешня. Ну, может быть, еще апельсины.

– Каждому свое, – едва нашелся он. Запустив руки в карманы брюк, Гордеев оглядел доброжелательную собеседницу. Ее глаза были серыми, черты лица мягкими. – Вы из города? Из Предтеченска?

– Да.

– Час назад вы стояли у этого же самого обрыва.

– Так вы следили за мной?

– Я разглядел вас в театральный бинокль.

Девушка улыбнулась:

– Могу быть у воды часами. Мне кажется, я с ней одно целое. Хотя и боюсь этого чувства. – По ее лицу пробежала едва уловимая тень. – Мне снится про воду один и тот же сон. – Гордеев вдруг почувствовал себя стеклянным, точно взгляд незнакомки, легко пронзив его, уже летел вслед убегающим облакам. – Не очень веселый. – Тень пробежала, ее взгляд потеплел. – Вот так смотрю, любуюсь и одновременно хочу убежать… Меня зовут Ева.

– Всегда мечтал познакомиться с девушкой по имени Ева. – Он поклонился. – Я должен был представиться первым – простите. Петр Гордеев. Всего-навсего.

– А чем вы занимаетесь, Петр Гордеев?

– Покупаю и продаю бумагу. Покупаю по одной цене, продаю по другой.

– Разве это интересно?

– Интересно или нет, не знаю. Но на житье-бытье хватает. А вы, Ева… фотомодель? Или просто ангел?

Она отрицательно покачала головой:

– Не то и не другое.

– А такая красавица…

– Когда-то я каталась на коньках в ледовом театре… В другом городе… А потом порвала связки, с тех пор принадлежу самой себе и живу на заработанные деньги. Не очень богато, но тоже хватает.

«Хорошо бы пригласить эту девушку в свою компанию, – думал Гордеев, – но вряд ли она согласится… И по отношению к Марине это несколько неудобно…»

Откуда-то справа, из-за деревьев, просигналила машина. Ева торопливо обернулась:

– За мной дядя приехал. Хотите, увидимся в городе?

– Конечно.

– Тогда завтра в семь на набережной, в кафе у гранитной каравеллы.

– Идет, – кивнул Петр.

Она пожала ему руку и поспешила вниз.

– Осторожно, не упадите! – крикнул он ей вслед.

– Спасибо! – не оборачиваясь, ответила она.

…Кусты сомкнулись за ней. Он услышал, как хлопнула дверца машины, завелся мотор. Затем шум стал удаляться, и, когда уже готов был исчезнуть, Петр увидел далеко внизу капот белого автомобиля…

Он возвратился в лагерь с чувством недоумения и радости.

– Тебя где носит? – спросил растянувшийся на покрывале поддатый Женя Савин, старый добрый товарищ. – Мы тебя потеряли, думали – не вернешься.

Марина, надув губки, даже не посмотрела в его сторону. Но Петру было на это наплевать.

На следующий день они встретились на берегу Волги, в условленном месте. Гордеев, приехавший раньше, занял столик в открытом кафе, под тентом. Он увидел ее издалека: она шла к нему в коротких джинсовых шортах, мохрившихся на бедрах, и белой майке, обрезанной выше пупа.

Ева была открыта и прекрасна, как распустившийся цветок.

Когда она села, улыбнулась ему и сказала: «Привет», Петр Гордеев понял, что лучше девушки он еще не встречал и никогда не встретит, даже если обойдет всю землю.

– А твои родители? – уже скоро спрашивал он, когда они пили апельсиновый сок.

– У меня никого нет, кроме дяди, – отвечала она, и на лице расцвела светлая улыбка. – Он меня очень любит, заботится. Только он все время в разъездах, я редко вижу его, но наши встречи всегда очень теплые и счастливые. И когда бы дядя ни приезжал, он всегда дарит мне лилии. Он такой забавный и милый…

Еве было двадцать пять – возраст, когда женщина расцветает и предстает миру во всей своей красоте. Была ли она замужем? Нет. В какой-то момент Ева погрустнела: когда-то карьера танцовщицы на льду начиналась удачно, но травма внезапно оборвала ее. Это обернулось и душевной травмой.

– А в каком театре на льду ты каталась? – спросил Гордеев.

Ева неожиданно стала серьезной:

– Какая теперь разница!

«Вот именно, – думал он, – какая разница: не стоит давить на больную мозоль». Придет время, и он все узнает.

– Хочешь, покажу тебе свой дом? – часа через полтора спросила Ева.

– Мечтаю, – откликнулся он.

Гордеев держал ее за руку, когда они подходили к стоянке машин. Рядом с его «Фордом» стоял черный, видавший виды «Харлей». Ева подошла к мотоциклу, перекинула ногу через сиденье.

– Поехали?

Гордеев усмехнулся, покачал головой:

– Добрый жеребец. Так ты амазонка?

– Еще какая, – многозначительно улыбнулась Ева.

Петр огляделся. Через дорогу был продуктовый. Он подмигнул Еве, бросил: «Сейчас», и быстро перешел дорогу. Вернулся с большим пакетом. В нем были персики, черешня, клубника и немного апельсинов. Там же дожидались своего часа бутылка сухого красного и шампанское. Когда Гордеев забирался в свой автомобиль, Ева бросила:

– Не отставай от меня.

В юности он дружил с Саньком Птицей, заядлым драчуном и отважным мотоциклистом. Что он только не вытворял на своей «Яве»! Сколько аварийных ситуаций создал Птица на улицах Предтеченска – страшно подумать! Но Еве он и в подметки не годился. Такой бесшабашной езды Петр никогда не видел. И профессиональной. Его амазонка ветром обгоняла грузовики и джипы, пулей вылетела вперед и потом встречала отставшего Гордеева у светофора. Он только и ждал того, что сейчас придется выходить из машины и заступаться за новую знакомую, был готов драться за эту женщину до победного конца, но никто не остановил ее, так виртуозно она выписывала свои пируэты.

…Они въехали в зеленый район города, звавшийся «Родничком», где среди зелени стояли небольшие коттеджи. Один из них, двухэтажный, принадлежал Еве. Мотоцикл врос в землю у самых ворот, и девушка легко спрыгнула с седла. Гордеев вышел из «Форда», бережно хлопнул дверцей.

– Мадемуазель, у меня нет слов.

Она, держа в руке шлем, поклонилась:

– Благодарю.

– И не страшно – вот так, милая Ева?

Девушка пожала плечами:

– Когда занимаешься любовью, стоит чего-нибудь бояться?

– Ну-у…

– Нет, не нукайте, пожалуйста. Отвечайте. Разве самый маленький страх перед чем-то не способен убить все?

Он с любопытством посмотрел в глаза девушки.

– Очень может быть. Даже очень.

– Вот и я о том же.

Дом оказался уютным, прозрачным по наполнявшим его краскам, и это лишний раз говорило о характере хозяйки: непредсказуемой, готовой взволновать самого заядлого скептика. Трогательной и загадочной у озера; стремительной, подобной вихрю на дороге, за рулем мотоцикла; мягкой и спокойной в своем доме. С разрешения гостя она переоделась в короткий шелковый халат.

– Дом помог мне обустроить дядя, – говорила Ева, когда Петр доставал из пакета фрукты. – Без него я бы вряд ли справилась.

– Хвала вашему дядюшке. – Гордеев вытащил из пакета две бутылки, поднял их. – С чего начнем?

Ева отрицательно покачала головой:

– Я не пью.

– Совсем?

– Да, – кивнула она. – У меня был двоюродный брат, родной сын моего дяди. Он разбился на машине, когда был нетрезв. После его смерти дядя стал совсем нелюдимым. Он просил меня никогда не пить спиртного, зная, какую я люблю езду. Я осталась у него одна на целом свете. – Ева улыбнулась. – А он у меня… Но ты не должен следовать моему примеру, – поторопилась добавить хозяйка, увидев, что гость стоит, сокрушенно опустив руки. – Даешь мне слово?

Когда фрукты и ягоды были вымыты, разложены на блюда и блюдца, гость, то и дело пригубливающий красное вино, спросил:

– У тебя есть фотографии? Фотоальбомы? Я бы хотел посмотреть на тебя, какая ты была раньше, девочкой. Как каталась на коньках в твоем ледяном театре, во время спектаклей. Наверное, есть такие снимки, и немало. На твоего загадочного дядю, наконец…

– Фотографии, – опустив глаза, проговорила Ева. – Видишь ли, в моей квартире – другой, прежней, – был пожар. Сгорели все фотоальбомы… Осталась только одна. Могу показать. – Она встала, протянула ему руку. – Идем…

…Они поднялись на второй этаж – он так и держал ее за руку. Прошли небольшой коридорчик. Дальнюю дверь Ева потянула на себя… Гордееву открылась спальня, самая светлая и прозрачная комната в этом доме, с огромной кроватью в середине, покрытой пестрым покрывалом.

– Это она, – кивая на стену, проговорила Ева.

Над кроватью, в белом багете, под стеклом висела черно-белая фотография, выполненная, безусловно, настоящим фотохудожником… Одетая в короткое белое платье, Ева сидела в плетеном кресле, стоявшем в середине гигантского ледяного поля; рекламные плакаты на бортах, как и очертания трибун, расплывались за ее спиной. На голове Евы держалось кепи, на ногах, сведенных в коленках, были коньки; лежавшие на подлокотниках руки сцеплены… она счастливо улыбалась в объектив.

– Наверное, это фото стоит всех остальных, – тихо проговорил Петр.

– Его сделал мой дядя – в одном из городов, через который мы проезжали.

«Как это трогательно, – думал Петр, разглядывая девушку на фото, – куда ни ткнись, все сделал любимый дядя. Золотой, наверное, человек…»

– А чем он занимается?

– Путешествует.

– И только?

– Он, как бы это лучше выразиться, врач. Но… не простой.

– Как это понять?

– Он фитотерапевт. Лечит травами.

– А, знахарь! – улыбнулся Петр.

– Точно, – подхватила Ева. – Именно – знахарь. Но не такой, какие бывают в глухих деревнях, нет. Он – особый знахарь. Специалист высокого класса в своем деле. Всю жизнь посвятил этой науке.

– Ходит в рубище, подпоясанный бечевой, с бородой до пупа?

– Нет же, – рассмеялась хозяйка дома. – Дядя очень приличный пожилой мужчина, любит хорошо одеться, даже в чем-то франт. Он – цивилизованный знахарь. А поскольку собирает травы в разных частях страны и клиенты его живут где угодно, он много ездит. Дядя нарасхват. Его трудно застать на месте.

Но Гордеев уже слушал ее вполуха. Он смотрел на роскошный букет из белых лилий, стоявший в самом углу, на тумбе, в широкой хрустальной вазе. Поймав его взгляд, Ева поспешно улыбнулась:

– Я тебе уже говорила: когда дядя приезжает, он всегда дарит мне белые лилии. Как вчера. Правда они хороши? – Девушка потянулась к нему, положила руки на плечи. – В них столько нежности, да?

– Да, – чуть дыша, негромко ответил он.

– Ты очень скован, – касаясь губами его уха, прошептала она. – Почему?

– Просто все так неожиданно…

Но она уже обнимала его, целовала, покоряя чувственным теплом. Голова закружилась. Он положил руки ей на бедра, и шелковый халат быстро заскользил вверх. Под ним ничего не было. Ева сама потянула гостя на кровать, обвила ногами, открываясь легко и просто…

В начале октября они сыграли свадьбу. Гостей со стороны Гордеева была тьма-тьмущая, со стороны невесты – одна только взрослая подруга, сорокалетняя блондинка, ухоженная и дорогая, по имени Эльвира. Дядя ее в эти дни был так далеко от Предтеченска, что от него пришла только телеграмма: «Поздравляю тчк желаю счастья тчк люблю тчк будь хорошей девочкой тчк привет мужу тчк».

Молодожены съездили в Крым, вернулись загорелыми, довольными, наполненными друг другом.

Об одном умолял Гордеев супругу: чтобы она тише ездила по улицам, не рисковала жизнью каждую минуту. Но Ева только загадочно улыбалась.

Друзья завидовали Петру: выехать на природу, выпить вина, закусить шашлыком, прогуляться вдоль берега озера, и там, точно в сказке, найти красавицу-жену.

– Словно стрелу наугад выпустил, – шутил Женя Савин.

– Так оно и было, – подыгрывая товарищу, соглашался Петр. – Вижу: лягушка; слышу: лопочет по-человечьи. «Поцелуй, – говорит, – меня, добрый молодец, счастливым станешь».

– Это я – лягушка? – улыбалась Ева.

– Смотри, в сердцах шкурку не сожги, – не отставал Женя. – А не то идти тебе в тридесятое царство.

Куда бы они ни пошли, сидели всегда вместе, тесно, не могли не касаться друг друга. Что говорить о доме! О долгих осенних вечерах, когда они оставались одни!..

Руки Евы были нежными, их прикосновение – воспламеняющим.

Она оказалась совсем не такой, какой он представил Еву в день их первой встречи, на озере – почти робкой. И не такой, какой нарисовал ее на второй день, когда увидел шагавшей к нему по набережной: утонченно-сексуальной, получавшей наслаждение оттого, что взгляды мужчин провожали ее. И даже на открывшейся ему тем же вечером в постели, в цветах и птицах, выписанных нежными красками по шелку: порывистой, интуитивно умевшей увлечь мужчину, куда ей хотелось. Каждый день она открывалась ему заново, и всякий раз – по-разному. От робкой, улыбавшейся случайному знакомому девушки на берегу озера не осталось и следа. В ней жила острая чувственность, обжигающая, неуравновешенная, почти яростная.

Кажется, в любви она была такой, какой он увидел ее первый раз на дороге, за рулем «Харлея», – способной совершить любое сальто-мортале, улететь вперед и дожидаться отставшего спутника; погибнуть в любое мгновение, погубить первого встречного.

«Когда занимаешься любовью, стоит чего-нибудь бояться? – спросила она на второй день. – Разве самый маленький страх перед чем-то не способен убить все?»

Но не только это удивляло его. Часто, когда дело не касалось постели, она превращалась в замкнутого, отрешенного от всего человека, как это случилось в последние дни перед свадьбой. Он приехал к ней – она сидела на балконе, глядя перед собой, – хлопнул дверцей, помахал рукой. Но Ева точно была мертва. Он даже испугался, окликнул ее. Даже не пошевелилась! Он открыл дверь своим ключом, взбежал по ступеням на второй этаж, проскочил комнату, уже на балконе, осторожно приблизившись, дотронулся до ее плеча: она, вздрогнув точно от электрического разряда, вскрикнула, обернулась. Он и сам отпрянул назад, едва не зацепившись каблуком за порог.

– Господи, – бледная, тихо проговорила она, – как ты меня напугал!..

– Правда? – откликнулся он. В глотке пересохло. – Я кричал тебе с улицы…

– Никогда больше не подкрадывайся ко мне вот так, – сухо оборвала она его.

Рядом, на табурете, стоял тазик с хной. Желтая капля запеклась на щеке его жены, но, кажется, она не замечала ее.

Но было и другое – ночью, в Крыму, в санаторском номере, где они поселились, с окнами, выходящими на море. В те дни оно было неспокойное, суровое, штормовое, особенно по ночам… Он проснулся от крика: вопль резанул его по ушам, он даже не сообразил, что голос принадлежит Еве, она кричит во сне. Петру едва хватило сил разбудить ее: она никак не могла проснуться, точно хотела остаться там, в суровых волнах своего кошмара.

– Что тебе приснилось, расскажи, – уговаривал он ее, уже сидевшую на кровати, тесно прижавшуюся к нему, с тяжелыми каплями пота на лбу. – Расскажи…

– Это уже не первый раз, – едва слышно произнесла она. – Даже со счета сбилась. Я думала, что теперь, с тобой, этого больше не повторится…

– Расскажи, – просил он, – так будет легче, правда…

Она едва заметно кивнула:

– Ясный день, много солнца. Я плыву в лодке. Весла врезаются в зеленую мутную гладь, а я все гребу, желая одного: заплыть подальше. Мне и сейчас страшно от одной мысли, зачем я это делаю…

– И зачем же? – прижимая ее к себе, спросил он.

Взглянув на него, Ева недоуменно покачала головой:

– Я хочу утопиться.

– Утопиться? Но почему? – недоуменно спросил он.

– Не знаю, – покачала головой Ева. – В моей душе много горя. На середине озера я поднимаюсь во весь рост, смотрю вверх, на небо, оно огромное, каким я никогда не видела его раньше, оглядываюсь на берег – вот его помню плохо – и прыгаю в воду. Пытаюсь побольше проглотить воды, нырнуть поглубже. И когда вода проникает в меня, я смертельно пугаюсь, хочу выбраться наружу. Но света над моей головой все меньше и дышать нечем. Я осознаю, что смерть совсем рядом. Достигаю дна, вижу ил, песок, корни деревьев, водоросли, и там, в зеленом зыбком тумане, навстречу мне идет женщина, протягивая руки. Вот когда мне становится по-настоящему страшно! Она суха и уродлива, на лице улыбка, но глаза пустые, выцветшие. За ней тяжело тянутся длинные одежды. Я знаю, что это и есть Смерть. Я изо всех сил отталкиваюсь от дна, бью ногами, стараюсь выплыть; свет уже брезжит над головой, я приближаюсь к нему; но мне не хватает дыхания; я теряю ориентацию, и вдруг надо мной выплывает длинное темное пятно. Я ударяюсь о днище лодки – той, на которой приплыла сюда, – сил больше нет, мне нечем дышать, сознание оставляет меня. И я чувствую только одно: как меня хватают за ногу и тащат вниз. Это ее рука, той, что идет по дну.

Тогда, в темноте, он долго смотрел в глаза Евы, вдруг потухшие, чужие, почти незнакомые. А за окном гудело штормовое море, и слышно было, как оно борется с гранитными волнорезами. И неизвестно еще, кто победит…

В начале осени Гордеев выехал в Суровскую губернию, в городок Мохов, на бумажную фабрику. Петр должен был договориться о поставке крупной партии продукции для полиграфии. Вернуться он собирался через трое суток утром.

За окном поезда была тьма. Она летела, и в ее густоте читался контур леса, идущего сплошняком вдоль полотна. На столике покоились остатки недавнего пиршества. В бутылке чернел коньяк – на рюмку, не больше. В купе стоял методичный, раскатистый храп. Сосед Гордеева по СВ, грузный пожилой человек в пижаме, то и дело выдавал лошадиное: «Тпррру».

Поезд тряхнуло. Сосед очнулся, сонно открыл глаза.

– Я не очень вам мешаю, м-м-м, Петр Петрович? – Спросонья он не сразу вспомнил имя недавнего сотрапезника.

– Нет, Иван Степанович, пустяки.

– А то ведь я вас предупреждал, что храплю – особенно после коньяка.

– Спите дальше. После полуночи я выхожу.

Привалившись к подушке, Гордеев смотрел на черный лес, полосой уходивший назад, и вспоминал Еву. Она – на балконе, ослепшие глаза, словно мертвое лицо…

Спустя двенадцать часов, около полуночи, на перроне города Сурова его встретил угрюмый шофер, взял вещи, донес их до «Нивы»; Петр забрался в салон, и они поехали.

Долго тянулся пригород, за ним черные леса и поля, далекие огни…

Петр клевал носом. Встряхнулся он, когда недалеко от дороги сверкнул мутно-золотым осколком край гигантского озера. Среди черных крон деревьев вырос особняк, горевший окнами всех трех этажей. Бледно светилось маленькое окошко на островерхой крыше, темным треугольником разрезавшей ультрамарин ночного неба.

Они проехали озеро; затем был переезд, стали появляться дома, многоэтажные, но чаще – самые что ни на есть деревенские.

– Мохов? – спросил Гордеев.

– Он самый, – сухо сказал шофер.

Скоро машина остановилась у провинциальной гостиницы. Гордеев поблагодарил шофера и вышел. В единственном номере люкс на всю гостиницу было довольно уютно. Петр наспех разобрал вещи; между джемпером и нижним бельем в рамочке итальянского багета лежала фотография. Он и Ева. Свадебное путешествие, Крым, берег моря. Он обнимает ее, загорелую; челка коротко стриженных волос неровно прилипла ко лбу; она смеется, вся светится от радости. А за их спинами уже набегает гигантская черноморская волна…

В десять утра в гостиницу должен был приехать один из коммерческих директоров фабрики Иван Иванович Крохов. Гордеев к тому времени принял душ, позавтракал в маленьком кафе при гостинице и теперь смотрел новости.

На деле Крохов оказался здоровенным блондином, плечистым и улыбчивым. Пока Гордеев завязывал галстук, подтягивая узел к горлу, и надевал пиджак, Крохов ходил взад-вперед по гостиной, расхваливая свою фабрику и ее продукцию, а также начальника фабрики Федора Михайловича Дронова, его сноровку, чутье, умение работать с коллективом и клиентами. Голос Крохова был басовитым и мажорным, звучавшим на одной ноте. От него начинало звенеть в ушах и голове.

Когда Петр, открыв «дипломат», стал перелистывать необходимые документы, Крохов, остановившись у стола, сказал:

– Поразительно.

– Что? – обернулся к гостю Гордеев.

Вместо ответа Крохов взял фотографию, положил ее на широкую ладонь и спросил:

– Ваша жена?

– Да.

– Очень красивая.

Петр кивнул:

– Я тоже так думаю.

– А как ее зовут?

Гордеев захлопнул «дипломат»:

– Ева.

– Бывает же такое, – покачал головой Крохов и кивнул на фотографию. – В нашем городе жила девушка, как две капли воды похожая на вашу жену. Даже не верится… Она утонула.

Гордеев уже встал; снимая с вешалки пиджак, он обернулся:

– Утонула?

– Да, ее вытащили рыбаки. Браконьеры. Город у нас небольшой, многие друг друга знают. Говорили, хорошая была девушка. Моя сестра училась с ней в одном классе. Они дружили. Дашей, кажется, звали. У нас дома есть фотография их класса.

Петр не понимал, зачем блондин-здоровяк рассказывает ему эту историю.

– Поразительно, – повторил Иван Крохов, только заметив, что Гордеев уже стоит в дверях. – Ей-богу, – он вернул фото на место. – Через двадцать минут будем на фабрике, Петр Петрович, – и широко улыбнулся. – В аккурат.

Моховская бумажная фабрика находилась на окраине города. Уже были видны ее здания, когда блондин кивнул вправо:

– Эта церковь – наша гордость. – Старинная белокаменная церковь поднималась на холме, среди деревянных домов, редких каменных коттеджей и окружавших их фруктовых садов. – Семнадцатый век! Даже коммунисты не сломали. А теперь отремонтировали. Красота!

– Верно, – соглашаясь, кивнул Петр, оглядываясь. – Хорошо бы сфотографироваться рядом. Память будет о Мохове.

– Проще простого, – откликнулся Иван. – В часы культурной программы.

– А будет культурная программа? – спросил Гордеев, хотя не сомневался в этом.

– Ну так! – Крохов многозначительно улыбнулся и даже, кажется, собирался подмигнуть, но сдержался. – Шашлыки будут – пальчики оближешь. Мясо лично замачивал. Я в этом деле спец.

Договор был заключен выгодный для обеих сторон. Бумага из Мохова при добром качестве вышла недорогой и обещала фирме, где Петр Гордеев работал заместителем директора, хорошие барыши.

К берегу Волги ехали на «Газели» в составе руководства бумажной фабрики, хорошенькой секретарши генерального директора Зои и представителя фирмы «Папирус» господина Гордеева. В ногах Ивана Крохова стояло ведро маринованной свинины. Еще один молодой человек сторожил три картонных ящика, в первом из которых нервно и звонко подрагивала водка, во втором закипало шампанское, в третьем томилось красное и белое вино.

По дороге, едва справа показалась церковь, блондин вспомнил:

– Федор Михалыч, наш гость хотел сфоткаться на фоне храма. Да, Петр Петрович?

Гордееву было уже все равно. Он подустал, обсуждая договор, отступая и пытаясь настоять на своем, и теперь церковь его не очень волновала, но директор фабрики Федор Михайлович Дронов пробасил:

– Хорошая у нас церковь, Петр Петрович, я и сам с удовольствием составлю вам компанию… Ну-ка, Сережа, подъезжай ближе…

«Газель» притормозила у самой церкви. Гордеев выбрался за Федором Михайловичем, саданувшимся головой о мягкий потолок машины и наступившим Ивану на ногу; за ним выбрался и сам блондин, тайком косясь на крепко отмеченный ботинок, до того начищенный до блеска, а когда трое мужчин уже были на улице, туда же рванула и Зоя.

В руках Ивана Крохова появился айфон.

– Строиться, и потеснее! – бросил деловитый блондин.

Между мужчинами оказалась проворная Зоя, прихватив под локти своего шефа и Гордеева. Крохов навел на них аппарат, долго выравнивал перспективу, затем скомандовал:

– Внимание!..

Гордеев вздохнул, Федор Михайлович гортанно откашлялся, Зоя произнесла «чиз», и ее лицо загадочно осветилось изнутри.

Иван рявкнул:

– Снимаю! – и нажал на кнопку. – Готово, – опуская айфон, выдохнул Крохов.

Тут же откликнулся директор фабрики:

– Повтори, я, кажется, моргнул.

– А давайте я, Федор Михайлович, – неожиданно выпалила Зоя, – у меня всегда хорошо получается!

Пикник в сосновом бору на берегу Волги удался на славу. Вечером Гордеева отвезли на вокзал. Иван Крохов, раскрасневшийся, обещал охоту на уток, «которых в Мохове уйма», звал его приехать, да поскорее; по-дружески сжал руку, едва не сломав кисть, и Петр, сытый и умиротворенный, отбыл домой.

– Представляешь, – говорил он жене следующим вечером, когда они вернулись из ресторана и уже разделись, готовясь посмотреть телевизор и лечь спать, – в городке Мохове, где я был по делам, один человек сказал мне, что у них жила девушка, очень похожая на тебя. Как две капли воды… Она утонула несколько лет назад в озере. Ее нашли рыбаки.

– Утонула?

– Да, ей было около семнадцати.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Ева насупилась. – Не люблю такие истории. – Она пожала плечами. – Ты мог бы догадаться.

Но Гордеев и сам не понимал, зачем рассказал жене.

– А потом? – неожиданно спросила Ева.

– Что – потом?

– Что с ней было, с этой девушкой?

– Как – что? Ее похоронили… Прости, – он пожал плечами, – кто меня тянул за язык, не знаю…

– Прощаю.

Теплая ладонь Евы легла ему на грудь, губы коснулись щеки, уха.

– Мы сегодня будем заниматься любовью? Я очень по тебе скучала, очень…

Через пару дней на электронную почту пришло письмо и две фотографии. Петр улыбнулся. Два снимка. Белокаменная церковь семнадцатого века на фоне садов и частных домишек. С той лишь разницей, что на первом – сияющая мордашка Зои, на втором – широкая улыбка Крохова. Федор Михайлович с закрытыми глазами на обоих фото, и сам он, Петр Гордеев, рассеянно глядящий в объектив.

– Ева! – позвал он. – Иди полюбуйся!

– Что это? – подходя, спросила Ева.

– Я и доблестные моховцы на фоне старинной церкви. Наши партнеры.

Ева присмотрелась к фото на мониторе.

– И кто эти люди? – спросила она.

– Это – Федор Михайлович, – взялся объяснять он, – на первый взгляд такой увалень, но своего не упустит… Блондин – вообще отдельная история… Девушка…

Он хотел было дать характеристику секретарше Дронова, оказавшейся известной болтушкой, но остановился… С Евой, вцепившейся взглядом в снимки, происходили странные перемены. Буря чувств пронеслась по ее лицу, изменив его, сделав почти неузнаваемым. А потом ее взгляд остановился в пространстве, на известной только ей точке.

– Ева, что с тобой?

Жена молчала. Она вновь показалась ему мертвой, как в тот день, когда он окликнул ее, сидевшую на балконе, ничего не видевшую и не слышавшую. Только теперь он побоялся дотронуться до ее плеча.

– Ева…

Она вздрогнула, подняла голову:

– Что?

Он не нашелся, что сказать.

А она еще раз взглянула на фотографии.

– Красивая церковь… А что это за девушка?

– Секретарша начальника, вот этого толстяка.

– Понятно, – кивнула Ева. – Очень милая… Ты еще поедешь туда?.. В Мохов?

– Теперь, наверное, весной. Если мы поработаем с ними хотя бы года три по тем ценам, на которые я договорился, то станем значительно богаче. Эта фабрика – настоящий Клондайк. Только бы у нас ее не перебили.

– Мне надо уехать на неделю, – на следующий день сказала Ева. – Дядя просит навестить его.

– Уехать – куда?

– В Питер. Дядя заболел по дороге, лежит в гостинице. Мне необходимо вылететь сегодня. Он позвонил, пока ты был на работе.

– Он так тяжело болен?

Из глаз Евы неожиданно брызнули слезы. Она села на стул, сжав колени и упрямо глядя в пол.

– Да, он болен, и я нужна ему. – Плечи ее затряслись; спрятав лицо в ладони, она уже ревела навзрыд. – Я уже тебе говорила, что он значит для меня! Он всегда был для меня отцом, матерью и целым миром. Я знаю, ты ненавидишь его, – хрипло, не глядя на мужа, твердила она, – потому что ревнуешь, но это так глупо, очень глупо! Я должна ехать, сегодня, сейчас же!

– Хорошо, хорошо – он обнял ее, прижал к себе, – если нужно, поезжай. Разве я против? Конечно, поезжай… Просто все это очень странно… Неожиданно как-то…

– Какая разница – неожиданно или нет, – сквозь слезы проговорила Ева. – Он позвонил мне и попросил.

– Может быть, мне стоит поехать с тобой?

Ева сразу затихла, присмирела.

– Нет, я одна.

– Но… почему?

– Мне нужно ехать одной. Твое появление может взволновать дядю. Не так сразу. Всему свое время… – Она подняла голову, поцеловала его ладонь. – Понимаешь меня?

Петр молчал. Он смотрел в серые, все еще полные слез глаза Евы.

– Понимаешь? – переспросила она.

– Если честно, то нет.

Он помог Еве собрать чемодан, хотел было сам отвезти жену в аэропорт, но она сказала, что уже вызвала такси.

Вечером Гордеев сидел в гостиной и пил коньяк. На стене перед ним висела большая фотография, где они в обнимку с Евой стояли у самого берега, а за их спиной уже набегала, готовая сбить их с ног, черноморская волна. Копию этого фото он возил с собой по командировкам и держал на рабочем столе. Как удачно их сфотографировал тот пожилой толстяк в белых шортах, все время пялившийся на Еву! Да и она была разговорчива, точно знала его тысячу лет. Но Петр не ревновал, было даже забавно. Тем более что он привык к подобным взглядам, обращенным на его жену…

Как странно, как неожиданно он влюбился! Точно гром среди ясного неба грянул. И не ожидал от него никто этой женитьбы: ни друзья, ни подруги. Да и сам он не ожидал.

Употребляя один серебряный наперсток за другим – хотя его и рюмкой назвать было трудно – без закуски, Петр думал о том, как странно складывается их супружеская жизнь. Совсем не так, как он себе представлял. Как-то обособленно они жили друг от друга в этом мире. Гордеев был уверен, что он неплохой человек и в его жизни нет ничего, о чем бы он стыдился рассказать Еве. Возможно, только любовные приключения, самые дерзкие, опустил бы, чтобы не заставлять ревновать к его прошлому.

И совсем другое дело – его жена. Он думал, что нашел в девушке, стоявшей на берегу озера, у мертвого осокоря, похожего человека. Поначалу все так и было. Но со временем он стал понимать, что в жизни Евы есть скрытая часть, которой она никогда бы не поделилась с ним. Ни за что на свете. Даже под пыткой. Это его настораживало, а если сильнее и правдивее – пугало.

Ночь давно вползла в комнаты его квартиры, а Петр еще не спал. Коньяк был на исходе, а он все думал, слушая, как на стене тихонько цокают часы. Недавно позвонила Ева, сказала, что все в порядке, добралась нормально. Он спросил, как здоровье дяди, и она ответила, что ее приезд для него – лучшее лекарство.

Хотелось бы верить…

Чего стоил этот человек, находящийся так близко, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но всегда недосягаемый. Он и впрямь не любил его – а за что? Когда он давал о себе знать, Ева менялась. Становилась другой – замкнутой, еще более отстраненной, нацеленной всем своим существом на своего странного родственника. И муж для нее уже был помехой.

Вернулась Ева ровно через неделю, как и обещала, – немного уставшей, но счастливой. Дядя выздоровел, она ухаживала за ним, помогла подняться на ноги, окрепнуть. Петр хотел было держаться на дистанции, но Ева, приласкавшись, разбила лед настойчивыми объятиями, чувственным поцелуем.

После ужина она потянула его в постель и была так нежна, что Петру мог бы позавидовать любой мужчина. «Ну и что с того, если иногда мы не находим общий язык, – думал он, уже засыпая и чувствуя на своем животе теплую руку Евы, – разве у всех складывается гладко? Наконец, за непохожесть на других женщин, за неординарность я и полюбил ее. Ева просто очень чувствительна, тонка. И нечего винить ее в том, что иногда она замкнута и отчужденна. Ее просто надо любить такой, какая она есть…»

Утром его счастливая жена прыгнула на свой «Харлей», посадила сзади Петра, и они вырвались на городские улицы, как юркий парусник, подхваченный безумным ветром, в открытое море.

Петр кричал ей в ухо, что вернется домой седым, но она не слушала его. Дома она вновь потащила его в постель. В какой-то момент Гордеев запросил пощады, говоря, что он ей еще пригодится. Ева смилостивилась.

Следующий день она намеревалась посвятить своей подруге Эльвире.

В январе в Предтеченске случилось два убийства, в обоих случаях погибли известные бизнесмены, они же депутаты губернской думы. Первый от партии «Россия с нами», второй «Наше будущее – Россия». Первый депутат, Борис Матвеев, прославился в девяностые годы тем, что содержал в Предтеченске игорные и публичные дома, был замешан в ряде грязных историй, но потом отмылся, очистился, отряхнул перышки, легализовал бизнес и стал депутатом, а еще борцом за права детей с ограниченным зрением. Даже создал благотворительный фонд «Увидеть этот мир». Матвеева обнаружили в собственном «Мерседесе» с исключительно редкой раной: ему вогнали под ухо шило – жало поразило мозг. Старая восточная расправа! А шоферу-телохранителю просто сломали шею. Несомненно, убийца был профессионалом высшего класса.

Слухи разнеслись по городу быстро. Следователю, что вел дело об убийстве, близкие заявили, что у Бориса Егоровича в этот день была похищена очень крупная сумма денег. Они даже открыли цифру: миллион долларов. Куда он вез ее и кому – осталось загадкой. Якобы деньги предназначались на благотворительные цели. Скоро об этом «изысканном» убийстве на восточный манер трещали все независимые интернет-порталы. Но кому была выгодна смерть Бориса Матвеева? Официальные газеты упрямо молчали, телеканалы тоже.

Но очень скоро интернет-журналисты, эти злобные проныры, открыли тайну: более всех его смерть могла быть выгодной Марату Сейфуллину, экс-чемпиону по классической борьбе. В девяностые Сейфуллин также не брезговал никаким бизнесом: основал свою небольшую вооруженную до зубов империю, тоже содержал игорные и публичные дома, а потом стал генеральным директором крупного банка и уже потом – уважаемым политиком. Марат решил заступиться за пенсионеров и учредил благотворительный фонд с простым, добрым и трогательным названием «Благодарность».

Но был один нелегальный бизнес, из-за которого Матвеев и Сейфуллин грызли друг друга и в девяностые, будучи молодыми и дерзкими, и продолжали в наши дни, заматерев и став «почетными гражданами Предтеченска». Их фотопортреты висели на главной аллее города, идущей вдоль набережной Волги. Но что это за бизнес, не отважились написать даже независимые интернет-порталы.

Матвеева убили в декабре. Слухи ходили громкие, эхо так и катилось по городу. Следаки вовсю искали преступника. Марат Сейфуллин выступил по телевидению и сказал, что они с коллегой были друзьями не разлей вода, патриотами своей страны и своего города, избранными народом депутатами. Он соболезнует родным и близким Матвеева и надеется, что доблестные правоохранительные органы найдут мерзавцев, совершивших злодеяние, а российский суд, грозный, но справедливый, жестоко покарает их. Тем более что его коллега должен был избираться в мэры и, несомненно, победил бы.

А в феврале следующего года случилось второе убийство – на тот свет отправился Марат Сейфуллин с двумя своими телохранителями. Всех троих обнаружили отравленными в загородном особняке депутата, где он, отдыхая от многодетной семьи, принимал любовниц. Как говорили, его сексуальные аппетиты зашкаливали. И вновь официальные газеты упрямо молчали, словно в рот воды набрав, а интернет-порталы бесновались на все лады. Тем более что из особняка Сейфуллина была украдена коллекция редких украшений, и тоже приблизительно на миллион долларов.

Для жителей, хоть немного интересовавшихся предтеченским политическим закулисьем, все было понятно: Марат Сейфуллин убирает с дороги надоевшего ему за долгие десятилетия Бориса Матвеева, чтобы управлять тайным нелегальным бизнесом в одиночку, но друзья Матвеева в долгу не остаются – и по законам вендетты убирают Сейфуллина. Такой расклад подтверждался еще и тем, что полиция так и не раскрыла эти преступления. Выросли на городском кладбище два черных обелиска с парадными портретами, их украсили трогательные эпитафии, и все дела.

Петр Петрович Гордеев, как и многие другие предприниматели средней руки, упивался чтивом в интернете о разборках двух предтеченских китов бизнеса и политики, закончившихся взаимным летальным исходом.

Месяц покричали об этих событиях, два, а потом все стало забываться, как абсолютно все на белом свете.

Когда штормовая волна стала стихать, ближе к ночи, уже в постели, Ева сказала мужу:

– Недавно мне приснился сон. Хочу написать по нему триллер.

Привлекая жену к себе, он спросил:

– И о чем будет триллер?

Петр старался не подавать вида, что узнал о столь многом из ее жизни, интуитивно понимая, что может навредить, в первую очередь самому себе.

– О таинственной смерти двух крупных бизнесменов и политиков. Рассказать?

– Может, завтра?

– А вдруг завтра настроения не будет? Хочу сейчас. Ну пожалуйста! А потом сделаешь со мной все что захочешь. Обещаю… Идет?

– Вот прямо все? – оживился он.

– Ага.

– Ну тогда слушаю. А как их зовут, твоих политиков и бизнесменов?

– Да какая разница? Ну, скажем, Иванов и Петров.

– Ладно, милая, давай.

– Иванов и Петров, в далеком прошлом бандиты, а теперь богатые и публичные люди, бизнесмены и политики, уже лет тридцать делят в городе N рынок наркотиков и никак не могут поделить. Они мешают друг другу, но войну начинать опасаются. Не те уже времена. За всем следит ФСБ. Тем не менее Петров решает продать Иванову один из районов города: рынок сбыта. Тем более что Иванов метит в мэры, стоит сделать ему уступку. Они договариваются о дне и часе. Но Иванов перед сделкой решает заехать к своей новой любовнице: не так давно он познакомился с ней в дорогом клубе, который содержит один из его бывших телохранителей. Она – роскошная блондинка, между прочим, – выходит к нему сама, садится в его «Мерседес» и азартно говорит: «Покажи!» Речь идет о миллионе баксов. Иванов недавно рассказал ей в постели, в подпитии, разумеется, о выгодной сделке. Иванов самодоволен и тщеславен. Он вальяжно открывает дипломат. В электрическом сиянии подсветки молодая дама видит пачки ассигнаций. «Здесь миллион?» – спрашивает она. Бизнесмен Иванов кивает. «Он самый. С этим «дипломатом» хоть сейчас можно отправиться на Майами и купить там вполне сносную виллу с бассейном. И еще на пропой останется». – «Здорово», – говорит его любовница. «Еще бы, – отзывается бизнесмен Иванов. – Перед сделкой заедем ко мне?» – «Нет, дорогой, – отвечает дама. – Я пришла, чтобы попрощаться с тобой». – «Попрощаться? – не понимает ее Иванов… Он еще не знает, что может эта женщина. Не знает, что ее стоит опасаться. – О чем ты?» – «Но я поцелую тебя на прощанье», – говорит любовница. Она целует его, а в ее руке уже зажат стилет с жалом длиной в двадцать сантиметров. Во время смертельного поцелуя, когда она мертвой хваткой держит его за шею, оно и входит Иванову за ухо до самой рукояти. Тот издает хриплый вздох. Водитель оборачивается, но руки девушки цепко хватают его за голову, да так, что тот не может вырваться, и ломают ему позвоночник. Десять секунд, и все кончено. Выпад кобры, не иначе. Девушка-блондинка берет «дипломат», выходит из машины и скрывается в темноте.

– Ну ничего себе? – пробормотал Гордеев.

Сон сразу прошел, и теперь он хлопал глазами, глядя на такую разговорчивую в эту ночь жену.

– Это первая часть, – продолжала она. – А вот и вторая. В своем особняке на краю города ждет звонка Иванова другой персонаж этой истории – бизнесмен Петров. Он не понимает, что происходит, ведь у них назначена встреча. И трубку Иванов не берет, и сам не звонит. Что же могло случиться? Зато в какой-то момент ему звонит его новая любовница, от которой он буквально без ума. Она очень хороша собой и такое умеет, что он сгорает от желания, едва только вспоминает о ней. Она говорит: «Хочешь, приеду? Я соскучилась, милый». – «Да!» – отвечает он. Сейчас она станет для него лучшим лекарством. И она приезжает, брюнетка с длинными волосами, привозит с собой бутылку вина. Говорит своему любовнику и двум его охранникам, что сегодня у нее родился племянник и все обязаны выпить за его здоровье. Петров отвечает: «С удовольствием!» – а сам так и пожирает ее глазами. Сейчас они отправятся в постель, и она утешит его! Усмирит бурную кровь. Появляются бокалы, один из охранников разливает вино. Они чокаются и выпивают. Не пьет только гостья – она лишь делает вид. Проходит несколько секунд, и трое мужчин, хватаясь за шею, хрипя и пуская пену изо рта, валятся у стола. Гостья ставит ногу в высоком черном сапоге на грудь умирающего любовника. «Прощай, милый», – говорит она. Девушка уже знает коды от всех сейфов в этом доме, успела подсмотреть, выведать. Она забирает крупную сумму денег и роскошную коллекцию драгоценных украшений, складывает в сумку и покидает особняк.

– И уходит в ночь? – пролепетал Петр Гордеев.

– Именно. Скоро будет светать – новый день на подходе. Ее день, где она – королева. – Ева провела рукой по груди мужа. – Каков триллер?

– Занятный, – не сразу ответил Гордеев. – Обе женщины, как я понимаю, одно лицо?

– Разумеется.

– Мне кажется, она обладает какой-то особой физической силой? Сломать шею здоровому мужику – это надо постараться, а?

– Точно. – Ева вновь поцеловала мужа и улыбнулась ему. – Ты был хорошим слушателем. И теперь можешь получить все, что захочешь.

– Уж больно история похожа на ту, что случилась недавно у нас в городе. С этими бизнесменами и политиками – Матвеевым и Сейфуллиным. А?

– Ну, реальные истории часто вдохновляют авторов на создание литературных произведений. Разве нет?

– Пожалуй, да. Но кто она такая, эта дама – хладнокровная убийца с железной хваткой? Ты придумала ответ? Ее характер, история, прошлое и настоящее? Читателю будет мало того, что ты показала мне. Наконец, что будет с ней дальше? Это ведь важно.

Ева откинулась на подушку, вздохнула:

– А вот этого я еще не придумала… Выключай свет, любимый, или ты хочешь смотреть? На нас, – пояснила она.

Гордеев положил руку на ее грудь, скользнул ниже.

– Хочу смотреть, милая.

– Хорошо. Да, забыла добавить один важный нюанс. – Она вновь повернулась к нему, заглянула в глаза. – Дело в том, что эта прекрасная дама, хладнокровная убийца, и сама точно не знает, кто она.

В начале весны Гордеев вновь выехал в Мохов. Дела шли хорошо. Фабрика работала, многотонными рулонами выкатывая бумагу с конвейера, «Папирус» с удовольствием закупал гигантские партии.

На вокзале Сурова Гордеев пересел на электричку. Нынешнюю поездку он мог перепоручить одному из своих помощников, но поехал сам. Петр пытался разобраться в своих чувствах к чужому провинциальному городку. Точно этот крошечный уголок земли мог что-то открыть ему.

Вновь была ночь. Черные леса сменялись глухими и бескрайними полями, перелесками, деревушки лучились издалека редкими огнями. Железнодорожный путь, по которому летела электричка, был параллелен автомобильной трассе. Гордеев знал, что вот-вот и сверкнет лунным золотом край озера, а следом выплывет метрах в пятистах от дороги трехэтажный дом с высокой крышей.

Так оно и случилось. Утонувший в деревьях дом показался издалека. На этот раз почти все его окна были темны. Кроме одного, на третьем этаже, да узкого оконца на высокой крыше.

«Интересно, – думал Гордеев, – кто живет здесь, на отшибе, на берегу этого удивительного озера? Просто богатый человек или астроном, вооруженный удивительным телескопом, который вот-вот сделает неслыханное открытие из мира звезд и созвездий?»

А вслед за домом уже открывалось путешественнику гигантское зеркало, что пыталось поймать ровной овальной плоскостью сияние ночного неба…

Второй день пребывания Гордеева в Мохове совпал с днем рождения Ивана Крохова – богатырю-блондину исполнилось 30 лет. Петра Петровича пригласили как почетного гостя.

Стол был щедрым, гостей обхаживали матушка именинника и его сестра Катя, быстрая, словоохотливая. После чая Гордееву навязали семейный альбом. Инициатором была Катя. Чужие люди, незнакомые лица…

– А вот мой класс, – сказала она, когда гость перевернул очередную страницу, – десятый «Б».

Петр мельком оглядел лица уже взрослых мальчиков и девочек. Во втором ряду сверху, третьей справа, в школьном фартуке стояла Ева…

– Кто это? – придержав лист, не сразу спросил Гордеев.

– Это?.. Даша. Она погибла девять лет назад, утонула в озере. Ее нашли два рыбака, ходившие с бреднем, в этот же день.

– Сейчас ей было бы двадцать пять лет? – спросил Петр.

Катя кивнула:

– Да, как и мне.

Гордеев не отпускал альбомного листа.

– А где она жила?

Вопрос был странным, но Катя не смутилась:

– Я даже дом ее могу вам показать. Он рядом с нашей церковью. Вы там фотографировались. С Иваном.

Она быстро залезла в другой альбом, новенький, открыла его на середине. Гордеев увидел белокаменную церковь, сады и дома, себя, директора фабрики с плотно закрытыми глазами, точно он решил поиздеваться над фотографом, сиявшую секретаршу Зою и широко улыбавшегося Ивана.

– Вот ее дом. – Катя ткнула пальцем в оконце, почти скрытое желтеющей листвой, и крышу дома. – Не то чтобы мы дружили, но я у нее бывала. Даша была очень хорошей, доброй, не жадничала.

– А как она утонула?

– Есть только одна версия. Она встречалась с парнем из параллельного класса, Гришкой Разиным. Потом он взял и влюбился в другую девчонку, а Дашу бросил. Гришка Разин не одно девичье сердце разбил, – со знанием дела добавила Катя. – Даша очень страдала, унижалась перед Гришкой, стояла по ночам у его окон, грозилась покончить с собой. Все дошло до директора нашей школы, Аркадия Степановича Караваева. Он учинил целый процесс против Даши за аморальное поведение. Учителя от нее отвернулись. А директор библиотеки, забыла ее фамилию, написала статью в местную газету. Нелегко было Даше, я это помню. Гришка поменял ее на Ирку, а та, говорят, – Катя многозначительно кивнула, – его приворожила. До сих пор живет с ней как миленький. С ее папашей-алкашом и бабкой– знахаркой, которая, говорят, и подсыпала ему что-то, когда он приходил к ним домой.

– А теперь я вам покажу одну фотографию, – сказал Гордеев. – Она вас заинтересует.

– Хорошо, – ответила Катя.

– Только идемте на кухню – тут слишком шумно.

– Господи, – уже через полминуты, держа в руках айфон Гордеева, ошеломленно пробормотала Катя. – Быть такого не может. – Она рассматривала одну за другой фотографии Евы. – Как живая…

Петр загадочно улыбнулся:

– Странно, не правда ли? Моя жена фантастически похожа на вашу утопленницу.

– Правда, – кивнула Катя. – Даже не верится…

Она не выпускала айфона из рук, перелистывая фото, которых было немало. Петр поглядывал на девушку, на ее реакцию. Наверное, Катя думала о том, что сегодня же сядет на телефон и обзвонит всех подруг. «Представляете, захлебываясь, будет говорить она, к нам на фабрику приехал один покупатель. Его жена – на фото – копия Даши!..»

– Все похоже – лицо, фигура. Только у Даши волосы были длинные, русые, до ягодиц, а у вашей жены – короткие и рыжие.

– Это не ее цвет. А глаза?

Катя с сомнением пожала плечами:

– Я не помню, какие у Даши были глаза. – Она внимательно посмотрела на Гордеева. – Неужели… родственники?

Теперь Петр пожал плечами:

– А кто его знает… Даша была единственным ребенком в семье?

– У нее остался брат, кажется, Алеша. Тогда ему лет двенадцать исполнилось.

– Значит, сейчас двадцать один: уже взрослый мужчина.

Катя усмехнулась:

– Для меня он и сейчас был бы мальчишкой.

– Наверное, Дашу хоронили всем классом? – пропустив ее реплику мимо ушей, спросил Гордеев.

– Конечно. Она вся белая лежала: лицо, руки. Так страшно было! Потом закрыли крышку гроба, каждый из нас бросил по горсти земли в могилу… И все.

Петр потянул айфон из ее рук:

– Спасибо, Катя, за любопытную информацию… И еще, просьба: если сможете, не делайте из нашего разговора сенсацию общегородского масштаба. – Он улыбнулся. – Не хочу, чтобы однажды в Предтеченск нагрянуло паломничество ротозеев… Сумеете?

Катя разочарованно вздохнула.

– Хорошо, постараюсь… Вот что еще, – оживилась она. – Забыла сказать, как-то нелепо это… Алексей, ее брат, вскоре после похорон якобы говорил всем, что видел свою сестру живой и здоровой. Кажется, в какой-то машине. Конечно, он фантазировал. Ему не хотелось верить, что сестры больше нет.

На кухню ворвался Иван Крохов.

– Что заснули? Танцевать, танцевать! – захлопал в ладоши гигант-блондин. – Катя, приглашай Петра Петровича на медленный танец! И поживее!

– С удовольствием, – откликнулась Катя и взяла его за руку, шепнув: – Идемте – не отстанет.

Как видно, возбужденному алкоголем, не в меру охмелевшему имениннику перечить было нельзя.

С холма, на котором возвышалась белокаменная церковь, Петр смотрел вниз – на город Мохов. Он стоял на том самом месте, где осенью прошлого года здоровяк-блондин и хохотушка Зоя прицеливались объективом фотоаппарата.

Голые ветви садовых деревьев, крыши домов. Кажется, на ту, цвета ржавчины, и указала Катя Крохова… Как же ему быть? Постучаться, спросить: «Нет ли у вас родственников в Предтеченске? Не проживает ли там случайно молодая женщина двадцати пяти лет, копия вашей покойной дочери Даши?.. Хотите посмотреть фотографию? Пожалуйста».

Петр поднялся на крыльцо, постучался в дверь. Он уже хотел было повернуться и, забыв об этом доме, уйти прочь, когда услышал за дверью шаги; щелкнул замок. Ему открыл дверь спортивный парень в легком джемпере и трико.

– Квартира Погодиных? – спросил Гордеев.

– Дом Погодиных.

– Простите. Вы… Алексей?

– Да.

– Меня зовут Петр Петрович Гордеев. – Он вытащил из кармана кожаного пиджака паспорт, открыл его, понимая, что подобное представление выглядит почти смешно. – Я из Предтеченска, наша фирма сотрудничает с вашей бумажной фабрикой… Так вышло, что в вашем городе у меня появился еще и личный интерес. У меня к вам дело. Можно зайти?

– Хорошо, проходите.

– Вы живете не один? – спросил Петр, переступая через порог.

– С родителями. Они на даче. Вернутся через два дня.

Гордеев, не скрывая любопытства, огляделся.

– А кто вам нужен: они или я? – следя за гостем, спросил молодой человек. – Неделю назад демобилизовался, потому не в курсе городских дел… И в чем, собственно, ваш интерес?

– В вашей погибшей сестре… Даше.

Пропуская гостя в гостиную, Алексей остановился на пороге:

– Что? Даша? А при чем тут Даша?

Гордеев закрыл паспорт, сунул его обратно, вытащил из другого кармана айфон, включил, подошел к столу и положил его на скатерть.

– Взгляните.

Крымский берег, счастливая пара, сцепившая руки, набегающая гигантская волна за ними… Петр сел на старый диван.

– Полистайте, там много фотографий.

Алексей Погодин стал проматывать одну фотографию за другой. На молодого человека жалко было смотреть. Столько всего происходило сейчас в его сердце, и ничто не смог он укрыть от чужого человека, да и не хотел.

– Откуда у вас эти фото?

– А вы догадайтесь.

– Это же вы, да? Рядом… с женщиной? Там, на море? И на других?

– Разумеется.

– Кто она? – Алексей несмело взглянул на гостя. – Так похожа на Дашу…

– Ева, моя жена. Мы поженились не так давно, чуть больше года назад. Можете меня поздравить. Моя жена – умница, красавица. Только вот незадача: в городе Мохове все принимают ее за девушку Дашу, утонувшую в озере почти десять лет назад. И ее родной брат не исключение. И Катя, которая училась вместе с Дашей в одном классе и знает вас, кстати. Кто мне даст ответ на этот вопрос?

– Простите, садитесь, – спохватился парень. – Я не понимаю: одно лицо…

– Да-да, как две капли воды, – не без горькой иронии заключил Гордеев, садясь на диван. – Это я уже слышал. Мне необходимо другое объяснение.

– Что вы хотите знать?

– Мне кажется, я могу вам довериться. Видите ли, Алексей, наверное, я многого не знаю о своей жене. И поэтому хочу узнать больше о вашей покойной сестре.

– Вы не разыгрываете меня? Вдруг вы сумасшедший? Или подлец? А снимок – фотомонтаж?

– Успокойтесь, я честен. Как и любой человек, лгу часто, но по пустякам… Думаю, Алексей, ответ на вопрос, который я поставил – в первую очередь самому себе, – нам стоит искать вместе… Ваш город определенно имеет к моей жене какое-то отношение.

– То есть?

Петр встал с дивана, облысевшего на мягких подлокотниках, подошел к окну.

– Я показал Еве две фотографии, сделанные в Мохове осенью, когда я приезжал сюда по делам. Я торгую бумагой. Вашу церковь на фоне домов. – Гордеев подошел к окну, кивнул на пейзаж с церковью на холме. – Получил по электронной почте два снимка от партнера по бизнесу и показал их Еве, – повторил он. – На них попал и фрагмент вашего дома с садом. Моя жена сначала посмотрела на привет из далекого города совсем безучастно, а потом… ее охватило приблизительно такое же смятение, как и вас, когда вы увидели эти фото с Евой.

Алексей отодвинул стул, сел на краешек.

– Мне никто не верил, все говорили: «Он очень любил свою сестру, он не хотел верить, ему показалось». Но через две недели после похорон Даши я видел ее…

Гордеев недоуменно покачал головой:

– Как это может быть?

– В двух километрах от города есть железнодорожный переезд, – продолжал Алексей. – Мне тогда было двенадцать лет, и, конечно, я не мог осознать всего случившегося с моей семьей. Я ехал на велосипеде – возвращался с того самого озера, где она утонула. Я туда ездил каждый день, а родителям ничего не говорил. Сидел на берегу и часами смотрел на воду. Иногда ревел. Я поверить не мог, что сестры больше нет. Так вот, я успел проехать перед поездом, сразу за мной опустили шлагбаум. С моей стороны стояло несколько машин, и в одной из них, через одну от меня, в синей иномарке, на заднем сиденье, через наполовину открытое темное окошко я увидел свою сестру. Я не сомневался: это была она. У меня хватило времени рассмотреть ее, узнать. Было бы странно: увидеть лицо родного человека и отвернуться, проехать мимо. Только острижена она была коротко…

– Коротко?.. Под мальчика?

– Да нет. – Алексей мельком взглянул на снимок. – Не как на фотографии у вашей жены. Ежик был на голове. Я ничего не понимал. Она тоже повернула ко мне голову, и теперь мы смотрели друг на друга. Только она глядела на меня, как на пустое место. Абсолютная отрешенность, точно слепая была. Помню, первый раз я закричал, когда проходил поезд. Второй тоже. А третий, когда его хвост и перестук колес уже прокатились мимо. И тогда же окошко, через которое она смотрела на меня, поехало вверх. Машина стала неприступной. Потом подняли шлагбаум, я хотел догнать чертов автомобиль, но меня чуть не сшибли те, кто ехал сзади. Вот и все свидание. Мне никто не поверил: ни мать, ни отец, ни соседи, ни друзья. Посчитали, что смерть сестры оказала на меня слишком сильное воздействие, вызвала психологическую травму. А впрочем, так оно и было.

– Вы уверены, Алексей, что похоронили именно вашу сестру?

– Я не понимаю вас… Как может быть иначе?

– Вы можете быть уверены, что почти десять лет назад в гробу, в день похорон, лежала именно ваша сестра – Даша Погодина? Только не забывайте о том, что спустя две недели вы увидели в окне незнакомой машины, покидающей Мохов, девушку, очень похожую на вашу сестру. А спустя десять лет к вам явился чудак-человек, который утверждает, что, сам того не ведая, женат на вашей сестре, ныне здравствующей. – Петр отодвинул стул, сел напротив хозяина дома и растер ладонями лицо. – Господи… Видите ли, Алексей, мне тридцать пять лет. Первый раз я был женат в вашем возрасте. Через полгода, поняв, что совершил ошибку, развелся. У меня есть ребенок, которого я не вижу. Я жил легко, умею. Но чего-то мне в этой жизни не хватало. Наверное, очень многого. И вот в августе прошлого года мне наконец показалось, что судьба улыбнулась и я встретил свою мечту. Но каждый новый день расставляет на моем пути новые капканы, и скоро, наверное, я завою от боли. Самое страшное – предчувствие, что дальше будет еще хуже. Поэтому ответьте на вопрос, который я задал вам, с предельной точностью. Пожалуйста.

Алексей отрицательно покачал головой:

– Мать и отец ездили на опознание в морг. Я помню, какими они вернулись. Такое не забывается. Не могло быть ошибки. Никак не могло. – Он грустно улыбнулся. – Именно поэтому, увидев Дашу в автомобиле, я чуть не сошел с ума.

– А скажите, нет ли у вас дяди: по отцу, по матери?

Алексей кивнул:

– У мамы есть брат.

– И чем он занимается?

– Фермер.

Гордеев в двух словах рассказал о таинственном дяде своей жены, Алексей отрицательно покачал головой:

– Думаю, это не тот человек. Дядя Паша купил дом с участком еще лет пять назад и уехал. Это километрах в ста от Мохова. Сам он никуда не выезжает. У него большая пасека. Мы видимся редко, хотелось бы чаще.

– Я вам верю. – Петр поднялся со стула, взял айфон и положил в карман. – А где похоронена ваша сестра? Просто хочу посмотреть на ее фото…

На мотоцикле Алексея они пролетели по окраинным улицам, сбавили скорость перед кирпичными воротами с облезлыми красными звездами и медленно поехали по аллеям. Гордеев раз или два взглянул наверх: тяжелые весенние облака ползли над городским кладбищем, в этот день и час – безлюдным, почти брошенным.

…Памятник из мраморной крошки, ограда выкрашена под серебро, могила ухожена. С памятника на Петра смотрела Ева – совсем еще юная, улыбавшаяся той легкой и открытой, счастливой улыбкой, которая однажды так подкупила его. Пристально рассматривая фото, Петр протянул:

– Значит, в гробу лежала ваша сестра…

– До сих пор помню, как мать целовала ее в лоб.

Гордеев вышел из-за ограды, недоуменно покачал головой.

– Чертовщина какая-то. – Он хлопнул по ручке. – Ненавижу мотоциклы. А моя жена их обожает. У нее «Харлей», самый настоящий стальной жеребец, когда дает по газам – держись…

– Ваша жена ездит на мотоцикле? – оборвал его Алексей.

– Гоняет сломя голову по всему Предтеченску и ничего не боится.

– Я сам научил сестру кататься на мотоцикле. Помню, сначала она боялась, а потом разохотилась. Говорила, закончу школу, пойду в каскадеры.

Гордеев вновь покачал головой:

– Бред какой-то. Я возвращаюсь в гостиницу. Вы подбросите меня?

Ближе к вечеру у одной из забегаловок Гордеев отыскал плечистого ханыгу с лицом попрошайки-переростка. Тот назвался Трофимычем. Гордеев вручил ему купленную в магазине лопату и пообещал за двухчасовую работу пять тысяч рублей. Трофимыч не мог поверить своим ушам. А работа заключалась в следующем: когда наступит темнота, они должны вместе отправиться на кладбище. Там наемному работнику укажут могилу, которую он в самый короткий срок должен будет разрыть.

– И гроб открывать мне? – озираясь по сторонам, настороженно спросил Трофимыч.

– Тебе, тебе, – ответил Петр. – За гроб еще штуку.

– Не, – покачал головой тот, – две… А сейчас двести грамм. Для храбрости.

– Получишь на месте. Но если окосеешь раньше времени, берегись!

Трофимыч хотел было испугаться, но Петр рассмеялся и купил ему бутылку пива.

– Чтобы до вечера больше ни грамма, а не то контракт расторгну в два счета.

В полночь они были на кладбище. Когда торопливо шли по аллее, а потом пробирались к могиле, сизоватые облака текли по темному небу. Трофимыч заправился обещанным стаканом, опрокинув его залпом, и схватился за лопату. Над кладбищем, то и дело прорываясь сквозь плывущие облака, зависла яркая и полная луна, рассыпая серебро по оградам, звездам и крестам. Птицы умолкли, только где-то в отдаленье, один-одинешенек, легко и стройно пел кладбищенский соловей, да лопата Трофимыча яростно врезалась в весеннюю, разбухшую от влаги землю… В какой-то момент он, тяжело дыша, прижал черенок лопаты к груди, глотнул минералки из бутылки, протянутой ему Гордеевым, и прислушался.

– Поет, злодей, – тихо сказал он и продолжал работу.

Трофимыч все глубже погружался под землю. Когда над краем могилы осталась только его голова, да лопата то и дело взлетала, зло выбрасывая землю, Гордеев не выдержал, налил себе в пластмассовый стаканчик водки и выпил.

Лопата гулко ударилась в крышку гроба.

– Святотатствуем, прости господи, – уже из-под земли сказал Трофимыч. – Как будем гроб тащить, хозяин?

Вооруженный фонарем, Гордеев сел на корточки у края могилы; луч полоснул Трофимыча по лицу и полетел в черную пустоту; пополз по усыпанной землей крышке гроба.

«Надо же, – усмехнулся он, – а вот об этом я и не подумал…»

– Может, я подрою со стороны головы? – предложил Трофимыч. – И доставать не надо.

– А это идея, – согласился Гордеев.

– Тогда еще сто пятьдесят налей, за идею-то. – Глаза Трофимыча горели страстно. – И для пущей верности.

Просьбу Гордеев выполнил, тем более что водка брала мужика слабо. Через полчаса он спрыгнул на крошечный пятачок и оказался плечом к плечу с обливавшимся потом, пахнущим так пряно, что сил не было, Трофимычем.

– Брошку какую забыли, а? – Боязливо и угодливо спросил тот. – Похоронили с ней, да?

– Паспорт я там забыл, – хмуро откликнулся Гордеев. – И водительские права.

И посмотрел на Трофимыча так, что тот сразу отвел глаза, засуетился.

Петр дотянулся до спортивной сумки, стоявшей наверху, стащил ее вниз. Он вынул из сумки топор; примерившись, вонзил плоское, бледно сверкнувшее при луне жало под крышку гроба, протолкнул дальше; с силой, какая только была, отжал…

– Да как вы смеете?! – разнеслось у них над головой, и столько было отчаяния в голосе, что даже соловей, ночной хозяин кладбища, умолк.

Гордеев взглянул наверх: на них смотрел Алексей Погодин. Трофимыч, задрав голову, покачнулся и присел.

– Так и знал, что вы придете сюда! – давясь от гнева, бормотал Алексей, вцепившийся в край разрытой могилы. – Знал!!

– Леша, прости, пожалуйста, я должен был это сделать! Мы должны!

– Вы – сумасшедший… Господи, – он готов был заплакать, – не трогайте мою сестру!

Трофимыч, присев на корточки в уголке могилы и не слушая разговора двух наверняка спятивших людей, возможно, очень опасных, в лапах которых он так легко оказался, в отчаянии тихо и горько бормотал, кажется, прося отпустить его на все четыре стороны.

– Не скули! – оборвал его Гордеев. – Да заткнись же ты! Навязался на мою голову. – И вновь обратился к Алексею: – Слушай, парень, мы должны помочь друг другу. Я приехал в этот город узнать правду, и я ее узнаю, чего бы мне это ни стоило. Понял? А если хочешь звать на помощь, зови, – зло добавил он и еще глубже вонзил топор между крышкой и гробом. Налегая всем телом, он толкнул Трофимыча в бок: – Помогай мне лопатой! Отжимай крышку! Там наверху водка и твои деньги – ну!

Трофимыч ожил, но задвигался словно на автопилоте. Боязливо взглянув наверх, откуда на них смотрел Алексей, от гнева и обиды не способный произнести ни слова, он пробормотал: «Извинения просим», и ткнул лезвием лопаты туда, где торчал топор Гордеева. Задевая черенком край разрытой могилы, и снимая землю, он налег на него всем телом. Крышка поползла вверх…

– Господи, прости, – бормотал протрезвевший от страха Трофимыч, оттягивая вместе с Гордеевым скрипевшую, вырывавшую ржавые гвозди крышку.

Яркий луч фонарика в руках Алексея первым ударил вниз, забегал, ища кости погребенной, но их не было…

– Что это? – почти прошептал он.

Гордеев, выхватив из кармана фонарь, тоже направил луч в содержимое раскрытого гроба и тут же почувствовал, как колючий мороз ползет по его спине… В истлевшей одежде лежал не тронутый временем труп женщины. Оба фонаря остановились на лице покойной – ее лоб светился ярким лимонным светом, фактурно читались веки закрытых глаз, нос, подбородок…

– Матерь Божья! – прошептал Трофимыч и зажмурился.

Перед Гордеевым лежала Ева, уснувшая, бездыханная. Точно и не было девяти, а то и десяти лет, которые она провела тут! Он узнавал черты своей жены, ему даже захотелось назвать ее по имени. Разве что волосы были непривычно длинными, русыми…

– Даша, – едва слышно сверху прошептал Алексей. – Петр Петрович, как это может быть?

Переборов себя, Гордеев протянул руку и дотронулся до щеки покойной. Алексей, точно завороженный, смотрел на него, но тот не отнимал пальцев. Наконец голос Петра дрогнул.

– Сейчас увидим.

Он вытащил из кармана перочинный нож и, открыв его, поднес лезвие к лицу покойной. Смотревший одним глазом и не веривший в происходящее, Трофимыч вжался в земляную стену и жалобно заскулил. Передумав, Гордеев дотянулся до рук покойной, скрещенных на груди, и воткнул лезвие в выбранную точку. Несколько секунд, и он держал в руках мизинец мертвой девушки. Петр протянул его Алексею:

– Сюрприз!

Молодой человек медлил.

– Берите же!

– Отпустите меня, – готовый скончаться от страха, задушенно прохрипел Трофимыч. – Я никому не скажу!

– Ты деньги не получил, дурак, – отрезал Гордеев. – И еще могилу закапывать.

– Это… воск? – спросил Алексей, брезгливо держа на ладони переданный ему предмет.

– Вот именно, воск, – подтвердил Гордеев. – Руку я изуродовал, но голову не трону, она в своем роде – произведение искусства. И улика. Впрочем, то и другое мы заберем с собой. Не возражаете?

– Нет, – глухо отозвался Алексей.

Гордеев аккуратно положил одну руку на темечко, другой взял голову за подбородок.

– Думаю, тело – пластмассовый муляж: на все воска бы не хватило.

Он приподнял голову и, раскачивая ее, потянул на себя. Она не сразу, но соскользнула с железного штыря, уходившего в туловище. И вот тут Трофимыч не выдержал. Вряд ли понявший, в чем тут дело, и до того жадно следивший за процедурой расчленения тела, он вцепился руками в край могилы и молчком пополз наверх. Гордеев ухватил его за край потрепанной куртки, но Трофимыч, брыкаясь, возопил таким голосом, от которого услышавший его на кладбище ночью поседел бы в один момент.

…Пока Алексей наверху успокаивал Трофимыча, отпаивая его водкой, Гордеев обнаружил вместо тела покойной торс манекена, чему он нисколько не удивился, и вслед за головой отнял у поломанной куклы кисти рук. Положив все на край могилы, он стал забивать крышку гроба…

С Трофимычем Гордеев и Алексей распрощались у ворот кладбища, взяв с него слово молчать, и не успели опомниться, как бедолаги, настрадавшегося в эту ночь на много лет вперед, и след простыл.

На рассвете они сидели в доме Погодиных за круглым столом. На горе вырисовывалась в легком сером тумане церковь. Перед ними стояла початая бутылка водки, нехитрая закуска. В центре стола, на развернутом материале, лежала восковая голова женщины и две скрещенных руки из того же материала.

– Что будем делать? – спросил Алексей.

От его недоверия и даже враждебности к Гордееву, недавно вспыхнувших на кладбище, не осталось и следа.

– Главное, не наломать дров. И не спятить. – Петр отломил кусок черного хлеба, положил в рот, прожевал. – В морге твои отец и мать, как я понимаю, видели свою дочь мертвой. А хоронили вместо нее уже вот это, – он кивнул на восковые предметы в центре стола. – Что же получается? В морге Дашу загримировали так искусно, что родные отец и мать приняли ее за покойницу? И чем-то накачали, что она и была как покойница. По крайней мере кое-какие ответы у нас уже есть.

В полдень они поднялись на третий этаж дома № 8 по Комсомольской улице. Три звонка в десятую квартиру. Им открыл полный пожилой мужчина в обвислой майке и трусах. На приветствие нежданных гостей он ответил подозрительным взглядом.

– Девять лет назад вы нашли в озере утонувшую девушку, помните? – спросил Гордеев.

– Такое не забудешь, – кивнул старик.

– Это – ее брат, – он кивнул на Алексея, – а я… ее родственник.

– И что дальше? – спросил старый браконьер.

– Вы хорошо помните ее лицо? – Алексей вытащил из кармана фото сестры. – Это… она?

– Вы же ее брат, зачем спрашиваете?

– Это она? – тверже спросил Алексей.

– Нам очень важно знать все подробности, – миролюбиво добавил Гордеев. – Поймите нас, пожалуйста.

Прищурив один глаз, старик покосился к фото.

– Кажется, да.

– Не удивляйтесь другому нашему вопросу, – продолжал Гордеев. – Она… действительно утонула?

– То есть?

– На самом деле была мертва? Не могла быть просто в отключке?

Мрачный старик оглядел гостей еще более подозрительно и недоуменно покачал головой.

– Живого от мертвого я отличу.

– И все-таки?

– А вы что, не похоронили ее? Забыли? – побагровел старик. – Издеваетесь надо мной? Я сейчас полицию вызову, и тогда уже вам будут вопросы задавать. Я старый человек, а вы мне нервы треплете! Да она задом вверх плавала, мордой вниз! Мы ее сеткой зацепили, как чурку! А ну, проваливайте, а не то сейчас в окно закричу, вам мои племянники все ребра переломают!

Гордеев крепко ухватил за локоть Алексея, сжимавшего кулаки и уже готового переступить порог, и потащил его назад, а потом вниз по лестнице. «Как чурку, – готовый расплакаться, дрожа от гнева, бормотал тот. – Ах ты подонок…»

Уже на улице Петр Гордеев сказал:

– Все это время я жил с призраком, Леша. – Заглянув в глаза молодому человеку, он горько усмехнулся: – Понимаешь, с призраком?!

И вновь поезд вез его домой – в Предтеченск. Петр Гордеев больше не знал, как говорить с женой, о чем. А главное, он не знал, кто она.

Несколько часов назад, на вокзале, Алексей Погодин сказал ему:

– Я хочу ее увидеть.

– Еву?

– Да, я доложен поговорить с ней.

Гордеев отрицательно покачал головой.

– Нет, рано, пока еще рано. Ты молод и горяч, – он невесело улыбнулся, – боюсь, все испортишь.

– Я не могу ждать, Петр Петрович, мне нужно ее видеть. Я с ума сойду в Мохове, дожидаясь от вас известий!

– А ты постарайся не сойти, – успокаивал Гордеев. – У нас, как в том сериале, все еще только начинается. А если серьезно, Леша, в каждой игре бывает только один момент, когда необходимо открыть карты. Только один! Именно оттого, угадаешь ли время, зависит, выиграешь ты или проиграешь.

Поезд нес Гордеева из Мохова в Предтеченск…

Нет, появление Алексея в его городе означало бы проигрыш – кроме Евы был еще ее великолепный дядя. Неуловимый человек, скрывавший свое лицо, профессию и себя самого. Но ведь он, как бы ни был хитер, осторожен, – не человек-невидимка! Не тень, не призрак! И он с кем-то общается, говорит. А значит, есть люди, которые слышали его голос, могут узнать… Но а если нет никакого дяди? Только случайные люди в жизни Евы и неведомые ему, Петру Гордееву, ее мужу, обстоятельства?

Тревожные мысли окружали его, не отпускали. Водоворот предположений все глубже затягивал Петра, и он, тщетно стараясь ухватиться хотя бы за что-нибудь, уже готов был захлебнуться в нем, пойти ко дну.

Когда он приехал, Евы дома не было. Первым делом он полез в душ. Затем поужинал и, смертельно уставший, повалился спать. Но сон его в последние недели стал особенно чутким: он проснулся от звука отворяющейся двери. Петр слышал, как Ева сняла сапоги, разделась. Кажется, он обнаружен: ее шаги стали громче и смолкли у дверей спальни.

– Милый, ты приехал?.. Спишь?

Он ведь так до сих пор и не решил, как вести себя с ней. Быть холодным, неприступным или заискивающим? Все зависит от того, сильнее она в сложившихся обстоятельствах или слабее. Интуиция ему подсказывала: первое. Или – на равных? В любом случае он должен быть осторожным, не подавать вида, какую кашу он заварил, оставаться невозмутимым во что бы то ни стало.

Дверь приоткрылась. Петр не шевелился.

– Ты слышишь меня? – Голос был вкрадчивым.

– Привет, – откликнулся он.

– Привет. Успешно съездил?

– Скорее да, чем нет.

– Рада за тебя… Ты меня ждешь?

– Конечно, – не сразу ответил он. – А где странствуешь ты?

– Была у Эльвиры, ты ведь знаешь, она увлечена живописью. У нее прекрасная картина над постелью… Я на минуту в ванную – и к тебе.

Он зажег светильник. Вода в душе стихла. Ева появилась в короткой прозрачной комбинации – его подарок. Неслышно прошла в кровати, встала на колени, точно кошка, на четвереньках, подкралась к нему… Глаза блестели, она улыбалась, как в первые дни, когда они поняли, что принадлежат друг другу – открыто и ясно. Но было и еще что-то – тень на ее лице, точно она заподозрила его в чем-то. Но в чем?

Ева прильнула к нему, обняла, поцеловала в живот.

– Соскучился по своей девочке?

– Еще как соскучился.

Это была ложь. Ева-призрак уже затмила Еву – любящую жену. От второй не осталось почти ничего.

– Так я и думала.

Она приблизилась к нему, посмотрела сверху вниз, улыбалась. И он понимал, что Ева и Даша на кладбищенской фотографии, на памятнике из мраморной крошки – одно лицо.

Ночью Гордеев проснулся от внезапного удушья и едва успел закричать, увидев Еву, сидевшую рядом, он отпрянул от ее рук; а она старалась успокоить его, унять.

– Да что с тобой? Что? – спросила она. – Ты же метался во сне, будто тебя мучили…

Когда Ева легла, Гордеев отвернулся и долго смотрел в темноту: на край едва различимого серванта… Там, во сне, он плыл по озеру в лодке. Чистая, не тронутая даже ветром водная гладь, какая бывает перед бурей, штормом. Затишье. Удар весла о воду отзывается звонким эхом по всей округе. На середине озера он останавливается, бросает весла. Зачем приплыл сюда? Что ему здесь надо? И тогда понимает: он здесь, чтобы узнать. Лодка едва качается, улавливая каждое его движение. Он кладет руки на борт, склоняется к воде, долго смотрит. Зеленая вода перед его глазами полна движения. Он видит плавающие изумрудные точки; вот почти рядом проскочил жук-плавунец, стремительно двигая ножками… Что-то светлое возникает там, в зеленой зыби, приближается к нему… И тогда две руки выскакивают из воды и хватают его за шею. Он кричит, пытается оторвать их, но они сильнее. Страх парализует его. Ему не хватает дыхания, яростное шипение вырывается горлом; он знает: еще мгновение, и лодка перевернется, накроет, и две сильные руки стремительно потянут его вниз…

Часть вторая. По горячим следам…

В полдень следующего дня он сидел напротив крепкого лысого человека, внимательно перебиравшего разложенные перед ним фотографии. Гордеев то и дело поглядывал на пачку сигарет «Кэмел» с красной зажигалкой, заправленной внутрь.

– Ваша жена – красивая женщина.

– Многие говорили мне об этом.

– Очень красивая, – повторил крепыш и, точно в подтверждение своих слов, звонко цокнул языком.

– Вам-то что до этого?

Лысый поднял на него глаза:

– В моей профессии это очень важная деталь. Не понимаете? На красивую женщину все смотрят. Я говорю о мужчинах. С ней заговаривают на улицах. В городских кафе, где она может остановиться выпить сок. Да где угодно! Она смотрит на людей, оценивает их. А вдруг один из таких умников покажется ей симпатичным? Если он красив, статен, умен, обаятелен и у него подвешен язык? Вначале она просто улыбнется ему, ответит на вопрос. Потом они поговорят. А вдруг они найдут общие темы или, хуже того, общий язык, и он оставит ей свой адрес? Или она ему – просто так, не удержится. И он позвонит ей. Она поднимет трубку… Так и начинаются романы на стороне, Петр Петрович. Нечаянно оброненное слово, разговор, встреча…

– Вы справитесь?

– Это моя профессия – справляться. Домохозяйка, которая исчезает время от времени из дома – подруги, родственники, магазины, – знакомая история. Просто в каждом случае свои нюансы. В вашем – таинственный дядя. Каждые три дня, господин Гордеев, вы будете получать от меня полный отчет обо всех передвижениях и встречах вашей супруги. Кстати, ваша жена не навещает вас на работе?

– Нет. Она вообще не интересуется моей работой. Забыл вам сказать: у нее «Харлей», и она прекрасно с ним справляется. Вам будет трудно угнаться за Евой.

– Посмотрим. – Детектив встал. – Я буду приезжать к концу рабочего дня и отнимать у вас не более четверти часа. Задатка не прошу. Гонорар по выполнении моих обязанностей.

Гордеев поднялся вслед за хозяином кабинета.

– И еще, – многозначительно проговорил тот, – ничего не бойтесь: я предельно осторожен.

За ужином, пока жена была занята едой, он пристально смотрел на нее. Когда же она стремилась поймать его взгляд, опускал глаза. И вновь, стоило ей отвлечься, его взгляд тянулся к ней.

Гордеев подбирал ключи, но они не подходили. Ни один из них он не мог провернуть в замочке. А как этого хотелось! Кто же она? А вдруг – тайный агент? И работает на государство. Он едва не поперхнулся от такой догадки. Смерть Даши была подстроена, и он женат на Джеймсе Бонде в юбке. На Никитé! А «дядя» – связной. Господи, неужели такое может случиться с ним, самым обычным человеком? Точно в кино. Так что же: браконьер, патологоанатом из морга города Мохова и многие другие – заговорщики? И все они выполняют какое-то таинственное и очень важное задание? А он решил им помешать, да еще привлек к этому профессионального детектива?

Но если она заподозрит что-то неладное, его могут убить!

– Ты так странно смотришь на меня, – проговорила Ева, отпивая из бокала сок. – Точно никогда раньше не видел. – Она открыто посмотрела ему в глаза. – В чем дело?

– Ты очень красива.

Прядь ее рыжей челки накрыла бровь, коснулась ресниц. Ева откинула голову.

– Сколько лет ты уже красишь волосы хной?

Ева пожал плечами:

– Не помню. Может быть, лет с двадцати. Или даже еще раньше…

– А какой настоящий цвет твоих волос? Хороший вопрос мужа – жене, да?

Она улыбнулась.

– Я уже и забыла. – И вдруг внезапно добавила: – Рыжий. Но не такой насыщенный. С хной мои волосы выразительнее, ярче. Но если тебе не нравится…

– Что ты, – замотал он головой. – Этот цвет – твой. Лучше и придумать нельзя.

Ночью Гордеев боялся заснуть. Ева спала, закутавшись в одеяло, а он смотрел на нее. Так что же, ее родители тоже шпионы? Ведь они видели ее мертвой. Солгали? Их запугали, подкупили? Но ведь девочка из города Мохова ничем не выделялась среди других ребят. Просто у нее были длинные, до ягодиц, русые волосы и добрая, счастливая улыбка. Ладная, красивая. Все. Щека лежала на ладони, край короткого каре расплескался по лицу… Какой трогательной и прекрасной была Ева, когда спала!..

– Кирилл Мефодьевич?

– Да, он самый.

Сколько лет он не слышал этого голоса! Что ж, а вдруг старик поможет ему?

– Это Петр Гордеев, ваш ученик… Не забыли меня?

Ответ последовал не сразу:

– Нет, не забыл. Здравствуйте, Петр.

– Я знаю, что вы любите рассказывать истории и слушать их. У меня имеется для вас одна. Есть вопросы, но нет на них ответов. Поможете мне?

– Отчего не помочь хорошему человеку. Приезжайте завтра в областную библиотеку. Я буду в конце читального зала… Помните это место?

– Еще как помню. Я приеду, Кирилл Мефодьевич, обязательно приеду.

Пока Евы не было дома – она где-то носилась на своем мотоцикле, и теперь Гордеев был только рад этому, – он залез в ее роскошное трюмо. Нет, он не хотел делать обыск. Просто один из ящиков был выдвинут, и он открывал шкатулки, папки с тесемками, бумаги, конверты…

Петр рассеянно пошарил рукой среди женского хлама и вдруг вытащил вырезку из газеты. Мутная фотография, запечатлевшая гражданскую панихиду в каком-то дворце культуры; гроб с покойником, окруженный здоровенными молодцами; толпа народу. Скупой текст. Граждане Предтеченска прощаются с Маратом Сейфуллиным, олимпийским экс-чемпионом по классической борьбе. Гордеев даже присвистнул. Из глубины того же ящика, он достал еще одну вырезку. Здесь прощались с покойником уже на кладбище, и на этот раз – с Борисом Матвеевым, неудавшимся мэром. «Фото В.И. Кураедова» – стояло под вторым снимком. Что-то странное и волнующее почудилось Гордееву во второй фотографии. Материал был напечатан в «подвале», Гордеев даже прочел название издания – «Предтеченск сегодня».

Он и так догадался, откуда взялась ее фантазия написать триллер. Но с какими удивительными подробностями она описывала оба «фрагмента»! Странно, что ничего подобного ни в одной городской газете он не читал, да и не мог прочесть: события, интерпретированные его супругой, были на самом деле чистой воды беллетристикой. Но как же ловко она все придумала! Но что еще более странно, он никогда не замечал за Евой способностей к подобному жанру. Женщина-вапм разгуливает по городу, соблазняет богатых и сильных мужчин, а став предметом их всепоглощающей страсти, убивает любовников и нагло и цинично обкрадывает их. И нигде он не читал, что за бизнес делили между собой два теневых воротилы. Можно было только догадываться, что это наркотики. Ева же обо всем рассказала так, будто знала наверняка.

Нарастающий рев «Харлея» на улице издали коснулся его слуха.

«Надо же, – думал Гордеев, запихивая вырезки из газет обратно в ящик трюмо, – в своем рассказе она открылась ему неожиданно и показала себя способной сочинительницей! Чего стоит одна ее безумная и одновременно предельно расчетливая героиня…»

Утром Гордееву на работу позвонил Алексей. Петр сказал, что сейчас же перезвонит – нечего парню зазря тратиться, – но набрал телефонный номер дома Погодиных в Мохове не сразу.

Нет, Алексей не походил ни на заговорщика, ни на лжеца. Даже если Ева и Даша по какому-то невероятному стечению обстоятельств – одно лицо, для Леши Погодина это такое же откровение, как и для него. Усомниться в этом – значило бы признать, что он живет в мире, где белое – черное, и наоборот.

Он перезвонил Алексею на сотовый – и тот сразу взял трубку.

– Алло, Леша, я тебя слушаю.

– Еще раз здравствуйте, Петр Петрович. Я опять говорил с мамой о похоронах Даши. Вот что она вспомнила…

– Постой, – прервал его Гордеев. – Ничего не хочу упустить.

Он вооружился блокнотом и карандашом.

– Говори.

– Тело Даши привезли из морга уже в гробу, – продолжал Алексей. – Патологоанатом сказал: если они хотят, чтобы Даша была похоронена с неиспорченной внешностью, такой, какой ее привыкли видеть все, то им, как это ни горько, с трупом надо быть очень аккуратными. Якобы они накачали его каким-то раствором, и теперь ее нельзя трогать, трясти и т. д.

Рука Гордеева с карандашом застыла над листом блокнота.

– К вам домой привезли уже куклу, это ясно.

– Я искал его, Петр Петрович.

– Кого? Патологоанатома? – догадался Гордеев.

– Да. Он погиб. Разбился на автомобиле пять лет назад. Я говорил с его женой. Его звали Борисом Скороходовым. Наверное, был пьян за рулем.

– И теперь никаких концов?

– Почти. Жена Скороходова сказала, что жив отец ее мужа, но он старый чудак, инвалид, которому ничего не нужно, кроме его сада. Это ее слова. Свекор и сноха разошлись сразу после смерти Бориса. Внуков не было, отношений они не поддерживают. Еще у ее мужа был хороший товарищ, Вениамин Панов, главный врач моховской поликлиники № 5, хирург по образованию. Десять лет назад он работал на Севере. Сейчас в командировке. Жена Скороходова сказала, что ее мужу следовало не упускать удачу и держаться за такого друга, как Веня Панов, но вместо этого он выбрал свой путь. Я обязательно найду Панова, но чуть позже… А как у вас?

– На меня работает человек, который следит за нашей дамой, – закрывая блокнот, сообщил Гордеев. – Завтра вечером он отчитывается за первые три дня работы… И еще: я созвонился с одним старым профессором, моим бывшим педагогом. Его все считали большим чудаком, но на самом деле он настоящий мудрец. Его хобби – разгадывать загадки, которые не под силу всем остальным.

– Петр Петрович…

– Да?

– Я хочу приехать.

Гордеев молчал, Алексей тоже. Петр понимал, что от тяги к его городу Лешу Погодина не избавить. Даже если он будет запрещать ему, умолять, возможно, предостерегать, брат покойной Даши рано или поздно заявится сюда. Как удержать его в Мохове? Но разве ему самому не хотелось увидеть этих двоих – брата и сестру, – стоящих лицом к лицу? Разве это не решило бы многого, может быть, всего? Только каковы будут последствия такого свидания, один Бог знает.

Кирилл Мефодьевич Огарков был чудаком и полным одиночкой. Сидя в архивах и работая с историческими документами, он легко забывал об обеде, а следом и об ужине. Однажды точно так же он забыл о своей жене. Сухой, рано поседевший, он жил в своем замкнутом мире и не желал ничего слышать и видеть вокруг. Супруга ушла от него скоро после свадьбы, и, кажется, он мало жалел о ее исчезновении.

Гордеев увидел его издалека и прибавил шагу.

– Здравствуйте, Петр, – сухо улыбнулся Огарков. – Садитесь. Что же вас беспокоит?

– Вы точно врач, Кирилл Мефодьевич.

– А почему бы и нет?

Понятно, Гордеев не сказал, что речь идет о его жене. Главное, он обрисовал ситуацию: в озере тонет девушка, ее находят в этот же день, доставляют в морг. На следующей день родители опознают в трупе молодой женщины свою дочь, сомнений в этом нет. Ее смерть – факт. Но из морга к родителям привозят куклу – восковые голова и руки, все остальное от пластмассового манекена, – ее же и хоронят. Брат покойной через две недели после похорон видит в окне автомобиля, выезжающего из города, свою сестру, но она смотрит на него как на чужого человека. Через девять лет эта девушка, – утопленница, – уже взрослая женщина, оказывается в другом городе, под другим именем.

Огарков недоуменно покачал головой:

– Великолепная загадка.

– И что вы думаете об этом? Каким может быть ответ?

– Я же не компьютер, уважаемый Петр Петрович. Я всего-навсего человек. Оставьте мне телефон, я позвоню вам. Только так… Идет?

– Хорошо. Я буду очень надеяться на вас.

Огарков улыбнулся:

– Надейтесь… Почему у меня такое чувство, что эта история не просто загадка?

За пять минут до окончания рабочего дня в кабинет Гордеева вошел детектив Зорин – беззвучно, точно кот, собравшийся на охоту и сделавший по тропе войны первые шаги. Сыщик аккуратно закрыл за собой дверь, осмотрелся и сел напротив.

– Три дня прошли, Петр Петрович, я готов отчитаться, – уверенно положив локти на стол, сказал он.

– Слушаю вас внимательно.

– Кстати, у вас курить можно?

– Пожалуйста.

Зорин вытащил пачку «Кэмела», а вместе с ней и ключ с плоским брелоком.

– Не сдал в офисе – терпеть не могу оставлять его там, – объяснил он. – Охранники – олухи. Кто захочет порыться в моих делах, легко это сделает.

Гордеев терпеливо ждал, когда тот выговорится. Щелкнув все той же красной зажигалкой, извлеченной из пачки, Зорин улыбнулся:

– Носится ваша жена и впрямь быстро. На трассе она бы ушла от меня, но не в городе. Когда же она спешивается, то становится совсем другой. Ходит точно слепая. Иногда мне казалось, что – не приведи Господи, конечно, – она вот-вот угодит под колеса. Так вот, меня заинтересовало сегодняшнее утро. Ваша жена вошла в дом двести сорок шесть по улице Пушкина, какая квартира, не знаю. Но думаю, нас интересует именно дом. Новый, в нем двухэтажные квартиры. Я ждал ее долго, около трех часов. Она вышла оттуда… весьма счастливая, с блеском в глазах, села на своего жеребца и поехала домой… Мне остается составить список жильцов этого подъезда. Думаю, при ближайшем рассмотрении нетрудно будет определить, кто принимал в гостях вашу супругу. – Зорин многозначительно улыбнулся, звонко цокнул языком. – Мне продолжать следить дальше?

– Да, и прошу вас, не попадайтесь ей на глаза. У Евы очень хорошая зрительная память.

Детектив вновь улыбнулся, на этот раз снисходительно:

– Нет проблем.

В ближайшее воскресенье, когда Ева исчезла без предупреждения, а он не осмелился спросить, куда она отправляется, ему позвонил закадычный друг Женя Савин и пригласил на хоккей. Они выпили во время игры, Женя орал во всю глотку, размахивал руками, а Петр сидел, тупо уставившись на поле, ничего не замечая и не слыша воплей разошедшихся болельщиков.

Женя то и дело толкал его в бок, громко говорил что-то, горячо объяснял, но все, что видел Гордеев – боковое ограждение напротив. Что-то очень знакомое видел он в нем, а именно в рисунке, изображавшем стоявшего на задних лапах медведя. Но что же необычного было в рекламе предтеченского пива «Медвежье»? Наконец он понял, и догадка поразила его. Ему открылось то самое место, что вошло в кадр на снимке в доме Евы, где она – на ледовом поле: сидит в плетеном кресле, в джемпере, кепи, в коньках и улыбается фотографу. Разве что на том снимке фон расплывчат, почти стерт. Но медведь, стоящий на задних лапах, остался. Он не мог ошибиться! Ева солгала ему, что фотография сделана в другом городе. Может быть, она вообще никогда не каталась на коньках, не умела стоять на льду? А ее карьера, порванные связки – все ложь от начала и до конца.

– Ну вот наконец-то в глазах блеск появился! – прокричал ему на ухо Женя Савин. – Смотри, как наш вратарь шайбу ловит! Молодчина!

Итак, дядя фотографировал любимую племянницу именно в Предтеченске, на этом льду, где сейчас дрались за победу две хоккейные команды. Но зачем было скрывать? Что за игру они ведут на пару: его прекрасная жена Ева и самый ненавистный человек – ее дядя? И кто он, Петр Петрович Гордеев, в этой игре?

Еве он ничего не сказал. Обличения, возможно, негодование только навредят делу. Она бы закрылась.

Что он должен был скрывать пуще всего остального, так это свои болезненные подозрения. И не так давно проснувшийся страх.

В понедельник на работу позвонил детектив Зорин и заговорщицким голосом сказал, что у него есть новости. Он приехал к Гордееву к концу рабочего дня и, как всегда, расположился напротив хозяина кабинета со своей пачкой «Кэмела».

– Ваша жена вновь была в том самом доме, номер двести сорок шесть по улице Пушкина, – обкуривая Гордеева, начал он. – Но на этот раз я знаю, в какую квартиру она заходила. Знаю практически на все сто.

– В какую же?

– Номер сорок два, четвертый этаж.

– И кто живет в этой квартире?

– Я отвечу на ваш вопрос, но вначале скажите: ваша жена – театралка?

Гордеев пожал плечами:

– Скорее да, чем нет.

– Что она предпочитает: оперу? драму?

– Скорее драму.

– И часто она там бывает?

– К чему вы, собственно, ведете? Мы с женой считаем, что не обязательно проводить все время вместе, точно привязанные друг к другу. Иногда можно отдохнуть и порознь. Она может пойти в театр или к подруге. – Зорин понимающе кивал. – А я с друзьями на футбол, потому что сам не театрал. У каждого свои интересы. В этом нет ничего странного, понимаете? Такая свобода идет от уважения друг к другу.

– Я все понимаю, абсолютно все. В квартире номер сорок два живет один из ведущих актеров драмы, Игорь Платонов. Высокий красавец-брюнет. – С многозначительной усмешкой Зорин затушил окурок в предложенной ему пепельнице. – Один из его соседей, кстати, милейший человек, сказал мне, что этот самый Платонов – а ему, заметьте, тридцать три года – настоящий сердцеед, просто акула во всем, что касается слабого пола. Женщины, часто юные девочки, к нему ходят ежедневно, бывает очень шумно, что ни день, появляются новые. Даже по ночам выкрикивают его имя под окном. Сосед, кругленький человечек лет под шестьдесят, улыбчивый, забавный, которому завидно, наверное, до смерти, был готов рассказывать о похождениях звезды театра долго, но тут вмешалась какая-то старуха. Проходя мимо и едва уловив суть разговора, она немедленно встряла в разговор: на чем свет стала костерить Платонова и «его шлюх», которые заливаются под его окнами, а значит, и ее. Она живет на третьем этаже – под драматической звездой. Приняла меня за участкового, представляете?

Гордеев откашлялся в кулак.

– В общем, вы похожи.

– Опустим это. Я поинтересовался только одной особой. Как-никак, вы меня для этого и нанимали.

– А какой вы нашли предлог, чтобы говорить с двумя соседями Платонова… о моей жене?

– Я признался, что моя дочь, возможно, ходит к кому-то в этот дом. И мне очень интересно к кому.

– Вы что же, описали именно Еву? Но моей жене двадцать шесть лет. Она с большой натяжкой тянет на вашу дочь.

– Не торопитесь, Петр Петрович. Я сказал, что главная примета моей дочери – короткие рыжие волосы. Толстяк сказал, что такой девушки он как раз и не приметил. Другое выдала старуха. В воскресенье днем, в районе двух-трех часов, она возвращалась из магазина и вошла в подъезд одновременно с красивой девушкой – с короткими рыжими волосами.

– Занятно, и что же дальше?

– Я уже говорил, старуха-соседка живет ровнехонько под Платоновым. Они зашли в лифт одновременно. Старуха говорила, что девушка, похожая на актрису, была разодета, и вся кабина враз пропахла духами. «Мне третий», – сказала старуха, у которой руки были заняты сетками. Девушка нажала на третий. И тут старуха не выдержала: «А вам, конечно, этажом выше? – спросила она. – Ведь господин Платонов живет на четвертом!» Молодая женщина не ответила. Старуха вышла, но решила подождать у своей двери. Лифт поднялся выше, но на каком остановился – непонятно. Возможно, на четвертом, а может быть, и на пятом. Старуха прислушалась. Кажется, она услышала, как открылась дверь и вскоре захлопнулась. Что интересно, толстяк-сосед, уже собиравшийся уйти, но выслушавший старуху до конца, вдруг вспомнил, что действительно не так давно видел красивую даму с коротким рыжим каре, заходившую к Платонову, и добавил, что, видимо, это она и есть. «Вы живете выше? – спросил я. – Раз видели, как она заходила к нему?» – «Да, чуть выше», – ответил он… Думаю, все прояснилось.

– Вы так и не ответили на мой вопрос: вы нарисовали точный портрет моей жены?

– Объясняю, уважаемый Петр Петрович. Если не знать человека лично, по общим приметам похожи многие. В самом конце старуха-соседка посветила меня в тайну, сказав, что красивая молодая женщина – выше ее на голову, а я уточнил, что моя дочь, хоть и рыженькая, с короткой прической, но – крохотуля. Выходит, решили мы втроем, ошибка вышла. Не та оказалась дама. Кажется, толстяк-сосед пошутил, что мне не стоит падать духом: впереди еще долгая работа. Тем более что маленькие рыжие девчонки – чистые бестии. Если бы я был действительно разгневанным отцом, а он – лет на двадцать помоложе, размазал бы шутника по стенке.

– Значит, актер драмы Игорь Платонов.

– Что мне предпринять дальше, уважаемый Петр Петрович? Ухитриться сделать снимки? Это если вы хотите развода, например. Или желаете просто набить драматическому актеру физиономию? Только заметьте, он здоровый, этот Игорь Платонов… Кстати, – Зорин полез в карман плаща, – вот его фото. Купил в кассе драмтеатра.

Он положил перед Гордеевым фотографию молодого повесы. Кажется, этот сюрприз детектив специально приготовил на закуску. Смокинг, бабочка; темные волосы, забранные назад, открывают высокий чистый лоб; брови дугой, карие глаза. Гордеев усмехнулся: да, за таким молодцом женщины явно готовы бегать с утра до вечера. И еще ночью стоять под окнами… Но при чем тут его жена? Этот актер, судя по всему, – нарцисс и бабник, влюбленный в себя до потери пульса, которому абсолютно все равно кого иметь. Не во вкусе Евы этот молодчик в бабочке! Ему, Петру Гордееву, нужно другое и другой человек…

Он потянулся через стол, возвращая снимок Зорину:

– Берите, вам она нужнее.

– Значит, дело не окончено?

– Нет. Сделайте фотографии. Не обязательно в постели. Какие угодно и где угодно. Я хочу увидеть их вместе, господин сыщик.

На следующий день, в обед, Гордеев приехал во Дворец спорта. Все как обычно, когда готовятся к приему поп-звезд: гигантские деревянные настилы кладут на лед, расставляют ряды кресел. От пола веет непривычным для концертного зала холодом.

Обед уже давно кончился, когда Гордеев, расспросив с десяток людей, вошел в кабинет хозяйственника Михаила Степановича Дрякина, которого, как ему объяснили, здесь все называли «дядей Мишей».

– Здравствуйте, дядя Миша, – прямо с порога добродушно выпалил Петр. – Как жизнь?

– А как у тебя жизнь, странник? – Старик был крепкий на вид, седой, опрятный, в вельветовой куртке, как пить дать – подарок сына или дочери. – Ты бы хоть представился вначале. Или слабо?

Дядя Миша сидел на старом кожаном диване – когда-то дорогом, видно, принадлежавшем как минимум директору Дворца спорта, теперь же списанном, но домой не увезенном, а подаренном «дяде Мише».

– Отчего ж слабо-то? Петр Петрович Гордеев.

– Так-то лучше. Садись.

Гордеев сел на стул в углу и огляделся. Кабинет наполнял утиль, старательно разложенный по полкам и углам, развешанный по стенам рачительным хозяином, умевшим найти полезное применение любой, даже самой старой и на первый взгляд ненужной вещи.

– Дело-то какое? – поторопил его дядя Миша.

– Я бы хотел сфотографироваться с женой на льду, – принялся объяснять Гордеев. – Были в гостях у ее подруги, и там она увидела фотографию. Ее подружка сидит в середине вашего ледяного поля в большом плетеном кресле, в беретике, на коньках, – Гордеев язвительно усмехнулся, – хоть сама кататься-то вряд ли умеет. А вид – что надо. Подруга только и сказала, что ее фотографировали именно здесь. Жене и стрельнуло: тоже хочу.

Дядя Миша сокрушенно покачал головой.

– Эка. – Он достал из кармана дешевые сигареты, чиркнул спичной, прикурил. – Небось ведь деловой человек? – и вопросительно кивнул на гостя.

– В общем, да, – ответил Гордеев.

Сморщившись от дыма, старик вновь покачал головой:

– И по таким пустякам мужика отрывать, гонять куда-то. Это только сегодняшние дамочки так могут. Раньше бы – ни хрена…

– Так живо у вас еще это кресло? – заглядывая в глаза старика, спросил Гордеев.

– Нет, кресло-то сдохло. Или вроде того. – Он подмигнул гостю. – Я его на дачу увез. – И засмеялся. – Потому что мое оно было. Там его, правда, пес погрыз. Но ничего, сидеть еще можно. – Дядя Миша глубоко затянулся сигаретой. – Так что, Петр, если привезешь креслице, милости просим: фотографируйся со своей конькобежкой сколько влезет.

– Спасибо… А этот фотограф, что делал снимок подружки моей жены, не здесь работает, не у вас? Больно хороший.

– Здрасте, Новый год, – усмехнулся дядя Миша. – Это вам лучше у подружки жены спросить. Они вместе приезжали. Года два назад было: я хорошо помню. Болтливый такой мужичонка, хоть и немолодой. Все что-то нес, улыбался. Фотографию Пугачевой мне подарил, сказал, что сам сделал. Я внучке отдал, похвастался: мол, с таким фотографом знаком! Внучка даже просила меня, чтобы я ее с ним познакомил. Моделью хотела стать. Да откуда ж я знаю, куда он делся-то, этот фотограф.

– И каков он был из себя? – догадка блуждала по лицу Гордеева. – Такой…

– Кругленький, – словно продолжая его мысль, кивнул дядя Миша.

– Верно – кругленький, – облегченно выдохнул Гордеев.

– Как колобок.

– Точно! И немолодой уже…

Дядя Миша нахмурился, вперив взгляд в пространство. Гордеев засомневался:

– Да?

– За пятьдесят уж будет. – Дядя Миша снова кивнул. – А то и под шестьдесят…

– Под шестьдесят, не меньше, – со знанием дела подтвердил Гордеев.

Дядя Миша скорчил кислую гримасу:

– Не понравился он мне. Скользкий больно.

Петр встал со стула, подошел к дяде Мише, протянул ему руку:

– Еще раз спасибо.

Тот, не вставая, пожал ее:

– Ты приезжай, не стесняйся. Пол-литра можешь прихватить, не обижусь.

Вечером Гордеев гулял с супругой по старому городу, который все сильнее захватывала весна. Это была идея Евы. Жена вдруг сказала, что последнее время они живут точно порознь, стали гораздо реже заниматься любовью и им надо многое пересмотреть в их отношениях.

Такой поворот событий озадачил Петра. Ему казалось, что он достаточно скрытен и все идет как прежде. На деле вышло, что поведение его изменилось в корне, как он ни старался этому воспрепятствовать. Поэтому он и обрадовался, как сумел, предстоящей прогулке. Но с каждой минутой Гордеев чувствовал себя все более неуютно, точно под его ногами была не городская мостовая, а зыбкая трясина. Шаг влево, шаг вправо – погибель.

В одном из кафе Петр выпил сухого вина, Ева – сок. Молчком.

Затем отправились к гранитной каравелле.

– Помнишь, тут было наше первое свидание? – спросила она.

– Еще как помню, – ответил он. – А потом мы поехали к тебе. Никогда я не был так счастлив, как в тот день.

Она поймала его взгляд, задумчиво улыбнулась и неожиданно сказала:

– Я тоже.

– Хочется верить, – не сдержался он.

– Почему ты так говоришь?

– Ты хотела поговорить о нас? – с вызовом спросил он. – Я жду.

– Думала, ты начнешь первый. Я просто ничего не понимаю. Отказываюсь понимать. Что происходит? Ты меня разлюбил? Скажи об этом прямо. Если нет, объясни. Мне не хватает тебя прежнего. Понимаешь? – Она взяла его за руку. – Такого, каким ты был раньше: открытым, моим. – Ева не отпускала его пальцы. – Ты стал совсем другой…

– Я стал другой?!

– Ты пугаешь меня.

Он нервно засмеялся:

– Вот оно что…

– И еще, иногда мне кажется, ты следишь за мной.

Петр насторожился:

– Это… как?

– Да вот так. И не своими глазами, а чужими.

– Ты говоришь глупости, – процедил он. – Подумать только – следить за тобой! – И неожиданно не вытерпел: – Не я изменился – ты изменилась. Ты стала другим человеком, Ева. Другой. Вот в чем все дело. Я перестал верить тебе. И у меня есть причины так говорить.

– Идем к тому фонтану, – предложила она.

– К фонтану так к фонтану.

Фонтан был многоступенчатым великаном. Включили совсем недавно, и теперь его каждый вечер облепляли праздные гуляки. Оживший фонтан был вестником теплых времен, еще одного лета.

– Наплевать мне на этот фонтан, – по дороге неожиданно вырвалось у него. – Я хочу знать, где ты училась кататься на льду? В школе, училище или институте? И какого города?

– Зачем тебе это? – неожиданно изменившимся тоном спросила она.

– Я съезжу туда, поговорю с твоими педагогами. Хочу узнать о твоей успеваемости. На табель твой посмотреть. Как ты двойной тулуп делала. Или тройной?

Лицо Евы было каменным.

– Ты ведь никогда не каталась на коньках, верно? Ты не была танцовщицей? И твои связки в порядке. – Его неожиданно прорвало – Петр не мог сдержать себя. – Зачем ты лгала мне? Твой дядя сделал снимок здесь, в Предтеченске, а не в другом городе!

Фонтан выбрасывал каскады воды; оглушая, она скатывалась к ступеням и резервуарам, наполняя их, и далее – вниз, образуя взволнованное озеро.

– Но это еще не все. Это самая маленькая ложь, на которую ты была способна… – Петр не договорил, резко сжал ее руку: – Стоп!

– Что значит стоп? – не выдергивая руки, равнодушно спросила она. А затем взглянула вперед, куда только что смотрел он, но ничего особенного не увидела. – Ты ведешь себя как параноик, милый.

Гордеев настойчиво потянул ее за руку и развернул в обратную сторону. Он вел Еву вдоль фонтана, оглядываясь и пытаясь разгадать за прозрачными струями воды и туманом от мириад мелких брызг человека, только что преградившего им путь… Он вырос перед ними с другой стороны и, даже не взглянув на Гордеева, сказал:

– Даша…

Ева посмотрела на Алексея растерянно, затем обернулась к мужу:

– Кто это?

Гордеев молчал, не спуская глаз с молодого человека.

– Даша, я знаю, это ты, – вновь проговорил незнакомец.

– Даша? – на этот раз растерянно улыбнулась Ева. – Вы обознались, молодой человек… Петр, скажи ему…

Но Гордеев упрямо молчал.

– Петр?.. – напряженно повторила Ева.

Он только усмехнулся.

– Тебе его лицо не кажется знакомым? – вместо объяснений спросил он у жены.

– Его лицо? Нет…

– Нет? – усмехнулся Петр. – Жаль.

– Вы что, сговорились? – спросила она. – Вы знакомы? Что за глупые игры?!

– Меня зовут Алексей, Алексей Погодин… Вспоминай, не бойся. Ведь это так просто, Даша… – Он подходил ближе. – Помнишь, как я учил тебя ездить на мопеде? Ты не могла его завести, а я ругался? А помнишь, как мы рыбачили на Оленьем озере? Как у тебя всегда клевало лучше, чем у меня? И я злился, помнишь?.. Девять лет я не видел тебя, сестренка. Почти десять. Я очень скучал, очень…

Гордеев увидел в глазах Алексея слезы и перевел взгляд на жену. Она смотрела на молодого человека, как художник-реставратор на неловко расписанную фреску, пытаясь угадать под ней старинную роспись, долгожданный шедевр. Оттолкнув мужа, Ева опрометью бросилась в сторону. Они не посмели преследовать ее. Ева бежала так, точно уносила ноги от смертельной опасности…

– И чего ты этим добился? – спросил Гордеев.

– Не знаю.

– Мы открыли наши карты. Теперь уже поздно что-то обдумывать, придется идти напролом. Только бы знать, в какую сторону. Я знаю главное – какой он, этот дядя. И еще знаю одну женщину, кажется, единственную подругу Евы. По крайней мере, на свадьбе с ее стороны больше никого не было. Странно, подумал я тогда. А теперь все встает на свои места.

В его городской квартире Евы не было, да он бы и удивился, обнаружив ее там… Дом Евы он открыл своим ключом. Там был идеальный порядок, как будто дом предназначался для одного: хранить покой, молчание и никого никогда не принимать под свою крышу. Быть музеем тишине и пастельным краскам.

На минуту Гордеев остановился перед большой фотографией в спальне жены, где они провели столько счастливых часов. Сияющая счастьем и молодостью девушка сидит в плетеном кресле в середине ледового поля. Джемпер, короткая юбка фигуристки; кепи заломлено набок; коленки сдвинуты, на ногах коньки. Девушка улыбается фотографу…

Гордеев подъезжал к дому в конце зеленого островка – жилого массива, названного «Родничком». Дом, похожий на Евин как две капли воды.

Он настойчиво позвонил, – решил не уходить, пока ему не откроют. Наконец услышал чью-то легкую брань; дверь открыли… На пороге стояла Эльвира в розовом халате, похожем на пеньюар; пышная грудь, накачанная силиконом, выкатилась вперед; по плечам рассыпаны белые, высушенные краской волосы; на Гордеева пахнуло густым ароматом дорогих духов.

– Это… вы? – спросила она.

– Да, я. Можно войти?

– Входите. – Она отступила, пропуская гостя. – Не то чтобы я была сейчас абсолютно свободна, – закрывая дверь, проговорила она. – Что-нибудь случилось?

– Ева пропала, – обернулся он.

– Как это?

– Да вот так: взяла и пропала. И даже записки не оставила. Растворилась… Никогда не спрашивал: вы давно с ней знакомы?

– Пару лет, а что?

– Нет, ничего. Откуда она приехала?

– Это вы о своей жене спрашиваете? Наверное, вам лучше знать…

Он нервно рассмеялся:

– Спорное утверждение.

Эльвира задержала на госте любопытный взгляд:

– Гордеев, вы пьяны?

– Абсолютно трезв… Откуда у Евы дом?

Теперь взгляд хозяйки стал испытующим.

– Дом? – переспросила она. – Какая разница, откуда у Евы дом? Или откуда он у меня? – Эльвира оглянулась на лестницу и улыбнулась гостю. – Принести вам выпить?

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Вы не следователь, а я не преступница. Так принести выпить?

– Несите, – равнодушно сдался он, – буду признателен.

– Коньяк?

– Отлично.

Эльвира остановилась в дверях гостиной, повернулась к гостю:

– Она должна была вам сказать, что дом купил дядя. Единственный ее родственник.

Петр стоял в середине просторного холла, с креслами и диванами. Как он непохож на холл дома его жены! Здесь все было другим, и в первую очередь цвета. В холле – бардовые; в гостиной, куда была приоткрыта дверь, – охристые, на втором этаже – изумрудные. Темные, насыщенные… Он прислушался: голос! Откуда-то сверху женский голос звал кого-то по имени. Один раз, другой, капризно и настойчиво. Петр затаил дыхание. «Эльвира!» – едва различимо донеслось до его слуха. Оглянувшись на двери гостиной, где тихонько звякнула посуда – пропел грудным голосом бокал, – Петр бросился к лестнице, в два прыжка оказался наверху. Сердце его бешено колотилось. Он знал, что в конце небольшого коридора, где дверь открыта настежь, – спальня. И еще знал, что именно оттуда доносился женский голос. В какой-то момент он застыл, чувствуя, что голова идет кругом, а ноги становятся ватными; схватился за стену; затем сделал шаг, другой…

Петр остановился на пороге спальни. На постели, отвернувшись к окну, за которым садилось солнце, на боку лежала девушка в заломленной на затылок соломенной шляпке. Она была обнажена; золотисто-алый свет, четко рисуя ее силуэт, перетекал по ровной голени, бедру; по круглому плечу, бросая на темные, расписанные цветами и птицами простыни нежную и одновременно глубокую ультрамариновую тень.

– Ева… – нашел в себе силы прошептать он.

Девушка обернулась, рывком села на постели, уронив шляпку; она даже не смогла закричать, только, обхватив себя руками и сжав колени, таращилась круглыми, до смерти напуганными глазами на нежданного гостя. Молчком, не зная, как ему быть, Петр смотрел на коротко стриженную брюнетку, влипшую в подушки, поджавшую ноги к подбородку. И только потом перевел взгляд наверх: там, над кроватью, висела огромная картина, которую вначале он увидел мельком, как гигантское цветное пятно… На этом полотне, написанном живо и ярко, две обнаженные молодые женщины слились в соитии. Одна – медного цвета, сильная и упругая, другая – тонкая и белокожая. Женщина цвета меди, лежа сверху, жадно впилась в губы белокожей, та же, обхватив ее ногами, целиком отдалась напору, страсти.

Петр обернулся. За его спиной стояла Эльвира, держа в руке бокал с коньяком. Кажется, наглость гостя поразила ее, она не могла поверить своим глазам.

– Гордеев, что вы себе позволяете?

– Простите. – Он покачал головой. – Простите…

Неожиданно Эльвира смягчилась:

– Прощаю, – в ее голосе прозвучало снисхождение, граничившее с насмешкой. – Знакомьтесь, Кристина. Моя подруга.

Петр вновь посмотрел на девушку, сидевшую в подушках на постели, все еще испуганно смотревшую на него; и перевел взгляд на картину.

– С моей женой вы занимались тем же? На этой же постели?

Эльвира таинственно улыбнулась, но в ее улыбке вновь почудилась издевка.

– А ваше какое дело?

– Я ее муж.

– Тогда спросите лучше свою жену сами.

– Не думаю, что это что-то изменит. – Он взял из рук хозяйки дома бокал и выпил залпом. – Ева живет исключительно своей жизнью, входить в которую я права не имею. Если увидите ее, скажите, что ложь, подлость и предательство – самое отвратительное, что только есть в мире.

– Поймите, ваша Ева – неординарная личность. Женщина-тайна. Загадка – даже для меня… К ней нужен особый подход.

– Это вы о своей постели? Тогда я вам верю.

– И о постели тоже. Ева точно не от мира сего. И вы, ее муж, должны были это понять. Вступая в брак, нужно хотя бы немного изучить свою вторую половину. Узнать, чем она дышит. Хотя бы кто она! Я знакома с Евой дольше, чем вы, и, поверьте, так же близко, – цинично усмехнулась она, – но не знаю ее ни на йоту.

Петр обошел хозяйку дома, остановился на первой ступеньке.

– А ее дядю вы когда-нибудь видели? Хотя бы разочек? Он ведь тоже странный: маленький толстячок, который все время смеется, шутит, балагурит?

– Я не видела его ни разу. Только слышала о нем. Ева говорила, что он замечательный человек, лучший в мире. И ради него она даже готова пожертвовать жизнью.

Петр махнул рукой:

– Прощайте.

Дома он пил коньяк в гостиной и смотрел на фотографию, висевшую на стене в итальянском багете, где они с Евой держатся за руки, улепетывая от набегающей черноморской волны. Его оторвал от созерцания телефонный звонок.

Алексей Погодин…

– Вы что-нибудь узнали о Даше?.. Еве?

– Приезжайте, Алеша, кажется, теперь я живу один. У меня уютнее, чем в гостинице. Приезжайте прямо сейчас.

Он дошел до бара, всегда полного, которого раньше и не замечал, – держал его так, для друзей, коллег, случайных женщин, – налил себе еще коньяку и сел в кресло.

Петр вспоминал черноморский берег – какие они тогда были счастливые! – фотографа, который крутился рядом с ними, отпускал глупейшие, но безобидные шуточки, вызывая заразительный смех Евы. Может быть, он и прогнал бы этого круглого весельчака, но он так нравился его жене…

Круглый весельчак?!

Гордеев даже не поверил этой мысли, острой, пронзившей его насквозь, разорвавшей сердце… Фотограф! Отрывочные воспоминания – картина за картиной – вставали перед его глазами. Петр даже поднялся с кресла, нечаянно смахнул бокал на пол, тот глухо лопнул, но он не заметил этого…

Вот круглый весельчак фотограф оказывается их соседом по этажу, его дверь – ровно напротив их номера. Он замечает мимоходом, какая они красивая пара, и Ева расцветает. Вот они знакомятся в открытом кафе на берегу моря, толстяк представляется… Как же он представился? Да, верно: Фомой Ивановичем. Предлагает щелкнуть их: «Заметьте, у меня дорогой и самый что ни на есть грандиозный фотоаппарат!» – но объясняет, что еще не пора, время скоро придет, – завтра, завтра, чего бы ни обещали синоптики!

И вот они уже на берегу моря, позади штормовые волны, ветер срывает с Евы шляпку, несет ее по песку, вертит, зло играет ею. Фотограф, бросая вызов стихии, готовый сорваться вслед за шляпкой и покатиться прочь, едва держится на ногах, устанавливая треножник; и он, Петр, дивится настойчивости странного круглого человечка, уже пожилого, его одержимости. А человечек, пригнувшись, целится в них объективом, машет рукой, кричит: «Внимание, господа молодожены, сейчас вылетит птичка!» И птичка вылетает, бьет крылышками, кружит над берегом, ошалевшая, обезумевшая от ветра, рвется, потерявшись, к морю, над волнами – вперед, в шторм, в самую гущу, в обжигающую солеными брызгами стихию, и уже неизвестно, выживет она или нет, скорее всего, погибнет там… А они с Евой стоят счастливые, еще не зная, что сзади к ним подкатывает волна, в следующую минуту она собьет их с ног, напугает, прокатит по песку, потащит обратно и вновь бросит вперед, барахтающихся, нахлебавшихся воды. И, стоя по колено в пене, будет истерично смеяться фотограф, прикрывая широкополой шляпой свой «дорогой и грандиозный» фотоаппарат…

Вранье, все вранье! Гордеев, не отрываясь, смотрел на фотографию. Она лгала с самого начала и до конца. И лгала так, точно сама верила в эту ложь!

Петр полез в записную книжку, набрал номер детектива.

– Зорин на проводе, – скоро откликнулся тот.

– Это Петр Петрович, – даже не поздоровавшись, начал Гордеев. – Послушайте, Сергей Николаевич, бросайте актера Платонова, слышите? Она приходила в этот дом к другому человеку.

– К другому?

– Я же вам говорю…

– Но, кажется, детектив – не вы, а я? Или не так?

– Да так, но появились новые обстоятельства.

– Послушайте, уважаемый Петр Петрович, обстоятельства складываются из фактов. А факты говорят за то, что ваша жена приходила именно к Платонову, актеру театра драмы.

– К черту актера Платонова! – заорал Гордеев. – Понимаете, к черту! Слушайте меня: ищите того самого старого прыща, колобка, который вам вешал лапшу про Платонова и его женщин! Тот живет выше актера, наверное, на этаж!

– У вас нервы не в порядке, я понимаю…

– Ищите толстяка, ясно вам?!

– Да вы спятили, господин Гордеев! Это самый чудовищный бред, который я когда-либо слышал!

Петр отвел трубку в сторону и закрыл глаза, перед которыми разом потемнело.

– Нет, уважаемый господин Зорин, это не бред, – опершись рукой о край стола, уже спокойнее заговорил он. – Делайте так, как я вам говорю, или получайте расчет.

Зорин вдруг сдался:

– Деньги ваши, мое дело работать, – в его голосе прозвучало презрение. – Сейчас же возьмусь за дело.

– Сделайте одолжение… Я хочу, чтобы сегодня вечером вы мне рассказали об этом человеке буквально все.

Петр повесил трубку и стал ждать. Ходил по комнате, лежал на диване. И опять воспоминания о поездке в Крым ворвались в мозг, разворошив память, заполнив ее всю, стали громко и настойчиво перекликаться. Он вспомнил, как возвращался с пляжа чуть позже Евы, – она сказалась нездоровой, но попросила его не беспокоиться. Когда он шел по коридору, из номера фотографа вышла его жена, она показалась ему раскрасневшейся и совсем не больной.

– Это вместо постельного режима? – удивленно спросил Петр.

– Такой настырный, – сообщила ему жена, кивая на дверь соседа, – затащил меня посмотреть фотографии… А ты меня случаем не ревнуешь?

– Ревновать к смешному старику? – уже в номере, в свою очередь, спросил у жены Петр. – Я подумаю.

– Смешной старик? – укладываясь на кровать, беззаботно закрывая глаза и закидывая руки за голову, проговорила Ева. Гордееву тогда показалось, что в ее голосе прозвучала обида и еще – насмешка над ним, ее мужем! Но он не придал этому значения. – А по-моему, он даже привлекателен.

– Ну-ну, – отозвался Петр.

Теперь он знал почти наверняка, что ее слова были издевкой. Стоило бы тогда приревновать, ох как стоило! Сейчас же он хотел знать одно: кто она? И готов был сойти с ума от своего неведения. Он оказался как на том крымском берегу: барахтающимся в штормовой волне, беспомощным, слабым…

Приехал Алексей, с порога спросил:

– Что с вами, Петр Петрович? На вас лица нет…

– Проходите, – ответил ему хозяин квартиры.

Рассказ Гордеева был короток. Ева, его жена, видимо, изменяла ему: жила с другой женщиной, своей подругой. За всеми ее исчезновениями из дома, возможно, стояли новые измены; личная жизнь, которая ее мужа, как оказалось, совсем не касалась. И еще, он наверняка знает, как выглядит ее таинственный дядюшка. Слишком точно сходятся портреты, написанные случайно видевшими его людьми: детективом Зориным, дядей Мишей из Дворца спорта и, наконец, им самим, Петром Гордеевым. Он не просто мельком видел его и случайно разговаривал, а почти месяц прожил бок о бок.

– И еще, я знаю его адрес в Предтеченске.

– Но как?

Гордеев рассказал Алексею о беседе детектива Зорина со случайным жильцом дома номер двести сорок шесть по улице Пушкина. Он даже знает этаж – пятый. Квартира точно над платоновской.

– Так едем же туда! – воскликнул Алексей. – Чего мы ждем?

– Вначале поговорим с детективом. Зорин сейчас там. Не будем ему мешать.

Телефон Зорина не отвечал. И в восемь вечера, и в девять, и позже. А главное, сам Зорин, похоже, даже не собирался звонить клиенту.

– А если они договорились? – спросил Алексей.

– Кто?

– Ваш Зорин, Ева и толстяк-фотограф?

– Едем, – сказал Гордеев. – Ваше предположение, конечно, бредовое. Но с недавних пор я уже готов ко всему. Дом номер двести сорок шесть на улице Пушкина… Водить умеете? А то во мне еще коньяк не перебродил.

Алексей кивнул.

– Хорошо. Дорогу я покажу.

Ночной весенний город открывал им новые улицы, перекрестки, повороты.

– Может быть, Ева у дядюшки? – зло предполагал Гордеев, глядя вперед. – Если он вообще ее дядюшка? Не удивлюсь, если она – его содержанка. Ведь это он купил ей дом! Никуда толстяк от нас не денется. А если даже денется, то ненадолго. Завтра же мы отправимся в Мохов. Подмена тела вашей сестры Даши, вся мистификация произошла в моховском морге. И если сам патологоанатом мертв, то должны быть его сообщники, напарники, заказчики, наконец.

Четверть часа езды, девятиэтажный дом-монолит по улице Пушкина; череда подъездов. Квартира № 42, числившаяся за актером драмы, была во втором по счету.

– Колобок, я уверен, живет прямо над Платоновым, – пробормотал Гордеев. – А вот код подъезда я не спросил…

– Подождем кого-нибудь, – предложил Алексей, – и спросим.

– Ждать долго придется.

– А если попробовать наугад?

Не успел Алексей договорить, как замок на дверях подъезда номер два щелкнул, приоткрылась дверь, брызнул узкой полосой свет, из которого опрометью вырвался маленький дьяволенок – шавка на тонких ножках. Она бросилась к остолбеневшим незнакомцам, точно только их и поджидала, яростно облаяла с головы до ног и, скребя коготками по асфальту, скрылась на газоне. Рядом, за деревьями, злобно фыркнула кошка, лай собаки стал оглушительным, сорвался на хрип; слышно было, как кошка метнулась по дереву вверх.

Гордеев и Алексей отступили в темноту; и только тогда двери широко открылись и показался огромный мужчина с сигаретой. Оставив дверь открытой, он спустился по ступеням и важно направился вправо. Двое оторвались от темноты, проскочили коротенький марш парадного и нырнули в открытые двери подъезда.

Лифтом они решили пренебречь. Первый этаж, третий – на четвертом Гордеев остановился, мельком взглянув на дверь драматического актера Игоря Платонова, – пятый…

– Это его квартира, – чуть задохнувшись, проговорил Петр. – Я звоню.

– А что вы ему скажете?

– Телеграмма.

Гордеев нажал на кнопку звонка. Нежная мелодия далеко замурлыкала в прихожей. Еще раз – и опять чужая квартира отозвалась сладким тенорком. Но никто не подходил, не торопился спросить у припозднившегося гостя: «Кто там?»

– Не хочет открывать? – шепотом спросил Алексей. – Или спит?

– А мы сейчас узнаем. Только прижмите ладонью глазок и не отнимайте руки.

Алексей исполнил его указание. Гордеев отошел от двери с номером 48 и позвонил в сорок седьмую квартиру. Этот звонок пронзительно оглушил их даже на площадке. После второго звонка послышалось шарканье тапочек, и дребезжащий старушечий голос спросил:

– Кто?

– Простите, – начал Гордеев, – меня интересует ваш сосед из сорок восьмой. Очень нужен. Он случайно не уехал?

– Уехал, – ответил голос.

– И давно?

– Сегодня.

– А когда он вернется домой?

– Откуда же я знаю, молодой человек, когда он вернется домой? Может быть, он туда и уехал? Или еще куда-то…

– Я не понимаю вас. – Гордеев обернулся, поймал взгляд Алексея и скорбно покачал головой, мол: у старухи каша в голове. – А когда можно его застать?

– Где вы хотите его застать?

– В этой квартире, бабушка.

– В эту квартиру он больше не вернется.

– Как это?

– Он же ее снимал. Приходите к человеку по делу, а не знаете!

– Хорошо, хорошо. – Гордеев вновь обернулся и поймал взгляд Алексея, на этот раз покачав головой с недоумением. – Меня как раз интересует эта квартира. Я хочу ее снять. За этим и пришел к вашему соседу. Я просто не знал, что он уже уехал. Думал, еще вернется.

– Не вернется: я сегодня видела, как он выходил с чемоданом. Спросила его: «Куда уезжаете?» Он ответил: «Домой». А вот где дом его, не знаю.

За дверью неожиданно громыхнул мужской бас:

– С кем это вы на ночь глядя беседуете, Клавдия Марковна?

– Пришли к соседу снимать квартиру, а он уехал.

Гордеев понял, что необходимо улыбнуться дверному глазку. Звякнула цепочка, щелкнул замок, за ним второй. В дверях появился могучего телосложения мужчина со стрижкой под бокс, в майке и дорогих семейных трусах. Из-за его торса выглядывала сухонькая старушка в ночной рубашке.

– Чего нужно? – спросил он у Гордеева и покосился на Алексея, к тому времени уже отошедшего от дверей их соседа.

– Опять бабуля к чужим людям пристает? – донесся откуда-то из квартиры ленивый женский голосок.

– Как мне найти настоящего хозяина соседней квартиры? – вежливо поинтересовался Гордеев.

– Хозяйку, – поправил его гигант.

– Все равно, – беззаботно пожал плечами он.

– Она, кажется, работает в управлении связи. Анной Петровной ее зовут… Точно, Клавдия Марковна?

– Анна Петровна – начальник отдела.

– А фамилия? – спросил Гордеев.

– Не знаю.

– Куренкова, – добавила бабуля.

– Да что вы там застряли? – опять долетел до прихожей женский голосок. – Вы же не справочное бюро!

– Это все? – спросил гигант.

– И еще: ваш сосед такой небольшой, кругленький, лет шестидесяти? Я ничего не перепутал?

– Ведете дела с человеком, – с подозрением в голосе выпалила бабушка, – а спрашиваете, какой он. Странно, да, Игорек?

– Ничего не перепутал, – оборвал ее гигант, судя по всему, муж ее внучки. – Теперь все?

– Теперь все. Спокойной ночи.

Они спустились на улицу. Большого грузного человека и его вздорной собачки уже и след простыл.

– Едем к Зорину, – сказал Гордеев. – Мне все это не нравится.

– В контору?

Петр вытащил телефон, набрал номер конторы – пусто, затем его сотовый – то же самое.

– Сначала в контору, если его там нет, тогда домой, – проговорил Гордеев, когда они садились в машину. – Странно, мог бы позвонить. Правда, я говорил с ним грубо, грозил уволить. Может, обиделся? Но ведь согласие-то дал.

– А вдруг они сговорились? – заводя мотор, вновь высказал предположение Алексей. – Может быть, этот хрен, ваш колобок, предложил ему двойную сумму? Судя по тому, какую он ведет жизнь, деньги у него есть.

Гордеев пожал плечами. Автомобиль выехал со двора.

– Куда? – спросил Алексей.

Гордеев достал из бумажника визитку сыщика.

– Улица Котовского, пять, кабинет тридцать шесть. Это его контора. А домашний он мне написал на обороте, сделал исключение, ну-ка…

Машин к вечеру стало меньше: от Пушкина 246, до улицы Котовского, пять, вышло минут десять езды. Пару раз пришлось остановиться: рассматривали нумерацию домов. В третий раз встали точно в нужном месте.

Темное четырехэтажное офисное здание. Окон светилось немного. Гордеев вышел, хлопнул дверцей. За ним Алексей.

– Он – работоголик, – сказал Петр. – Такие засиживаются допоздна.

Гордеев тщетно дергал ручку – здание было уже закрыто. Через стеклянную дверь виднелась будка охранника. Он позвонил. Тот нехотя вышел и открыл дверь.

– Вы к кому?

– Мне нужен Зорин, частный сыщик.

– Ушел, – понимающе кивнув, сказал охранник. – Час уж как прошел, а то и два.

– Ого.

– На сотовом Николаича тоже нет? – живо поинтересовался охранник.

– И на сотовом нет, – ответил Гордеев.

Охранник пожал плечами:

– Значит, на задании. Шпионит. Работа такая, – развел он руками.

– Точно, – кивнул Гордеев. – Всего доброго.

Еще через полчаса они поднимались на третий этаж дома, где жил детектив. Долгие протяжные звонки ничего не дали. Квартира была пуста – сомневаться не приходилось. Оказавшись на улице, они отыскали его окна – те были черны. Через часок стоит вернуться, решил Гордеев: не окажется сыщика дома – отложат визит на завтра. Главное, успел ли Зорин подкараулить Колобка, сесть ему на хвост, сделать фотографии?

– Хорошо бы где-нибудь выпить, – сказал Гордеев, – жажда замучила. – Он горько усмехнулся. – Надо же, похмелье. Я-то думал, что забыл о такой неприятности. – Они забрались в машину. – Кстати, я этот район немного знаю. У меня здесь женщина знакомая жила. Иногда подвозил. Тут есть неплохое кафе. Ночное. Хочешь в зале, хочешь снаружи. Там есть коньяк, почти как у меня в баре. С него не тошнит. Давай-ка туда. Сейчас на Садовую, потом направо, через два квартала еще направо. Там увидим…

– Жаль, мне с вами нельзя, – откликнулся Алексей.

– Это верно, менты, не дай бог, сцапают. Потерпи до дома. Там угощу, чем захочешь.

Они выехали на Садовую, повернули, пролетели два квартала, вновь повернули… Слева вспыхнуло огнями кафе. И как приложение к нему бурлила летняя веранда. Только музыки не было.

Они вышли из машины.

– Да здесь не устроишься, – сказал Гордеев. – Очереди-то, надеюсь, нет?

Они перешли дорогу, и только тогда заметили машины «Скорой помощи» и полиции; людей, обступивших что-то рваным кольцом.

– Ну вот, без мордобоя не обошлось, – подходя, заметил Гордеев.

– Может, кому-то плохо стало, – откликнулся Алексей.

…На земле лежал человек в той неуклюжей позе, которая, непонятно почему, свойственна только мертвецам. Живой, спящий или потерявший сознание, никогда так не устроится. У покойника всегда вид сломанной, выброшенной куклы.

Тело обступили десятка три посетителей кафе, прохожих. Там же суетились полицейские: один из патрульных обводил покойника мелом, другой сидел рядом на корточках, что-то озабоченно высматривая. Врач, сложив руки ниже живота, следил за процедурой, видно, его миссия была уже выполнена. Санитары дожидались своей очереди.

– Молодой еще мужик-то, – сказал Алексей, – жалко.

Гордеев обошел двух парней, третьего оттолкнул; он уже тянул шею, налегая на кого-то грудью…

На асфальте лежал Зорин. Сыщик, с которым еще днем они бранились по телефону.

Заплаканная девушка в белом фартучке у самого уха Петра сказала кому-то:

– Представляешь, я проходила мимо, он за столиком сидел, голову на грудь опустил, я его подтолкнула, думала, что спит. Он и повалился… Только вот куда девушка подевалась, которая здесь сидела?

Гордеев отодвинул заплаканную официантку, отпихнул ее собеседника, подвинул еще кого-то и оказался рядом с врачом, физиономия которого не выражала ровным счетом ничего.

– Я хирург, – выпалил Гордеев, – помощь нужна?

Врач обернулся к нему, по губам пробежала хладнокровная и печальная улыбка мудреца, он отрицательно покачал головой:

– Этому – нет.

– Инфаркт?

– Нет, шея сломана. – Гордеев поморщил нос: от врача здорово тянуло спиртным. – Кто-то очень аккуратно вывернул ему шею, под музыку и пляски, и пошел своей дорогой. Здорово, да?

– Наверное, из-за той девушки, с которой он был, – быстро и громко сказала официантка. – Он с ней говорил. Кто-то приревновал, наверное?

– Вот это ревность, милая, – усмехнулся поддатый врач. – Вот это любовь!

– А о чем он с ней говорил? – раздраженно спросил Гордеев.

– Что я, слушала? – захлопала та глазами. – С напряжением говорил, так мне кажется.

Ему показалось, что хмельной врач, санитар и двое полицейских внимательно посмотрели в его сторону.

– И кто этот малый? – сразу исправился Гордеев, и, вспомнив слова Алексея, добавил: – Молодой ведь еще.

– Товарищ лейтенант говорит, что он – частный сыщик, – просветил «коллегу» врач «Скорой помощи». – По документам.

– Да-с, – только и заключил Гордеев.

Он нырнул в толпу и отыскал в заднем ряду Алексея, потерявшего интерес к трагическому представлению.

– Что это вас потянуло? – спросил молодой человек.

Гордеев не ответил. Его взгляд упал на пустующий столик – один из многих, но ближний к месту трагедии. Там лежала пачка сигарет «Кэмел». В нее была заправлена красная зажигалка. «Зоринские сигареты! – догадался Гордеев. – Вот где он сидел, и его убили…» Сам не понимая зачем, Петр Петрович шагнул к столику и поднял пачку. Под ней был ключ с плоским брелоком. Он сразу узнал его – от офиса убитого детектива! Оглянувшись на зевак, все еще глазевших на труп, Гордеев потянулся, быстро схватил ключ и, полоснув взглядом Алексея, метнулся к дороге…

– Зачем вы взяли этот ключ? – нагоняя его, спросил тот. – Это ж воровство?!

– Едем, – тихо отрезал Петр Гордеев.

– К Зорину?

– Нет, его мы уже не застанем.

– Значит, завтра?

Гордеев резко покачал головой:

– Завтра тоже.

Он уже переходил дорогу. Алексей, начинавший раздражаться, следовал за ним:

– А когда же?

– Никогда. Говорю, едем.

Гордеев первым сел в машину, но на этот раз за руль. Алексей открыл дверцу, уселся с другой стороны.

– Я вас не понимаю, Петр Петрович. И потом этот ключ – объясните.

– Это ключ от кабинета детектива Зорина в доме по улице Котовского, где мы сегодня были, – подробно объяснил Гордеев и кивнул на ту сторону улицы. – А там на асфальте лежит сам Зорин. – Он повернулся к молодому человеку. – Его убили – свернули шею. Здорово? – повторил он вопрос поддатого врача.

– Что?!

– Вот так-то.

Он завел мотор:

– Поведу я, хочу развеяться.

Вел машину Гордеев быстро и уверенно. Хмель прошел. Зорин сейчас лежал на асфальте со свернутой шеей и ожидал, когда его бросят на холодный стол городского морга под белый свет потрескивающих ламп. Точно так же, как несколько месяцев назад на похожих столах лежали бизнесмены Матвеев и Сейфуллин со всей своей шатией-братией. Какое чудовищное совпадение, думал Гордеев, накручивая баранку, то и дело пытаясь уловить в боковом зеркальце фары догоняющих его машину автомобилей…

– Итак, сядем в кресла, как это делали Шерлок Холмс и доктор Ватсон, нальем коньяку или бренди и будем рассуждать.

– Будем, – согласился Алексей.

– Только надо еще подумать о закуске…

– Неплохо бы.

Разговор происходил в гостиной Гордеева. Хозяин дома открыл бар, думая, что бы оттуда вытянуть, но потом взял наугад сразу несколько бутылок и поставил их на стол. Сходив на кухню, он принес копченую курицу, баночку кальмаров, шпроты и лимон. Алексей помог ему с посудой.

Гордеев наполнил бокалы коньяком и, не дожидаясь сотрапезника, выпил залпом. Алексей, решив, что так надо, последовал его примеру. Гордеев налил снова.

– Итак, – посмотрев на молодого человека, сказал Петр. – Зорин убит, и его смерть имеет прямое отношение к делу, которое он подрядился выполнить для меня. По-иному и быть не может. Но кто его убил? За столом с детективом, как сказала официантка, сидела девушка. Вполне возможно, это была Ева. Но разве хрупкая, пусть и очень незаурядная молодая женщина способна свернуть голову здоровому крепкому мужчине, для которого физическая и умственная борьба – профессия? Может быть, покойный Зорин с неба звезд и не хватал, но против девушки устоять бы смог. – Он взял бокал, и Алексей последовал его примеру. – Потом, не по-женски это – сворачивать шею, да еще в людном месте. Ты согласен?

– Да, согласен.

– Скорее, женщина, покусившаяся на убийство, подлила бы партнеру яд. Но свернуть шею – увольте! Это для здорового крепкого мужчины.

Гордеев осушил бокал с коньяком, тоже не замедлил сделать и Погодин. Оба закусили лимоном, зацепили по кусочку копченой курицы.

– Кто же этот здоровый крепкий мужчина? – продолжал хозяин дома. – Колобок? Но ведь фотографу лет шестьдесят, и он совсем не похож на убийцу, ломающего своей жертве кости. Я его видел. Дерзкий и злой ботаник, не более того.

– Кто-то третий? – затаив дыхание, спросил Алексей, на которого коньяк, да на голодный желудок, уже заметно подействовал. – О ком мы пока ничего не знаем?

– Из моей головы не выходит «триллер», рассказанный Евой однажды ночью: оба «фрагмента» – убийство Бориса Матвеева из-за чемоданчика с миллионом долларов в его «Мерседесе» и Марата Сейфуллина, в собственном доме. В обоих случаях были убиты физически сильные мужчины. Трех из них героиня Евы, если так можно выразиться, отравила. Это я понимаю, это по-бабски. Еще одному воткнула шило за ухо…

– За ухо? – переспросил Алексей Погодин.

– Да, старая восточная расправа. Женщины-убийцы носили в своих огромных прическах длинные заколки, которые в нужный момент превращались в смертоносное оружие. Это я тоже могу понять. Но шоферу Матвеева, здоровому бугаю, свернули шею. Это какой же силой нужно обладать? И вообще, хватит ли тут одних человеческих способностей или та женщина была каким-то сверхсуществом: зловещим, беспощадным, а главное – предельно расчетливым?

Алексей первым потянулся за бокалом.

– Молодец, – одобрил его жест Гордеев. – И кто управлял ею? Ева мне сказала, что эта дама сама не знает, кто она. Лунатик! А стало быть, за ней кто-то стоит, более могущественный и страшный.

Они выпили коньяк просто как лекарство. И вновь посмотрели друг на друга.

– Почерк убийства шофера и детектива Зорина – одинаков. К покойникам Матвееву и Сейфуллину ваш покорный слуга не имел никакого отношения, и слава богу. Но сыщик-то на меня работал! И его объектами были Колобок и Ева. От этого мне становится страшно.

– И мне тоже, – признался Алексей.

– Но если и впрямь они работают на государство, выполняют тайную миссию, то смерть Зорина объясняется легко. – Гордеев погрозил ему пальцем. – В органах найдется много специалистов по экстренной отправке на тот свет любого неугодного, по простоте ли душевной или обдуманно перешедшего великим мира сего дорогу. Запросто сломать, «под музыку и пляски», неугодному шею и достойно удалиться. Никто не потребует от тебя ответа. А потребует – пожалеет.

Хозяин дома потянулся за новой бутылкой, легко открыл ее и плеснул темную жидкость в бокалы.

– Что это у нас? Ага, виски. Что ж, пусть будет виски. Ты не против?

Алексей отрицательно помотал головой.

– Отлично. Зорина убили как раз в тот день, когда я навел его на Колобка. И вот от этого факта уйти нельзя. Но тогда почему Колобок испугался и уехал в тот же самый день? Значит, какое-то опасение его посетило или он так боялся огласки? Ему тоже могла грозить опасность? Но тогда почему все еще живы господа Гордеев и Погодин?

– Мы? – затрепетал Алексей.

– Именно. Мы уже сравнительно долгое время мельтешим на пути у Колобка и Евы. – Гордеев встал, подошел к буфету, провернул ключ в замке и полез куда-то вглубь. – Предположить, что мы не в курсе их рискованного предприятия, вряд ли возможно. Мы знаем так много, что теперь я скорее согласился бы пребывать в глубоком неведении.

В руке его появился пистолет.

– Газовый? – спросил Алексей, протягивая руку.

– Он самый, – отдавая ему оружие, кивнул Гордеев. – «Вальтер». Но для них это просто пугач.

– Да-а, – протянул Алексей. – Вот не думал я, во что влипну сразу после армии. Если со мной что-то случится, отец с матерью повесятся.

– А тебя в Предтеченск никто не звал, – резонно заметил Гордеев. – Ладно, посмотрел, и хватит. Лучше выпьем.

Они опрокинули по сто граммов виски.

– Ну как? – спросил Петр.

Алексей пожал плечами:

– Даже не знаю. Коньяк привычнее. А еще привычнее – пиво с водкой.

– Этим не увлекайся, – с отцовской заботой посоветовал Гордеев. Он отломил куриную ногу, впился в нее зубами. – Вот что, – прожевав, сказал Петр, – мы не сдвинемся с места, пока не узнаем, кто эти двое друг другу.

– Кто – двое? – потянувшись за другой ножкой, спросил Погодин.

– Ева и Колобок. Кто же он, этот гребаный фотограф, и моя Ева? Или уже не моя. Что их объединяет? Чем они занимаются? Но можно пойти и по другому следу…

– По какому?

– Когда и куда делась милая Даша Погодина и откуда взялась прекрасная Ева?

– Да, – согласился немного окосевший Алексей. – Это очень важно!

Копченая курица была съедена, кальмары и шпроты тоже, за ними последовала яичница с ветчиной, банка тушенки, остатки осетрового балыка, картошка, отваренная в мундире. Стол представлял собой кладбище объедков. Что до содержимого бара, то ему нанесли если и не абсолютное поражение, то весьма сокрушительный удар. Среди тарелок прятался газовый пистолет.

За окном брезжил рассвет.

– Жизнь человека коротка и зыбка, как у мотылька, что очень близко подлетел к свече, – говорил Гордеев, подливая водку осоловевшему, но еще державшемуся Погодину. – А мы очень близко подлетели к этому огню, Алеша. Очень близко…

– Очень близко…

– Хочешь не хочешь, а приходится заглядывать дальше.

– Приходится…

– А именно: стоит нам остановиться сегодня, прекратить расследование, или идти вперед?

– Идти вперед.

– Потому как, очень возможно, сделай мы еще один неверный шаг, и тотчас же отправимся вслед за детективом Зориным.

Алексей, с туманом в глазах, посмотрел на собутыльника и предусмотрительно промолчал. Кажется, перспектива отправиться за детективом Зориным казалась ему сомнительной, а идти вперед очень хотелось.

Гордеев спал в одежде на неразобранной кровати, Алексей – на его диване с газовым пистолетом в руках… И хотя за окном вовсю разгорался рассвет, на столе мутно сияла лампа.

Гордеев разлепил глаза – было десять утра. Он встал, размял плечи. Спавший на диване Алексей походил на убитого шальной пулей новобранца. Гордеев заботливо накрыл его пледом и проследовал в ванную комнату.

Он долго стоял под холодным душем, сжимая зубы, чтобы не заорать и не выпрыгнуть из ванной. Затем выпил кофе с двумя рюмками коньяку и уже на улице почувствовал, что ему лучше. Появилась лихорадочная активность – значит, стоило браться за дела. Весна тоже придавала бодрости.

Гордеев поймал машину и доехал до большого офисного здания, где арендовал кабинет ныне покойный Зорин. Вахтер был другой – пожилой и серьезный мужчина с усами.

Гордеев склонился над окошечком.

– Простите, мне нужен детектив Зорин, какой у него кабинет?

Охранник нахмурился, стал листать журнал.

– Зорина пока нет, – сказал он.

– А этаж у него какой? Кабинет?

– Третий этаж, кабинет тридцать шесть.

– Поищу пока хорошего юриста, – с улыбкой проговорил Гордеев. – Мне он нужен не меньше, чем детектив. Кажется, я развожусь, – добавил он.

Охранника эта новость никак не тронула. Гордеев поднялся на третий этаж, оглядываясь на редких клерков и посетителей, и отыскал кабинет Зорина. На фоне светлого окна в конце коридора выплыла женщина и тотчас исчезла в кабинете напротив.

Оглядываясь, Гордеев направил ключ в замочную скважину и через несколько секунд оказался в кабинете убитого детектива. Он быстро запер за собой замок. Зорин не появится, а вот клиенты или соседи – запросто. Он стал торопливо рыться по ящикам и полкам, пытаясь отыскать все, что касалось его дела, но – мимо. Гордеев загрустил. В шкафу он нашел початую бутылку дешевого бренди, свинтил крышку и сделал из горлышка несколько глотков. Нечаянно его взгляд упал на стопку фотографий, лежавших на столе – на самом видном месте. Он их просто упустил из виду.

Гордеев стал лихорадочно перебирать снимки. Они датировались вчерашним днем – число было проставлено в верхнем правом углу. Фотографии были мутноваты, потому что отсняли их ночью, но касались они именно его дела! Присмотревшись, Гордеев разглядел старый кирпичный домишко – в ряду подобных себе. Но чем так привлек детектива этот дом? Очень скоро он понял причину интереса детектива Зорина: на двух фото в дверь дома заходил невысокий круглый человечек. Гордеев почти сразу понял, кто был запечатлен на снимке. Колобок! Петр Петрович даже сел на стул, всматриваясь в эту тень на фото – так ненавистную ему!

Внезапно за дверью раздался шум. Гордеев напрягся, на цыпочках подошел, прислушался. По голосам можно было понять, что это – полиция. Полиция?! Господи, если его обнаружат здесь, тотчас наденут наручники! А если найдут свидетелей его вчерашнего пребывания на месте преступления, он станет главным подозреваемым в убийстве!

В замочную скважину полез ключ, и Гордеева бросило в холодный пот. Но ключ не подходил. Голос охранника бубнил: «Странно, ну должен быть ключ, должен! Если он его не забрал с собой, а такое бывало». «Будем вскрывать? – неуверенно спросил кто-то. – Или подождем?» – «Да как же это вскрывать? – зароптал охранник. – Дверь, что ли, ломать? А кто замок новый вставлять будет? – сопротивлялся он. – Поискать надо вначале – где-то есть дубликаты. А хотите ломать, бумагу заполняйте. И сами потом вставляйте». За дверью стихло. Наконец Петр понял: взломщики решили отыскать второй дубликат ключей – голоса смолкли.

Влипший в стену Гордеев выдохнул. Так и до инфаркта недалеко! Убедившись, что за дверью никого нет и никто не дышит в замочную скважину, он положил пачку фотографий в карман, обтер носовым платком все, за что хватался, вставил ключ и провернул его в замочной скважине. Прислушавшись, он на свой страх и риск приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Две уплывающие спины – и все. Он молнией вылетел из кабинета и так же быстро запер его.

Уже на лестничном марше Гордеев почувствовал невероятное облегчение. Пронесло! Пронесло… Он покидал здание куда быстрее, чем проник сюда. Краем глаза увидев двух сыскарей и охранника, вооружившихся найденными ключами, сжал в кармане пачку фотографий и вылетел на улицу.

Очень скоро Гордеев входил в управление городской связи. Адреналин все еще бушевал в его крови – и этим стоило воспользоваться. Он отыскал кабинет Куренковой, начальника строительного отдела, постучался, вошел и закрыл за собой дверь.

– Здравствуйте, Анна Петровна, я к вам по необычному вопросу… Хотя, впрочем, по деловому… Я сяду?

Строгая на вид женщина средних лет, в деловом костюме, взглянула на респектабельно одетого посетителя из-под очков и кивнула на стул:

– Садитесь.

Гордеев присел, хотел было открыть рот, но только это и успел.

– Какой район? – спросила Анна Петровна. – Ленинский?

– Что?

– Вы насчет кабеля, который мы прокладываем под улицей Нечаева?

– Не понял вас?

– Уже много раз говорили, – она участливо потянулась к нему, доверительно улыбаясь, как психиатр больному паранойей, – как только проведут кабель, сразу у всех появится долгожданное кабельное телевидение. За сутки, в крайнем случае двое. Вы руководитель проекта, старший в группе?

В голове у Гордеева зашумело. Сказывалось похмелье, а тут еще сцена из театра абсурда. Он взглянул за окно, где вовсю трепал ветви деревьев апрельский ветер.

– Собственно, – не очень по-деловому начал он, – речь идет о совсем других вещах…

– Вы по какому вопросу, гражданин? – строго спросила Анна Петровна.

– По поводу вашей квартиры… Я бы хотел ее снять… Только вчера съехал жилец, говорил, насовсем… Я о квартире на Пушкинской, дом двести сорок шесть…

– Господи ты боже мой, – Анна Петровна покачала головой, – ну вы даете… Да, девушка мне сообщила, что ее дядя срочно уезжает, вернуть оплату за полтора месяца не требует, но я пока сдавать квартиру не буду. У меня дочь выходит замуж, как снег на голову, так что, нет…

– А я думал, сам дядя и снимал у вас квартиру.

– Нет, расплачивалась племянница, молодая дама.

– Такая привлекательная, высокая, рыженькая, с короткой стрижкой?

– Да-да.

– И она только вчера вам об этом сказала?

– Только вчера. – Хозяйка кабинета нахмурила брови. – Так что, извините, квартира не сдается. – Она смягчилась. – Не знаю вашего имени-отчества…

– Да что теперь говорить, – перебив ее, махнул рукой Гордеев и встал, – не сдается, значит, не сдается.

Он откланялся и вышел.

Алексей так и лежал на диване, накрытый пледом, но уже с мокрым полотенцем на лбу. Он сиплым голосом сказал:

– Вам, Петр Петрович, звонили.

– Кто?

– Мужчина. Имя у него такое знакомое, что-то из Древней Руси…

– Ярослав Мудрый?

– Я серьезно, Петр Петрович.

– Кирилл Мефодьевич?

– Точно. Позвоните ему, он очень просил.

– Позвоню, – кивнул Гордеев и тут же разложил перед Алексеем фотографии, выкраденные из кабинета Зорина. – Видишь эту спину? – ткнул он пальцем в тень на одной из них.

Алексей сонно протирал глаза, придерживал полотенце на голове, но ожил быстро, едва поняв что к чему:

– Колобок?! Точно, Петр Петрович?!

– Он самый, – кивнул Гордеев.

– Но что это за место? – спросил Алексей.

– Вопрос не в бровь, а в глаз, – заметил старший компаньон. – Надо думать.

Пока Алексей отмокал в ванной, Гордеев попивал кофе с коньяком, рассматривал фото, думал и гадал. Судя по дате, снимки сделаны в Предтеченске. Ни в какой другой городок области Колобок и Зорин не успели бы смотаться. Темная улица, старые купеческие домишки. Несомненно – уголок старого города…

– Стоп, стоп, стоп, – пробормотал он.

– Что, Петр Петрович? – выходя в банном халате, пожалованном Гордеевым с барского плеча, спросил Алексей.

– Кажется, я знаю, где это, – проговорил он. – Видишь, за одним из зданий разноцветные светлые лучики? Это искусственный фейерверк над супермаркетом на Пушкинской. Самый центр старого города! В глубине, в паре кварталов от больших магазинов и казино, самые древние кварталы. Я хорошо знаю это место – отсюда пять минут на машине. Отправимся, когда стемнеет. А пока…

Гордеев набрал номер телефона Огаркова. Долгие гудки: никого нет дома. Значит, старик звонил или из библиотеки, или от друзей. «А были ли у него друзья? – подумал Гордеев. – Всю жизнь – особняком. Может быть, так и лучше? Никаких привязанностей, любовей, страстей. Только книги, прошлые века. Чем не средство для долголетия?»

Гордеев вошел в библиотеку за полчаса до закрытия. С порога гигантского, уже опустевшего зала, в самом его конце увидел Огаркова. Не обманула интуиция! Взглянув на часы, он быстро направился к университетскому преподавателю.

– Ваш звонок был очень кстати, Кирилл Мефодьевич, – проговорил он, пожимая Огаркову руку. – Здравствуйте.

– Добрый вечер, Петр, вы припозднились. Думал, вы мне домой позвоните. Хотя, – он хлопнул по раскрытой книге рукой и хитро улыбнулся, – туда мне совсем не хочется… Лицом вы осунулись. Что с вами?

– Жена ушла, – скромно ответил Петр. – Взяла и ушла.

Огарков лукаво, но с сочувствием, прищурил один глаз.

– Ладно от меня – книжного червя. А вы-то чем их племени не угодили?

– О, это непредсказуемое племя, Кирилл Мефодьевич…

– Верно. Загадка, которую я разгадать никогда бы не взялся… Так вот о загадке вашей. Она удалась на славу. Из области, как сейчас модно говорить, паранормального. И ответ, чувствую, не уступает. Я, собственно, звонил, чтобы сказать: мы на правильном пути. Я отыскал лазейку, а за ней и тропинку, очень возможно, ведущую к разгадке. И буквально завтра-послезавтра с удовольствием уделю вам время… Кстати, вы никогда не были знакомы с трудами исследователя Роберта Оуэна, англичанина, когда-то – офицера армии Великобритании, служившего в Африке?

– Увы, нет, – покачал головой Петр.

– А вы когда-нибудь слышали о гибели английского форта Сент-Джонс, в Южной Африке, близ Гараакумо?

– Нет, тоже не слышал.

– На хорошо вооруженный форт, с двумя батареями пушек, напало племя наори. Силы были в пользу англичан: надежный гарнизон против двух или трех сотен дикарей. Англичане удивлялись: белены, что ли, они объелись, эти наори? Но из английского гарнизона спаслось всего несколько человек. Ружья не брали наори, солдаты выпускали в них из карабинов по пять, десять зарядов, каждый второй из которых был смертелен, но наори оставались живыми и шли вперед. Только пушки могли справиться с воинственными аборигенами, разнося их на куски…

Догадываясь, что в руках Огаркова чудесная книга, способная дать необходимую и долгожданную информацию, Гордеев вновь отрицательно покачал головой:

– Нет, Кирилл Мефодьевич, такое бы я запомнил. Мне должно быть очень стыдно?

Огарков усмехнулся:

– Ни в коем случае. Я сам только вчера добрался до нее. Путь был хитрый, но интересный. В Африке капитан Оуэн столкнулся с явлением удивительным и страшным одновременно, поразившим его до глубины души. Я буду работать с этой книгой завтра, так что сегодня могли бы отделаться звонком. Но вас ждет крайне интересная история!

– Очень надеюсь на это, – благодарно кивнул Гордеев.

Из библиотеки они вышли вместе. Весенний вечер был темным, но пронзительно свежим. Текли по городу машины, мягко брызжа светом на мокрые улицы, дома лучились тысячами огней.

– Странное дело, эти загадки, – говорил Огарков своему бывшему ученику. – Недавно взял одну фотографию…

Кирилл Мефодьевич замолчал, шагая не торопясь и с улыбкой глядя перед собой, точно вспоминая о чем-то в высшей степени забавном.

– Вы сказали – фотографию, – вернул его к действительности Гордеев. – Какую же?

– Да-да. Нашел и думаю: почему она хранится у меня столько лет? Двадцатые годы, чужие люди, курорт. Другая эпоха, другие лица. Откуда она взялась в общей свалке фотографий? Не выбросить ли мне ее? Я хоть и не большой любитель наводить у себя порядок, – улыбнулся он, – и все-таки выкинул немало всякой ерунды… А эту фотографию оставил. Было что-то в ней теплое. А подсказать уже некому. Раз оказалась у меня в руках, другой. Жалко расстаться, и все тут. Однажды сел ваш покорный слуга в кресло, подержал ее в руках, пригляделся и нашел ответ: в маленькой девочке, спрятавшейся за бронзового атлета, я узнал свою тетю Клару, которая нянчилась со мной, когда в блокадном Петербурге умерла моя мать, а отец воевал. – Он развел руками. – Знаете, Петр, эта отгадка принесла больше радости, чем все другие, куда более серьезные. Никогда бы себе не простил, избавься я от старой фотографии… Как вам эта трогательная история?

Приехав домой и даже не объяснившись с Алексеем, Гордеев первым делом бросился к трюмо Евы. Он разрыл его, перевернул все документы, пока в одном из ящиков, в самом дальнем углу, не нашел вырезку из газеты «Предтеченск сегодня». Вот она, статья о крупном бизнесмене, с которым так жестоко расправились его конкуренты. Наемный убийца хладнокровно пронзил ему мозг стилетом, а шоферу свернул шею. На фотографии, среди прощающихся на кладбище, молодая женщина. На ее голове изящный платок, на лице – темные очки. Мутная газетная фотография.

Алексей стоял за его спиной.

– Что с вами сделал этот Кирилл Мефодьевич?

– Подойди, пожалуйста…

Молодой человек подошел ближе. Гордеев ткнул пальцем в фотографию:

– Взгляни, ты никого здесь не узнаешь?

Алексей присмотрелся:

– Да нет, а кого я могу здесь узнать? У меня в Предтеченске знакомых нет.

– Так уж и нет? – Петр с издевкой взглянул на него. – Думай лучше.

Алексей вновь уставился в фотографию, затем протянул руку: его палец остановился под лицом женщины в платке и темных очках.

– Вы хотите сказать?.. Даша?!

Гордеев прочитал подпись под снимком: «Фото В.И. Кураедова». Среди телефонов редакции «Предтеченска сегодня», указанных в конце издания, Гордеев отыскал и номер фотографа.

– Интересно, сегодня уже поздно или как раз? – Через минуту, когда мужской голос низко произнес: «Алло?» – он спросил: – А фотографа Кураедова можно?

– Можно, – ответили на том конце провода. – Это я.

– Творческие люди, – пару минут спустя подмигнул Гордеев молодому компаньону. – Из редакции за уши не вытащишь. Фомку, нож и фонарь я взял – это на вечер. Поехали!

Вскоре они входили в редакцию газеты «Предтеченск сегодня».

Фотолаборатория располагалась на первом этаже. Горела красная лампочка, что означало: хода нет, фотограф занимается проявкой. Они ждали около получаса, Алексей весь извелся. Наконец лампочка погасла, и Гордеев постучался. Когда дверь открыли, он улыбнулся широко и дружелюбно:

– Вэ И Кураедов?

– Василий Иванович, – представился газетчик.

Суть просьбы двух посетителей была такова: они – журналисты, пишут книгу о преступлениях в городе Предтеченске. В том числе и о заказных убийствах. Заказ частный. Разумеется, к такой книге нужен достойный фотоматериал. Если Василий Иванович не против, не мог бы он показать им свои снимки на эту тему? Гордеев хотел было добавить: им известно, например, что это он снимал похороны Бориса Матвеева, известного предтеченского бизнесмена. Но он промолчал, закончив так:

– Гонорар будет что надо, Василий Иванович, составим договор.

– У меня таких снимков навалом, – коротко согласился фотограф. – Больше сотни с места преступлений. В середине перестройки, когда эти ублюдки друг друга крошили, я на неделе по два раза выезжал. Да вы проходите.

Гордееву и Алексею пришлось пересмотреть целый ворох фотографий, где в нелепых позах лежали покойники: матерые головорезы, казнокрады, удачливые (до времени) бизнесмены, шоферы и телохранители всех вышеперечисленных, случайные прохожие, попавшие в поле огня, а также любовницы сильных мира сего (не сдюживших), отправившиеся за своими опекунами, и тем более – разномастные, но так похожие друг на друга проститутки.

– Каково? – спросил Кураедов.

– Потрясающе, – прошептал Гордеев. И вдруг попросил: – У вас стакана воды не будет? В горле от ваших снимков пересохло.

– Сейчас найдем, – весело откликнулся фотограф.

Он направился в другую комнату. Алексей, кивнув на развал снимков, скорчил гримасу. Гордеев же, выбросив руку с видом профессионального воришки, выхватил из кучи один-единственный снимок и спрятал его в кармане плаща.

– Вот и водичка, – возвратившись, проговорил фотограф. – Пейте на здоровье.

Стакан был не очень чистым: Гордеев пил, морщась.

Едва они вышли на улицу и сели в машину, он включил в салоне свет и вытащил снимок.

– Тот самый? – еще не веря тому, что заметил краем глаза, спросил Алексей.

Гордеев заговорщицки улыбнулся – это была уже не газетная размазня, а добротная цветная фотография. Черные прямые волосы, косынка, темные очки… Только в приключенческих фильмах или опереттах близкие люди не узнают в подобном маскараде близких людей.

В жизни все по-другому!..

За час до полуночи Гордеев остановил машину в старых кварталах города. Еще минут двадцать им понадобилось на то, чтобы отыскать тот дом, за крышей которого светились лучики искусственного фейерверка на крыше супермаркета. Они стояли на том самом месте, где двое суток назад прятался бедняга Зорин. А впереди был тот самый темный двухэтажный домишко, у которого фотоаппарат частного сыщика запечатлел тень ненавистного Гордееву и Погодину злобного враля Колобка.

Мимо них, в темноте, проехал паренек на велосипеде – он лишь мельком оглянулся на дорогую машину и двух незнакомцев.

– Эй, пацан! – со знанием дела крикнул Гордеев, не дав ему скрыться. – Тут фотограф не живет по близости? Говорят – спец! Адрес нам точно не сказали!..

– Вон в этом доме. – Парень на ходу указал пальцем на двухэтажный особнячок. – Мой сосед, дядей Сашей зовут. Вот эти окна – его. А вход – со двора! – Он уже подъезжал к тому самому дому. – Но он редко бывает! Сейчас его точно нет!

– И слава богу, – тихо пробормотал Гордеев. – Значит, наведаемся.

– К дяде Саше, – хмуро уточнил Алексей Погодин.

Час спустя, когда окна в доме потухли, они вошли во двор, отыскали дверь «фотографа» и, надеясь на удачу, фомкой отжали замок. Деревянный косяк и худая дверь поддались. Оглядываясь по сторонам, двое компаньонов вошли в дурно пахнущий коридор.

– Тут только над тараканами опыты ставить, а не людей фоткать, – уверенно произнес Погодин.

– Да он сюда никого, кроме тараканов, и не приглашает, – с неменьшей уверенностью сказал Петр Гордеев. – И нашей Евы.

– Даши, – поправил его тот.

Гордеев не откликнулся. Они зажгли свет. Мастерская была мало обжита. Они обшарили ее всю, но она представляла собой незаселенный аквариум. Неожиданно Алексей споткнулся и выругался. Под ковром что-то было.

Гордеев приставил палец к губам:

– Тсс!

Он нагнулся. Его примеру последовал Алексей. Отведя край ковра, они обнаружили дощатую крышку и щеколду – за ее ушко и зацепился ногой Алексей. Петр осторожно открыл щеколду и приподнял крышку – под ногами был вход в подвал…

Гордеев направил луч фонаря вниз – там открывалось начало лестницы. Оба компаньона, старший, за ним – младший, с опаской стали спускаться. Уже внизу, обведя странное помещение лучом фонаря, включили свет.

– Боже правый, – завороженно проговорил Гордеев, – да это алхимическая лаборатория!

В подвале, где они оказались, и впрямь работал химик – кругом стояли колбы, перегонные трубки; склянки теснились и на стеллажах. По стенам были развешаны коренья, сухая трава.

– Вот это гербарий, а, Петр Петрович? – воскликнул Алексей.

– Она же говорила, что ее дядя – травник, – усмехнулся Гордеев. – Тут он и химичил, паскудник. Колобок, блин…

– Телефон, – кивнул на аппарат Алексей.

Мужчины переглянулись. Гордеев нажал на кнопку автоответчика и тотчас услышал – его как ледяной водой окатили: «Привет, папочка!» Он обернулся на Алексея – тот тоже слушал завороженно. «Повторю тебе все с самого начала, если ошиблась, перезвони: завтра в полдень я в столице, далее ГУМ, павильон «Кукольный дом», отдел «Большие друзья». Наш клиент нуждается в большом друге. Нет, вру, – засмеялась женщина на записи. – В большой подруге! Все верно, папочка?..»

– Убивать надо таких папочек! – скривился Гордеев.

– Особо жестоким способом, – согласился Алексей.

«Возьму что-нибудь из теплых вещей – и в аэропорт, – продолжал знакомый женский голос. – Ведь в твоем Лощинске наверняка будет холодно! – Пауза. – Жду не дождусь нашей встречи. Разберемся с твоим высокопоставленным клиентом, разрешим этот спор на их великосветском званом вечере, и мы свободны. Останемся вдвоем – только ты и я. – Голос становился все более обволакивающим, вкрадчивым. – Слышишь? Ты мне обещал, папочка. Только ты и я… Мой тигр, мой злодей… Мой хозяин».

– Это голос Даши, – пробормотал Алексей.

– Точно? – Гордеев пытливо уставился на младшего товарища. – Мне-то он очень хорошо знаком! Ты не путаешь?

– Нет, – покачал головой тот. – Неужто, Петр Петрович, думаете, что я голос своей сестры не узнаю? Странно было бы. Я ведь каждый день после ее смерти на озере слышал Дашин голос. Прокручивал в голове, повторял, мучился…

– Хорошо, – кивнул Гордеев. – Потому что это и голос Евы – моей жены, ныне здравствующей. Его я тоже перепутать не могу. – Он усмехнулся. – Голос чудовища, как оказалось, – он поймал взгляд молодого компаньона, – монстра…

– Выходит, завтра она должна быть в столице, а послезавтра уже в каком-то Лощинске?

– Выходит.

Алексей отошел от телефона.

– Смотрите, – кивнул на стену Погодин. – Это же вы, Петр Петрович, – вы и Даша! Вместе…

Они сразу и не заметили фотографию – большую, в рамке, под стеклом… Там, на фоне набегающей черноморской волны, держась за руки, на берегу стояли они – Петр Гордеев и Ева, его любящая и любимая жена. Счастливые молодожены…

– Теперь уже никаких сомнений нет, – прошептал Гордеев. – Эти двое заодно… Тихо! – он приложил палец к губам. – Слышишь?

Оба посмотрели наверх, в светлый квадрат лаза, и в то же мгновение с тяжелым хлопком захлопнулась крышка.

– Черт, черт! – зарычал Гордеев.

Он первым метнулся к лестнице, мигом взобрался, но когда его руки коснулись крышки, наверху стукнула щеколда. Ладони ударились в прочную преграду. Они услышали приглушенный язвительный смех – и Гордеев мог бы поклясться, что слышал его не раз – еще тогда, в Крыму!..

Он стал колотить в крышку, но услышал и другой звук – это был тяжелый завывающий скрип.

– Шкаф двигает! – тихо проговорил Алексей. – Замуровать нас хочет!

– Или они вдвоем, – глядя в глаза молодому человеку, проговорил Гордеев. – Телефон!

Спрыгнув с лестницы, он бросился к аппарату и нажал первую цифру – «0», но на ней все и оборвалось.

– Обрезал провод! Сотовый!

Гордеев достал трубку и набрал «02», но старинный каменный подвал не пропустил сигнала…

И вновь тяжело и протяжно завыл шкаф, а потом с грохотом упал на крышку лаза, точно вдавил ее в эту каменную яму.

– Да они и впрямь замуровали нас, – усмехнулся Гордеев. – Что дальше?

Он интуитивно взглянул на лампочку – она тотчас потухла.

– Обрезали провод, – прошептал Алексей.

– Предусмотрительные сволочи, – проговорил Петр. – Где наш фонарь?

– На столе, кажется, – откликнулся в темноте Погодин. – Я там его оставил…

– Доставай свой сотовый, – только и сказал Гордеев.

Они достали телефоны и стали ярким светом выводить зигзаги по лаборатории, пока Алексей не отыскал фонарь и не включил его, полоснув ярким лучом по потолку. А там, точно над их головами, что-то гулко двигалось, скребло и шуршало.

– Он набивает шкаф, – кивнул Гордеев и быстро схватил себя за пояс. – Черт! Фомка! Осталась наверху… Теперь, Леша, вся надежда на раскладной нож.

– Может быть, раздобудем топорик, а, Петр Петрович? Тут же подвал.

– Тут – лаборатория, хотя все возможно. Давай поищем.

Они стали рыться по шкафчикам, пытая фонарем темноту и пыль, но им открывались только новые флаконы и банки с химикатами, корни и травы. И копи, копи макулатуры! Старые журналы, газеты, книги…

А наверху все никак не могли угомониться – возились и возились. Гордеев и Погодин, то и дело задирая головы, смотрели в темноту.

– Что они там делают? – наконец не выдержал Алексей. – Чего хотят?

– Мы это скоро узнаем, – ответил Гордеев. – Чтобы разрезать ножом пару досок, послойно – потребуется часа два непрерывной работы. Час – тебе, час – мне. Потом – фанера шкафа, но она – плотная. Поэтому они и заваливают его разным барахлом.

Неожиданно с потолка стали раздаваться гулкие и равномерные удары.

– Они прибивают шкаф к полу, – заключил Гордеев. – Это уже хуже. Я думал, что, сломав крышку, мы все же приподнимем и оттолкнем его. Но теперь уже вряд ли.

– Может, соседи очухаются – время уже за полночь. – Алексей двинулся к лестнице. – И мы стучать будем.

– Какие соседи? – усмехнулся Гордеев. – Ты домик видел? Тут ханыги одни. Аборигены. Они уже спят, только к утру, как ты говоришь, очухаются. Это ж подвал – тут ни хрена не слышно. Надо что-то другое придумать, надо… Пока они, эти двое, не придумали.

– Уже придумали, – стоя под лестницей, проговорил Алексей. – Вода сверху капает – краны открыли.

Гордеев метнулся к лестнице, и сразу ему на лицо попала струйка воды.

– Наше время сокращается, Леша, – сказал он. – За час, конечно, мы не утонем, но утра ждать не следует. А то будет у нас ловушка по полной программе. Вот попали…

Они исследовали стены – все были выложены прочно: кладка дореволюционная, купеческая, на совесть!

– Теперь тут аквариум, – нервно пробормотал Гордеев. – А мы точно две рыбки – сомики, блин. Только без жабр. И аквариум необычный – с химикатами. – В зыбкой темноте он поймал взгляд Алексея. – Точно?

– Делать что будем, Петр Петрович? Фонаря на сколько хватит?

– На полчаса бесперебойной работы, – ответил он. – В энергосберегающем режиме – на час. Ладно, не дрейфь. Вот если бы они нас газом решили уморить – тогда другое дело. Но не решились. Весь дом мог бы сгореть. Нашли бы, кто снимал комнату, и во всероссийский розыск. А тут – наводнение на первом этаже. Так, пустячок! Бытовая неурядица, правда, с летальным исходом. Сдохли два химика, но квартал-то не выгорел. – Он хлопнул Алексея по плечу: – Хватит болтать, пошли резать доски. Нет, прежде вот что…

Они аккуратно, чтобы ничего не пролить, переставили все склянки на стеллажи, перевернули старый могучий стол и выломали две ножки. Пока работали, вода уже стала хлюпать под ногами. Они торопились.

– Теперь у нас у каждого по дубинке, маленькому тарану, – вооружившись, заключил Гордеев. – Наверх, – я первый. Свети мне, Леша!

Поднявшись и раскрыв нож, Гордеев выбрал самый крупный прогал между двумя досками и стал отсекать по тонкой стружке. Он резал аккуратно – берег нож. Вода то и дело попадала ему на лицо, он уворачивался, отфыркивался, отплевывался и лишь изредка взрывался глухим матом.

– А там, кажись, затихли, – проговорил Алексей, следя лучом за рукой Гордеева. – Точно, Петр Петрович?

– Точно, точно, – усмехнулся тот. – Или ждут, когда мы высунемся, чтобы топором по башке заделать. Вот что страшно. Впрочем, хотели бы, уже бы заделали. Так нет, они решили вот так, с особым цинизмом!

– А где этот Лощинск?

– Да хрен его знает! – пыхтя, ответил Гордеев. – Выберемся – карту купим. Если выберемся.

– Понятно, – вздохнул Алексей.

– Ты фонарь прямее держи!

– Держу я, – откликнулся снизу Погодин, смахнув с лица мокрую стружку. – Тяжело идет?

– Тяжело, так что готовься к смене.

– Готов я. Вот уже и вода в ботинки затекает…

Напряжение росло – вода и впрямь прибывала, не быстро, но с завидным постоянством, а Гордеев срезал только половину доски и выдохся. Они поменялись – теперь крышку их склепа кромсал Алексей, а Петр Петрович, тяжело дыша, целил фонарем на лезвие ножа, но руки подрагивали от напряжения, и он то и дело промахивался. Алексей решил взять хитростью – он высекал середину доски с обеих сторон. Но оттого и вода пошла сильнее. Наконец середина была вырезана, Алексей забрался под один из краев пальцами и стал раскачивать обрубок. Его мышцы вспухли от напряжения, он сопел и рычал, тряс головой и отплевывался, но наконец обрубок поддался и стал расшатываться. Алексей выдернул его и, отшвырнув в сторону, едва не угодил Гордееву в темя.

– Эге, богатырь! – отступил назад старший компаньон. – Ты аккуратнее!

Скоро Алексей выдернул и второй обрубок. Надрезав соседнюю доску, он сказал:

– Давайте мне ножки от стола, Петр Петрович. Мысль есть…

Гордеев протянул ему обе палки, и Алексей, вставив одну между доской и стенкой опрокинутого шкафа, стал что есть силы вколачивать ее другой. Когда та вошла, он быстро выломал вторую доску, то же самое проделал и с другими. Остатки дверцы были зверски выломаны в течение четверти часа, но вода уже поднялась выше колен.

– До чертовых химикатов бы не добралась, – сказал Гордеев. – Кто его знает, какую реакцию ждать.

Алексей навалился на перегруженный шкаф плечом, но впустую.

– Теперь вы, – тяжело дыша, сказал он. – Сил уже нет.

Фонарь стал слабеть. Гордеев вооружился ножом и, недолго думая, выцарапал на стенке шкафа широкий круг и стал резать по отметине. Затем, когда засечина стала глубокой, перехватил у Алексея ножку стула и вскоре выбил фанеру.

– Фигурная резьба! – вырвалось у него вслед за чередой матерных слов.

Он вырвал неровный круг фанеры и запустил его по темной лаборатории. Тут же ему на голову повалились книги.

– Теперь поумнее, – заключил Гордеев.

Внезапно комната над ними ожила. Внутри сразу все сжалось.

– Тсс! – прошептал он. – Да ведь они все это время были здесь… Господи!

А над их головой уже что-то скрежетало и ухало.

– К чему готовиться, Петр Петрович?

– К худшему, Леша. Может, они сейчас нам кислоты плеснут или гранату кинут, а?

– Да ну вас, – упавшим голосом заключил молодой человек. – И так хреново, а еще вы…

Гордеев тихонько сошел с лестницы и вместе с Алексеем отступил назад. Воды уже было по пояс.

– Фонарь потуши! – прошипел он.

Когда они остались к кромешной темноте, рваная светлая полоса мелькнула над их головой, стала шире. Затем тяжело оттащили шкаф.

– Есть кто? – спросил сверху незнакомый хрипловатый мужской голос.

– Есть, – откликнулся Гордеев.

– И что вы там делаете?

– Пытаемся выбраться, – ответил он.

– Ну, так выбирайтесь, – посоветовали ему, и широкий луч фонаря ударил в темноту подвала.

– Я – первый, – тихо сказал Гордеев. – Хоть бы абориген!

– Желательно бы, – оживая, ответил Алексей. – А вдруг сообщник?

– Ладно, полезу, – тихо сказал Петр.

И, прикрывая рукой глаза, он стал осторожно взбираться по ступеням. За ним последовал Алексей.

– Вы кто? – спросил сухопарый мрачноватый мужчина в трико и майке, когда они выбрались наверх.

От него потягивало спиртным.

– Погребенные заживо, – пошутил Гордеев.

– Кто-кто?

– Друзья вашего фотографа дяди Саши, – став серьезным, ответил Петр. – А вы кто?

– Дед Пихто! – недовольно ответил их спаситель. – Живу я тут! А вы долбитесь и долбитесь. – Он пригляделся к незнакомцам. – Мокрые все, что ли?

– Мокрые, – подтвердил Гордеев.

– Я только с ночных работ вернулся – асфальт клал, – объяснил он. – А тут – кроты! Как вы туда попали-то?

– Да все сосед ваш: сам ушел, а нас оставил. И шкаф еще на крышку уронил.

– Что звенишь? – спросил абориген. – Это как же он шкаф мог уронить, уходя?

– Лучше скажи, полицию вызывать будем или так обойдемся? – спросил, в свою очередь, Гордеев. – Утопить нас хотел ваш постоялец. Понятно? Уголовщина это.

– А-а, – протянул абориген. – Не, полицию вызывать не будем. Не люблю полицию. Так он что, вас порешить тут решил?!

– Точно, – кивнул Гордеев.

– Вот паскуда! – вырвалось у аборигена. – Сдавай потом комнаты! С виду вроде приличный дядька. И за что он вас?

– Это не важно. Сюда он больше не вернется – никогда.

– Так ведь на год вперед заплатил?

– Не важно. Эти деньги – ваши. Еще у меня десять тысяч рублей, – сказал Гордеев. – Если за эту сумму вы готовы все оставить как есть, то мы с товарищем уйдем немедленно. Так как?

– Готов, – быстро ответил абориген. – Гоните бабки и дуйте – нет вопросов. С водой я разберусь.

Из дома они выходили мокрые и счастливые. Главное – живые!

– Дешево отделались, – сказал Гордеев. – Проникновение в чужой дом, черт знает что еще. Разбирательства. Главное, чтобы машину за это время не угнали. До горячего душа бы поскорей добраться! Ух! – поежился он.

«Форд» стоял на месте, и через четверть часа, промокшие и озябшие, они входили в квартиру Гордеева. По телефону заказали курицу-гриль и пиццу, достали из бара коньяк. Согревшись под горячей водой, выпили и закусили.

– Вспомни, что он сказал Еве? – попросил Гордеев.

– Кто?

– Колобок! Там, на автоответчике.

– А! – кивнул Алексей. – ГУМ, «Кукольный дом»… Да?

Петр нахмурился, вспоминая услышанные – подслушанные! – слова ненавистного ему человека.

– Ева должна быть в ГУМе завтра в полдень, а именно в павильоне «Кукольный дом», в отделе «Большие друзья».

– Что за «Большие друзья»?

– Какие-нибудь собаки, я думаю, тигры, львы. Плюшевые, в смысле. – Он усмехнулся. – Не живые же! – Он поймал взгляд Алексея. – Подарки! С ГУМом все более или менее ясно, а вот загадочный Лощинск…

Петр открыл походный нетбук и вышел в интернет.

– Есть такой Лощинск, – глядя на экран, сказал Гордеев. – Уральский городок, триста тысяч жителей, славится добычей серебра. Но что за высокопоставленный клиент, с которым Колобок будет разбираться? Они будут разбираться, – добавил он.

Алексей сжал кулаки:

– Даша, Дашуля! Как же ты могла? В кого ты превратились?

– В кого ее превратили, – поправил его компаньон.

– Точно!

– И что за спор? – продолжал риторически рассуждать сам с собой Гордеев. – Между кем и кем? Как узнать?

– Да, как?

– Только опытным путем, – ответил он. – Другого нет… Поедем, в смысле, полетим? В Москву для начала? А живы останемся – можно и до Лощинска добраться.

– И когда лететь? – поморщился Погодин.

– Прямо сейчас. Если есть рейс, конечно. – Гордеев наполнил рюмки. – Думай.

Алексей взял коньяк и, не чокаясь, выпил одним махом.

– Полетели, – кивнул он.

– Вот это разговор, – одобрил Гордеев.

– Что еще затевают эти… люди? – Погодин не знал, как называть свою сестру, вернее, ее тень. – Люди-нелюди?

Петр усмехнулся:

– А вот это нам предстоит узнать. Но встретить мы их не должны – испортим все дело. Да и опасно – как оказалось, и впрямь способны на убийство. Они – да, а я – нет. – Гордеев выпил свой коньяк – и тоже одним глотком. – Пока еще нет…

Он позвонил в аэропорт: самолет на Москву был только в десять утра.

– Ну так что, точно летим? – тихонько спросил он у Алексея. – Решил наверняка? Идем по следу?

– Летим, – кивнул тот.

Гордеев заказал два билета и вновь подсел к столу.

– Но как мы поступим, когда увидим ее? – спросил Погодин.

– Понятия не имею, – ответил Петр.

Они завели будильник и отправились спать. И если бы не усталость и жуткое напряжение, так удачно снятое горячим душем и коньяком, оба еще долго ворочались бы и задавали себе один и тот же вопрос: «Как же мы поступим, если вдруг столкнемся с ней…» Евой, Дашей… Действительно, что они ей скажут? Будут крутить руки? Ну так она сама кому угодно вывернет руки, и не только. Взывать к совести? После попытки убийства это вряд ли подействует. Призывать общественность в свидетели? А не заберет ли их полиция за такие выходки? Не скрутят ли самих гневные и лишенные чувства юмора санитары?

Так и не дав себе ответа, оба заснули почти сразу.

Утром компаньоны были в аэропорту. И тут случилось непредвиденное: вылет отложили на час, а затем еще на полчаса. Стало ясно, что им не успеть на очную ставку с Евой в ГУМе. Гордеев неожиданно для себя прочитал облегчение на лице Алексея, а тот – еще большее на лице старшего товарища. Но хотя оба скрывали это чувство друг от друга, заговорить им пришлось.

– Скажи, мы поступаем правильно? – спросил Гордеев. – Что мы хотим узнать? Может, сама судьба пытается отвести нас от этого предприятия? Черт с ним, и с Москвой, и с Лощинском. Вернемся? Забудем.

– А получится – забыть?

Гордеев отрицательно покачал головой:

– Никогда.

– Вот и я о том же, Петр Петрович, – обреченно вздохнул Алексей.

Внизу сверкнула широким лезвием сбросившая лед весенняя Волга. Их авиалайнер летел на северо-запад – в сторону столицы. Во время полета они почти не разговаривали. Плана не было никакого, да и быть не могло. Помогали облака до самого горизонта и гул турбин – нирвана. Смотри и блаженствуй.

Еще через час они прибыли в Домодедово. Над головой то и дело с ревом проходили серебристые самолеты.

Гордеев взял такси, и они рванули в центр. Через два часа, после всех пробок, авто выбросило их у ГУМа. Часы показывали начало третьего. Не было сомнений, что Ева уже побывала тут и ушла. Они врезались в крупнейший супермаркет страны и скоро уже входили в павильон «Кукольный дом».

Со стен на гостей глазели сотни, а может быть и тысячи кукол – людей, животных, фантастических существ. Плюшевых, пластмассовых, – самых разных.

– А где у вас «Большие друзья»? – поинтересовался он у молоденькой продавщицы.

– В самой дальней комнате, – сказала девушка. – Что-нибудь подсказать?

– Например?

– Есть мальчики, есть девочки, – пожала плечами продавщица. – Вам кто нужен?

Гордеев и Алексей многозначительно переглянулись.

– Нам нужны мальчики? – спросил старший компаньон.

– Предпочитаем девочек, – ответил младший.

Девушка улыбнулась:

– Они вас ждут. Любая к вашим услугам.

Гордеев кивнул, и они прошли в дальний отдел.

– У-у! – протянул он.

Вот что это было – гигантские куклы! В человеческий рост! Красивые, изящные, улыбчивые, сделанные из мягкой пластмассы и силикона. Модно одетые, чистые, опрятные. Их так и хотелось потрогать!.. И дорогущие!

– Как они тебе? – спросил Петр. – Эти друзья? И подруги…

– Даже не думал, что такие бывают. Чудеса!

– Мне тоже нравится.

Брюнетки, блондинки, рыжие. Школьницы, домохозяйки, стюардессы…

– Школьницы особенно хороши, да? – с усмешкой кивнул Гордеев на гигантскую куклу с озорным взглядом и выглянул в большой зал: а вдруг Ева опоздала? Придет и натолкнется прямо на них в этом магазине, что тогда?

– Миленькая, – пробормотал Погодин.

Вместо Евы в залу поспешно влетела другая девушка – еще одна симпатичная продавщица.

– Что-нибудь заинтересовало? – живо спросила она. – Какая?

– Я бы их всех удочерил, – сказал Гордеев. – И часто у вас берут этих красоток?

– Только сегодня одна ушла, буквально два часа назад. Молодая дама взяла «стюардессу Вику».

– Дама – и вдруг Вику? – хитро прищурив глаза, спросил Гордеев. – Почему не того летчика? Как его зовут? – Он сделал шаг к кукольному, но очень правдоподобному пилоту, присмотрелся к табличке. – «Эдуард»! Почему она не взяла Эдуарда? Или этого капитана? Себастьяна… Имена-то какие – одно другого хлеще.

Девушка улыбнулась:

– Она брала «стюардессу» в подарок. Так и сказала: «Дядюшка в нее влюбится. Он каждый год влюбляется в новую куклу. У него из вашего магазина целая коллекция! Вот я и решила ему угодить». И, кажется, добавила, что дядюшка берет только блондинок и рыжих.

– Какой загадочный дядюшка, – заметил Гордеев.

– Из элитного подмосковного поселка Шустино, – пожала плечами девушка. – Богатенький.

– Тогда все ясно.

– Я даже знаю, кто он, – заговорщицки кивнула та. – Ну, догадываюсь…

– И кто же он? – Гордеев очень по-дружески улыбался девушке, точно каждый день делился с ней секретами.

– Этот ее дядюшка приезжал к нам прежде. Такой весь из себя. Невысокий, но представительный. Волосы седые, высокие, говорил так… – она пожала плечами, – точно выступал на сцене.

– Складно?

– Да!

– Но почему именно он?

– Сказал: только блондиночек люблю. А потом добавил: и рыжих озорниц. – Девушка кивнула. – Точно о живых говорил.

– Угу, так-так. – Слушая ее, Гордеев кивал и улыбался.

Промычав все одобрительные реплики, которые были у него в запасе, он взглянул на девушку так, как умел смотреть на женщин, когда хотел предложить им многообещающее знакомство. Ведь он был хорош собой и когда-то умело пользовался этим.

– Кстати, Петр, – улыбнулся он.

– Юлечка, – ответила с улыбкой девушка.

– Очень приятно. Вы на свидания ходите, Юлечка?

Девушка кокетливо улыбнулась:

– Если приглашают… интересные мужчины.

– Понимаю.

Алексея уже захватил этот диалог. В роли коварного соблазнителя он видел своего старшего компаньона впервые.

– А скажите, Юлечка, вы большой патриот вашего магазина? – Гордеев обвел взглядом стеллажи с шедеврами. – Или не очень?

– А что такое? – подняла та бровки.

– Ну, так очень или нет?

– Не очень, – покачала она головой. – Я новой хозяйке не нравлюсь, говорит: опаздываю. Так что случилось?

– Мы с товарищем здесь не просто так, – понизив голос, загадочно проговорил Гордеев. – Я – менеджер небольшой фабрики кукол, изучаю конкурентов, ищу покупателей.

– А-а! – качнула головой Юлечка.

– Тсс! Хотел бы показать образцы потенциальному покупателю. Десять процентов с продажи ваши, Юлечка, если адресок дадите. Более того: пять процентов вперед. Сейчас, – добавил он еще тише. – А вы мне десяток адресов наберете. Я позже заеду. Идет?

– Легко, – тихонько, но очень твердо сказала девушка.

– Вот и договорились, – глядя ей в глаза, улыбнулся Гордеев.

Через пять минут они вышли с адресом покупателя, а Юленька спрятала в кулачке несколько заработанных купюр.

– А вы прыткий, господин Гордеев, – заметил Алексей. – Я бы так не смог.

– Я – коммерсант, торговец бумагой. А впрочем, ничего особенного – практика старого повесы. – Петр поморщился. – Если честно, ненавижу это делать, да выхода не было. Ничего, Юленьку мы не подведем. Не дадим ей продать родной магазин и обанкротить его в пользу конкурентов. А вечерком я ей позвоню и скажу, что фабрика наша в далеком городе Предтеченске, на Волге, и нам надо срочно выезжать – оценивать новую кукольную модель среднерусского лося. Юленька поверит.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся шагавший за ним по шумному и тесному ГУМу Алексей.

В ГУМе они перекусили и теперь переходили Красную площадь, раздумывая, как им быть дальше. Ева опережала их на несколько шагов, они шли по ее следам и пока не попались. Но долго ли так будет продолжаться?

– А что, если мы и дальше будет разыгрывать ту же комедию? – вдруг спросил Гордеев. – Что скажете, Алексей?

– О чем вы?

– Не поняли? Я – представитель кукольного завода. Вы – мой дизайнер. Мы продаем новые модели. Из силикона, между прочим, чтобы потрогать можно было. Таким вот любителям. Этот коллекционер кукол, я уверен, старый спятивший извращенец. Может быть, у него сестра была старшая, которая давала ему куклы вместо солдатиков, играла с ним. В женщинах он видит кукол, а в куклах – женщин. Но мне на его отклонения ровным счетом наплевать. Пусть он хоть режет их в каком-нибудь подвале. Представимся, поговорим.

Над их головой громыхнули куранты. Вся площадь с гордостью поглядела вверх. Торжественное пение, что скажешь! Величественное, царственное…

Они двинулись дальше.

– Только вот он документы попросит, – продолжал Гордеев. – Был бы дворником – так бы пустил. Но дворник не стал бы покупать куклы по три тысячи баксов за штуку. А у этого, как я понимаю, уже целый гарем.

– А что мы ему скажем?

– Понятия не имею. Я ведь, Алеша, могу хоть сейчас обратно в аэропорт – и домой. А могу в огонь прыгнуть. Мне уже все равно.

– Я с вами.

– Куда – домой или в огонь? – усмехнулся Гордеев.

– Куда вы, туда и я. Мне тоже все равно.

– Ладно, – пожал плечами он, – тогда прыгаем.

В ближайшем кафе Гордеев открыл нетбук.

– Что вы хотите найти?

– Заглянем в таинственный мир искусственных красавиц – холодных и доступных, – улыбнулся Петр. – Которые не устраивают истерик, не требуют увеличения зарплаты, не пугают беременностью, не грозятся уехать к маме и отсудить половину имущества. – Он вышел на сайт силиконовых игрушек. – И, конечно, отдаются своим «мужьям» просто и без лишнего нытья в любое время суток… и принимают любые позы, кстати.

– Ого! – только восклицал Алексей, разглядывая все новые и новые экземпляры, которые предлагала эротическая силиконовая промышленность мужскому населению. – Вот это да! Ух ты! Надо же…

– Да, человек изобретателен! – кивнул Гордеев. – И все время пытается угнаться за Господом Богом. Слава Создателя не дает ему покоя. Правда, пока он преуспел только в форме. Но, может, это и к лучшему.

Петр скопировал три десятка самых интересных и пикантных фотографий и перенес их на флешку.

– Теперь надо найти фотоателье.

Оно было найдено очень скоро, заказ приняли, внимательно посмотрев на двух заказчиков. Милые чудаки? Опасные маньяки?

– Семь тысяч долларов за штуку, не желаете? – спросил Гордеев у мастера средних лет.

– Подумаю, – сухо ответил тот.

– Могу сделать скидку.

Тот усмехнулся:

– Я же сказал: подумаю.

– Кхе-кхе, – вопросительно откашлялся Гордеев.

– Ну?

– А визитки у вас можно заказать? – наобум спросил тот.

– Можно и визитки, – ответил тот.

– Визитки? – переспросил Алексей.

– Именно, – ответил Гордеев, достал блокнот, ручку и мгновенно набросал нужный текст.

Все было передано мастеру. Через час пачка фотографий и визитки были переданы им с рук на руки.

– Ну что, едем в Шустино к этому чудиле?

– Едем, – предчувствуя спектакль, оживленно кивнул Алексей.

Через полтора часа такси ворвалось в элитный подмосковный поселок. Это была не Рублевка с ее дворцами, в которых жили-поживали долларовые миллионеры, но и тут все выглядело достойно. Особнячки за высокими заборами, асфальтовые подъезды, сосняк, чистый воздух.

Дом 48 по местной улочке Инженерной нашли быстро, высокий зеленый забор закрывал двор. Чуть поодаль поднималась черепичная крыша особнячка. Позвонили, затем еще раз.

– Нет дома? – спросил Погодин.

– Кто ж его знает? – пожал плечами Петр.

Нажали на кнопку в третий раз. В отдалении хлопнула дверь.

– Кого ветром занесло? – немного театрально спросили издалека.

– Эстет, как пить дать, – пробормотал Петр. – Попали в точку. Антон Антонович Лунёв?! Вы дома?!

– Дома-дома, что вам надо?

– Это сюрприз! – ответил Гордеев.

Кто-то тихонько насвистывал на дорожке. Затем клацнула защелка окошка на двери, и в проеме компаньоны увидели полноватое лицо хозяина с тонкими усиками.

– Какой еще сюрприз, господа?

– Антон Антонович Лунёв? – повторил Гордеев.

– Он самой. В чем дело?

– Добрый день. У нас для вас сюрприз от ваших друзей – от кого, не скажем, таков уговор. Моя фамилия Иволгин, – он специально выбрал фамилию помягче, полетучее, – нам ваш родственник сказал, что вы коллекционируете большие игрушки, а мы недавно открыли фабрику в Подмосковье. «Гуд-фройляйн» называется.

– И какой же мой родственник вам такого наболтал?

– Хороший родственник. Заботливый. Сердечный. У нас все по немецкой лицензии и самого что ни на есть немецкого качества. Уникальные экземпляры! Ваш родственник выхлопотал для вас большуу-ую скидку…

– Документы у вас есть, господа продавцы?

В окно была передана пачка фотографий и визитка.

– «Павел Иволгин… менеджер по развитию…» Ой ты, – пробормотал хозяин. – Какие девушки, какие милые девушки!

Гордеев подмигнул Алексею.

– Пробирает! – шепотком дунул в сторону коллеги Петр.

Кажется, хозяин сразу забыл про документы… А Гордеев хорошо поставленным голосом, украдкой поглядывая на машинописный лист, говорил:

– Изготовление такой куклы требует огромного и кропотливого труда. На шарнирный каркас накладывается силиконовая форма. Особый слепок из стеклопластика используется для лица. На создание личика очередной нашей милашки уходит почти неделя. Чтобы изменить цвет кожи, используются пигменты и пудра. Затем художник наносит настоящий макияж. Зубы и десны сделаны из силикона. Ну, вы понимаете, почему? Чтобы не кусалась!

Алексей поморщился от такой пошлости, но Гордеев подмигнул: мол, так надо!

– Очень хорошо понимаю! – сказал заинтересованный хозяин.

– Клиенты могут выбрать одну из двадцати форм лица, из десяти типов фигур, ну там, худенькую, или чтоб титьки и задница были, любой из пяти оттенков кожи, десяти цветов глаз и оттенков губ. Наиболее популярны, скажу вам честно, полногрудые блондинки с голубыми глазами и губами цвета абрикоса.

– Хочу, чтоб, как вы сказали, «титьки и задница». Нет, грубо, – капризно воскликнул он. – Надо: «грудь и попа» говорить. И чтоб блондинка, и губы яркие, – откликнулся из-за ворот клиент.

– Отлично! – воскликнул Гордеев. – Также компания «Гуд-фройляйн» предоставляет на выбор четыре цвета подводки для глаз и десять теней для век. Также доступны улыбающиеся лица милых дам и с закрытыми глазами. Это, конечно, на любителя. Лица, как и парики, можно менять.

– И сколько стоят?

– От семи – это потолок – до пяти – это самые маленькие, крохотные, по полтора метра высотой. Впрочем, большинству мужчин нравятся именно малышки. Их и поднимать легко, и вообще…

– А я люблю высоких! – сладострастно сказал хозяин. – Впрочем, деньги не самое главное!

Щелкнул замок.

– Вуаля! – тихонько пропел Гордеев и указал Алексею на дверь, за которой стоял полноватый мужчина средних лет с седой шевелюрой, в халате и шлепанцах на босу ногу.

– Качество – вот основа всего! – закончил мысль хозяин дома. – А кто с вами?

– Наш начинающий художник, Иван Алексеев, прошу любить и жаловать, – Гордеев указал на компаньона, – будет записывать ваши требования.

Алексей ожесточенно сморщился, но Гордеев только улыбнулся ему:

– Очень любит свою работу. Вы нас простите, документы остались заперты в гостинице, глупая оплошность метрдотеля.

– Проходите, – кивнул за спину, на дорожку к дому хозяин. Вытащил из кармана халата ингалятор и брызнул в открытый рот. – Астма! – объяснил он. – Значит, от кого вы, так и не скажете?

– Простите, не имеем права. – Гордеев был предельно вежлив и строг одновременно. – Наша фирма держит слово. Доверие клиентов – первое дело.

Они шли по дорожке, выложенной гранитными плитами. Особняк, весь в зелени, впечатлял архитектурными излишествами – башенками и островерхими крышами, статуями и узорчатыми каменными наличниками.

В этот момент из-за дома вышел огромный детина, настоящий шкаф, с кобурой под мышкой и масляной тряпкой в руках. Он подозрительно уставился на гостей.

– Это ко мне, Серж! – крикнул хозяин. – Продавцы кукол, не беспокойся! Еще раз мои поздравления и лучшие пожелания. Завтра не торопись. И кланяйся Наташеньке!

Тот почтительно кивнул и скрылся за домом. Гордеев и Алексей в очередной раз переглянулись – экстравагантного господина, играющего в куклы, охранял настоящий человек-гора. Значит, было что и кого.

– И где ваша фирма? – спросил хозяин.

– Под Калугой, – сказал Гордеев. – Рожденные в Калуге, – гордо добавил он. – Я о девушках…

– В Калуге так в Калуге, – кивнул хозяин. Уже на крыльце он кивнул: – Главное – внешний вид и содержание!

Они вошли в дом, где все было дорого и удобно – с камином и креслами, диваном-лежбищем, бильярдом в отдалении.

– Что-нибудь выпьете? – спросил, став радушным, хозяин.

– Коньяку, если есть, – ответил Гордеев. – Товарищ Алексеев, как насчет коньяка?

– Можно, – сказал Погодин.

Они развалились в креслах, выпили.

– Девушки ваши хороши, спору нет, – сказал хозяин. – Для моей коллекции будет как раз.

– Возьмете пару – получите особую скидку, – пообещал Гордеев. – Выйдет как за полторы девицы.

Антон Антонович кивал:

– Одну возьму точно, а может быть, и двух… Хотите посмотреть на мою коллекцию?

– Пожалуй, пожалуй, – кивнул Петр Петрович.

– Это на втором этаже, – сказал хозяин.

Он встал и двинулся вперед.

– Вы живете один в этом дворце? – по-простецки спросил Алексей Погодин.

– Когда как, – вполоборота ответил хозяин. – Хочу вас предупредить и объяснить, почему я не боюсь гостей. Мой дом напичкан электроникой. А своего телохранителя я сегодня решил отпустить – у него день рождения. Кто осмелится причинить мне хотя бы малейший вред, тот раскается в этом. У меня очень серьезная защита. А вот и моя «детская», – с долей иронии сказал он, открывая перед гостями двери.

– О-о! – выдохнул Гордеев, и это было искренне, видавший виды Петр удивился по-настоящему.

– Мамочки, – вслед за ним выговорил Алексей.

Огромную комнату занимали изящнейшие произведения искусства, все – в человеческий рост и женского пола. Большим фантазером-эротоманом был хозяин этого особняка. Вот где он отдыхал душой, а может, и телом, вот где молился, вот где было спокойно и уютно его сердцу и больной душе. Среди немых улыбающихся красавиц – стюардесс, домохозяек, циркачек, оперных див и джазовых певиц, наездниц, герцогинь и маркиз, пастушек и бедных цветочниц.

– Не были бы вы профессионалами, – со знанием дела сказал Антон Антонович Лунёв, – я бы не привел вас сюда. Это место для избранных! Для таких, как вы и я. Кто влюблен в красоту беззастенчиво, пылко, страстно. Кто жизни себе не представляет без нее.

– О да, – пробормотал Гордеев. – Я искренне завидую вам. Расскажите о вашей любимой кукле.

– Что вы?! – вдруг воскликнул хозяин. – Как можно их называть куклами?! Ведь они – живые! Они – мои девочки. Мои цветы! – Он даже приложил кулак к груди. – Моя нежная страсть… – Лунёв вновь вытащил ингалятор и прыснул себе в рот. – Я расскажу вам, обязательно расскажу… и не только об одной…

О да, это была страсть! Антон Антонович начал рассказывать о худенькой большеглазой Катрин, кукле из мягкого пластика, привезенной из Франции пятнадцать лет назад. Она была так утонченна, притягательна, наполнена магией. Все это рассмотрел в ней хозяин дома и заставил увидеть своих гостей, потому придумал всем своим девочкам уникальные истории. Он оживил их своей фантазией, извращенным художественным умом! Теперь уже Гордеев и Алексей стали смотреть другими глазами на истинных хозяек этого дома.

– Удивительно, – повторял старший компаньон. – Уникально. Вы подарили им личности. Теперь, после вашего рассказа, я тоже вижу это.

– Вы понимаете меня? Как это замечательно! – восклицал Лунёв. – Не всякий сумеет понять сердце такого человека, как я.

«Интересно, – думал Гордеев, – что он делает с неживыми красотками, когда остается с ними один на один? Вот бы поглядеть… Нет, лучше не стоит».

– А почему вы молчите? – спросил Лунёв у младшего из гостей.

Алексей и впрямь казался мрачноват для художника-кукольника – такое знакомство простому пареньку из Предтеченска было внове.

– Он поражен. Набирается у вас опыта, – ответил за Погодина его товарищ. – Надо уметь вдохнуть жизнь в скульптурное изображение. А может, и завидует вам. Вы же – Пигмалион. Истинный современный Пигмалион!

– Как я счастлив! – польщенно воскликнул Лунёв. – Хотел услышать от вас именно это сравнение!

Они не заметили, как прошел час, за ним другой, на смену коньяку появилось виски, а затем и закуска. Вдохнув новую порцию лекарства из ингалятора, Антон Антонович Лунёв продолжал свое красноречивое представление. А Гордеев думал, что надо предупредить этого беспечного богача – сказать, что ему угрожает опасность от еще более ненормальных людей, чем он сам. Очень ненормальных и очень опасных…

На улице давно стемнело.

– А я знаю, кто вам подсказал, как меня найти, – когда гарем был представлен почти полностью, хитро улыбнулся порозовевший от спиртного Лунёв.

– Правда? – недоверчиво спросил Гордеев.

– Конечно! Это мой сводный брат Игнатий из Лощинска. Это крупный город на Урале. Игнатий Савельевич Карпов. Политик, бизнесмен. У нас с ним общее дело – серебряные рудники и нефтяной бизнес. – Пока хозяин наполнял бокалы, Гордеев и Алексей переглянулись. – Он знает о моих невинных увлечениях… Ну, скажите, это он, он ведь, да?

Гордеев постарался улыбнуться так, чтобы выдать себя с головой. Но принципиально не произнес ни слова.

– Ну, разумеется, это он, – пожал плечами Лунёв. – Кто бы еще стал меня так баловать?

У Гордеева созрел план – он не любил сцен и решил обо всем сказать на пороге, когда они будут уходить.

– Нам с коллегой пора, – сказал он и решительно поднялся. – Да, товарищ художник?

– Как скажете, товарищ менеджер, – тоже вставая, сказал Алексей.

– Что ж, телефонами мы обменялись, скоро я сделаю у вас заказ, – кивнул Лунёв. – Идемте! Жаль, не покажу вам еще один экземпляр…

Они спустились на первый этаж – в большую залу с диванами и бильярдом. В этот момент у хозяина зазвонил сотовый. Лунёв достал из кармана трубку.

– Алло! Да, это я. Ага! – Он резко ожил и взбодрился. – Я ждал вашего звонка! – Он подмигнул гостям. – Очень ждал! Именно, дом 48 по улице Инженерной! Выхожу! Подождите пару минут, – сказал счастливый Лунёв гостям. – В зимнем саду!

Он кивнул на стеклянные двери и заторопился на улицу. Гордеев и Погодин вышли в зимний сад, где уже царила ночь, и сразу оказались в плену кактусов и пальм, грозными тенями обступивших их со всех сторон.

– С глазами осторожнее, – посоветовал Гордеев. – Мрачно тут как-то.

– Вы думаете, Петр Петрович, это она?

– Уж больно он счастливый, точно ему еще одну наложницу подкинули. А если это они, то нас увидеть не должны ни в коем случае. Но вы, Алексей, к бою готовьтесь.

– Думаете?

– Уверен, – кивнул Гордеев.

Погодин подошел к окну, которое выходило в сад.

– Дорога справа, – заметил Гордеев.

В слабо освещенной гостиной уже началось волнение. Оттуда слышались приглушенные голоса. Два молодца-грузчика внесли гигантскую коробку. Они поставили ее на пол – она оказалась выше самого Лунева на целую голову.

– Кукла из магазина? – тихонько спросил Алексей.

– Даже не сомневаюсь, – подтвердил его догадку Гордеев.

– Вот тут и оставьте, – услышали они приглушенный голос хозяина дома. – Спасибо, спасибо, это на чай. Всего наилучшего! Идемте, я вас провожу.

– Выходим? – спросил Алексей.

– Подождем немного, – словно что-то предчувствуя, удержал его за руку Гордеев. – Подождем…

Лунёв вернулся быстро. Он глянул на оранжерею, метнулся к столу, вытащил из ящика легкий предмет и с ловкостью тигра набросился на коробку. В его руке был канцелярский раздвижной нож. Он срезал несколько лент, вновь вопросительно посмотрел на оранжерею и только потом с громким криком: «Але-ап!» – потянул на себя картонную крышку. Отбросив ее в сторону, он с восторгом уставился на содержимое коробки, скрытое от глаз двух затаившихся в зимней оранжерее гостей.

Лунёв тотчас отступил. Из коробки на него выпала кукла – «стюардесса Вика», точно соскучилась по нему и теперь сама бросилась в его объятия. И он, конечно, поймал ее в охапку, точно собирался танцевать с ней медленный танец. Лунёв отступил со стюардессой, потому что из той же коробки к нему шагнула еще одна кукла – в черном комбинезоне, узких темных очках, с рыжими волосами и небольшим черным намордником.

– Живая! – возопил Лунёв. – Она живая!

Он еще пуще вцепился в пластмассовую стюардессу. А вторая кукла, та, что и впрямь была живой, подняла руку с баллончиком и вытянула ее в направлении хозяина дома. Тонкая струя газа ударила ему в лицо и тотчас растаяла. Лунёв схватился за горло, все еще держа свою «стюардессу», отступил, покачнулся, упал на колени и только потом, страшно захрипев, повалился лицом на ковер, укрыв собой куклу.

– Господи! – чересчур громко прошептал Алексей.

Рыжая женщина в черном комбинезоне, с респиратором на лице, напряглась и завертела головой. Взгляд ее остановился на темной оранжерее. Словно превратившись в пружину, она сделала шаг в сторону зимнего сада…

Схватив Алексея за плечи, Гордеев, отступая, потащил напарника в темноту садика. Последний его шаг едва не пришелся на твердый предмет, и Петр, крепко сжимавший друга за плечи, замер. А огненно-рыжая бестия уже подошла к стеклянным дверям и замерла у порога. Она читалась стройным черным силуэтом, затянутым в кожу, с пылающей шевелюрой! Узкие темные очки и намордник делали ее еще страшнее. Сердце Гордеева стучало так бешено, что готово было выпрыгнуть. Лицо в респираторе потянулось к стеклу…

И тут Петр, сам не понимая почему, как, зачем, очень серьезно и зло сказал: «Мяу!» Даже не «мяу», а тяжелое «Ррмяяуу»! Он бросил боевой клич кота, готового прыгнуть на свою жертву и в зависимости от ее размеров и характера – расцарапать, загрызть до смерти или просто одним махом проглотить.

Рыжая повернулась и пошла назад. Она переступила через опрокинутого навзничь Лунева, его чудесную «стюардессу» и через несколько секунд вышла из дома.

– Как вы решились мяукнуть? – очень тихо спросил Алексей.

– Понятия не имею, – проговорил Гордеев. – Озарение, Леша… Если бы кот расцарапал ее и она попалась, то это была бы неопровержимая улика ее пребывания здесь. Поэтому она и решила отступить.

– Это была Ева? В смысле, Даша?

– Да черт его знает. Пора выбираться отсюда.

– А действие баллончика?

– Думаю, этот раствор распадается мгновенно, чтобы не было следов. Но можем и подождать.

– Лучше подождать, – уверенно сказал Алексей.

Они нашли узенькую скамейку в оранжерее и скромно уселись. Петр достал из сумки нетбук и полез в интернет.

– Нам во Внуково надо – оттуда до Лощинска самолет есть через восемь часов. Как раз под утро.

– На один рейс с Евой? Дашей. Ловко придумали.

– Я назвал второй рейс – первый через три часа. Скорее всего, она полетит на нем. Что ж, рискнем.

– Зачем она убила его? – спросил Погодин. – Если убила?

– Убила, убила, – кивнул Гордеев. – Можешь не сомневаться.

– Но кто он, этот любитель кукол, чтобы его убивать? Что он ей сделал?

– Да кто ж его знает! Бедный астматик. Но ведь она знала, что он астматик, а? – Гордеев взглянул на товарища, и в темноте его глаза блеснули. – Она – Ева, Даша – тут ни при чем. Думаю, это какая-то месть Колобка. – Он огляделся. – Вот что нам надо. – Он взял с подоконника бутылку с водой, вытащил из кармана носовой платок и плеснул на него. – У тебя платок есть?

– Ага, – сразу сообразил Алексей.

– Тогда идем. Но спасать беднягу дыханием рот в рот я точно не буду.

Они закрыли мокрыми платками рты и носы и осторожно приоткрыли балконную дверь. Еще осторожнее перешагнули порог, а шагов через десять переступили через круглое тело Лунёва и его длинноногую «стюардессу». Впрочем, она, придавленная хозяином, по-прежнему приветливо улыбалась. Кукла Вика счастливо глядела в потолок и была готова хоть сейчас лететь на Луну.

– Уверен, – сказал через платок Гордеев, – врачи констатируют естественную смерть от удушья. Иначе и быть не может. Прощайте, большой мальчик! – кивнул он покойнику. – Ваши гетеры ждут вас на небесах. Или где-нибудь еще.

Петр Петрович и Алексей вышли на крыльцо. Было тихо. Вечерние звезды рассыпались по небу. Луна разливала ледяное сияние по деревьям и крышам в округе. В отдалении изредка гудели машины. Приближалась ночь.

– А теперь прочь отсюда, – уверенно сказал Гордеев. – И как можно скорее. В аэропорт! Там решим, куда дальше. Но вызывать такси не будем – пойдем пешком до трассы.

Они выбрались на трассу, поймали машину, долетели до Внуково. В аэропорт входили озираясь.

– Ну вот, хватит времени, чтобы успокоиться и все взвесить, – с усмешкой взглянув на молодого человека, сказал Гордеев. – Скоро полетим еще на одном славном самолете. – Он подмигнул ему. – Закажем еще коньячку, а? Надо как-то скоротать несколько часов. Сейчас мне просто необходимо это лекарство. – Он тяжело вздохнул. – Как живая вода.

Часть третья. Лесные отравители

Когда через час самолет поднял их с аэродрома Внуково и великий город засверкал огнями внизу, Петр сказал:

– Мы теперь с тобой настоящие напарники-детективы: «Гордеев, Погодин и компани». Нравится?

Алексей вздохнул:

– Звучит неплохо.

Но по его лицу было видно – парень загрустил. Накатили воспоминания, да и день сегодняшний радовал мало. Ева с баллончиком, распыляющая смертоносный газ в лицо несчастному Лунёву, у обоих не выходила из памяти. Жена одного, сестра другого – хладнокровная убийца, чужой, незнакомый им человек! Опасный, враждебный. Но почему тогда они преследуют ее, зачем она им нужна?

Еще через два часа их самолет делал круг перед посадкой. Уже рассвело – солнце вышло из-за Камня. В оконце иллюминатора они разглядели Уральский хребет, синий и волнующий, а вскоре вышли на аэродроме города Лощинска. Короткий сон во время полета излечил обоих. Впереди – приключения! Они взяли багаж, где помимо прочего были камера, фотоаппарат и диктофон, и направились к киоску – за путеводителем.

– Пообедать бы, – предложил Алексей.

– Хорошая мысль, – кивнул Гордеев. – Но вначале – пресса.

– Зачем? – удивился тот.

– Как это зачем? – в свою очередь изумился Петр. – Информация! Ева говорила о «великосветском званом вечере», помнишь? – Они уже подошли к киоску. – Девушка, – обратился Гордеев к продавщице, – будьте любезны, нам все газеты города Лощинска за ближайшие двое суток. – Он оживленно кивнул. – Ничего не пропустите! Когда приезжаешь в новый город, от которого тебе что-то нужно, всегда покупай местные газеты, – наблюдая, с каким энтузиазмом продавец набирает для него прессу, посоветовал он. – Спасибо, девушка, спасибо. Вот теперь можно брать штурмом город, все его гостиницы и кафе, – отдав кипу газет недоумевающему Алексею, сказал он. – На остановку.

Маршрутный автобус был подан незамедлительно. По дороге, покрепче вцепившись в буклет, потому что то и дело потряхивало, Петр изучал список гостиниц. Улицы промышленного городка были невзрачными, но центр вселял надежду – триста лет в окрестностях Лощинска разрабатывали серебряные рудники, поэтому там стояло много приземистых старинных купеческих зданий. Да и новострой оказался покраше серых окраин.

Через полчаса они с Алексеем ступили в холл гостиницы «Урал». Из номера люкс, от которого у них были ключи, вышла молоденькая горничная.

– У вас все такие хорошенькие в Лощинске? – спросил Гордеев.

Девушка кокетливо улыбнулась:

– Нет, только я одна.

– А как зовут нашу фею?

– Нина.

Раскланявшись с хорошенькой Ниной, путешественники бросили вещи в номере и, прихватив ворох газет, направились в кафе на первом этаже. Заказав солянку, отбивные, селедочку и крохотный графинчик водки, Гордеев разложил на столе купленную в аэропорту прессу.

– Итак, чем живет уральский городок Лощинск? – разворачивая первую газету, спросил Гордеев. – Бьюсь об заклад, как и вся страна: опусами оптимистов-пропагандистов, светскими скандалами и полицейскими сводками. Да, и кому принадлежат бабки. – Он кивнул. – Точно – угадал! Вот, слушай, на первой же полосе. «Страсти накаляются. Неравный бой между мэром города Иваном Ивановичем Зубовым и директором завода «Сияние Урала» по выработке серебра Игнатием Савельевичем Карповым продолжается…» Опля…

– Что такое?

– Игнатий Савельевич Карпов. Помнишь, чей он сводный брат? Кто нам якобы заказал подарить своему родственнику куклу?

– Брат Лунёва?!

– Точно! Вот какое дело у Евы в Лощинске. Читаю дальше. «Уже неоднократно, используя политический статус, мэр Лощинска г-н Зубов пытался взять под контроль государственное предприятие, на деле же – присвоить себе промышленную выработку серебра…» Так-так. – Гордеев дочитал статью до конца и взглянул на передовицу. – Это у нас что? «Уральский советник». – Он взглянул на Алексея, уплетавшего селедку. – Но, попадая в чужой город, – продолжил он начатую еще в аэропорту мысль, – покупай газеты разные, чтобы узнать две точки зрения, а то и три. Что у нас пишет, – он ухватил следующую газету, – «Звезда Лощинска»? О, это газетка городской администрации. Ее без рюмки не осилишь.

Гордеев наполнил рюмку, сказав: «Наше здоровье», легко опрокинул ее и, насадив на вилку ломтик селедки с прозрачным кружочком лука, отправил закуску в рот.

– Чудно! Итак, «Звезда Лощинска». – Петр вновь зашуршал газетой. – И тоже – передовица. «Наглый беспредел». Опять про борьбу. Вот. «По неопровержимым данным, часть доходов от выработки серебра уходит в дочерние коммерческие предприятия, которые принадлежат родственникам директора завода Карпова Игнатия Савельевича. В том числе в компанию «Новый восток», генеральным директором которой является супруга г-на Карпова – Юлия Николаевна Карпова…» – Гордеев внимательно прочитал и эту статью. – Видишь, Леша, как интересно: есть разные мнения. По одному из них – мэр хочет справедливого развития производства, по другому – поставить своего человека и прибрать к рукам серебряный заводишко. Как пить дать – оба воры и друг друга стоят, – заключил он. – Серебро – не золото, но тоже металл драгоценный, и главное – полезный. Но должна быть и третья точка зрения. И принадлежит она не городской администрации и коммерческому изданию, а губернаторской газете. – Гордеев пересмотрел половину пачки и наконец воскликнул: – Вот она! «Урал сегодня». Уже область. И опять передовица: «Противостояние мэра города Лощинска И.И. Зубова и директора завода «Сияние Урала» И.С. Карпова уже всем набило оскомину. Губернатор предлагает закопать топор войны в землю и перековать мечи на орала…» – Гордеев осекся и стал хмуриться.

– Вы бы поели – остынет, – кивнул Алексей на тарелку с первым, стоявшую перед его старшим товарищем.

Только тут Петр Гордеев заметил, что солянка уже подана. В густом бульоне, на поверхности которого липли друг к другу колечки жира, плавало две оливки и долька лимона.

– Пусть, – сказал он, наполнил рюмку, выпил залпом и закусил той же селедкой. – Пусть стынет, Леша. Я не дочитал тебе до конца. – Он обратился к тексту: – «…Перековать мечи на орала, пока этот спор не зашел слишком далеко».

Гордеев требовательно взглянул на компаньона.

– И что? – с ложкой у рта спросил Алексей.

– «Пока спор не зашел слишком далеко», – повторил Петр. – Спор, Леша, спор.

– А-а! – опустив ложку в тарелку, воскликнул молодой человек. – Спор! – Он горячо закивал. – Спор… Наша Ева торопится на бал!

– Один из них и есть тот самый высокопоставленный клиент?

– Несомненно, – жадно читая дальше, ответил Гордеев. – Несомненно! Либо один брат убрал другого, чтобы ему больше досталось, либо ей заказали обоих.

– Как-то страшновато выходит, Петр Петрович, вы не считаете?

Немного веселый от спиртного, но еще более возбужденный и злой, Гордеев взглянул в глаза спутнику.

– Страшно, Алеша, это когда города бомбят, а это, – он тряхнул газетой, – забавно!

– Но что за званый вечер? – потянулся к нему Алексей. – Как мы узнаем о нем?

– Из той же газеты «Урал сегодня», – мрачно усмехнулся Петр. – Вот он, званый вечер, – уже совсем весело добавил он. – Ежегодный бал у губернатора! Именно – бал! Уже теплее, теплее. Тут он назван «примирительным балом». Понятно: господа Зубов и Карпов всем осточертели с их войной, и губернатор решил помирить две враждующие стороны. А когда состоится этот бал? Сегодня?! Надо же. Место действия – Дворец культуры «Олимп». Время: шесть часов вечера. – Гордеев поймал взгляд Алексея. – Вот куда торопился наш Колобок и его подруга. Вот почему они не прикончили нас в Предтеченске, в том подвале. Времени не хватило. У них – заказ на заказе. – Он покачал головой. – Вот почему ее хваленый «дядя» то и дело разъезжал по России. Он разрешал споры!

– Но как он собирается решить этот? – поинтересовался Алексей.

– С помощью трав, как же еще, – все так же мрачно и весело одновременно усмехнулся Гордеев.

– Она и этому клиенту из баллончика в лицо прыснет?

– Посмотрим, посмотрим. Главное – это результат. Сегодняшнее примирение закончится поцелуем Иуды. Голову даю на отсечение! Человек с кинжалом под плащом уже прибыл. Он и его ассистентка, – нервно рассмеялся Гордеев. – У меня появился аппетит!

– А у меня пропал, – откликнулся Алексей.

– Это потому, что ты уже все съел, – резонно заметил тот, берясь за ложку. – М-м, вот это солянка! На периферии работают мастера.

– Вы думаете попасть на этот бал?

– Непременно! – откликнулся Гордеев.

Алексей покачал головой:

– Но как мы там окажемся?

– Хитростью, как же еще, – пожал плечами его старший товарищ. Солянку он проглотил быстро и, вооружившись ножом и вилкой, взялся за отбивную. – И мясо что надо! Я еще не знаю как, но попасть на этот бал нужно обязательно. Только незаметно, Леша, – он поднял глаза на молодого человека, – а не то мы сами станем объектами решения спора!

В половине шестого они заняли наблюдательный пост в небольшом парке, разбитом перед ДК «Олимп», – огромным стеклянным зданием, отражавшим черными зеркальными боками заходящее апрельское солнце. Гости еще не съезжались, но многочисленная пресса уже начинала собираться. Настраивали аппаратуру телевизионщики, не желая проморгать вход местного политика или крупного бизнесмена.

Гордеев и Погодин настроили и свою нехитрую аппаратуру.

– Ох, как хочу на него посмотреть! – прошипел Алексей.

– На Колобка?

– На кого ж еще! – зло откликнулся молодой друг.

– Потерпи еще немного, – посоветовал Гордеев. – Только сдерживай себя. Я уже научился, – усмехнулся он.

А потом начали съезжаться и гости. Сразу, точно сговорившись, потянулась вереница машин. Стали выбираться из салонов пузатые дядьки с кирпичными лицами в дорогих костюмах под ручку с длинноногими и вальяжными дамами. Из черного «Мерседеса» в окружении охраны вывалился сухопарый дядька – губернатор, его Гордеев сразу узнал по фотографии в газете. Он усмехнулся: третейский судья! Оказалась среди приехавших и статная русоволосая девушка, рядом с которой Гордеев не сразу разглядел полного коротышку…

– Она, она! – едва не подпрыгнул Алексей. – Петр Петрович, это она!

– Да вижу, вижу! – тихо откликнулся Гордеев.

– А вон и Колобок! Рядышком! Точно, он же, он?!

– Да он, он, – в ответ прошипел Петр Петрович. – Чего разорался? Сейчас полиция заинтересуется, будешь знать.

– Ваши документы, – металлическим голосом проговорили за их спиной. – И, прошу вас, тихо, без волнений.

Гордеев и Алексей оглянулись одновременно. Позади них стоял коренастый мужчина средних лет в костюме и плаще. Лицо его было суровым и непримечательным одновременно. За ним вросли в плиты парка еще двое таких же. Втроем они цепко смотрели на Гордеева и Погодина, точно ожидали, что парочка в любую минуту обратится в предателей-инопланетян.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Гордеев.

Двое подошли ближе. Тот, кто задал вопрос, достал из плаща корочки и, ловко открыв их пальцами одной руки, показал Гордееву. Петр только и успел рассмотреть пару строк: «Майор ФСБ Скоропятов Вениамин Степанович».

– Собственно в этом, – ответил явившийся чертом из табакерки майор Скоропятов.

– А-а, – примирительно улыбнулся Гордеев. – Тогда все понятно. «Не стоило так прыгать и тыкать пальцем в приехавшего губернатора», – думал он, решая, как им повести себя в сложившейся ситуации. – Наши документы, товарищ майор, остались в гостинице «Урал», – бодро сообщил он. – Как и удостоверения журналистов.

Скоропятов недовольно поморщился: во-первых, журналистов никто не любил – от них можно было ждать любой неприятности; во-вторых, профессия отчасти оправдывала их поведение. Но лишь отчасти…

– Петр Гордеев и Алексей Погодин – номер тридцать шесть, люкс, – смело добавил он. И пока Скоропятов кивнул одному из подручных, явно дав указание проверить информацию, продолжал: – Мы представляем центральный канал «Шторм-плюс», отдел «Происшествия, преступления, скандалы». Поэтому и удостоверения с собой не взяли, с ними нас бы точно туда не пустили. А так еще есть шанс!

Алексей во все глаза смотрел на компаньона, а того несло, и еще как! В том числе и водочка помогла. Поговорив с гостиницей, младший сотрудник органов подошел к начальнику и на его вопросительный взгляд утвердительно кивнул.

– Если поможете нам пройти на бал, мы сообщим вам прелюбопытнейшую информацию, – нагло заявил Гордеев. – За которую вы бы еще и денег нам дали.

Скоропятов опешил от такой напористости, но все же спросил:

– И что за информация?

– Секретная. И очень интригующая – полностью по вашей части, товарищ майор. Так проведете?

– Сначала дайте нам эту информацию, – жестко ответил он.

– Ну-у, – закапризничал Гордеев. – Это не разговор. Мы вам все расскажем, а вы нас тут оставите.

Майор, кажется, раздумывал, что делать: препроводить наглецов куда следует или вступить с ними в сделку. Московские журналисты просто так не потащились бы на край света. Стоило подумать. А препроводить всегда можно!

– Хорошо, – кивнул майор, – говорите.

Кивнул в ответ и Гордеев.

– Мы вам верим. – И, таинственно понизив голос, продолжал. – Недавно нам позвонили в редакцию и сообщили, что на балу у вашего губернатора, решившего помирить двух врагов – Зубова и Карпова, будет совершено преступление.

– Кто позвонил? – спросил Скоропятов.

– Если бы мы знали! – усмехнулся Гордеев. – Мы собрали чемоданы – и в дорогу. Тем паче что об их грызне – Зубова и Карпова – давно ползут слухи. Поэтому мы здесь, ждем сенсации. Я – автор материалов, – кивнул он, – а этот – мой фотограф. Мы вам открыли секрет, теперь дело за вами.

Скоропятов долго смотрел на журналиста-наглеца из скандальный хроники, а затем ответил:

– Я слово сдержу, только аппаратуру сдайте моим людям. Лейтенант Бережной, примите у товарищей фотоаппарат, камеру и диктофон. Он у них точно есть.

– Но это же нечестно, – попытался воспротивиться Гордеев. – Вы же обещали?

– Я обещал провести вас на бал, но не говорил, что вы возьмете с собой всю эту технику.

– Но там ведь куча журналистов – если что-нибудь случится, они и так все заснимут, – резонно предположил Гордеев.

– А мы все изымем, – ответил Скоропятов. – Со своими баснописцами я быстро разберусь. Вы же – другое дело. Мне не нужны лишние скандалы на федеральном уровне, снятые скрытой камерой. – Он усмехнулся. – Ясно? Сдавайте записывающую аппаратуру или отправляйтесь в гостиницу «Урал», в номер люкс, – позлорадствовал майор и добавил: – А лучше сразу на вокзал.

Лейтенант Бережной молчком изъял у «скандальных журналистов» камеру, фотоаппарат и диктофон, и уже протянул руку к биноклю, висевшему на груди Алексея Погодина…

– Это еще зачем? – отступил назад молодой человек.

– Таков приказ, – ответил лейтенант.

– Приказ был изъять записывающую аппаратуру, – обернувшись, уточнил Гордеев, – а это оптическая.

– Оставьте, – миролюбиво кивнул майор Скоропятов своему младшему сотруднику и посмотрел на другого. – Проверьте, нет ли у них оружия.

После унизительной процедуры Петр и Алексей двинулись следом за работниками органов в сторону «Олимпа». У майора был свой путь на бал: они вошли через черный вход. Скоропятов ткнул в лицо администратора и пары громил корочками и повел четверку тайными тропами Дворца культуры. Они поднялись по лестнице, прошагали несколько коридоров и оказались в пустом темном баре. Сегодня тут не было посетителей. Внизу как на ладони открывалась зала со столами, заваленными яствами. Здесь уже собирались важные чиновники и не менее важные бизнесмены.

– Займите ваши позиции, – приказал своим коллегам майор Скоропятов.

Гордеев и Погодин переглянулись: вот оно что! Эта тройка изначально должна была оказаться тут. Несомненно, Дворец культуры оцепили. Губернатор боялся, что двое врагов – мэр и директор завода – найдут-таки способ достать друг друга.

– Вы нам их покажите – Зубова и Карпова, – попросил Гордеев, когда они втроем уселись за столик и стали пристально смотреть вниз. – Мы в лицо только губернатора знаем.

– Вон тот здоровяк в черном костюме, с бокалом в руке, – мэр, – пояснил Скоропятов. – Он справа от губернатора. С ними еще четверо. А тот лысый крепыш в серебристом костюме, что идет к губернатору, и есть Карпов.

– А кто из них больше вор? – неожиданно спросил Гордеев.

– О ком вы? – мрачно спросил Скоропятов.

– Об Зубове и Карпове, – удивленный непонятливостью офицера, ответил «журналист».

– Еще одна такая реплика – и я вас выпровожу, – быстро посмотрев ему в глаза, проговорил майор. – Лучше следите за ними, иначе зачем вы тут? И мне не мешайте.

Карпов поздоровался с губернатором, его собеседниками и только потом – с мэром, лицо которого сейчас было злым и непримиримым.

– Да-а, – протянув Гордеев, – такое рукопожатие – смертельный укус змеи. Что-то нынче будет! Ох, будет!

– Не накаркайте, – все так же мрачно отозвался майор. – Не верю я вашим байкам – надули вас. Посмеялись.

– То-то вы здесь с группой захвата, – язвительно отозвался Гордеев. – Молчу, молчу.

Наконец пресса расставила камеры, и губернатор в окружении свиты взял слово. Гордеев расслышал несколько фраз: «Лощинск – город большой, и здесь каждому хватит места для плодотворной работы!» За губернатором выступил мэр: кажется, он делал все, чтобы не съязвить, не плюнуть в директора завода «Сияние Урала». Так же сдерживал себя и Карпов, которому дали слово. В конце торжественной части губернатор прихватил обоих врагов, оказавшихся по сценарию рядом с ним, за плечи и тесно прижал к себе, тепло потряс и отпустил.

Начался фуршет. Петр Гордеев, глаз не сводивший с двух людей, стоило им появиться в его поле зрения, потянулся в тонированному стеклу бара. Колобок пил шампанское, расхаживал вдоль столиков, а Ева, стоило Карпову на минуту остаться лишь с двумя охранниками, подошла грациозной походкой к заводчику и протянула руку для поцелуя…

– Ева, – пробормотал Гордеев, а в голове пронеслось: «Отвлекает! Отвлекает!»

И как эхо ожил Алексей Погодин:

– Даша…

– О ком вы? – мельком взглянув на них, спросил майор Скоропятов. – Вы же тут впервые? О той красивой женщине, что подошла к Карпову? Но почему я ее не знаю? – подозрительно пробормотал майор. – Кто она?

Гордеев и Погодин переглянулись.

– Наша коллега, – усмехнулся Петр. – Конкурент с другого канала. Пробилась ведь!

– А почему у нее два имени? – все так же подозрительно спросил Скоропятов.

– Одно имя – Даша – настоящее, – как ни в чем не бывало ответил Гордеев. – Другое – Ева – псевдоним.

– Сколько же вас тут, репортеров? – спросил майор.

– Как тараканов в дешевой забегаловке, – улыбнулся он.

– Очень верное замечание, – кивнул Скоропятов. – А главное – самокритичное.

Гордеев пожал плечами: мол, что есть, то есть. Мы такие!

– Закажем по коктейлю? – спросил он у Алексея, но ответа не дождался.

Погодин смотрел во все глаза через темное стекло. Гордеев разрывался между тем, чтобы уследить за Евой и одновременно за Колобком, который сейчас накручивал круги неподалеку от своей спутницы и директора завода. Но те обменивались комплиментами не больше минуты. Под пристальным взглядом Карпова, заинтересовавшегося красавицей-незнакомкой, Ева уже отходила от директора и хранила улыбку на губах, пока не взяла бокал и не сделала глоток шампанского. «А мне говорила, что не пьет!» – едва не выпалил Петр. Но главное, что он сейчас пытался понять – наверняка как и Алексей, – что же такого сделал Колобок, пока она занимала разговором заводчика?

Да и успел ли он что-либо сделать?

Фуршет длился уже более получаса. Гордеев стал часто моргать, Алексей тоже устал таращиться в зал. Лицо майора Скоропятова обмякло, он вытянул ноги и стал вальяжнее, точно выпил водки.

Торжество проходило безобидно…

А затем случилось вот что: Игнатий Савельевич Карпов, до того болтавший в компании губернатора, схватился за сердце, шагнул назад, схватился крепче, точно пытался остановить внутри себя ураган, и вдруг точно подкошенный повалился на спину.

В зале началась паника. Майор Скоропятов подскочил с места, подпрыгнули и два его младших офицера. Внизу все заметались, губернатора обступили телохранители, как сумасшедшие защелкали фотоаппараты, стали звать врача. Таковых оказалось аж трое! И они уже бодались головами, склонившись над потерявшим сознание Карповым, лысина которого неприлично блестела между черных суетливых ботинок охранников, щупали его пульс, прикладывали ухо к груди пострадавшего. Но уже через несколько минут по зале пронеслось: «Умер! Сердечный приступ!».

– Черт, а вы оказались правы, – пробормотал майор Скоропятов. – Одного из них не стало. Но как же так?! Как же так…

Гордеев пожал плечами.

– Да кто ж его знает. – Он был убедителен. – Я сам до конца в это не верил…

– Вот что, господа журналисты, уезжайте к себе домой, в Москву, мы тут без вас разберемся. И больше ни слова, – категорично сказал он. – Аппаратуру лейтенант Бережной отдаст вам на улице – там, где мы познакомились. Всего наилучшего. – Майор протянул новым знакомцам руку, удивив очень крепким и сухим рукопожатием. – Счастливого пути!

Через десять минут они уже получали фотоаппарат, камеру и диктофон в парке, на том самом месте, где у них потребовали документы. Смеркалось.

– Он был отравлен – это несомненно, но как?! Как?! – почти выкрикнул Гордеев, когда лейтенант Бережной направился обратно к Дворцу культуры «Олимп», вспыхнувшему неоновым огнем.

– Я и сам не понимаю, – пожал плечами Алексей.

– Но ведь это они сделали – сомнений нет. – Он сжал кулаки. – Они, эти двое…

– Пока не поздно, надо обо всем рассказать майору, – посоветовал Погодин. – Нам одним с Колобком и Дашей не справиться.

– Ну да, расскажи ему! – усмехнулся Гордеев. – А откуда ты знаешь, кому из начальников майор доложит о случившемся? И на кого работает начальник этого майора, кроме губернатора? Какой-нибудь полковник Сыропятин или генерал Крутобоков? Может быть, он друг этого самого мэра? Пригласят тебя, Леша, расспросят о том о сем, а потом, лет этак через пятьдесят, найдут твой скелет, наши скелеты, – поправился он, – в какой-нибудь здешней серебряной шахте. Нет уж, у нас есть выбор: или бежать отсюда куда подальше, домой, например, либо самим проследить за Колобком и Евой.

– Дашей, – поправил его Алексей. – Или все-таки Евой? Даша такой не была…

– Теперь это уже неважно, – отмахнулся Гордеев.

Из Дворца культуры уже выходили: вначале губернатор, за ним – крутые дяди города Лощинска. Погодин приставил к глазам бинокль и тотчас схватил его за руку.

– Петр Петрович, а вот и они! Даша с Колобком. Машину идут ловить – точно! Сюда идут! – Он поймал взгляд Гордеева. – В тень идемте! Скорее…

Они спрятались за деревьями и вскоре увидели, как мимо них по аллее, в полном молчании, прошли двое. Красавица и чудовище. Молодая красавица и стареющее, маленькое, круглое чудовище. И оба – таинственные и опасные.

Колобок держал Дашу под руку…

– Может, бросимся на них, а?! – шепотом спросил Алексей. – Скрутим и прижмем к стенке?!

– Ты забыл тех бандюков, которых в Предтеченске положили? – ответил Гордеев. – Дружинник, тоже мне! Забудь…

Вечерняя весенняя прохлада обнимала парк. Гордеев и Погодин жались к деревьям.

– Мне все это надоело! – услышали они голос женщины, уходившей со спутником по темной аллее. – Я устала, устала…

– Потерпи, золотко! – обернулся к ней Колобок. – Потерпи! Завтра мы навестим бабаню Нюру и уедем отсюда! Далеко! Куда захочешь!

– Устала, – совсем обреченно ответила она.

– У них размолвка? – пробормотал Гордеев.

Алексей пожал плечами:

– Видимо. Так что делать-то будем, Петр Петрович? Уходят!

– Следить будем, что же еще, – отозвался Гордеев. – Иначе зачем мы здесь? Думаешь, я не хочу все узнать? Еще как хочу.

– Идемте, – решительно кивнул Алексей.

Они вынырнули из-за деревьев и двумя тенями, вдоль голого кустарника, последовали за уходившей парочкой. А те уже были у противоположных ворот парка. И когда Ева и Колобок поймали машину, Гордеев и Алексей, метрах в пятидесяти от них, тоже остановили левака.

– За той машиной, белый «Ниссан», – кивнул Гордеев. – Плачу двойную цену – только не отставать.

Водитель улыбнулся:

– А та девчонка ничего – я ее тоже приметил.

Город Лощинск уже вовсю светился вечерними огнями. Минут через пять Алексей заметил:

– Места знакомые.

– К великому сожалению, – многозначительно отозвался Гордеев. – И мне это не нравится…

Еще через пару минут «Ниссан», пойманный Колобком и Евой, остановился перед самым парадным гостиницы «Урал». Трое преследователей затормозили у тротуара неподалеку.

– Да мы соседи, – мрачно заметил Гордеев. – Что ж, пока нам везло – не пересеклись.

И тут выходившая из машины Ева оглянулась. Она уставилась прямо на их машину – и Гордеев с Алексеем затрепетали. Каждое мгновение било колоколом. Но очень живой и подвижный Колобок взял спутницу за руку и нежно увлек к парадному входу.

– Фу, – выдохнул Гордеев, расплатился с ухмылявшимся водителем и, когда парочка скрылась в светлых дверях гостиницы, вышли из машины.

Преследователи шли осторожно, будто подкрадывались.

– Каков шанс не столкнуться с ними нос к носу? – спросил Петр.

Алексей пожал плечами.

– Пятьдесят на пятьдесят, – заключил Гордеев. – Твоя идея напасть на них все еще в силе?

– Нет, – быстро ответил Погодин.

– То-то же. Ладно, была не была!

Они открыли двери не сразу – десять раз огляделись, затем рассмотрели каждый уголок холла. По повадкам они походили на беглых каторжников, и консьерж или кто-то другой не вызвал полицию только потому, что до двух подозрительных типов никому не оказалось дела.

На третьем этаже, куда они пробирались на цыпочках, улавливая все шорохи и шарахаясь от каждого проходившего мимо постояльца, двое преследователей столкнулись с молоденькой горничной Ниной, еще утром готовившей их номер.

– Простите, Ниночка, – проговорил Гордеев. – Вы, конечно, вряд ли видели всех, кто приехал вчера или сегодня…

– Почему же, – девушка пожала плечами. – Многих знаю.

– Этих, если увидели один раз, забыть трудно. Красивая молодая женщина, рыжая, с короткой стрижкой, и круглый коротышка. Видели?

– Вы из тридцать шестого? – спросила Нина.

– Да, – кивнул Гордеев.

– Они в тридцать пятом, вернулись минут десять назад.

Улыбнувшись им, Нина, легко покачивая бедрами, двинулась по коридору. Проводив ее взглядом, Гордеев и Алексей Погодин, недолго думая, метнулись к своим дверям. Пока один следил за соседним номером, другой судорожно проворачивал ключ в замочной скважине. Они почти ввалились к себе и тотчас захлопнули дверь.

– Господи, – только и пробормотал Гордеев. – Меня даже в пот бросило.

– И меня, – согласился Алексей.

Ворвавшись в гостиную, они, не сговариваясь, бросились к стене и прижались к ней ушами: Гордеев – правым, Алексей – левым. Они смотрели друг на друга и хлопали глазами. Тишина быстро завладела комнатой, и очень скоро глухо зазвучали голоса соседей – мужской и женский.

– Так мы ничего не услышим, – прошептал Гордеев. – У нас пиво в холодильнике есть? Или кола?

– Кола, – сдавленно прошипел Алексей, плохо понимая, какое отношение имеют прохладительные напитки к голосам за стеной.

– Неси, – сказал Гордеев. – Две банки.

Алексей принес колу, Гордеев вскрыл банку, жадно выпил содержимое, отыскал в сумке перочинный нож, открыл его и срезал шляпку. Он протянул нож компаньону.

– Чего ты ждешь? Пей или выливай.

Алексей быстро повторил операцию с колой. Старший компаньон уже вслушивался через банку в разговор нежеланных и опасных соседей.

– Мало толку, – разочарованно поделился он. – Это тебе не кружка.

Очень скоро Алексей убедился в его правоте.

– А теперь куда-то делись, – сообщил он.

Петр метнулся к стене и, приладив банку между ухом и стеной, кивнул:

– Точно.

– Может, надоело болтать? – спросил Алексей. – Наговорились уже?

– Или уходят, – вместо ответа сказал Гордеев.

Быстрыми шагами он направился в коридор и приложил ухо к дверям. Алексей уже дышал ему в спину.

– Сейчас выйдут и постучат к нам – соль попросят, – усмехнулся Гордеев. – Только кто, Ева или Колобок?

– Не шутите так, – поежился Алексей.

– Неженка, – усмехнулся он, не отнимая уха от двери. – Нет, они в номере, но где?

– В ванной? – задумался младший компаньон.

– Гениально! – кивнул Гордеев. – Ванные комнаты должны быть у нас смежными! Только тихо, Леша, тихо! Как мышь!

Они ворвались в ванную и оживленно заметались по ней, решая, куда бы на этот раз приложить ухо, но вскоре одновременно замерли. Решетчатое вентиляционное окошко магнитом потянуло их к себе. Оба забрались на край ванны и вытянули шеи.

– Ну что ты, солнышко, – приглушенно, но явно услышали они гулкую мужскую речь. – Перестань. Слышишь?

– Ты мне говорил, что я стану для тебя ангелом, – услышали они хоть и приглушенный, но такой знакомый женский голос. – Но я стала только ангелом смерти.

Гордеев и Погодин быстро переглянулись.

– Я хочу побыть одна, – добавила женщина. – Уходи.

– Хорошо, – покорно согласился мужчина. – Как скажешь. А может, я к тебе? Бултых, а?

И вновь Алексей и Гордеев переглянулись.

– Нет, – твердо отрезала женщина. – Может быть, позже.

– Ухожу, – пробормотал мужчина, и по ту сторону стены выстрелил душ.

– Ангел смерти, – сползая и садясь на край ванной, тихонько проговорил Гордеев и с досадой покачал головой. – Эх, Ева, Ева…

– Даша, – усаживаясь рядом, поправил его Алексей.

– Какая теперь разница.

– Тоже верно.

Ожидание неведомого, тем паче таившегося совсем рядом, выматывало. Прошло часа три, было около полуночи, когда они услышали тяжелое рычание автомобиля и, почти одновременно, другой звук – открывающейся соседской двери. Свет в их номере был потушен, и потому наблюдать за происходящим у парадного входа оказалось легко. Там остановился огромный черный джип. Очень скоро на крыльце появился Колобок. Он торопливо направился к похожей на танк машине и забрался в салон.

– Может, его планы изменились? – из-за шторы наблюдая за улицей, с надеждой в голосе спросил Алексей. – Как думаете, Петр Петрович? Не поедут они ни к какой бабане Нюре?

– Думаю, нет, – стоя с другой стороны окна, кивнул Гордеев. – Смотри. – Колобок уже выкатывался из салона автомобиля, держа в руках серебристый кейс. – Голову даю на отсечение, что это гонорар за проделанную нынче на «примирительном балу» работу. И почти уверен, что сейчас в салоне находится кто-то из приближенных мэра Лощинска, если не он сам. Интересно, в какую сумму оценил наш Колобок инфаркт миокарда господина Карпова? И удушье господина Лунёва? Прибыльный бизнес!

Тем временем их маленький и кругленький таинственный враг уже заскочил внутрь. Джип грузно тронулся и уехал, а по коридору скоро разнеслись мелкие торопливые шажки. Они затихли у соседской двери, та открылась и тотчас захлопнулась.

Компаньоны дежурили в ванной поочередно – ни одно брошенное их соседями слово не должно было пропасть. Повезло Гордееву. Часа в два ночи он услышал голос Колобка, тут же подскочил на край ванны и потянулся к вентиляционному окошку.

– К тебе на днях, бабаня, клиент должен заглянуть – мой человечек. Пароль «полынь – трава горькая». Прими с чистым сердцем, баба Нюра. Это пока я не забыл. Можешь не сомневаться: человек надежный. Да. Жену и тещу одной водой угостить хочет, а зазнобу свою – другой. Точно, втюрился по уши! Бери с него по полной. Теперь о деле, – уже быстрее заговорил он. – Ева стала непослушной и потому пугает меня. Да, спит! Я уже вызвал такси на девять утра. Да, да. Завтра в десять, если ничего не случится, будем у вас. Сама поглядишь на нее, бабаня: как сердце тебе подскажет, так я и поступлю. Ждите!

– Эта бабаня – тоже травница, – сообщил сонному товарищу Гордеев. – И сообщница. Но кто для них Ева? Кто для них утопленница Даша? Господи, – он обхватил голову руками. – Невероятно…

Теперь Гордееву и Алексею оставалось только одно: выбраться из гостиницы часа за полтора до того, как из нее выйдут Колобок и Ева, еще через часок вызвать такси и, найдя удобную позицию для наблюдения рядом с гостиницей «Урал», терпеливо ждать…

Пять минут десятого утра они уже ехали за машиной, в которую только что нырнули Колобок и Ева. Ехали наудачу, не зная, что с ними будет через час или два. Кто такая эта бабаня Нюра, которой ночью звонил Колобок? Или она ему? Чем угрожает порыв черного сердца таинственной бабани их Еве и Даше, с которой у Колобка вдруг появились разногласия? Они все еще считали ее своей: один – женой, другой – родной и любимой сестрой, пропавшей так неожиданно и трагично. Именно это чувство и придавало двум мужчинам решимости идти дальше, не страшась за свою жизнь.

Так они въехали в пригород: как видно, бабаня жила в загородном особняке. Но чем дальше они отъезжали от города, чем ближе становился Уральский хребет и гуще обступали дорогу весенние леса – тонкую полоску шоссе, тем явственнее им казалось, что едут они к не простому человеку. И уже скоро бабаня представлялась им настоящим мифическим лесным существом – коварным и опасным.

Гордеев и Алексей заметно поотстали – не хотели себя обнаружить. Но скоро машина с Колобком и Евой въехала в деревню. Дальше следовать за ними по пятам было и впрямь опасно, да и шофер стал волноваться. Они остановились на краю деревеньки. Гордеев вооружился биноклем и вскоре увидел, как такси с их неприятелями покидает деревеньку, въезжая в гору с другой ее стороны. Скоро машина исчезла из виду – сосновый лесок захлестнул ее.

– Дальше не поеду, – сказал водитель. – Не нравится мне все это. С вас пять штук. Покедова.

Пришлось высаживаться. Когда машина повернула в обратный путь, двое компаньонов проводили ее недовольным взглядом и направились в деревенский продуктовый. К счастью, он оказался еще и распивочной. Петр и Алексей взяли по бутылке пива и встали за столик. Толстая продавщица в засаленном фартуке с выжженными перекисью волосами поглядывала на них внимательно, двое местных алкашей тоже присматривались к городским чужакам.

– И что будем делать? – спросил Алексей.

– Беседовать с людьми, – отозвался старший товарищ.

Опустошив бутылку наполовину, Гордеев направился к прилавку и облокотился на грязноватый край.

– Хороший у вас поселок, – улыбнулся он.

– Дыра что надо, – усмехнулась продавщица, протирая стаканы.

– И люди, наверное, интересные, – продолжал Гордеев.

– Еще бы! Вон один Митрич чего стоит, – кивнула она на одного из двух алкашей. – Очень интересная личность! Хоть весь день любуйся!

Гордеев оглянулся – алкаши уже прислушивались к их разговору.

– Зачем вы так? – мягко посетовал Гордеев. – Нормальный россиянин.

– Вот я и говорю: гордость страны. Засмотришься!

– А еще я слышал, – как ни в чем не бывало продолжал Гордеев, – у вас тут такая бабаня Нюра проживает, это так?

Продавщица перестала протирать стаканы и уставилась на посетителя холодным взглядом. Только тут Гордеев рассмотрел, какое у нее опухшее и неприветливое лицо.

– И что дальше? – спросила она.

– Дело у нас к ней есть, – еще ласковее улыбнулся Гордеев, – я слышал, травница она что надо. Так ведь?

Но от его ласковости еще неприветливее стала продавщица.

– А кто послал-то вас?

– Люди.

– Отчего же люди не сказали, где она живет? – задала резонный вопрос продавщица.

– Плохо объяснили, – пожал плечами Гордеев.

– Ну так вы у них расспросите получше, – усмехнулась та. – А потом и приезжайте.

Алкаш Митрич уже стоял рядом с мятым полтинником в руке, и Гордеев сразу определил, что он слушает их с особым вниманием, не пропуская ни слова.

– Значит, не поможете? – еще раз спросил Гордеев.

– Заказывать что-нибудь будете? – в ответ спросила продавщица. – А нет, так другим место уступите.

– Не буду, – ответил Петр.

Он шел к столику, когда его догнал Митрич. Алкаш посмотрел на чужака и подмигнул.

– Два пол-литра, и я тебе все расскажу, – заговорщицки пообещал он.

– Заметано, – кивнул Гордеев.

Митрич тряхнул только что купленной коробкой папирос и направился к выходу – Петр последовал за ним, чувствуя, как несговорчивая продавщица с копной мертвых белых волос буравит его спину взглядом. Алексей немедленно вышел за ними на улицу.

– Ну? – спросил Гордеев у Митрича.

Тот посмотрел на него, как бывалый вокзальный пес, что бродяжничает по перрону, на проезжающих мимо его городка пассажиров, покупающих жирные беляши и прочую нехитрую снедь. Только тут все было это обещано!

– Нюра за деревней живет, – сообщил он, пряча в карман три сотенных купюры. – У нас через всю Медведовку дорога идет и на лесочек с той стороны выходит. – Гордеев сразу вспомнил такси, которое они преследовали. – Так вот, дом Нюры в десяти кило́метрах, у опушки леса. Надо еще полкилометра влево, там развилка будет. Та дорога, что получше, направо уходит – она не ваша. А та что поколдыбистей – прямо на Нюрин дом выведет. Только с той дорожки надо еще повернуть, там напротив крутая гора будет, Медвежьей зовется. Метров триста пешочком, – дом Нюры за перевалом и прячется.

Гордееву все эти описания показались путаными, он хмурился, но запоминал.

– Как до Бабы-яги, – пошутил Алексей.

– Она почище Бабы-яги будет, Нюра наша, – усмехнулся Митрич. – Молодой еще, – кивнул он на Алексея, – вот и шутки шутит, а дела-то не знает.

– Так она и впрямь травница?

– А вы кого искали? – усмехнулся тот. – Молочный комбинат, что ли? Травница она, травница. Только обо мне – молчок. У нас каждый знает, где Нюра живет и чем, но мало кто расскажет. Дом-то ее люди стороной обходят.

– Боятся? – поинтересовался Гордеев.

– Еще как! – рассмеялся Митрич. – Сейчас в путь тронетесь – через пару часов у нее в гостях будете. Все в горку идти. Да, вот что еще: она незваных гостей-то не принимает. Так-то! – Он опять рассмеялся и хлопнул коричневой рукой по карману, где спрятал полученные за информацию деньги. – Счастливого пути, гости дорогие. Живыми возвращайтесь! – и, хохотнув напоследок, проследовал в магазин.

– Час от часу не легче, – пробормотал Гордеев. – Ладно, коли приехали, пошли десять кило́метров по дороге, – он коверкал слова, подражая Митричу, – полкилометра налево и еще триста метров туда же! – Он обернулся к молодому компаньону. – Как, Леша, повезет нам?

– Бог даст – выживем, – хмуро ответил Погодин.

Но случилось все не так, как они задумали. Часа два они и впрямь шли по дороге в гору, мимо лесных массивов; озираясь по сторонам, вышли к развилке, еще полкилометра протопали по плохой дороге влево, а вот потом…

Последние двести метров они так и не прошли. С «колдыбистой», как справедливо назвал ее Митрич, дороги они увидели крутую гору – Медвежью, – и Гордеев сразу приставил бинокль к глазам.

– Да что там? – нервно поинтересовался Алексей. – Петр Петрович?

– Сейчас увидишь, – отозвался Гордеев.

На горе стояли трое: высокая молодая женщина – несомненно, Ева, и двое приземистых человечков – Колобок и таинственная бабаня Нюра. Они смотрели на леса и горы, на небо, на синий прозрачный горизонт. Точно три былинных персонажа…

– Эту бабаню, Бабу-ягу, и Колобка несомненно связывают очень близкие отношения, – заключил по дороге обратно Гордеев. – И я даже не сомневаюсь какие. Профессиональные! Колдовская трава. Голову даю на отсечение: здесь он, чтобы поделиться с ней деньгами за недавнюю работу, которую мы видели и на примирительном балу, и в Москве. Нюра знает о жизни Колобка очень многое, и мы заставим ее рассказать хитростью или силой. Но только когда сам Колобок и его «ангел смерти» уедут подальше из Медведовки. Отсюда одна дорога – мы их отследим, а потом заглянем к бабане. Но она нам расскажет не только о Колобке, клянусь, но и о Еве… о Даше, – поглядев на молодого человека, глаза которого уже загорелись, добавил Гордеев.

– Так и сделаем, Петр Петрович! – Алексей Погодин был не на шутку взволнован. – План что надо. Ну, бабаня, берегись! – Он даже пальцем погрозил лесной перспективе.

Реализация их замысла шла как по маслу. Они на попутке вернулись в Лощинск, затаились в номере гостиницы «Урал» и в полдень следующего дня услышали, как соседний номер открывается. В коридоре говорили – и это были два голоса: Колобка и Евы! Еще через пару часов к гостинице подъехало такси, и скоро на крыльце появились Колобок и Ева с чемоданом и двумя сумками. Сомнений не оставалось – они уезжали в аэропорт или на вокзал. Одним словом, их черное дело было сделано, все итоги подведены, и они покидали Лощинск.

Теперь Гордееву и Погодину надо было поймать машину и отправиться в Медведовку.

Уже к обеду они проскочили деревню, издалека разглядев продуктовый магазин, где недавно получили секретную информацию от Митрича, пролетели десять километров, повернули налево и там вышли, чтобы обойти гору и выйти на дом бабани Нюры.

В четыре дня они увидели среди леса приземистый срубовый дом за высокой бревенчатой оградой. Он был старым, но по всему – прочным, сложенным на века. Вокруг стояли вековые сосны под стать ему.

– Все как в сказке… про колдунов, – мрачно заметил Гордеев.

– Да уж… – вяло откликнулся Алексей.

– И видать, тут не одно поколение травников обреталось, – заключил Петр, разглядывая жилище бабани. – Что ж, рассмотрим его поближе.

Они уже обходили дом, когда услышали за спиной:

– Доброго здоровьечка, молодые люди. Хорош домик, да только не продается.

Гордеев и Погодин завертели головами: за старой сосной, держась за ствол, стояла крепкая старуха в телогрейке и платке.

Прищурившись, она ехидно улыбнулась:

– Али вы по другому делу?

Гордеев не сомневался – это была та самая бабка, что вчера в компании Колобка и Евы глядела с Медвежьей горы на округу.

– Да мы так, водицы хотели испить, – выдал Гордеев первое, что пришло на ум. – Устали с дороги.

– Водицы испить завсегда можно, – вразвалку отходя от дерева проговорила старуха. – Дело святое.

Она приблизилась к путешественникам – и те поежились. Лицо у нее было древнее, точно старый камень, поросший мхом, и только глаза оставались живыми, пронзительными.

– Идемте, – сказала она, махнула им рукой и заковыляла вокруг дома.

– Боюсь я ее водичку пить! – зашипел Алексей.

– А я, думаешь, не боюсь?! – ответил таким же сдавленным шепотом старший компаньон. – Придется.

– О чем толкуете? – не оборачиваясь, спросила бабка. – Вы не бойтесь, водица у нас хорошая.

– Да мы о природе, – ответил Гордеев. – Красиво тут больно! И дом крепкий такой, надежный, – он прибавил голоса. – На века!

– Хороший дом, верно, – ответила бабка. – Его дух лесной строить помогал.

Гости непроизвольно поежились. Они подошли к воротам, хозяйка толкнула прочную калитку, и та важно пошла внутрь.

– Входите, добры молодцы, не стесняйтесь.

Двое компаньонов вошли следом за хозяйкой. Двор оказался просторным, выложенная камнем дорожка вела к самому крыльцу. Из дальней будки вынырнул здоровенный черный пес, зевнул, но бабка тряхнула пальцем, и он тотчас забрался обратно.

– Во-на, – кивнула налево бабка.

Там на срубовом колодце стояла ведерко, а рядом примостилась и кружка.

– Вот и водица, пейте, – сказала бабка. – Целебная. Лесная.

Гордеев, как старший, первым подошел к колодцу, зачерпнул кружкой воду. Отблески солнца заплескались в ней, тени деревьев поползли по дну. Но сама водица была прозрачной, чистой, так и лучилась! Гордеев переглянулся с Алексеем, пробормотал: «С Богом» – и залпом выпил всю кружку.

Он выдохнул с облегчением и улыбнулся компаньону:

– Хороша водица!

После подъема в гору она и впрямь показалась ему нектаром, и пока Алексей медлил, Гордеев зачерпнул еще одну кружку и вновь залпом опустошил ее. Погодин проглотил слюну – ему тоже хотелось пить; он принял из рук товарища кружку и тоже выпил двойную порцию.

– Спасибо, – сказал стоявшей в стороне и все так же улыбавшейся старухе Гордеев.

Поблагодарил ее и Алексей.

– На здоровьечко, – ответила она. – А вы заходите в дом – я вас и грибочками угощу. Они у нас особые!

Колкий мороз пробежал по спине Гордеева при слове «грибочки», но он решительно взглянул на Алексея и едва заметно кивнул, что означало: «Идем! Грибочки ждут!»

– Просто так, из баловства, эта старуха травить нас не станет, – прошипел старший компаньон.

– А если ради эксперимента? Может, ей надо новую травку опробовать? А подопытных в округе больше не осталось! Они сюда носа не кажут.

Они говорили страстным шепотом.

– Мы – городские, – ободрил его Петр Петрович, – нас хватятся, она ж не дура.

– Опять шепчетесь, – заметила ковыляющая впереди старуха.

– Природой вашей любуемся! – тотчас же откликнулся Гордеев. – Мы – городские, у нас такой красоты нету! Тут как в раю!

– А вы к нам перебирайтесь, – бросила через плечо травница, – тоже в раю жить будете. Как у Христа за пазухой! – колко и хрипло засмеялась она.

– Ой, хорошо бы! – глазом не моргнув, легко ответил Гордеев. – А, Леша?

– Подумаем, – выдавил молодой человек.

В избе было чисто и уютно – не так они себе представляли обиталище лесной знахарки. Тут тебе и выбеленная мелом печь, и буфеты, за стеклами которых громоздилась посуда, и расшитые полотенца. А что самое поразительное – огромный семейный стол, точно у бабки собирались дети и внуки.

– Подъели грибочки-то, – минуту спустя к великой радости Гордеева и Алексея посетовала хозяйка, заглянув на сковороду в печи. – Все подъели! Ну тогда я вас яблочками мочеными угощу. Как, добры молодцы, отведаете яблочков?

Гордеев и Алексей оживленно закивали – в сравнении с грибами яблочки показались просто подарком небес.

Им наложили полную миску моченых яблок, и скоро Гордеев и Алексей с радостью вкушали эту нехитрую, но искусно приготовленную снедь.

– Вкусно? – сев напротив, спросила у Гордеева бабка.

– Еще как! – ответил он.

– Очень вкусно? – обратилась она к Алексею с тем же вопросом.

Тот с набитым ртом закивал.

– Молодильные? – спросил Гордеев.

– А это как над ними поворожить, – ответила хозяйка и ледяно засмеялась.

Оба компаньона сразу перестали жевать.

– Чего испужались? – Она уколола взглядом старшего. – Знали ведь, куда идете, верно? – Затем взглянула на младшего. – И к кому? А? Что замерли, едоки? Теперича говорите, зачем пришли? – изменившимся тоном спросила старуха.

Гордеев к тому времени уже проглотил свой кусок, а вот Алексей едва не поперхнулся.

– Ты его по спинке-то похлопай, похлопай, – посоветовала бабка. Теперь она глядела только на Петра, понимая, что он – старший из путешественников, и потому за все в ответе. – Ну, добры молодцы?

Гордеев решил действовать наверняка. Он обстоятельно вытер рот платком и, посмотрев в цепкие глаза хозяйки, сказал:

– Слышали мы, травкой разной вы торгуете, так?

– Какой такой травкой? – прищурила глаза старуха.

– Разной, бабаня, разной, – кивнул Гордеев. – Чего тут отпираться?

Глаза старухи тотчас стали колкими и злыми.

– Эй, Зубовы! – внезапно крикнула она. – Драчун, Крикун! Тут гости у нас, а ну выгляньте!

Дальняя дверь открылась, и в просторную комнату вошли двое пожилых бородатых мужиков. Крепкие и высокие, в спортивных костюмах, они держали в руках по ружью. Один мрачнее другого, но похожи как две капли воды. Только костюмы разные: у одного – синий, у другого – черный. Близнецы!

– Неужто забижают, маманя? – спросил первый, обходя стол с гостями и разглядывая пришельцев.

Гордеев и Погодин оторопели – такого поворота событий они не ожидали. Из охотников они разом стали попавшими в силок птичками.

– Не верится даже, – усмехнулся второй и презрительно бросил: – Городские…

Стволы были направлены в их сторону. Надо спасать положение – счет шел на секунды.

– Полынь – трава горькая, – отчетливо проговорил Гордеев. – Прими с чистым сердцем, баба Нюра!

Алексей быстро и с опаской взглянул на старшего компаньона. Бабка тоже во все глаза уставилась на него.

– А ну повтори…

Гордеев отчеканил заветную фразу.

– Так вы от Сашеньки моего? – поглядев вначале на двух вооруженных близнецов, а затем на гостей, спросила она. – От племянничка родного?

– От него, – кивнул Гордеев.

Игра шла по-крупному: если заказчик здесь уже побывал, то им пришлось бы худо. Да и кто знает, куда разговор выведет.

– Отчего ж сразу не сказал-то?

– Так не знал я – та вы или нет, – сдержанно проговорил Гордеев. – На лбу не написано – ошибиться боялись. Дело уж больно деликатное.

– И то верно, – расплылась в улыбке хозяйка и махнула рукой братьям: мол, угомонитесь – свои. – Душегубцы вы мои, отравители, – потеплев к гостям, мелко засмеялась старуха. – Это другое дело. А молчать долго не стоило. Сыночки мои, братья Зубовы, могли бы и зашибить кого из вас, а то и обоих. Они у нас такие – говорят мало, а коли осерчают, то спуску не дадут. – Она вновь засмеялась. – Вот теперь чайку попьем, дела наши обсудим. Я вам про травку расскажу, уже и приготовила, и про цену. Мало не беру, но товар у меня хорош! Ты, что ли, тещу с женой изводить будешь? – спросила она Гордеева.

– Я, – кивнул он.

– Хе-хе, – в очередной раз рассмеялась бабаня. – Во как влюбился-то, а? – оглянулась на близнецов. – Во-на как бывает! А товарища молодого своего зачем притащил? Побоялся один-то идти ко мне?

– Побоялся, – стараясь выглядеть честным, признался Гордеев.

– Ясно. Есть чего бояться. Ничего, сладится наше дельце. А я по глазам твоим вижу: хочешь чего-то, сильно хочешь! Все тебе будет, все! Эх, душегубцы вы мои, – очень тепло и по-родственному повторила она, – отравители сердешные…

За чаепитием, в котором участвовали и стареющие близнецы, бабаня просветила компаньонов, какой травкой тещу и жену надо опоить, а какой ту женщину, что полюбить должна.

– Чем они болеют-то, твои, тещенька и жена? Я к тому спрашиваю, чтобы на тебя меньше думали. Когда человечек от своей болезни загибается, вопросов меньше. А, Зубовы?

– Меньше! – хором ответили близнецы.

– У тещи сердце больное, а жена… – Гордеев взглянул на бледного и потерянного Погодина. – Что у моей жены, помнишь? Какая хворь?

– У вашей жены? – губы младшего компаньона дрожали.

– У нее, – решительно кивнул Гордеев.

– Не-а, – замотал головой тот.

– Астма у нее, – сказал Петр.

– А-а, – протянул Алексей, – верно…

Гость взглянул на хозяйку:

– Не сильная, баба Нюра, но иногда задыхается.

– Ну вот и задохнется, стало быть – хватит ей мучиться! И других мучить. А, Зубовы?

Близнецы дружно хохотнули.

– А как все это будет? – поинтересовался Гордеев.

– Да как? Обычно, – пожала плечами старуха. – Ты на них зло держишь? Обиды какие?

Он задумался:

– Да нет.

– Тогда долго мучиться не будут, – засмеялась бабаня. – Раз, и на бочок. У одной сердечко прихватит, кто постарше, а другая за шейку-то схватится, ртом, как рыбка, воздух похватает, побьется пару минут – и туда же, на небеса. Хотя, подумай, вспомни чего, всяко ведь бывает. Как называли они тебя, чем угрожали. И если намыслишь поизмываться, так могу еще одной травки подсыпать – корчить их будет, выворачивать, родимых. Часок-другой поломает, – зло и весело добавила она.

– Нет-нет, – отмахнулся Гордеев. – Хочу, чтобы не мучились, тихо отошли.

– Ну-ну, а вот с этой травкой, – она ткнула пальцем в мешочек, – зазноба твоя сама вешаться на тебя станет. Но берегись, много не сыпь, на каждого по-разному влияет, – так залюбит тебя, что сам концы отдашь! – Бабаня от смеха откинулась на спинку прочного деревянного стула. – Слышь, Зубовы, помните: был один такой, на другой край света от любови своей сбежал? Он ей сыпанул от души, не послушал меня, дурачина. Она его искала-искала, не нашла, так и засохла от любви, бедняжка!

Захохотали и два стареющих близнеца – Крикун и Драчун.

– Фамилия у вас знакомая – Зубовы, – проговорил Гордеев. – Мэр у вас, кажется, тоже Зубов?

– Зубов, Зубов, – переглянувшись с сыновьями, подтвердила бабаня. – Он, как и Сашенька, – племянничек мой, – покачала головой она. – Только от другого моего братца. Он нас чурается: лесные, мол, глухомань, вспоминает, только когда нужны ему. А вот Сашенька нас любит!

– Любит, любит, – вдоволь насмеявшись, хором заговорили бородатые близнецы.

– Сашка у нас ласковый, добрый! – ухающим голосом выговорил один.

– Уважает, – кивнул другой.

Но посматривали они особо. Гордеев то и дело ловил на себе их испытующие взгляды.

– Только не похож он на вас, – надкусывая очередное моченое яблочко, от которых его уже воротило, заметил Гордеев. – Странно!

– Это верно, – понимающе вздохнула бабаня, – он в матушку свою беспутную пошел, в колдунью. Ох, красавица была! Маленькая, но фигуристая. Темноокая, яркая. Глаза блестят! По-бесовски так. Вероникой ее звали. А как Сашеньку, сыночка своего, любила! У меня два братца было – покойнички уже. От одного Иван Иванович Зубов уродился, мэр наш, от другого – Сашенька. Отец Сашеньки, Прохор, ревновал ее, Веронику свою. Ох, ревновал! Да и было за что. Приворожила она Прошу нашего, один раз взглянула – и приворожила. Отговаривала я братца своего – так едва с ним насмерть не разругалась. Колдовские силы женка его имела. Я только по травам мастерица, как и все мои бабки и прабабки, а Вероника – та чистой ведьмой была. Даже я ее побаивалась, как бы не наговорила чего, худого не сделала. А мужчин она любила! И толк в них знала. У самой между ног с утра до ночи свербело, а по ночам особенно, – рассмеялась бабаня Нюра. – Это как наказание иным-то бабам. Вот однажды всю ночь она пропадала, тешилась где-то, только наутро пришла уморенная. Легла на лавку голая, у окошка, солнышко ее греет, она и задремала… Прохор смотрел на нее, смотрел, потом взял топор, замахнулся и – хлоп!

– Что – хлоп? – спросил Гордеев, держа в руке объеденное яблоко.

Алексей только заморгал.

– А то и хлоп, – как и раньше, колко рассмеялась баба Нюра. – Отсек он ей голову-то, Веронике своей, красоте писаной. А голова так и покатилась, около дверей застыла. А тут как раз Сашенька-то наш входил в комнату. Ему тогда седьмой годок шел. Но Вероника-то, повторяю, чистой ведьмой была! Потому и умерла не сразу.

– Как это? – с огрызком в руке спросил Гордеев.

– Голова-то ее у самых дверей замерла. Глаза открылись, она и говорит: «Сашенька, вылечи меня».

Алексей Погодин закашлялся, на этот раз Гордеев потянулся и хлопнул его по спине. Бабаня резко засмеялась, глядя на молодого человека. Его неподдельный испуг согрел ее душу.

– Да-да, – закивала она. – И Прохор это слышал. Правда, пьяненький он в то утро был. С горя-то. С женой-блудницей кому весело? Так Сашенька целый день не подпускал нас к матери, голову к туловищу приставлял и все целебными листьями рану обкладывал: я его тогда уже делу своему учила, к травам допускала. Обкладывал, обкладывал, весь в крови перепачкался: думал, срастется, оживет маманька-то. Насилу оторвали. Плакал он, видели бы вы! Мы ее тайком похоронили. А Прохор наш повесился вскоре. Сашенька, когда вырос, фамилию сразу поменял, не захотел отцовскую носить: как мать, Крапивиным стал. Имя грозился тоже поменять. И отчество. Но мы его за это судить не стали. Такое испытать! Для нас он всегда Сашенькой останется. Он у нас добрым вырос, не озлобился. А мог бы. В медицинский поступил, все хотел из мертвецов живых делать…

Компаньоны быстро переглянулись, будто глазами выстрелили друг в друга, и вновь затаились. Братья Зубовы жевали моченые яблоки, слушая рассказ матери. Бабаня тоже решила приложиться к яблочку.

– Девушка у него красивая, у Сашеньки вашего, – сказал Гордеев. – Евой, кажется, ее зовут?

– Евой, Евой, – недовольно кивнула бабаня. – Странная она, даже Сашенька ничего нам толком о ней не говорит. Кто, откуда. Молчит племяш как рыба об лед. Втюрился он в нее окаянную! Но подведет она его под монастырь, чует мое сердце, ой, подведет! Как с писаной торбой с ней носится, с игрушкой дорогой.

– Так хороша девка-то, – заметил один из Зубовых, кажется, Крикун. – Игрушка-то его! Худовата, правда, но все равно хороша.

– Боком она ему встанет, помяните мое слово, – мрачно выговорила бабаня. – То ли живая, то ли мертвая, черт ее знает. Молчит племяш! Да ну ладно, разговорились мы. Травка ваша пятнадцать тысяч будет стоить: одна, что для изведения, и другая, для приворота, столько же.

– Что ж, – хлопнул себя по карманам Гордеев. – На такую сумму я и рассчитывал. Но с наличкой у меня проблемка. Мы сейчас в Медведовку сходим, с карты сбросим и вернемся.

– В Медведовке? – усмехнулся один из братьев. – Там только газетный киоск имеется, бумагой можно получить, для надобности.

– А что ж деньги с собой не привезли? – подозрительно спросила бабаня.

– Это в ваших краях? – в ответ усмехнулся Гордеев. – Вон как тут нас встретили – с ружьями. А окажись господа Зубовы другими какими господами, что тогда? Мы с банковской картой странствуем, баба Нюра.

– А то, что карту отнимут, не страшно? – прищурила один глаз бабаня. Ее сыновья с холодным интересом уставились на гостя. – А, добрый молодец?

Ее тон заставил Петра торопиться.

– А я карту под стельку ботинка сунул. – Он приподнял правую ногу и хлопнул себя по обуви. – Да и код надо знать. Одной карты мало. – И натянуто рассмеялся: – А в кармане у меня только десять штук. Их в залог вам и оставлю.

Баба Нюра разочарованно покачала головой:

– Робкий, стало быть?

– Осторожный, – поправил ее Гордеев.

Ее глаз прищурился еще сильнее.

– Как же ты своим порошок сыпать будешь, души губить, а? Коли такой осторожный?

– А это уже моя забота, – ответил Гордеев. – Как надо, так и насыплю. Главное, чтобы деньги были уплачены, верно? Вот вам десять тысяч, – он выложил на стол две купюры, – еще штуку на дорогу оставлю. – Вещи у нас все равно в гостинице Лощинска. Завтра в полдень приедем за товаром. – Он взглянул на братьев-близнецов: – Вы нас на машине до Медведовки добросите?

– Карбюратор у «Нивы» полетел, – сообщил один из близнецов. – Можем и так проводить, пешочком, коли страшновато в наших местах.

– Да нет, – отмахнулся Гордеев. – Сейчас светло – дойдем. А завтра к полудню ждите. Кстати, у вашего Сашеньки, как он мне сказал, может быть, все и наладится. – Эта наглая реплика была обращена к бабане. – Уедут они, чтобы разобраться в своих чувствах. А вдруг у них все сладится?

– Да ты ему близкий друг, коли он тебе столько доверил, – не отпуская его взгляда, заметила бабаня. – Поживем – увидим. Деньги везите, говоруны вы мои. Буду ждать вас, цыпляточки. Робенькие мои!

Они шли от избы к развилке и то и дело вспоминали три пары глаз, которые сверлили им спины.

– Десятка за две жизни – неплохо, – сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, пробормотал Гордеев. – Очень неплохо!

– Я только об одном думал: сейчас позвонят Колобку и расскажут о нас. Тогда все – конец.

– И я об этом думал, – признался Гордеев. – Знаешь, если бы да кабы, да во рту росли грибы. Клянусь, эта бабаня в конце что-то заподозрила. Не удивлюсь, если она сейчас звонит Колобку, чтобы разузнать, каков его клиент. Поторопимся!

– Верно, – согласился Алексей.

Они прибавили шагу. Сосновый лес, редея, сам вывел их к дороге. Компаньонам повезло – у развилки остановился грузовик. Гордеев предложил водителю тысячу, если он довезет их до Лощинска. Тот с радостью согласился – щедрые попутчики!

По дороге молчали – наговорились и наслушались в доме бабани. Часом спустя, взяв вещи в гостинице, они выехали в аэропорт и уже через два часа летели от Уральских гор на запад – в сторону Предтеченска. Оба понимали, что эта поездка открыла им многое, но ни одна из тропинок, по которым они шли, не приблизила их к желанному результату. А разгадка была одна – Ева. Сестра одного и жена другого.

Кто она и откуда. Почему столько жизней оказалось разрушено, едва они коснулись жизни Евы…

Едва они вернулись в Предтеченск и перевели дух с дороги, Гордеев сказал:

– Тут нам делать нечего. Едем в Мохов, Алеша.

– Ко мне домой? – удивился молодой человек.

– Там должна быть ниточка, за которую надо потянуть. В середине клубка, в каком я оказался в Предтеченске, истины не отыскать. Как и в Лощинске, будь он неладен. Только Мохов – теперь я это понимаю наверняка. Люди, живущие там до сих пор, – единственная наша зацепка. Или мы останемся в центре темного лабиринта на веки вечные. – Гордеев вздохнул. – Нам стоит вооружиться, Леша.

Собирая чемодан, Гордеев думал о Кирилле Мефодьевиче Огаркове – поможет ли он? Дома его не было. На звонки он не отзывался. Значит, книгочей сидит в библиотеке и штудирует манускрипты. Ладно, решил Петр, все телефоны он дал учителю еще в первый раз. Если у Огаркова будет что сказать– старик его найдет.

Проходящий поезд Челябинск – Суров, с остановкой в Предтеченске, опаздывал на полтора часа из-за неисправности на путях. Компаньоны решили посидеть в привокзальном ресторане.

При них был багаж. Гордеев вез спрятанный в чемодане зарегистрированный пятизарядный охотничий карабин. Когда-то купил его, думая, что выйдет из него охотник, да ошибся. Вез на всякий случай. Алексей был вооружен газовым пистолетом, но дома, если будет надобность, обещал вооружиться двустволкой.

– Возьмем селедочки? – спросил Погодин. – А, Петр Петрович?

– Пристрастился? – ответил вопросом Гордеев.

– Да я и без вас любил, – оправдался младший компаньон.

Заказали еще по сто пятьдесят водки, хотя Петр предупредил: «Ты больно не увлекайся – маловат еще», – биточки с горчицей и кока-колу.

«Что нас ждет в Мохове? – глядя, как уписывает пряную селедку Алексей, мысленно раскладывал карты Гордеев. – Патологоанатом Борис Скороходов, в руки которого попало тело Даши, разбился на автомобиле более пяти лет назад. Предположим, он был нетрезвым. Жена Скороходова сказала, что жив его отец, но он старый чудак, с которым ее отношения прекратились после смерти мужа. У покойного Бориса в Мохове жил хороший товарищ, Вениамин Панов, хирург. Пожалуй, эта фигура представляет известный интерес. К нему и ведет дорога. Возможно, Панов, не считая Скороходова-старшего, та ниточка, за которую необходимо уцепиться…»

– Кто различает добро и зло, победу и поражение, жизнь и смерть, даже тех, кто знает всю суть вещей, ставит в тупик поведение женщины, – закусив остатки водки промасленным колечком репчатого лука, многозначительно произнес Гордеев. – Мудро, не правда ли?

Алексей, с вилкой наперевес, подозрительно взглянул на спутника.

Гордеев улыбнулся:

– Я становлюсь философом, Леша. Алкоголиком, – он кивнул на пустой стакан, – и философом. Другими словами, даже мудрец не знает сути женщины. Так повествует «Жизнь Викрамы». Что до нас, простых смертных, то и говорить нечего.

За темными окнами привокзального ресторана царил поздний вечер. Горели редкие огни, доносились тяжелые свистки проходящих поездов. В большом окне, как в темном зеркале, отражался зал ресторана: с громоздкой старомодной люстрой и светильниками, немногочисленными посетителями, – странниками, пришедшими сюда в ожидании близких перемен.

Алексей опрокидывал остатки своей водки, Гордеев рассеянно смотрел на темное окно, прочитывая в нем свое отражение, – локоть, упавшую на ладонь голову, выражение уставшего лица… Что-то светлое легло на его овал, изменив очертания. Гордеев стал присматриваться, внутренне собираясь, чувствуя, как напрягаются его мускулы, а адреналин начинает бурлить в крови, точно дерзкое шампанское, когда чья-то рука тащит пробку вон из грозного стеклянного ствола… Из-за окна на него смотрела Ева.

Рука Гордеева сама потянулась к ладони Алексея, нащупала ее, сжала что есть силы.

– Только закушу, – пробормотал тот, направляя вилку с биточком в рот. – Да, Петр Петрович? – спросил он еще толком не расправившись с едой. – Хорошая горчица, но мама моя лучше делает…

– В окне, – прошептал Гордеев. – Ева!..

Алексей, едва не поперхнувшись, тупо уставился в стекло.

– Где? – пробормотал он.

– Там.

Фигура колыхнулась по ту сторону стекла и растворилась в темноте.

– Да где же, где?!

Гордеев присмотрелся: за окном никого не было. Но он не мог обмануться! Она стояла, укрытая апрельской ночью, и смотрела на него. В какое-то мгновение их взгляды пересеклись – сомнений не было!

– Может показалось, а? – с надеждой в голосе спросил Алексей.

– Возможно.

– А если вооружить моих приятелей, школьных друзей? – чуть погодя предложил он. – Всё помощь?

– Нет, – ответил Гордеев. – Это только наше с тобой дело. Мы не имеем права никого втягивать, рисковать чьей-то жизнью. Тем более, если наш противник обладает хотя бы частью той силы, о которой мы догадываемся, но боимся себе признаться, лишние пять или даже десять человек ничего не решат.

В проходящий поезд они садились в состоянии смятения и нерешительности. Хотелось вернуться домой, в квартиру Гордеева, и напиться до потери памяти.

По дороге компаньоны молчали. Говорить было не о чем.

Теперь остается ждать и надеяться на лучшее. Хотя, что лучшее в сложившейся ситуации, не знал ни умудренный опытом Гордеев, ни пока еще зеленый, но взрослеющий не по дням, а по часам Погодин.

Слушая, как рядом посапывает его компаньон, Гордеев возвращался мыслями к снимку в газете «Предтеченск сегодня». Могла ли Ева случайно оказаться на фотографии Кураедова? Это могло стать совпадением, доказательством его самых невероятных предположений, если бы сама Ева в гостинице «Урал» не сказала о себе «ангел смерти». И прежде у Петра не выходил из головы ее триллер, где женщина-вамп предстает прекрасной романтической дамой, чтобы втереться в доверие к своим жертвам, а потом совершить черные дела. Теперь же этот триллер становился реальностью. И все же не верилось: столько раз он целовал эти руки; они ласкали его так нежно, заражали огнем, творили чудеса. И чтобы эти руки, вдруг обретя невиданную силу, могли совершить страшное зло? Вот во что невозможно было поверить. И еще: зачем она рассказала ему эту историю, которую нужно было хранить за семью замками? Словно хотела, чтобы он отправился за ней в тридесятое царство, куда унес ее злобный колдун, и вернул обратно. Собственно, за этим он и ехал сейчас в Мохов – возвращать свою Царевну– лягушку.

Часть четвертая. Дом у Оленьего озера

В Мохов Гордеев с Алексеем попали после пересадки на электричку в Сурове. Остановились в недорогой частной гостинице «Озерная»» на самой окраине. Туда приезжали загулявшие парочки: снять номер на сутки или двое. Светиться не хотелось: возможно, не только они интересовались покойным патологоанатомом Скороходовым. Алексей только один раз заехал домой, чтобы взять бесценный груз, спрятанный в его комнате, на антресолях, да охотничью двустволку, и поспешил в «охотничье логово» – так обозвал их комнатку на двоих Гордеев. Компаньоны храбрились: а что им оставалось делать?

Из гостиницы Алексей позвонил Вениамину Панову, не так давно вернувшемуся из командировки, и попросил о встрече. Они приехали в поликлинику, где работал Панов, дождались конца рабочего дня и встретили хирурга у крыльца.

– Это я вам звонил, – признался Алексей. – Нам надо поговорить.

Хирург подозрительно оглядел двух мужчин, один из которых, постарше, держал в руках объемный чемодан, а другой, помоложе, картонную коробку; и кивнул:

– Прошу на ближайшую лавочку.

Когда они уселись, Алексей едва сдерживался. Наверное, ему хотелось как можно скорее взять быка за рога. Но едва он раскрыл рот, Гордеев перебил его:

– Вениамин Павлович, скажите, как погиб ваш друг Борис Скороходов?

– А вам это зачем? – ответил тот вопросом. – Вы – следователи?

Неожиданно для себя Гордеев решил брать нахрапом:

– Следователи не следователи, а знать необходимо. – Он многозначительно кивнул на коробку. – Ваш друг, работая в морге, похищал трупы.

– Что?! – Лицо Панова сморщилось в изумлении. – Вы спятили?

Но коробка уже была открыта Алексеем.

– Загляните…

Хирург осторожно заглянул в коробку. В первое мгновение он отшатнулся, точно там лежало что-то противоестественное, но потом, со все возрастающим интересом, уставился на содержимое.

– Это… скульптура? – спросил хирург. – Воск?

На дне коробки, в поролоне, который развернул Алексей, покоилась женская голова, чуть помятая, и скрещенные руки. В уголке прятался отломанный мизинец.

– Вот именно – скульптура, – признался Гордеев. – И в материале не ошиблись: воск. Похожа на живую, верно?

– А зачем вы показываете это мне?

– Когда-то, почти десять лет назад, у моего коллеги, – Гордеев указал на Алексея, – погибла сестра. Утонула в озере.

– В Оленьем, – добавил Алексей.

– В Оленьем, – согласился Гордеев. – Ее труп попал в морг, где тогда работал Борис Скороходов. На следующий день мать и отец девушки опознали тело. Но домой к ним попала вот эта кукла, с предостережением, что трогать покойницу не стоит, можно повредить внешность. Конечно, просьбу исполнили. Эту куклу и похоронили. А тело заменил муляж – дешевый манекен.

– Вы хотите сказать, что она пролежала в могиле… сколько?

– Почти десять лет.

– Невероятно.

– Мы так не думаем. Побеседовать с Борисом Скороходовым уже не удастся. Но хотелось бы поговорить с кем-то, кто бы смог ответить на вопрос: куда делся настоящий труп.

– Какую-то чертовщину вы рассказываете… Почему я должен вам верить?

Алексей вытащил из кармана несколько фотографий сестры, где она была одна, с друзьями, смеялась, улыбалась в объектив.

– Посмотрите, какое сходство, – попросил Гордеев. Он был настойчив. – Или я ошибаюсь?

– Да, действительно. – Панов взял фотографии и стал перебирать их, то и дело переводя взгляд на восковую голову. – Сходство и впрямь есть…

– Скажите, а что у них за семья? Я говорю о Скороходовых. Кто они такие?

– Мать умерла рано, сын воспитывался с отцом. – Гордеев невесело усмехнулся. – Папаша – чудак. Для меня – человек из далекого прошлого. Кстати, врач. Где только не работал! В том числе и за границей. В Азии, в Южной Америке, в Африке. Подцепил лихорадку, много болел. Инвалид. Теперь, я слышал, дачник: взращивает сад, делает яблочное вино, торгует им через посредников. Тем и живет. – Он пожал плечами. – Так говорят… Наши отцы когда-то дружили, а потом… разошлись во взглядах. – Панов усмехнулся, покачал головой. – В политических. Бывает: старые друзья стали едва ли не врагами.

– Кто за кого? – спросил Гордеев.

– Какая разница, – отозвался Панов.

«И то верно, – подумал Петр, – его-то какое дело». Но спросил:

– А с отцом вашим связаться можно?

– Вы не станете его накручивать?

– Ни в коем случае. Даю слово! И в политических взглядах буду покладист.

Панов вытащил из кармана записную книжку, ручку, что-то чиркнул на листочке и отдал его Гордееву.

– Благодарю. – Петр спрятал обрывок бумаги в карман. – А кого еще вы знаете из тех людей, что работали и дружили с Борисом?

– Еще одного человека, Маркушу. Он работал с Борей как раз лет этак десять назад. Вместе они и пили. Только, слава богу, у Маркуши не было машины, чтобы спьяну разогнаться и врезаться в дерево. После смерти приятеля он стал пить еще сильнее. Потом, я слышал, бросил. Он живет где-то в черте садовых участков, с южной стороны, – он вопросительно взглянул на собеседников. – Вы ориентируетесь?

Алексей утвердительно кивнул:

– Наилучшим образом.

– Где-то недалеко от Оленьего озера, – продолжал доктор Панов. – Я как-то проезжал на машине и встретил его там… Увидел, – поправился он. – Останавливаться не стал – не захотел. Я и раньше его недолюбливал, старался Бориса от него отвадить, да не получилось. На грызуна он похож мелкого, и фамилия у него похожая: Суслин, Суслов. Не помню…

В этот же день они колесили по всей южной окраине Мохова в поисках дома Маркуши, коллеги покойного Бориса Скороходова, пока не остановились на берегу сбросившего лед озера, длинного и широкого, уходившего клином далеко через леса и луга. Там, на другой стороне, за неподвижной гладью еще холодной воды, вырастал дивный особняк с высокой крышей, построенный, надо сказать, со вкусом и умением. Не то что дома на этом берегу озера, потеснившие тут и там старые дачи и деревянные халупы.

Гордеев сразу вспомнил его – дом, мимо которого он всякий раз проезжал в электричке, направляясь из Сурова в Мохов. И все время ночью… Хоть и с большого расстояния, полускрытый деревьями, дом смотрелся панорамно, ярко.

– Счастливчик, кто в нем живет, – рассудил Гордеев. – Глаз не отведешь.

…Особенно от зыбкого отражения особняка, путавшегося в ярких весенних облаках.

Скрипнула калитка…

Петр и Алексей обернулись. Щуплый человечек непонятного возраста, скверно одетый, в кепке, закрывал за собой деревянную дверцу. Кивнув на озеро, он спросил:

– Как вам домишко-то, а? Хоромки на другом берегу?

Человечек вышел на дорогу, где остановились двое путешественников, и стал приглядываться к ним, точно хотел понять, чего им тут, страдающим от безделья, надобно. Гордеев даже сморщился: было в оборванце что-то отталкивающее, неприятное – совсем не связанное с костюмом.

– Добрые хоромки, – первым ответил старший компаньон.

– Не мои, – язвительно бросил оборванец.

– И не наши тоже, – откликнулся Алексей.

– Не ваши, ох, не ваши! – подтвердил его слова незнакомец и едко усмехнулся: – Что верно, господа чужестранцы, то верно.

И тут Гордеев понял, что так неприятно поразило его в этом человечке. Он был похож на мелкое и жалкое, но хищное животное. Раздумывал он всего мгновение: на хорька! Вот он вылез из норы, огляделся, потянул ноздрями воздух… Что дальше?

– Вы Маркуша? – спросил он. – Верно?

– Ну, Маркуша, – ответил хозяин дома.

Теперь стоило оглядеть и его жилище. Невзрачный, дымивший полуразвалившейся кирпичной трубой, дом его был точной противоположностью того, что стоял через озеро напротив.

– А у нас к вам разговор, уважаемый.

– И кто ж вы такие, чтобы я с вами разговаривал?

– Так, странники, – продолжал Гордеев, – чужестранцы. Решили навестить, справиться, как живете?

– Да ну? – хлопнув в ладоши, удивился Маркуша.

– Как животик? – изумленный нечаянной встречей, добавил Алексей.

Гордеев утвердительно кивнул:

– Коллега прав.

– Из полиции, что ли? Да вроде не похожи. Штатские вы.

– А что, стоило бы прийти с участковым?

– Если вы хотите знать, пью я или нет, буяню ли, дебоширю, так отвечу вам: не то и не другое. И уже давно. Кур я развожу. Купить не желаете? На домашних харчах воспитаны. Яички, желточек к желточку, чистый янтарек. Так не желаете?

– Подумаем, – отозвался Гордеев.

– Что значит, подумаем? Пришли, так покупайте. И нечего меня тут за нос водить. – Лицо его неожиданно стало хмурым и дерзким. – Ваши документы, граждане?!

– Ого, – обронил Гордеев. – Порода!

– Гончая? – спросил Алексей.

– Не-а, сторожевая, – поправил его Гордеев.

– А что это вы мне хамите? – спросил Маркуша. – Могу и обидеться.

– Как угодно, – отрезал Петр. – Вот что, Маркуша, у меня к вам несколько вопросов. Вы помните Бориса Скороходова?

– Ишь ты!.. А вы войну тысяча восемьсот двенадцатого года помните?

– В общих чертах, – кивнул Гордеев.

Маркуша развел руками:

– Вот и я: в общих… Денег заплатите?

– Отчего ж такому хорошему человеку не заплатить?

– Сколько? – живо заинтересовался тот.

– Хватит на житье-бытье. Не на всю жизнь, но хватит. Но в том случае, если отвечать будешь точно, без вранья. Помнишь Скороходова?

– Скоро ездил – быстро приехал.

– Значит, помнишь… Вы вместе в морге работали, верно?

Маркуша зло осклабился, отчего стал вылитым грызуном – маленьким, трусливым и хищным, – и усмехнулся:

– Я где только не работал, господин неизвестный. Может, и в морге, да запамятовал. Память у меня короткая. Ты у покойничков справься, может, они вспомнят. Правда, теперича они на кладбище, а ты поройся, не побрезгуй.

– Да порылся я, Маркуша, не побрезговал, – улыбнулся ему Гордеев. – Ой как не побрезговал! Я бы даже своего землекопа тебе представил, да он, наверное, речь на всю оставшуюся жизнь потерял, когда гроб открывал. Зато при деньгах. – Гордееву понравился тон нового знакомца, он поймал его и не хотел отпускать. – Слушай, а домишко-то у тебя ничего себе, хороший. – Он, как и был с чемоданом в руке, обошел Маркушу, шагнул к калитке, взялся рукой за колышки и потянул носом чистый весенний воздух. – Ароматы у вас какие, а?

– Ароматы что надо, – подозрительно покосился на любопытного чужака Маркуша.

– Благодать! – продолжал Гордеев. – Уехать бы в такое вот местечко, бросить все к чертовой матери, забыть о большом городе, о больших деньгах…

– О больших? – поинтересовался Маркуша. – Ишь ты!

– А ты как думал? – уже отодвигая засов и открывая калитку, говорил Гордеев. – О красавице-жене, о трех любовницах, одна лучше другой…

– Врешь! – отрезал Маркуша. – Три штуки… Это куда ты направился, а?

– Обустроиться в таком селенье, по соседству с тобой, развеселый ты наш, – Гордеев уже шел по тропинке к дому. – Кур разводить, да что там кур – страусов! Кстати, это сейчас модно. Ходить друг к другу в гости, чай пить с вареньем…

Хозяин домишка устремился за поющим незнакомцем; Алексей не отставал от Маркуши: оба в два шага оказались во дворе.

– Да что там чай с вареньем, – уже летал над сырыми вишнями голос Гордеева, – самогон хлестать! С утра до вечера и с вечера до утра! – Он свернул за деревья, к маленькому сарайчику. – Не первач какой-нибудь, а выстраданный! Чистейший как слеза!

Петр обернулся к Маркуше, и тот едва не влетел в него носом. Позади грызуна врос в землю Алексей.

– Хорошо бы, а? – сипло спросил Гордеев, резко поставив чемодан на землю.

– Это верно, – тихо и настороженно отозвался Маркуша.

Они стояли друг против друга: Гордеев вероломно улыбался, Маркуша, точно предчувствуя недоброе, трусливо склабился в ответ.

– Так как насчет работы в морге? – в улыбке Петра сверкнула сталь отточенного клинка. – Лет этак десять назад? В подручных у господина Скороходова?

– А что было… десять лет назад?

– Вспоминай, Маркуша, вспоминай… Девушка утонула в озере… Ее привезли в морг… Что потом?

Он затаился, что-то вспоминая; в глазах вспыхнул страх животного, загнанного охотниками в угол.

– Ну, говори, девушка ожила, да?

Маркуша в упор смотрел в глаза Гордееву. Обернувшись волчком, он что было силы рванул назад и тут же ударился в грудь Алексея, едва не повалив того на мокрую и грязную дорожку: он отскочил и попал ровнехонько в руки Петра; Гордеев схватил Маркушу за плечи, тряхнул его, точно грушу, и, беспощадно ломая, повалил на землю.

– Все скажу! Все!! Только не убив…

Рука Гордеева плотно зажала ему рот, но в ту же секунду Петр вскрикнул, вырвал окровавленную ладонь из пасти полевого зверька, освободив хищный, пустивший слюну, рот.

– Убива!.. – Шарф Алексея, превратившись в кляп, залетел крикуну в рот; пол-лица было скрыто, и только глаза бедолаги горели страстным, полным жгучей любви к жизни огнем.

– Сволочь, – прохрипел Алексей. – Молчи, удавлю! Ей-богу удавлю!

Руки Маркуши в отчаянии попытались дотянуться до его лица, но колено Гордеева вовремя придавило грудь несчастного; его конечности были пойманы и заломлены, и только в судороге задергались ноги в старых, облепленных многолетней грязью, ботинках.

Прохожий, увидевший экзекуцию со стороны, ни на минуту не усомнился бы, что на его глазах происходит жестокое убийство и наверняка дал бы деру, сразу уразумев, что эти двое готовы погнаться и за ним, попадись он им на глаза, и учинить нечаянному свидетелю еще более страшную и изуверскую расправу.

Маркуша присмирел.

– Интересно, бешеный? – спросил Гордеев, разглядывая прокушенную ладонь.

Алексей пожал плечами:

– Кто его знает.

– Теперь прививки делать, – кривясь от боли, мечтательно предположил Гордеев. Искоса взглянув на лежавшего в весенней грязи и смотревшего на него с ужасом обреченного животного Маркушу, он с досадой покачал головой. – Сорок уколов в живот! На мыло таких сдавать надо. Без жалости и сожаления.

Маркуша тихо забился.

– Кажется, кто-то говорить собирался? – задрав голову, будто у облаков спросил Гордеев и следом устремил строгий взгляд на поверженного врага. – Или мне послышалось?

Маркуша красноречиво моргнул, что явно означало: «буду».

– И хулиганить себе не позволим?

Маркуша заморгал быстро и с душой.

– Хорошо, посмотрим. Коллега, вытащите-ка у него шарф изо рта.

Алексей немедленно выполнил приказ. Брезгливо разглядывая часть своего туалета, он сказал:

– Никакая химчистка не возьмет.

Маркуша дышал часто, как истеричная женщина после трехчасового представления.

– Я вновь напоминаю тему нашего разговора: морг, девушка-утопленница, воскрешение.

– Ничего я не знаю про воскрешение, – порывисто прохрипел Маркуша.

– А про что знаешь?

– Про девушку знаю… помню…

– Утопленницу, верно?

– Точно, про нее… Вы коленку уберите, пожалуйста, дышать трудно…

Петр, оглядевшись, приподнялся.

– Лежи, пока я что-нибудь толковое не услышу. Ага?

Маркуша, распластавшийся на спине, криво кивнул.

– Теперь говори.

– Это было лет десять назад. Привезли в морг девчонку, утонула она. Такая была, верно, красотка. Жалко, с ней бы жить да жить…

– Я его точно удавлю, – кивнул Алексей и, сплюнув, отвернулся.

– А что, правду говорю, – защитился Маркуша.

Гордеев улыбнулся ему, сквозь зубы прошипев:

– Дальше, дальше…

– Так вот, Борис и говорит: тут, мол, одному врачу нужен скелет молодой женщины. Хорошие бабки платит. Давай заработаем. А как же родственники, говорю, они против будут? А мы пошутим, отвечает он: они ее опознают и уйдут. Нам же бальзамировать. За ночь сделаем маску, отольем голову из воска; как за ней приедут, мы скажем: не трогайте, мол, если хотите, чтобы сохранилась покойница-то. А волосы как же, спрашиваю? А мы ее побреем и к голове восковой приложим, есть человек, который это умеет делать – этот самый врач. Ему-то для скелета волосы точно не нужны. Но это уже не твоего ума дело – я с ним сам разберусь. Только ночью спать не придется, поработаем. А что, говорю я, и поработаем. Государство платит нам мало. Ночью к моргу подъехала машина, шофера я не видел, мы погрузили труп в багажник, и гуд бай…

– И гуд бай, – завороженно проговорил Гордеев.

Алексей промолчал.

– Теперь встать можно? – настороженно спросил Маркуша.

– Можно, – выходя из задумчивого состояния, кивнул Гордеев и даже подал лежавшему хорьку руку.

Тот боязливо вытянул свою; Гордеев крепко зацепив ее, на раз поднял бедолагу.

– Не соврал, – сказал Петр. – Может быть, не договорил. – Он взглянул на компаньона. – Но не соврал.

Алексей, глядя себе под ноги, кивнул.

– Вот именно, а то сразу руки ломать! – храбрея, возмутился Маркуша.

Гордеев взял того за отворот пальто, притянул к себе:

– Точно, ничего не утаил? Имя доктора? Внешность?.. Нет?

– Христом Богом клянусь!

Отпуская страдальца, Гордеев вздохнул:

– Ты где сейчас работаешь, Маркуша?

– Я же сказал: кур развожу. Нынче трудовая книжка не надобна. Или не так?

– Так, так, – успокоил его тот. – Все так… Ладно, родной. О том, что мы приходили, забудь. Никому не говори. Лучше язык себе откуси. Потому что, если хоть слово обронишь…

Он прочитал в глазах Маркуши трусливую издевку: и что же, мол, будет? – поднял коробку, открыл ее, ткнул в физиономию хорька. Облепленный грязью Маркуша постоял несколько секунд, тупо таращась на содержимое, потом разом побелел, отступил, перекрестился…

– …единое словцо! Помни, могила та пустая. Ждет кого-нибудь. А кого, мне решать… Все понятно?

Маркуша слабо кивнул и отступил еще на шаг.

– Вот и хорошо.

…Когда они вышли на дорогу, Гордеев оглянулся. Маркуша, наблюдавший за двумя страшными незнакомцами, стоя у мокрых вишен, мгновенно юркнул за сарай.

– Этот не расскажет, – печально проговорил Гордеев. – Тогда, десять лет назад, в машине, которая уезжала из Мохова, на заднем сиденье ты увидел свою сестру. Говоришь, что Даша была коротко острижена… Верно?

Алексей шагал, не говоря ни слова.

– Говорил? – вновь спросил Гордеев.

– Говорил, – глухо отозвался Погодин. – Только это ничего не значит.

– Ладно, едем в гостиницу. – Он оглядел свои брюки, башмаки. – В грязи извалялся, жуть. Не дай бог знакомых в таком виде встретить: не поймут. Ко мне у вас в городе со всем уважением.

– Да сейчас растянуться можно легко, – ободрил его Погодин. – Весна же.

Еще шагов через десять Гордеев не выдержал:

– Где же нам искать ее? Да и зачем?

– Даша умерла, а вашу жену мне искать не хочется, извините, Петр Петрович.

– Вот как? – Он оглянулся на Алексея. – А если мне понадобится твоя помощь? Неужели бросишь?

Когда они выбрались с окраины и уже входили в старый Мохов, скрипнули тормоза «Волги». Оттуда выскочил здоровенный детина-блондин.

– Петр Петрович! А мы и не знали, что вы у нас. Это ж как получается? Ни звоночка! Ни телеграммы! – Он мельком оглядел спутника Гордеева. – Почему?

– Потому, – слабо улыбнувшись, ответил он. – Я здесь по личному делу.

– Понятно, – явно ничего не понимая, проговорил Крохов и на этот раз оглядел Гордеева с головы до ног. – Попачкались вы.

– Упал – весна же.

– Ясно. А где остановились?

Петр прицелился глазом на салон «Волги», где сидела хорошенькая девушка. Что и говорить, Крохов – жених завидный.

– Не поверите, Иван, в «Озерной».

– Ничего себе, – пробормотал тот. – Как вас туда занесло?

– Обнищал Петр Петрович, – отрезал Алексей, прихватил Гордеева за локоть и увлек за собой – к автобусной остановке. Тот не сопротивлялся.

– Может, подвезти?! – крикнул им вслед доброжелательный блондин.

– Не стоит! – отмахнулся Гордеев. – Вам же в другую сторону. И потом, вы с дамой… Будет что теперь рассказать, – обернувшись к Алексею, хмуро улыбнулся он.

Они уже торопились к подходившему к остановке автобусу, а Иван Крохов так и стоял на дороге, глядя им вслед.

– Извините, Петр Петрович, – заскакивая на подножку, коротко сказал Алексей. – Я с вами. До победного конца.

Алексей был в душе, когда сладко замурлыкал звонок сотового телефона. Гордеев, до того тупо смотревший на свое отражение в зеркале, приложил аппарат к уху.

– Алло?

Он не сводил взгляда с усталой унылой физиономии, едва знакомой, что тоскливо таращилась на него из зазеркалья.

– Добрый день, Петр. Узнали меня?

– Кирилл Мефодьевич?

– Голос у вас еще хуже, чем в прошлый раз… Или искажения?

– Искажения. – Какие тут к дьяволу искажения! – Что новенького?

– Да есть кое-что.

– Не хочу тратить ваши деньги, сейчас перезвоню.

Гордеев дал отбой и набрал номер профессора.

– Ваш звонок был очень кстати, Кирилл Мефодьевич, – проговорил он. – Еще раз здравствуйте.

– Добрый вечер. Готовы меня слушать?

– Весь внимание.

– В последнюю нашу встречу я сказал вам, что загадка хороша. Это были не пустые слова… Я уже упоминал о гибели английского форта Сент-Джонс, в Южной Африке, и капитане Роберте Оуэне, помните?

– Конечно.

– Он был одним из трех спасшихся бегством. Двое других погибли по дороге, один из них сошел с ума. Роберт Оуэн, привезенный из Африки христианской миссией, и сам на какое-то время угодил в лечебницу. У него была мания преследования. Картины того дня не отпускали его. Хорошо, что к нему, как к офицеру короны, отнеслись по-человечески. Именно там, в лечебнице, он и написал свой «Дневник про́клятого капитана». В этих воспоминаниях Роберт Оуэн писал о нечеловеческих способностях наори в день битвы. Я перевел для вас ключевой отрывок: причину столкновения и штурм форта Сент-Джонс. Оуэн назвал это карой Господней. У вас есть с собой носитель, чтобы вы могли получить текстовый отрывок?

– Да, конечно. У меня всегда нетбук. Я ведь торговец бумагой, – усмехнулся он. – Счета и проспекты – мои спутники в этой жизни!

– Тогда продиктуйте мне вашу электронку. Когда прочитаете, перезвоните.

Гордеев так и сделал, дал отбой и через минуту получил письмо.

Он открыл его и с жадностью стал читать…

«Мы были прокляты, но еще не знали об этом. Кара Господня ожидала нас посреди пустыни, в окрестностях Гараакумо.

Племя наори должно было стать этой карой…

Форт Сент-Джонс был гордостью ее величества. Оплот цивилизации в Южной Африке, среди дикарей и людоедов. Нас беспокоили разные племена, но иногда мы совершали рейды, и после этого туземцы надолго успокаивались. К счастью для нас, они враждовали друг с другом. И все боялись таинственного племени наори. О них ходило много слухов, утверждали, что этот народ обладает магическим умением – вселять в своих воинов дьявольскую силу. Впрочем, по нашим убеждениям – все они были дьяволопоклонники. Но однажды трагический случай столкнул нас и вывел на тропу войны.

В отсутствие полковника Гриффина, только что прибывший в форт лейтенант Стив Калахан, сын известного генерала, привез после одного рейда туземных женщин. Он похитил их, как скот, и решил сделать наложницами. Одна пленница, Татута, утверждала, что она дочь верховного вождя наори – Карабатанга, но ее не послушали. Над молодыми негритянками надругались. Понятно, что мы, англичане, не считали туземцев за людей. Когда обесчещенной наори представилась возможность, она решила отомстить – девушка ударила ножом капитана Стива Калахана, но он отделался легким ранением. Он собственноручно застрелил женщину, сказав: «Собака, укусившая хозяина, должна умереть». Наши люди исследовали ее труп. Татуировка на груди точно говорила о ее происхождении.

Вернувшись в форт, командир Сент-Джонса полковник Эрнест Гриффин, подчинявшийся генералу Калахану, отцу похитителя, закрыл на это преступление глаза. Нам пришлось уничтожить и других пленниц. Это было вынужденное зверство, но слухи о расправе просочились за стены форта, и скоро пришел сын вождя наори и потребовал выдать ему тело сестры. К тому времени тела убитых женщин были сожжены, а пепел развеян по пустыне. Ничто не должно было напомнить о них! Сыну вождя ответили отказом. Он ждал у ворот день, два, три. Сидел на солнцепеке. На исходе третьего дня он умер. Погибли от жары и жажды и его товарищи. Это нас поразило до глубины души. И что-то подсказывало: этими смертями дело не закончится. Калахан храбрился, говорил: пусть только сунутся! Полковник крепился, а куда ему было деваться? Офицеры были настроены решительно. Какой дикарь может причинить вред надежному английскому форту?

Мы усилили патрули, но ничего не происходило. Через месяц о жестоком происшествии уже вспоминали как о чем-то очень далеком. И когда мы были готовы забыть о нем раз и навсегда, из саванны вышли наори. Они шли к форту так, точно собирались его атаковать. Но не все дикари были похожи друг на друга. Я сразу определил, что одни приближались крадучись, по-кошачьи, как воинственные туземцы, готовые к схватке, а другие – они вышли вперед и было их не менее полусотни – двигались в лоб. Они точно ничего не боялись! Как я понял в ближайшие минуты, так оно и было…

Сердца их не знали страха!

Нас было чуть более двухсот, столько же подходило к форту и наори. Луки и стрелы, копья и мечи против штуцеров и пушек! «Ха! – думали мы. – Дикари! Что ж, сейчас песок обагрится вашей кровью! И все вы останетесь в нем». Но что-то смущало наши ума и сердца – это отвага той полусотни наори, что становились все ближе. Их лица – я разглядел в подзорную трубу! – были точно высечены из камня. Ни одной эмоции! Черные, блестящие, словно застывшие.

Пушки были заряжены и готовы к бою. Полковник Гриффин скомандовал: «Огонь!» – и картечь полоснула наступающих.

Когда дым рассеялся, мы оцепенели. Те наори, что ничем не отличались от обычных туземцев, лежали замертво или корчились на песке. Но не те, что шли впереди! В этом и был весь ужас! Даже покалеченные, израненные, они быстро двигались вперед и становились все ближе. Многие из них целились – и стрелы попали в цель! Вслед за пушками заговорили наши ружья. Я видел, как свинец впивался в грудные клетки этих наори, бил им в лица, но остановить не мог. С десяток этих черных демонов разнесло на куски прямым попаданием, но другие подошли вплотную к стенам. Свинец вырывал из них плоть, но они не умирали! Я видел, как наори лезли на стены, прыгали к нам, на штыки, вырывали и разбивали ружья и уже нападали сами. У одного из дикарей была разорвана грудь, я видел рваное сердце, но он, ворвавшийся в форт, явно не чувствовал боли и атаковал опешивших, готовых запаниковать солдат. Он продолжал убивать, даже когда ему саблей отсекли руку. Свинец и штык были для него не более опасными, чем укусы комара! Он шел и шел на меня. И только ударом сабли, снесшей ему голову, я смог остановить его. Но сделать мы уже ничего не могли – пришлось отступать! Только воля и мужество не давали нам бросить оружие и бежать без оглядки. Я видел, как капитана Калахана, прижатого к стене, с окровавленной саблей, наори подняли и разорвали на куски, видел, как вырвали сердце у полковника Гриффина.

Тем, кто не хочет погибнуть в бою, надо либо сдаваться на милость победителя, либо скрываться с поля боя. Тех, кто сдавались – а были и такие, – наори разрывали на части. Железные руки звероподобных туземцев проламывали грудные клетки наших солдат и вырывали сердца. Это было страшное зрелище! Когда я понял, что меня от подобной смерти отделяет всего несколько минут, а может быть, уже секунд, я бросился бежать.

Не помню, как мне удалось покинуть форт, только за его пределами я очнулся. Рядом пытались перевести дыхание двое моих солдат – Руни и Снейк. Оказывается, они побежали за мной. «Что это было, сэр?» – спросил Руни. «Разве ты не понял? – проговорил я. – Это был ад…» – «Но кто они? Эти…» – он не знал, как их называть. Но этого не знал и я!

Мы шли по пустыне – у нас не было ни еды, ни питья. Только оружие у меня – револьвер и сабля. К вечеру мы обессилели, повалились под каким-то кустарником. И тогда, на фоне заходящего солнца, я увидел тот страшный силуэт! За нами шел наори – один из тех, кто не боялся ничего. Помню, как Руни воскликнул: «Пресвятая Матерь Божья!» Мы все перекрестились. А как же иначе! Самым страшным было то, что у нашего преследователя не доставало правой руки по локоть. Это был неровный обрывок, культя. Несомненно, ему оторвало руку пушечным выстрелом. Вероятно, он увидел, что мы бежали, и, несмотря на ранение, стал преследовать нас. Волоча ногу, он то приближался к нам, то отставал, но не упускал из виду. Он шел за нами, как волк идет по кровавому следу своей жертвы. «Кто же ты? – спрашивал я себя. – Кто?!» Пусть он не чувствовал боли! Пусть! Жрец племени мог опоить его снадобьем. Но прошли сутки, и абориген должен был истечь кровью. Должен! Какая же сила не давала ему упасть в этой пустыне и умереть? И когда алый свет заката очертил его фигуру, я все понял: это была дьявольская сила! Другой она просто не могла быть…

Руни первый стал сдаваться на этой жаре. Он шел все медленнее, мы – я и Снейк – пытались помочь ему. Но наш преследователь становился все ближе, и я понимал, что столкновение неизбежно. Так случилось – сто шагов оставалось между нами, пятьдесят, двадцать…

– Стреляйте, сэр, что же вы ждете?! – яростно закричал Снейк.

– Молю Богом, сэр, стреляйте, – прошептал обессилевший Руни.

Теперь, когда африканец был близко, я понял, что не промахнусь. Я вытянул руку и, хоть сил у меня оставалось мало и в глазах все плавало, прицелился. Я пустил первую пулю в сердце искалеченного наори – она остановила его, но лишь на пару секунд. Стреляя, я уже все знал наперед – нам не остановить его! Барабан был расстрелян, и мы бросили товарища, чтобы не погибнуть самим. Я помню страшный крик Руни, когда над ним выросла тень наори. Этот вопль стоит у меня в ушах до сих пор. Помню, как дикарь встал на одно колено, пригвоздив Руни к раскаленному песку, и воткнул, точно кол, свою единственную руку ему в грудную клетку. Он выдернул ее, и в ней еще билось окровавленное сердце нашего товарища…

Через несколько минут дикарь уже снова шел за нами. То и дело мы оглядывались на него. Еще через пару часов Снейк стал тихонько смеяться, все ожесточеннее повторяя одно и то же слово: «Дьявол! Дьявол! Дьявол!» Потом Снейк стал отставать, но я не упрашивал его спешить, а затем он просто упал на колени и затих. Снейк принимал свою судьбу! Его предсмертный крик резанул меня, но я не стал оборачиваться. Я просто знал, что еще несколько часов – и силы покинут меня. И тогда черная тень наори, на фоне раскаленного солнца, упадет на меня…

Но этого не случилось… Спустя несколько часов я оглянулся и увидел, что за мной никого нет. Но почему? У него закончились силы и потому он отстал? Не думаю. Скорее всего, его съели молодые львы, изгнанные из прайда вожаком и облюбовавшие те места. Меня нашло племя масаев. Они выходили меня, за что я им благодарен. Еще через полгода меня подобрала христианская миссия, с которой я странствовал еще несколько месяцев, пока не отправился домой…

И многие ночи я видел один и тот же сон – черный силуэт дикаря с культей, идущего за мной на фоне кроваво-красного заходящего солнца. Я просыпался с криком, в поту, и потом долго не мог сомкнуть глаз…»

Дочитав, Гордеев сразу позвонил Кириллу Мефодьевичу.

– Хороша информация? – спросил Огарков.

– Пугающая, – ответил Гордеев. – Больше всего мне сейчас хотелось бы прочитать всю книгу этого капитана Оуэна.

– О том, что было дальше, я скажу на словах. Капитан Оуэн пишет о своих мытарствах приблизительно так: кто поверит хотя бы на десять процентов беглецу, уступившему стратегический форт дикому африканскому народцу? Мало ли что он придумает, лишь бы оградить себя от позора! Придумает любых чудовищ! Спасшегося Оуэна осмеяли. Ему пришлось уйти из армии. Роберт Оуэн, тогда двадцатипятилетний молодой человек, вернулся в Лондон и спустя еще два года выступил в Академии естественных наук. Но и там чопорные ученые мужи подняли его на смех и выгнали вон. Он просил их снарядить экспедицию, но и в этом ему отказали. Оуэн посвятил всю оставшуюся жизнь науке, а именно – этнографии южно-африканских племен, и в первую очередь – таинственному племени наори. В первом своем отчете, отправленном командованию королевскими войсками, когда Оуэн был еще офицером, он предположил, что воины племени были одурманены неизвестным снадобьем, напитком, послужившим баснословным допингом в день битвы, удесятерившим их силы, «сделавшим мускулатуру, подобную броне, и сердце, подобное стали». Перевод дословный, Петр Петрович. Но сколько он мог обманывать самого себя? Ведь он все видел своими глазами! И уже перед академиками Великобритании он выдвинул иную версию происхождения невероятной силы наори. Тогда это была только догадка…

– И в чем же секрет этой силы? Что за догадка?

– Роберт Оуэн много раз возвращался в Африку, написал несколько книг, добился докторского звания, изучая культы различных народов этого континента. Когда племена наори были на три четверти уничтожены, а их остатки оттеснены к середине континента, Оуэн приехал предводителем небольшой экспедиции туда, где потерпел такое сокрушительное поражение двадцать лет назад. Форт восстановлен не был, его руины захлестнула пустыня, а нынешние солдаты, охранявшие колониальные завоевания, забыли имена беглецов. Оуэн много путешествовал, выучил язык наори, говорил с простыми аборигенами, вождями и жрецами, потерявшими свои племена. По возвращении из Африки, спустя три года, сорокавосьмилетний Роберт Оуэн написал книгу, которую приняло в штыки почти все научное общество Англии. А написал он там вот что: солдаты наори не были людьми.

– Как это – не были?

– А вот так. Оуэн разъяснил поражение форта Сент-Джонс. Вывод его прозвучал просто: солдаты наори были зомби.

– Зомби?

– Восставшие мертвецы, Петр Петрович.

– Не понимаю вас… Такого же не бывает?

…Возможно, там, в далеком от Мохова Предтеченске, в своей заваленной книгами однокомнатной квартирке Кирилл Мефодьевич пожал плечами.

– Бывает – не бывает, не знаю. Но исследователь Роберт Оуэн, понятно, не остановился на одной только фразе. Он описал целый ритуал рождения зомби. Самое главное в нем то, что зомби рождается из мертвой плоти, из праха. У наори не было христианского бога. Они свято верили в одно – в силу земли и ее стихий.

– Но как можно такую химеру представлять за научный факт?

– Помнится, вы просили меня дать отгадку и выдвинули следующие условия: в озере тонет девушка, ее находят в тот же день, доставляют в морг. На следующий день родители опознают в трупе молодой женщины свою дочь. Ее смерть – факт. Но из морга к родителям привозят восковую куклу. Ее же и хоронят. Брат покойной через две недели после похорон видит в машине, выезжающей из города, свою сестру, но она смотрит на него, как на чужака. Через девять лет «утопленница» – уже взрослая молодая женщина, оказывается в другом городе и под другим именем. Ничего не перепутал?

– У вас блестящая память.

– Так вот, уважаемый Петр, из предложенных вами обстоятельств у меня есть только один вывод: ожившая утопленница – зомби. А иначе – восставшая из мертвых.

Гордеев смотрел на свою руку, сжатую до боли в кулак. Конечно, он не верил, не хотел верить старому книжнику и фантазеру. Но слова отравительницы бабы Нюры, брошенные о Еве, до сих пор стояли в ушах: «Странная она, даже Сашенька ничего нам толком о ней не говорит. Кто, откуда. То ли живая она, то ли мертвая? Черт ее знает. Молчит племяш, как рыба об лед. Втюрился он в нее окаянную!» Он разжал руку: на ладони остались красные отпечатки от ногтей, они быстро таяли… Петр Гордеев уже давно хотел понять: кого касались его руки все это время? С кем были горячими и нежными?

– Зомби никак не отличим от человека, но обладает огромной физической силой и ловкостью. И еще: Оуэн писал о том, что зомби свято преданы своему создателю. Выполняют любой его приказ. За него они готовы погибнуть в любое мгновение.

Гордеев поймал в зеркале над столиком свой взгляд.

– Какому еще создателю?

– Тому, кто превратил его из трупа в живое существо. Зомби практически не помнит прошлой жизни, он полностью во власти своего воскресителя, относится к нему, как к богу. И, повторяю, отдаст за него жизнь не раздумывая. Оуэн предполагал, что вождь племени наори, опасаясь за жизнь и власть, лично оживлял будущих несокрушимых воинов – как правило, своих же убитых в схватках солдат, – впоследствии истребивших англичан в форте Сент-Джонс.

Душ в ванной комнате смолк. Гордеев покачал головой:

– Безумие какое-то…

– Я вас предупреждал: какова загадка – таков и ответ.

– Это все?

– Мне кажется, и этого хватит.

Петр сухо поблагодарил Огаркова, они коротко попрощались. Когда Гордеев положил трубку, дверь ванной комнаты открылась. Вышел младший компаньон, обвязанный, точно набедренной повязкой, полотенцем. Он походил на юного греческого героя, отпущенного в большой мир старым учителем-кентавром и готового к подвигам.

Но Гордеев, кажется, не видел его.

– Что-нибудь случилось? – спросил Алексей.

Он думал: рассказать Погодину фантастическую историю, так ловко сплетенную Кириллом Мефодьевичем Огарковым, или умолчать о ней?

– Петр Петрович?

Гордеев мрачно улыбнулся:

– Случилось.

Алексей переступил порог комнаты.

– Что?

– Садись, Алеша.

Молодой человек послушно сел на свою аккуратно собранную кровать.

– Жалко, что я не курю, – покачав головой, усмехнулся старший компаньон. – Рассказ вышел бы правдивее. Да и мне легче было бы говорить.

Гордеев передал Алексею их диалог с Огарковым слово в слово. Алексей смотрел на Петра, не понимая: шутит он или говорит правду.

– Невеселая выходит история, – проговорил Гордеев. – Кому расскажешь, не поверят.

– А я и сейчас не верю.

– И правильно делаешь… Вначале я надеялся, что Даша и Ева – разные люди. Затем просто как слепой метался в потемках, ничего не понимая. Но что я должен думать теперь? Мертвая Даша – Ева во плоти и крови? – Он выдохнул. – Как это все может быть?

– Надо решать, что теперь делать будем.

– Ты же сам сказал: «Даши нет, а вашу жену я искать не буду». Согласен: разумное предложение.

– Предлагаете убраться подобру-поздорову? Я вам глупость сказал, а потом извинился. – Алексей помолчал и поднял глаза. – Что же вы думаете, Петр Петрович, мы сможем жить так, как раньше? Есть, пить? Ну, может, есть и пить-то мы сможем: вы в Предтеченске, я тут, в Мохове. А все остальное? Мы ведь с ума сойдем. Спать не сможем, а если и уснем, то от кошмаров раньше времени поседеем. На улицах будем оглядываться каждую минуту. Я буду ждать сестру, а вы – жену. И так – всю оставшуюся жизнь… Не верите?

Гордеев, зацепив взглядом глаза Алексея, сухо усмехнулся:

– Верю, Алексей, верю.

До улицы Песчаной, 11, они доехали на мотоцикле Алексея. У ворот, бросаясь на деревянные колья, на гостей громко лаяла гигантская кавказская овчарка. Гордеев искренне надеялся, что старый друг Скороходова-старшего, возможно, откроет что-то интересное. И поможет им в этом записка от Вениамина Панова.

Собака металась около забора, раздражая, грозясь повредить барабанные перепонки и нервную систему. Хотелось плюнуть ей в морду, развернуться и уйти.

– Ах ты, собачка, – возбужденно пропел Гордеев. – Ах ты, красавица… Дрянь ведь какая, а?

Собака не унималась, зло сверкая глазами. Она уже приготовилась перегрызть деревянные колышки, когда тоненький девичий голосок прокричал:

– Маня, назад! – И чуть погодя вновь: – Назад, говорю!

В саду мелькнуло яркое синее пятно; к ним торопливо подошла светловолосая девочка лет четырнадцати, в короткой голубой куртке и джинсах. Встав по ту сторону забора рядом с собакой и пригрозив ей пальцем, она спросила:

– Кто вам нужен?

– Дедушка, наверное, – ответил Гордеев. – Это дом Павла Анисимовича Панова?

Собака Маня просунула лохматый нос между колышков забора и оскалилась. Гордееву очень хотелось заехать ей башмаком по морде.

– Да, – ответила девочка и топнула ногой на пса: – Цыц!

Энтузиазма у Мани поубавилось, но не то чтобы намного. Неохотно отпрянув, она затаилась.

– А ты – внучка?

Девочка кивнула.

– Дочка Вениамина Павловича?

Юная хозяйка отрицательно замотала головой:

– Не-а, дядя Веня – мой дядя.

– Ясно… Кто-нибудь из старших есть дома?

Непокорная Маня вновь зарычала в голос и ринулась на неприятеля: просунув морду на улицу и показав желтые клыки, раскатисто рявкнула на всю улицу.

– Цыц, я сказала!! – Девочка сверкнула глазами на зверюгу, наверняка любимицу в этом доме. – Есть. Папа, мама и дедушка…

– Поля, кто там? – крикнул из сада мужской голос.

– Это к дедушке, па!

– Ну так пропусти и Маню забери!

Едва девочка открыла калитку, собака ринулась обнюхать непрошеных гостей и, может быть, цапнуть кого-нибудь ради разнообразия, чтобы не шатались вот так, попусту, и не болтали с молодой хозяйкой. Едва справляясь с Маней, девочка кивнула в сторону сада.

– Дедушка там.

Скалясь, собака захрипела и тут же получила девичьей ладошкой легкую затрещину.

– Она добрая, – заверила Поля.

– Благодарю, – ответил Гордеев, косясь на лохматую и мрачную, судя по гортанному рычанию, псину.

В саду разжигали костер двое – мужчина и женщина, лет тридцати пяти; счастливые и довольные, они о чем-то болтали. На столе, рядом, были разложены закуски, дожидалось вино. В отдалении одиноко сидел на покосившемся стуле пожилой человек и смотрел в сторону гостей. Гордеев и Алексей издалека раскланялись с родителями Полины.

– Здравствуйте, Павел Анисимович, – вежливо улыбнулся Гордеев, когда они подошли к старику.

Хозяин поздоровался с гостями без большого интереса. Он был крупным и лысым, в расстегнутой телогрейке, из-под которой выглядывала тельняшка, едва укрывавшая седую волосатую грудь. Раздражение и недовольство на физиономии старика – кажется, всем, что его окружало, – въелось в кожу раз и навсегда, сплело морщины по своему усмотрению, стало своеобразной маской, к которой наверняка все давно привыкли.

– Мы знакомые вашего сына, Вениамина Павловича… У нас есть один очень важный вопрос… может быть, не один…

– Валяйте, – кивнул Панов.

– Случилось так, что нас интересует семья Скороходовых…

– Вы из полиции?

«Да, – подумал Гордеев, – уже не первый человек спрашивает их об этом».

– Нет, мы частные лица… Впрочем, вот.

Он протянул Панову-старшему записку. Тот вытащил из кармана телогрейки очки, размеренно надел их и обратился к тексту. Прочитав, недоуменно и хмуро покачал головой.

– И что с того?

– Не понял вас? – почтительно улыбнулся Гордеев.

– Мало ли чего Венька напишет. – Хозяин загородного дома недобро усмехнулся. – Что я вам, сказитель?

Второй сын Панова оторвался от своего занятия, тем паче что костер уже разгорелся, и подошел к ним.

– Что тут происходит? – у него в противоположность отцу на лице легко читался оптимизм, как видно, идущий из глубины души, он с интересом посмотрел на спорщиков.

– Вот, – старик сунул ему записку, – пожалуйте.

Мужчина пробежал глазами по строкам и улыбнулся:

– «Папа, расскажи этим людям о Федоре Скороходове, пожалуйста. Вопрос, который они решают, касается моего покойного друга, Бориса Скороходова, ответ крайне интересен и для меня. Вениамин».

– И в чем дело? – мягко спросил он у отца. – Расскажи им.

– Ты не знаешь, что я с Федором уже сто лет в ссоре? Нет?

– Ну, предположим, не сто, а лет этак двадцать пять. Ваши мнения разделились по политическим мотивам. И что с того? Ты придерживаешься традиционных взглядов, и понятно: всегда сидел на одном месте. Кроме Страны Советов, ничего не видел. А Федор Иваныч помотался по свету, насмотрелся, как другие люди живут…

– Это что, как китайцы, что ли, живут? Которых мы за уши вытягивали из дерьма? Или как негры в своей Африке?

– Постойте… – неожиданно и неловко ворвался в их беседу Гордеев. – Он же был в Африке? Точно? Этот ваш Федор Иванович?

Панов-старший хлопнул широкой ладонью по колену.

– Ну, и был он в Африке, велика невидаль: негров лечил. – Он крякнул. – Подумайте! И это называется – мир посмотрел! Что-то он нас в каменный век не позвал, когда вернулся. А вот в капитализм, как только разрешили болтать, пожалуйста!

Стул, жалобно скрипнув, качнулся под Пановым-старшим. Где-то за домом мрачно и низко залаяла Маня.

– И Китай, – продолжал Панов-старший, – они же там всех иголками лечили, пока мы им шприцы не привезли!

Женщина отошла от костра; не дождавшись мужа, тоже направилась к ним.

– Нет-нет, бог с ним, с Китаем, – быстро проговорил Гордеев, – нас, скорее, интересует Африка… – Он взглянул на молчаливого Алексея. – Правда?

– Только Африка, – сдержанно и очень серьезно отозвался молодой человек.

Гордееву даже показалось, что именно этот ответ и тон, каким он был произнесен, произвели особое впечатление на хозяина дома. Спесь его куда-то подевалась, он нахмурил брови. Женщина, веселая, улыбчивая, в черном джемпере, поздоровавшись, стояла рядом с мужем, скрестив руки на груди.

Переглянувшись, супруги посмотрели на старика.

– Веня просил папу рассказать нашим гостям о Федоре Скороходове, – объяснил Панов-младший жене. – Помнишь, я тебе как-то говорил о нем: чудак-человек. Эпизод с Африкой, видимо, гостей заинтересовал более другого.

– Расскажите, дядя Паша, – попросила невестка. – Люди просят.

Панов-старший хмуро посмотрел на сноху.

– Ну, Африка, – повторил он рассеянно. – Он там проторчал лет пять, а то и поболе. Работал врачом, хирургом, деньгу заколачивал. Лев его чуть не сожрал. – Панов усмехнулся. – Какие-то он истории там рассказывал, такое заплетал! Про оживших мертвецов. Совсем свихнулся. Федька сынка какого-то эфиопского вождя вылечил, среди черных вельможей стал! Боярином. Слуги у него, капиталиста хренова, были. Жил даже в этом племени какое-то время. Опыт перенимал! – Он вновь усмехнулся. – Его просили там насовсем остаться. Продлил контракт. Вернулся домой, только когда в стране случился переворот, черные начали лупить друг друга, и нашим стало доставаться. А вот в Китае Федька нос им утер! Они ведь в той деревеньке, где наши им что-то военное ставили, шприцов не видели! Иголки по всему телу натыкают и лежат!

– Благодарю, – едва рассказчик остановился, вставил Гордеев. – Китай нас интересует значительно меньше. А почему бы нам самим не справиться у Федора Скороходова о его африканских приключениях?

– И точно, почему? – спросил Панов-младший.

– Да, почему? – поддержала его жена. – Он ведь не в Африке живет, и даже не в Китае, а в нашем городе.

– Да к нему еще хрен подступишься, – зло откликнулся Панов-старший. – Такое наговорит-нагородит!

– Товарищи-господа не о политике будут с ним разговаривать, – улыбнулся его сын. – А о путешествии на другой континент. Любой путешественник только рад будет рассказать о себе. Не так ли, папа?

– А какой у него адрес? – спросил Гордеев. – Если это удобно, конечно…

– Наверное, удобно. – Панов-младший переглянулся с женой. – Да?

– Вполне, – подтвердила та.

Их согласию можно было только позавидовать.

– Вы сами из Мохова? – спросил Панов-старший.

– Я из Мохова, – откликнулся Алексей.

– Ну и хорошо. На Оленьем озере бывал?

– Приходилось.

– Ну вот, видишь. Если встанешь со стороны самой последней улицы, как бишь ее, Широкая? – Стул отчаянно заскрипел под заерзавшим на нем Пановым-старшим. – Да, верно, – кивнул он сам себе, – там, где она проходит мимо озера, посмотри на ту его сторону; увидишь большую трехэтажную домину с высокой крышей, этот дом ни с чем не спутаешь: накалымил за границей Федор Иванович. От Широкой идите вдоль озера по проселочной дороге, мимо дач, самый близкий путь… Только он ведь у нас гордый, может и не отозваться.

У Гордеева дух захватило: трехэтажный дом у Оленьего озера!

– А какой он из себя, ваш Федор Иванович? – спросил старший компаньон. – Такой невысокий, кругленький, да?

Женщина вопросительно посмотрела на мужа, затем на тестя. Панов-младший улыбнулся, старший насмешливо крякнул.

– А вот найдете его, увидите.

Гордеев и Алексей поклонились общительной семье. За их спиной Панов-младший уже звал дочь: «Полина! Поли-ина!» И вторила ему жена: «Обедать!» Когда они шли к воротам, из кустов на них бросилась отпущенная на свободу Маня, громко и раскатисто обрушила свое собачье: «Гау!», что, безусловно, означало: «Ну, поганцы, вот и попались!» Панов-старший из-за вишен раздраженно рявкнул: «Манька!», осадив псину; та вросла в землю, прислушалась, поймала еще одно грозное: «Манька, ко мне!» – поджала хвост и с неохотой, рысцой, побежала к хозяину.

Непогода собиралась далеко за городом, двигаясь на Мохов с запада. Часа через полтора первая весенняя гроза должна была накрыть Оленье озеро, расколоть пока еще сверкавшее на солнце зеркало.

По мере приближения к дому на озере волнение Гордеева становилось все сильнее. То нутро его начинало трепетать до самых кишок, и он чувствовал, что это самый обыкновенный страх: стоило вспомнить судьбу детектива Зорина; то просыпалась в нем ярость, и он хотел поскорее позвонить в ворота дома, перелезть через забор, бросить в лицо этому чертову доктору все, что он о нем думает. А потом… действительно, что потом?

Мотоцикл подбрасывало на кочках, но Алексей, готовый ринуться в бой, твердо держал руль. Пролетел дом Маркуши, возившегося в саду и вряд ли узнавшего за деревьями своих недавних гостей. Мотоцикл свернул налево, по той самой проселочной дороге, о которой упоминал Панов-старший.

Когда половина озера, местами покрытого тяжелой рябью, осталась позади, Гордеев крикнул водителю на ухо:

– Леша, останови!

Алексей притормозил и остановился на обочине. Водитель молчал, как и его спутник. Слева, отчаянно тарахтя, проскочил «Запорожец», который они обогнали четверть часа назад, и вырвался вперед, пугая весенние предместья Мохова разухабистой удалью отечественного автопрома.

– Что, Петр Петрович? – спросил Алексей.

– Хочу, чтобы мы все решили сразу, сейчас. Она – моя жена и твоя сестра, если мы говорим об одном и том же человеке – и вообще о человеке. Нас может ожидать в этом доме все, что угодно. Любая неприятность. Даже катастрофа. Но у нас есть оружие. И мы взяли его не просто так, а чтобы защитить свою жизнь. Я не говорю о докторе, кем бы он ни был, моя рука вряд ли дрогнет. И твоя, я уверен, тоже. Но если обстоятельства сложатся таким образом, что мы окажемся лицом к лицу с ней – Евой, Дашей, как угодно, – и жизнь наша будет под угрозой, как тогда?.. Я хочу быть уверенным, что мы поступим одинаково.

– Как – одинаково?

В его голосе Гордеев уловил нерешительность.

– Ты понимаешь, о чем я говорю. Я хочу знать, что мы не отступим. Не будем, как в дешевых фильмах, тыкать друг в друга стволами. Останемся во что бы то ни стало вместе. Не позволим обмануть себя. Предать. Те, против кого мы начали игру, идут по трупам так же легко, как ребенок по цветочной поляне.

Алексей молчал.

– Нет, так дело не пойдет. – Гордеев покачал головой. – Не пойдет… – Он задрал голову. – Нам надо поторопиться, если мы не хотим воевать под дождем… Я жду, Леша?

– Хорошо, даю слово… Это все, Петр Петрович?

– Отчего у меня такое ощущение, что она где-то рядом? Ева следит за нами?.. Ладно, поехали.

…Где-то впереди между полями, петляя по проселочной дороге, потерялся красный «Запорожец». Озеро сужалось, граница его была уже рядом; от улицы Широкой отрывался узкий рукав и снова уводил влево. Метрах в двухстах, за осокорями, выплывал трехэтажный особняк.

Стоило закончиться озеру, как дом открылся сразу, целиком, – с острой крышей, дымоходом, балкончиками и лоджиями, спрятавшийся в садовых деревьях, уже брызнувших ранней зеленью.

Забор был высоким, метра два, из аккуратно подогнанных досок, выкрашенных в зеленый цвет и стоявших частоколом. Дом выглядел крепостью. Узкая тропинка выходила к широким воротам, крепко державшимся на белых каменных столбах.

Гордеев взглянул на высокую крышу. Ему показалось, что там, за одним из мансардных окон, выплыла и исчезла чья-то тень. Или только весеннее солнце и плывущие облака причудливо отразились в стеклах?

Оглянувшись по сторонам, Алексей снял с плеча ружье. Гордеев уверенно постучал в дверь, почти сливавшуюся с воротами, и тот час же обнаружил, что она открыта. Мужчины переглянулись; Алексей уверенно кивнул спутнику, тот потянул дверь на себя… Им открылся уголок прекрасного сада, уже зеленевшего, расцветавшего белым и розовым цветом. На компаньонов дохнуло такой нежностью и покоем, что нельзя было не удивиться. Ружья, которые они сжимали в руках, казались в преддверии райских кущ какой-то жалкой нелепицей, глупым и противоестественным человеческому существу изобретением.

Враги не были готовы к их визиту, в этот час они не ждали гостей.

Первым во двор вошел Гордеев, за ним Алексей. Где-то за домом кто-то насвистывал мелодию старой и очень знакомой песенки. Свист время от времени обрывался и вновь долетал до слуха; песенка, кажется, танго, звучала ясно и удивительно точно.

Забыв об опасности и опустив ружья, Гордеев и Алексей обошли дом; свист уходил от них и теперь доносился с другого конца сада, точно путал следы, кружил двум спутникам головы, заводил их в западню.

– Это он открыл для нас дверь, – тихо проговорил Гордеев. – Мастак на этакие штучки. Не удивлюсь, если он все знал заранее и теперь специально дразнит нас… Ты хороший стрелок?

– Хороший, – без ложной скромности ответил Алексей. – В армии из «калаша» на отлично всегда стрелял. Из ружья тоже – с отцом на охоту с юности ходил.

– Это радует.

Теперь свист был едва слышен; припев звучал уже в третий раз, кажется, свистуну было жаль расставаться с мелодией, и он специально затягивал удовольствие. У одного из деревьев, на земле, лежали срезанные ветви.

– Может быть, с двух сторон? – предложил Алексей и тотчас же отрицательно покачал головой: – Нет, это глупо…

– Чрезвычайно глупо, – сухо откликнулся Гордеев. – Разделяться никак нельзя. Тем более если он тут не один.

Они вновь обходили дом и уже заворачивали за угол – к крыльцу. Гордеев успел пробормотать: «Сожгу все к едрене фене!» – когда прямо на них вышел высокий пожилой человек, абсолютно седой, с садовыми ножницами и тростью, на которую он опирался.

Так они стояли не менее минуты – два человека, выбросившие вперед по стволу, суровые, готовые к бою, и пожилой мужчина благородной наружности с гигантскими ножницами и тростью, едва ли понимавший, что происходит в его тихом и прекрасном саду.

– Кто вы? – наконец пролепетал он; задержав взгляд на ружьях, растерянно посмотрел на незваных гостей. – Как… сюда попали?

– А кто вы? – грозно спросил Алексей.

– Простите, – человек несмело улыбнулся, – вы… воры?

Гордеев неожиданно рассмеялся.

– Мы похожи на воров? – спросил он у седого человека, а следом обратился к Алексею. – Думаю, похожи. И не то чтобы на воров – на самых отчаянных бандитов.

Алексей, еще плохо понимая, к чему клонит его спутник, тоже улыбнулся.

– Вы Федор Иванович Скороходов? – опуская ружье, спросил Гордеев.

– Да, но…

Петр покачал головой:

– Простите нас за вторжение. Мы… как бы это сказать… пошли на зверя, крупного зверя, а вышли на вас… Ошиблись.

– Но… – дрогнувшим голосом, протянул хозяин дома.

– Простите, простите, простите. – Гордеев перехватил рукой дуло ружья, принадлежавшего Алексею, и опустил его. – Ах, Федор Иванович, мы охотились на кабана. Вы знаете, очень опасный зверь. У него крепкая шея, лоб – броня, и два отточенных клыка, которыми он легко может распороть охотнику брюхо. Да что там брюхо – разорвать грудную клетку, как плетеную корзину.

– О каком звере вы говорите? Что еще за кабан? – Пожилой человек немного пришел в себя. – Кто вы, наконец? И что делаете в моем доме?

Мужчины переглянулись.

– Мы – знакомые Павла Анисимовича Панова, – с расстановкой объяснил Гордеев. – И его сыновей. Приехали поохотиться в ваши края. Только не на уток, как другие, а на кабана. Но больше охоты я люблю слушать хорошие истории. – Для пущей уверенности, что он не вор и не бандит, Гордеев приставил ружье к стене дома. – Я, знаете, очень увлечен Африкой. Вчера мы разговорились за чашкой чая у Пановых, и они мне сказали, что есть такой знаменитый человек, Федор Иванович Скороходов, врач, работавший в Африке много лет, изъездивший ее вдоль и поперек. Он-то может такого порассказать, о чем другие и слышать не слышали. Мы постучались, а калитка оказалась открытой. И вот теперь здесь, перед вами…

Поставив ружье на приклад, Алексей улыбался, глядя на носки своих башмаков.

– Фу, господи, – пробормотал Скороходов, – а я-то уж было подумал невесть что… Напугали… Но почему с ружьями… наперевес?

– А мы и впрямь охотились на кабана, Федор Иванович, мы даже видели его, – продолжал Гордеев, – да вот неудача: упустили. Мы только видели, как он в эту сторону рванул, а потом исчез. Дом-то ваш на обочине. Бывали случаи, когда дикие звери с перепугу забирались на участки.

– Вы… издеваетесь?

– Никак нет, Федор Иванович. В описанных натуралистами случаях и жертвы бывали…

Подозрительно взглянув на Алексея, Скороходов оперся на трость и обратился к Гордееву:

– Собственно, что вы хотите узнать? Я, видите ли, не самый близкий друг Павла Анисимовича Панова, последние лет этак двадцать пять. К его семье, конечно, я отношусь очень даже хорошо, мой покойный сын был близким другом Вениамина, но с Пашей, знаете…

– Да мы с Пановым-старшим и сами шапочные знакомые: Бог с ним, с Павлом Анисимовичем, нам бы послушать про ваше путешествие…

– Какое такое путешествие?

– Панов нам рассказал, что вы жили в племени, у аборигенов, это правда?

– Правда.

– А еще он рассказал, что вы… столкнулись с явлением, которое вот так, запросто, в повседневной жизни не встретишь. Это тоже правда?

Скороходов с любопытством посмотрел на собеседника:

– Вот вы к чему…

– Расскажите, Федор Иванович, – заискивающе попросил Гордеев. – Очень хочется послушать.

Скороходов понимающе покачал головой.

– Значит, рассказать… Наверное, вам известно: я врач. Меня всегда интересовало, как лечат от тех или иных болезней у других народов. Европейская медицина традиционна: поднялась температура – глотай аспирин, беспокоит живот – съешь активированного угля или выпей имодиум. Но если бы вы знали, как интересна народная медицина! Когда отвар той или иной травы, мимо которой непосвященный чужак пройдет, растопчет, вдруг поднимает на ноги почти безнадежно больного! А трава эта растет тысячелетия, возможно – десятки тысяч лет на том самом месте и помогает жить сотням поколений. – Скороходов взглянул на небо. – Как потемнело. Ладно, что это мы говорим у порога? Идемте в дом. Тем более не прогоню же я вас, когда такая гроза приближается.

Взяв ружья, Гордеев и Алексей поднялись за Скороходовым на крыльцо, вошли в просторный и практически пустой холл. Если не брать во внимание старый громоздкий шкаф и заморские трофеи – рога антилоп, львиные черепа, черные маски, висевшие по стенам. Почему-то чувствовалось, что хозяин дома живет замкнуто, вряд ли кого-то впускает, действительность мало что для него значит, а более ценны воспоминания.

Скороходов пропустил гостей, оставивших оружие в прихожей, в гостиную, где из мебели сразу бросался в глаза старинный буфет, собравший за своими стеклами изысканную посуду: блюда, графинчики, изящнейшие чашечки, отливавшие перламутром, и прочее. Выделялся кожаный диван, рыжий, громоздкий, похожий на выброшенного волной на берег кита, готовый простоять еще лет сто, не менее; большой круглый стол, укрытый когда-то дорогой, а ныне штопаной-перештопаной скатертью, и три рыжих стула, стоявших вкруг и точно поджидавших хозяина и двух его гостей.

Все окна гостиной были открыты, весенним ветром продувался каждый уголок залы, и шум садовых деревьев слышался отовсюду… Мелькнула яркая вспышка, а следом где-то далеко прокатился громовой отзвук.

– Первая гроза в этом году, – остановившись у стола, задумчиво проговорил Скороходов. – Ливень идет к нам. – А потом, точно очнувшись, он, прихрамывая, направился к буфету, открыл створки и обернулся: – Кальвадос моего приготовления будете?

Гордеев улыбнулся:

– Не откажусь.

– А ваш молчаливый спутник?

Алексей пожал плечами:

– Давайте.

– Ну, вот и хорошо. Так разговор теплее выйдет.

Через пять минут они пили из высоких стопок яблочную водку – чистую и крепкую, возможно, готовую в самый неожиданный момент как следует врезать по мозгам. Также на столе оказалась большая плетеная ваза с яблоками, хранившимися, как объяснил рачительный хозяин, всю долгую зиму в кладовке. Косточки, точно сердце и почки, просвечивали внутри каждого плода прозрачной славянки.

– Я завербовался врачом тридцати лет от роду и уехал в Африку, – рассказывал им Скороходов. – Биография у меня была в порядке: коммунист, активист, морально устойчив, женат и так далее. И в Америку меня заносило, и в Азию, и в Китай, но именно в Африке я жил и работал очень долго. С небольшим перерывом восемь лет.

– Ого, – вырвалось у Гордеева.

– Именно так, – кивнул Скороходов. – И вот однажды я попал в племя туземцев, славившихся своей воинственностью и нежеланием общаться с пришельцами. Осталось их к тому времени совсем немного: несколько сотен. А когда-то они хозяйничали на внушительной территории африканского континента. И белые, кстати, – англичане, голландцы, немцы – обходили их стороной. Наши специалисты строили завод стратегического назначения на окраине Куанго, среди простых рабочих было много аборигенов, носивших европейскую одежду, даже понимавших по-английски. Но если забраться дальше, несколько дней идти по саванне, можно было отыскать людей, живших в настоящем каменном веке, для которых солнце и земля – живые осязаемые божества, единственные достойные поклонения. В одной деревне, где местный лекарь – знахарь и шаман – попал в лапы льва-убийцы, срочно понадобился врач. Умирал сын вождя. Понятно, мы – советские люди, никак не могли отказать развивающемуся народу. Как-никак потенциальные союзники. Да и клятва Гиппократа – не пустой звук. Нас привезли в эту самую деревню; у юноши оказался перитонит, как следствие аппендицита, положение было сложным. Еще несколько часов – и все закончилось бы летальным исходом. Я сделал операцию практически в антисанитарных условиях, мальчишка выжил. Но чтобы поставить его на ноги, мне необходимо было задержаться в этом племени на несколько дней. Везти его было нельзя, слишком опасно, и я на свой страх и риск остался. Мне составили компанию наш прапорщик, медбрат и переводчик из местных. Благодарности вождя не было предела. Как я узнал через толмача, вождь назвал меня своим братом и пообещал в награду треть своего маленького царства. Я уже не говорю о наложницах. Выбравшись утром из шалаша, я увидел пару десятков стоявших ровным строем девушек в праздничных набедренных повязках, украшенных кольцами и браслетами. Они тотчас же пали ниц. Я не сразу понял, что к чему. Служанки? Нет, оказалось – невесты. Я решил было, что мне предлагают выбор, оказалось – вождь дарил мне весь гарем. Я едва смог объяснить ему, что женат, и там, откуда я приехал, не положено иметь больше одной жены. Да и та, единственная, у меня уже есть. Еще для меня отрядили двух телохранителей. Какой-то подросток, увидев мои часы, стал приставать, предлагать лук и копье, короче, оказался чересчур назойливым. И вот меня поручили заботам двух воинов. Они были воплощением мужественности и силы. При полном вооружении следовали за мной по пятам с утра до вечера. Моих стражей сторонились почти все члены племени. Чувствовалась в них какая-то фанатическая преданность, кажется, прикажи я им броситься на любого, самого голодного и хищного зверя с голыми руками – они бы не задумываясь выполнили мое приказание. Через переводчика я сказал об этом вождю. Он только осклабился, показав отточенные, как частокол, зубы. Я же накликал на себя беду и едва не лишился жизни. Через два дня я участвовал в охоте на львов. Точнее, на одного льва-убийцу, который странствовал по округе и время от времени по ночам убивал аборигенов из моего племени и соседних. Шаман и знахарь, который должен был вылечить сына вождя, пал жертвой этого самого льва. Стрелок я посредственный, но тем не менее по ходу увлекся, отошел в сторону. И оказался носом к носу с гигантским самцом, гривастой зверюгой, для которого разорвать не то чтобы ротозея, охотника-дилетанта вроде меня, а настоящего воина – раз плюнуть. Уверяю вас, господа, трусом я никогда не был, скорее слыл смельчаком и тут не спасовал. Прицелился, разрядил всю обойму в зверя, а вот потом уже испугался. Я промахнулся: все выстрелы – в молоко! И тогда вперед выступили двое моих телохранителей; у каждого в руках был лук. Две тетивы пропели одновременно – лев уже бежал на меня, обомлевшего, вросшего в землю, – и вдруг я увидел, что в его глазах, из которых брызнула кровь, торчит оперение стрел. Телохранитель, стоявший справа, молнией прыгнул вперед, на ослепленного льва. Я до сих пор помню когти умирающего зверя, разрывавшие ребра чернокожего воина. Он же точно Самсон вцепился в его пасть и уже на земле разорвал ее. Они умерли вместе – человек и животное – у моих ног. Песок впитывал их кровь, а я все еще не мог сойти с места. Невероятная сила воина поразила меня. Я думал, что подобное может произойти только в легендах! Ан нет. Все это случилось со мной наяву. Я взглянул в глаза второму телохранителю и понял, что тот поступил бы точно так же, если бы лев победил и опасность вновь угрожала мне. Но потом я совсем потерял дар речи: победитель льва пошевелился. Его грудная клетка была разорвана, кишки расползлись по песку, там, где должна работать печень, было одно кровавое месиво. А он был еще жив, смотрел на меня широко открытыми глазами и улыбался. Я встал перед ним на колени. Не столько чувство благодарности переполняло меня, сколько удивление, граничившее с шоком. Я взял его руку и решил прощупать пульс, но его не было. Этот человек по всем законам природы должен был умереть, но он жил!.. И тогда я обернулся: надо мной стоял вождь. Его белые зубы вновь были оскалены в бесовской улыбке. Нас уже окружали и другие охотники на льва-убийцу. «Но как?» – спросил я у вождя, забыв, что он не понимает моего языка. Толмач перевел вопрос, но вождь улыбнулся еще шире, полный достоинства, подал руку, помогая подняться, и, оставив меня и бросив что-то второму телохранителю, пошел прочь. Второй воин вытащил черный меч, выточенный из дерева буа-буа, твердый, точно из стали, и одним махом отрубил голову умирающему воину. Что было дальше, я не помню. Все, случившееся со мной за последние четверть часа, поразило меня до глубины души. Больше всего хотелось убраться из жестокого и непонятного мне, европейцу, племени.

Скороходов поднял графин с яблочной водкой, наполнил стопки до краев. Гордеев наблюдал, как светится янтарем напиток, чувствовал, как пряный запах домашнего кальвадоса, сваренного с редким умением и любовью, щекочет его ноздри. Он хотел задать рассказчику один-единственный вопрос и уже открыл было рот, но вместо этого выпил рюмку залпом.

– Спустя неделю жизнь юноши, сына вождя, была вне опасности. Я уезжал из племени, где меня так высоко оценили, в наш городок с двойным чувством. С одной стороны, я мечтал поскорее покинуть моих чернокожих друзей, с другой… мне о многом хотелось спросить, но я не знал, насколько вправе задавать вопросы. А вдруг таким образом я перечеркну нашу дружбу и меня сожгут живьем? Вождь проводил меня до половины дороги. Когда мы уже расставались, я все-таки не вытерпел и спросил: «Кто эти воины, которым я обязан жизнью?» На этот раз вождь не улыбнулся, не показал своих белых, отточенных зубов. Он бросил несколько слов, и мой переводчик объяснил. Вождь сказал: «Через месяц у наори будет война. Он приглашает белого человека погостить у него. Тогда он и узнает, кто были его телохранители».

– Наори? – спросил Гордеев. – Вы сказали… наори?

– Считается, что наори вымерли в конце девятнадцатого века. Были истреблены англичанами. Они же на этот счет придерживаются другого мнения. У моего племени есть разные имена: аканти, конджа. Но сами они называют себя наори. Говорят, что это их древнее имя. Через месяц я вернулся к ним. Вождь не сомневался, что я поступлю именно так. А еще спустя сутки я присутствовал на обряде, этом невероятном действе, – называйте его как хотите. В большом мире часто случаются войны, погибают миллионы людей. Африканские племена тоже редко живут в мире между собой. Но убитых в их стычках гораздо меньше – десятки. Если погибают сотни – это уже величайшие битвы! С поля боя, о котором меня предупреждал вождь, в племя принесли десять трупов молодых мужчин. Они были обернуты в выдубленную кожу диких антилоп. Шкуры развернули. Женщины вопили над трупами мужей, братьев и сыновей, затем их оттеснили и спровадили вон. Мне предложили осмотреть тела. Сомнения не было – души покинули их часов этак шесть назад. Раны – от копий и стрел – были смертельными. Смертельней некуда! Только один умер от кровотечения. На середину площадки, где лежали убитые воины, вынесли котел, от которого поднимался пар, и целую гору широких листьев. Я и раньше видел это растение, усыпанное по краям тонкими ядовитыми иглами, но не придавал ему никакого значения, думал только, как бы ускользнуть от него. До меня долетел аромат варева, он напомнил мне запах укропа. Как рассказал переводчик, это был отвар из двух трав: фуну-фуси, что означает «дитя печали», и авиово – «дитя радости». Точный рецепт от меня скрыли. Стоило отвару поостыть, вождь стал смазывать им трупы и следом облеплял мертвые тела листьями. Растение называлось боатенг, в переводе – «защитник». Я догадался: идет процесс мумифицирования. Но я никогда раньше не слышал, что аканти, конджа или наори, как они себя называли, мумифицируют трупы. Тем более – простых воинов, погибших в бою. В те часы я узнал, что наори погибло значительно больше, около сорока человек, но все остальные были разрублены противниками на куски. Удача во время боя переходила с одной стороны на другую несколько раз, и вот результат – удалось спасти только десять трупов. «Но зачем?» – спросил я. Вождь дал клятву, ответили мне, что погибшие войны вернутся и отомстят их врагам за свою гибель и гибель их сородичей. Так было всегда, пока великое солнце вставало над землей наори. Поэтому враги и трепещут перед ними: никогда не берут наори в плен, а если в бою выпадает возможность, отрубают им руки и ноги, вырезают сердце, отсекают голову и крошат череп. Только под страхом смерти противник не сделает этого. Вот каков был ужас врага перед мщением наори.

– И вы не были удивлены такому повороту событий? – спросил Гордеев. – Что же выходит: воины, сохранившие тела, должны ожить? Встать и пойти?!

– Как же не был? – язвительно усмехнулся Скороходов. – Очень удивлен! Но выражения дикарей очень часто иносказательны. Я выжидал… смотрел… Бальзамирование трупов длилось почти весь день. А потом тела десяти погибших воинов, смазанные варевом из двух трав и обложенные с ног до головы листьями боатенг, зашили в кожаные мешки и оставили, охраняемые надежной стражей, лежать там же, куда их доставили с места сражения. В тени, под крышей из пальмовых листьев. Что до вождя, то он сел среди трупов и стал читать известную только ему молитву… Представьте мое нетерпение на следующий день, на второй, на третий… Племя затаилось, никого не было видно и слышно, деревня точно вымерла. И только стража стояла день и ночь – под полной луной и раскаленным солнцем, охраняя трупы. И читал свою молитву вождь. Но в полдень третьего дня все изменилось. – Скороходов с любопытством взглянул на собеседников – в первую очередь на того, кто задавал вопросы и уже давно смотрел нервно и подозрительно, и другого – неисправимого молчуна. – Город наори ожил, племя потянулось к центральной площади. И вот когда солнце было уже в зените и, казалось, в раскаленных от пекла кожаных мешках трупы должны были раздуться, лопнуть и оглушить всю округу зловонием, случилось то, господа, чего я предположить никак не мог… В мешках началась возня – я видел, как руки и ноги тыкались в кожаную оболочку, точно у малыша незадолго до родов, упирающегося в живот матери, так что можно различить ладонь, колено или пятку. Сила толчков нарастала, а потом первая рука разорвала темницу, за ней вышла на свет нога недавно убитого воина, вырвалась к испепеляющему солнцу голова… Не прошло и четверти часа, как все десять мешков были порваны в клочья. Вождь, не переставая, читал молитву, а люди, восставшие из праха, окружили его и пали перед ним ниц.

– А не могло случиться подмены за эти три дня? – спросил Гордеев. – Ведь вы же, Федор Иванович, не следили за происходившим каждую минуту?

– Нет, не могло, потому что у меня хорошая зрительная память. Я прекрасно запомнил лица покойных, их татуировки, а главное – раны. Повторяю, я врач, хирург. Их раны затянулись, превратившись в едва заметные шрамы. Еще я заглянул в их глаза и узнал двух своих телохранителей, один из которых был жив и улыбался мне с чувством выполненного долга, даже когда все его органы оказались растерзанными львиными клыками и когтями! Это были зомби! Восставшие мертвецы!

– Я не верю вам, – сказал Алексей. – Это невозможно.

– Все это было, молодой человек. И я тому свидетель.

Теперь гости Скороходова точно переменили роли. Гордеев молчал, глядя на пустую стопку, а его молодой спутник готов был в любую минуту взорваться.

– Вы – фантазер, – глухо проговорил он.

Скороходов уничтожающе улыбнулся:

– Все это было.

Алексей привстал со стула и потянулся к нему.

– Фантазер и лжец.

– Напрасно вы меня оскорбляете в моем же доме, молодой человек: я не лжец. И не фантазер. Вы сами напросились ко мне в гости на этот рассказ. Я же все видел собственными глазами!

Алексей сел на место, но чувства так переполняли его, что он не мог даже говорить.

– Спустя несколько дней десять воинов-зомби по приказу вождя наори напали на своих врагов и уничтожили более сотни солдат, – продолжал Скороходов. – А потом вырезали всю их деревню – женщин, детей и стариков. Четверо из них погибли, и то лишь потому, что их, остановленных градом стрел, на месте изрубили на куски. Но потерявший руку зомби не чувствует боли, не падает без сознания, а продолжает сражаться за десятерых и поражает своих врагов с не меньшей ловкостью и мастерством! И, кстати, я не единственный свидетель сверхспособностей этого племени.

– С вами был один из ваших коллег? – сухо поинтересовался Гордеев.

– Нет, ни одного моего коллегу к этому ритуалу не допустили бы. – Хозяин дома улыбнулся не без гордости. – Это же я спас сына вождя и стал избранным у этого народа. – Он уверенно улыбнулся. – У меня есть другой свидетель, куда более надежный!

Скороходов посмотрел на Алексея, и тот зло опустил глаза, но почти тотчас же вновь поднял их:

– Кто?

– Чуть более века назад с этим племенем плотно контактировал, если так можно выразиться, некий английский офицер Роберт Оуэн.

Гордеев и все еще хмурый Алексей переглянулись.

– Я читал его книгу, – продолжал Скороходов, – в научных кругах ее восприняли как фантастику и забыли о ней. Он был одним из командиров в форте Сент-Джонс в Гараакумо. Англичане в то время то и дело конфликтовали с бурами. Это было накануне их большой войны. Я своими глазами видел развалины этого форта, наполовину занесенные песком. После ухода англичан африканцы разворотили его как смогли. Так вот, господа, офицер Оуэн стал свидетелем того же явления. Только в отличие от меня он и другие англичане оказались врагом наори. В тот день они отбивали атаку зомби. Все англичане были убиты, кроме самого Оуэна и двух его товарищей. Втроем они сбежали. Но за ними неотступно шел наори – однорукий зомби. Он убил двух его товарищей, а сам Оуэн выжил. Он много болел, переживая то, чему стал свидетелем. Страдая, написал своей дневник. Так и озаглавил его: «Дневник про́клятого капитана!». Все, бедняга, вспоминал тот черный день. А через два года выступил на родине перед академиками с докладом, но его освистали. Ему никто не поверил! Его просто выгнали… Почему вы улыбаетесь, Петр Петрович?

– Да так, кое-что вспомнил, – пробормотал Гордеев.

Рассказ Кирилла Мефодьевича Огаркова и высланный текст засели в его памяти на всю оставшуюся жизнь.

– Так вот, Роберт Оуэн стал ученым, – продолжал Скороходов, – много лет спустя он вернулся в Африку и написал книгу, но ее причислили к научной фантастике. Как и вы – мой рассказ. Это я к вам обращаюсь, Алексей.

– Я понял, – пробурчал молодой человек.

Гордеев упрямо молчал.

– Хороша водка? – Скороходов обратился к старшему из гостей, точно его никто и не думал оскорбить, и нарочито доброжелательно улыбнулся. – Только честно?

– Да, – ответил Гордеев. – Очень хороша.

– Еще? – спросил Скороходов, кивнув на графинчик.

Гордеев кивнул в ответ. На этот раз он пил яблочную водку не спеша, размеренно, как употреблял ее сам хозяин. Сделав последний глоток и чувствуя, как горячая волна уже бежит по его телу и вот-вот дотянется до головы, Гордеев сказал:

– Так и хочется купить у вас бочонок-другой. – И добавил очень серьезно: – Если есть лишний – куплю. Вас тут хорошо знают как винодела.

Небо быстро темнело. Непогода приближалась к Оленьему озеру стремительно, грозя самым настоящим штормом.

– О да! О моем кальвадосе знают многие, – с гордостью поведал Скороходов. – Весь мой огромный сад – почти одни яблони. И вот я изощряюсь. Делаю те или иные добавки. Фантазирую. Создаю новые рецепты. Одним словом, занимаюсь новаторством. Что еще остается старику? У меня даже есть постоянные покупатели. А мой погреб – произведение искусства. Путешествие остались позади, врачебная практика тоже, нога не всегда слушается, волочу ее, точно старый пес, что на свое счастье живым выбрался из драки.

Поймав нетерпеливый взгляд Алексея, Гордеев поставил рюмку на стол, встал, принес из прихожей рюкзак и вытащил хорошо упакованный предмет. Отодвинув графин, он положил его на стол, но прежде чем развернуть, обратился к хозяину дома:

– И дом у вас замечательный, Федор Иванович, у самого озера, и водка что надо, спору нет. А ваш рассказ – тем паче… Но мы сюда пришли не только за этим. А вернее, совсем за другим. Расскажите нам, что вы сделали с трупом девушки, утонувшей в Оленьем озере десять лет назад. Или не с трупом – не знаю. Ее звали Даша Погодина. Как вы оживили ее? Как превратили ее в Еву?

– Простите?

– Вы меня прекрасно слышали. Разве не так?

Недоумение отразилось на лице Скороходова.

– Слышать-то я вас слышал, но только в толк не возьму, о чем вы говорите?

Гордеев развернул сверток. Перед Скороходовым лежала восковая голова девушки, и сложенные кисти рук из того же материала, без одного пальчика на левой; рядом, в складках плотной бумаги, приютился отломанный мизинец.

– Что это? – по-прежнему недоуменно разглядывая все это, спросил хозяин дома. – Голова? Чья она?

Их с Гордеевым взгляды встретились. Скороходов опустил глаза первым. Он понял: перед ним двое сумасшедших, от которых можно ждать чего угодно. Возможно, самых серьезных неприятностей. Недаром они встретили его с ружьями в собственном саду. И к Гордееву пришло откровение: пожилой человек, любитель самопального кальвадоса, врач и путешественник, поведавший им столь увлекательную историю, ничего не знает о девушке-утопленнице Даше Погодиной, равно как и о его пропавшей жене Еве…

Эта сцена и особенно повисшее молчание могли свести с ума кого угодно. Гордеев не выдержал первым – он быстро прошелся по комнате и остановился у первого фото, висевшего на стене в рамке под стеклом. С фотографии улыбалась студенческая группа из семидесятых – все в белых халатах, довольные жизнью, яркие, озорные…

Рядом с Федором Ивановичем, узнаваемым благодаря осанке, росту, легкой изысканности и стати, стоял веселый круглый человечек, ему по грудь. Крошечные темные глазки, очень цепкие, буравили объектив фотоаппарата. Наверное, оптика едва выдержала сверлящий взгляд, а могла бы и сдаться, треснуть.

– Третий курс мединститута, – пробормотал упавшим голосом Федор Иванович. – Хорошее было время…

– А кто этот человек? – спросил Гордеев. – Рядом с вами, маленький такой. Кто он?..

– Вы его знаете? – вяло улыбнулся Скороходов.

– Кажется, да…

Фотограф, снявший их с Евой на фоне набегающей черноморской волны, постарел с тех пор лет на тридцать пять, но не узнать его Гордеев не мог. Он узнал бы его даже с пионерским галстуком на груди!

– Мой старый друг, Саша Крапивин, Сан Саныч.

Гордеев сразу вспомнил причитания бабани Нюры: «Сашенька, когда вырос, фамилию сразу поменял, не захотел отцовскую носить: как мать, Крапивиным стал. Имя грозился тоже поменять. И отчество. Но мы его за это судить не стали. Такое испытать!» Он поймал взгляд Алексея – тот думал о том же.

– Он тоже врач? – спросил Петр.

– Не совсем… Он ушел с пятого курса. Знаете, Саша всегда был таким непоседой, любил путешествовать. Наслушавшись его, я отважился первый раз пересечь границу.

– А чем занимается сейчас Сан Саныч Крапивин?

– Да как всегда – путешествует. Кстати, хирургом он не стал, но нашел себя в другом. Он прекрасный травник, это была его страсть еще с института. От любой болезни вылечит. У него всегда были свои клиенты, люди состоятельные, между прочим, в разных городах страны…

Скрипнула калитка. Тонкий звук услышали все и обернулись к открытому окну. Яркий свет вспыхнул в комнате, отразился в опорожненном на половину графинчике с яблочной водкой и скрылся так же быстро, как и возник.

«Раз, два, три…» – мысленно сосчитал Гордеев.

Хлопнула входная дверь и следом близкий гром, нарастая, прокатился по всей округе. На пороге гостиной, где уже пора было закрывать окна, стоял невысокий упитанный человек, окунув лицо в яркий букет. Он вобрал его аромат полной грудью и выдохнул:

– Аа-ах! Федя, Федя, какое блаженство!

Все еще жмурясь от удовольствия, он отнял букет от лица. Гость постоял с цветами в руке, точно первоклассник, оглушенный первым звонком и разом оробевший, готовый вот-вот упасть в обморок от головокружения. Побледнел, покачнулся и ухватился рукой за косяк.

– Саша, эти молодые люди, мои гости, кажется, тебя знают, – пробормотал Скороходов. – Что с тобой, Саня?

Гордеев многозначительно покачал головой:

– Здравствуйте, Сан Саныч, сколько лет, сколько зим!

Колобок стоял бледный, увядающий на глазах, как лепесток отцветающей ромашки, готовый сорваться на ветру, и торжественно молчал.

– Что ж это с вами? – продолжал Гордеев. – Меня вы, конечно, узнали. Целый месяц прекрасного отдыха на черноморском берегу. Так идите же сюда, присаживайтесь. Выпейте с нами превосходной яблочной водки, которую готовит Федор Иванович. А впрочем, наверное, вы знаете о его винодельческих талантах…

– Это что же, он? – тихо спросил Алексей.

Его стул громко отъехал в сторону.

– Он самый, – кивнул Гордеев. – А этого молодого человека вы не узнаете, Сан Саныч?

Но Сан Саныч смотрел на стол, где лежали восковая голова и руки. Он ничего будто не слышал. Наконец Колобок рассеянно поднял голову и взглянул на подступавшего к нему Алексея.

– Это брат Даши Погодиной, – ледяным тоном продолжал Гордеев. – Тут вроде как все родственники собрались, не так ли?

Скороходов смотрел, как с каждой секундой менялась мизансцена, и каждый ее вариант становился все более непонятным, запутанным и зловещим.

– Вы… родственники? – Он скорее обратился к своему другу, чем к остальным, но, не дождавшись от него ответа, взглянул на Гордеева. – Родственники?

– Не подходите, – пролепетал Колобок, в упор глядя на Алексея. – Я вас боюсь… Слышите?

Тот кивнул:

– Я хочу знать, как все было? И где она сейчас?

– Не знаю, ничего не знаю…

Колобок метнулся в прихожую, но Алексей Погодин, зарычав, прыгнул за ним.

– Куда, оставь ружье, сука! – громко крикнул он.

Двое мужчин, оставшихся в комнате, услышали тяжелый хрип. Вновь раздался вопль Алексея:

– Кусаться! – а следом плотный и размашистый шлепок.

– Федя, спаси! – кричал Колобок. – Он меня убить хочет!

И снова тяжелый хрип, и следом – еще один шлепок. Мат-перемат Алексея Погодина и его тяжелое:

– Оставь ты ружье, козел! Прибью ведь!

Скороходов вскочил с места и так же быстро сел, обмерев. Гордеев быстро шагнул к порогу, но Алексей Погодин уже вволок в гостиную тяжелый и брыкающийся мешок, который назывался Колобком, или Сан Санычем, или дядюшкой, что было уже все равно.

Вдвоем они усадили его на стул. Гордеев ткнул пальцем в восковую голову:

– Это – состав преступления, Сан Саныч. Или как вас там еще. – Он обернулся к Скороходову: – Я вам не соврал в самом начале. Мы охотились на кабана – вот и он. Наш старый подлый кабанчик. – И вновь обратился к Колобку: – Я шел за вами по пятам все эти месяцы. Мы шли. Я знаю все: утонувшая девушка Даша Погодина, два браконьера, морг. Скороходов-младший, ныне покойный, и Маркуша предельно точно выполнили ваше указание: родителям подсунули восковую куклу, а тело девушки вы увезли с собой. Как видите, я не побрезговал произвести эксгумацию.

– Постойте, а при чем тут мой Боря? – встрял в разговор Федор Иванович. – Постойте… Боря?

– Спустя две недели вы увезли Дашу, или то, что от нее осталось, из Мохова. Куда – не знаю, да это и не важно. Главное, она превратилась в Еву Чернышеву, мою жену. Ряд убийств в Предтеченске, похищение денег, ее фото на одном из снимков. Она хранила их в ящике своего стола. Смерть частного детектива Зорина и директора завода Карпова из Лощинска, которого вы отравили с помощью своей бабы Нюры. Да-да. И многое другое… Вам не оправдаться. Ни перед людьми, ни перед Богом. Громко сказано? Отлично сказано! – кивнул он самому себе. – А теперь скажите… с кем я жил все это время? Кто моя жена – Ева?!

Колобок устало поднял на него глаза:

– Федор Иванович рассказал вам о своей поездке в Африку? Вы должны были вывести его на этот разговор?

– Да, только что… Говорите.

– И он рассказал вам о племени наори? Обо всем, что увидел там и узнал?

– Он рассказал о главном.

Колобок зло усмехнулся:

– Ну так догадайтесь сами.

– Скажите мне вы…

Сан Саныч покачал головой и тихо засмеялся:

– Вы жили с призраком, уважаемый Петр Петрович. С восставшей из мертвых. Почти целый год вы жили с зомби.

Гордеев, поглядев в перекошенное лицо Колобка, отвернулся.

– Господи, – прошептал он. – Это же чудовищно…

– О чем вы говорите? – Скороходов в упор смотрел на своего друга. – О каком зомби?.. Саша, я не понимаю…

– Все вы – ничтожества, – махнул рукой Сан Саныч, взял первую попавшуюся стопку, наполнил ее до краев кальвадосом и легко опрокинул. – Фу! И вы, господин Гордеев, и вы, молодой человек, и ты, Федя, тоже ничтожество… Силы земли так велики, так огромны, они повсюду, но только единицам дано их понять. А вот я в них верил всегда! И поклонялся им, да, поклонялся! Ты, Федя, был свидетелем великого действа, но не захотел попытаться повторить его сам! А почему? – Колобок вскочил с места, точно под ним была стальная пружина, и потряс толстыми кулачками. – Почему?! Все, на что тебя хватило, это удивиться, испугаться и потом рассказывать о чуде таким вот слушателям, – он ткнул пальцем в Гордеева, – которые тебя же называют между собой спятившим стариком! Эти молчат только потому, что сами влипли! Как это ты сам еще до сих пор не поверил, что ты спятивший старик? Должен был, должен! А вот меня твой рассказ поразил, пленил, купил с потрохами. И я решил: раз может совершить чудо какой-то шаман из центральной Африки, то почему этого не могу сделать я, человек, наделенный умом, знаниями и страстью?! – Колобок плеснул в стопку яблочной водки и вновь выпил залпом. – Но вначале, Федя, я подумал: чем Африка лучше Евразии? А, Петр Петрович? Алексей? Чем?! Тогда я залез в книги и стал искать. Десять лет я подбирал те травы, что выполняли одну и ту же функцию с растущими под самым носом у наори. Аналог фуну-фуси, «дитя печали», я нашел на Алтае, трава называется «Амыр», в переводе – покой; авиово, «дитя радости», в Крыму. Аналог боатенга, «защитника», здесь, в Мохове. Не поверите, это крапива. Листьями крапивы я облеплял тело вашей покойной сестры, Леша. Даша погибла в Оленьем озере, Ева родилась в сарае у дома, в ста метрах от той же самой воды. – Колобок лукаво улыбнулся, уперся ладонями в стол и зашептал: – Но ничего бы у меня не получилось, если бы я не почувствовал себя творцом! Еще пять лет у меня ничего не получалось, кроме корма для свиней. А потом я захотел, очень сильно, страстно, горячо, неистово. Какой-то пошлый йог, ради мира во всем мире, позволил прокипятить себя в масле. Другой бы помер зараз, пискнуть не успел. А у этого хрена ни одного ожога. Вышел, поклонился и пошел себе медитировать дальше. Пустая трата времени! Но я его понимаю. Он тоже захотел, а главное – поверил!.. А потом, когда у меня получилось, я понял и другое… – голос Сан Саныча опять превратился в шепот, точно змея, соревнуясь с ветром, шипела в траве, – не нужны никакие травы, лишь одним желанием можно убить или воскресить человека. Стоит только впустить в себя силы, которые окружают нас, почувствовать себя богом! Но меня хватило только на один раз. Познав всю свою силу, я испугался ее, отступил, предал самого себя. А ведь не отступи я, смог бы управлять ходом планет! И теперь вы, Петр Петрович, несчастный жалкий муж, предъявляете мне какие-то улики? грозите тюрьмой? Мне, человеку, коснувшемуся величайшей истины! Познавшему то, что вам никогда, ни в одном самом смелом сне не придет? Да вы спятили, наверное. Я трагический персонаж, я подобен Демиургу! А вы – недотепы-зрители, потешающиеся над трагической судьбой гения! Плевать я хотел на всю вашу компанию. Вы мне неинтересны и отвратительны.

Колобок стоя выпил третью рюмку и сел.

– Хорошо, вы – гений, Демиург, – проговорил Гордеев. – Но при чем тут Матвеев и Сейфуллин, их люди, при чем тут детектив Зорин?

– Пошлый допрос? – Сан Саныч усмехнулся. – В смерти Зорина виноваты в первую очередь вы сами. Нечего было впутывать в свою историю посторонних людей. Что до Матвеева и Сейфуллина, это были подлецы и бандиты, прикрывавшиеся званием «бизнесмен», толстые кошельки. Я их лечил травами, и вполне успешно. Многое знал об их личной и деловой жизни. Мне помогла Ева. Она была так обольстительна и хороша, что они, каждый в свою очередь, купились на нее. Беда их была в том, что они не знали, кто она.

На улице темнело с каждой минутой. Грозовые тучи уже нависли над Оленьим озером. Зеленые купы деревьев стали серыми, глухими, воздух – плотным, свинцовым. Гроза вот-вот должна была расколоть небо, потрясти землю, обрушить на нее весенний ливень, потоп.

– Хочешь сказать, Саня, – пролепетал Скороходов, – ты повторил то, что делал вождь наори?

Сан Саныч презрительно усмехнулся, покачал головой и ничего не ответил. Федор Иванович оглядел своих недавних собеседников:

– Петр Петрович, простите, вы понимаете, о чем идет речь?

– Очень хорошо понимаю, Федор Иванович, – покачал головой Гордеев. – Однажды увидев мать с отсеченной головой, Сан Саныч решил посвятить себя воскрешению мертвецов. Любыми способами. – Он взглянул на вспыхнувшего злобой Колобка. – Разве нет? А тут ваша история о племени наори, Федор Иванович. Она как раз пришлась кстати.

– Мать с отсеченной головой? – поморщился Скороходов. – Нет, постой, Саня, ты что же, воскрешал их родственницу? И ты… сделал это?!

– Да.

– Но… это невозможно!

– Как же это невозможно, – откликнулся Гордеев, – вы сами были тому свидетелем – там, в Африке?

– Я в глубине души никогда не верил тому, что видел. Да и как можно в это поверить? Скажите мне?

– Никак, – согласился Гордеев. – Лучше всего поехать на вокзал, сесть на поезд, вернуться домой и обо всем забыть… Только куда выкинуть год жизни?

Ослепительная вспышка разом осветила лица четырех мужчин – можно было разглядеть каждую морщинку на лице, волосок, цвет глаз, – а следом гром, нарастая, потрясая небо и землю, заворачивая в свой водоворот крышу и стекла, обрушился на дом Скороходова. Все загудело, затрещало, зазвенело. Да так, что заложило уши.

– Сейчас будет дождь, – тихо сказал Колобок. – Сладкий весенний дождь. Он поможет мне забыться…

– Когда же Ева была собой? – спросил Гордеев. – У озера, где мы познакомились? Во время свадьбы? После? Когда гоняла на своем чертовом мотоцикле по городу? Когда?

– Да никогда, – улыбнулся Сан Саныч. – Представьте, что в ваших руках машинка на батарейках и дистанционное управление. Я задаю программу, машина едет вперед. Хочу – влево, хочу – вправо, хочу – прямо. Могу направить ее на косяк, под шкаф, куда угодно… Когда я хотел, она занималась со мной любовью, выполняла все мои фантазии. Потом моей фантазией стала ее свадьба. Я не знал, что мужем окажетесь именно вы. Простите старого засранца. Ничего личного. Просто мне так захотелось. А когда нужно было сделать из нее амазонку, уничтожающую моих врагов и потенциальных спонсоров, я говорил ей: «Убей». Все, что она делала, было для нее сном, не более.

– И она ничего не знала о своем сне? – спросил Алексей.

– А зачем ей было об этом знать? – ответил вопросом Колобок. – Ева бог знает чего могла бы натворить, узнай о своем прошлом. Например, что она не человек, а зомби – восставшая из мертвых…

Колобок едва договорил. Взгляд его устремился в том направлении, куда, не отрываясь, смотрел Федор Иванович Скороходов – на раскрытое окно. За ним стояла молодая женщина. Не замечая первых капель, падавших ей на лицо, на коротко подстриженные рыжие волосы, она не отрываясь смотрела на Сан Саныча Крапивина, медленно поднимавшегося со стула ей навстречу.

– Ева… – пролепетал он, – ты давно здесь стоишь?

Гордеев и Алексей тоже во все глаза смотрели на женщину в окне, но она, кажется, не замечала их.

– Ты все слышала? – дрогнувшим, ослабевшим, голосом спросил Сан Саныч. – Я пошутил, Ева, все это шутка, понимаешь, выдумка? – Он натянуто рассмеялся. – Я только хотел напугать этих глупых людей, которые не дают нам спокойно жить… тебе и мне… вот и все… Ты же не поверила тому, что я сказал, правда? Ты умная девочка…

– Я – не человек? – спросила женщина.

Алексей привстал. Гордеев потянулся к нему, дернул молодого человека за рукав.

– Как же не человек? – угодливо заулыбался Колобок, но улыбка вышла фальшивой, даже уродливой. – Конечно, человек…

– Все перепуталось у меня внутри, я ничего не помню. Я могу так сойти с ума… Значит, я не человек?

– Глупости это, глупости, – пролепетал Колобок. – Посмотри на себя: ты молода и прекрасна. Ты – цветок!..

– Ты имел меня как последнюю шлюху, – не сводя с него глаз, тихо проговорила она. – Ты делал со мной что хотел. Подкладывал меня под других мужчин, заставлял убивать. Я была твоей собакой…

Алексей подался вперед, но Гордеев еще крепче ухватил его за руку.

– Ева! – Колобок неожиданно выступил в перед. – Ева!! – Он раздулся и побагровел от напряжения. – Приказываю тебе забыть обо всем и помнить только одно: ты – моя раба. Ты принадлежишь мне! И только мне. Ты и впредь будешь делать все, что я тебе прикажу. – Щеки его вдруг затряслись, он яростно топнул ногой. – Забудь, как перечить мне! Понимаешь ты, подлая тварь?! – Колобок понизил голос почти до гортанного рыка. – Я изобью тебя до смерти, если ты еще слово скажешь мне поперек. – Он готов был лопнуть от ярости и злости. – Я тебя вытащил из болота. Ты была грязной, зарабатывала деньги на улице. – Голос его сорвался на визг. – Я тебя умыл, одел! – Пена выступила на губах Сан Саныча. – Дал тебе образование! Выдал тебя замуж! Гадкая девчонка! Непослушная мразь!

– Я ничего не помню, – точно и не слыша его, пробормотала, глядя в пространство, Ева. – Какой-то сон, дикий, нелепый… Я не человек…

Налившись, точно спелый помидор, Колобок пошатнулся. У него не было сил возражать ей. Алексей стряхнул руку Гордеева и потянулся к девушке.

– Даша, – негромко позвал он сестру. – Скажи, что они говорят неправду. Ведь это ты? Я же твой брат. Как ты могла забыть меня?

Но она смотрела сквозь него… Вторая молния, вновь ослепившая всех, и новый раскат грома, еще более зловещий, заставивший вздрогнуть, пришлись на крик – дикий, свирепый, полный страдания и боли. И в этом крике были проклятие, ненависть, будущая месть.

Колобок отступил, попятился, опрокинул стул и сам, споткнувшись, ухватившись за скатерть и стягивая ее со стола, повалился на пол. Где-то далеко завелся мотоцикл, звук его мотора быстро распался в мощных, как трубный глас органа, звуках нарастающего за окном ливня. Скороходов и Алексей, отворачиваясь от пыльных капель, дробивших подоконник, поспешно закрывали окна.

– Где она? – через минуту, забившись в угол комнаты, спрашивал, лихорадочно осматриваясь, Колобок. – Господи, да отвечайте же?!

– Она ушла, господин Демиург, – проговорил Гордеев. – А почему вы так боитесь ее?

– У меня не получилось, понимаете? Не получилось! Я потерял ее! Связь нарушена! А я не знаю почему! Не-зна-ю!

– Что вы все время орете, – устало проговорил Гордеев. – У меня уши от вас заложило.

– Теперь она способна на все, – не слушая его, громко бормотал Сан Саныч. – Она слышала каждое слово, что я вам говорил! Не от вас – от меня. Поэтому она не послушалась. Но ведь это катастрофа. Вы понимаете меня? – Сидя на полу, он обвел глазами присутствующих. – Понимаете?! – Колобок мелко засмеялся. – Молчите! Ну, разумеется. Что это для нее значит? Представляете, Господь Бог лично признался вам, что вы – дерьмо, игрушка в Его руках? Я признался вам, – тем, с кем заставлял ее играть, над кем шутил, издевался!

– Саня, я тебя не узнаю, – едва ли веривший своим ушам, пробормотал Скороходов. – Как ты можешь?..

– Саня, я тебя не узнаю! – передразнил приятеля Колобок. – Могу! – Он нервно засмеялся. – Бездари, как я вас ненавижу! – Замотав головой, он тихо застонал. – Господи… ее веры в меня, в каждое мое слово больше нет! Почему? Почему? – Сан Саныч ударил кулаками об пол. – Почему?! – и тут же, сморщившись от боли, прихватил правой рукой левую. – Но и теперь она не хозяйка самой себе. Ее хозяева – страсти, желания, сиюминутная прихоть! Понимаете, из послушной рабыни она может превратиться в монстра, обладающего гигантской физической силой и волей самого беспощадного бойца!.. Значит, она ушла? Ее нет там… на улице?

Гордеев подошел к окну, осторожно выглянул.

– Я слышал звук мотоцикла, она уехала.

– Она вернется. Нам надо бежать, немедленно. Помогите мне подняться.

– Я вас ненавижу, – проговорил Алексей. – В кого вы превратили мою сестру? И зачем?

– Вашу сестру? Да вы спятили, молодой человек. – Колобок, опираясь на руку Скороходова, все-таки пришедшего ему на помощь, тяжело встал и зло усмехнулся. – Не вашу сестру, а то, что от нее осталось – труп! – Для пущей уверенности он потряс кулаками. – Понимаете? – труп! Которым уже намеревались полакомиться раки в Оленьем озере! – Глаза его забегали. – Нам необходимо срочно вооружиться. Она может вернуться в любую минуту. Я вообще удивляюсь, как мы до сих пор живы… Какое у вас есть оружие?

Гордеев зло и заговорщицки подмигнул Алексею:

– Веревки.

– Что? Какие еще веревки?

– Бельевые, – ответил Гордеев. – Но очень прочные. На них легко можно повеситься, если жизнь больше не мила.

– Что вы несете? – нахмурился Сан Саныч. – Спятили? Веревками тут не обойдешься. Она вам не обезьянка из зверинца! – Неожиданно его лицо осветилось догадкой. – У вас же есть ружья! В прихожей!

– Возможно, Ева не обезьянка, – усмехнулся Гордеев. – Но у нас есть кто-то, очень похожий на племя, что передвигается на четвереньках… Не догадываетесь, Сан Саныч? Из племени демиургов.

Колобок подозрительно посмотрел на Гордеева, быстро перевел взгляд на ничего не понимающего Скороходова, мельком взглянул на Алексея, и опять на Гордеева.

– Вы не посмеете, – точно затравленный зверь, с ненавистью оглядев своих преследователей, он замотал головой. – Не посмеете!..

…Колобок хрипел, ерзая на стуле, привязанный к нему так прочно и надежно, точно грозил всему свету немедленной расправой и потому был со всей строгостью обезврежен; в рот был вставлен кляп из двух носовых платков, до того использованных как им, так и Федором Ивановичем, по назначению.

Его тюрьмой стал благоустроенный чердак. Поступить именно так Гордеев и Алексей решили по одной простой причине: Крапивин хорошо знал свою вину, и немалую. Представься ему удачный момент, подфорти судьба, он легко бы сговорился с Евой, сделал все, чтобы превратить ее в самого злого и непримиримого врага Петра Гордеева и Алексея Погодина, нацелив ее на один-единственный путь: избавиться от них, убрать, истребить. Что до Скороходова – он, по мнению Колобка, был слабым и недальновидным человеком, его легко можно было переубедить и напугать. Врач-путешественник был ему не помеха, тем более что тот вряд ли до конца верил в дьявольскую удачу своего старинного приятеля.

Было уже за полночь. Где-то рядом время от времени проходили электрички. Их звенящий ход волновал Гордеева. Из окошка одного из таких поездов можно было ухватить взглядом край озера и трехэтажный дом, стоявший на самом краю города. Одинокий и прекрасный, погруженный, точно в омут, в спящий сад. Только сегодня в нем не горело ни одно окно.

Гордеев и Алексей, при свече, спустились в кабинет Скороходова. Он сидел за столом, подперев кулаком подбородок. Подняв на гостей глаза и тяжело откинувшись на спинку кресла, он спросил:

– Вы заперли все двери?

– Да, – откликнулся Гордеев. – Как насчет вашего кальвадоса?

– Вон там. – Скороходов кивнул на буфет. – Пейте, сколько хотите.

– Нам нужно быть в норме, – требовательно взглянул на него Алексей. – Петр Петрович…

Гордеев, пропустив слова юного компаньона мимо ушей, направился к буфету, достал оттуда очередной графин, громоздкий, граненый, и тройку стопарей, которых, видимо, в этом доме было не счесть. В колеблющемся свете оплавленной свечи, они горели мутно и притягательно.

– Вы спрятали ваше питье по всем уголкам, – усмехнулся он, обращаясь к Скороходову, – точно ожидали, что в одном из них рано или поздно придется устраивать крепость?

– Об этом я думал меньше всего, – глухо откликнулся Скороходов. – Честное слово! Я думал, что жизнь медленно подходит к концу; я старый человек, но у меня есть прекрасный дом и не менее прекрасный сад, где и стареть не жалко. Просто немного грустно. У меня есть мои яблони, из которых я умею делать волшебный, янтарный кальвадос, и, коль Господь отнял сына, есть друг, который, хоть и наездами, но подолгу гостит у меня, с ним мы играем в шахматы или шашки, пьем мою яблочную водку, закусываем ее дарами того же сада, и говорим – много, обо всем…

Гордеев наполнил стопки и выпил залпом, без закуски, которой, впрочем, и не было. Алексей даже не взглянул на свою. Скороходов дотянулся до стопки, поднес ее к носу, потянул ноздрями терпкий аромат и прищурил глаза.

– …И я рассказываю другу о своих путешествиях, а он мне – о своих. По каким дорогам, равнинам и горам прошел для того, чтобы найти один-единственный лепесток, стебелек, травинку, способную вылечить смертельно больного человека. Я же про то, как из мертвого тела шаман, скорее похожий на мифического персонажа, создает живых существ – сильных рабов, способных уничтожить все на своем пути. Было бы только слово нового владыки…

Ночную тишину ранил хриплый нарастающий шум, но ветер, то и дело касавшийся стекол, срезал его. Не было сомнений: рев мотоциклетного мотора приближался к дому. С каждым мгновением все ближе. Сейчас, когда за окном была непроглядная ночь, он казался особенно грозным и зловещим. Иногда ветер разрывал его, уносил, и все-таки рев становился все более явственным и тревожным.

Ева не собиралась играть с ними в прятки. Но что она хотела – поговорить? О чем? Поставить условия, но какие? Забрать у них своего хозяина и после того исчезнуть навсегда с ним вместе? Чтобы, путешествуя где-то, возможно, по другим странам, в других городах, искать новых людей, с которыми можно было бы сыграть еще одну злую шутку? Кому-то разбить сердце, кого-то подтолкнуть к последней черте, за которой, возможно, ничего и нет…

– Нам стоило позвонить в полицию, – обреченно сказал Скороходов. – Если все, что нам рассказал Саня, правда… Знаете, вам не стоило бросать его там, наверху, на чердаке…

– Он в безопасности, – сухо сказал Гордеев. – В опасности мы с вами. Если, конечно, ей взбредет в голову поквитаться с нами. Но в расположении вашего кабинета есть свои плюсы: только одно окно и перед ним нет деревьев. А на третьем этаже нет ни балкона, ни трубы, и плющ не ползет по стене. Просто так сюда не попадешь…

Хриплый рев мотоцикла был уже совсем рядом, и ветер, полоскавший за окнами листву большого сада, уже никак не мог заглушить его. Не выдержав, Гордеев задул свечу.

– Вы оставили его там, потому что побоялись поместить рядом с собой, – печально улыбнулся Скороходов. – Верно?

Гордеев задумался:

– Очень может быть. Но вот что я вам скажу: взяв в компанию вашего разлюбезного Сан Саныча, мы бы наверняка подверглись ее нападению. А так – у нас есть шанс.

– Тогда бы вы дали Сане ружье, чтобы он смог защититься.

– Ну да. А еще лучше гранатомет, – снисходительно кивнул Гордеев.

Скороходов пропустил остроту мимо ушей:

– Или нож…

– Для дикого кабана это слишком большая роскошь. Я не верю вашему другу ни на грош и удивляюсь, как вы еще можете верить ему. Кажется, в своем монологе Сан Саныч полностью открыл нам свой взгляд на вещи: на людей и на мироздание.

– Тише! – оборвал их Алексей. – Слышите?

Рев мотоцикла заглох перед воротами дома. Гордеев и Алексей выглянули в окно. Двор был хорошо освещен: горели все фонари. Было ощущение, что хозяин загородного особняка в столь поздний час дожидается многочисленных гостей и потому щедро иллюминировал все подступы к своему жилищу.

Раздался звонок в дверь. Дом отозвался молчанием. Второй звонок разорвал ночную тишину. Дом затаился…

Скороходов теперь тоже стоял у края портьеры и смотрел туда, где в свете ярких ночных фонарей трепетал на ветру его сад.

– Как вы думаете, у нее нет оружия? – спросил он.

– Откуда же я знаю, – отозвался стоявший рядом с ним в темном кабинете Гордеев. – Главное, чтобы она не подожгла дом.

– Будем надеяться, – прошептал Скороходов. – Что она хочет?

– А бог его знает… Леша?

– Да?

– У меня странное предчувствие, будто она пришла в гости именно к нам.

– Тише! – воскликнул Скороходов. – Видите?!

– Что?

– Да вон же, вон, – быстро забормотал Федор Иванович. – На заборе?!

Да, теперь Гордеев увидел. Недалеко от ворот на край забора легла рука, вырос локоть, гибкое тело поднялось волной над зубьями, ловко перекатилось и спрыгнуло во двор.

– Это она!

– Да, – глухо отозвался Гордеев, – это она.

– Я же вам говорил, Петр Петрович, – шипел над его ухом Скороходов, – необходимо вызвать полицию! Почему вы этого не сделали?!

Гордеев едва слышно усмехнулся:

– Алексей, почему мы этого не сделали?

Погодин молчал.

– Они бы все равно не поверили нам, – ответил за молодого компаньона Гордеев. В темноте он сурово уставился на Скороходова. – Вы хотели, чтобы я наплел им про женщину-зомби? Нас всех препроводили бы в местную психушку!

– Не препроводили бы! – огрызнулся Скороходов. – Дело в другом… В иллюзии! Ева – все еще ваша жена, и вы любите ее, потому что до конца не верите в мои и Сашины басни. А еще эта женщина – сестра Леши Погодина. Он тоже любит ее. И тоже не верит мне и Крапивину. Мы для него – два спятивших старика!.. Они бы пристрелили ее, разве не так? Как бешеную собаку. Ответьте, Петр Петрович? Я прав?

– Вы правы, – сухо откликнулся Гордеев.

Внизу разбилось стекло.

– Она входит в дом, – обреченно сказал Скороходов.

– Где вы?! – донеслось откуда-то снизу, кажется, из холла. – Отвечайте!

Ее голос поразил Гордеева – никогда он не слышал его таким резким, металлическим, враждебным. Наверное, не узнал его и Алексей. И только Скороходов пролепетал:

– Кажется, она ищет вас, своих родственников… Пойдите же к ней, поговорите, успокойте ее…

– У вас проснулось чувство юмора, очень вовремя, – заметил Гордеев. – А теперь я прошу всех: молчите.

Шаги на лестнице приближались: вот они едва слышно протекли где-то рядом, исчезли, вновь возникли, остановились у самой двери… И вновь потекли куда-то, на этот раз, кажется, наверх.

Вначале там, наверху, раздался тяжелый удар – видимо, в дверь. За ним другой, третий. Сухой треск завершил удары, что-то гулко и раскатисто громыхнуло. Затем наступила тишина. Гордеев слышал, как бьется его сердце. Время тянулось медленно и тихо, звеня, дрожа… Вопль Колобка отрезвил их, разом вывел из заторможенного состояния. Сбивчивый разговор, то и дело срывавшийся на крик, делившийся на два голоса, один – полный отчаяния, другой – гнева и ярости, прервался быстро.

– У меня есть револьвер, – неожиданно признался Скороходов.

– Далеко? – спросил Гордеев.

– В сейфе.

– А патроны?

– Есть и патроны.

– Так вооружайтесь, черт вас возьми!

– Ключ от сейфа в столе, сейчас… Я же вам говорил: зря вы оставили Сашу на чердаке. Одного.

– Возможно, вы и правы… Ищите ваше оружие.

…И вновь возникли шаги, загромыхали, скатились, потекли по коридору второго этажа… И остановились ровно за дверью.

Гордеев, стоя в середине кабинета, повернул дуло к дверям, Алексей все еще держал ружье, прижав его к груди.

– Откройте мне, – сказал голос из-за двери.

Скороходов остановился на полпути к столу. Три тени застыли в темной комнате, изогнулись кто как мог, точно Медуза пролетела рядом, бросила на них, несчастных прохожих, свой роковой взгляд. И только свет, падавший из окна, едва золотил их фигуры.

– Откройте, я ничего вам не сделаю, – повторил женский голос из коридора. Глядя на темную дверь, Гордеев нервно улыбнулся: точно холодок стал проникать сюда, в кабинет Скороходова, через тонкую щель.

– Я не верю тебе, Ева, – громко и твердо проговорил он. – Лучше уходи. Пожалуйста…

– Дом окружен полицией! – громко, едва не поперхнувшись, выкрикнул Скороходов. – Ваша жизнь на волоске!

– Дом окружен темной и глухой ночью, – отозвалась женщина. – Там ни единой души.

– Ты права, – проговорил Гордеев. – Там ни единой души. И все же… мы с Алексеем просим тебя – уходи. Больше не нужно встречаться. Нам стоит забыть друг о друге.

– Забыть? – Кажется, женщина была не на шутку удивлена. – Но как? Мой великолепный дядя этого уже не расскажет. Может быть, посоветуешь ты?

– Что с Саней? – обращаясь к двери, тихо пролепетал Скороходов. – Он жив? Скажите, уважаемая, мы вас просим?

– Мы не желаем тебе зла, нас обманули! – неожиданно сорвался Гордеев. – И это сделал… твой дядя. Ты не виновата. Мне очень больно, что все так случилось. Это не пустые слова. Я не хочу тебя ни в чем винить. Но прошу, Ева, уходи! Мы вооружены и будем защищаться. Не заставляй нас вызывать местный ОМОН, бить в колокола. Мы не хотим твоей смерти… Уходи.

– Уйти? – глухо спросила она. – Но куда?

Ее стон, открытый, полный отчаяния, поразил Гордеева.

В нем было столько знакомого, близкого, человеческого! Это был голос Евы – прежней, какой он помнил ее, когда встретил на озере.

Наверное, ему это только показалось…

Поезд – сквозь ночь – уходил в Предтеченск. За окном сплошной стеной шла полоса темного леса. Вагон потряхивало. Полная луна колыхалась над лесом – то уходила вправо, то бросалась влево. А потом текла ровно и мерно, едва подрагивая, мозоля глаза.

Глядя в ее яркий желтый глаз, Гордеев, сам не заметив как, уснул. Но и во сне Ева не отпускала его. Шла за ним. Он слышал ее голос, и каждый окрик был выстрелом ему в спину…

– Леша, Лешенька, ты меня слышишь? – хрипло, с надрывом, спросила она. – Скажи, прошу тебя…

Гордеев и Погодин переглянулись. Алексей первым отвел взгляд.

– Я стою на коленях, – продолжала она, – правда… Ответь мне.

– Да… наверное.

– Одного тебя я любила, давай уйдем с тобой вместе. – Голос Евы вот-вот готов был сорваться на плач. – Помнишь, как ты учил меня кататься на мотоцикле? Как я не могла его завести, а ты все ругался, помнишь?

Гордеев вновь взглянул на Алексея. Ему показалось, что молодой человек слушает сестру особенно внимательно, впитывая, внимая, как голосу прорицателя.

– Помнишь, как мы рыбачили на Оленьем озере? И как у меня всегда клевало лучше, чем у тебя? И ты и на это злился… Помнишь?

– Помню, – отозвался Алексей.

– Тогда открой мне, обними свою сестру… Я так скучала по тебе все эти годы… Очень скучала… Мне плохо, очень плохо без тебя…

– Не вздумай, – отрезал Гордеев. – Иначе мы враги.

– Я поступлю, как она просит, – тихо, сквозь зубы, процедил Алексей.

– Ты убьешь всех нас, не делай этого.

– Не вздумайте, Алексей, – эхом отозвался Скороходов. – Вы погубите нас!

Алексей быстро вскинул ружье, направил его на Гордеева.

– Хочешь стрелять – стреляй, – сказал тот, по-прежнему не сводя ствола с дверей. – Жену я потерял, детей с ней не нажил, друга, кажется, тоже лишился. В таком случае и жить незачем.

– Открой, Леша, открой же! – голос женщины сорвался на крик, полный охватившего ее отчаяния. – Мне холодно в этом коридоре, ты слышишь? Мне страшно! – Она уже рыдала, царапалась за дверью. – Открой! Я удавлю тебя! И твоих приятелей! Выродок! Маленький гаденыш, трус!

Она навалилась на дверь: от мощного, почти сокрушительного удара треснула доска. Скороходов в потемках метнулся к телефонной трубке, затих, что было сил дунул в нее, второй раз, третий, точно трубка была воздушным шариком, который старый врач-путешественник хотел немедленно раздуть до гигантских размеров, подняться на нем и улететь куда-нибудь – подальше от этого прекрасного дома и райского сада. А потом что было силы крикнул:

– Связи нет! Провода! Она испортила провода!

Следующий удар грозил выломать замок. Петр и Алексей переглянулись и, ни слова не говоря, прицелившись, разрядили ружья в дверь. Два выстрела Алексея, пять – Гордеева. Чудовищный крик заставил их отступить. Скороходов уже бросился от стола к сейфу. Он лихорадочно пытался попасть ключом в замок, чертыхался.

– Двери крепкие! – не оборачиваясь, хрипло бормотал он.

Третий удар заставил дверь вздрогнуть куда сильнее, кажется, одна из петель не выдержала, подалась вперед…

…Луна неотступно сопровождала идущий в Предтеченск поезд. Заглядывала в окна, прыгала, когда потряхивало поезд, скользила над темной полосой деревьев, пряталась и вновь возникала…

Пожилой мужчина в дорогом спортивном костюме, спутник Гордеева по СВ, не спал. Проснувшись от порывистых стонов соседа, старик теперь был настороже. Молодой мужчина мотал головой, жадно хватая воздух ртом. Его стоны грозились сорваться на крик.

Гордеев тем временем пытался вырваться из своего сна, но никак не мог этого сделать.

– Свиньи! Ненавижу вас! Вы изуродовали меня!! – выла за дверью та, чью природу они так долго не могли разгадать. – Прикончу всех, разорву на части! Откройте мне!

Теперь Гордеев и Алексей действовали холодно, рассудочно, торопливо. От этого зависела их жизнь. Они быстро зарядили ружья. Снова – залп. И – вопль, похожий на рев раненого зверя. Но зверя не просто способного сопротивляться, а желавшего победить. Новый бросок на дверь был почти решающим: замок не выдержал, верхняя петля вырвалась с корнем, полетели щепки.

Петр был бледен, его руки дрожали, Алексей отступил назад. Гордеев уронил обойму, руки не слушались. Ева кричала за дверью нечленораздельно, в ее крике было одно – желание уничтожить своих врагов.

В тот момент, когда Гордеев шарил по полу, ища обойму, Алексей перезаряжал ружье, а Скороходов, пыхтя, набивал барабан револьвера патронами, все трое уже не сомневались, что там, за дверью, которая едва ли выдержит очередной удар, не человек.

Ни жена одного и ни сестра другого. Там восставший из праха мертвец, зомби.

Следующее мгновение, как они ни сопротивлялись, застало их врасплох. Гордеев, так и не отыскав на полу обойму, смотрел вперед; Алексей, отступив к окну, справился с двустволкой и прицелился; рука Скороходова, сжимающая револьвер, поднималась… Дверь вылетела – опрокинулась на пол кабинета, точно крышка разом открывшегося гроба. Пролети она на полметра дальше, снесла бы Гордееву голову.

В коридоре, на фоне лестницы, стоял силуэт; покачнулся, отступил, сделал шаг вперед, другой. Она зарычала, двинулась на них, – как-то странно, неловко, припадая на левую ногу. И тогда револьвер Скороходова плюнул в нее свинцом. Каждый выстрел заставлял ее отступать назад, к лестнице, не давал дотянуться до них. Два выстрела из ружья Алексея опрокинули женщину навзничь. Она лежала без движения, скособоченная, поломанная, похожая на сбитую автомобилем собаку.

– Кончено? – тихо спросил Скороходов.

– А вы подойдите и посмотрите, – сказал, поднимаясь с колен и перезаряжая винтовку, Гордеев. – Боитесь?

– Боюсь, – признался тот. – Никогда не думал, что буду сражаться против зомби.

– Скажите нам, Федор Иванович, как определить, мертв зомби или жив? Пульс, дыхание?

– Как – не знаю, но мы не должны позволить ей самореанимироваться.

Едва договорив, Скороходов обернулся. Он смотрел на стену кабинета. Гордеев взглянул туда же, за ними – Алексей. На ковре мутно поблескивал тонкий опрокинутый серп.

– Дедовская, – едва слышно проговорил Скороходов, – он казаком был, служил еще в Первую мировую. – И чуть погодя добавил: – Говорили, рубака был отменный…

Гордеев оглянулся на темный силуэт лежавшей на полу женщины. Он подошел к стене, снял заправленную в ножны саблю, вытащил клинок и вопросительно взглянул на компаньонов.

Алексей опустил голову. Скороходов, помедлив, отрицательно покачал головой:

– Я не смогу.

Растерзанное свинцом тело неожиданно дернулось, конвульсивно шевельнулась рука поверженного врага.

Трое мужчин разом переглянулись. Алексей прошептал:

– Она живая.

– Торопитесь. – Скороходов взял из рук Гордеева пустые ножны. – Мы – существа хрупкие и зависим от законов нашей природы. Зомби зависят от законов той природы, порождением которой являются. А это значит, что она скоро очнется, и тогда нам несдобровать…

Держа в правой руке саблю, Гордеев подошел к Еве. Она лежала в луже крови. Даже в темноте было видно, как изуродовано ее лицо, растерзаны члены. Лицо было отвернуто в темноту коридора, шея открыта. Петр сразу увидел точку, куда должен был ударить…

– С Богом, – за его спиной проговорил хозяин дома.

Теперь дрогнули обе ее кисти; пальцы, точно ужаленные судорогой, сжались в кулаки.

– С Богом, – одними губами повторил Гордеев и, взяв саблю в обе руки, замахнулся…

Проснулся Петр сразу и рывком сел на постели. Он вырвался из сна в то самое мгновение, когда клинок отсек голову Евы и кровь хлынула из обрубка шеи.

На него испуганно смотрел сосед по купе – пожилой дядька в дорогом спортивном костюме.

– Простите, – не сразу пробормотал Гордеев.

…Не было ни проклятий, ни пальбы, ни страшного силуэта в проеме дверей на фоне темного коридора. И не было казацкой сабли, отсекающей голову оживающей женщины-зомби. Клинок оставался висеть на стене.

Только сон. Кошмар. Небыль. Фантазия измученного событиями последних месяцев мозга.

Ева уехала гораздо раньше, когда ей стало ясно, что дверь никто не откроет, так и оставят сидеть на полу у дверей. Трое не на шутку напуганных мужчин, свято верящих, что она – монстр. Да и как же иначе, когда она сама знала об этом?

За дверями стало тихо, потом они услышали шаги на лестнице. Завелся мотоцикл. Не было сомнений – Ева уехала.

Не глядя на соседа, Гордеев взял бутылку с минералкой. Откупорив ее, он сделал несколько жадных глотков – вода приятно обожгла нёбо.

Когда рокот мотоцикла проглотила ночь, они решились выйти из укрытия. Возня наверху, вопль Сан Саныча Крапивина, яростные крики Евы не давали им покоя.

Скороходов вооружился револьвером. Алексей – винтовкой Гордеева. Сам Петр снял со стены казацкую саблю, принадлежавшую когда-то деду Скороходова, вытащил клинок.

Они поднялись на чердак.

Дверь в крохотную комнату, откуда через окно падал в коридор яркий лунный свет, была выбита… На полу, все так же связанный по рукам и ногам, на опрокинутом стуле лежал Колобок. Губа его была разбита, глаза тупо смотрели в потолок. Хозяин и повелитель, царь и бог, Сан Саныч Крапивин по кличке Колобок был мертв.

Скороходов согнулся над трупом.

– Она убила его? – спросил Гордеев.

Врач отрицательно покачал головой:

– Не думаю. Мне кажется, обширный инсульт. В его возрасте, при такой встряске, этого можно было ожидать. – Федор Иванович, крякнув, поднялся, подошел к чердачному окну. За ним была ночь, и ветер гулял в ветвях многочисленных деревьев фруктового сада.

– Вот и нет больше Сани, – поделился с самим собой Скороходов. – Глупо как-то ушел. Нелепо.

Ева не вернулась. Ни через день, ни через неделю, хотя каждую минуту они ждали рева ее мотоцикла. Или, к примеру, того, что смеркается, они запивают домашним кальвадосом ужин, и вдруг лицо Евы вырастает за стеклом. Она смотрит на них, и в ее глазах – приговор.

Но их опасения не оправдались. Ева исчезла.

Когда солнце в очередной раз поднялось над Оленьим озером, рассыпав лучистое золото по большой весенней воде, Гордеев сказал:

– Я уезжаю. Не могу больше дожидаться светопреставления в четырех стенах вашего дома.

Скороходов и Алексей Погодин понимали – их соратник прав.

Уходящий в ночь поезд способен вырывать из общего хода времени и переместить в крохотное пространство, где нет ничего, кроме воспоминаний. Так и случилось с Петром Гордеевым в те самые минуты, когда состав качнулся, лязгнул и двинулся прочь со станции города Суров. На перроне вслед ему махали двое – пожилой и юноша: Скороходов и Алеша Погодин.

Темнота и мелькание огней в окнах привокзальных контор, пассажиры на перроне отрезали их от Гордеева.

Потом яркий диск луны побежал вслед за поездом. Кошмар, который никак не хотел отпускать его из своих цепких лап. Удар клинком. Пробуждение. Настороженный сосед-пенсионер. И вновь – торопливая, изменчивая луна.

Поезд увозил Гордеева в Предтеченск…

Эпилог

Прошло полтора года с тех пор, как он вернулся домой. Единственным известием, которое обрадовало его за это время, была информация в сводках центральных новостей о гибели мэра города Лощинска. Петр Гордеев не поленился узнать подробности трагедии. Мэр убился не один, а с начальником охраны и тремя деревенскими родственниками – бабкой и двумя кузенами. На горной дороге джип мэра попал под камнепад и сорвался в ущелье. Гордеев много раз представлял себе семейку отравителей, летящих в пропасть, но если бы он знал, как это было на самом деле!

Баба Нюра с мертвым, словно древний камень, лицом и хитрым прищуром сидела в дорогом салоне катившего по горной дороге джипа и рассказывала о редкой уральской траве – «черном шемгуре». О том, как неделями может наизнанку выворачивать несчастного, кому выпадет отведать злой отвар, прежде чем он умрет, и как хохотали два ее сына – Крикун и Драчун, и вторили им мэр Зубов и начальник охраны, тоже их дальний родственник. А в эту минуту тяжеленный валун, столетиями лежавший неподвижно, вдруг дрогнул и сорвался вниз; он подпрыгивал и летел будто по высчитанной траектории, а потом, точно пуля – спичечный коробок, сшиб черный джип в ущелье. Вопили оглушенные отравители и душегубы, липли к стеклам, вертелись и царапали салон, прежде чем упасть и сгореть в считаные минуты.

И все же эта новость тенью прошла в жизни Гордеева. Дома ли, ночью, на работе, на отдыхе, как сейчас, он думал о другом…

Близилась осень, которую так боготворил Петр. Он по-прежнему любил пикники, но больше его не привлекали большие компании. И знакомился он с людьми не так просто, как прежде. Особенно с женщинами…

С некоторых пор Петр Гордеев держался на пикниках особняком. Как правило, он бросал лагерь и друзей и таскался вокруг, в одиночку цепляя на джинсы колючки.

К нему не приставали. Все знали, что от Петра сбежала жена, была она красавицей, но с большим приветом. Говорят, актрисой, танцовщицей на льду. Некоторые утверждали, что их друг до сих пор хранит ее фотографию в рамке, где она сидит в плетеном кресле – в середине ледового поля. И вот однажды она пропала. Бросила дом и канула в никуда.

Женя Савин говорил: потому его друг и поседел. Правда, за спиной. Но ссориться с ним по этому поводу Петр не хотел.

Но было то, чего не знал даже Женя Савин: в доме, доставшемся Гордееву по наследству, на втором этаже, в бывшей спальне его жены, в запертом буфете хранилось три осколка луны – восковая голова женщины и две скрещенные, как у покойницы, восковые руки. Однажды похоронив их в этом буфете, Петр Гордеев боялся даже проезжать мимо того дома…

Нагулявшись по округе, Гордеев возвращался в лагерь. Отведав шашлыка и запив его вином, он подолгу лежал на покрывале и смотрел в небо. Слушал музыку, смех женщин, остроты Жени Савина, треск поленьев в мангале. Но теперь рядом с ним всегда покоился большой полевой бинокль, самый дорогой и «зоркий», какой бывает только у военных. Иногда он предлагал малознакомой женщине воспользоваться им. Она вежливо брала бинокль, прикладывала к глазам.

– Что вы видите? – спрашивал Гордеев.

– Воду, берег, – отзывалась женщина.

– И всего-то?

Она опускала бинокль.

– А что видите вы?

– Многое… Можно рассмотреть птичьи гнезда, сонных рыбаков на другом берегу. Как чайки на лету хватают рыбу с глади озера. А можно заметить то, чего не видят другие простым глазом, – усмехался Гордеев. – Например, как кто-то купается голышом. – И добавлял: – Прошу вас, верните мне бинокль.

Все так и случилось в тот августовский день накануне осени. Молодая женщина, которую звали Татьяной, еще более озадаченная, пожала плечами.

– Странный вы, – после короткого молчания проговорила она. – Все перечислили. Только о девушке забыли на том берегу.

Гордеев вспыхнул: он знал о байках Жени Савина. Тот шутил, что его друг и товарищ Петр пытается рассмотреть в полевой бинокль свою жену – там, где увидел ее в первый раз. – И она не одна, с ней молодой человек, – добавила Татьяна и протянула бинокль Гордееву. – Он тоже разглядывает нас в бинокль и даже машет рукой.

– Машет рукой? – спросил Гордеев. – Нам?!

Он взял бинокль, приложил к глазам, примерил оптику под себя.

Высохший осокорь; узловатый ствол, который не обхватить и трем здоровым мужчинам…

У основания мертвого дерева стояла девушка. И рядом с ней – молодой человек. Он смотрел в бинокль на их сторону озера и действительно махал рукой. Гордеев мог бы поклясться, что тот зовет именно его!

Петр опустил бинокль, растерянно улыбнулся:

– Вы правы. Девушка и молодой человек. Только не подумайте, что я чего-нибудь боюсь.

Татьяна пожала плечами, а Гордеев вновь поднес бинокль к глазам. Это был не мираж. На той стороне озера стояли Алексей Погодин и Ева.

Гордеев быстро поднялся, еще раз улыбнулся Татьяне. Глаза его бегали. Потом он сорвался с места…

– Здравствуйте, Петр Петрович. – Алексей сжал его руку, вытащил из кармана рубашки и протянул конверт. – Прежде всего прочтите это письмо.

На холме, под осокорем, сидела Ева, обхватив руками колени. Она смотрела на него. Ева сидела напротив солнца, и Гордеев не мог уловить ее взгляда: что в нем, каков он был. Все, что он успел рассмотреть, – волосы Евы, схваченные сзади, темно-русые. Как у Даши Погодиной.

Гордеев медлил.

– Не понимаю, – дрогнувшим голосом проговорил он.

– Прошу вас, прочтите.

– От кого оно?

– От Федора Ивановича.

Петр быстро распечатал конверт, развернул сложенные вдвое четыре листа тетрадной бумаги.

«Дорогой Петр Петрович, здравствуйте!

Если вы читаете это письмо, значит, вас трое. Вы, Алексей и Даша. Не бойтесь ничего и не пропустите ни одной строчки.

Я и Алексей Погодин не сидели все это время на месте: мы искали.

Всего месяц назад через моих знакомых я узнал, что в психиатрической клинике города Сурова лежит молодая женщина, которая не помнит своего прошлого. И называет себя разными именами, в частности – Дашей и Евой. Очень скоро мы были там. Увидев Алексея, молодая женщина назвала его по имени. Этим все было сказано.

Мой покойный сын Борис оказался замешанным в грязной авантюре, и я должен был хотя бы что-то исправить.

А теперь слушайте – утопленница была!

Но звали ее не Дашей Погодиной, а Ксенией Барсуковой. Девчонка обитала в наших краях, без родных, приехала в Мохов после интерната. Жила у разных людей, наркоманила, зарабатывала проституцией. Именно ее труп обнаружили в озере браконьеры. И ее доставила в морг «Скорая помощь»…

Как говорят очевидцы, Ксении Барсуковой было восемнадцать лет, среднего роста, нормального телосложения, русоволосая.

В те дни Сан Саныч гостил у меня. И когда невостребованный труп Барсуковой еще лежал на столе моховского морга, у Оленьего озера Крапивин встретил девушку. Она показалась ему подавленной, униженной, растоптанной. Он заговорил с ней, спросил, что с ней такое. Девушка ответила: у нее горе, ее бросил парень, и она пришла утопиться. Первому встречному она рассказала все о своей горькой девической судьбе. Крапивин, прекрасный психолог, понял, что это не просто бравада, не пустая угроза – Даша, так звали девушку, обязательно выполнит то, что задумала.

И тогда он сказал ей:

– А хочешь, накажем твоего пацана? Я – врач и многое умею. Есть такие травы: выпьешь настой и забудешь, как тебя зовут. А есть и другие – сделаешь глоток, и будешь словно неживая. Все подумают – умерла, а ты – жива-живехонька! Когда нужно – вернешься к прежней жизни. Зато какая возможность понаблюдать, кто по тебе убивается, а кто нет. Кто тебя любит, а кому ты до лампочки. И что стоит твой парень…

За день до того, как Даша Погодина «умерла», труп беспризорной Ксении Барсуковой, как невостребованный, уехал в анатомичку медицинского института Сурова, чему я нашел документальные подтверждения. А на столе оказалась Даша Погодина, бледная и безжизненная. Почти безжизненная. Она была обрита почти наголо, из ее волос сделали парик для восковой куклы. Крапивину понравилось управлять Дашей. Думаю, он очень быстро вошел во вкус и ни за что не захотел возвращать ее к прежней жизни. Он начал проверять на ней свои снадобья, наблюдать, как та или иная трава воздействует на человека. Даша стала практически его рабыней.

Но – добровольной.

При нашем знакомстве я забыл упомянуть еще об одном факте. Сан Саныч обладал завидными способностями в области гипноза. Согласитесь – гремучая смесь, если учесть, что Крапивин был редким специалистом по сильнодействующим травам. Видимо, ему этот дар достался от матери, как вы мне сами рассказали – колдуньи.

Крапивин увез Дашу в другой город, заставил поверить, что она – его племянница, дал ей новое имя – Ева. Он навязывал ей сны, реальность – все, что угодно. Она редко принимала его напитки – они и так действовали подолгу, думаю, от трех месяцев до полугода.

Мне пришлось переговорить со многими специалистами – моими знакомыми, их коллегами, – прежде чем я узнал об одной подробности из жизни Сани. Оказывается, он сам несколько раз лежал в психиатрических лечебницах. Несомненно, повлияла трагическая история с его обезглавленной матерью, которую он пережил в раннем возрасте. В конце концов Сане поставили диагноз – навязчивая идея. Он считал себя Демиургом, создающим миры.

А началось все с его пресловутого «умения» оживлять трупы. Однажды он выслушал мой рассказ о племени наори, и у Сан Саныча Крапивина родилась и намертво утвердилась в мозгу идея фикс. Он свято уверовал, что воскресил Еву из мертвых – гений, создавший зомби.

И когда он рассказывал нам свою небылицу, Еве, подслушавшей этот рассказ, вряд ли можно было позавидовать. Она вместе с нами узнала, что, по сути, – живой мертвец.

Даше, или Еве, как вам будет угодно, целый год понадобился для того, чтобы оправиться, как от гипноза, так и от дурмана злокозненных трав. Сознание ее возвращалось обрывками, рваными кусками. Но теперь она в порядке. Именно такой мы хотели доставить ее вам…»

Гордеев поднял глаза на Алексея. Затаив дыхание, тот встретил его взгляд. Сидевшая на холме Ева смотрела теперь в сторону леса, положив голову на колени и по-прежнему обнимая их руками.

«В январе вы писали мне, что в Предтеченске был убит еще один бандит-бизнесмен со свитой, – вновь обратился к письму Гордеев, – и точно так же: двум воткнули стальные жала под ухо, третьему своротили голову. Хочу успокоить вас: в это самое время Даша лежала в больнице и вряд ли была способна на подобный подвиг. Что до ее фотографии на похоронах предтеченского головореза, то странно, если бы Даши на снимке не было. Вернее, если бы она не пришла на эти похороны. Ведь Саня внушил ей, что она и есть – таинственный убийца. Отсюда и парик на фотографии, и темные очки. Этакий камуфляж. И конечно, поведанная вам легенда о женщине-вамп, что хладнокровно травит, закалывает и сворачивает головы чересчур доверчивым мужчинам. Легенда, согласитесь, чуть позднее заставившая вас не на шутку испугаться.

Мы часто живем в плену наших страхов. А в случае с Евой – было бы странно, если бы вы, впрочем, как Алексей и я, отреагировали по-другому. Но эти страхи, если взглянуть на них со стороны, часто оказываются призраками. Лучшее тому подтверждение – история со смертью детектива Зорина. Вы же сами писали Леше Погодину, что позднее, решив перестраховаться, подробно разузнали, как он умер. У Зорина случился удар. Перенапрягся, переработал. Ушел из жизни раньше времени. А выпивший доктор пошутил: сказал, что ему свернули шею.

Директора завода города Лощинска и впрямь Саня отравил по заказу своего двоюродного брата – мэра Зубова. Ева вспомнила, как это было: Саня покрыл ее руку тонкой силиконовой пленкой, а сверху смочил ядом. Одного поцелуя во время разыгранного знакомства хватило для спровоцированного инфаркта. Пять минут спустя, отлучившись, Ева сняла эту пленку и спустила ее в канализацию. Для Сани она стала идеальным орудием убийства – и теперь Господь ему судья. Как и всем его родственникам: я уверен, вы уже знаете, как и где закончили свои дни все отравители Зубовы.

На дне уральского ущелья.

Как быть с моим рассказом о наори, спросите вы, и тем, что я видел? Отвечу вам, уважаемый Петр Петрович: не знаю. Мой чернокожий телохранитель, спасший меня ото льва-убийцы, не выдумка. Как и книга английского офицера Роберта Оуэна.

Ваша жена уже горько поплатилась за то, что однажды решила «уйти» из жизни. Врагу не пожелаешь таких испытаний, которые выпали на долю Даши Погодиной.

И вот вам мой стариковский совет.

Если сможете, любите ее, как раньше. Но будьте с ней бережны, точно в ваших руках прекрасный цветок с надломленным стеблем, и только от вас зависит, жить ему или погибнуть. Если это выше ваших сил, уверен, любви Алексея и родителей Даши, вновь обретших свою дочь, хватит сполна.

За сим прощаюсь, дорогой Петр Петрович, желаю удачи. Ваш Ф.И. Скороходов».

Гордеев сложил письмо, спрятал его обратно в конверт, положил в карман.

– Спасибо, – сказал он Алексею. – Тебе и старику. Если все это правда, конечно…

– Она ждет вас. – Погодин кивнул в сторону сестры.

Гордеев поднялся по холму, подошел к Еве. Она подняла на него глаза – те же, какими он запомнил их в день знакомства. На этом же холме, у высохшего мертвого осокоря. В глазах Евы блеснули слезы, и сердце Петра защемило.

Ева потянулась к волосам, стянула резинку и тряхнула головой – волосы рассыпались по плечам.

– На кого я похожа теперь? – тихо спросила она.

Гордеев ответил не сразу:

– Нам вместе предстоит узнать это.

Ева взяла тонкую высохшую веточку, едва заметно улыбнувшись и опустив глаза, кивнула. Веточка в ее пальцах сделала пируэт, остановилась.

Внизу, у дороги, стоял Алексей Погодин. Он даже не смотрел в их сторону, точно и не было рядом ни сестры, ни ее мужа, а что-то насвистывал, запустив руки в карманы брюк.

Гордеев взглянул наверх – на мертвое дерево с узловатым стволом, раскидистыми, потерявшими кору ветвями. В десять шагов он оказался у сухого осокоря. Там, через озеро, над противоположным берегом поднимался белый дым, завивался в косы, таял, подхваченный ветром…

Content

Аркадий Арно
Три осколка луны

Пролог

Часть первая. В плену у призрака

Часть вторая. По горячим следам…

Часть третья. Лесные отравители

Часть четвертая. Дом у Оленьего озера

Эпилог