Геннадий Барабтарло

Полупрозрачный палимпсест

Рассказы, эссе и заметки

© Г. А. Барабтарло (наследники), 2022

© О. Ю. Воронина, статья, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

* * *

О. Ю. Воронина

«Мы с тобой в ссылке, а он вернулся…»: о прозе Г. А. Барабтарло

Он сказал это таким утвердительным тоном, что вопрос в конце воспринимался как легкое поглаживание по голове – утешение несмысленышу. Старость неподалеку. Смерть неизбежна. Мы не умеем говорить об обеих, а уж писать тем более. Высоту этого звука улавливают лишь дети (в «Котловане» и «Июльской грозе» Платонова), обреченные (князь Андрей у Толстого) и некоторые старики (Вырин у Пушкина, в отличие от Плюшкина у Гоголя). Он был не стар, но уже обречен, и диагноз заставлял его работать с двукратными усилиями, занося на бумагу слышимое лишь ему одному. Так появились «Я/сновидения Набокова» (2021) – книга, где вводное и заключительное эссе повествуют о звучащем за последней чертой.

Поначалу мы говорили о его прозе, но через минуту переключились на прозу В. Н., для чего, собственно, и встретились в гостинице в Нью-Йорке. Почти каждое слово уводило нас то к «Лолите», то к роману «Посмотри на Арлекинов!», а оттуда – к разговорам о текущем в них вспять времени, двойниках и двоящихся сюжетах, переписке и дневниковых записях как ключах к загадкам художественного повествования. В соседней комнате мой сын читал что-то смешное, и было слышно, как он пыхтит от удовольствия, ерзая по ковру на коленках. Когда, в конце февраля 2019 года, раздался телефонный звонок и я узнала, что Г. А. не стало, в памяти возник этот вьюжистый вечер, пыхтение и смешки читателя-новичка сквозь дверной проем и этот краткий ответ на мое «о чем вы сейчас пишете?». Действительно, о чем же еще?

Выдающийся ученый-набоковед, толкователь сложнейших литературных сюжетов, филолог-философ, переводчик «Истинной жизни Севастьяна Найта», «Пнина» (совместно с В. Е. Набоковой), английских рассказов Набокова и, наконец, незавершенного «Оригинала Лауры», он поздно позволил своим литературным сочинениям появиться в печати: в 1998 году выпустил сборник стихотворений «На всякомъ мѣстѣ» (СПб.: Звезда), а в 2005-м – две книжечки паломнических воспоминаний о путешествии в Палестину[1]. Настоящий сборник, в который входят как рассказы и эссе, опубликованные в журнале «Звезда» с 2000 по 2016 год[2], так и несколько неизвестных до сей поры сочинений, открывает русскоязычному читателю нового прозаика, но и отчерчивает последней чертой судьбу писателя, научная проза которого отличается исключительной глубиной мысли и кристальной стилистической стройностью. Когда в свет выходит первая книга зрелого мастера художественного письма, кажется, что впереди еще много публикаций, что остальные его работы непременно догонят дебютанток и что задержка связана лишь со скромностью автора, долго не решавшегося вынести свои произведения на наш пристальный суд. Но в случае с Барабтарло другой книги не будет.

Именно поэтому собранные здесь тексты – обретение после потери, откровение, радость. И по той же причине отрада эта горька. Тем, кто оценит художественный дар Барабтарло, захочется еще этой изощренной, сложно мыслящей и полной грудью дышащей прозы, «где отраженная синева, в струящихся складках, <…> ярче и гуще небесного подлинника»[3]. При этом им останется лишь дорожить подарком, возможно, переключившись с созерцания «отраженной синевы» на иное притягивавшее и вдохновлявшее автора: сад, наполняющийся по весне «запахом аниса с легкой примесью ванили»; заветную мысль о руках отца и прощальном поцелуе матери; близкий с отрочества и при этом мучительно таинственный воздух пушкинских строк. Или вот еще – на лезвие чужого остроумия, режущего тем больнее, чем обреченнее шутник («Это даже и не каламбур, а карамболь!» – восклицает Хилков в «Лицах и исполнителях», не догадываясь еще, в чью лузу забивается нынче шар); на воспоминание, возникающее на «тыльной стороне сознания» и обращающее зло вспять («За надлежащей подписью»); наконец, на любовь, которая «движет солнце и иные светила» («Одушевленная Глина»). Последнее, впрочем, ничуть не расстроило бы самого списывавшего с небесного оригинала.

Заметим, что Барабтарло не верил во внезапный, неожиданный уход, о чем и написал, поминая друга, поэта и переводчика Константина Богатырева:

Мы с тобой в ссылке, а он вернулся. Говорят, «какая нелепая смерть, какая ужасная смерть», или, того хуже, «безвременная». Все настоящее кажется разуму нелепым. Действительно странно то, что мы еще мертвы («Одушевленная Глина»).

Ему, обнаружившему в «Приглашении на казнь» Набокова чудесное тайное послание обреченному Цинциннату и расшифровавшему эту анаграмму («Смерть мила – это тайна»)[4], было очевидно, что «нам не дано предугадать, как наше слово отзовется на том свете, где участь покойника нам неведома и, быть может, совсем не покойна» («Скорость и старость»). В этом его умении усомниться в заурядной правде и увидеть иную истину за пределами текста и жизни и кроется объяснение того, что, вопреки всему сказанному признанными Барабтарло никуда не годными теоретиками от литературы, по отношению к нему самому смерть автора как метафора бессмысленна и безвкусна. Он жив и отныне будет жить в своих научных трудах, поэзии и в этом небольшом, изящном, чуть припозднившемся издании. Но припозднившемся ли? В том, что череда belles-lettres, то есть лишь Барабтарло присущей тонкости «изысканных сочинений», следует за стройным рядом его прославленных разысканий о Набокове, Пушкине, Данне, Августине, Шестове, немецких романтиках, есть своя художественная логика. Мысль, изреченная им в исследовательских высказываниях, в его рассказах звучит мудрее, пронзительнее, нежнее. В обоих случаях она нащупана мощным интеллектуальным зондом и порождена необычайной силы сердечным движением, но в литературном творчестве Барабтарло спрятан еще один секрет – умение взглянуть на мир «особенными глазами», данными человеку свыше. В «Одушевленной Глине» он говорит об этом по отношению к Достоевскому, в «Английском междометии» – применительно к Пушкину, в эссе о Набокове – к Набокову.

Герои рассказов Барабтарло тоже обретают этот дар, но лишь тогда, когда воспользоваться обретенным им уже не с руки. В «Начале большого романа» умирающий дядя главного героя – то ли удачливый пушкинист, то ли поэт от Бога – вглядывается вглубь и вширь и примечает чудесное (на что и нам, читателям, полагается обратить внимание пусть не сразу, но при вдумчивом разборе). В «Лицах и исполнителях» не благополучный литератор Хилков оказывается наделенным редким зрением художника, а обрекший себя на заклание поэт. Стихи, которые Холодковский пишет на клочках бумаги накануне подвига, в спешке, не памятны, но зато незабываем Китеж – готовый вознестись вместо падшей Вавилонской башни град праведников, который он разглядел на самом дне российского горя. А в заглавном рассказе сборника Барабтарло напрямую говорит, что нам всем доступно прочтение «полупрозрачного палимпсеста» бытия, однако тяжела «тайна сия». Имеющие очи не могут не стремиться описать постижение человеком сквозящего сквозь тонкую мембрану горнего света, сбрасывания его душой земных оков, принятие им бессмертия, но, как полагает автор, заостривший собственное видение на размышлениях о библейской мудрости, христианском отшельничестве и исповедничестве, а также о Флоренском, Шестове, Успенском, Данне и набоковской метафизике, высказанное при жизни обычно обретает форму истины уже потом.

«Ангел смерти, весь покрытый глазами, нисходит к человеку, чтобы вызволить душу его из тела, и иногда, то есть чрезвычайно редко, он приходит „прежде времени“ и ссужает человеку пару глаз из мириада своих, человек видит нечто на мгновение и часто потом забывает виденное, ибо разум не способен долго хранить то, чего не может переварить», – утверждает Илья Менгден, философ, которого Барабтарло вызвал из небытия, подобно мифическому Делаланду Набокова («Одушевленная Глина»). Эта мысль знаменательна, ибо герои как литературоведческих, так и художественных произведений Барабтарло на короткую память пожаловаться не могут. Забывчивость такого рода была несвойственна и ему самому, знавшему не только с кем он имеет дело (великие предшественники), но и с чем («дар тайнослышанья тяжелый» Ходасевича, возвращенный в пушкинское русло: «отверзлись вещие зеницы»). Его проза – об этом видении, о такого рода воспоминании. Возможно, лишь у Толстого найдется подобие описания смерти, возникающего в «Начале большого романа»: глядя в глаза умирающего, близкий ему, сочувствующий человек получает «мгновенный доступ ко входу в некий еще притвор, где играли светотени и приоткрывалось сверхмыслимое значение всего существенного». Одновременно тот, кто в эту минуту отходит, ощущает совсем иное: возвращение к пережитому в детстве расставанию с близкими и тем самым перехода на новую ступень духовного опыта:

…а умиравший понимал, проникая в сознание другого человека сузившимся до немыслимой глубины резкости взором, эту смесь любопытства, страха, участливого волнения и самосохранительного отстранения в глазах смотревшего на него, и, когда они чуть заблестели и, моргнув, быстро опустились, он медленно закрыл свои, продолжая, однако, видеть и наклонившегося над ним племянника, и календарь на стене под часами, с красным почему-то числом, и машущий всей своей густой массой платан в окне, и в глухом углу санаторного сада двухместную деревянную качалку, похожую на гигантское пресс-папье, и себя четырехлетним мальчиком, одиноко сидящим в ней, в рубашке в красную и синюю клетку и сандалиях с дырочками, и беззвучно плачущим в такт раскачиванию, и ровный шум зажженных газовых горелок за головой, и каких-то двух озабоченного вида молодых людей в белых халатах, без слов совещавшихся по правую руку. Один вскоре ушел, другой с серьезным, но ласковым видом подошел к изножью постели. Потом мать дотронулась губами до его лба, проверяя, нет ли жара, и отстранилась, а его подняли и повели по открытой лестнице на обследование на четвертый этаж, в сопровождении сестры милосердия и еще кого-то. Под мышкой у него была овальная коробка засахаренной клюквы, принесенная родителями, в руке стаканчик с лесной земляникой, на душе покойно.

Загадочнейшее перемещение из земной жизни в вечную совершено в четырех предложениях, которые не просто перетекают от взора к взору и от настоящего к прошедшему, но и побуждают нас подниматься вслед за героем по лестнице сложносочиненных прямых дополнений на «четвертый этаж» – некое метафизиче-ское пространство уже вне времени, но еще в пределах благодарной, держащейся за любимые образы памяти. При этом слова «племянник», «календарь», «сандалии», «клюква», «земляника» выступают как признаками конкретного бытового ряда, обращенного к семейному кругу, детским впечатлениям, любимым вкусам и запахам, так и языковым единством – рассеянной по полю отрывка аллитерацией, сопричастной «заклинательному икосу» читаемой о. Дмитрием заупокойной молитвы, «земля еси и въ землю отыдеши», а также его мыслям о ней: «Земля. Все существенные слова – неизвестного происхождения».

Стоит ли говорить, что этот пассаж, как и неисчислимые другие, должен охладить критика, считающего, что, достигнув научных высот, Барабтарло стал писать свою прозу потому, что «понял, как это надо делать», перенял «приемы», «заразился» у Набокова или Пушкина. Действительно, и его «Сверкающий обруч. О движущей силе у Набокова» (2003), и «Сочинение Набокова» (2011) и «Я/сновидения Набокова», и предшествующие им монографии на английском, «Phantom of Fact. A Guide to Nabokov’s Pnin» (1989) и «Aerial View. Essays on Nabokov’s Art and Metaphysics» (1993), повествуют о том, как следует вдумываться в художественный текст, видеть его внутреннее устройство, – и, далее, о воспитании Набоковым своего, остроглазого и вдумчивого читателя. Но лишь в «Полупрозрачном палимпсесте», «Лицах и исполнителях», «Начале большого романа», «За надлежащей подписью» и «Одушевленной Глине» мы найдем не размышления критика о завораживающей прозе предшественника, а череду свершившихся, совершенно новых и неотъемлемых от восприятия, манеры высказывания, воображения и веры этого (не иного!) писателя литературных фактов. Даже производный, на первый взгляд, от Мелвилла «Ахавъ и плотникъ» оказывается взращенным на подлинном теософском субстрате. Нога неистового капитана, которую вытачивает из китовой кости озадаченный мастеровой, воплощает как навлеченную дикой страстью болезненную утрату, так и иную, внеземную, телесность: «И если я до сихъ поръ чувствую боль въ моей искромсаной ногѣ, хоть она теперь давно ужъ разложилась на составныя части; то отчего тогда, плотникъ, нельзя чувствовать всегда жгучую адскую муку и безъ тѣла? А!»

Возражать автору post mortem – не первая, но скорее крайняя необходимость, с которой сталкивается критик, утративший возможность продолжить едва начатый разговор. Мой сын повзрослел и прочел «Моби Дика», а впечатления той встречи, застывшей навсегда в хрустальной синеве нью-йоркского зимнего вечера, все еще напоминают о себе, мучая меня давешними наивными вопросами – «о чем ваши рассказы? о чем вы сейчас пишете?». Так вот о чем. Помимо старости и смерти, проза Барабтарло повествует об утрате родины и ее возвращении или, скорее, взращивании, как взращивают спасенный с погибающего дерева живой черенок, в сохраненной навсегда речи, живом языке. Говорит она и о правде единственного слова – таком, как «воронка», в рассказе о подрывателях мавзолея («А вы не боитесь, что воронка обернется <…> в мужеском, так сказать роде?»). А еще большую роль в этих филигранных повествованиях играет многозначность имени. Ее нельзя не заметить в отвечающем Толстому «Полупрозрачном палимпсесте», когда узнанный железнодорожным служащим Евстафий становится вдруг Астапием, или когда один из убийц В. Д. Набокова, Петр Шабельский-Борк, оборачивается Бартошевским в рассказе «За надлежащей подписью». Как в «Ассистенте режиссера» Набокова, так и в эпилоге «Лиц и исполнителей» Барабтарло возникает убитый чекистами Евгений Миллер: «однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда»[5].

Судьба как олицетворение личного во времени – еще один краеугольный камень прозы Барабтарло. В ней нельзя не замечать дней и часов, не видеть судьбоносных дат. «Начало большого романа» завершается якобы сочиненной Пушкиным совсем иной Десятой главой «Евгения Онегина», о скитающемся по миру в обличье странника отцеубийце-императоре. У подножия последней строфы стоит дата: 30 августа. Подчеркивая совпадение дня тезоименитства Александра I и воздвижения Александровской колонны на Дворцовой площади, она вторит словам обнаружившего пушкинские ямбы Николая Львовича, для которого сожжение части рукописи кажется делом весьма естественным: «С какой же стати тут будто бы нечаянно пригретый славой? И небесный покровитель у них общий. Да. Сжег он желчные, ничтожные стихи, глупые, неуклюжие». Таким образом, «магический кристалл» даты позволяет автору высветить не только «желчь» и «неуклюжесть» Десятой главы, но и дерзость «Памятника», и узость догматов пушкинистики. «Винни-пушки», каковыми их видит герой рассказа, истово защищают сакральный статус поэта, но нередко игнорируют его уязвимость и человечность: «„его бешенство“, „его слезы“ (Жуковский), его стремление к Сионским высотам, его порывы к смерти» («Английское междометие»).

Перекличка с пишущими о Пушкине и Набокове ведется в обеих частях этого сборника – беллетристической и эссеистической, и чем глубже наше понимание референций Барабтарло к любимым авторам, тем прозрачнее сформированный самим составом книги Codex rescriptus. Не случайно статья о Пушкине и Англии, книгу завершающая, начинается с сентенции не совсем академического толка: как бы невзначай она побуждает читателя «задуматься о том, каким образом у человека тонкой организации литературное предпочтение может определить политическое или каким обра-зом художественный вкус навязывает частные взгляды и пристрастия, до искусства собственно не относившиеся»[6]. Само эссе неторопливо сопровождает нас по ранее неосвещенному проспекту пушкинской биографии и примыкающим к нему переулкам: от вопроса о том, почему английский атташе Маженис отказался быть секундантом на роковом поединке поэта, Барабтарло уводит нас к разговору о посольстве Джона Ламбтона, лорда Дурамского, в Петербурге, а уже оттуда – к редкостным и до сих пор неопубликованным дневникам леди Дурам, которые исследователь обнаружил в фамильном поместье Ламбтонов при посещении его в 1994 и 1995 годах. Замечательные эти записки интересны не только тем, что опровергают известные комментарии к биографии Пушкина и его современников или выявляют малоизвестные описания прошлого – например, в переписанном графиней Луизой манускрипте Томаса Бэрча о разнузданных и безотрадных ассамблеях Петра I. По словам опубликовавшего отрывки из дневников, ценны они еще и своей оригинальной достоверностью, так как «носят легкую печать никак не высказанного, но ощутимого снисходительного удивления цивилизованного путешественника при виде чересчур резких местных нравов или даже чересчур бурного проявления местных стихий». Рассказам Барабтарло присущ этот же тон: «частные взгляды и пристрастия» его Ливенов, Менгдена, Хилкова не менее отстранены от предлежащей им реальности, а сами герои не менее озадачены и не менее (за исключением Хилкова) склонны к снисходительности и благосклонной терпимости.

Нельзя сказать, что в Барабтарло «уживаются» беллетрист и исследователь, потому что и та и другая ипостась не противодействуют, а суть одно в его произведениях. В этой являющей нового большого писателя книге художник по-пушкински, по-набоковски внедряется глубоко в прозу судьбы и истории, в переплетения материи и духа. Будучи в ответе за своего читателя, он впрядает уроки постижения литературы в основу своей поэтической ткани, а утку позволяет пестрить, завораживать, отвлекать. Без «Английского междометия», бережно задающего «важнейшие вопросы» о последних двух годах жизни Пушкина, не было бы «Начала большого романа» – рассказа одновременно очень мастерского в своей вымышленности и очень точного в каждой детали, вплоть до заглавия, отсылающего нас к предисловию автора к изданию первой главы (1825): «Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено». Сочиняя свое завершение «Евгения Онегина», Барабтарло отчасти вторит пушкинским сомнениям – чем грандиозней замысел, тем труднее поставить точку в конце его воплощения, – но отчасти и совершает то, что сам однажды предложил сделать Дмитрию Владимировичу Набокову в отношении к неоконченному роману отца: «телескопически внедрить в него останки „Лауры“ – как бы роман в романе внутри третьего, вроде слоистого стихотворения Лермонтова о полдневном зное и мертвом сне» («Скорость и старость»). Сновидческие совпадения образов из «Начала большого романа» не только с онегинскими и набоковскими, но и с этим «полдневным зноем», конечно, намеренны. Вспомним газовые горелки, якобы пылающие за изголовьем уходящего все глубже в предсмертный полусон Николая Львовича. Их жар – оттуда, из литературного, легендарного лермонтовского Дагестана[7].

Тому, кто оценит эти подробности бытия прозы Барабтарло, откроется и понимание автором своего долга, и его горнее чувство, и артистизм. «…И я не умер в Таганроге. / А онъ… где онъ бредет? Какой / Тропой – небесной иль земной?..» – вопрошает последняя строфа его варианта сожженной, воскрешенной, вечной Десятой главы. Ответа не дано, но мы-то знаем:

«Рукописи не горят».

«Смерть неизбежна».

«…и не кончается строка».

Полупрозрачный палимпсест

Пятнадцать лет тому назад решил я насадить у себя в имении яблоневый сад в сорок деревьев. Мне хотелось кончить посадку до переезда в усадьбу с молодой женой, и мой садовник Трифон с двумя рабочими трудился не покладая рук. Когда мы, обвенчавшись, приехали в Ярополье, яблоньки уже стояли между домом и парком в четыре ряда, с крашенными мелом на полтора аршина от земли щуплыми еще стволами. На третий год на половине их появились яблоки, на четвертый уже на всех, а потом мы не знали, что делать с корзинами белой и красной анисовки и титовки, которые долго, до заморозков, стояли у крыльца, и вдоль подъезда к крыльцу, и позади дома, рядом с открытой террасой, и в сенях, где исходивший от них прохладный, терпкий запах достигал до верхних комнат. Делали яблочный квас, и пастилу, и варенье, которого не могли съесть за зиму, возили на Преображенье освящать в Никольское, да там в церкви и оставляли, раздавали гостям и в деревне, где их принимали, вежливо посмеиваясь.

Этим садом удобно и чрезвычайно приятно было проходить прямо на главную аллею парка – и в апреле, когда сад после Пасхи весь распушался и наполнялся запахом аниса с легкой примесью ванили, и в средине лета, когда у иных яблонь ветви склонялись до земли под тяжестью яблок и их приходилось подпирать скрещенными бамбуковыми жердями.

Как-то раз в половине июля мои домашние стали жаловаться, что сделалось невозможно проходить садом из-за пчел или ос, которые развелись в тот год во множестве и уже покусали Татьяну, нашу домоправительницу, моего двоюродного брата, гостившего у нас в то лето, и нашего меньшего сына. Левушка был ужален в правое веко, оно раздулось и с трудом открывалось, и то только на узкую щель. Ос он звал «оськами», должно быть по примеру «пчелок» и «мушек», и по этому случаю его старший брат Алексей сочинил басню «Лев и Оська», от декламации которой Левушка плакал горше, чем от укуса («Ай да оська, знать, она права, коль жалит доносчика Льва»: за неделю перед тем он пожаловался матери, что Алеша собирает в спичечную коробку лесных клопов и выпускает их ему в раскладную кровать, где ему полагалось спать один послеполуденный час).

В конце обеда жена сказала, отмахиваясь от осы: «Коля, смотри, это пчела! Право, нас искусают!» – «Да это и не пчела, это оса», – сказал я и вышел в сад.

Когда-то там летали дикие пчелы, но Трифон их скоро отроил, посадив в четыре улья, из которых три уцелели и даже давали немного меду, а в четвертом погибла матка, новой вывести не удалось, и захиревших пчел пришлось умертвить серным дымом, а колоду сжечь. Стараясь не отмахиваться от кружившихся возле лица ос, я поймал двух в стакан, накрыв его платком, и принес к себе в кабинет. Как я и предполагал, это были, по счастью, не шершни (как думал Трифон), ужаливанье которых могло быть опасно, а скорее французские бумажные осы. Эти были хоть и невелики размером, но весьма злые нравом. Их здесь зовут секирками или еще жегалками, то ли оттого, что их укус и вправду долго жжется, то ли из-за их низкого гуда; да и все в них словно отзывалось жужжаньем, даже самое их сложенье: и жвальца, и жало, и сяжки, и пережабина, как зовется узкий их перехват.

Сначала Трифон пробовал прогнать их, как обыкновенно отгоняют пчел – дымом от костров и бентамовой курилкой, которой он пыхал, ходя взад и вперед вдоль рядов. Но осы, удалившись на время этой процедуры, преспокойно воротились, когда дым разсеялся. Тогда я выписал по каталогу из Петрограда специальную электрическую машинку «Цап» – решетку на шесте, которую нужно было спрыскивать особенным ароматическим составом: при нагреве он издавал притягательный для ос дух, и они, налетая на раскаленную докрасна решетку, тотчас сгорали на ней с потрескиванием и издавали при этом запах подгоревшего лука. Этот аппарат в доме забраковали, да и едва ли он один мог сладить с таким количеством ос, а уставлять ими сад, с длиннющими толстыми электрическими шнурами, тянувшимися к штепселям на стене дома, у меня не было никакого желания, и патентованная немецкая машинка была отослана назад.

В тот же день, возвращаясь с прогулки верхом, я увидел незнакомого мужика, собиравшего паданцы под крайними яблонями и отиравшего каждое яблоко об штанину, прежде чем положить его в котомку. Увидев меня, он разогнулся, но тотчас и поклонился, сняв шапку.

– Чем с земли битые поднимать, рвал бы какие на тебя глядят, у нас довольно, – сказал я.

– Спаси Господи на мягком слове. Да мне не по зубам, а битое да темное слаще гладкого да оскомного.

Осы, низко зудя, увивались вокруг его открытой котомки с побитыми, а то и подгнившими титовками, от которых пахло вином. Вились они и вокруг его лысой головы, иногда зависая как автожир и потом шарахаясь в сторону; но он не обращал на них никакого внимания.

– Вот ума не приложу, как ос отвадить, – сказал я.

– А чего их отваживать? Сад без осы, что телега без оси. От них обиды нету, ну может, пьяницам да безбожникам, так им поделом.

– Ну вот моего четырехлетнего сына укусили – не пьяница и не безбожник.

– Это не со зла, а в науку, – отвечал он, улыбнувшись щербатым ртом. – Без причины ни одна тварь не смеет человека тронуть.

– Будто бы, – сказал я. – Ты из каких? Как звать тебя?

– Евстафием. Я нездешний, елецкие мы. Иду вот в Оптину на поклоненье. А ежели вывести их желаете, наберите суропу в бутыль, они в нем скопом и увязнут.

– Какого сиропу?

– Да какого хошь, хошь малинового, хошь пигвяного, был бы сладкий.

Простившись с мужиком, я направился в сторожку, где жил Трифон, и разсказал про «суроп». Тот пожал плечами, полагая всю эту затею блажью, сказал, что многие деревья поражены тлею и их нужно будет скоро опрыскивать мыльной водою с керосином, не то яблок не будет два года, но нехотя согласился испытать это средство. В доме нашлось с дюжину узкогорлых полбутылей из-под кислого молока, которое дети пили натощак по совету доктора Ворста. Татьяна сварила в тазу подкисшую и забродившую айву с сахаром, и мы разлили этот сироп по бутылям на два вершка и подвесили каждую за горлышко к суку прикрученной толстой проволокой на каждое третье-четвертое дерево, на высоте глаз.

На другой день мы со старшим сыном отправились в дальнюю велосипедную прогулку через деревню, вдоль верхних покосов и поемных лугов до леса, и, катя на возвратном пути по парковому проспекту, мне захотелось остановиться в саду, чтобы посмотреть, сколько набралось в бутыли ос. Велосипеды мы положили на траву и подошли к одной яблоне. В первой же бутыли сидело их до десятка или больше, зудевших и пытавшихся выпростать из густого отвара одну лапку, тут же увязая другой. Впрочем, иным это удавалось, и тогда они карабкались по стеклу, поводя сяжками и трепеща крылышками, но скоро падали назад, а на них сверху еще падали другие, также сорвавшиеся, и не позволяли нижним выбраться, прижимая их глубже в сироп. Зрелище было отвратительное, было в нем нечто инфернальное, и мне неловко было, что Алеша видит это. Я отослал его домой, а сам стал осматривать другие стеклянные капканы.

Везде та же картина. Сначала я думал, что осы, раз попав в бутылку, уже не могут из нее выбраться, но, наблюдая несколько времени, увидел, что это не так. То одна, то другая оса, не совсем еще погрязшая, отрывалась от липкой поверхности и взлетала до самого выхода. Иные даже выбирались на обод горлышка, где уже сидела новая жертва, и прохаживались там, но не улетали прочь, а снова спускались в сладкое болотце.

Я подобрал с земли соломинку и вставил ее в бутыль так, что одним своим концом она упиралась в дно, а другим торчала наружу. Бутыль на проволоке висела не отвесно, а под углом, и моя палочка, таким образом, была удобным мостиком наружу. Сначала осы не обратили на нее внимания, но потом некоторые стали ползти по ней, и, когда их набралось довольно, соломинка стала даже повер-тываться под их тяжестью, словно ось. Но все одно – забравшись высоко и даже выйдя вон из бутыли чрез горло, они не улетали, но возвращались вниз. Притом не видно было, чтобы они пили роковой сей нектар: оказавшись опять на его поверхности, они тотчас принимались биться об стекло, необъяснимо пытаясь сквозь него выйти на волю, которая за мгновенье перед тем у них была!

Мне это показалось до крайности странным. «Что за дичь!» – думал я. Кабы их губила неотразимая притягательность сильного сиропного духа, соединенная с глупостью, не позволявшей им научиться многократно повторяющимся опытом, – но тут они как будто и не притрагивались к губительной жиже, а, оказавшись на свободе, скоро опять ныряли в бутыль, чтобы тотчас пытаться выбраться оттуда сквозь прозрачное стекло, биясь об него и трепеща крылышками до изнеможения.

К вечеру ос набралось еще больше, но жизни в бутылях заметно убавилось: те, что попались раньше, теперь были неподвижны и очевидно мертвы, но их тельца держались у поверхности и служили подножьем для новых насекомых, еще живых, ползавших по стеклу, как те давеча. Верхние топтали нижних, захлебнувшихся, еще более напоминая картины Дантовых адских ярусов.

Успенским постом мне нужно было ехать в губернский город по делу (на станции железной дороги мне встретился тот старик, возвращавшийся, должно быть, с богомолья поездом; его окликнул знакомый кондуктор, звавший его Астапием). Когда через два дня я возвратился, мне за обедом сказали, что в саду стало гораздо меньше беспокойства от ос, и поздравляли с удачным изобретением.

От стола я вышел через террасу прямо в сад, сразу обдавший меня душным, душистым зноем, казавшимся особенно плотным после охлажденного комфортабелем дома. Бутыли теперь являли собою висячие цилиндрические могилы: не было в них ни движенья, ни жужжанья. В каждой толстым вершковым слоем поверх сиропа утрамбованы были десятки секирок, которых еще в один ряд устилали палевые тельца ночных мотыльков-пядениц. В некоторых бутылях по трупам расхаживали, круто поворочиваясь под прямым углом и иногда перепрыгивая, небольшие мухи со спинкой, отливавшей металлической зеленью.

Мне сделалось тошно на это глядеть, и я быстро прошел в парк и свернул в боковую аллею. В конце ее дворовые мальчишки и несколько незнакомых, должно быть деревенских, играли в прятанки, и до меня доносилось их забавное конанье:

Катилося яблочко вкруг огорода —

Кто его поднял, тот воевода —

Тот воевод-воеводский сын —

Шишел-вышел-пошел вон за тын.

Один из мальчишек хоронился за сосной близко от дорожки и приложил палец к губам, когда я проходил мимо, но тотчас разсмеялся и тем вы-дал себя.

Когда я вышел «за тын», в еще не выкошенное поле, послышался гул, который я принял сперва за отдаленный раскат грома, но он не переставал и постепенно нарастал. Я задрал голову и, напрягши зрение, различил среди легких, распушенных по краям облаков крестик военного аэроплана, оставлявшего за собою на синеве тонкую меловую шлею, по мере его удаления расплывавшуюся и скоро уже почти неотличимую от соседних облачков. Гуд, казалось, тоже отставал от своего источника и плыл от него отдельно, то усиливаясь, то слабея и даже вовсе пропадая без всякой видимой причины.

Вдруг, неизвестно в какой связи, мне пришло в голову, что осы, может быть, оттого гибнут, тратя все силы на освобождение непременно сквозь стекло, что не в состоянии понять обмана, иллюзии так ясно видимой свободы, которую создает эта прозрачность твердого, непроницаемого сплава песку с поташом, в их естественном мире не существующего, но созданного, как едва ли не все недобрые обманы, человеческим измышлением. Точно так же и наши свиристели и ласточки, которых мы нередко находили у террасных дверей из цельного бемского стекла убившимися насмерть с лету, никогда не научаются этой иллюзии беспрепятственности, а, залетев в комнаты, что тоже случалось каждый год, упорно бьются об окончины и не летят назад в распахнутые двери.

В этой череде банальных мыслей у меня мелькнуло некое счастливое, как мне показалось, умозаключенье или, лучше, сопоставленье, – но, озарив на миг какой-то угол моего сознания, моего понятия о себе самом, оно погасло, и, сколько я ни усиливался его отыскать в наступивших потемках, мне это тогда не удалось.

Вернувшись, я велел Трифону снять и опорожнить от ос все бутыли и выбросить их, оставив мне только одну, которую просил вымыть и налить в нее сиропу из другой. Потом я натянул на нее черный бумажный мешок, оставшийся от привезенной из К. бутылки шампанского, подвязав его тесемкой под горлом, повесил на самую дальнюю анисовую яблоню, да и забыл о ней. Когда спустя несколько дней мне опять случилось проходить садом в парк, я увидел в сквозившей уже листве черневшее в глубине пятно и вспомнил о своем натурфилософическом эксперименте, но мне было недосуг, да, признаться, и не хотелось проверять его исход. И, однако, на возвратном пути я преодолел какое-то тоскливое чувство, усилившееся, быть может, вследствие физического ощущения приближения осени и легкого запаха керосина, летавшего по саду, и подошел к бутыли и снял с нее мешок. В ней не было ни одной осы.

Я осмотрелся: осы все еще летали меж деревьев, хотя их было уж немного. Я пожалел, что не измерил налитого сиропа, и мне хотелось верить, что его уровень в бутыли заметно понизился.

На Успенье похолодало, осы исчезли совсем, а на следующее лето нам уж было не до того.

5 (18) декабря 2009

Начало большого романа

In memoriam Аlexander A.

1

Званый вечер у о. Гилквиста, профессора богословия, был в той последней своей четверти, когда бродячие гости уже дважды сменили собеседников и их можно было видеть стоящими или сидящими по двое и по трое не только в гостиной, но и в других комнатах дома и на кухне. В это время у о. Димитрия, не полных сорока лет дьякона в здешнем русском приходе, в кармане штанов зазвонил телефон. Извинившись, он оставил двух своих сослуживцев по кафедре, с которыми разговаривал около окна, открытого в темный мокрый сад, и быстрым шагом прошел в кабинет хозяина, держа в одной руке бокал, в другой неся перед собой телефон и пытаясь угадать по номеру, кто звонит. Но в кабинете сидели и курили двое малознакомых ему молодых людей – он в черном пуловере, она в малиновом – и, снова извинившись и на ходу отвечая в телефон, он широким шагом пересек гостиную и вышел в корридор.

За ним вышла его жена Анна Васильевна, худенькая женщина в длинном платье, в очках без оправы, с убранными наверх и заколотыми гребнем каштановыми волосами и белой шалью на плечах. Она подождала немного, потом, поймав его взгляд – он немного выпучил и подзакатил глаза, – беззвучно спросила: «Кто?» Он зажал телефон рукой, но, все равно отчего-то тоже по-рыбьи шевеля губами, прошептал: «Тетя Даша». Она не поняла и переспросила, но он только слабо махнул рукой, одновременно говоря в телефон: «Ну это ты так думаешь, а что врачи-то говорят?..» Анна Васильевна легонько побарабанила указательным и средним по циферблату своих часов и опять, растягивая губы, ими одними обозначила слово «пора» и для верности еще показала пальцем на него, на себя и на дверь. Он кивнул и вслух сказал: «Да, конечно, я постараюсь», отвечая таким удачным образом обеим одновременно, и, когда жена ушла, сказал уже другим, менее крупным голосом: «Но раньше четверга не могу: у меня на утро назначен непереносимый дантист… В обоих… А к субботе мне необходимо вернуться. Да. Нет, не знаю, откуда же мне знать. Погоди, я запишу».

Спустя десять минут он вернулся в гостиную и, поставив недопитый бокал на кофейный столик, подошел к жене. Они простились с хозяином, объяснив, что Ляля (его аспирантка) сидит с детьми только до девяти, и, ни с кем больше не прощаясь, ушли.

«Я не понимаю, с какой стати мне носить подрясник на вполне светский вечер к вполне неправославному Джеральду», – сказал о. Димитрий, с трудом усаживаясь в их маленький «рено» и высоко подбирая подрясник, чтобы не извозить полы в грязи: с утра не переставая шел серенький дождь. «Там было двое наших прихожан, они никогда тебя в костюме не видели… А кто звонил?» – «Что же с того, что не видели? Увидят же когда-нибудь. Тетя Даша. Нил опять угодил в больницу, и на сей раз дело, кажется, приняло дурной оборот. Мне придется ехать в Англию, хоть на день». – «Когда? Не на этой же неделе? У тебя ведь зубной врач назначен, больше переносить нельзя, ты знаешь». О. Димитрий улыбнулся. «Да, знаю. Поеду на аэродром сразу от него. – И, предупреждая неизбежный следующий вопрос, тотчас прибавил: – А в пятницу вечером вернусь». После длинной паузы, уже возле их дома, Анна Васильевна сказала: «Если так серьезно, то ему не ты нужен, а священник». О. Димитрий опять улыбнулся, потому что это самое, хотя и в других словах, он только что говорил тетке, но, повернувшись к жене, сказал: «Мне надо ехать, ты сама знаешь. Я ему многим обязан, да и вообще…»

Радостный за дверью лай их косматого шнауцера сменился на укоризненный, как только они вошли в прихожую: зачем так поздно, зачем так долго, зачем эта Ляля. Мальчики, разумеется, еще не спали, и Анна Васильевна, отпустив Лялю, занялась их приготовлениями. О. Димитрий снял подрясник в спальне и в одной рубашке без воротника прошел в ванную, вымыл лицо и руки и, взяв картонную тубочку, стал осторожно вращать туда-сюда над стаканом с водой одну ее половинку. Ко дну устремились черные точки с нитяными шлейфами темно-свекольного цвета; он поболтал стакан, вода стала нежно-лиловатой, и начал полоскать рот, слегка наклонив голову и, как ему было велено, держа раствор на правой стороне, где припухла десна.

Кончив с этим, он подошел к окну, сел с ногами на широкий подоконник и стал смотреть на улицу с высоты четвертого этажа. Дождь пошел сильнее, черные зонтики внизу стали двигаться шибче, и висячий, слегка раскачивающийся светофор красил перекресток на все четыре стороны расплывающимися на черном асфальте то киноварными, то темно-зелеными мазками. Он потрогал языком больной зуб: после полосканья оставался привкус сладкой стали. Идти гулять со Спенсером в дождь не хотелось, но придется. Лететь в Англию очень не хотелось, но очень даже придется. И надо же было, чтобы она позвонила именно сегодня, когда читали «о разслабленном».

«Митя, надо прогулять Спенсера», – сказала Анна Васильевна от дверей. Он опять вздохнул и слез с подоконника.

2

«Только если сознание одеревенело от непрестанного повторения, можно не видеть ужасающе грубого цинизма этого начала. Интересно, когда умер его дядя? И где он сам был тогда? И вспомнил ли? Сколько он мне вкатил новокаину, полщеки как не бывало», – разсеянно думал о. Димитрий, едучи в таксомоторе на аэродром и то и дело двигая челюстью вправо-влево и трогая пальцем губу, странно мягкую и податливую, но еще совершенно чужую. Дя-дя. Сколько еще имеем таких младенческих удвоений «я»? Няня. Ляля. Тятя-тятя. Врите-врите. Вот-вот помрет. Чего доброго.

Собственно, Николай Львович Яковлев приходился ему не родным дядей, а был бывшим мужем тетки Даримихалны, вышедшей за него «умственным браком», несмотря на большую разницу в возрасте. За последние лет семь они виделись всего два раза, когда о. Димитрий приезжал в Лондон по своим делам. Но школьником десятого класса и потом еще почти целый год он бывал у него часто, иногда каждую неделю, когда Даримихална брала его с собой на известные тогда в Москве «Ниловы четверги»: в своем кружке позволялось пользоваться домашним сокращением имени-отчества Николая Львовича. В восьмидесятые годы в его тесной комнатке в Лебяжьем сходились молодые люди, привлеченные разносторонней оригинальностью его интеллекта, ярко выделявшейся на тусклом фоне их университетских лекций и разговоров. Дым на этих вечерах стоял коромыслом, и везде – на скамейке для ног, на полке для книг, на краю письменного стола, на обоих толстых валиках продавленного кожаного дивана и под диваном – ютились пепельницы, набитые окурками, и маленькие чашки с остатками крепчайшего кофе, а на подоконнике стояла бутылка эстонского ликеру, из которой по очереди капали в кофе. Целый взвод таких же точно пустых бутылок и еще некоторых экзотических хересов и коньяков – по заведенному обычаю всегда с несколькими недопитыми глотками на дне – громоздился на верху книжного шкапа. Тут читались доклады о Шершеневиче в сравнении с Цветаевой (в пользу первого), о «Дяде Ване» в сравнении с сильваниями Шекспира (в пользу последнего), о дружбе Микеланджело с Максимом Греком, декламировались стихи собственного сочинения, и Николай Львович слушал, сидя в твердом тесном кресле в углу, делая записи, щурясь от дыма, который саднил левый глаз за выпуклой линзой очков, несмотря на то что он отводил папиросу в противоположный угол рта. Иногда он и сам делал сообщения, как это там называлось, на изысканные темы: архитектура пагод, пытки и телесные наказания в русском уголовном праве, брюсовский перевод «Энеиды». О своих занятиях Пушкиным, за которые ему платили ничтожное жалованье в Институте всемирной литературы, он говорил редко, но с необычайным для него увлечением. Там у него имелось несколько любопытных предположений и мелких находок, но главное его открытие – прежде неизвестный отрывок из отброшенной главы «Онегина» – словно в награду за пренебрежительное отношение его московских коллег дожидалось его в эмиграции и так и не было опубликовано.

3

Даша не пропускала ни одного четверга, приходила раньше всех и уходила последней, под крайне недовольным взглядом соседки Авиетты Григорьевны отмывая на общей кухне чашки от толстого слоя кофейного ила и высыпая груду окурков в помойное ведро. Ее тщательно приготовленный, переписанный на машинке с двухцветной лентой, запинающимся от волнения голосом прочитанный доклад о первых стихотворных опытах Пастернака произвел сильное впечатление на всех и особенно на Николая Львовича, который по окончании поцеловал ей руку, а потом вдруг обнял.

Их имена уже полушутя соединяли вензелем и звали комнату в Лебяжьем приютом убогого чухонца Данилы Яковливена, и наконец они, как будто уступая всеобщему ожиданию, поженились и переехали жить к ней на Аэропортовскую. Туда же перекочевал и кружок, который, однако, начал как-то разбредаться. Из самых лучших его учениц превратившись в довольно посредственную жену и очень скоро родив, Даша перестала делать сообщения и даже слушать их, и они через четыре года разошлись, а еще через два она с дочерью Поликсеной и новым мужем, художником-додекалистом Проскуряковым (он писал акриловой смолой огромные полотна – морские закаты с парусами, леса до горизонта с птичьего полета, вообще панорамы – и потом разрезал их на двенадцать картин меньшего размера – непременно на двенадцать, – ставил в рамы, для каждой серии особенные, и продавал в розницу либо за вздутую сумму всю дюжину в одни руки), уехала в Германию.

Павел Михайлович, ее старший брат, известный искусствовед, прямой осанкой и изящными сухими чертами походивший на англиканского епископа, не одобрял этих домашних семинаров, ни первого, ни тем более второго брака сестры, но ничего не мог поделать, и перед самым ее отъездом из Москвы, доказывая ей в телефон и уже не сдерживаясь, что Проскуряков, со своим наглым взглядом и отвратительной улыбкой, хлещущий пиво прямо из жестянок, цыкающий зубом и после обеда объявляющий во всеуслышанье, что у него от супа чреволюция в животе, – никакой не художник, а ничтожество и прохиндей и недостоин ее мизинца, – внезапно умер от разрыва сердца, не успев в негодовании бросить трубки на какое-то слабое Дашино возражение, и когда та, не получая ответа на свои повторные «Паша? Паша? Ты куда-то исчез», примчалась к нему на квартиру, трубка еще немного раскачивалась, свисая с кресла на пружинистом проводе.

4

Митя Ливен, тогда студент классического отделения, получил телеграфное извещение о смерти отца только на третий день и на похороны опоздал, возвратясь в Москву «с раскопок», как называлось довольно безалаберное и бездарное провождение времени в археологическом лагере в Крыму. Павла Михайловича похоронили рядом с женой, на одном из старых внутренних кладбищ Москвы, которые, как и тюрьмы, были в те годы известны только ездившим навещать своих. Митя постоял над свежезасыпанной могилой с брошенными прямо на комья глины белыми гладиолусами, незнакомыми ему желтыми мелкими цветами и лилиями в двух горшках и, набрав воды в большую железную лейку, стоявшую около колодца в аллее, задумчиво полил и срезанные цветы, и едва живые от сильного солнца лилии, и очень живыя белые и бархатно-красные маргаритки, посаженные у матери, забрызгивая их грязью и тут же смывая ее, пока вода в лейке не иссякла, и пришлось еще раз тащиться к колодцу. Надгробный камень сняли, чтобы выбить новую надпись: на его месте была разворошенная земля, и могила казалась обезглавленной.

Через год, окончив курс в университете и проваландавшись несколько месяцев без дела, он по совету всегда довольно к нему равнодушного, как ему казалось, Николая Львовича и вопреки мнению благоволившего к нему профессора Крачковского не стал держать на магистра и уехал в Париж, где поступил в аспирантуру, а еще через год женился на бледной, тоненькой Ане Безпаловой, внучке русского полковника. С ней он в праздники отстаивал долгие всенощные (она произносила это слово с ударением на втором слоге) в соборе на рю Дарю, хотя сам был тогда человек совсем нецерковный. Однако, поддаваясь ее мягкому настоянию и к изумлению знакомых, он поступил в заочную семинарию и переменил научную тему своих занятий в университете с мистики Плотина на гомилетику Златоуста, благо оба были в компетенции одного и того же профессора, одновременно служившего греческим священником в Мэдоне. Саше было уже три года, а Грише полтора, когда еще до формальной защиты магистерского сочинения ему предложили младшее место преподавателя в Троицком колледже в Дублине. После рождения Гриши Аня как-то незаметно привела его к мысли о служении, и на Успенье, еще до их переезда в Ирландию, его поставили во чтеца и иподиакона, а через две недели, на престольный праздник в соборе, рукоположили в дьяконы. Он всегда писал свое имя «Дмитрий», не задумываясь и не представляя себе другого способа; но Аня считала, что этим выдавливаньем первого «и» русская интеллигенция была обязана мыслящей г-же Гуровой из чеховского разсказа: после нее будто бы полагалось неприличным называть мальчиков Димитриями, несмотря на неоспоримые исторические и этимологические доводы pro. И в этой новой ирландской жизни Митя стал со светскими знакомыми из русских зваться Дмитрием Павловичем, а с приходскими о. Димитрием.

Он не был вовсе безволен и не во всем подчинялся Ане, которую очень любил. Но он признавал ее превосходство в духовных вопросах с каким-то сердечным юмором и при этом бывал осторожен в обращеньи с ней, потому что иногда она казалась ему тонким лабораторным сосудом, который может треснуть от нажима или даже резкой перемены температуры. Впрочем, вопреки ее уговорам он отказывался носить подрясник за пределами храма, кроме особенных обстоятельств, и не отпускал волос и бороды ниже принятых в обществе.

5

В тот воскресный вечер Дарья Михайловна телефонировала ему из Мюнхена сказать, что Николаю Львовичу, страдавшему нейропатией на почве запущенного диабета, стало хуже и его опять положили в больницу в Эллесмере, в полутора часах от Лондона. Она не могла приехать, пока у Ксюши не распустят на лето классы в половине июня, и просила Митю найти возможность до тех пор навестить «дядю Нила», который «ему не чужой все-таки, много для него в свое время сделал, и лежит там совсем один, и очень слаб и умственно, и физически, несет чушь и не узнает людей, ивообще…» Так как фраза «много для него сделал» оказалась посреди ряда гораздо более убедительных доводов, самым сильным из которых было последнее слово, то Митя почел за благо не выделять ее для возражения и обещал постараться выбраться на день или два.

Прилетев в Станстед, он решил не брать автомобиля на аэродроме, чтобы не попасть в неизбежный затор при выезде из Лондона, а ехать поездом до Чэмсфорда, откуда, судя по карте, было недалеко до Эллесмера. Поезд был эдинбургский скорый, без остановок проносившийся мимо платформ и совершенно чужих пейзажей; не было ни домиков с мальвами и золотыми шарами в палисадниках, ни смазанных рощ, подступавших к насыпи и внезапно сменявшихся огромным неподвижным полукружьем полей с темной каймой леса вдали, на котором глаз немного отдыхал от спешки и пестроты, покуда поезд накренялся на плавном повороте, так что виден был локомотив, и снова с шумом врезался в новую рощу. Вместо этих с детства присвоенных памятью картин здесь предстоял однообразный путь мимо мелких городишек и мыз, изредка оживлявшихся видом старой, красного кирпича фабрики, элеватором или шпилем долго проплывавшего собора. Но по обе стороны насыпи забор был сплошь в зарослях развесистой глицинии, и когда поезд разгонялся, мохнатые гроздья сливались в одну широкую лиловую ленту.

У чэмсфордского вокзала он взял напрокат автомобиль, про себя кивнув его названию («Vauxhall»), и дольше, чем предполагал, проплутал по часто ветвившимся дорогам, то и дело сбиваясь с пути и останавливаясь, чтобы свериться с картой. Больница оказалась трехэтажным желтым зданием, к которому нельзя было подъехать ближе чем на полверсты. Десна оттаяла еще в аэроплане и теперь ныла. Надев, как он обещал Ане, подрясник, он медленно шел от стоянки через парк, поминутно наведываясь языком в ложбинку между десной и щекой, с тоской обдумывая темы предстоявших разговоров и наперед разучивая возможные гамбиты. Дорожку вразвалку перешел тучный гусак, подпрыгивая и иногда всхлопывая крыльями.

О чем говорить? Они давно не виделись, давно, как говорится, вращались в разных кругах. Еще в поезде он решил, что будет просто делать заранее подобранные «по списку» вопросы. В каждой части разговора самым трудным будет первый вопрос, задающий тему и тон, ибо приходится сдвигать с места инертную массу молчанья. Дальше должно пойти легче, и наводящими и уточняющими вопросами можно переключать скорость, подталкивать в паузах, выводить из тупиков в отступления и направлять к воспоминаниям, а когда тема начнет иссякать, то вопросом-стрелкой переводить на другие рельсы. Так и полдня пройдет. Начать как-нибудь проще, непринужденнее, например «Ну как вы? Разсказывайте, давно не виделись». Нет, это выйдет наигранно. Он, по словам Даримихалны, плох, «…и вообще…» – на ладан дышит, хотела она, наверное, сказать. Нейропатия. Или нефропатия? Просто «как вы себя чувствуете», и потом что-нибудь постороннее: посетители, погода (нет, это не годится), политика (выборы?), Пушкин (его занятия и т. д.), прошлое (это лучше всего: спросить о его детстве, ничего, в сущности, ведь не знаю, тут просторное поле). Предложить призвать попа, как Аня просила? Но с какой стороны к этому подойти? Нужен повод. Главное, стараться смотреть в глаза, не пристально, но и не отводить в сторону.

Ему была указана тридцать шестая палата в конце коридора на последнем этаже. Палата оказалась угловая, о двух окнах. Широкая кровать, у кровати справа четвероногий ходунок, по другую сторону кресло, круглые часы на стене и под ними огромный отрывной календарь. Без четверти четыре.

Он ожидал найти «дядю Нила» исхудавшим и небритым, а нашел хотя и небритым, но одутловатым, с сильно поредевшими волосами, в очках в черной оправе с толстыми стеклами. Рука была слабая и влажная. Белая больничная рубашка в мелкий горошек, в которой он полулежал на подушках, при ближайшем разсмотрении была в желтых и розовых пятнах на груди.

Не вдруг узнав Митю, Николай Львович долго молча вглядывался в него, но, узнав, как будто даже обрадовался. Митя положил было на одеяло купленные в Чэмсфорде тюльпаны и большую грушу, но передумал и перенес их на белый, похожий на рояльный табурет и, сев в кресло, сказал приготовленную первую фразу.

«Скверно, сам небось видишь. Краше в гроб кладут». Митя вспомнил, что Николай Львович имел обычай говорить просторечными присловьями и вставлять более или менее темные цитаты. «Да. В голове дребедень, вижу плохо, ходить без этого (он кивнул в сторону ходунка) не могу, половину пальцев вот отняли».

Митя невольно посмотрел на руки Николая Львовича, и тот, словно поймав его взгляд на ошибке, положил одну под голову, а другой подтянул на себя одеяло, из-под которого выглянула толсто забинтованная укороченная ступня.

«Прикован к постели, дурацкий, в сущности, и гадкий русский штамп, вроде безвременной кончины. Не прикован, да, но…»

«Кто бывает у вас?» – «Никого. Даша была, но это еще в прошлый раз, кажется». Николай Львович неожиданно оживился и сел в постели, подоткнув под спину подушку. «Тут целая делегация была, всё мои почитатели. Демонстрация под окнами, сбор подписей в мою защиту, чтобы выпустили. Да. Уговаривали ехать в Москву. Я отказался и просил их разъехаться, но все-таки они начали какую-то кампанию. Из-за этих благонамеренных дураков меня могут вытурить из Англии. Тут решили, что я спятил», – сказал он без перехода и перерыва. «Заметил номер палаты? Приходила и женщина-психолог, ну и пошли обыкновенные идиотские вопросы. Который теперь час, какой сегодня день недели, какое у нас тысячелетье на дворе, да не вижу ли чего-нибудь, не слышу ли чего – то есть того, чего она не может слышать. А некоторых мучает, что летают мыши. Да. Я, разумеется, подыгрываю, как мышка кошке. Говорю: год у нас теперь палиндромический, первый и последний в этом веке. Она кивает как дура, а сама не понимает ни аза. Раз встал и раскрыл оба окна, проветрить, тут воздух пахнет смертью. То сестры не дозовешься, а тут – какой галдеж подняли! Прибежали, как в избу дети, – и врач, и сестра, и Катя, и санитар. Хотели на первый этаж переводить, но я их уговорил. Но окна задраили».

Митя решил, что вот теперь удобно и уместно будет переменить направление разговора. «Н-да… А что ваши занятия Пушкиным? Разскажите, я ведь очень смутно знаю, только слышал, что вы в архивах тут нашли что-то новое…» Но Николай Львович не обнаружил никакого интереса к этой теме и даже как-бы помрачнел. «Пустое, я этим давно не занимаюсь, разсказывать нечего». Митя никак не ожидал, что так скоро заедет с Пушкиным в тупик, и, от смущенья и чтобы найти какой-то проход, вдруг вспомнил мелькнувшую давеча мысль: «А вот скажите, его дядя – когда он… – Тут он слегка оступился, но тотчас выправился: —…и где похоронен?» Николай Львович неожиданно засмеялся, снял очки и аккуратно положил их несложенными дужками вверх в раскрытый футляр на столике. «Скажи-ка, дядя, когда умер его дядя? Ты это хотел спросить?» – «Кажется, что в один год с ним?» – «Нет, брат, перед свадьбой, он был как раз в Москве, перед болдинским сидением, а тот возьми да и захворай не на шутку. Холера, так сказать, морбус. Да. На Донском погосте. А в Болдине надо было поскорее от Онегина отделаться, не прошло и месяца… Мотал-мотал, семь леть – четыре месяца – семнадцать дней, и вдруг оборвал. Престранный финал, блажен, мол, тот, кто рано помер… А как делано-бодренько начинал! Может быть, в худший свой год. За три дня до рожденья… Сколько тебе теперь?» Митя сказал. Николай Львович вдруг задумался, посмотрел в сторону, потом спросил: «В каком месяце у тебя рожденье?» – «В октябре двадцатого». Он опять слегка отвернулся, думая. Вычислить точно, по-видимому, не удавалось. «Ну вот, он как раз на семь с половиной лет моложе тебя был, когда кончил. Да. А начало отвратительное, – конечно, если перечесть всерьез, а не с усвоенной с детства скороговоркой, даже если наполовину напускное, в тон шестопалому французскому переводу… Воронцов, конечно, чистую правду сказал, да… притом же по-русски этот тон режет слух гораздо сильнее, чем у Байрона, не правда ли. Словом, никудышное начало».

Митя поразился сходству со своим утренним ощущением, которое ему тогда показалось оригинальным, но на сей раз удержался и ничего не сказал. Ему очень нравилось это дядино маленькое, как бы под носом и в нос бормоченное «да», почти «м-да», будто он разставлял в своей речи «полные точки», как говорят англичане.

«При первой главе – он их отдельно издавал – он тиснул предуведомление, что это, дескать, только начало большого романа, который, скорей всего, никогда и не будет кончен. Еще как будет. Да. А перед тем будет как миленький – вот еще странное выражение, не правда ли? как миленький будет покорно и небось задумчиво плестись за гробом дядюшки до Донского, один… дя-дю-до-дон-дин, колокольчик дин-дин-дин. Бесов он как приехал на место, так и записал первым долгом». – «Почему же один?» – «А потому что кто ж еще? Некому было больше… Он и faire-part сам разсылал… отпевали у Никиты Мученика. Тут тебе и „Гробовщик“, и теткины сто рублей вспомни-лись, и много чего».

«Какие сто рублей?» – живо спросил Митя, ухватившись за возможность вполне натурального вопроса. «Ему тетка Чичерина дала в дорогу на орехи, а дядя забрал у него, как бы взаймы, и он их больше не видал, ему было двенадцать, когда поехал с ним и с Анькой Ворожейкиной…»

В это время в дверь быстро стукнули дважды, и, не дожидаясь отзыва, вошла сестра милосердия, очень темная индуска, с подносом, на котором было блюдечко с двумя красными и двумя белыми пилюлями и водой в стаканчике с развальцем. Николай Львович, поморщившись, положил пилюли в рот и отпил немного из стаканчика, а Митя попросил ее поставить цветы в воду. Когда она, чуть взбив и перевернув подушку и забрав цветы, ушла, Николай Львович достал из-под матраца бумажный мешочек и, отвернувшись, выплюнул туда. Митя раскрыл было рот, но тут опять с предупредительным, а не вопросительным стуком вошла седенькая няня в марлевом чепце, толкая перед собою каталку с обедом на вертящемся подносе, с которого можно было есть прямо в постели. «Эк вы рубашку-то угваздали», – сказала она по-русски, и Митя посмотрел на нее с изумлением. «Ничего, Катя, ничего», – сказал Николай Львович. «Я вам другу принесу». – «Не нужно, Катя, не нужно, спасибо. Это вот племянник, что ли, мой, о. Дмитрий». Женщина, отерев руки о фартук и положив одну на другую ладонью вверх, подошла было под благословение, но Митя сказал, что он только дьякон, и она поклонившись вышла. «Она давно тут. Ходила за мной еще в тот раз. Тоже сперва очень удивился, – сказал Николай Львович. – Она из казаков: отца на ее глазах растерзали в Лиенце, они с матерью убегали от танка, который давил всех, кто ни попадется, зверье красное, чудом спаслись. Кавешниковы. О них, кажется, есть упоминание у Толстого в книжке о британских выдачах».

Митя встал и прошелся. Стенные часы по-прежнему показывали четыре без четверти, минутная стрелка слегка подрагивала, но не двигалась. Он вытянул, сцепив, вывернутые руки, словно потягиваясь, и украдкой взглянул на высунувшиеся из-под рукава часы. Без двадцати семь.

– Ну что ж, бонаппети, пойду, пожалуй, а завтра утром опять приду.

– Как тебе угодно. А то посиди еще, если не надоело. Впрочем, ты, должно быть, голоден, а эту дрянь неловко тебе и предлагать. Спасибо, что пришел. Ты где остановился?

– В гостинице тут где-то. А завтра приду. Не нужно ли вам чего-нибудь?

– Ну, принеси морошки. Шучу. А грушу забери: тверда для моих зубов, да мне и нельзя.

Они простились опять за руку. Митя прошел коридор до половины; за столом дежурной сестры никого не было; на столе лежали его тюльпаны. Он подождал немного, потом пошел и уже у лестницы увидел давешнюю няню Катю, выходившую из чьей-то палаты с каталкой, на которой стояли судки с нетронутым супом и остатками макарон в рыжем соусе. Митя попросил ее поставить цветы хоть в какой-нибудь стакан. «Поставлю, не беспокойтесь, и рубашку чистую принесу. Индейские тут не больно-то расторопны, но я за ним присматриваю». – «Скажите, как он… вообще?» – «Да как… сами видите. Кушать почти ничего не кушает. Ходить без вокера не может. Заговаривается хуже, чем в тот раз. Всё письма пишет, больше за границу, я через день ношу на почту». – «Ходит к нему кто-нибудь?» – «Приходит ихний реверенд два раза в неделю, и еще одна, не знаю, сошел-воркер или по головным болезням. А больше никого».

Митя хотел было предложить ей денег, но не нашелся и отдал ей грушу.

6

В его комнате в домашней, но неуютной гостинице «Арден» пахло застоявшейся сыростью и цветочным мылом, и ему дурно спалось на узкой постели с худосочной подушкой и тонким покрывалом вместо одеяла. Проснувшись перед утром в переходном туннеле к яви, он по своему обыкновению стал пытаться вспомнить очертания своего сна, зная по опыту, что если выхватит из клубящегося тумана и удержит хотя бы один, но верный клочок, то тотчас вернется туда, откуда неосторожным движением выскочил. Он пытался припомнить то один, то другой смутный сюжет, будто бы виденный за ночь, чтобы на нем въехать опять в свой сон, ничего не вспомнил, но снова заснул, и ему приснился дядя – по виду вылитый его отец, а отец оказался неотличимым от Шекспира на друшаутовом портрете – будто он пришел с того света в какое-то общество, где все ему рады, а он не весел и не печален, но любезен, поет и читает стихи наизусть по просьбе присутствующих, изредка поглядывая на грифельную доску, где они записаны были черным по белому, как бы в подсказку, если забудет. Он нарасхват, к нему очередь, а тут и Митя подходит с большой к нему нежностью: просит надписать одну из подаренных им когда-то книг, которых, однако, у него не оказалось под рукой, кроме ежедневника в зеленой коленкоровой обложке, где в начале каждой недели выставлен какой-нибудь английский писатель, чье рожденье приходится на эту неделю, с короткой биографией, но это ему неловко давать на подпись, потому что он знает, что на нужной неделе там изображен не «дядя», а другая знаменитость, хотя тот великодушно готов подписать за этого другого, и Митя смеется его остроте к случаю («не собственно ручно»), которая кажется ему восхитительной. Но тут Митю оттерли в другую комнату, где тоже музыка и общий говор. Играют его знакомые: на аккордеоне Яворский, его жена Лиза на скрипке. Поймав Митин взгляд, он перестает играть (чего никто не замечает), улыбается, встает и пытается его обнять, но мешает аккордеон, свисающий на ремнях ему на живот, и он только похлопывает Митю обеими руками по плечам и, смущенно отступив, радостной скороговоркой сообщает, что исполнил его просьбу и привез из чужих краев автомобильное колесо 912-го размера, и тут же ведет его, всё не снимая аккордеона, в другую комнату, где колесо лежит, упакованное в целлофан, и оттого, что Коле очень нужно вернуться в первую комнату, где «дядя» покорно ждет его с приготовленным для надписи вечным пером, а вернуться извнутри сновидения было решительно невозможно, Митя проснулся. Перебрав мысленно свой сон, он сказал про себя «Царю Небесный» и, встав с постели, первым делом достал из портфеля оксфордский словарик, который всегда возил с собой, и посмотрел, как по-английски «морошка». После чая с гренками в маленькой столовой, где в такой ранний час никого, кроме него, из постояльцев не было, он поехал в больницу, по дороге купив марок, конверты, баночку «cloudberry jam» и две батарейки.

Николай Львович выглядел свежей вчерашнего: выбрит, в чистой рубашке, в глазах искра, постельное белье сменено, на столике в графине фиолетовые и красные тюльпаны. Вчера он ни о чем не спрашивал, ни о нем, ни о его домашних, сегодня же первым делом: «Ну а вам как живется?» – «Да как сказать… Скорее хорошо, пожалуй. Слава Богу. Вот принес вам конверты с марками, варенье…» – Митя сначала отнес множественное число вопроса к своей семье, но из следующего понял, что сегодня дядя почему-то решил говорить ему «вы»: «Вот спасибо, как это вы догадались, у меня как раз все вышли! А варенья мне не позволено… но все равно спасибо. Вы ведь иерей, кажется?» – «Дьякон…» – «Простите, забыл: как давно вы за границей?.. Девять? Впрочем, я не так сказал, надо было – „в чужих краях“, как прежде говорилось. За границей говорили, когда знали, что вернутся же когда-нибудь, было куда возвращаться. Эмигрант, если настоящий, совсем иначе понимает «границу»; для него это ров и вал и разводной мост. Партия Седого Гостя из последнего акта: „От нас никто ни Бога не отнимет, ни родины – хоть родина от нас сбежала…“, сбежала – за границу. Но на стрежу супротив не сгребешь». – «Что это значит?» – «Значит, что, мол, жмись ближе к берегу, коли не хочешь, чтоб отнесло. Да. А как… жена?» – «Аня… хорошо. Устает, конечно: на ней дом, дети, потом частные уроки…» – «Аня! Отлично помню ее, постойте, когда это было?» – «На нашей свадьбе, в девяносто четвертом». – «Да. Она была похожа на Агнию – помните, в „Первом круге“? Не помните? Невеста этого осла… как его? Изотов? Кононов? Никонов? Крупнотелый, в пенсне и кителе, вспоминает ее ночью, снег идет тоже крупный, на развалинах той самой церквушки, где и… Забыл, как его, вот щекочет лоб перышком…»

Митя Солженицына читал очень давно, книгу эту так подробно не помнил и только слегка пожал плечами. Николай Львович снял очки и смотрел на него, потирая нос и немного сощурившись. Вдруг спросил: «А как вы спали?» – не так, как это обыкновенно спрашивают, ожидая привычного отзыва на известный пароль, а как если бы ему и вправду очень хотелось это знать. Митя опустил глаза, уклоняясь от пытливого взгляда дяди, и мгновенно вспомнил какой-то обрывок своего сна. «Да так… не лучшим образом». – «Вы в какой гостинице остановились?» – «„Арден“, би-эн-би, семейное заведенье. Тюль на окне, филодендрон на подоконнике, на кровати белое рядно, на кресле чехол, портрет Елизаветы в столовой, чай „Граф Грей“ в бумажных мешочках, английские лепешки с маслом». Отчего-то Николаю Львовичу услышанное пришлось по душе; он снова надел очки, спустив их на нос, и сел повыше. «Какой Елизаветы?» – «Что? А… Первой…» – «Да», – сказал дядя и, достав из тумбочки толстую тетрадь в клеенчатой обложке, стал ее перелистывать. Найдя нужное место, он про себя быстро перечитал его, закрыл тетрадь и отложил ее возле себя на одеяло. Потом опять с едва ли не веселым любопытством посмотрел на Митю поверх очков и сказал:

– Какая разница между ослом и оселком? Знаете, в зачарованном лесу, куда все у него приходят изнуренными, разбитыми, едва дышащими, – там вдруг оживают. И придворный Оселок спрашивает у деревенского осла: «Как тебе имя – Вильям?» – а тот ему: «Вильям, сударь», а он ему – «Хорошее, мол, имя…» Сам он там старого слугу играл, говорят…

– Нет, не знаю, откуда это?

– Догадайтесь или поищите, это перед чосеровым коктейлем… а впрочем, как вам угодно.

Митя слушал уже иначе, чем вначале, как бы с некоторого разстояния и сверху. Он уже не спрашивал, не переспрашивал, ничего не уточнял, не направлял, а только слушал, иногда думая о своем, и поминутно терял нить, ища сцепления и смысла в этих дядиных рацеях и подозревая, что они его, может быть, вовсе лишены, во всяком случае по сю сторону понимания.

– Вот вы говорите «рядно на кровати». Тут есть капеллан, о. Янг, заходит поговорить. В то воскресенье пришел, присел ко мне на постель, как врач с обходом, душно, говорит, у вас. Я ему: еще бы было не душно, коли окна открывать не дают… А посмотрите у меня за изголовьем, там у меня четыре конфорки на плите горят, нужно потушить. Он кивает, соглашается для виду, как обыкновен-но соглашаются, когда говорят с сумасшедшими. Я, разумеется, прекрасно знаю, что там только две, как ты сам можешь видеть (он опять съехал на «ты»), но все равно от них жар к голове идет и дышать нечем. Я его постоянно так разыгрываю, молочу всякую чепуху, а он всё это за чистую монету.

Митя понимающе кивнул, встал, подошел к одному из окон и, отодвинув легкую бежевую штору с кофейными поперечными полосами, поднял нижнюю защелку и опустил верхнюю и дважды дернул за ручку. Окно не поддавалось.

– Забито, – сказал Николай Львович. – Не дергай, у них, надо полагать, сигнализация, прибегут чего доброго и переведут, а здесь по крайней мере много света. Я в самом деле не прочь сбежать отсюда, но куда? Вот в чем загвоздка. Да. Мне тут не то приснилось, не то наяву, будто я вот так, в пижаме, хожу по городу, этого я им, разумеется, не разсказываю, и вы молчите, и Даше ни слова. Как будто Москва, и меня под руку ведет мать.

– Я ее видел раз, кажется, у вас в Лебяжьем. Седая дама, курила трубочку…

– Это, наверное, была тетка моя по отцу, Александра Николавна. Матери ты не мог видеть, она умерла, когда мне было двадцать пять. Рожденная Мышецкая. И вот, будто я состарился, а она молода, какой помню ее в раннем еще детстве. Приводит меня в парикмахерскую, где меня обычно стрижет наша соседка из дома напротив, еврейка со странным до невероятия именем, Ева Раева, мы с ее сыном Мишей были одноклассники, у него были заплывшие сверху и снизу глаза и от него всегда несло мочой; она спрашивает мать: «Под бокс?» – и вот на простыню, которую она туго-туго обвернула вокруг моей шеи, падают локоны, но не русые, а вот эти, полуседые. – Он тронул над ухом. – Потом она спрашивает опять маму: «Освежить?» – и начинает ходить вокруг, прыская из пульверизатора с рыжей грушей, а вторая, черная – в сетке, чтобы не разорвало. Да. Главное в жизни – задаться вопросом, как я сюда попал, как меня угораздило, как говорит Катя, как могло случиться, что «я» живет тут, вот что ошеломительно, а нужно еще приготовляться к большему потрясению от сознания того, что ничего другого я не знаю, потому что «иной не видал». И кто – «я»? «Что за дикое слово!» – сказал этот, как его, тыча в зеркало указательным дактилем… или анапестом. Где корень – где идея самого понятия? Я да я… Я для себя – тайна велия. Magnum mysterium miеi sum. Заметь игру на «м».

– Откуда это?

– Все тебе «откуда да откуда». Ну Августин.

– «Исповедь»?

– Не знаю, может быть.

Перейдя на «ты», Николай Львович сделался заметно суше. Митя вспомнил просьбу Ани, в общем совершенно верную, но ужасно трудно исполнимую, и подумал, что удобнее момента не подвернется.

– А кстати: не хотите ли… может быть… исповедь? Тут в Суррее есть греческий монастырь, и я мог бы позвонить…

Николай Львович бросил на него внимательный взгляд и отвернулся. Потом поморщился и опять провел вверх-вниз указательным пальцем по тонкой кости большого носа.

– Это и есть исповедь. Но чтобы исповедоваться, прежде надо знать, что и как про себя думать. А как самому можно думать про себя? Совсем глухо: я в мысль глухую о себе ложусь, как в гипсовую маску… Я заметил, – после долгой паузы сказал он, – что само-ведение слабеет и даже сходит на нет на полярных краях жизнедеятельности, во множестве типов сновидений, например, да… или, напротив, в сильной страсти какой-нибудь, но распухает, когда на него обращаешь внимание, как укушенное комаром место, если расчесать до крови слишком пытливой мыслью. Меня нет, но и я – не я, с меня взятки гладки. Сия есть главная тайна личного существованья. Я – даже не знаю, как и назвать себя, – сызмала был ею одержим. Не всегда, не постоянно, даже нечасто, я бы с ума сошел, но находами, на меня находило… да… начиная с трех лет с половиною, и тогда разум вдруг освещался внутри и освещал некую действительность вовне, за пределом окружавшей меня, и тут я спрашивал себя: что значит меня? кто – «я»? и где именно: тут или тут (он коснулся лба и груди) оно находится? И главное, кто задается этим вопросом? И ужасался, и онемевал, ибо ничего другого, кроме вот этого бытия и его условий, не знал и, главное, не мог знать – я это тогда мгновенно и ясно осознавал… но, с другой стороны, не мог и не знать неизбежности того, что непременно ждет, то есть смерти «я», при бессмертии меня, и того, что – по смерти… Бывало, лежу в постели четырех лет, как теперь вот, или в чужом саду на качелях, меня там раз оставили под Москвой, и так вот изумеваю. Долго этого вынести нельзя, ум разжимался, и я выпускал эту мысль из ума, и «я» падал назад в обычность, но помнил, что могу снова сосредоточиться и вникнуть и испытать то же изумленье. Да. Это как балетные танцоры или цирковые акробаты, они переучивают мышцы делать не то, что им положено, так и мысль моя при желании могла опять вывести меня в этот безвыходный коридор… Мать часто водила меня на Ваганьковское, там рядом с могилой отца был чей-то склеп с простой надписью «Помяни мое имя, прохожий!», и она всякий раз почему-то холодила сердце.

Он умолк, и Митя начал быстро перебирать в уме остававшиеся в запасе темы, когда Николай Львович вдруг сказал:

– Некто Иоанн Павел… знаешь?

– Римский папа?

– Нет, не римский папа, а немецкий папаша с пивным брюшком и офранцуженным именем, впрочем, Гёте его называл «китайцем в Риме», неродовит, но плодовит, – романист, у него есть воспоминанье, что ребенком он как-то утром стоял на крыльце и его извнутри осенило, что «я – это я», и это «я» в первый еще раз тогда увидело себя, и уже навсегда. А у меня – не навсегда, и время от времени оно отщеплялось от меня, словно бы «эго» отделялось от «эго-изма», самость от самосозерцания, и тогда ты как будто больше не в ответе… Притом этот Жан Поль был не дурак, считал, что абсолютный эго-измус другого известного немца есть род буддизмуса, как мы бы теперь сказали, ибо влечет к уничтожению всего на свете, к темному необитаемому безмолвию, где нет ни любви, то есть притяжательности, ни молитвы, ни надежды, ни смысла, а бытие есть бесконечный переход из вечности в вечность и обратно. Вот что такое восемнадцатый век, уже явного умопомрачения.

Вошла со стуком молодая негритянка в высоком чепце, с подносом на каталке: «Завтрак, мистер Жак-Лев! О, у вас гости». Пока она возилась с подносом, Митя достал из кармана батарейки, осторожно, чтобы не наступить на полу подрясника, стал на фортепьянный стул и снял со стены часы. Тотчас оказалось, что он купил не те: нужен был девятивольтный брусок, а не гильзы. Негритянка ушла.

– Да оставь, они показывают верное время… временами.

Митя повесил часы и слез со стула.

– Я никогда не могу сказать точно, который теперь час, но внутренним чутьем знаю очень близко, сколько времени прошло с такого-то времени, – продолжал дядя. – Это похоже на абсолютный музыкальный слух и относительный. Пространство между двумя точками отсчета. Знаешь, как я вдруг понял, что время и протяженнность как бы переливаются друг в друга? В самом раннем детстве отец водил меня вечерами на прогулки – по Ащеулову переулку до Костянского, направо до бульвара и назад, разсказывал о звездах и вообще о мироздании. Я держал его руку, изящную и немного шершавую с тылу, и так как рука его была вровень с моей головой, то я время от времени прижимался к ней щекой – я очень любил руки отца – и, бывало, замедлял шаг, и он тогда приговаривал: «Вперед! – И после небольшой паузы прибавлял с ожидательным повышением: —…умнее быть?..» – и я неизменно бойко заканчивал: «…и за мышами не ходить!» И вот однажды в постели, с головой под одеялом, я мысленно проиграл про себя всю эту сценку и вдруг с ошеломлением впервые догадался, в чем тут дело – что это «вперед» служит равно обоим – и времени и пространству. Давно ты в дьяконах?

От неожиданности вопроса Митя не нашелся ответить сразу, а когда открыл рот, Николай Львович, звякнув вилкой о железную крышку судка, воскликнул: «Вспомнил! Яконов! Антон Яконов!»

Митя сказал, что «пять лет», что у него аэроплан вечером и что он пойдет теперь в город тоже перекусить что-нибудь и потом придет еще проститься.

7

В гостинице он собрал вещи, разсчитался, положил чемодан в автомобиль и пошел в город. Дул свежий ветер, но делалось жарко. Сидя в кафе за столиком на улице, он телефонировал тете Даше и в очень общих чертах описал положение вещей. Она была ему чрезвычайно благодарна и просила до отъезда попытаться увидеться с доктором Фурманом и позвонить ей еще, когда доберется до дома. Она уже заказала билеты на 11-е число, для себя и Ксюши, и если его на той неделе выпишут, что было, по словам доктора Фурмана, весьма вероятно, то поедет с ним в его «неблагоустроеннную, мягко говоря» квартиру в Лондоне, чтобы посмотреть на месте, что можно сделать на первых порах в отношении ухода, питания и прочего.

Из кафе Митя зашел в лавку обменять батарейки, вернулся к гостинице и перевез автомобиль на стоянку, ближайшую к больнице. По дороге он стал сызнова придумывать, что бы сказать сначала, что потом, и как прощаться в таких случаях, когда оба понимают, что больше, скорее всего, не увидятся, но сказать этого не могут. Впрочем, дядя-то может. Мысли разбредались, и, ничего не придумав, Митя, как был в легкой фланелевой куртке, поднялся на третий этаж. С врачом ему видеться не хотелось вовсе, но для очистки совести он справился у дежурной сестры и испытал облегчение, узнав, что доктор Фурман по пятницам бывает только утром.

Николай Львовича он застал в коридоре: он медленно брел к своей палате, переставляя со стуком ходунок. Увидев Митю, он потряс отворотом жалкого незапахнутого халата и сказал: «Нет лучшей рифмы к больничной палате, чем в больничном халате». – «Без помощи Кати…» – попытался пошутить Митя, помогая ему войти и сначала сесть боком, а потом, перекинув ноги («спасибо, я сам»), лечь на кровать. «Кати теперь до понедельника не будет. Забавно, не правда ли, что в английском „палата“ и „халат“ сошлись в одном гардеробе». За два часа, что они не виделись, он переменился: на лице появилась краска, в глазах влажный блеск, речь стала отчетливей против утреннего. Но появился и какой-то тик: он иногда сильно мигал левым глазом, точно туда попала соринка.

«Где же твое облаченье?» – спросил он. «В машине. Мне ведь скоро отсюда прямо в Чэмсфорд и в Лондон, на аэродром». Николай Львович помолчал, что-то обдумывая. «Подожди, Митя. Ты спрашивал о моей пушкинской истории. Ты слышал о ней?» – «Совсем немного». – «Но ты ведь знаешь о десятой главе?» – «Минимально». – «Ну, коротко: на рукописи „Метели“, в Болдине, уже в октябре, 19-го, написано, что, мол „сжег 10-ю главу“. 19 октября, день открытия лицея. Да. Спрашивается: кто его основал, рескриптом? Отвечается: кто взял Париж, тот и основал. Счастливее не было у него времени, как те вовсе не безоблачные шесть лет. В последнюю годовщину, когда читал эти стихи, расплакался после первых строк и не мог продолжать. Была, дескать, пора, мой друг, пора… У нас, а особенно у них, установился зловредный культ, а он был бедняга, и как его Родрик хочет да не может просить, помолитесь, мол, обо мне, – вот так и он. Вся эта дурацкая история Корша-Морозова, транспозиционный шифр и так далее, все это следствие недоразумения, следствие юбилейного жара, ложно-сочиненной и ложно-понятой речи Достоевского на открытии дешевого, как сказал некто, памятника, юбилейных выставок и так далее, словом – „забытый поэт“ и вовсе забытый несчастный человек».

– А кто был Корш-Морозов и какая это история?

– С десятой главой. Два скучных профессора. Недосуг мне теперь, сам почитай где-нибудь. У него на рукописи помета, сжег, мол, 19 октября! Пойми, «он основал Лицей» – а для Пушкина это было равноценно взятию Парижа. С какой же стати тут будто бы нечаянно пригретый славой? И небесный покровитель у них общий. Да. Сжег он желчные, ничтожные стихи, глупые, неуклюжие. Плешивый щеголь, враг труда. Что такое «враг труда»? Ведь это нелепость, да и все стишки там жалкие. Оттого и сжег. Чего ему было опасаться? Не обысков, надо полагать. Да и кто знает, когда он их написал и что именно он сжег? Мог ведь сочинить за пять лет перед тем, а сжечь – вот, в годовщину основанья, да, в двадцатую годовщину, перечитал и сжег, потому что стихи злые и дурные. Но штука в том, что это не та глава или не вся глава. В последний год жизни он начал набрасывать другие строфы, а какие, об том я, кажется, имею некоторое понятие. Может быть, это последнее, что он написал. Он передумал, там совсем другой человек, под другим именем, он у него все бродит и бродит по волшебным нескончаемым лесам, и тень отца его покрывает…. Глухой, неведомой тропою… а вокруг…

И дуб, и береза с осиной,

И ели вплотную к сосне…

Какой только нет древесины

В раздольной советской стране! —

продекламировал он нараспев и засмеялся.

– И что же? – в нетерпении спросил Митя. – Вы нашли этот текст?

– Да, я нашел эту рукопись.

– То есть собственноручную?

– Что?

– Я говорю, неужели – подлинник?

– Да, это его рукопись. Второй черновик. Посмотри при случае, откуда взялось слово «подлинник», и тоже, может быть, станешь сторониться его… Но… Мне подарил ее Джерси, островной князь. Она хранилась в альбоме его прабабки (или прапра).

– И вам известно, как она туда попала?

Николай Львович не отвечал и смотрел на свои припухшие, водянистые пальцы, которыми перебирал поверх одеяла. Потом перестал, словно и пальцы остановились в задумчивости, но скоро принялся слегка теребить заусеницы одновременно обоих больших ногтями сначала средних, потом указательных, потом стал как будто мыть одну маленькую руку об другую и наконец сложил их на груди. Митя машинально следил за этой хирономикой, не зная, повторить вопрос или нет. В это время вошла сестра и принесла лекарства. Николай Львович, когда за сестрой закрылась дверь, выплюнул опять пилюли в мешочек и, свернув, вложил его в полиэтиленовый, в котором Митя принес варенье, и подал Мите:

– Выбрось, пожалуйста, по дороге.

– Но отчего же вы…

Он сделал жест, словно отгоняя муху, лег на спину и, подтянув одеяло под мышки и поглаживая его обеими руками, сказал неожиданно глухим голосом:

– Да, мне известно. Рукопись привезла в Лондон твоя прапрапра, княгиня Дарья Христофоровна, она, как ты, вероятно, знаешь, была женой русского посланника.

– Но как…

– А ей отдал Бенкендорф, ее родной брат. А ему передал Жуковский, которому поручено было разобрать бумаги покойного. Ему сначала позволено было поступать с ними как угодно. На рукописи нет красного инвентарного номера. Этой вещи нельзя было печатать по условиям времени, хотя в ней не было ничего возмутительного в отличие от известного отрывка. Да и это тоже отрывок, как сам ты увидишь. Разумеется, я могу эти звенья сцеплять только умозрительно, с довольно, впрочем, высокой степенью вероятности.

– Поразительно. И никто не знает?..

– Ну отчего же никто, два или три человека видели, я показывал, но все из числа тех, кто не делает из этого «бигдил», как говорит Катя, которая жила в Америке. И слава Богу. У них, когда выносят из бронированной комнаты на подносе какой-нибудь рукописный пустяк – подписанный счет из винной лавки или отрезанную Отрешковым полоску записки, – заикающийся винни-пушкинист благоговейно принимает его, стоя на задних лапках, да. Надо сказать, там и сесть-то негде, я там бывал, – какие же стулья во святилище. Мерзость. Забавно представить их возле его корзины для бумажного мусора, то-то бы копошились!

Мите стало ужасно интересно, и он незаметно посмотрел на свои часы: «Половина четвертого. Еще пятнадцать минут, и надо идти».

– В сущности, – продолжал дядя, – удельный вес стихов его невелик, образы редко бывают оригинальны, и изобразительная сила уступает повествовательной. Вся магия тут в ритме и созвучиях, симфоническая повесть, вот в чем его сила… Я раз сделал опыт, писать повесть сонетами, и что же? Несколько недель не мог выйти из этой ритмической колеи: все мысли складывались в один узор на четыре стопы, каждое второе слово плодило себе рифму.

– Вы сказали, я могу почитать – обещаю, что сидя! – сказал Митя вставая и глядя в окно, выходившее на запад.

Дядя Коля молчал. Потом, словно решившись, сказал: «Сделай милость, там в шкафу мой пиджак… пошарь во внутреннем кармане, нет, не в том… Нашел? В этом конвертике ключ от несгораемого ящика в моем банке, Даша знает, у нея есть другой ключик. Там портфель, в нем кой-какие распоряжения на случай, слепок посмертной маски Пушкина и эта рукопись в двойном конверте, с письмом Джерси, этим подтверждается происхождение и так далее. Рукопись с разных сторон и по логике вещей должна принадлежать вам с ней. Я снял одну только копию, фото, у меня в столе. Мне, признаться, недосуг заниматься продажей, да и не хочется, слег я тоже ведь не в шутку, а вы потом продадите ее у Кристи или у Филлипса и разделите между собой – и для Ксюши; у меня, видишь ли, нет других наследников. Да. Она, кажется, разошлась со своим маляром, но, пока не разведутся формально, он не должен ничего знать, я ей говорил, да она и сама прекрасно это знает; еще не протяну ног, как он протянет свою измазанную краской лапу к деньжатам.

– Но тетя Даша сказала, что вас на той неделе, наверное, выпишут.

– Выпишут? Не думаю. А хоть бы и выписали. Только не пытайся печатать, комментировать и прочее – тебе это и не под силу, и винни-пушки тебя растопчут, и рукопись потеряет в цене.

– Но вы-то почему же сами не стали… публиковать? Тут на целую книгу…

– Потому что… Не знаю почему. Книгу… зачем? «Не та…» – как это? – «не та книга, что пишем, а та, что пишется о нас», или что-то в этом роде. Собирался, даже набросал кое-что, но всё тянул, не мог, как ни бился, разобрать нескольких слов, одна строфа сомнительна, потом искал еще его стихи в альбионских альбомах – и нашел-таки одно, у дургамской графини в альбоме, она была жена посланника в Петербурге в 1836 и 1837-м, дочь известного графа Грея, чай прессованными плитками из Индии… Да. Стишок записан его лучшим подносным почерком, но это вариант известного. Словом, все откладывал, а потом потерял вкус. Одно время я даже думал написать разсказ под названием «Странник» – на мотив «Откровенных записок», знаешь?

Митя покачал головой.

– Как же это, в семинарии учился и не знаешь, – ну вот, разсказ, стало быть, и вставить туда несколько строф, как если бы я сам их сочинил, и посмотреть, что скажут, а потом уж напечатать всерьез в специальном журнале, по-русски и по-английски.

Митя втиснул ключ в кольцо со своими и, чувствуя тесноту в области адамова яблока, подошел к Николаю Львовичу. «Посмотри у меня в голо-вах… да нет, за кроватью, за плитой, должен быть портфель?..» – «Нет как будто…» – «Черный, кожаный…» Но Николай Львович сам осекся, будто опомнился, и, сильно моргнув, обнял Митю и прослезился.

– Ничего, дядя Коля, все хорошо… – бормотал Митя, стараясь не расплакаться сам.

– То хорошо, что хорошо кончается, и древние были того же… а я вот кончаюсь, и кажется… что в этом… месте. Начало и конец одного корня… Кто ваш портной…

– Ничего, дядя Коля, ничего…

– Это я стихами говорю… В детстве терпеть не мог пьес в стихах. Антанаклас: a young man married is a young man marred… Не жалеешь ведь, что поехал в Париж учиться… Ну, прощай, о. Дмитрий, передай своей Агнии поклон, ступай, ступай.

8

Он шел назад через платановую и березовую рощу, и казалось, моросило не только снаружи, но и на душе. В пруде, похожем на большую запятую, играли блики и плавали ивовые листья, и в глазах рябило. Две утки дремали на плаву, уютно засунув клювы под левое крыло. Белая гусыня ходила по муравчатому склону и слегка распушила перья и раздвинула крылья, когда он приблизился. Вчерашний серо-пегий гусак, с белесой лентой через все брюхо, лежавший в стороне, поднялся и косолапо пошел наперерез дорожки, протянув шею, и, словно пародируя где-то подхваченную манеру, начал с деланым возмущением скандировать что-то тонким голосом. Его равнодушная подруга не повернула головы, но тоже принялась крякать ямбом, и он, подойдя к ней, остановился, не переставая декламировать и бросая на Митю косой взгляд, в то же время продолжая выискивать что-то клювом в траве.

Как щедро и чудесно все обернулось! Так уже не раз бывало, что ни с того ни с сего и даже вопреки тому и сему делалось вдруг тепло и влажно на душе. «Ни пуха ни пера», – сказала ему на прощанье Даримихална по телефону. Они никогда не были близки, но теперь эта фраза, тогда покоробившая своей нелепостью, и еще больше того сердечный голос, которым это было сказано, в смеси с душистым дуновением ветра, где он мог различить едва ли сезонно совместимые запахи флоксов, резеды и почек тополя, вызвали в памяти мгновенную картину – ибо обонятельные ассоциации столь же непротяженны во времени, сколь и безошибочны, – бульвара, где его в младенчестве прогуливала няня Вильгельмина Ивановна; где ранней весной вдоль забора лежали груды срезанных тополиных прутьев, и он приносил домой и ставил в стакан горько пахнущую ветку; где вокруг большого пруда шел цветник со множеством перелетавших или сидевших кто нервно, кто смирно капустниц, бледных и с черными ободками, и лимонниц с красными точками, и шоколадниц, и он пытался их поймать, подкравшись, голой рукой.

Он перешел крутой мостик через канавку между двумя прудами; внизу плавали, толкаясь друг о дружку, рыжие и желтые японские сазаны. Больница была при женском колледже Св. Мильдреты, и доска объявлений была ободрана, как бывает во время вакаций: вся в скрепках и кнопках, с лоскутами пестрых бумажных уголков. «Душевный ландшафт, удобонарезаемая идея для Проскурякова», – усмехнулся он. Переливчатая бабочка с серебряным бордюром села на кисть мелких цветов кизильника, который рос вдоль изгороди. Ее тотчас спугнул своим зудом бродячий шмель с темно-рыжим, без полос, брюшком, но и сам не задержался там и боком переместился на сажень влево и вверх. Перламутровка вернулась было, но Митя двинулся, и она перелетела через ограду. Сев в автомобиль и пустив мотор, он мысленно перебирал речи дяди, и в нем росло чувство, которому он не мог найти подходящего имени, некий ком печальный, но вместе и прозрачный, нечто сходное с тем, что пытался передать странник, увидевший с высот Кавказского хребта Грузию, или то, что он сам чувствовал при взлете вчера, да и раньше много раз, когда, входя в воздушную толщу по крутой глиссаде, видел внизу веером разворачивающееся и вздымающееся пространство, а на уровне глаз мышиное облако с подпалиной от пытающегося прорваться солнца, и горизонт качался и безшумно посверкивал, и капли на стекле вытягивались в штриховые нити, и карандаш скатился под кресло.

Опять зарядил дождь, опять резиновые швабры принялись размашисто протирать ветровое стекло. Митя достал карту и пальцем провел путь до Чэмсфорда. Он проехал верст пятнадцать каким-то проселком и остановился на обочине. Недавнее благодушие покинуло его, теперь он чувствовал скорее беспокойство. Отчего? Что он сказал не так? Чего не сделал? Призвать священника предложил, с врачом же поговорить не было возможности. Надо было взять телефон Кати и оставить ей свой. В левом кармане штанов лежал мешочек с дядиными лекарствами, и Митя, опустив свое стекло, бросил его в канаву. В правом под телефоном лежала батарейка. Забыл поставить. Надо было спросить, для чего же сохранил что-то, если сжег не в злую минуту, а, наоборот, одумавшись, увидев никчемность написанного? И этот странный тик, это щемящее перемаргиванье, эти его слезы при прощанье. Ему в голову залетела шальная мысль вернуться. Он мотнул головой, отгоняя ее. Зачем? Он позвонит ему и скажет что-нибудь теплое, спросит о Пушкине. Был пятый час.

Он набрал телефон больницы и тронулся с места. Очень долго не отвечали, наконец подошла сестра и сказала, что больному сделалось хуже и вызвали врача. Митя опять остановился, подумал и позвонил домой. Ани дома не оказалось, он оставил запись и, развернувшись, поехал назад.

9

Митя сидел в кресле у постели больного больше пяти часов. Вызванный доктор, который уже уходил, когда он приехал (не Фурман, а Рэнд, «Алекс Рэнд», как он представился), сказал, что это, по-видимому, удар и что «на фоне его основного недуга» прогноз не очень утешительный, но утром сделают томоскопию мозга, и тогда картина будет яснее. Ему делают кроворазжижающие инъекции через порт в вене, которую с трудом нашли, и будут продолжать делать каждые три часа. Ничего больше пока сделать нельзя, надо ждать.

Палата, когда он вошел в нее, показалась совсем другой, чем днем. Она теперь слабо освещалась без четверти полной луной в северном окне и почти того же лунного качества светом от круглой флуоресцентной лампы на противоположной от окна стене. Николай Львович тяжело дышал, рука была выброшена на сторону ладонью вверх, голова съехала с подушки и была неловко повернута. Обеими руками осторожно сняв с него пудовые очки, причем пришлось долго выпрастывать дужку из-за одного уха, Митя почувствовал физическое облегчение на переносье, в висках и за ушами, точно это с него снята была теснящая тяжесть. Он поправил подушку и положил на нее дядину голову и, придвинув кресло и сев на край, долго вглядывался в его лицо, потом откинулся и задремал. Сквозь тонкий сон он видел, как входила сестра, измеряла давление, делала вливания через порт на сгибе локтя, выходила и, казалось, спустя всего минуту снова входила, и все повторялось. Потом он забылся глубже, и ему приснилось, что он сам пациент, и у него подозревают что-то неназываемое, и все вокруг озабочены, и потом, осмотрев, ведут по коридорам, а мать, присутствие которой ощутимо всем сердцем, но лица не видно, как ни верти головой, осталась в приемном покое с утром в сосновом бору на стене, и его уводят от нее и вообще от всего привычного все дальше и дальше, и хотя даже после многих заворотов и лестничных пролетов можно теоретически возвратиться по своему следу к ней, но ясно, что это исключено, что все, и что хуже всего мать в том числе, ждут от него этого подвига, для которого он и был привезен сюда, и что пока не останешься один в больничном боксе, ни в коем случае нельзя плакать.

Был первый час ночи, когда он, удостоверившись в этом по своим часам, обернулся поглядеть на стенные и, найдя в кармане батарейку, встал на стул, снял часы и долго возился с клеммами в полутьме. Повесив часы на место и тотчас пожалев, что вернул их к жизни, так как в полной тишине они теперь стали довольно внятно отщелкивать секунды, он бросил взгляд на календарь: там стояло вчерашнее число, и он оторвал его, потом оторвал 3-е; подумав и еще раз взглянув на часы, оторвал и 4-е. Даже вчетверо сложенные, они торчали из молитвослова, куда он их заложил.

Николай Львович теперь дышал ровнее и почти неслышно. Митя подошел вплотную к постели послушать, и его правая нога ударилась обо что-то под кроватью. Нагнувшись и пошарив, он вытащил довольно увесистый портфель и, повертев его, решил открыть. Оба замка были заперты. Он опять сел в кресло и положил портфель на колени. Ему взбрела в голову одна глупая мысль, и от нечего делать он достал связку ключей, выбрал тот, который был от дядиного сейфа в лондонском банке, и, всунув, повертел им в замке. К его изумлению, ключ подошел и замок открылся; то же и второй. Внутри не было ничего, кроме плотного свертка из пупырчатого упаковочного материала, внутри которого в мягкой жатой бумаге лежало что-то продолговатое. Митя поднес эту вещь к окну и, еще не до конца развернув, понял, что это. В контрастном лунном освещении прислоненная к торцу стены на подоконнике гипсовая маска Пушкина казалась театральной. Он долго ее разсматривал, проводил пальцем по крупным векам (на одном вмятинка), скулам, чуть сплюснутому от нажима формовщика кончику носа, неплотно закрытым губам. В портфеле ничего больше не оказалось; он машинально сунул руку в боковое отделение и там нащупал плотную папку-скоросшиватель. В ней лежал большой конверт, в конверте лист почтовой бумаги в сложенном вдвое листе папиросной. Он развернул его; и, стоя у окна, поглядывая с некоторым волнением на маску, он разобрал, а потом несколько раз прочитал очень красивым, старинным почерком выписанные стихи:

…Такъ день за днемъ: то побираясь

Въ глухомъ селе какомъ-нибудь,

То снова лесомъ пробираясь,

Онъ держитъ свой безвестный путь.

Рысь желтыхъ глазъ съ него не сводитъ;

Его почуявъ, вепрь уходитъ

Въ тайгу. На ели вранъ сидитъ,

И внизъ на путника глядитъ.

Порою изъ речныхъ камышинъ

Вдругъ съ крикомъ выпорхнетъ куликъ,

И уносясь, слабеетъ крикъ…

И снова тихо, только слышенъ

Лягушекъ хоръ, да скрыпъ стволовъ,

Да отдаленный вой волковъ…

А ночью снится: онъ въ богатой

И яркой зале, смолкшей вдругъ —

Подобно лилiи крылатой,

Колеблясь, входитъ Лалла-Рукъ.

И надъ поникшею толпою

Сiяетъ царственной главою,

И тихо вьется и скользитъ

Звезда-Харита межъ Харитъ.

И взоры всехъ родовъ и званiй

Стремятся, ревностью горя,

То на нее, то на Царя…

Но чьихъ-то сдержанныхъ рыданiй

Все ближе раздается звукъ —

Ночь. Месяцъ. Ни души вокругъ.

Наконец он медленно и с большой тщательностью положил назад и рукопись, и маску, запер оба замка, осторожно поставил рядом с собой у ножки кресла и впал в глубокую задумчивость.

Прошло еще минут сорок, и Мите показалось, что Николай Львович бормочет во сне. Он опять подошел близко и наклонился. Глаза дяди были открыты и смотрели прямо и ясно. «Зачем я тут, нонсенс, он не умирает вовсе; прозевал аэроплан, завтра служить…» «Нонсенс», – повторил он вполголоса. Дядя невнятно отозвался. «Что, дядя Коля? Позвать сестру?» – «Вздор, – тихо сказал больной, – не „нонсенс“… „вздор“ надо говорить… „безлепица“…» Он замолчал, потом опять забормотал, и Мите послышалось что-то вроде «одну» или «ко дну»; он переспросил и, еще ниже наклонившись, разобрал: «…отходную». – «Что вы?» – «Отход-ную читай, я… отхожу». – «Вам плохо? Я позову кого-нибудь, сестру…» – «Читай, не зови никого…» – «Но я не иерей… и у меня нет… не позвать ли священника из греческого?» – «Не нужно, поздно… читай… что-нибудь…»

Митя достал из сумки подрясник, долго не мог продеть пуговку в петлю на горле (а вдруг кончится, пока я тут копаюсь?) и стал тихонько читать по памяти «Живый в помощи Вышняго», потом шестопсалмие, и двадцать второй, и шестьдесят девятый, и остановился, не зная, что еще читать. В молитвослове были выдержки из панихиды, но казалось странно читать их над еще живым. Тем не менее он, посмотрев на умирающего, еле слышно прочел «Со святыми упокой…» с его странным, заклинательным икосом: «земнiи убо отъ земли создахомся и въ землю туюжде пойдемъ… яко земля еси и въ землю отыдеши, аможе вси человецы пойдемъ…» Земля. Все существенные слова – неизвестного происхождения. Он полистал еще, пытаясь найти что нибудь подходящее, вздохнул и, отложив книжку на столик, опять подошел, приблизив лицо к лицу дяди. Тот, казалось, был в сознании, но уже не совсем здесь. Они глядели друг другу в глаза, недолго, но глубоко, с глазного дна в глазное дно. Мите показалось, что он понял выражение этих глаз, сквозь колодезную темь зрачка получив мгновенный доступ ко входу в некий еще притвор, где играли светотени и приоткрывалось сверхмыслимое значение всего существенного, славянских и еврейских слов «земнiи», и «творяще», и «аллилуйя», куда тянуло, но этому притяжению надо было противиться, чтобы ненароком не нарушить порядка уже шедших приготовлений, от века установленных и неукоснительных, и как-нибудь не помешать тайному делу перехода, а умиравший понимал, проникая в сознание другого человека сузившимся до немыслимой глубины резкости взором эту смесь любопытства, страха, участливого волнения и самосохранительного отстранения в глазах смотревшего на него, и, когда они чуть заблестели и, моргнув, быстро опустились, он медленно закрыл свои, продолжая, однако, видеть и наклонившегося над ним племянника, и календарь на стене под часами, с красным почему-то числом, и машущий всей своей густой массой платан в окне, и в глухом углу санаторного сада двухместную деревянную качалку, похожую на гигантское пресс-папье, и себя четырехлетним мальчиком, одиноко сидящим в ней, в рубашке в красную и синюю клетку и сандалиях с дырочками, и беззвучно плачущим в такт раскачиванию, и ровный шум зажженных газовых горелок за головой, и каких-то двух озабоченного вида молодых людей в белых халатах, без слов совещавшихся по правую руку. Один вскоре ушел, другой с серьезным, но ласковым видом подошел к изножью постели. Потом мать дотронулась губами до его лба, проверяя, нет ли жара, и отстранилась, а его подняли и повели по открытой лестнице на обследование на четвертый этаж, в сопровождении сестры милосердия и еще кого-то. Под мышкой у него была овальная коробка засахаренной клюквы, принесенная родителями, в руке стаканчик с лесной земляникой, на душе покойно.

О. Димитрий выпрямился, подождал еще минуту, потом перекрестил и поцеловал покрытое испариной, остывавшее чело дяди.

10

I

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

II

…И вотъ пределъ земныя славы!

Въ венце, въ мундире, въ орденахъ,

Властитель северной державы

Невдолге обратится въ прахъ.

Где взглядъ? румянецъ? лобъ припуклый?

Вотъ ящикъ съ восковою куклой

Несутъ изъ храма, и народъ

«…И въ землю туюжде…» поетъ.

Скользя надъ черною водою,

Безшумный челнъ впередъ летитъ,

Безмолвный кормщикъ вдаль глядитъ

И правитъ твердою рукою

По Стикса стынущимъ волнамъ…

…Но не воспеть-ли лучше намъ

III

На нашей <прихотливой> лире,

Народной вдохновясь молвой,

Какъ онъ скитается въ Сибири,

Какъ новый Эдуардъ II?

Дира – где были позументы,

Тесемка вместо синей ленты,

Рубаха вголь подъ армякомъ,

Да варежки за кушакомъ.

Какъ знать? быть можетъ, тамъ онъ встретитъ

Въ <гнилыхъ>, промозглыхъ рудникахъ

Мужей въ гремучихъ кандалахъ

И, спрошенъ «Кто таковъ?», – ответитъ,

Потупя ницъ смущенный взоръ:

«Убогій старецъ** <Феодоръ>».

IV

. . . . .

. . . . .

. . . . .

. . . . .

V

Вотъ ночь. Какъ лебедь престарелый

Что, дремля, слышитъ крилъ своихъ

Парящій свистъ, и окликъ смелый,

Протяжный, – такъ теперь онъ тихъ,

И спитъ, где ночь его настигла, —

На мягкомъ мху, на колкихъ иглахъ;

И снится роскошь бальныхъ залъ,

Звонъ шпоръ, шаркъ ногъ и блескъ зеркалъ.

И подъ сосной настилъ колючій

Не прерываетъ сна сего,

Ни птичій гомонъ близъ него,

Ни громъ изъ огнестрельной тучи.

Но лишь зарею ветръ дохнетъ,

Онъ на ногахъ и вновь бредетъ.

VI

Идетъ онъ тесною тропою,

Сей чудный странникъ, и листва

То шумно плещетъ надъ главою,

То зыблется едва-едва;

И мнится: на немыхъ просторахъ

Сибирскихъ пихтъ угрюмый шорохъ

Съ подземной сносится рудой.

И одеяломъ мглы седой

Укутанъ лесъ до половины;

Туманъ клоками по кустамъ

Свисаетъ низко здесь и тамъ,

Въ немъ канутъ узкія лощины,

И ветеръ на версту вокругъ

Разноситъ дятла перестукъ.

VII

. . . .

. . . .

. . . .

. . . .

VIII

Разъ онъ набрелъ на пепелище

Сельца оставленнаго; вскрай

Ютилось старое кладбище

Межъ черныхъ кирпичей и свай

Обугленныхъ – развалинъ храма,

Стоявшаго когда-то тамо.

Унылъ заброшенный погостъ!

Где всякъ равно – и князь, и простъ,

Безъ поминанья, безыменно,

Лежитъ тутъ прихотью судьбы

И ждетъ последнія трубы,

Что позоветъ на судъ изъ тлена.

Но знаетъ умершій простецъ

Чего не весть живой мудрецъ.

IX

Гласитъ Писанье: соразмерьте

Съ загробной вечностью свой векъ.

Такъ: помня всякій день о смерти,

Не согрешаетъ человекъ.

Конецъ всегда держа въ предмете,

Познаетъ смертный, что на свете

Ни воли, ни покоя нетъ,

И щастье – суета суетъ.

Чемъ дальше жизни въ лесъ, темъ гуще,

Страшней и сумрачнее онъ.

Немая тень, кровавый тронъ…

Где бедный дедъ его? А пуще —

Где царственный отецъ его?

Et in Arcadia ego.

X

Куда насъ завела поэма!

Въ какія дебри! Ужъ не разъ

Съ пути сбивалась наша тема

И въ грязи увязалъ разсказъ.

Писать романъ весьма пріятно,

Когда онъ, очень вероятно,

Не будетъ конченъ никогда.

Но пусть бы и прошли года,

И совокупное ихъ бремя

Былую страсть свело-бъ на нетъ —

Къ сонету прибавлять сонетъ

Поэтъ не перестанетъ, время

Отъ времени, покуда онъ

Въ уме еще не поврежденъ.

XI

Но вольность темъ и строгость формы —

Два кормчихъ, правящихъ нашъ трудъ,

И жизни роковые штормы

Союза ихъ не разведутъ.

А впрочемъ, авторъ «Донъ-Жуана»

Не кончилъ своего романа,

И въ тридцать семь неполныхъ летъ

Оставилъ скучный сей банкетъ…

Такъ тема наша возвратилась

Съ проселка на большакъ опять.

Теперь, пустивъ ее шагать,

Разскажемъ кратко, что случилось

Летъ за двенадцать передъ темъ,

Такимъ-же вьюжнымъ январемъ.

XII

Ему являлась тень немая

Въ исходе двухъ подрядъ ночей.

Очей на третью не смыкая,

Онъ ждалъ и не тушилъ свечей.

Щемило грудь шумящей кровью,

И отъ камина къ изголовью

За спину пробирался жаръ

Похожiй на ознобъ. Дрожа,

И вместе страху и надежде

Предавшись, ждалъ онъ. Наконецъ,

Свечу задуло вдругъ: отецъ

Стоялъ у сторы, какъ и прежде

Главу безмолвно наклонивъ

И руки на груди скрестивъ.

XIII

Въ холодномъ ужасе «О Боже!»

Вскричалъ онъ, павъ къ его ногамъ.

«Ты снова! Но скажи, чего же

Ты хочешь?» По немымъ устамъ

Улыбка тенью пробежала

И скрылась. На челе лежала

Печали неземной черта,

И складка горькая у рта.

Не смея тишину нарушить

Хотелъ спросить онъ… – но призракъ

Рукою сделалъ властный знакъ

Молчать, подняться, сесть и слушать.

Повиновался царь тотчасъ

И селъ, не отрывая глазъ

XIV

Отъ гостя своего ночного.

Речь, взглядъ, осанка, тонкость рукъ —

Всё выдаетъ его родного

Отца знакомый образъ. Вдругъ

Светъ месяца въ оконца створы

Проникъ и, сквозь прозрачны сторы

Не преломляяся, прошелъ

Насквозь его шитой камзолъ!

У одного языкъ отнялся —

Другой отверзъ уста. О чемъ

Духъ говорилъ въ ту ночь съ царемъ

Есть тайна. Новый день занялся,

И хоть давно исчезъ фантомъ,

Царь всё сиделъ передъ окномъ.

XV

И такъ его нашелъ постельникъ:

Въ рубашке, съ простыней у ногъ,

Какъ дома скорбнаго насельникъ.

…И съ той поры царь занемогъ.

Онъ и не веселъ, и не скученъ,

Но тихъ, какъ-будто бы размученъ

Какой-то думою одной.

И, сторонясь среды людской,

Онъ отошелъ отъ делъ. И летомъ

Онъ, въ сертуке, безъ эполетъ,

Имелъ предолгій tête-à-tête

Съ ** <преосвященнымъ Филаретомъ>,

И вышелъ, посветлевъ лицомъ,

И во дворецъ пошелъ пешкомъ.

XVI

Пора, однако, къ послесловью

Приставить точку (или три).

Поэма движется любовью,

Но ей нужны поводыри,

И въ сей главе мне былъ водитель

Наполеона победитель.

А я, пусть и не знаменитъ,

Но всё ему тезименитъ.

Какъ онъ, я жизнь провелъ въ дороге,

Какъ онъ, скитался здесь и тамъ

(Хоть и не по чужимъ краямъ).

…И я не умеръ въ Таганроге.

А онъ… где онъ бредет? Какой

Тропой – небесной иль земной?..

30 августа

За надлежащей подписью

1

В то очень короткое время в самом конце войны, когда он был корнет Кабардинского конного полка и потом еще два года поручиком в Добровольческой, Бартошевский добродушно улыбался, когда товарищи, подтрунивая над его именем-отчеством, звали его «штабс-капитаном» (был он Максим Максимович). Но теперь, в начале новой, противоположной по направлению и смыслу войны, когда его довольно высокая должность в ведомстве по делам русских беженцев привела его немецкое звание в приблизительное соответствие штабс-капитану или даже выше, ему было колко вспоминать об этой шутке, о полке и вообще о том времени.

Служить у немцев было покойно, и он служил пусть не верою, но правдой, и на тыльной стороне сознания исправная эта служба неведомо как удерживала призрак или, вернее, некий легчай-ший ландышевый дух давно улетучившейся надежды на возвращение в возобновленную каким-то небывалым чудом Россию. Когда полтора месяца тому назад началось наступление, и вскоре, а именно и знаменательно в самый день убиения Государя, было образовано министерство «занятых восточных территорий», куда начальником политического отдела был назначен его старый приятель, и в новом соборе владыка Серафим отслужил молебен об избавлении России от горького мучительства безбожныя власти, сморщенные крылышки этой дикой надежды стали трепетать и расправляться. Бартошевский до того воспрял духом, что третьего дня дома за столом, задумавшись, проговорил: «Такими темпами мы скоро, может быть, и Москву опять увидим…» – на что его немка жена, подняв бровь, напомнила ему, что никогда не бывала не только в Москве, но и вообще нигде восточнее Данцига и не испытывала особенного влечения видеть «остгебите, безецтен или не безецтен». Большим пальцем он привычно потеребил снизу венчальное кольцо на безымянном, молча осматривая жену как бы с разстояния и возвышения и ясно видя, с какой легкостью он оставит ее тут, в этой солидной квартире, в этом пыльном, липовом, страшно надоевшем ему городе, оставит совсем и, может быть, даже в самом скором времени.

Он женился на ней через два месяца после того, как в пасхальные дни двадцать седьмого года, по амнистии на восьмидесятилетие Гинденбурга, был отпущен из своей ландсбергской «крепости». Соколова, его товарища еще по туземной дивизии, выпустили еще раньше. После первой же встречи Бартошевский стал избегать дальнейших: Соколов сделался ему крайне неприятен, его прежние странности стали походить на помешательство, стихи, которые он время от времени помещал в «Часовом» или в «Новом слове» под глупейшим псевдонимом Керим Хан, были очень уж жалки, его «общественная деятельность», как он называл безпрерывное учреждение разных монархических организаций и комитетов и составление их уставов, казалась ничтожной, чего он почти не скрывал, и скоро они разошлись. Но именно Соколов познакомил его с Гретой, сестру которой сам обхаживал, и Бартошевский сделал предложение только тогда, когда твердо уверился в том, что тот исчез с горизонта: недоставало им быть в свойстве!

Очутиться снова в Москве, где не был с лета семнадцатаго, увидеть темного кирпича дом в Панкратьевском, спуститься к Трубной мимо Троицы-на-Листах (которой уж и нет, наверное), а то еще пройти всю Лубянку (гуляючи, в кавалерийском мундире, привезенном из Галлиполи и сбереженном) и сойти по Кузнецкому к Неглинной казалось до того упоительно, что потягивать такие вероятья и маршруты через тоненькую соломинку строго сдерживаемого воображенья доставляло безотчетную теплую радость. А за городом – Путилково и парк, где «стояла темных лип аллея» – да стоит ли еще? – прямо от нее через проселок березовый лес, налево крутобокая водороина и за ней «лебяжье поле», направо откос, внизу речка Муравка! Речка во всяком случае уцелела, надо полагать. И как милы эти русские ласкательные формы, и как приторны кудахтающие немецкие. Айнбисхен кухен, либхен Гретхен. Сам он жену свою так никогда не называл, не говоря уж о том, что небольшой запас нежности, которым он располагал, был весь исчерпан в первые же две недели после свадьбы, на взморье в Песаро, где обнаружилось, что ее отнюдь не раздражает громогласный бравурный граммофон ее соотечественников на соседнем балконе, но зато раздражают дети. Она могла целый день просидеть с двумя подобными себе за скатом, держа папиросу в углу рта, щурясь сквозь дым на десять карт, раскрытых плотным веером в левой руке, щепотью другой постоянно выдвигая, выправляя и переставляя их. О ночах тошно было и вспоминать.

2

Проснувшись, он минут пять пытался реставрировать уже таявший по краям сон. Там он бродил по городу, столичному, с большими зданиями, не город, а град, знакомый только по того же рода сновидениям, а наяву никогда невиданный, непохожий на Москву, ни на Петербург, ни на Берлин, и, само собой разумеется, ему необходимо нужно было торопиться, где-то было что-то назначено, но подходил все не тот автобус, а нужный уже отходил, и он едва успел в него вскочить, но потом вдруг очутился на каких-то задворках, стоя на большой высоте спиной к глухой стене из серого кирпича. Он не знал, как взобрался сюда, но теперь, осмотревшись, увидел, что не может спуститься: узкий выступ, на котором он стоял, раскрошился и справа и слева, и тут и там сходя на нет. До земли было аршин двадцать, не прыгнешь, да еще у него по сумке в каждой руке. Единственный способ устоять (уже кружилась голова и слабели колени) – это завести обе руки за толстую железную жердь или трубу, шедшую параллельно стене на разстоянии двух вершков от нее и как-то вмуровленную в нее концами, и так держаться, но от этого ломило в плечах и долго так не протянешь. Во дворе что-то делала, склонившись, какая-то женщина, и он слабым голосом крикнул «помогите!», и она разогнулась и посмотрела на него, заслонившись от солнца локтем, и он тотчас понял, что помочь ему трудно, ибо даже и лестницу, найдись она, некуда приставить. Испуганный, он сделал внутреннее усилие, чтобы переменить сценарий, и действительно очутился на земле в другом, безотносительном к прошлому месте и скоро проснулся.

У себя в конторе он не был со среды из-за приступа люмбаго, по временам мучившого его еще с Ландсберга, где приходилось вот именно сидеть по целым дням: работать в этого класса тюрьмах не полагалось. Тем не менее, как всегда по понедельникам, он перед службой пошел в гимнастический зал для офицеров на Гердерштрассе. По утрам тут почти никого не бывало, и он полчаса, до первого пота, поднимал в два приема чугунные калачи и раскачивался на брусьях. Он надевал нательную рубашку по-русски, сначала всовывая голову, а потом только по очереди одну и другую руку в пройму, а немцы сперва суют руки в рукава, а потом уж нахлобучивают всю рубашку через голову и оправляют ее на груди, потом на спине в штаны с висячими по бокам, как хомуты, помочами, которые потом вешают на плечи, поддев большими пальцами и еще проводя ими взад-вперед, словно проверяя натяжение. Потом вернулся домой, быстро выпил чашку кофе с кренделем, держа его двумя пальцами и отставляя гребешком три остальных. Руки у него были, как принято писать в романах, «холеные» или «женские»: маленькие, белые, с выпуклыми, кругло обрезанными ногтями, с ровными пальцами и выдающимся средним. Венчальное кольцо он носил на левой; изнутри по кругу был выгравирован немецкий вирш, который можно было бы перевести – «у кольца нет конца».

3

Он жил на Фазаненштрассе, недалеко от Тиргартена, и до его Фертрауенштелле фюр Руссише Флюхтлинге идти было минут двадцать скорым шагом, через парк Савиньи, в котором даже в августе прохладно веяло свежими стружками и резедой. По своему обыкновению он остановился на минуту на железнодорожном мосту, за которым уже была его улица, и, облокотившись о перила и сощурившись, глядел в яркую даль, где струились рельсовые пути, расплываясь от собственного блеска, вспыхивая добела в точке, где их под все еще острым углом касалось солнце, и дальше сходясь и исчезая в направлении «восточных территорий». На запасных путях в два ряда стояли товарные составы без паровозов, иногда под мостом проплывали платформы с зачехленными орудиями. Бартошевский зажмурился и повернулся спиной, и тотчас под веками протянулись и поплыли на запад черные прутья. Он достал папиросницу, но не закурил, засмотревшись на темно-серую, с искорками тучу, потом стал машинально разсматривать прохожих: два весело болтающих на ходу шутцштаффеля, один смахивал на Врангеля, другой на Шикеданца (может быть, это и был Шикеданц), потом озабоченного вида человечек в котелке, с круглым лицом, вздернутыми бровями и усиками «птичкой» и с коричневым портфелем, – похожий на… кого? на дядю Юрия? Скорым мелким шагом прошла дама в круглой черной шляпке на плотно уложенных в черную сетку русых волосах, с прижатой к бедру сумочкой, в темной юбке до икр и в чулках с черной стрелкой, и ее тоже как будто где-то видел. За соседним столиком, прошлым месяцем в Сан-Карло, с Гофнунгом? Он должен сегодня зайти. Или, может быть, – Гретчихина товарка, как ее звали? Забавно, что сего-дня все как на подбор походили на кого-то. Впрочем, вот этот средних лет господин с печальным породистым лицом, в легком распахнутом пальто, в шляпе, с шелковым клетчатым платком, пышно выбивавшимся из-под незастегнутого ворота рубашки, никого не напоминал. Или молодого Шаляпина? Зато, пройдя мимо Бартошевского шагов пять, тот остановился и обернулся, потом через еще несколько опять остановился и еще раз обернулся и задержался чуть дольше, и тогда ушел, больше не оглядываясь. Проводив его взглядом, Бартошевский закурил, опершись отведенными локтями о перила и ни о чем особенном не думая. Мышастый фон предстоявшей конторской недели освещался теперь пробегавшими по нему неясными, но лучистыми предвкушениями чего-то неимоверно, сказочно радостнаго. Весь последний месяц он не разрешал себе входить в подробности, чтобы не слишком размечтаться, и теперь только улыбался, затягиваясь папиросой, и, чтобы отвлечься, попытался вспомнить свой утренний сон, который, однако, сделался лишенной смысла абстракцией, разобранным на части телефонным аппаратом, и, выщелкнув окурок из мундштука за парапет, он двинулся дальше.

4

В кабинете были кожаные черные кресла, часто обитые по краю спинки медными гвоздиками, между ними низкий халтежный столик и большой двухтумбовый письменный стол под голубым сукном, на котором было довольно места и для лампы под зеленым библиотечным колпаком, и для тяжеловесного телефонного аппарата, и для простого бювара с месячным календарем и электрическим колоколь-цем, и еще оставалось по большому голубому пространству справа и слева. Там лежали вперемешку последние выпуски «Das Reich» и «Нового Слова»; он тотчас выбрал свежий номер Райха и с волнением прочитал на первой странице подтверждение слышанного вчера по радио, что за два дня были взяты Смоленск и Орел, и тотчас бросил взгляд на передовую в «Слове» («…освобожден от большевиков Смоленск» – номер был устаревший, субботний). Триста тысяч сдались. То есть около тридцати дивизий? Но это поразительно. Может ли это быть? Отступают почти без боя, сдаются дивизиями. Не хотят воевать. Этак и Москва недели через три-четыре… нет, лучше не думать.

Бартошевский откинулся в кресле и в блаженной разсеянности вытянул указательным и средним из кожаной подставочки на бюваре готической вязью отпечатанную визитную карточку (…für ruβische Flüchtlinge… Bleibtreustraβe 27, Tel. 84-11-54).

«…Фир-унд-ахтцих… фир-унд-фюнфцих… невидимкою луна…» – бормотал он, отбивая такт двумя пальцами по подлокотнику. Окно выходило во двор, где росла огромная, выше их здания, липа, и из ее серо-зеленой гущи в растворенную наполовину створку доносился птичий свист. Фью-фью-фью-фью, фью-фью-фью-фьюрррхх… фюр руссише флюхтлинге, небесное агентство перелетных русских, бездомных беженцев. …А ведь Алексей Александрович прав был! Надо ему телефонировать. Он все последние годы, еще до войны, был настроен – не то что мы все! – весьма оптимистически и полагал, что им не продержаться и пяти лет, потому что они начали казнить своих же, тех, кого мы и сами бы повесили без колебаний, делают, так сказать, за нас черную работу, а это признак конца всякой революции. А и Боткин, и великая княгиня, и Налбандов, и Шмелев, и даже бедняга Кусонский, за которого Алексей Александрович теперь хлопочет, все в один голос говорили, что, мол, «фон Лампе обманывает себя и других», да и рад обманываться, что выдает страстно желаемое за реально возможное, а оно невозможно, все вытоптано, что он живет в придуманном самим же мире, чтобы не зачахнуть с тоски, что, наконец, он сам из немцев, а немцам вольно уповать на немцев, а мы этими фантазиями сыты по горло и проч. А вот подишь ты, к тому идет, правда с другой стороны, но зато решительно и неотклонно.

Он читал до полудня, перейдя от последних номеров к предпоследним и раньше (любопытно, отчего газетная бумага так мгновенно и так заметно стареет). В Слове всю нижнюю треть второй (и последней) страницы занимало на два столбца стихотворение Керим Хана, которое называлось «Беглые ямбы» и начиналось так:

Я видел злато —

Со дна подъято

Волной оно.

Блестит и манит,

Но вновь утянет

Его на дно

Волна другая,

Шипя и тая,

Как то вино,

Что у поэта

«Ключом Моэта»

Наречено…

…и так далее. Удостоверившись, что рифмы на «но» неотступно протянуты до самого конца, Бартошевский бросил газетку в корзину. Заниматься разбором накопившихся со среды бумаг не хотелось. Телефон молчал, Ранке, его секретарь, не безпокоил. Со стороны собора звонили от обедни.

В полдень по уговору за ним зашел Гофнунг. Они приятельствовали уже лет десять и последнее время встречались раз или два в месяц, завтракали в ресторанчике на углу Ку-дам. В прошлый раз они виделись на другой день после важного назначения Гофнунга в новообразованное Министерство восточных территорий, и теперь Бартошевский разсчитывал узнать от него то, чего в Геббельсовых газетах не прочитаешь, не говоря уж о Деспотулевом жалком листке.

5

Гость устроился в кресле, поддернув штанины у колен и заложив ногу на ногу. Георгий Иваныч Гофнунг был старше его на семь лет и происходил из херсонских хуторян, чего никак нельзя было вывести из его импозантной наружности. Но руки у него были крестьянские: короткопалые и ухватистые, в некотором несогласии с очень тонкими губами и прямолинейным носом, на котором поблескивало пенсне в тонкой золотой оправе. Он еще до той войны получил прекрасное классическое образование во Фрайбурге и Оксфорде, где его оставили при кафедре древней истории. В Россию он вернуться не успел и некоторое время читал лекции в Америке, в Вене и в Берлине, там женился и осел. В 1934 году, неожиданно для тех, кто знал его как отличного ученого, писавшего на чрезвычайно узкие и интересные темы («О составе и численности флота Хосроя при осаде Константинополя по данным ранней персидской хроники»; «Чем и на чем писал Детоводителя Климент Александрийский» и т. д.), он пошел к национал-социалистам и начал быстрое восхождение по службе, пользуясь особенным покровительством Розенберга.

«Я, кажется, видел сегодня утром Шикеданца, сказал Бартошевский, пересев в кресло рядом».

«Это вряд ли, он теперь в Тифлисе, я думаю».

«То есть как в Тифлисе?»

«Ты не знал? Шеф послал его начальником управления в кавказский комиссариат. Он или на пути или уже там. У меня к нему даже частное порученье».

В дверь постучали, и одновременно с его «коммензи» вошел молодой высокий немец с двумя папками в руках и положил их Бартошевскому на стол, аккуратно выправив их в ровную стопку.

«Вольфганг фон Ранке, майне рехте ханд, – представил он его Гофнунгу на своем дурном немецком и, укороченным жестом в его сторону: Георг Хоффнунг, правая рука Розенберга». Тот засмеялся и привстал с кресла. «Тогда уж скорее левая: я слева от него по корридору». Ранке почтительно, но без улыбки кивнул и вышел. Когда его шаги удалились, Бартошевский спросил:

«Так что нового? Я четыре дня дома сидел, почти не следил. До Москвы, кажется, рукой подать?»

«А тебе в Москву не терпится, Ольга ты этакая Сергевна».

«Какая Ольга Сергевна?»

«Ну которая там у него из трех? Все равно. Давно не перечитывал, лучшая его пьеса… Тебе тоже, боюсь, придется набраться терпения: в Москву пока не едем».

«Почему? Идут, кажется, без препятствий, Орел взят, Киев не сегодня-завтра, сдаются дивизиями…»

«Как тебе сказать… ну ладно, по секрету, все равно в среду объявят (но ты молчи покуда): фюрер меняет главное направление наступления от Москвы на Питер и на Крым… от твоих краев да в мои».

«Вот как. Фюрер… смешно: тут даже дрозды на деревьях обучены кричать „фюрер! фюрер!“ Это он по твоей просьбе, что ли?»

«Ну разумеется, челом бил. Ты бы еще громче, хоть и по-русски… Да и что ты так уж рвешься? Там первое время неизвестно еще, что да как будет, пока все устроится. Знаешь: тише едешь…»

«Это немецкая поговорка, да и не о том. Оставим».

Гофнунг пожал плечами: «Ладно, оставим», – и достал портсигар.

«Так Арно в Тифлисе? Чудеса. Какое же у тебя к нему порученье? Или – тоже секрет?»

«Не секрет, но давай за завтраком. Мне к половине третьего нужно вернуться к себе». Он положил вынутую папиросу назад в портсигар, встал и вытянул перед собой ладонями наружу руки с сплетенными пальцами, коротко хрустнув.

6

В Сан-Карло было мало посетителей, и они сели за тот же, что и в прошлый раз, столик у окна с алыми и желтыми настурциями в горшке на подоконнике. Прошли две молодые женщины в круглых, как шлем, шляпках, семеня, как в старом кинематографе; за ними, не так скоро, усталого вида господин с бородкой, в очках, об руку с дамой. Кельнер был похож на дрофу: глаза навыкате, нос острый, из-под самого носа к подбородку свисают кисточки седых усов.

«Так что у тебя за дело в Тифлисе?»

«Какой у него однако нос… Не в Тифлисе, а в Схемарии, это на западе Иверии. Там похоронили Максима-исповедника… Да кстати, твоего ведь небесного покровителя мощи! Тебе бы туда на поклон, а не в Москву».

«Он там похоронен? Не знал. Когда это?»

«Когда? А вот когда арабы вышли из своей Аравии, в полном вооружении и со своей новой верой, и за пятнадцать лет разсадили и ее и язык свой от Египта до Персии».

«Сравнение напрашивается, хоть в Аллемане или в Райх письмо писать».

«Пожалуй, да только мутатис мутандис: пятнадцати лет, как видно, не понадобится, довольно будет и трех, а вот что до языка, то этого у нас и за пятьдесят не выйдет».

«У нас?» Гофнунг совершенно искренно разсмеялся, тотчас поперхнувшись дымом, и быстро положил папиросу в пепельницу, вовремя придвинутую Бартошевским, кашляя и махая другой рукой перед лицом.

«Ну – кх-кха, ну пускай у них. Ты же знаешь, кххх… акх, что немецкий мой природный. Кстати, давай уж тут по-немецки, неловко теперь по-русски при посторонни… кх… хххкх…»

«Хочешь воды? А мне по-немецки неудобно, ты ведь знаешь. Когда это было, в каком веке?»

«Кхх… кхха… Фу-ты, прости. Нет, не нужно. В седьмом, к середине уж все было кончено. Хорош православный! Ты и в святцах про своего Максима небось не читал, лютеранин тебе должен разсказывать. Ты почитай как-нибудь, изумительная, брат, история. Кстати, настоящие именины у тебя в августе, а не в январе, как обычно ставили в календарях. Сегодня какое? одиннадцатое? Ну, стало быть, послезавтра, поздравляю загодя».

«А ты почему все это знаешь?»

«Я, брат, много чего знаю такого, о чем мое начальство не догадывается. Начал тут было одно изследование года четыре тому назад, да бросил. Теперь вот представился случай». – Гофнунг замолчал: остроносый кельнер подошел, держа на левой руке поднос и правой плавным жестом снимая с него и мягко ставя на стол тарелки с горячим, стаканы, бутылку «Аполлинариса», и потом, зажав поднос под мышкой, достал из бокового кармана ключ, отковырнул железный колпачок и налил ровно на три четверти сначала Гофнунгу, потом Бартошевскому. Гофнунг во время этой недолгой операции задумчиво разглядывал лицо кельнера и еще смотрел ему вслед, когда тот отошел.

«Вспомнил, на кого он похож – на нильскую рыбешку оксиринкус, кусачая…»

«Нынче все похожи на кого-то… Кажется, он тебя запомнил с того раза. Ты говорил „представился случай…“»

«Да, он меня тут видел с Фредди… Какой случай? Ах да, – представился случай возвратиться к этой старой работе».

Минуты две ели молча. Потом Гофнунг поднял голову, всей горстью снял пенсне, бросив его болтаться на шнурке поверх втиснутой за ворот салфетки, и потер обнажившиеся на переносье розовые впадинки; потом наставил кончик ножа на Бартошевскаго и сказал:

«Вот ты давеча запросто так бросил, что этот Ранке – твоя правая рука. А задумывался ли ты…» Он опять замолчал, потом положил нож и вилку и посадил пенснэ назад.

«Ты, может быть, знаешь, что Максиму урезали язык… Не знаешь? Ну, язык – это понятно: чтоб не проповедовал чего не след (он, можно сказать, в одиночку стоял против единовольцев, долго объяснять), но знаешь ли ты, почему ему отрубили правую руку?»

«Чтобы не писал?»

«Да, но отчего и не левую тоже?»

«Не знаю. Отчего же?»

«А вот оттого, что разумелось само собою, что левой никто писать не посмеет; писать левой было немыслимо, святотатственно. Писание понималось как священный акт, на который нельзя было поднять левую руку».

Оба одновременно выпили минеральной воды и закурили. Бартошевский посмотрел на свою тонкую бледную кисть с папиросой между средним и указательным и невольно сравнил ее с разлапистой Гофнунговой, когда тот протянул ему зажигалку.

«У него было два ученика, оба – Анастасии, – продолжал Гофнунг, – обоим тоже отсекли язык и правую руку и сослали на Кавказ. И вот сохранилось письмо одного из этих Анастасиев к одному монаху в Гангре, где он описывает с удивительным искусством страшные злоключения своего великого учителя и свои, по прибытии в ссылку, – как их обобрали до нитки и потом мучили долгими переходами в цепях, и как Максим вскоре умер, тринадцатого августа, и где похоронен, – длиннющее письмо. И вот: он в конце пишет одну поразительную вещь, – что написал все это каламой, такой тростинкой для письма, которую приладил к обрубку руки! То есть ему и в голову не могло придти взять каламу в левую, вот как-с!»

Гофнунг вытащил салфетку из-за ворота и бросил ее на стол; Бартошевский, прищурившись, поглядел в окно на улицу: там теперь с шумом падал крупный дождь, при ярком солнце.

«Да, странно… И ты об этом пишешь?»

Гофнунг посмотрел на часы.

«Мне пора. Нет, пишу я, вернее, хочу, хотел бы писать, да служба не позволяет, о вещах более общих, о философии правого и левого – дексиология, новая наука, которую я придумал, и Максим тут очень мне нужен. Да вот…»

«Гм… Но позволь тебя спросить, Георгий Иваныч, – сказал Бартошевский, наклонившись над столом, – я и раньше все хотел… для чего тебе в таком случае эта служба, и Фредди, и… вообще они… если это мешает тебе заниматься настоящим твоим делом?»

«Ну, это долгий разговор, и лучше его не затевать. Тебе вот в Москву нужно, да побыстрей, а мне – некуда спешить, ничего не осталось, они всё там стерли. Да ты и сам сказал, я – правая рука нашего великого этнолога; стало быть, надо же кому-то правильно и справедливо и исправно править восточными землями. Без меня там, может быть, такого наворотят…»

7

Вернувшись к себе, Бартошевский сел за стол, шумно вздохнул, открыл первую из двух пухлых папок с документами и начал их быстро просматривать и подписывать своим блестящим черным пеликаном с платиновым пером и золотой зацепкой (подарок тестя). Больше всего было прошений заверить документы русских, закончивших учебные заведения в Риге, или в Ковно, или в Праге, с приложением полицейского свидетельства, но попадались и просьбы о пособии, о рекоммендательном письме, иногда и об исходатайствовании пересмотра участи арестованных.

Некоторые бумаги он подписывал одним махом, не задумываясь, над другими его занесенное перо порхало немного, прежде чем опуститься и вывести затейливую подпись. Он не сокращал в ней ни буквы и еще прибавлял красивую мыслете, если подписывал по-русски. Ему всегда нравилось, что в его фамильи ни одна из дюжины составляющих ее букв не повторялась – хотя в немецком обличьи, где для «ш» требовалось три литеры, это не выходило. В кадетском корпусе он всегда шел третьим в списке, после Анзера и Аргунова.

Бартошевский взял из стопки и стал проглядывать очередную бумагу, держа наготове перо, но вдруг остановился, положил перо, откинулся на спинку кресла и стал смотреть в потолок с картушем. Это было прошение о принятии на службу переводчиком в Дойчландзендер Константина Константиновича Неплюева. Прошение было визировано Гётцем Штофрегеном, интендантом берлинского радио, но требовалась и скрепа Бартошевского о благонадежности.

Он смотрел в потолок и старался ни о чем не думать, но все-таки думал о том, что Аргунова убили под Одессой, Анзер пропал в Севастополе: Соколов, который видел его перед самой эвакуацией, разсказывал, что он был в тифу и должен был остаться, и его красные хорошо если просто застрелили – он наслышан был об особенных их зверствах в Крыму. Соколов всегда поправлял, если в его фамильи делали ударенье не на первом слоге, а по-мужицки на последнем. Они встретились опять в Берлине в двадцать первом или двадцать втором, у того был вид опустившегося «Андрея Белого», – который тоже тогда жил в Берлине и хоть и сторонился эмигрантов, как и они его, но все-таки Соколова постоянно принимали за этого полусумасшедшего, и даже за две, что ли, недели, причем в том же самом зале, тот выступал с безсвязной речью на вечере в пользу заморенных голодом в совдепии, прыгал по сцене и махал руками, и Соколову приходилось с раздражением объяснять, что с этим шутом гороховым – и, может быть, агентом большевиков – он никоим образом не в родстве.

Почему-то вспомнились выползавшие утром из-под моста платформы с танками под брезентом, и дядя Хилков, растерзанный в Овруче.

Да, и в том же самом зале… притом же дурак Соколов метил в Керенского, а попал в спину сорвавшегося со своего места, тоже в первом ряду, Неплюева, человека противоположных Керенскому убеждений, и – насмерть. Слуховая память удержала всю последовательность: и заученный (и глупый) выкрик Соколова, и бутафорский раскат его стрельбы в звонкой тишине, и сразу же вразнобой захлопавшие сиденья вскочивших с них мужчин. Бартошевский тоже дважды выстрелил, на воздух, чтобы отогнать от Соколова накинувшуюся толпу, потом пытался незаметно улизнуть в общей суматохе, но тут и его скрутили и судили как соучастника. Он им и был, конечно, но неохотным: Керенского он ненавидел, но к тому времени так скис и на все махнул рукой, что не видел никакого прока в убийстве этого холодного мерзавца. А к Неплюеву он хоть и не мог питать уважения, но все-таки выделял этого, безспорно, умного человека среди этого сборища наивных олухов, масонов сплошь, жидов через одного, равно как и наирусейших предателей, погубивших Россию и не способных в этом страшном преступлении не только раскаяться, но даже и сознаться. Он искренно сожалел о несчастном и ненамеренном убийстве Неплюева, да и всю эту дурацкую, в сущности, затею Соколова считал теперь никчемной и желал бы никогда не вспоминать о ней. И вот теперь он должен был приложить руку к прошению сына убитого.

Ему опять вспомнилось давешнее яркое утро, и мост, и женщина в шляпке, похожей на фетровую каску. Не подписать означало, что в месте откажут, хуже того, скорей всего, возьмут под подозрение. Он закрыл папку. На ней посредине, в белом кружочке с красным ободком, стоял красивый гамматический крест, таинственно притягивавший его еще в 1915 году в Киеве, когда видел его на круглом, как лежачий турецкий барабан, капоте «Делонэ-Бельвиля» великого князя, который потом достался Керенскому. Ему вспомнилось это холодное, злое, бритое лицо в то утро в августе семнадцатого, когда Керенский с охраной вышел посреди праздничной службы из Успенского собора и прошел через толпу не попавших в собор.

При этом воспоминании Максим Максимыч слегка стиснул зубы, выпрямился и снова раскрыл папку и достал прошение; взял перо и поводил им над бумагой; замер; потом усмехнулся, переложил перо в левую руку и косо и неразборчиво написал: MBartsch – прочее прочерком. Потом снова откинулся в кресле и закрыл глаза.

В дверь постучали. Бартошевский не отозвался; он пребывал в глубокой задумчивости.

Лица и исполнители

Драматические сцены в прозе

De Mausoleo, sponte foribus patefactis, exaudita vox est nomine eum cientis[8].

Пролог

На второй день нового года, разбирая в своем кабинете утреннюю почту, Хилков, довольно известный беллетрист, разрезал толстый квадратный конверт костяным ножом и с трудом вытащил цеплявшуюся уголками плотную карточку с каллиграфическим тиснением. Его приглашали в Художественный театр на юбилейное чествование Леонида Лисовецкаго, «выдающегося драматурга нашего времени». Торжество по случаю награждения его званием заслуженного деятеля искусств Российской Федерации назначено на 17 января, сразу по окончании премьеры его знаменитой трилогии «Труп живой». Сверх того, Хилков приглашался в воскресенье на прием в честь юбиляра в «Метрополе», за что, однако, просили взнос в полторы тысячи. В конверт вложены были два билета в первый ряд бельэтажа и франкированный маленький конвертик с листком RSVP.

Лисовецкий только тем был хорош, что своими плоскими пародиями и балаганной техникой напоминал Хилкову его школьную молодость, когда он с одноклассницей Ниной Поддубной однажды перелез через забор в задах Театра на Таганке, спустившись по прислоненным к забору декорациям во дворик под одобрительные возгласы выглядывавших из окон уборных молодых актеров. Давали «Пугачева».

Но сам по себе повод к этим воспоминаниям не стоил внимания, как сложный запах из дешевого ресторана, мгновенно вызывающий в памяти никогда не вспоминавшуюся, безотносительную сценку далекого прошлого (несъедобная молочная лапша со сморщенными пенками, когда ребенком жил у тетки в Удельной). Пьеса наделала шума, когда год тому назад появилась в «Нашем мире»: это была грубоватая, хотя местами и остроумная переделка известной советской «трилогии», пародированной тут в трех одноактных водевилях одного спектакля: первый назывался «Человек с чайником», второй – «Кремлевские курсанты», третий – «Камень на камень». Хилков, прочитав, принялся было сочинять пространный и едкий отзыв для «Новой эры», но скоро бросил и вместо того написал неожиданно для себя крайне резкую статью «О памяти и памятниках», которую сначала никто не хотел печатать, а когда взяли в «Обозревателе», она доставила ему скандальную славу. Пьеса дала статье импульс, о чем некоторые догадывались, но теперь, когда Моргулис ее поставил и премьера ожидалась с ажитированным нетерпением, Хилкову не хотелось идти смотреть, и, пожав плечами в ответ на какой-то внутренний вопрос, он собрал все эти бумажки и бросил в корзину. Усмехнувшись рекламе часов «Ормуз», прежде чем отправить ее туда же («Большинству наши часы или не по вкусу, или не по карману. Вы, как всегда, в меньшинстве»), и перебрав и отложив в сторону счета, он дошел до продолговатого конверта с немецким обратным адресом. В нем было письмо к нему от неизвестной особы по имени Констанция Глама-Холодковская, горячей, по ее словам, почитательницы его таланта. Она «осмеливалась обеспокоить» его по чрезвычайно важному обстоятельству и по совету их общего знакомого Сергея Толстого просила о встрече в половине января, когда она разсчитывала вернуться из-за границы.

Хилков задумался. Рекомендация Толстого, его университетского товарища, ничего особенного для него не значила: они не виделись несколько лет, разойдясь во взглядах не только на настоящее, но и на общее прошлое. С другой стороны, жена должна была приехать из Женевы, где жил их сын, на Крещенье, и, вспомнив об этом, он вздохнул. У него было правило, по возможности не откладывая, отвечать хоть двумя словами на все письма, даже и заведомо вздорные, и, еще читая, он обыкновенно сочинял в уме ответ. Наклонив голову и уперевшись большим пальцем в правый висок, он остальными потер лоб, что часто делал в нерешительности. Потом перечел письмо, повертел конверт. Имя любопытное, несколько сценическое. Почерк школьный. От конверта очень слабо пахло очень хорошими духами. Он прошелся по комнате раз и другой, потом вернулся к столу, присел на корточки перед корзиной и принялся в ней рыться.

Лица

Юрий Павлович Хилков, литератор, 45 лет.

Игорь Владиславович Холодковский, поэт и переводчик, 40 лет.

Юлий Кагосович Любарский, учитель литературы, 60 лет.

Борис (Боб) Константинович Сороканич, инженер, среднего возраста.

Андрей Андреевич Веригин, архитектор, 30 лет.

Констанция, она же Нина Глама, жена Холодковского, 32 года.

Протоиерей Феодор Поляков, за 60 лет.

О. Елисей, иеромонах, в миру Евгений Стратоницкий, за 40 лет.

Анна Петровна, жена Хилкова, 40 лет.

Иван Шадрин, красноармеец.

Костя Жигилев, краснофлотец.

Леонид Лисовецкий, модный драматург, 44 года.

Михаил Моргулис, модный театральный режиссер.

Гримированные актеры, официанты, театральные зрители, солдаты караула, молодая пара.

Москва. Январь нашего времени

Действие первое

Сцена первая.

Суббота, вечер

Антракт. Театральная галерея. Одна стена увешана огромными черно-белыми портретами известных актеров и режиссеров театра, все крупным планом, в три четверти, и сцены из старых спектаклей; у другой – буфет и столики, лакеи снуют между ними с подносами на одной руке выше головы. По коридору прогуливаются врозь и парами. Тут же в толпе ходят, иногда задерживаясь у столиков и даже присаживаясь на свободный стул, гримированные актеры. Бородатый солдат в шинели, с медным чайником подходит к прохаживающимся по галерее и спрашивает, где тут можно налить кипятку. Кто отшучивается, кто не глядя проходит мимо.

Констанция Глама и Хилков сидят за столиком у стены напротив друг друга. На единственном свободном стуле ее черный ридикюль; на столе пачка «Астора», на пачке зажигалка. Официант подскакивает откуда ни возьмись, приопускает поднос и свободной рукой начинает быстро переставлять с него на стол два бокала с красным вином и бисквиты.

Официант. Прикажете еще чего-нибудь?

Хилков (смотрит на Констанцию, та качает головой). Нет, ничего.

Официант. Вы позволите забрать этот стул?

Констанция. Оставьте, мы ждем третьего.

Официант кратко наклонят голову и убегает.

Хилков. Кого же все-таки мы ждем и, глав-ное, для чего?

Констанция (нервно оглядывает гуляющих). Ну потерпите еще. Да вот он. Нет, не он. Нет, он! Юлькагосыч! Сюда! (Машет.)

Подходит человек в кардигане под пиджаком, похожий на шестидесятилетнего Чехова, в соломенного цвета парике, с бородкой и усами, в пенсне с дымчатыми стеклами, и отодвигает стул, чтобы сесть за их столик. Констанция перемещает ридикюль под стол.

Констанция. Познакомьтесь…

Хилков. Это и есть ваш приятель? Но я не выношу балаганов.

Любарский. Прошу великодушно простить. Любарский. Я не актер – это маскарад другого рода.

Хилков. Какого же рода ваш? Впрочем, не отвечайте. Как ваше отчество? Я не расслышал, когда Констанция вас позвала.

Любарский. Отчество? Мм… Вы можете звать меня просто Юлием.

Хилков. Нет, не могу. Есть же у вас отчество?

Любарский. Ну если хотите – Кагосович.

Хилков. Я почему-то так и подумал. Вы как-то нетвердо знаете роль. Ну ладно, буду звать вас по фамильи. А я…

Любарский. Я знаю, кто вы, и считаю за честь познакомиться.

Хилков. Вот как? Впрочем, эта формула не хуже других. А вот, кажется, сюда пробирается еще один из ваших.

Констанция, закуривая, жестом разгоняет дым и поворачивает голову.

Любарский (не поворачивая головы). Не обращайте внимания, пройдут мимо. И они отнюдь не из наших.

Хилков. Вы любите театр, как я погляжу.

Любарский. Терпеть не могу.

Красноармеец. Братцы, где тут можно кипяточком разжиться?

Любарский отворачивается. Хилков, видя это, улыбается.

Хилков. Давай сюда чайник, Шадрин, я тебе сам налью. (Берет нетронутый стакан Констанции.)

Шадрин. На кого-то ты смахиваешь… Нет, брат, чайника я тебе не дам, знаем мы вашего брата диверсанта, плеснешь чего-нибудь, потом костей не соберешь. (Уходит в толпу.)

Констанция. Однако…

Любарский. У нас к вам важное дело.

Хилков. У нас?

Любарский. Выслушайте меня молча, пожалуйста. Для начала – о чем речь, во втором антракте – что нам от вас желательно.

Хилков. Нет, для начала – кто вы.

Любарский. Если скажу без предварительных разъяснений, вы не станете дальше слушать.

Хилков. Это логический шантаж.

Любарский. У меня и в мыслях нет вас шантажировать.

Хилков. А я так не слышу своих мыслей из-за гама. Однако, судя по тому, как побледнела ваша подруга, этот шут с чайником вас выдал. Тайное общество?

Любарский. Ну это положим, бледнеют только в старых романах. А впрочем, вы угадали – тайное общество, если угодно.

Хилков. Неужто угадал? Я ведь наобум стрелял. Как же оно называется, если не секрет? «Театральные каменщики»? «Драмасоны»?

Любарский. «Башни».

Хилков. Башни, башни… Мне попадалось это слово у великих писателей, но я никогда не мог взять в толк, что они имеют в виду.

Любарский. Ерничать не идет ни вам, ни случаю. Хорошо, скажу авансом: в ближайшее время мы осуществим то, о чем вы когда-то писали.

Хилков. Я писал? Что? Где?

Любарский (выдержав паузу, глядя вниз, потом в глаза; тихим голосом). И в «Некрагории», и, хоть и не прямо, в статье о памятниках.

Хилков отодвигает стул, встает, потом снова садится. Молчание.

Хилков. Вон оно что… То есть вы хотите сказать… И каким же образом…

Любарский. В самых общих чертах приблизительно так, как вам представлялось. Подробности позже, если согласитесь.

Хилков. Соглашусь на что?

Любарский. Быть свидетелем. Предупрежу следующий вопрос: очень скоро, скорее, чем вы думаете.

Хилков. Ошарашенные не думают. Если это провокация…

Любарский. Нет. Да и с какой целью мне вас провоцировать? Вы литератор, я школьный учитель литературы, власть эту ненавижу не меньше вашего, а, скорее всего, гораздо больше, в молодости сидел по семидесятой. Констанция вот подтвердит, что я не сумасшедший.

Констанция. Он не сумасшедший.

Хилков. Но, может быть, это я сошел с ума. Незнакомый человек в шутовском гриме, с водевильным именем, предлагает быть свидетелем – и чего же?

Любарский. Исторического поворотного события, вами отчасти предсказанного. Имя, кстати, настоящее.

Хилков. Тогда беру назад и прошу прощенья.

Минутное молчание. Звонок.

Любарский. Однако теперь нет времени. Встретимся после второго, в курительной в фойе, я объяснюсь получше. Дело очень серьезное, как вы понимаете. До скорого.

Любарский встает и уходит налево. Хилков пожимает плечами.

Хилков. Что ж все это значит?

Констанция. Скоро узнаете. Вот увидите, вам интересно будет.

Хилков. И вы мне для этого писали?

Констанция. Для этого, да. Идемте, третий звонок.

Сцена вторая

Ложа бельэтажа. Второе действие идет к концу. Ночь. Часы на грубо намалеванной на деревянном заднике башне Кремля играют перезвон «Вы жертвою пали…» и бьют двенадцать. Из ворот вышагивают три человека, двое впереди, один позади, в парадных шинелях с желтыми кушаками, в бараньих шапках, балансируя винтовки со штыками на ладони левой руки, правой браво отмахивая от груди. На штыки наколоты билеты, которые зрители отдавали им при входе в театр. Шагают на месте бодрым прусским шагом, но не в ногу; задник при этом движется справа налево, проплывает темная кирпичная стена, потом появляются освещенные прожектором двери в проеме; к дверям ведут ступени. В проеме двое часовых: матрос с патронными лентами вперекрест сидит на ведре и курит; солдат в шинели, на корточках, наливает из чайника в кружку. Большое ружье стоит в углу проема. Увидев шагающих, солдат ставит чайник и кружку в угол, подхватывает ружье, матрос прячет папиросу в обшлаг бушлата и неохотно встает. Смена поднимается по ступеням, причем один оступается. Замешательство у дверей, толкаются, поворачиваются, разводящий негромко командует «На пле-е-е-чо!» и «Ша-а-аг… арш!», и трое шагают назад, высоко задирая ноги в сапогах и громко печатая шаг, и скоро выясняется, что смены не было: уходят те же, кто приходил, оставив прежних караульных на посту. Те глядят вслед, матрос продолжает курить, солдат прислоняет опять ружье к стенке, отхлебывает из кружки и вздыхает.

Шадрин. Ишь, гуси лапчатые. Небось сичас в теплую казарму и на боковую, а ты мерзни тут. Хошь кипятку?

Жигилев. Дай докурю.

Часы на башне бьют четверть. Шадрин открывает одну створку дверей и заглядывает внутрь, прислушиваясь.

Жигилев. Ну и ничего.

Шадрин. Вот ты погодь, ты погодь. Говорю тебе, как курсанты энти уйдуть, куранты за пол-ночь пробьють – завсегда голос подаеть.

Жигилев. Врешь ты все.

Шадрин (сердито). Ты тут без году неделя, а я через неделю почитай год. Мы с Чибисовым Колей тут сколь стояли, и как куранты, значить, пробьють…

Жигилев (передразнивает). А курсанты, значить, уйдуть… Слыхали, стара, брат, песня. У тебя с Чибисовым небось в чайнике-то самогонка была, вот те и голоса мстились. Дурак ты, Ваня.

Шадрин. Ты сам дурак. Я те его голос из тыщи распознаю.

Жигилев. Да он там вот под таким (показывает большим и указательным толщину в полверш-ка) стеклом лежит – пуля не прошибет, а ты – голос.

Шадрин. Пуля-то, можеть, и не прошибеть, а голос-то пробиваеться.

Жигилев. Ну и что он вам с Колей говорил?

Шадрин (смущенно). Да не разобрать… Вроде как Мирона какого-то зоветь.

Жигилев. Какого Мирона?

Шадрин. А шут его знаеть.

Жигилев. Эх ты, Мирон!..

Из открытых дверей доносится стон. Оба глядят внутрь, потом друг на друга.

Шадрин. Ну, слыхал?

Жигилев. Чего?

Шадрин. Слыхал, говорю?

Жигилев. Ветер будто дует?

Шадрин. Ветер… да… слышь – как в пустую бутылку…

Снизу доносится стон и какое-то бормотанье. Жигилев бросает папироску, давит ее сапогом, вертя пяткой, и делает шаг внутрь.

Шадрин. Не ходи дальше.

Жигилев. А то – что?..

Слышится стон, потом неразборчивые слова. Жигилев отскакивает. Занавес с безобразными чайками сходится посредине. Аплодисменты, глухой нестройный звук откидывающихся мягких сидений.

Констанция (шепчет). Пойдемте скорее.

Сцена третья

Небольшая курительная комната. Констанция, Хилков и Любарский сидят за круглым столом с треснувшей мраморной крышкой. Любарский без грима оказывается седеющим и лысеющим господином с усталыми темными глазами, с усами на бритом лице. Антракт и разговор как будто подошли к концу. Констанция докуривает сигарету и хочет зажечь от нее другую.

Любарский. Не надо бы больше, прошу тебя.

Констанция. Оставьте, пожалуйста.

Любарский. Но ты же знаешь, тебе вредно…

Констанция. Мне и жить вредно. Ну ладно, тогда вы докуривайте, а я пойду досматривать. Оставляю вас, господа, наедине.

Уходит по коридору в зал. Любарский берет из пепельницы ее сигарету, затягивается, смотрит ей вслед.

Хилков. Наш разговор ее как будто раздражил? Словно ей не понравилось, что я так легко согласился, хоть ничего еще, в сущности, толком не знаю.

Любарский. Как раз в сущности вы теперь знаете все, что нужно, а технические детали узнаете очень скоро. А она только снаружи крепка, а на самом деле хрупка. Легкие никуда.

Хилков. По виду не скажешь.

Любарский. Она три года сидела…

Хилков. Тоже по семидесятой?

Любарский. Нет… Росла в чужом доме, рано ушла оттуда, жила одна, училась, подрабатывала где могла, наняли сидеть с младенцем, она его как-то неудачно встряхнула – плакал беспрерывно, – поврежден оптический нерв, потом оказалось, что не только оптический… Три года в Икшанской колонии.

Хилков. Чеховщина какая-то… Где это?

Любарский. Новое Гришино, по Дмитровскому, возле Мелихова.

Хилков. Вы что же… там бывали?

Любарский. Она была моя ученица, редких способностей. Да, бывал.

Хилков. Когда все это было?

Любарский. Давно. Но к делу. Мы вас похитим сразу после спектакля. Идите за пальто сразу же, пока не начали чествовать, потом будет толкотня. Я встречу вас у выхода и поведу к машине.

Хилков. Но у меня ничего с собой нет.

Любарский. Об этом позаботились; чего не достанет, не обессудьте. Три дня всего.

Хилков. И потом меня хватится жена! Она послезавтра должна приехать из-за границы…

Любарский. Предоставьте это мне – я ей в понедельник сам позвоню и успокою. Дайте мне ее номер.

Хилков. И скажете – что?

Любарский. Что вас взяли напрокат с благими намерениями.

Хилков. Не боитесь, что она бросится в полицию?

Любарский. Я попрошу ее этого не делать вас же ради.

Хилков. Скажите, зачем я вам на самом деле нужен?

Любарский. Я же сказал: нам нужен живой и сочувствующий очевидец, свидетель. Мы сами будем какое-то время довольно незаметно отсиживаться за границей. А вы напишете что-нибудь – рассказ какой-нибудь или, может быть, киносценарий… «хроникально-документальный».

Хилков. Или четвертую патетическую, на пару с этим довольно все-таки советским лисом. Впрочем, говорят он серьезно болен.

Любарский (без всякого выражения). Вот как? Чем это?

Хилков. Не знаю. Кажется, эмфизема. Уже в понедельник наши совпатриоты от его никчемушной буффонады не оставят камня на камне, что, конечно, и нетрудно.

Любарский. Остроту эту, надо полагать, заранее приготовили? Скоро она станет расхожей.

Хилков. Как скоро?

Любарский. Скоро узнаете.

Хилков. Надеюсь, не завтра: мы с Констанцией идем на прием в «Метрополь».

Любарский. Как не так – она на завтра уже ангажирована.

Хилков. Она мне этого не сказала. Кем? Вами?

Любарский (выдыхая дымом и придавливая сигарету в пепельнице). Нет, не мной. Но теперь не до того. Имейте в виду, что вы свободно можете отказаться, но только теперь же.

Хилков. «Сегодня еще рано, завтра будет уже поздно».

Любарский. Это вы совершенно напрасно, ничего шуточного тут нет. Кстати, предупрежу шаблонное и недостойное ни вас, ни нас «а если я…». Вы не донесете ни в каком случае; впрочем, и доносить-то особенно нечего: ненаписанный сценарий по недописанной пьесе. Если откажетесь, не говорю, пожалеете, но – будете жалеть, что упустили. Вы нам нужны, повторяю, только как летописец; мы вам – как возможность стать единственным свидетелем историческаго – мы верим, переломного события.

Хилков. Не всякий перелом удачно срастается. Но я ведь уже сказал, что согласен. Пойду за Констанцией.

Любарский (смотрит на часы). Теперь без пяти десять. Встретимся в четверть одиннадцатого у входа.

Хилков идет наверх в зал, Любарский остается сидеть.

Сцена четвертая

Хилков поднялся на левый балкон бельэтажа и остановился сразу за бархатной завесой дверей. Констанции не было. Спектакль только что окончился, занавес съехался посредине; на подоле каждой половины еще покачивалась грубо-условная чайка. Публика теперь аплодировала стоя. Внизу, на близкой от него сцене, кланялись вразнобой два главных актера, оба отвратительно загримированные, строго и устало склабящиеся, в гриме похожие один на Ивана Ильина, другой на Мопассана. К ним, отпахнув занавес, подошли и стали с каждой стороны еще двое, Свердлов и что-то вроде Троцкого. Потом вышли Шадрин с чайником и Жигилев с маузером и тоже стали по обе стороны. Аплодисменты, немного было угасавшие, вспыхнули с новой силой. Из первого ряда вытащили на сцену Моргулиса: тут рук для восторгов недостало и затопотали. Наконец Моргулис жестом сеятеля указал на правую ложу, где обитал юбиляр; тогда через щель меж двух половин занавеса вышла по одному вся труппа и, выстроившись у рампы, стала хлопать ритмически, глядя на ложу, а публика подхватила и еще поддала. Там и сям раздавались выкрики. Хилков, прищурившись, смотрел. Лисовецкий встал и, прижав руку к груди, принялся неловко раскланиваться налево и направо. На нем был черный сюртук, аскот, из нагрудного кармана торчал двумя казбековыми белыми уголками показной платок; под сюртуком жилет. Он то и дело поправлял очки без оправы и покашливал. Моргулису подали микрофон. Хилков пошел вниз за своим пальто.

Сцена пятая

Автомобиль был куцый «Смарт-Форту», который в Москве называют «смерть на двоих», втиснутый между двумя другими вдоль тротуара в Газетном. Любарский уже сидел за рулем, мотор хрипло урчал. «А как же вы?» – спросил Хилков выкарабкавшуюся из малюсенькой машины Констанцию. «Мне в другую сторону. Спасибо, что отозвались, что согласились, и простите этот маскарад». Она протянула ему руку и быстро ушла. Хилков смотрел ей вслед, но Любарский, перегнувшись, открыл дверцу и сказал: «Да садитесь скорей. Вы с ней еще увидитесь». Хилков с трудом поместился на сиденье. «Когда и где?» – «Вероятно, послезавтра, на месте вашего временного ареста». – «Мы туда теперь?» – «Да. И достаньте из-за щитка маску и наденьте, пожалуйста». – «Этого недоставало. Это вы так шутите?» Хилков достал черную маску на резинке и повертел на пальце. «Таков жанр. Чтобы вы не знали, куда вас везут. Чтобы вам не кривить, если кто спросит». – «А кто нибудь спросит?» – «Не думаю, но на случай если. Пожалуйста. У меня мигрень разыгрывается и не хочется спорить». – «Продолжение маскарада. Ну хорошо».

Они тронулись. Маска была не очень плотной ткани, и, когда он открывал в ней глаза, пробегали штрихи и полосы электрического света. Но ресницы упирались в маску и щекотали веки, и он закрывал глаза, откинувшись головой на упругий подпор. К удивлению Хилкова, ехали всего минут десять. Когда остановились, Любарский вышел и помог ему выйти и, держа под руку, повел, предупреждая о ступеньках. Вошли в лифт и поднимались довольно долго. «Как высоко, однако», – сказал Хилков. Любарский не отозвался. Выйдя из лифта, пошли налево. Любарский позвонил. Раздались шаги, дверь отворили. Когда вошли в квартиру, Любарский сказал: «Маску можете снять». Напротив стоял крепкого сложения светловолосый человек среднего роста и возраста, в ковбойской рубашке, ковбойских штанах и домашних туфлях на босу ногу. «Это Борис Сороканич, наш инженер-конструктор и ваш хозяин на эти три дня». Человек разсмеялся, протянул руку и сказал: «Боб, инженер-деконструктор. Милости прошу».

Действие второе

Сцена шестая.

Воскресенье, полдень

Большой, когда-то красного, а теперь вишневого, с белесыми разводами кирпича храм Покрова в Черкизове, в характерном позднейшем стиле: фигурная кирпичная кладка имитирует резное дерево. Западная и южная стены и вся несоразмерно колоссальная звонница в лесах. Главный купол – выгоревшого лилового цвета, другие уже подновлены в тон яркого неба над ними, но чуть темней.

Снег тонкой каймой обводит своды высоких окон, купола, кокошники и фестоны, покрывающие стены внахлест в виде огромных чешуй фантастических ящеров. Снег лежит толстым слоем на крыше между храмом и колокольней и на досках лесов. Снег, нетронутым настом, покрывает склон холма с редкими березками там и сям; овраг под холмом засыпан доверху.

К паперти расчищена дорожка, по обеим сторонам навалены сугробы в два аршина. Ответвление дорожки ведет к глухому зеленому забору; за ним дощатый домик настоятеля с крестом на коньке крыши; сбоку на расчищенной площадке стоят рядом большой черный «кайен» и серый «рено».

После поздней обедни было венчание. Народ уже разошелся. На дорожке у паперти стоят молодожены лицом друг к другу: белобрысый, с тонкими чертами, очень худой человек высокого роста, в круглых очках, в осеннем незастегнутом пальто с поднятым воротом, но без шапки, которая торчит из кармана; он опирается на палку; и молодая женщина в коричневой, козьего меха, шубке до колен, из-под которой виден подол белого платья, в цигейковом же сером капоре с длинными завязками до груди, с меховыми шариками на концах. У ее ноги на земле лежит обмякший, кофейного цвета рюкзак. Из храма выходит иеромонах в теплой скуфье и черной стеганой безрукавке поверх рясы, в левой руке плоский футляр для облачения, правой по очереди благословляет подошедших молодоженов, причем мужчина поспешно вешает палку крюком на левую руку, но она падает в снег; женщина быстро ее подбирает; монах что-то долго говорит им, обращаясь то к нему, то к ней. Потом они идут по узкой дорожке к машинам – один впереди, двое позади, он прихрамывает, палку держит в левой руке, она накинула рюкзак на правое плечо, подсунув большой палец под лямку; свободные их руки – ее в перчатке – сцеплены. Монах открывает багажник «рено», кладет туда футляр и достает такой же величины плоский прямоугольник, завернутый в белую мягкую бумагу, и, держа его в обеих руках, говорит что-то молодоженам. Подходит настоятель, объемистый, пожилой, в толстой рясе, суженной в талии, похожий на петербургских ванек на старых гравюрах, без шапки, черные с проседью волосы гладко расчесаны на прямой пробор ровно посредине; борода седая только по краям; лицо семитическое, несколько напоминает Менделеева. Благословляет их небольшой иконой; они неловко кланяются; прикладываются по очереди к иконе, на которой замерзли капли святой воды; священник что-то объясняет, потом подает икону женщине; мужчина открывает заднюю дверь «рено»; туда идет сначала рюкзак, потом она влезает внутрь, потом он, потом его палка, дверца с первого раза не захлопывается, глухо ударив о край его пальто. Иеромонах садится за руль, подбирая рясу; долго и громко разогревает мотор; слева под выхлопной трубой на снегу образуется пятно копоти. Настоятель скорым шагом идет к дому; автомобиль, попятившись и развернувшись, медленно отъезжает, волоча за собой облако белой с искрой пыли.

Сцена седьмая.

Воскресенье, сумерки

Узкая, но довольно поместительная кухня с большим окном точно такого же размера, что и в комнатах. Глубокий подоконник служит крышкой для посудного шкапа с дверцами. Пожелтевший кафель и кое-где выбитый доходит до высокого потолка. В правом дальнем углу дверь на черную лестницу, заставленная приземистым холодильником. У одной стены белая, сравнительно новая плита о четырех горелках; напротив старый концертный пианино, на котором навалены ноты, русско-английский словарь без корешка и несколько пузырьков с лекарствами. Посредине, ближе к окну, круглый стол на гнутых ножках и два стула. На одном сидит Любарский, Хилков на рояльном, Сороканич на подоконнике, образуя весьма тупоугольный треугольник, высота которого равна диаметру стола. На столе бутылка красного вина и два пустых бокала, третий, едва пригубленный, стоит на салфетке на крышке пианино. Разговор начался почти час тому назад, и по лицу Любарского видно, что он желал бы его поскорей закончить.

Любарский. …триста пятьдесят скважин по периметру.

Хилков. Когда это?

Любарский. Начали два с половиной года тому назад. Грех было не воспользоваться – у них там работы такой капитальности раз в поколение бывают.

Хилков. И долго они возились?

Любарский. Недавно кончили, да и то не совсем… довольно было времени, чтобы за сравнительно небольшое денежное вложение…

Сороканич (наливая ему и себе из бутылки, смеясь) …сделать довольно весомое, хоть и неприбыльное! Виват, господа! За наш конкордат!

Чокаются, пьют.

Хилков. Что же вы вложили, если не секрет?

Любарский (улыбаясь и закуривая). Разумеется, секрет.

Хилков. Вы обещали все разсказать.

Любарский. Всего не обещал, только то, что можно, и это уже рассказал. А впрочем… (поворачивается к Сороканичу) Боб?.. Можешь ты в общих чертах изложить матерьяльную часть? (Поворачивается снова к Хилкову.) Он и инженер, и физик, крупный специалист этого дела и всяких других, ему и карты в руки…

Сороканич (садится опять на подоконник). Домик, однако, отнюдь не карточный… Ну хо-рошо. Грубо говоря, мы пользуемся улучшенным птифуром, то есть Пи-Ти-Эй-Фор. Это пластифицированная взрывчатая смесь из следующих составляющих…

Любарский. В общих чертах, пожалуйста. Едва ли это может быть интересно неспециалисту.

Хилков. Нет, отчего же, мне именно интересно. Я даже запишу – можно?

Любарский. Пишите, если хотите, но будьте осторожны с записями этого рода.

Хилков достает блокнот и карандаш.

Хилков. Каков же состав этой смеси?

Сороканич. Ну-с, на девять десятых это циклотриметилен, то есть в сущности нитрамин; прочее нужно главным образом для пластификации, чтобы можно было придать заряду требуемую форму; затем диоктил адипат, полиизобутилен. Ну и разжиженное машинное масло. В видах крещенских морозов мы еще прибавили гликолевого этилена.

Хилков. Погодите, не поспеваю… я еще на диапате… Какой этилен?

Сороканич. А-ди-пат. Этиленгликоль. Это, собственно, антифриз, который у вас в радиаторе.

Хилков. У меня нет машины. Погодите (пишет) …да, продолжайте.

Сороканич. Да это почти все. Мы добились усиления детонационного давления на восемнадцать процентов по сравнению со стандартным за счет…

Любарский (строго). Это уже лишнее.

Хилков. Почему? Ну хорошо. Как эта штуковина выглядит?

Сороканич глядит на Любарскаго, тот прикусывает нижними зубами надгубье, потом пожимает плечами.

Сороканич. Минуту.

Встает и выходит в коридор. Хилков тоже встает и подходит к окну. Любарский достает из коробки другую папиросу, постукивает ею об подлокотник кресла, закуривает и со второй, более энергичной попытки задувает спичку.

Любарский. Вы разбираетесь в химии?

Хилков (не отвечает, смотрит в окно. Потом поворачивается). «Химия» – странное слово, урезанное арабское «алхимия».

Любарский. Вот как… не знал…

Сороканич возвращается с коричневым рюкзаком, ставит его на пол и достает оттуда серебристый сверток, кладет его на стол и наполовину разворачивает фольгу и под ней мягкую жатую, пропитавшуюся маслом коричневую бумагу, обнажив сплюснутый ком серой глины с бурыми пятнами, размером с небольшую сырную голову. Сильно запахло мазутом.

Любарский (следя за его движениями). …не знал, думал – наоборот.

Хилков. Можно потрогать? (Протягивает руку.)

Сороканич. Пожалуйста, но осторожно.

Хилков (отводит руку). Взрывается от прикосновения?

Сороканич (смеется). Нет, в эту штуковину можно стрелять из базуки почти в упор. Просто вы пальцы вымажете.

Хилков. Как же она взрывается? От удара? От огня?

Любарский шумно затягивается и давит зардевшую папиросу об пузатую глиняную «птифуру».

Сороканич. Нет, не от огня.

Хилков. Как тогда?

Сороканич бросает взгляд на Любарскаго, тот такой же пристальный на него, чуть прищурив левый глаз.

Хилков. Ну что за тайны, ведь это, наверное, общеизвестно, погуглить только…

Сороканич (кашлянув). Детонация происходит во второй руке, так сказать, поджогом вторичного взрывного устройства.

Хилков. Бикфордов шнур?

Сороканич. Нет, электрический.

Хилков. Но я думал, бикфордов шнур, пока горит, дает время отбежать на безопасное разстояние.

Сороканич. Только в кино. При взрыве птифура даже со стандартным давлением газов в 275 килобар волна первой фазы распространяется со скоростью около восьми километров в секунду: не только не отбежишь – моргнуть не успеешь. Взрыв мгновенный, буквально. Беглость газов такова, что позади их образуется вакуум и они стремятся назад во второй фазе – как бы новый взрыв, но уже слабее, конечно.

Пауза.

Хилков. Имплозия после эксплозии.

Сороканич. Хм… вроде того.

Хилков. Не понимаю – как же тогда им пользуются?

Сороканич. Обыкновенно птифуром пользуются для разрушений ограниченного радиуса действия – сделать пробоину в стене, уничтожить бронетранспортер, разбить мост посередке и тому подобное. Для таких задач довольно половины этой массы (кивает в сторону серой головы). Его ведь можно буквально вдавливать в щели и трещины. Или укладывают несколько малых зарядов на известном разстоянии по периметру и взрывают поочередно. При столь малой массе взрывная волна компактна. В противном случае пользуются сравнительно безопасным динамитом. Или ТНТ, который в принципе можно детонировать даже… (Осекается.) Но нам это не подходит, так как, с одной стороны, взрыв необходимо направить и компоновать так, чтобы ограничить побочные разрушения, а с другой – требуется взорвать хоть и небольшое, но довольно тяжелое и устойчивое многоступенчатое здание с большим статическим сопротивлением очень разного материала…

Хилков. Гранит?

Сороканич. Только облицовочный. Каркас там из кирпича и железобетона. Очень много тонн песка засыпано и в фундамент, и в стены…

Хилков. Вот как! Но ведь не сразу же?

Сороканич. Нет, в начале тридцатых, по Щусеву велению и стараниями товарища Певзнера…

Любарский. Чтоб саркофаг, который наш Игорь называет плотоядом, и его содержимое не растрясло от парадных танков…

Хилков. Так, стало быть, на расстоянии? По радио?

Любарский дважды глухо покашливает через нос.

Сороканич. Это тоже кинематограф. Тут требуется не полтора кило на тонну, как обычно берут, а пять с половиной… Поэтому нужно будет дополнительно поместить внутри в гексагональном расположении еще сто три кило птифура.

Хилков. Поместить – как?

Сороканич (не глядя на Любарскаго, молча и аккуратно заворачивает глиняную дыньку и кладет ее назад в рюкзак). Ночью будет в два приема внесено и заряжено. (Подхватывает рюкзак на плечо и уносит в комнату.)

Хилков. Но там же охрана?

Любарский. Охрана? Охрана только в этой моргулисовецкой дребедени. Караула у дверей нет с девяносто третьего. Площадь освещена плохо, хотя стену сильно подсвечивают с земли галогенными прожекторами, но за ними довольно темная узкая зона. С ГУМа праздничную иллюминацию уже сняли; правда, на крыше там автоматический поворотный прожектор и на стене еще два, но в час их обычно выключают, да и радиус их всегда один и тот же и нам не помеха.

Хилков. Но как туда проникнуть? Не через парадный же вход.

Любарский. Нет, конечно. Рабочие оставили после себя траншею между стеной и тыльной стороной здания – закрыли брезентом и бросили. Так и стоит с конца ноября, очень для нас удобно. Вход на трибуны, сзади, имеет эскалатор – для старцев политбюро построили в семидесятые. Его как раз теперь собрались демонтировать и двери там временные. Оттуда есть боковая дверь в колумбарий и главный вестибюль.

Хилков (помолчав). Я все-таки не понимаю, как все это взрывается, если…

Любарский (встает). Упреждающее устройство нашего изобретения. Действует безотказно. Боб и это вам объяснит в свое время, а пока, я думаю, с вас довольно.

Сцена восьмая.

Понедельник, около полудня

Челобитьево на Клязьме. Коттедж буквой «А»: остроугольная двускатная крыша почти до земли. Подъезжают два автомобиля, из одного выходит высокая дама в норковой шубке и круглой шапке того же меха и в сапожках; из другой о. Елисей в том же облачении, что и в прошлой сцене, с толстой, как бы акушерской сумкой и с бутылью святой воды, завернутой в шерстяной шарф. Входят в дом. Анна Петровна проходит прямо в комнату, снимает шубу и вешает ее в открытый шкап в углу, продолжая говорить начатое на улице. Снимает и шапку и встряхивает головой, высвобождая массу каштановых волос, которые, впрочем, тут же собирает обеими руками в пучок назади и привычно перехватывает его резинкой. О. Елисей топчется в маленькой передней о коврик и нога об ногу, чтоб сбить приставший к подошвам снег. Комната о трех окнах в трех стенах, скандинавская мебель, у футона справа и слева по круглой, светлого дерева тумбочке в виде сужающегося книзу цилиндра, вроде кубинской конги на металлической трехногой подставке. На одной – старомодный белый телефон с диском и спиральным шнуром, на другой – темно-зеленая вогнутая ваза. Посредине небольшой квадратный стол, ничем не покрытый, на каждой стороне по жесткому стулу.

О. Елисей (входя и ставя сумку на стул, а бутыль на стол). Не извиняйтесь, Анна Петровна, не извиняйтесь, какие тут извинения. Вы говорите «пропал» – то есть что же…

Анна Петровна (вперебив). Простите, в церкви не могла яснее… Я вернулась вчера утром…

О. Елисей. Вы, кажется, были за границей?..

Анна Петровна. Да, в Швейцарии, еще до их Рождества… у сына… вы знаете, что Кира…

О. Елисей. Да-да…

Анна Петровна. …приехала утром вчера, его нет, ни записки, ни мессаж (произносит по-французски), вечером тоже нет, ночь провела одна, без сна почти.

О. Елисей. Он знал, что вы возвращаетесь раньше? Вы звонили ему?

Анна Петровна. Нет, не знал. Я думала сюрпризом. А телефона мобильного у него нет, не признает! У него и компьютера нет. Не знаю, что делать. Обзванивать знакомых неловко, переполошатся, и он потом будет сердиться. Я здесь одна вчера места себе не находила, приехала сюда и решилась просить вашего совета. Я вам вчера еще звонила, но никто не отвечал, оставила мессаж, чтобы после службы с вами поговорить…

О. Елисей. Да, простите, поздно вчера пришел к себе и устал, было венчание…

Анна Петровна. Я не знала, что монахи венчают.

О. Елисей. Венчал отец Феодор, но я перед тем служил позднюю литургию, надо было готовиться к всенощной… водосвятие… словом, прошу простить, что не перезвонил.

Анна Петровна. Ну что вы… Я вам так благодарна, что приехали со мной. Вы, наверное, смертельно устали после службы.

О. Елисей. Нет, ничего, как обычно.

Анна Петровна. Он мне только один раз написал в Женеву, еще до Нового года, очень коротко, я не знала что думать. Может быть, вы что-то знаете? Он ведь собирался сюда к вам на Рождество. Вы давно его знаете, вы, кажется, могли бы… не нарушая тайны исповеди, конечно, но хотя бы в самых общих чертах, если что-то…

Выдергивает из коробки бумажный платок и прикладывает к одному глазу и другому, комкает и держит в кулаке.

О. Елисей. То есть если вы подозреваете что-нибудь в том роде, что было тогда… увлечение какое-нибудь… Весьма и весьма сомневаюсь.

Анна Петровна. Мы оба были тогда виноваты, как вы знаете, но потом между нами все наладилось. А тут без всякого предупреждения, без причины… (Плачет, тянет три платка один за другим и сморкается.) Простите…

О. Елисей (вздыхает, встает и прохаживается по комнате к окну и назад. Потом подходит к сумке и открывает ее). Не расстраивайтесь, будем молиться о нем, но не расстраивайтесь так, все объяснится, образуется… Но если не объявится еще день-другой, может быть, заявить в полицию?

Анна Петровна. Он будет вне себя. Он и так на дурном счету у властей после той истории со статьей.

О. Елисей. Какой истории?

Анна Петровна. С его статьей о памятниках, не читали?

О. Елисей, который начал было доставать из сумки Богоявленскую икону, епитрахиль и прочие нужные для службы предметы, останавливается, и выражение его меняется, делаясь напряженным.

О. Елисей. Читал. (Глядя на икону, он указательным пальцем проводит несколько раз вверх-вниз по кости носа, потом слегка нажимает на кончик и тем будто выводит себя из задумчивости.) Что же, начнем? А то мне нужно еще три дома освятить, пока светло.

Анна Петровна. Да-да, конечно, простите, что задерживаю.

О. Елисей. Нет, ничего.

Надевает епитрахиль, накладывает и завязывает поручи, ставит свечу в подсвечник, зажигает, другую дает Анне Петровне, наливает воду в медное ведерко, ставит туда кропило, открывает заложенный требник, крестится и начинает нараспев. Где-то глухо заиграл «Турецкий марш». О. Елисей замолкает и морщится. Анна Петровна быстро задувает свечку и кладет на стол, бросается к ридикюлю, выхватывает плоский телефон и пытается выключить. Продолжает играть. Она хмурится и мимикой просит о. Елисея простить. Он вздыхает и кладет требник на стол. Анна Петровна, тыкнув пальцем в телефон, подносит его к уху.

Анна Петровна. Слушаю. Да, это я… Кто говорит? Где он? Что с ним? Что? Нет, не одна, а почему… – Священник знакомый… А с кем я говорю?.. Зачем? Подождите минуту. (Закрывает рукой телефон.) Это о Юре. Что-то случилось. Просит включить громкоговоритель, чтобы вы тоже слышали.

О. Елисей. Ну так включите!

Анна Петровна (нажимает что нужно и кладет телефон на конгу, рядом с белым аппаратом). Говорите. И назовитесь наконец!

Любарский. Мое имя ничего вам не скажет. Ваш гость слышит меня?

О. Елисей. Да, я отец Елисей при здешнем Покровском приходе.

Любарский. Отлично. Слушайте внимательно, Анна Петровна. Ваш муж в добром здравии. Он у нас не по своей воле, а задержан нами в субботу и, так сказать, привлечен в качестве свидетеля по важному делу. Ни кто мы, ни что это за дело, я вам сказать не могу, но могу сказать, что оно очень серьезно и что ваш муж будет освобожден через два дня и, вероятно, вам сам позвонит или прямо приедет на дачу. Однако вам ни в коем случае не следует обращаться в полицию и вообще к кому бы то ни было, если вы не хотите повредить мужу бесповоротно.

Анна Петровна. Но… позвольте! Что это значит? Вы кто? ФСБ? Я бы хотела поговорить…

Любарский (недобрый смешок). Нет, скорее наоборот… Пожалуйста, запомните все, что я сказал, дословно. Если забудете, вот отец Елисей напомнит. В Москву до четверга не ездите. Засим прощайте.

Анна Петровна (хватает телефон и при этом сшибает трубку с белого). Постойте!

Стоит в растерянности с телефоном в слегка отведенной руке. В упавшей на пол трубке гудит зуммер.

О. Елисей. Что он, повесил трубку?

Анна Петровна (медленно подбирая с полу трубку и не с первого раза укладывая ее на аппарат). Юрий говорит, что теперь с этими мобильными так и сказать неудобно, а как – неизвестно. Не повесил, не бросил…

О. Елисей (подумав). Н-да. Разъединил?

Анна Петровна. Но что же это все такое?

О. Елисей. Не знаю, Анна Петровна, не знаю что сказать… (Снимает епитрахиль и щепотью гасит свечу.) Дайте знать, если будут еще сведения. Я в другой раз приеду освящать, когда, может быть, Бог даст все разрешится к лучшему.

Анна Петровна. Нет, раз уж вы здесь… лучше уж освятите…

О. Елисей (поколебавшись, надевает опять епитрахиль). Ну хорошо.

Зажигает свечу, Анна Петровна затепливает от нее свою; он медленно крестится; сейчас же и она, но скоро и мелко. Он раскрывает требник и начинает читать.

Сцена девятая.

Понедельник, в то же время

Кабинет, он же и спальня, в той же московской квартире. Окно не совсем посередке, ближе к правой стене. Паркет елочкой, крупный, с щелями. Раздвижная софа стоит поперек и делит комнату пополам. Слева розового дерева бюро под зеленым сукном, низкий бельевой шкап с металлическими шарами вместо ручек ящиков, в углах по обе стороны окна зеленоватые кресла, одно с подножьем, и возле него напольная лампа под белым цилиндрическим абажуром, у другого столик полумесяцем, на нем маленькая книга на латыни в хорошем переплете, рядом затрепанный роман Чандлера с мрачной блондинкой на бумажной обложке, обеими вытянутыми руками держащей револьвер, наставленный на улыбающегося Филипа Марло в низко надвинутой шляпе.

На полу к ножке бюро прислонена картина в хорошей резной раме. Хилков берет ее и, сев в кресло, рассматривает. По проселочной дороге идут, удаляясь от зрителя, мужчина и женщина, он в светлом саржевом костюме и соломенном канотье, она в голубом платье с юбкой воланом, в легкой, полупрозрачной, тоже голубоватой широкополой шляпе с круглой тульей. Идут под руку, отбрасывая тень поперек дороги и чуть назад; у нее в левой руке сложенный парасоль. По обочине справа все заросло крапивой, татарником, молочаем, огромными одуванчиками, иногда попадаются какие-то мелкие лиловенькие цветы на длинных стеблях и еще реже бледные маки. Слева низкие кусты очень густого боярышника, поверх открывается огромное желтое поле; над ним чистое кубовое небо.

Хилков не мог оторваться. Картина напомнила ему что-то, в подлинности чего он не сомневался, что память держала, но не могла удержать. Увлекшись рассматриваньем, он готов был, подобно Симпсону в «Венецианке», вступить в картину и брести за этой парой, чтобы вспомнить, когда, где, при каких обстоятельствах это уже было. Отгородившись картиной от входа, он не видел, как вошла Констанция и остановилась у открытых на обе створки белых дверей с матовым пупырчатым стеклом. «Я вижу вам нравится», – сказала она.

Хилков вздрогнул и положил картину на колени, потом на прежнее место и встал.

«Так вы уж ухо́дите?» – сказал он.

«Да, скоро. Сидите-сидите, пожалуйста». Она прошла в комнату и села на софу с краю. Он сел опять в кресло.

«Я ненадолго: одной ногой сюда, другой – туда: кое-что взять, что-то оставить. Игорь должен вот-вот прийти, и мы сразу уедем».

У нее было отрешенное и даже горькое выражение, которое ей очень шло.

«Вам правда нравится эта картина?» – спросила она, бросив на нее безразличный взгляд.

«Очень! А вам нет?»

«Не знаю. Не было времени рассматривать. Да и некуда вешать». Она опустила голову но тотчас вскинула ее.

«Чья это?» – спросил Хилков.

«Одна из вещей, которые оставляются. Говорят, Коровин. Вообще это свадебный подарок».

Хилков еще раз взглянул на картину.

«Вон оно что. Кто же женился?»

Она сухо улыбнулась. «Игорь».

«Так он женат? Давно?» – спросил Хилков, не в первый раз в подобных случаях с удовольствием вспоминая классический диалог.

«Со вчерашнего». Снова то же быстрое движение головой снизу вверх.

«А, так он только что! Что же, рад буду познакомиться и поздравить».

Она взглянула на него, как будто хотела что-то сказать, но раздумала и отвернулась. Зимний свет из окна мягкой линией обводил ее твердо вьющиеся темные волосы и несколько бессарабский профиль с прямым, слегка утолщенным на конце носом. Хилкову показалось, что глаза у нее «налитые», как говорили в его детстве.

«Какое у вас редкое имя», – сказал он.

«Что?» – переспросила она, не поворачивая головы.

«Я говорю Констанция – какое редкое для русской имя».

«Ах да… – Теперь она повернулась, и Хилков увидел, что ее глаза в самом деле полны слез. – Пожалуй, не зовите меня так больше. Это не имя, это прозвище, так меня звали… там… Нинка – конечная станция».

«То есть… в каком же смысле?

«Да во всех, – сказала она, опять отвернувшись, и, достав бумажный платок из кармана, быстро отерла глаза и, скомкав, швырнула в корзину под бюро. – Простите».

Хилков не нашелся что сказать, и в натянутом молчании послышалось, будто в корзине шуркнула мышь.

«Вы не спросили, где – там. Прозвище еще с Икши. Любарский ведь рассказал вам мою историю». Она шмыгнула носом, высморкалась, бросила в корзину новый комок и на сей раз промахнулась.

«Да, кое-что… С сильным волнением… Он ездил туда к вам. И мне даже показалось по некоторым признакам, что он к вам неравнодушен», – осторожно сказал Хилков.

Она вздохнула, все так же глядя в сторону, и тихо пробормотала: «Любарский гнев, любарская любовь…» Потом взяла со столика Августина, рассеянно перелистала и положила назад. «Юлькагосыч был мой любимый учитель литературы. Мы ставили пьесы: „Свадьбу Кречинскаго“, „Пугачева“… Я играла Пугачева (декламирует низким голосом): „Как я устал, как режут сапоги, средь желтой ржи дорога ржет в пространство…“»

Хилкову вдруг показалось, что она сейчас расплачется. Но она только туманно улыбнулась воспоминанию и притихла. Потом достала из маленькой продолговатой сумки пачку «Астора» и зажигалку, вытянула длинную сигарету и закурила.

«Приемные родители назвали Нинель – это в восьмидесятые-то, вообразите! Я рано от них ушла, в седьмом классе. Спала на всех десяти московских вокзалах по очереди, снимала углы и сараи… Потом Юлькагосыч предложил жить у них с женой, она была тоже учительница, музыки. Кончилось это худо, конечно».

Она стала искать, куда бы сбросить пепел, и Хилков достал из кармана пиджака блокнот, снял с деревянных колесиков-скрепок полукартонную обложку с зубчатым краем и положил перед ней на Чандлера.

«Не загорится? – Она пощелкала сигарету указательным пальцем над листом. – Все меня до и после звали Ниной, конечно, и так и крестили, когда уж мне было двадцать пять. Но Констанцией иногда пользуюсь, меткое слово».

Хилкову захотелось спросить ее об одной вещи, и он про себя примерял так и сяк вопрос, но тут в передней раздался звонок.

Сцена десятая

Он вышел в коридор к дубовой двери с щелью для почты и отворил ее. Стоявший на пороге поздоровался и, потопав на коврике у дверей, вошел. Поставив палку в угол и сняв перчатку, он подал Хилкову руку, назвался Игорем Холодковским, и эта фамилия нелепо удостоверялась свежестью человека только что с мороза. Он сказал, что о Хилкове много слышал, аккуратно повесил пальто на вешалку и, взяв опять палку, прошел в кабинет. Нина поднялась навстречу, и он взял ее руку в свои обе, чуть дольше чем на миг заглянул ей в глаза и сел в другое кресло.

«Такси придет через полчаса», – сказал он и, отстегнув механический карандаш и достав клочок исписанной бумаги, положил его перед собой и начал что-то там марать. Он был немного похож на молодого Бунина, но породистей: те же усы с узким пробелом посредине, та же стриженая бородка, прекрасный нос с небольшой горбинкой под самым переносьем, тонкие брови дугой с изломом, слегка припухшие веки и чуть навыкате, небольшого разреза глаза, на висках выемки, плотные русые волосы, зачесанные влево на пробор и плавной линией наезжающие на ясный высокий лоб.

Хилков. Позвольте вас поздравить – я слышал, вы вчера женились.

Холодковский (подняв голову, без всякого выраженья). Благодарствуйте. Кто вам это сказал?

Нина. Нашему пленнику понравилась картина, и я сказала, что это свадебный подарок.

Холодковский (посмотрев на Нину). Нашему? (Повернувшись к Хилкову.) Вам она действительно нравится?

Хилков. Да, чудесная. Удивительно притягательное что-то в ней есть. Я долго ее разглядывал и едва не пошел за ними по той же дорожке.

Холодковский. Если пристально разглядывать вещь, она будет так же пристально разглядывать вас.

Хилков. Да, пожалуй, что так.

Холодковский. Если вам она так нравится, возьмите ее себе.

Хилков. То есть с какой же стати? Помилуйте. Я совершенно искренно сказал, мы ведь не черкесы, чтоб дарить хваленную гостем вещь.

Холодковский. Мы все тут гости, и я тоже совершенно искренно дарю вам ее. Ваша решимость нам помочь заслуживает гораздо большего, чем этот пустяк.

Хилков. Если и не Коровин, однако совсем не пустяк. И что же скажет ваша жена?

Нина. Я буду только рада – она мне совсем не нравится.

Хилков. Как? Это вы?!

Нина. Да, я. Вчера мы обвенчались.

Хилков. Вот оно что! Я понятия не имел, вы ведь ни словом тогда в театре… Да и теперь… Что же, от души поздравляю.

Нина. Спасибо.

Хилков. Поразительная новость однако! (Пауза.) Что ж, если вам и правда картина не нравится, я возьму, но только с тем, что взамен подарю вам что-нибудь, что вам пришлось бы по душе. У меня есть замечательная английская ваза, настоящий Данмор, хотите?

Холодковский. А что на это скажет ваша жена?

Нина тушит сигарету о блокнотную крышку на столике; Холодковский, чуть поморщившись, стряхивает окурок и пепел в корзину и машинально начинает чертить и штриховать на картоне.

Хилков (смеется). Только рада будет – она ей никогда не нравилась! Но вы ведь потом уедете за границу… Это и будет ваше свадебное путешествие?

Нина, криво прикусив губу, смотрит на Холодковскаго, тот рисует карандашом и неразборчиво бормочет что-то, что Хилков принял за «да, post mortem».

Хилков. Что, простите?

Холодковский. Говорю, там посмотрим (Нине, которая достала было другую сигарету.) Если можно, не курите больше, голова раскалывается.

Нина. Опять мигрень?

Холодковский. Не думаю. Просто здесь накурено. Я открою форточку, если вы не против.

Холодковский встает и, подойдя к окну, нажимает на рукоять сбоку от подоконника, которая шарнирным механизмом отворяет внутрь узкую двойную фрамугу.

Хилков. Мигренью, кажется, страдает Любарский.

Нина. Он много чем страдает. Физические недуги раньше понимались как внешние признаки болезней внутренних.

Хилков. В России так не понималось, убогих и калек жалели.

Нина. Не всяких, горбунов, например, избегали, видели в иных увечьях следствия грехов отцов. В Тамани, кажется, прямо так и говорится.

Хилков. Ну коли уж брать нашу словесность в свидетельство, то вот в «Муму» как будто наоборот.

Нина. Ну что за пример… Он же кивает на Герасима-грачевника…

Холодковский (перед тем писавший что-то на блокнотной обложке, поднял голову и посмотрел на Хилкова). …У Фомы Аквинского где-то есть, что Господь посылает видимые физические пороки, часто постыдные, чтобы указать на бо́льшие, людям невидимые, и тем смирить смертоносность этих пороков. Гордость всего чаще.

Хилков. Хм… да, может быть. Как бы обратное Дориану Грею. (Пауза.) Можно ли узнать, кто подарил вам эту картину?

Холодковский. Один знакомый монах. Ему досталось в наследство от дяди, известного собирателя и театроведа, сына Шпета.

Хилков. Позвольте, тогда я его, кажется, знаю… Его не Елисеем зовут? При храме в Черкизове?

Холодковский. Да. Вы его знаете?

Хилков. Как же! Женя Стратоницкий! Мы учились в университете на одном курсе, но на разных факультетах, были довольно близки, и дядю его я видел однажды. Какое совпадение! Я и теперь вижусь с отцом Елисеем иногда, это ведь недалеко от нашей дачи, и… А как вы его знаете?

Холодковский (вдруг встает). Почти случайно. Да, совпадение… Что ж, тем лучше. Простите, нам пора, такси, наверное, ждет внизу. Мы, вероятно, увидимся еще завтра утром.

Холодковский и Нина идут в другую комнату и выносят оттуда в коридор по тяжелому рюкзаку; Игорь помогает Нине надеть тот, что меньше, и навьючивает на себя другой. Хилков понимает, что́ оттягивает им плечи, и с особенным чувством пожимает протянутую руку: ее, потом его, и, закрыв за ними дверь, медленно возвращается в комнату.

Сцена одиннадцатая

Хилков остановился возле картины на полу, поднял ее на уровень глаз и поставил назад, лицом к стене. На столике возле софы, где сидел Холодковский, лежала плотная обложка его блокнота с жженым следом от погашенной сигареты, сплошь покрытая на одной стороне красиво оттененными карандашом картушами, дорическими капителями, остроносыми профилями, наложенными один на другой. Были тут и отрывочные и отчасти неразборчивые записи («Вкушать – снедать – жрать (вкушать жертву!). Мир – музыка, мы подбираем к ней слова. Муму – Фома. Мигрень от грима»). Под картонной обложкой лежал лист бумаги с черновиком стихов, записанных кругом мелким почерком, но его Хилков оставил лежать где лежал, достал из кармана блокнот и зубец за зубцом вставил обложку назад в колечки.

Действие третье

Сцена двенадцатая.

Вторник, 2 часа пополудни

Большая комната в той же 236-й квартире на семнадцатом этаже, служащая вместе гостиной и столовой. Высокое двустворчатое, двойного стекла окно, точно такое же, что и в «спальном кабинете» и на кухне, с узкой фрамугой во всю ширину, открываемой рычагом справа от глубокого подоконника, который, как и там, служит удобным сиденьем. Как и в прошлый раз, на нем боком сидит Сороканич и курит, стряхивая пепел в карибскую раковину. За прямоугольным столом наискось друг от друга сидят Хилков в рубашке без пиджака и Веригин в темном джемпере: этот молодой человек несколько напоминает доктора Живаго неопределенностью и оттого неудобоописуемостью заурядной внешности, когда, кроме светлых волос да некоторой курносости, заметить особенно нечего. Впрочем, Веригин носит элегантные эллипсоид-ные очки без оправы. В кресле в углу Любарский в белом вязаном кардигане, нога на ногу.

Любарский (обращаясь к Хилкову). …Да, «Годы ученья» дали импульс. Теперь, когда вы знаете ее настоящее имя, вы и сами, наверное, догадаетесь.

Хилков. Сдаюсь.

Любарский. Подсказка – по инициалам участников.

Хилков. Хм… (Смотрит перед собой на шашечную скатерть. Веригину через стол.) Простите, я не расслышал ваше имя-отчество?

Веригин. Андрей Андреевич. Андрей.

Любарский. Вам, может быть, пригодится знать, что Андрей – единственный среди нас убежденный монархист.

Веригин слегка наклоняет голову в знак полушутливого признания справедливости сказаннаго.

Хилков. Н-да. Остальные, надо полагать, бомбисты-легитимисты.

Любарский (морщась). Вы не можете не зубоскалить.

Хилков. Ну простите, больше не буду. Борис… Андрей… Нина… Игорь… Но кто «ш»? Вы?

Любарский. Для затычки. Не придирайтесь. И меня в институте одно время звали Шах – находили сходство. Он как раз тогда приезжал в Москву.

Хилков. Без вас – «бани»…

Сороканич хмыкает.

Любарский. Все-таки тянет вас за язык. Вы, как и Игорь, любите подбрасывать и ловить слова.

Хилков. Он иногда роняет… По ассоциации с «Башнями», я вспомнил – во втором действии там у Моргулиса топорные кремлевские декорации на заднем плане, и Спасская…

Любарский. Да… (Подходит к окну.) Мы с Веригиным только что из Питера, жили в гостинице, чуть ниже, чем здесь: какая все-таки разница в видах, в композиции ландшафта! Там ровное болото, все здания выше одно другого только крышами, не фундаментами. А тут все на холмах, отсюда хорошо видно…

Хилков. На семи?

Веригин. На семи – как Афины, Рим, Киев.

Хилков. Все на семи? Почему?

Веригин. Потому же, почему у семи нянек дитя без глазу, а Сороканич семи пядей во лбу. Так положено для великих стольных городов.

Молчат. Все глядят в окно.

Любарский. И на каждом холму рябой людоед поставил по башне.

Пауза.

Веригин. В Манхаттане у каждой башни свое имя. Да и вся Америка задумана как «град на горе». Небо царапать. Посмотрите на доллар с исподу.

Хилков (подходит к окну). Жуткое слово – «небоскреб». Как ногтем по грифельной доске.

Веригин. А знаете его историю?

Хилков. Нет.

Веригин. Вильям Дженни, с максимгорьковской кличкой Барон, построил первый.

Хилков. В Манхаттане?

Веригин. В Чикаго. В двенадцать этажей, высотой в сто восемьдесят футов – ниже этого метров на… (встает и тоже подходит к окну и смотрит вниз, отодвинув штору и тюль) двадцать. Сказал: «Мы хотим достичь высоты Вавилонской башни, чтоб крыша здания скребла небесную твердь».

Сороканич пересаживается с раковиной в руке в кресло в другом углу от окна, зажигает спичку о каблук, закуривает и гасит спичку встряхом кисти.

Сороканич. Когда это было?

Веригин. Когда? Не помню точно, в конце века. Строили два года. Курьезно, что здание принадлежало агентству страхования жилищ. В 1931-м снесли, то есть в том же, что и храм (кивает в ту сторону реки). Меня водили на это место, там теперь банк, в три раза выше.

Сороканич. Высокое железобетонное здание лучше всего взрывать на уровне приблизительно одной трети общей высоты. Это, например, – на девятом или на десятом.

Любарский (смеется). Ты редкий человек, Боб. Творческий разрушитель. Тебя не хватало большевикам в тридцатые.

Сороканич. Да они и разрушать толком не умели. Мука смотреть их хронику, как они и так и сяк разламывали этот храм.

Любарский. Ты бы сразу распистонил, я понимаю.

Сороканич (пожимает плечами). Все лучше, чем так, по кускам.

Любарский. Это потому, что ты неверующий.

Сороканич. А ты?

Любарский. Я тоже, но все-таки… (В дверь звонят.) А вот и наши верующие прибыли.

Сороканич аккуратно кладет дымящуюся сигарету поперек раковины и выходит в переднюю. Оставшиеся молчат.

Сцена тринадцатая

Входят Холодковский и Нина. Хилков один встает, остальные не здороваются, как люди ненадолго разошедшиеся по разным комнатам и теперь опять собравшиеся; она садится в кресло, опростанное Сороканичем, он – на свободный стул у стола, против Хилкова. Сороканич занимает прежнее место на подоконнике, переместив туда курительные принадлежности. Веригин продолжает стоять у окна.

Веригин. Вот Боб говорит, что храм лучше было сносить, чем взрывать.

Сороканич. Я этого вовсе не говорил, скорее наоборот.

Холодковский. Какой храм?

Веригин. Тот самый.

Холодковский. «Снести здание» – вообще странное выражение: куда снести?

Сороканич. С лица земли.

Холодковский. На дно морское.

Веригин (Хилкову). Знаете ли вы о проекте Селиверстова? Он его подал, когда там еще ничего не было и о восстановлении говорилось как о вещи несбыточной.

Холодковский. Как же ничего не было: я еще помню круглый бассейн хлоровонной зеленой воды, над которой зимой клубились густые цветные испарения как слой тумана, и оттуда доносились всплески и вскрики под какую-то танцевальную музыку…

Любарский. Ты уже это говорил, этими самыми словами.

Холодковский. У меня нет больше новых слов, все вышли.

Веригин. Так не знаете об идее Селиверстова?

Хилков. Кто это?

Веригин. Художник, иллюстрировал книжки. Он предложил на месте храма построить маленькую церквушку, по образцу Покровской на Нерли, а над ней и вокруг из тонких серебристых прутьев из титана точно воспроизвести контур прежнего храма, как бы призрак его, с подвешенными эоловыми арфами, чтобы тихо позванивали день и ночь… Идеальный памятник.

Молчание.

Хилков. В Кремле хотят ставить муляж Чудова…

Веригин. Да. Как у немцев, когда ставят на капитальный ремонт. Называется «Корпус 14». Гадость. За что они ни возьмутся, все обречено и заведомо как-то оглушительно бездарно.

Молчат. Холодковский что-то записывает на осьмушке бумаги, зачеркивает, снова пишет.

Веригин. Спасский храм разрушили пятого декабря, сразу после последней крупной переделки капища Певзнером. Я думаю, что генеральный замысел Дворца Советов, обезьяний, как всегда и все у них, был поставить на месте храма Спасителю храм поклонения если не живому, то во всяком случае внесмертному вождю и спасителю угнетенного человечества так, чтобы он находился в некотором архитектурном и зрительном соответствии с малым храмом с его нетленными диалектически-матерьяльными мощами. С любого из ста этажей начиная от пятнадцатого крипт был бы виден как на ладони. А чудовищную его статую на поворотном круге было бы видать из любой точки «Новой Москвы».

Хилков. Зачем поворотный круг?

Веригин. Гельфрейх хотел, чтобы он поворачивался за солнцем, на которое указывал бы народам, но это было технически трудно сделать при такой массе.

Сороканич. Какой высоты?

Веригин. Что, здание? Четыреста пятнадцать – четыреста двадцать метров, намного выше Эмпайр Стэйт.

Сороканич. Нет, статуя.

Веригин. Сто метров. Если поставить рядом с этим, макушка была бы вровень с окном.

Пауза.

Хилков. Собственно, мы и сидим в одном из осколков этого замысла.

Долгая пауза.

Холодковский. Спасский собор в Чертолье поставлен был на месте Алексеевского женского монастыря, который из-за этого пришлось перенести в Красное Село. Снесли монастырь.

Любарский. Правда, что выселенные монахини прокляли это место?

Холодковский. Глупости. Как можно проклясть освященное место? Но, конечно, восстанавливать ничего там не надо и нельзя.

Хилков (Веригину). Вы вот сказали, что Америка задумана как град на горе.

Веригин. Это, кажется, идея Августина, переиначенная, конечно.

Хилков. Кстати, это ваш Августин в спальне?

Веригин. Да, я оставил, спасибо, что напомнили.

Хилков. Да, и вот мне пришла в голову любопытная параллель: Китеж, град праведных, на дне Светлояра-озера. Америка – город на горе. (Обращаясь к Холодковскому.) Наш общий знакомый полагает, что они поменяются местами: один всплывет, другой опустится, как возносящийся Капернаум. Выравнивание ландшафта.

Любарский. У вас есть общий знакомый?

Хилков. Да, как оказалось.

Нина. А вы оптимист.

Хилков. Я? Почему? Это ведь не моя мысль. По-английски это слово звучит как «оптический туман», или «обман».

Сороканич. Как раз под нами уже пятьдесят лет без перерыва продается оптический обман, который честно называется «Иллюзион».

Нина. Что там сегодня идет?

Любарский. Всю неделю – трилогия Сокурова. Сегодня, кажется, «Телец».

Нина. Это премило. Завтра стало быть «Солнце»?

Любарский. Может быть. (Хилкову.) Вы любите кино?

Хилков. Терпеть не могу. Искусство, основанное на обмане зрения, не искусство вовсе, одна искусственность. Что только подчеркивают эти неизбежные кредитные титры, которые меня веселят и раздражают, особенно в начале фильма, когда не сбежишь. «Помощник ассистента режиссера по трюкам» – для чего мне это нужно знать? Раздавали бы уж программки у входа, как в театре.

Холодковский. В конце тоже мешательно.

Любарский. …По комбинированным съемкам, а не трюкам.

Хилков. Потом еще это совершенно никчемушное слово «Конец» в конце.

Нина. У Панфилова в «Начале» в конце появляется слово «начало».

Холодковский. «Начало» и «конец» – слова одного корня.

Сороканич (слезая с подоконника и идя к низенькому буфету). А посему предлагаю на этом закончить эту содержательную дискуссию и начать другую: что будем пить? Предлагаю всем сайдкар. Нам с Игорем Владиславовичем нужно будет сделать еще одну инспекционную вылазку.

Нина. Я тоже поеду.

Сороканич (наливая в высокий стальной стакан коньяку). Вам совершенно нечего там делать сейчас.

Нина. Мне лучше знать. Куда Игорька, туда и Нинка.

Пантомима: в одно время Любарский быстро взглядывает на Нину; Холодковский ловит ее взгляд и едва заметно качает головой; Сороканич задерживает над смесителем руку с толстой бутылкой куантро; а Веригин внимательно смотрит на Любарского и, оттянув вниз нижнюю губу, несколько раз проводит по ней мизинцем.

Хилков. Браво! Это даже и не каламбур, а карамболь!

Нина. У вас тоже хорошо получается.

Хилков. Да ведь я писатель, жонглировать словами у меня неотвязная привычка.

Нина. А я читатель, и у меня привычка лезть за словом в чужой карман.

Смотрит на Холодковского, улыбаясь. Тот опять чуть покачал головой, но теперь как будто одобрительно. Сороканич со стаканом отправляется на кухню. Хилков идет за ним.

Сцена четырнадцатая

Кухня, легкие сумерки. Сороканич вынимает из холодильника бутылку лимонного сока и наливает в стальной стакан.

Хилков (садясь на рояльный табурет). Вы играете? У вас на кухне пианино. Почему?

Сороканич (достает корытце с разгороженными ячейками для льда, несет его в рукомойник и водит взад и вперед под струйкой из крана, при чем раздается легкое потрескиванье). Мать играла. В комнате было мало места, а на кухне много… Это очень странная квартира. Я ведь внук «атомщиков Берии», их сюда поселили первыми. Весь этот гигантский улей тогда жужжал передовыми научными кадрами.

Высыпает ледяные кубики в смесительный стакан, закрывает его крышкой и начинает с грохотом опрокидывать вверх-вниз обеими руками. Стакан тотчас запотевает.

Хилков. Вы, я вижу, мастер всякие коктейли делать.

Сороканич. Да-с, а-ля вуаль эт а-ля вапёр. Но сайдкар месить куда приятнее: с птифуром все в масле кругом, вонь…

Хилков. Кстати, о вапёр: какая жалость, что нельзя так устроить, чтобы ничего не взлетало на воздух, а чтоб домик просто провалился сквозь землю.

Сороканич (усмехнувшись). Для этого нужен не взрыв, а подрыв. Но рыть пришлось бы очень глубоко и долго.

Хилков (помолчав). Скажите, а что все-таки будет там потом?

Сороканич (перестает встряхивать стакан, потом понимает). Потом? Потом там будет сравнительно мелкая воронка.

Продолжает смесительную операцию.

Хилков. А вы не боитесь, что воронка обернется… в мужеском, так сказать роде?..

Сороканич. Что? А-а… Типун вам на язык. Нет, мы все завтра в это время будем далеко отсюда. (Берет поднос, ставит на него шесть бокалов, разливает охряной коктейль.) Яма на самом деле будет не очень глубокая, домик развалится и разлетится на сотни готовых надгробных камней из житомирского гранита и лабрадора. Растащат и будут осколки продавать по всей Европе еще два-дцать лет.

Хилков. А вокруг?

Сороканич. Что вокруг?

Хилков. Ну… в ближайшем соседстве…

Сороканич. Если вы о посторонних людях, то площадь в это время года и суток совершенно пуста, но мы приняли меры к тому, чтобы еще за сорок минут никто не мог случайно забрести. Там будут стоять барьеры и… наши люди. Мы вот скоро едем проверять на месте.

Хилков. Разве у вас еще есть другие люди?

Сороканич. Это вы у Любарского спрашивайте, он заведует конспиративной частью. Если же вы спрашиваете о коллатеральных разрушениях, то стена будет пробита или повреждена по длине метров на пятьдесят-семьдесят, может быть даже меньше. Осколки легче двадцати кил разлетятся по всей площади, но таких должно быть сравнительно немного. В ГУМе выбьет стекла. Собора не должно задеть, если вас это занимает. За Минина с Пожарским не ручаюсь.

Хилков. Но скажите… глупый вопрос… эта ваша птифура размечет все так, что… костей и прочего не соберут?

Сороканич (смеется). Костей, то есть первого владельца, и вообще того, что называется original equipment, я думаю там давно нет, но вообще маловероятно, что будет что собирать, кроме кусков шевиота или подошв от штиблет.

Хилков. А то, что под стеной зарыто?..

Сороканич. Трудно сказать, но будем надеяться. Вначале, когда мы еще только фантазировали, было предложение, угадайте чье, обнести яму глухим забором, поставить с четырех углов вышки и держать в яме отборную сволочь – обсуждали даже, кого поименно, – сорок дней на хлебе и воде.

Хилков. Чудесная идея. Очередь постоять на вышке была бы от Александровского. Сумки и карманы проверялись бы, чтобы не было шалостей. Все как и там. Вы ведь, конечно, знаете, что в саркофаг и стреляли, и плевали, и пинали его, бросали бутылки с чернилами и молотки, особенно в начале шестидесятых…

Сороканич. Да. Но все это, конечно, ерунда. Подержите дверь, пожалуйста.

Берет со стола поднос и несет его перед собою в коридор.

Сцена пятнадцатая

Снова гостиная. Сумерки, но света не зажигают. Краткий, диктуемый поводом тост выпит, но все притихли, и минутное молчание угрожает перерасти в гнетущее. Сороканич достает из глубины буфета высокий темно-синий футляр, из голубых шелковых недр которого изымает коническую граненую бутылку с хрустальным шаром на пробковой затычке.

Сороканич. Это очень ценный, очень древний мартель, ему лет шестьдесят. Подарили отцу, когда он уходил из академии. Случай у нас самый расторжественный, поэтому давайте… в те же рюмки, простите это варварство… еще раз за успех дела.

Обходит всех и наливает, обнося Игоря, коктейль которого едва пригублен. Нина накрывает свою рюмку ладонью.

Сороканич. Каплю?

Нина (колеблется, смотрит на Холодковскаго, убирает ладонь). Ну, каплю.

Сороканич. Ну что же, выпьем за…

Хилков. Можно теперь мне?

Сороканич. Э-э… (Смотрит на Любарского.)

Любарский. Как пленному, но почетному гостю…

Хилков (встает и прочищает горло). У меня немного кружится голова и разбегаются мысли… Простите… Мне незачем говорить вам, что дело это, безучастным, но всей душой сочувствующей… сочувствующему… тьфу ты, сочувствующим зрителем которого вы пригласили меня таким оригинальным способом, – это дело сопоставимо по значению – по мистической концентрации значения для будущего России – с делом столетней давности, когда, как вы, может быть, знаете, Флоренский с двумя близкими людьми в глубочайшей и страшной тайне изъяли из раки главу преподобного Сергия и схоронили ее в никому больше не известном месте. Они опасались осквернения мощей мерзкими хищниками и верили, что восстановление России возможно в некоей тайной связи с сохранением главы преподобного. Дело, которое вы теперь делаете… с другого как бы конца… разрушит гроб со скверными останками сумасшедшого злодея и тем развеет, хочется верить, магический морок, который тяготеет над всеми нами. Евреи вон сорок лет ходили в пустыне, пока не вымерли до одного – то есть до двух – все кто был в египетской работе. А тут, может быть, и столетний приговор, по роду преступления. Лишь бы не пожизненный, то есть я о жизни народа говорю. Простите, я слишком длинно… русский человек похмельчив, рот нараспашку, язык на плече… Но я хочу сказать…

Веригин. Евреи, собственно, ходили сорок лет по кругу – им до обещанной земли там было две-три недели ходу. За сорок лет можно весь свет обойти пять раз, если знаешь, куда идешь.

Хилков. Да, точно потерянные… Но я вот что хочу сказать: вы одним махом подрываете злую память, ибо памятники для того и ставят, чтобы поминали. Вон Борис Константиныч мне на кухне сейчас рассказывал о том, какой может быть плошадь завтра… И я бы на этом месте оставил яму на память, навсегда…

Сороканич (поднимая рюмку). Что ж, давайте одним махом, так сказать…

Хилков. Да, сейчас, сейчас. Я тут молча наблюдал за вами эти три дня… и я хочу сказать, что считаю за честь тут быть и страшно вам всем благодарен… Я не знаю распределения ролей среди вас, только догадываюсь, но я желаю, чтобы каждому из вас все удалось сегодня и ангела-спутника завтра, куда бы вы ни разъехались потом… и что мы съедемся и свидимся когда-нибудь в недалеком будущем… в уже иной, чем теперь, стране.

Пауза. Пьют, одни стоя, другие сидя. Холодковский подносит бокал к губам, но не пьет.

Сороканич. Страна уже и теперь немного иная. В прежней один из здесь присутствующих непременно оказался бы подсаженным или предателем, и нас бы всех приблизительно об это время арестовали и, пожалуй, недолго думая расстреляли.

Веригин. Нину бы не расстреляли.

Нина. Да, дали бы пятнадцать лет лагеря.

Веригин (поняв свою оплошность и меняя направление, обращается к Хилкову). Так вы хотите все это описать в виде романа? Или пьесы?

Хилков. Скорее всего, ни то ни другое. Или и то и другое.

Любарский. Кажется, у Пелевина есть что-то в этом роде.

Хилков. Вот уж безвылазная дрянь; благодарю за ассоциацию.

Любарский. А вы его читали?

Хилков. Боже упаси.

Любарский. Как же вы судите?

Хилков. Довольно одного взгляда. Опытный орнитолог узнает одних птиц по полету, других по помету.

Любарский. Ну, тогда он не орнитолог, а авгур.

Хилков. Почему же? Если только вы авгура от Авгия производите.

Любарский. Это, конечно, очень смешно. Впрочем, вам, сколько я знаю, не только словесность, но и ничего в сегодняшнем дне не нравится.

Хилков. Нет, почему? Мне в нем уже то нравится, что завтра он будет вчерашним.

Любарский. Это всего лишь ловкая отговорка. Хотел бы я знать, как вы определяете по полету не читая.

Голоса уже некоторое время сделались громче, чем кажется их обладателям. Сороканич смотрит на часы.

Сороканич. Ну, это вы уж без нас обсудите, у нас времени в обрез.

Нина. Интересное выражение. У одного поэта – как и мы, большого почитателя руин, – было записано: «Время поэзию убережет, / вечность ее равнодушно пожрет».

Любарский взглядывает на нее, Холодковский, усмехнувшись, на Любарского.

Хилков. Да, я знаю, о ком вы. Нашли после его смерти на грифельной доске. Лучшие его стихи. Там у него перед этим: «Время течет, как река, сквозь туман, / В темный безвремения океан».

Веригин. Время не есть ли способ и образ измерения изменения? Мера перемены, так сказать?

Хилков. Но ведь и время – понятие временное.

Холодковский. Это ваше открытие?

Хилков. Нет, это было открыто любимому ученику: «Времени больше не будет».

Сороканич. У нас его уже и теперь нет. Пора.

Все поднимаются со своих мест. Холодковский, Нина и Сороканич идут в переднюю и одеваются, за ними выходят Любарский и Хилков, но Любарский его останавливает на пороге комнаты.

Любарский. Подождите здесь, пожалуйста, я сейчас, мне нужно с ними обговорить кое-что.

Хилков. Но они еще вернутся сегодня?

Любарский (с заминкой). Не все… сразу… подождите минуту.

Выходит.

Действие четвертое

Сцена шестнадцатая

Хилков. Ведь назначено на половину четвертого, не так ли?

Веригин. Да, на три тридцать.

Хилков. Неужели они будут полусуток там торчать на холоде?

Веригин. Не совсем так. Но всех подробностей вам знать необязательно, как Любарский вам говорил, чтоб не отягощать совести.

Хилков. Да, но я совершенно все-таки не имею понятия о том, как технически все это произойдет. Любарский темнит, когда доходит до этого пункта, а вы все ведете себя так, будто я опасно больной, в присутствии которого некоторых вещей нельзя упоминать.

Сцена семнадцатая

Любарский возвращается, пропуская вперед себя Нину в шубке и капоре. Она взволнованна, глаза блестят. Подает Хилкову руку.

Нина. Спасибо вам, и простите нас.

Хилков (смотрит ей в глаза, потом целует ей руку). Какая холодная! Простить – за что? Это я должен благодарить вас за такое неправдоподобное ко мне доверие.

Нина. Ну так прощайте, не поминайте лихом.

Хилков. Разве мы не увидимся? А где же ваш муж?

Любарский. Они с Бобом уже внизу.

Поспешно выходит с Ниной.

Хилков (вслед). Но мы еще увидимся?

Любарский (уже из коридора). Да-да, я сейчас…

Сцена восемнадцатая.

Вторник 4 часа вечера

Солнце садится, вот-вот зайдет, сумерки, похолодало, от реки задувает сыростью с мелкими градинками и несет гарью и особенным московским запахом мерзлого мусора. Трое гуськом поднимаются от набережной вдоль Кремлевского сквера: Сороканич держит руки в карманах зимнего пальто с капюшоном и с большими деревянными пуговицами, за ним Нина с черной сумкой, последним Холодковский с палкой. Из-за Холодковского идут медленно. Сороканич выглядит забавно в инфракрасных, похожих на мотоциклетные очках и с накладными усами; остальные двое без грима, хотя у Нины на голове русый парик вместо шляпы. Проходя мимо Набатной башни, Сороканич задерживается у мемориальной доски на стене около места убийства Бориса Ельцова, чтобы дать Холодковскому перевести дух.

Сороканич. Не видел тут этой доски. Когда ее повесили?

Нина. Вы ведь знали его?

Сороканич. Шапочно. Вы, кажется, тоже? Вот уж в ком две страсти уживались без крупных ссор.

Нина. Назовите одну, и я назову вам другую.

Холодковский. По-моему, Любарский в свое время явно пережал с русской литературой.

Нина (немного обиженно). У меня тогда ничего другого не было на свете.

Сороканич. Женщины.

Нина. Это третья.

Сороканич. Тогда не знаю. Мужчины?

Нина. Да будет вам. Тщеславие и зависть.

Холодковский (негромко). Де мортуис…

Сороканич. Ну, этого у кого же нет, и с чем это не уживается!

Нина. У вас нет, у Игоря нет.

Холодковский. У меня есть. Я очень всем прохожим завидую, даже вот ему, например.

От Покровского собора к Царской башне им наперерез шибко идет монах с портфелем, в бархатной скуфейке, в серой куртке поверх подрясника, фалды которого забрызганы бурой смесью снега и дорожной грязи. Холодковский вдруг узнает в нем о. Елисея, бормочет «вот-те-раз» и, взяв палку под мышку, сколько может прибавляет ковыляющий шаг, пытаясь пройти незамеченным.

О. Елисей. Игорь Владиславич, постойте!

Холодковский делает еще несколько шагов.

О. Елисей. Да постойте же! Я вас издалека узнал!

Холодковский останавливается. Нина впереди тоже. Сороканич, не оборачиваясь, продолжает идти к площади.

Холодковский. Нина, вы идите, я скоро.

Нина колеблется, потом кланяется о. Елисею и медленно переходит к Варварке.

Холодковский. Простите, мы не можем задерживаться, у нас срочное дело.

О. Елисей. И я догадываюсь какое. Не говорите ничего. Я еще вчера вечером тут кругами ходил, и сегодня мне что-то говорило, что я вас увижу где-то здесь. Ведь я был на даче у жены Хилкова, когда вы ей позвонили.

Холодковский. Не я, нет. Давайте отойдем к башне, тут на виду…

Делают несколько шагов от фонаря к стене.

О. Елисей (на ходу). А я думал, что вы! Что это ваш голос.

Холодковский. Нет, не я. Но не ошибаетесь ли вы и относительно… дела?

О. Елисей. Не думаю. Я давно знаю мысли Юрия Павловича на этот счет, а когда узнал, что его… что он у вас, то тотчас понял. Тогда, когда вы исповедовались, не понял, а тут все сошлось.

Холодковский. Тогда… тогда очень прошу ваших святых молитв сегодня… и завтра, и… послезавтра.

О. Елисей. О да, конечно, всегда. Я только хотел сказать, что… я совершенно сердцем с вами… мое положение не позволяет… но я… я тех же мыслей.

Холодковский. Будьте осторожны, вас не должны видеть со мной тут… тут много камер понатыкано… и простите, мне нужно спешить…

О. Елисей. Да-да, конечно, это вы простите, что перехватил, я все ходил и всматривался… Я понимаю, вам многое предстоит…

Холодковский. Знаете, сказано, что покуда жив человек, ему все предстоит, а помрет – он сам предстоит.

О. Елисей. Это так, да, но человек, по счастью, не знает сроков, а Господь милостив и ваш недуг силен исцелить.

Холодковский. Да, по счастью… Ну, батюшка, прощайте, благословите…

О. Елисей ставит портфель между ног; Холодковский снимает шапку, наклоняет голову и складывает руки одна на другую, при этом палка падает с подскоком и несколько раз как бы бьется об тротуар. Откуда ни возьмись подлетает Нина, подбирает ее и тоже стоит наклонив голову. О. Елисей очень торжественно и изящно, соединив большой и безымянный, крестит их головы и произносит Троическую молитву. Они по очереди прикладываются к его руке и, не говоря больше ни слова, уходят на площадь. На Спасской бьет половину пятого.

Сцена девятнадцатая.

Вторник, 5 часов

Веригин стоит у окна и смотрит на проблески редкого и легкого снега в столбе прожекторного света, падающего почти под тем же острым углом, что и снег. Хилков подходит к нему и тоже смотрит. Хлопнула входная дверь, и скоро в гостиную возвращается Любарский и садится на прежнее место в кресле.

Хилков (поворачиваясь к Любарскому). Все это более чем странно, все эти уклончивости на ровном, казалось бы, месте. Не думаете же вы в самом деле, что я сейчас побегу доносить? Зачем тогда было и затевать этот спектакль с умыканием. Не я ведь вас искал, а вы меня.

Любарский. Не сердитесь. Мы все, конечно, знали, что вы никогда не донесете, а эта инсценировка умыкания была просто побочной гарантией, так как исключало вероятие какой бы то ни было предумышленности.

Хилков. Как сказать – ведь это я пригласил Нину в Художественный.

Любарский. Да, и тем невольно подсказали нам удобный в разных отношениях сценарий.

Молчат.

Любарский. Вы поймите: при всей, как вы выразились, «концентрации мистического значения» того, что мы делаем, при всей нашей уверенности в том, что это событие – не сразу, может быть, спустя какое-то время – как сказать? санитазирует? санитаризует? санитаризирует? – ну, словом, очистит, и освежит, и обновит воздух путем уничтожения, так сказать, родника мертвой воды и приготовит поворот к настоящему возрождению – при всем этом тут неизбежно встает нравственная дилемма, потому что при всяком разрушении могут быть жертвы.

Хилков. Но вы, кажется, взяли меры, чтобы исключить людские жертвы.

Любарский. Да, мы приняли меры, чтобы люди не пострадали случайно, и вот скоро с Веригиным тоже отправимся туда ввиду этих мер. Но… Не знаю, как вы, сколько мне известно, человек, в отличие от меня, верующий, смотрите на это наше предприятие с нравственной стороны теперь и особенно как посмотрите на него завтра, но… не знаю, как бы лучше выразиться… зло может существовать и без злого умысла и, может быть, даже без злодейства.

Веригин. Я хоть, может быть, и мало верующий, но много читавший и вот полагаю, что зла не существует.

Хилков. Зла не существует?

Веригин. Нет.

Хилков. Но позвольте… вы вот собираетесь уничтожить, как вам представляется, самую сердцевину зла в России, этот, как сказал Юлий Кагосович, родник мертвой воды – как можно уничтожить то, чего нет?

Веригин. Это и так и не так, тут вся точка в слове «существует». Какую бы аналогию… ну вот разве трение существует? Нет, но только является – когда вот рукой проведешь по поверхности (проводит рукой по подоконнику), и чем быстрее, тем больше его чувствуешь – тепло, потом горячо, и можно сжечь кожу. Понимаете ли?

Хилков. Не совсем.

Веригин. Зла нет, потому что нет ничего доступного, вернее, соположнего, соответствующего нашему бытию, что бы не было сотворено. Но возникает – чудное слово! то есть поднимается, подымает голову – некое следствие движения против воли «Сотворившаго вся»: в виде предупредительного тепла или, если продолжать тереть, в виде сожигающей страсти.

Молчат.

Хилков. Интересно, что скажут в Чистом переулке.

Любарский. Ничего не скажут.

Веригин. Говорят, в семидесятые годы патриарх дал заключение тогдашним властям, что если тело ниже уровня земли, то оно и ничего, можно, склеп и склеп.

Хилков. Какой патриарх?

Веригин. Ну кто там был тогда. Пимен, что ли.

Долгая пауза.

Любарский. Скоро пять. Нам нужно идти.

Хилков. Как, уже? Так рано?

Любарский. Нам не рано – последние мазки самые важные.

Хилков. А мне что прикажете делать? Здесь куковать?

Любарский. Да, очень прошу вас никуда не уходить и ждать Боба: он должен прийти часа за два и он… введет вас в курс последних приготовлений и укажет место, с которого можно наблюдать в безопасности для вас и для нас.

Веригин морщится и вертит пустой бокал большим и средним пальцем.

Хилков. Но почему мне нельзя быть там поблизости? Меня никто не знает и не узнает.

Любарский. Поблизости никого не будет, это очень опасно, а из близлежащих улиц вы все равно ничего не увидите.

Хилков. Ну так хоть услышу.

Любарский. Грохот будет такой, что слышно и здесь будет. Но главное не в том: всю округу очень быстро оцепят до Охотного и прочешут и будут задерживать всех, кто попадется, а вблизи площади будет очень немного прохожих в этот час, и вы как раз попадетесь. Поймите, вы не Карамзин, а мы не декабристы.

Хилков. Но если оцепят так скоро, как вы говорите, то как же вы все, господа генваристы?

Любарский. А мы уже будем, как любит говорить Боб, на всех парусах и на всех парах.

Хилков. Так, стало быть, мы с вами не увидимся?

Любарский. Может быть, и нет, хотя я очень надеюсь, что увидимся в недалеком будущем.

Хилков. Не спрашиваю, куда вы скроетесь, – впрочем, вы тогда в театре упоминали заграницу.

Любарский. Лучше вам этого не знать пока. Андрей, нам пора. Прощайте и еще раз спасибо за все. Не тяните с повестью или что вы там напишете о нас.

Хилков. Да я уж начал. Ну, прощайте. И вам спасибо.

Хилков протягивает было руку Веригину, потом вдруг обнимает того и другого. Любарский и Веригин выходят в коридор.

Любарский. Не ходите провожать до дверей, это лишнее.

Хилков кивает, будто понимает его резон (неуместная сентиментальность), и остается в комнате. После некоторой возни в передней, дверь открывают и осторожно захлопывают.

Сцена двадцатая

От реки поднимается к площади пара в обнимку: он в стеганой пуховой куртке, без шапки, она в серой заячьей шубке с башлыком. Через каждые десять нетвердых шагов останавливаются и целуются, причем у нее съезжает на спину башлык, открывая длинные темные волосы, и она пытается вернуть его на место, но он снова падает. У каждого в руке по развернутому наполовину сандвичу: она, дурачась, хватает зубами его сандвич, вытаскивая его из целлофанной обертки; роняет на землю; дает ему свой; он проделывает с ним то же самое, но не роняет, а запускает в гражданина Минина; не долетев, сандвич шлепается об верхнюю часть пьедестала около золотой точки между «РОССIЯ» и «Лѣта» и падает, оставив на кофейном граните белую кляксу. Смеются громко, целуются. Оба явно пьяны. Пробило три четверти.

Веригин, в перетянутой ремнем серой офицерской шинели и в барашковой форменной ушанке, стоящий за витриной «Полярного рейха» на углу Ильинки, машинально смотрит на свои часы и почти беззвучно стонет сквозь зубы. Чуть не рысью спешит наперерез.

Веригин. Вернуться немедленно. Не видели барьера? Назад!

Он. Почему?

Веригин. Потому что. Газеты читать надо. Паспорта предъявите.

Он. (слегка испуган, достает из внутреннего кармана). Вот.

Веригин (кивая ей). Ваш?..

Она. (роется в сумке, достает, подает). Вот.

Веригин (открывает, несколько раз глядит то на фотографию, то на него, переворачивает несколько страниц, ее паспорта не раскрывает). Приезжие? Нарушаете? (Кивает на пятно на постаменте.) В пьяном виде исторические памятники оскверняете? (Молодые люди всерьез перепуганы. Веригин отдает им оба паспорта отчетли-вым жестом.) Можете идти. (Актерски помягчевшим голосом.) Пока что нельзя сюда по ночам, ребята.

Он. А что?..

Веригин (доверительно). Капитальная реконструкция мавзолея. Обходите по Варварке или идите назад на набережную. Чтоб я вас тут больше не видел.

Оба с облегчением благодарят и поворачивают назад. Веригин провожает их взглядом, потом смотрит в сторону Никольской; снимает и снова надевает шапку и отходит опять на угол.

Сцена двадцать первая

Весь вечер Хилков писал в своем блокноте, пристраиваясь с ним то на подлокотнике зеленого велюрового кресла в кабинете, то на кухонном столе-одноножке, то на подоконнике в гостиной, сделав только два перерыва: однажды, чтобы смешать себе сайдкар по Сороканичеву примеру (и вышло недурно), в другой раз, чтобы сварить кофе в турецком кофейнике. Тишина была непроницаемая. Около часу, в очередной раз проходя по короткому коридору из одной комнаты в другую, он не в первый раз снял трубку телефона (он был мертв, как и раньше) и задержал взгляд на большой обрамленной фотографии, на которую раньше не обращал внимания. На ближнем плане чуть справа стояло раскидистое дерево у межи или урочища, размеченного частыми вешками; на среднем – поляна на косогоре; на дальнем – опушка леса и над ней сходящееся в перспективе небо. Он теперь только понял – и получил осязательное подтверждение, проведя пальцем по шершавой поверхности, – что фотография с фокусом: с переменой угла зрения пейзаж из осеннего (желтая листва дерева, горчичного цвета поляна, ржавый лес) становился зимним (черно-белые ветви голого дерева, черные вешки в снегу торчат особенно уныло, стальное небо) и затем все покрывается оттенками грубоватой летней зелени (причем небо лиловеет), прежде чем пожелтеть опять уже под очень острым углом, когда независимо от времени года под деревом появляется его тень.

Перечтя, он зачеркнул «шершавой» и надписал «шероховатой» и тотчас, зачеркнув выше, надписал «рубчатой»; еще, перечтя, вставил птичкой «серого» между «плотного» и «снега» и вышел опять в коридор, чтобы убедиться в верности прилагательного. Потоптавшись у фотографии, он краем глаза увидал что-то белое на полу у двери: это была вдвое сложенная записка, брошенная сквозь почтовую щель с медной закрышкой. «На прощанье, – говорилось там, – сделайте одолжение и не уходите из квартиры до утра, и во всяком случае дождитесь Сороканича – у него для Вас важное известие. Очень Вас прошу понять и простить. Ю. Л. Записку сожгите тотчас».

Хилков задумался и посмотрел на часы. Потом обошел обе комнаты: в гостиной взял с подоконника раковину с окурком и отнес ее на кухню. Там поджег на плите записку и выбросил в ведро для мусора белый уголок с черной каймой и остатками пепла. На столе в гостиной, кроме того, стояло несколько бокалов с темно-янтарными кружочками на дне; один, невыпитый, прижимал к скатерти листок. Хилков допил его и взял листок с мокрым ободком от круглой ножки. Там было наскоро записано несколько строк:

Серебристые ребра храма

Отражаются в сотнях окон.

Но теперь идет другая драма,

И со дна колокольный звон.

«Идет» было вписано над зачеркнутым «грядет», которое, в свою очередь, над зачеркнутым «идет». Потом пробел и прибавление:

Подымались со дна, легки,

Словно воздуха пузырьки…

и больше ничего. Хилков положил листок в карман, потер угол глаза у переносья, потом другой и вдруг решительно вышел в переднюю.

Сцена двадцать вторая

Глубокая ночь. Пустая площадь. Порошковый снег, очень редкий, виден только в толстом луче прожектора, падающем с крыши торговых рядов наискось к желтой от подсвета стене Кремля. Человек в пальто с поднятым меховым воротником и в лисьей шапке с опущенными ушами прохаживается взад и вперед от Воскресенских ворот до половины музея и назад на угол; одна рука в кармане, в горсти другой зажженная папироса. Поглядывает на башенные часы. Они бьют час, потом четверть, по-том половину. К нему подходит другой человек в темнозеленом спортивном пальто и лыжной шапочке и что-то говорит – первый, судя по пару изо рта, отвечает, потом они говорят как будто одновременно и вперебой. Подошедший срывает с себя шапочку, сует в карман куртки, качает головой, еще что-то говорит, что-то передает из рук в руки и решительно уходит скорым шагом. Оставшийся делает несколько шагов вперед и, сняв шапку, глядит неотрывно в темное пространство между тылом слабо освещенного гранитного короба и ярко освещенной стеной, потом, отойдя еще к музею, подносит к глазам бинокль и смотрит, делает судорожное движение, будто хочет бежать туда, куда смотрит, но удерживается, нервно ходит взад-вперед, и снова глядит в бинокль, и снова ходит.

Сцена двадцать третья

В передней Хилков надевает пальто, мохнатую «носопрятку» и баранью шапку-татарку. В это время дверь отпирают и входит Сороканич, бледный, что называется «лица нет». Снимает пальто и бросает на пол в передней. Идет в гостиную; Хилков, поколебавшись, тоже снимает и вешает свое пальто и идет за ним. Сороканич достает из буфета бутылку виски в виде ребристого кирпича с горлом и две рюмки, наливает, руки немного дрожат, пьет залпом.

Сороканич. Хотите?

Хилков. Нет, спасибо. Любарский оставил записку, что вы сообщите мне нечто важное, после чего я могу идти.

Сороканич. Да, важное… Так не хотите? Ну, сейчас захотите. А я с вашего позволения или без оного еще одну. (Так же быстро осушает вторую.)

Хилков. У вас, кажется, отклеивается ус, что случается в очень плохих детективных романах.

Сороканич (не обращая внимания на раздражение Хилкова, резким движением срывает накладные усы и сует их в карман штанов; потом садится). Да, в романах… Вы третьего дня спрашивали, как можно инициировать детонацию птифура на большом расстоянии, да такой массы, да еще и периметрально заложенного. Любарский сказал тогда какую-то ерунду об упреждении. Никакого упреждения больше чем на две и шесть десятых секунды, да и то ненадежных, в схеме с такой огромной массой нет, а за две и шесть десятых из зоны полного поражения не выскочишь и катапультой. Должен быть человек, который, сидя внутри, вручную соединит провода с… ну, грубо говоря, с электромагнитым генератором и в нужное время тривиально замкнет цепь ключом.

Хилков. И этот человек – Любарский?

Сороканич. Любарский с Веригиным… следят, чтоб никто не забрел в зону.

Хилков. Я думал, у вас для этого есть люди…

Сороканич. Вы всех знаете, других нет. Все еще не хотите? (Наливает себе и подвигает другую Хилкову. Хилков встает и с видом ошеломленного человека, которому вдруг стал внятен говор воробьев, смотрит на него, пытаясь поймать его взгляд, но это ему не удается.) Еще вы вот спрашивали о распределении ролей. Нет, там не Любарский, там Игорь. Так было задумано с самого начала… То есть сначала была только фантазия Юлика и мой технический проект, и никого, кто бы… Он пришел с Ниной и вызвался… У него рассеянный склероз, Юлик разве не говорил вам?.. Паралич… Без хотя бы одной жертвы ничего нельзя было сделать: все другие варианты приводили бы к огромному их числу. Вот тут все его рукой написано, род обращения – это будет пущено в Интернет сразу после.

Хилков. Но это чудовищно… И как же это возможно?.. И он только что женился…

Сороканич опять подвигает ему нетронутую рюмку и опрокидывает свою.

Сороканич. Вот это-то самое скверное… Нина – боюсь, что она…

Хилков. Что она – что́?

Хилков втянул живот в подвздошьи и напряг плечи. Потом протянул руку к рюмке и выпил так быстро, что пролил немного на усы и бороду, и вытер рот платком; потом плюхнулся на стул и потер лоб и глаза. Сороканич отвернулся и, глядя в черное окно, сказал: «Она сидела в траншее у стены с двадцати трех. В ноль пятнадцать должна была войти внутрь с эскалатора, передать Игорю второй рюкзак с зарядом для нижнего отсека с саркофа-гом и сразу выйти. Вы, может быть, спросите, почему она, а не я или Веригин: так они хотели, им нельзя было отказать. Я с инфракрасным биноклем ждал до часу, она не выходила, в час тридцать я должен был ехать сюда, чтобы предупредить вас и уносить ноги».

Сороканич сидел теперь за столом, обхватив лицо руками на раздвинутых локтях, отчего кожа на щеках съехала к скулам, а широкий нос сделался еще шире.

«И вы боитесь… – сказал Хилков, хватаясь за соломинку, – что она не успеет выйти вовремя?»

«Я боюсь, дорогой мой Юрий Палыч, что она не выйдет совсем, – сказал Сороканич, не меняя положения и поэтому несколько придушенным голосом. – Они могли заранее так уговориться, хотя, конечно, возможно и то, что она уже там решилась и он не может ее убедить уйти. Или уже и не хочет».

Хилков встал и прошелся по комнате. Потом налил себе еще рюмку и уже не так торопливо выпил. Казалось, спирт согревает только верхнюю часть туловища, тогда как конечности и живот оставались ледяными.

«Разве Любарский не ожидает, что она выйдет?» – сказал он тихо.

«Они с Веригиным теперь сторожат один на углу Ильинки, другой Никольской, – сказал Сороканич. – За десять минут до детонации они уйдут. По плану она должна мимо прожектора пройти стеной в Александровский, и они могут не увидеть ее в темноте».

«Но разве ничего нельзя сделать? Ведь еще есть время…» – сказал Хилков.

Сороканич переменил положение, переместив теперь лоб на подставку из указательных и средних пальцев, большими упираясь в щеки, и так покачал головой.

«Ничего нельзя, – произнес он медленно. Посмотрел на часы. – Через час и семь минут все будет кончено так или иначе. Даже если вы позвоните сейчас в полицию, остановить нельзя – они там взорвут и себя, и тех, кто попытается им помешать».

«Выходит, вы меня пригласили быть свидете-лем самоубийства? Да еще двойного!» – Хилков подошел к столу и крепко сжал руку Сороканича ниже запястья. Тот, вставая, высвободил ее и, положив обе в карманы штанов, привычно присел на подоконник.

«Для принесения себя в жертву великому делу некоторые находили другое название. И никто не мог думать, что Нина…»

«Врете – все про себя так думали, но никто ничего никому не говорил», – сказал Хилков, хлопнув ладонью по столу.

«Нет, я этого не думал. Никак не думал. Никак. У меня мелькнула эта мысль, когда она тогда выпалила приготовленным заранее каламбуром и еще когда взяла туда с собой какую-то икону, но это как раз выглядело естественно…»

Хилков вдруг вскинул голову.

«Постойте, почему вы знаете, может быть, она уже вышла? Или выйдет в последнюю минуту? Да, может быть, оба вышли. Может быть, она его уговаривает и поэтому не выходит! У вас, наверное, есть телефон Любарского».

Сороканич устало посмотрел на него и очень медленно покачал головой.

«Он не выйдет, а она – да, конечно, очень даже может быть. Но если в последнюю минуту… то сами понимаете. Я только сказал, что опасаюсь, что она решилась… Всякая телефонная и электронная связь с самого начала исключены, вы ведь знаете».

Хилков почувствовал, что что-то стиснуло ему затылок, и покраснел.

«Я никогда бы не согласился, если б знал… А теперь вы все разбегаетесь и оставляете меня расхлебывать… Это не просто вероломно, но… – он подбирал нужное слово из сравнительно небольшого набора таких слов и, не найдя ничего более подходящего, сказал: – …подлость. Любарский тогда сказал: действует безотказно. Какой цинизм, какое гнусное краснобайство!»

Сороканич опять посмотрел на часы. Потом взял со стола конверт и сунул его во внутренний карман пиджака.

«Может быть, вы завтра другое скажете. Я ведь еще одного опасаюсь – что Юлий наш Кагосыч не уйдет оттуда вовремя или даже ринется туда за пять минут, если она не выйдет. Он ведь любит Нину, вы, может быть, заметили».

Хилков ничего не сказал и, отойдя, прислонился к стене, заложив руки за спину.

«Простите меня, если „найдете это в себе“, как говорят французы, – проговорил Сороканич. – Сказать вам всего я не мог, это не моя тайна, а Игорь не хотел, чтобы вы знали. Вообще привлечь вас свидетелем была не моя идея, я на самом деле был против. Угадайте чья. Но расхлебывать вам ничего не придется, вас никто ни в чем не заподозрит. И вы ничего худого не сделали. Его ждал полный паралич и трудная смерть от удушья. И он сам вызвался. А с Ниной ничего еще не известно, мои опасения вполне могут оказаться напрасны, и я, может быть, зря сгоряча так вас возмутил».

«Будто его одного не довольно для возмущения, – вскричал Хилков, подскочив к столу. – Вот вы о нем уже говорите в прошедшем времени… а ведь они там еще живы! Рядом с гнилым заспиртованным трупом, в жуткой черноте склепа, с вонючим рюкзаком под ногами».

Сороканич поморщился: «Оставьте эти красо-ты для своего романа. И, пожалуйста, не кричите – половина третьего ночи, за стеной соседи. Мне, поверьте, горше вашего – вы их знали два дня, а я три года.

Каждый из них внезапно почувствовал, что сказать друг другу больше было решительно нечего, будто все слова до единого неожиданно оказались исчерпаны. И когда Сороканич все-таки нарушил молчание и сказал: «Но, может быть, вы правы, и она уже где нибудь на Пречистенке», то обоим стало неловко, и он тотчас встал. «Мне действительно нужно уходить, теперь даже бежать. Вот ключ, заприте квартиру. На всякий пожарный такси возьмите не у дома, а где-нибудь подальше, в стороне от набережной. Если хотите, через час поднимитесь на смотровую площадку. Бинокль у меня на столе. Черным ходом до двадцать четвертого этажа. Вот этот ключ отопрет дверь на площадку. Выбросьте потом всю связку где-нибудь по дороге, лучше в речку или в канализацию».

«То есть вы нескоро рассчитываете вернуться», – бледным голосом полуспросил Хилков.

«Как карты домика лягут, а то, может, и скоро, – мрачно усмехнулся Сороканич, подбирая с полу пальто, вешая его в шкап, доставая оттуда коричневую куртку на пуху. – Не поминайте лихом. Такие дела чисто не делаются. Прощайте». Оба понимали, что рукопожатия не будет.

Сцена двадцать четвертая

Было без двадцати три, и идти и даже бежать туда было поздно. В «спальном кабинете» он снял со стула забытый свой галстук, висевший сбоку, и на ходу надел его и кое-как подтянул толстый узел. Никогда в жизни не уходил он из чужого места так налегке, даже без портфеля, и ему все казалось, что он еще что-то забыл тут. На столике под торшером лежал другой листок, оставленный Холодковским в понедельник. Тогда Хилков даже не посмотрел на него, а теперь так поспешно схватил, что он выпрыгнул из его руки и спланировал под софу, и он некоторое время слепо шарил, стоя на коленях, пока не нашел его. На одной стороне был сильно исчерканный, с трудом читаемый черновик; на обороте эти стихи, казалось, были переписаны набело, но потом опять пошла правка. Однако это уже было разборчиво: отрывок чего-то, без начала и конца:

…И на озере Чад

Львы купают своих чад,

Те резвятся и урчат,

Львицы ласково ворчат.

А гишпанская шпана,

На могиле Безымянного

Командора дотемна

Поджидает Дон Гуанова

Появленья, и луна

Освещает снег летучий,

И сквозь ветра стон тягучий

Слышно будто блеянье

В Расее и в рассеяньи:

«Не сегодня и не завтра

Мы не станем пить за автора

Небывалой этой драмы;

До тех пор, пока… пока мы

Не узнаем, удалось ли

До зари иль сразу после

Третьей стражи в аккурат

Раздраконить —

(Аппарат? Наркомат? Эмират?).

Вот какой рассеянный…»

Далее шел изящный спиралевидный росчерк в виде юлы на тонкой ножке и какая-то фраза, тщательно вымаранная вдоль и поперек. Хилков с минуту не двигался, трудно глотая. Потом сложил листок и вместе с первым положил в свой блокнот. В коридоре возле уборной была другая дверь на черную лестницу.

Сцена двадцать пятая

На черной лестнице на каждом этаже тускло горел лампион на бронзовом кронштейне. Бессонно-зеленоватые стены. Серые каменные ступени; площадки покрыты шестиугольной плиткой. На каждом этаже в углу между дверями квартир прямоугольный люк для сброса мусора. Широкие рифленые перила полированного дерева; металлические балясины, крашенные той же краской, что и стены, похожие на тонкую конскую ногу.

Хилков медленно поднимался, считая ступени: по двенадцати на пролет. Итого сто без малого. От девятнадцатого этажа пошло по шести дверей на площадку вместо пяти. В середине последней площадки была крашенная мелом дверь с черной надписью по транспаранту: «Посторонним вход строго воспрещен!» На ней и на потолке над ней торчало несколько горелых спичек, вокруг которых образовались кляксы из копоти. Дверь часто красили, но сквозь белила там и сям проступали простые бранные слова всех трех типов склонения. Хилков достал ключ, с трудом отпер английский замок и поднялся еще на пять высоких ступенек.

Вторая обзорная площадка была под последним, самым узким отсеком здания, заканчивавшимся шпилем. Отсюда открывался широкий, щемящий вид на излучину мертвой реки, поверх Устьинского моста; она сплошь была покрыта тусклым, жирным на ощупь парафином с пятнами копоти, в изломах и напластованиях ближе к берегам, с темной узкой полосой, полной крошева посередине. Хилков уже утром на другой же день понял, где его держат, хотя окна Сороканичевой квартиры выходили на северо-восток и видны были только разновысокие крыши невзрачных переулков.

Тут был грубый пол, весь в серых плитах, с желобами для стока дождевой воды, с облупившимся потолком, так что свисали клочья мясляной краски. Кругом шли большие арки окон без стекол, словно огромные бойницы; они были забраны высокой, тонкой, неожиданно изящной среди всей грубой аляповатости здания загородью из черных прутьев чередующейся высоты, оканчивавшихся кольцами и с фестонами под поперечинами. Простенки между окнами были грязно-кофейного цвета. По углам висели прожекторы для ночного подсвета. У стен стояли каменные лавки. Дуло очень сильно. На лавках лежал снег, на полу поблескивала изморозь, на стенах иней. Хилков смел перчаткой снег с одной лавки и встал, держась за измерзшие прутья, которые подмывало лизнуть, как однажды в детстве он тронул языком круглые медные перила перед витриной Мюра, и кончик отлип не без потери.

Хилков сошел, посмотрел на часы и сделал полный круг, другой, десятый, держась ближе к стене, где не так сильно дуло, и стараясь не ступать в снег. Освещенная с фасада бронзовая чудовищная чета – молодые инженеры-атомщики – караулящая с двух сторон пятиконечную звезду и огромный щит с серп-и-молотом, смотрела в том же направлении, что и Хилков. В левой руке с закатанным до плеча рукавом, чуть согнув левую ногу в колене, мужчина держал серокаменный свиток, который с этого не предусмотренного вида с тылу казался пяткой мотыги или сломанной крикетной битой. Женщина с монументальной непринужденностью свободной от звезды рукой опирала большой, но нетолстый фолиант о слегка выставленное бедро. Ее знаменитую, нечеловеческой формы, перпендикулярно телу выпиравшую голую грудь, двумя снарядами навылет прорвавшую медную блузку, трудно было увидеть с такого угла, тем более что там, как и на голове и плечах, лежало снегу на полвершка. За постаментом неряшливым неводом висела перепутанная масса черных электрических проводов и кабелей.

В три часа с четвертью Хилков подбежал к заранее выбранному и расчищенному месту и встал на лавку, держась за ограду. За мостом все было темно, река казалась засыпанным снегом оврагом меж двух пустынных набережных с фонарными виселицами, и вдали, за огромным пустырем, прямым попаданием взгляда можно было разглядеть чуть подсвеченные сторожевые башни и найти среди них угольную, и угадать стену между ними и чуть позади ярко освещенный тонкий белый столбик Ивана Великого. Хилков снял шапку и замер, впившись туда глазами. Ему показалось, что он слышит бой половины часа, и он сверился со своими. Но прошло еще пять минут и десять, и все было так же темно и так же тихо. Ветер перестал. Он выдохнул, перекрестился и присел боком на нижнюю колоду арки.

И тотчас раздался сильный, сухой, двойной грозовой разряд. Хилков вскрикнул и вскочил, прижавшись опять к ограде. В темноте ночи над поблескивавшей излучиной реки бесшумно вставало небольшое зарево пожара. Зарево подымалось и колыхалось. Хилков выхватил из кармана пальто бинокль. Казалось, сквозь пламя видно было галок.

Эпилог

Темный экран, в центре, на большом удалении, пламя. На фоне пожара снизу вверх плывут титры:

По мотивам романа Юрия Хилкова «Безшумный взрыв»

Режиссер-постановщик Алексей Архангельский…

Ассистент режиссера Евгений Миллер …

Оператор Борис Хольмстон…

Звукооператор Даниил Ливен…

Костюмы и грим Констанция Капнист…

Комбинированная съемка Патрик Фермор…

Консультант генерал-лейтенант Генрих Крайпе…

В главных ролях…

Пламя внезапно гаснет. Темный экран, целую невыносимо долгую минуту. Потом в центре появляется яркая точка и начинает расти, сначала очень медленно, потом все быстрее, и скоро становится видно, что это слово

FIN

Заняв пол-экрана, оно замирает на миг, потом бесшумно взрывается.

Одушевленная Глина

Заметки к эссе об Адаме

Илья Менгден

Публикуемые здесь разбросанные заметки представляют собою приготовительный материал для философского сочинения Ильи Константиновича Менгдена (1904–1979), замечательного русского мыслителя, оригинального поэта и выдающегося изобретателя. На Западе Менгден почти неизвестен, но и на родине диапазон его славы до самого последнего времени был ограничен небольшим кругом знатоков-почитателей, где он сделался почти что фигурой поклонения. Немногочисленные сведения о его жизни мы почерпнули отчасти из «Биографического словаря русских писателей 20 века», но более всего из опубликованных мемуаров Д. И. Краегранецкого (племянника известного князя Дмитрия Святополк-Мирского, бывшего профессора Менгдена в Лондонском университете), написанных в эмиграции вскоре после смерти Менгдена. Они появились в печати только десять лет спустя («Анчар», ноябрь 1988 – январь 1989), и их особенный лирический и личный тон не всегда позволяет отличить факт от легенды. Последовавшая за публикацией переписка с автором помогла прояснить некоторые сомнительные пункты, исправить несколько ошибок, заполнить отдельные пробелы – хотя их осталось еще довольно много.

Менгден родился в высоко культурной профессорской петербургской семье. Отец его, барон фон Менгден, преподавал догматику в Духовной академии, мать, рожденная Аплещеева, умерла, когда ему было 6 лет. Семья (было еще двое детей: мальчик и девочка, будущая леди Элленборо) бежали от большевиков через Одессу и Константинополь и осели в Оксфорде. Семнадцати лет Менгден поступил в университет Лондона, где слушал курсы по химии и физике, но, по видимому, был под сильным интеллектуальным влиянием Святополк-Мирского, у которого слушал курсы по русской литературе и который ввел его в узкий круг русских эмигрантов, среди них Николая Арсеньева, Модеста Безобразова (который знал его отца в Петербурге), Михаила Цетлина, Ивана Нарушевича, Константина Набокова (русского chargé d’affairs) и Льва Шестова. Идеология этого последнего имела, по-видимому, особенно сильное действие на него, что можно видеть из многочисленных ссылок на любимые аргументы Шестова в публикуемых здесь отрывках.

Получив степень по химии с отличием, Менгден неожиданно возвращается в Советскую Россию (за несколько месяцев до Святополк-Мирского). Тогда-то он запатентовал аппарат, названный ольфактоген, который производил серию заданных запахов на выбор и был продемонстрирован с огромным успехом в Московском Политехническом музее и даже установлен и испытан в нескольких кинематографах как своего рода синестетическое сопровождение, похожее на скрябинские подсветы. Приблизительно в то же время (1929? 1930?) он затеял скоро провалившийся московский Английский клуб, анахроническое интеллектуальное общество, состоявшее из нескольких молодых людей, что, вероятно, и привело к его первому аресту в 1932 году. Он был сослан в Кустанай, но через год был снова арестован и на сей раз брошен в Соловецкий концентрационный лагерь, где, между прочим, познакомился с о. Павлом Флоренским, но вскоре был этапирован на Новую Землю в Баренцевом море как «специалист, полезный для производства». Он единственный из известных нам, кто пережил заключение в лагере «Костин Нос» и мог, хоть и глухо, и часто загадочно, рассказать миру об одном из самых страшных и наименее известных советских карательных трудовых колоний, бывших испытательными полигонами разрабатываемого оружия массового уничтожения, сначала химического, а затем ядерного. По возвращении в Москву в середине пятидесятых годов Менгден опубликовал книжку стихов, перемежающихся с отрывками воспоминаний, под названием «С ледяного карниза», написал по-английски роман «Letters from Thule» («Письма из Тулы»), до сих пор не опубликованный, и пустил в самиздат книжку странной, ни на что не похожей, в жанровом отношении неопределимой прозы, которую ему в конце концов удалось издать на Западе («Грех и изгнание», 1968), – художественное приложение к философскому труду об Адаме, над которым он, как кажется, работал с перерывами всю жизнь.

Без каких либо дополнительных свидетельств, коих мы лишены в настоящее время, невозможно сказать с уверенностью, указывают ли двадцать две заметки, публикуемые здесь, на окончательную форму, которую Менгден имел в виду придать своему «эссе», подражая таким образом Европейской традиции, лучше всего представленной «Мыслями» Паскаля (с которыми у него сходство в тоне и стиле), или же это просто тезисы для работы, которая была бы сплочённее по форме и менее разбросанной по содержанию. Одно ясно: перед нами отрывок весьма большого сочинения, начатого, скорее всего, еще перед первым арестом Менгдена, продолженного в ссылке в невозможных условиях его лагерных сроков. Рукопись считалась погибшей или безнадежно пропавшей в преисподней советской тайной полиции. В то время эти два вероятия казались неотличимы друг от друга. Но осенью 1991 года родственникам Менгдена удалось получить доступ к нескольким избранным папкам его Дела и скопировать некоторые материалы оттуда, а в 1993 году им вернули из архивов КГБ рукописи, оговорив, что в его досье нет больше ничего «представляющего художественную ценность». Можно только догадываться, что его Дело хранит совершенно секретные документы, касающиеся пребывания Менгдена на Новой Земле, в каковом случае сомнительно, чтобы все содержимое досье когда-либо сделалось доступным.

Теперь, когда много прежде неизвестных теоретических работ и иные из его художественных произведений наконец-то находят путь на Запад, этому оригинальному уму уделяют здесь все больше внимания, и многие начинающие ученые наперебой стремятся припрячь еще пустую тележку своей карьеры к новому и много обещающему имени. Говорят, что Бахтин, который знал его в Кустанае, отозвался о Менгдене как об «уме блестящем», хотя у них было мало общего, ибо сколько можно ви-деть из уже опубликованных вещей Менгдена, мало кто был так чужд ему в философии, как Кант и его марбургские последователи Кассерер, Коген, и Наторп – главные наставники Бахтина.

Публикуемый здесь текст находится среди бумаг семьи Краегранецкого. Название выбрано из нескольких имеющихся в рукописи, но подзаголовок дан нами. Мы благодарны д-ру М. Клейнбарту за помощь в транскрипции этого местами трудного текста. Все примечания, кроме одного, специально отмеченного, наши. Мы приносим особенную благодарность г-же Марии Сапп за помощь в переводе некоторых теологических терминов и общую подготовку материала в весьма сжатые сроки.

Роберт Альдвинкль,

заслуженный профессор в отставке.

Галифакс, Канада

Мы только страшный сон Адама,

Тяжелый, долгий, яркий сон,

Разверзнется кромешна яма —

И с криком пробудится он.

1.

Отпадение от Благодати: отчего человек осужден на смерть в ту минуту, когда облачается в рассуждающий разум, различая добро от зла? Блаж. Августин говорит: непослушание. Кроме того – конкупесценция[9]. Шестов находит это грубым объяснением. Но отчего, спросим мы, он прежде всего и немедленно стыдится именно своей наготы? Что в наготе, кроме конкупесценции? Быть может, в тайне рождения, в тайне соития, ведущего к рождению, заключается нечто смертельное. В «Духовных основах жизни» Соловьев пишет, что размножение есть форма личного самоуничтожения ради потомства, безцельное пожирание индивидуума родом. Но какой в этом смысл? Быть может, темное, земное, косное, непросвещенное требует одухотворения, преображения, просвещения особенного, свыше естественного рода, осуществленного в Творении и которое потом, может быть, испытали иные из обратившихся в христианство.

2.

Знание всегда должно быть ограничено и оттого трусливо. Человек воспользовался «Древом», получив ограниченное, неполное и оттого ложное знание.

3.

Единственный способ выйти из порочного круга смертности есть Вера; говорю о вере, упраздняющей знания одной строкой определения, чистым блеском своего внутреннего значения, вере, аннулирующей логику и требующей жертв не от интеллекта, а самого интеллекта. Вера не требует к себе уважения. Это просто единственное предназначенное средство спасения от смерти, своего рода лекарство, исцеляющее от ужасного недуга ценою разума (то есть ценою сознания этого недуга… нет, это звучит слишком грубо). Отсюда, может быть, блаженство «нищих духом», отсюда «иглиные уши», сквозь которые трудно пройти богатому кошельком, но, может быть, и умом.

4.

Не удивительно ли, что все мы, и даже вот я, зна-ем об Адаме, нашем несчастном земном праотце, первом и единственном. Сколько нас вышло из него, но насколько больше миллиардов «смертью умерло» в веках – как и было предсказано.

5.

Как странно: хитрость Авраама, выдавшего жену за сестру, чтобы спасти себя, грубейшим образом отозвалась в самых гнусных и сальных анекдотах советского времени («Абрам приходит домой…», и так далее).

6.

Кьеркегор ошибается: Адам гораздо важнее и труднее для размышления, чем Авраам. Между про-чим, у Байрона в «Каине» есть одна очень глубокая мысль о том, что миры, существовавшие до нашего и уничтоженные, – «редки во времени, но часты в вечности».

«Но этого никому не скажешь, не только профанам, но и людям знающим. Этого не скажешь даже самому себе, разве что только однажды, и, сказав это однажды, нужно забыть сказанное, потому что оно не имеет смысла на языке нашего бытия»[10].

Или, вернее, эта мысль безсодержательна, ибо она находится за пределом нашего понимания; о, как Адам обманулся! Между прочим, говорят, что Плотин нарочно никогда не перечитывал написанного.

7.

Кант говорит, что метафизика не наука, ибо запредельное недоступно разуму и потому синтетические суждения a priori тут не применимы. Да уж.

8.

Конечно, природа не диктует законов человеку; скорее наоборот (если иметь в виду именно диктант, а не диктат).

9.

Surgunt indocti et cаelum rapiunt[11]. Разница между святостью и ее злым перевертышем: коммунисты побудили неученых не наследовать, но захватывать землю.

10.

Да, Гоголь! До-каторжный Достоевский надел его шинель, его глаза и увидел мир таким, каким тот его видел… А тот много чего видел.

11.

Многие не понимают «по образу Своему и по подобию». Между тем Бог сотворил не нас, но Адама по Своему образу: свободного от знания добра и зла, не лишенного разумения, но «лишенного разсудка», но, в отличие от ангелов, во плоти. (Забавно, что Кранах и прочие западные художники, писавшие сцены в раю, никогда не упускали выписывать невозможный пуп у Адама и Евы.) Адам подобен воплощенному Богу; Христос – вот «Его образ». Замечательно, что Флоренский в «Столпе» проводит смелую мысль о том, что «образ» Христа предваряет время, предвечен, а Адам был сотворен именно по подобию Бога Слова и что мы имеем именно этот, свойственный нам «образ» только по этой причине и не по какой другой. И может быть, Адам, который по грехопадении приобрел смертоносное знание, потерял и «подобие», или какую-то существенную часть его, сделавшись рабом рассудка, а значит – рабом времени, а значит – рабом смерти! Что общего между смертным и Богом?

Мы только страшный сон Адама —

Тяжелый, предразсветный сон.

Разверзется кромешна яма —

И с криком пробудится он[12].

Сей сон послан ему в наказание и поучение. Мы внутри этого сна, не подозревая о сновидце.

12.

Требует ли Бог невозможного от человека? Послушаешь Достоевского и Шестова, кажется, что ничего другого Он не требует.

13.

При всем своем разуме, человек – хозяин только того, что сделал сам. Но жизни человек не создал, и тут его разум безсилен. Только Адам, еще не падший, мог с благословения своего Создателя дать имена Его творению. По словам некоторых Отцов церкви, эта первоначальная номенклатура свята и проникает в самую суть наименованных вещей.

14.

Шестов не прав: у Достоевского, может быть, не было двойного зрения как такового. Но, вероятно, он подозревал, что это возможно – безусловно, «редко во времени», но все же иногда случается. В конце концов, Достоевский играл роль художника, и Шестов основывает свои наблюдения на его художественных вымыслах. И все, что говорит сам Шестов, неизбежно скреплено и дозволено логикой разума, что так же неизбежно делает его заключения необязательными – и в то же время блестяще их подтверждает. Эта извечная антиномия, этот кажущийся тупик, беспомощное вращение разсудка в пустоте, будучи плодом рассуждения, одновременно доказывает и опровергает центральную мысль Шестова (разсудок погубил Адама и его потомков) – ибо у нас нет другого инструмента, кроме разума, а он здесь безполезен, и так далее, ad infinitum. К выводу о ненадежности разсудка Шестов приходит разсудочным путем, единственно доступным человеку. Это очевидный случай атараксии (безвыходности) – однако с выходом, пусть тайным и узким, который трудно найти и которому трудно следовать. Вот почему мы не можем об этом говорить, или говорить, как Тертуллиан, так великолепно растоптавший всякую логику («верую, ибо это невозможно»), и т. д. Истина, как и все самое важное в этом мире, не поддается словесному выражению.

15.

17 июня, память К. Б.

Мы с тобой в ссылке, а он вернулся. Говорят, «какая нелепая смерть, какая ужасная смерть», или, того хуже, «безвременная». Все настоящее кажется разуму нелепым. Действительно странно то, что мы еще мертвы. То, что я написал, – безсмысленно, но эта безсмыслица того рода, которая указывает на истину, «безсмертья может быть» сигнал. Но возможны и другие, тоже обещающие нелепости, указывающие на драгоценную истину. Как это возможно? Не является ли обязательное, универсальное применение главным свойством истины? Можно ли допустить множество отдельных истин, которые исключают одна другую? Рационально это невозможно. Нерационально – это не может быть иначе. Если верить Шестову и продолжить его мысль, на земле только с ума сшедшие обладают этой свободой – не одержимые, а те, кто верует, юродивые, нищие духом, вообще те, которых считают слабоумными.

16.

Ангел смерти, весь покрытый глазами, нисходит к человеку, чтобы вызволить душу его из тела, и иногда, чрезвычайно редко, он приходит «пре-жде времени» и ссужает человеку пару глаз из мириада своих, человек видит нечто на мгновение и часто потом забывает виденное, ибо разум не способен долго хранить то, чего не может переварить.

Достоевский пользовался внешними атрибутами искусства, которому кое-как научился до посещения Ангела, то есть известными приемами, часто неловко употребленными, которые у него не было времени, ни способности усовершенствовать, чтобы выразить то, что он увидел этими особенными глазами. Вот что сбивает с толку серьезных читателей, не посвященных или в секреты художественного мастерства (таких как Шестов, которого интересовала только философия Достоевского), или в теологическую сторону его диалогов (таких как Набоков). Академическая же публика невежественна с обеих сторон. Я держусь той точки зрения, что Достоевский – гротескный драматург, писавший не в том жанре, подходившем ему, однако, потому, что он позволял ему придать форму и выражение его вполне оригинальной метафизике, поддерживая напряжение в романе раз и навсегда найденным трюком, с самого начала очень ловко удерживая важные сведения о происшедшем до того, как читатель открыл книгу, а затем постепенно открывая их. Концы его обычно разочаровывают.

17.

Плотин говорит: когда человек не имеет желания думать или когда он не знает, как думать, созерцать, – тогда он действует. И это-то показывается в драме: именно – действие, ибо даже не высказанная мысль должна быть «сыграна», показана в действии.

18.

Шестов где-то говорит, что история заметает следы всего необычного, происходящего в мире, с почти человеческой изобретательностью. Надо думать, что он имеет в виду новые времена. Старые же, даже языческие истории (Фукидид), не говоря уже о христианских хрониках, полны чудесных описаний, снисходительно пренебрегаемых надменной современностью как вульгарные предразсудки.

19.

Аскетические подвиги – пощение, бдение, воздержание – безрассудны и даже безсмысленны. Правило Лойолы: чем больше душа удаляется от мира, тем более она делается способной искать и, может быть, постигать своего Создателя и Господа. Аристотель: кто ни в ком не нуждается – или бог (ибо в нем самом все), или животное.

20.

Зачарованный разум

Ранний опыт, главный свидетель и довод разсудка, говорит нам, что все имеет конец – кроме, кста-ти сказать, самого субъекта, то есть того, кто это утверждает, ибо тут опыт молчит, так как умершие молчат. Но это ложное противоречие, потому что времени не существует как такового[13]. Настоящая безсмыслица лежит в другом определении: «вечность» есть отсутствие всякого движения, в том числе движения времени, которое по этой при-чине не может существовать. Оно не существует, как не существуют в природе «часы»; время есть ловушка для разума, приспособление к условиям рациональной ориентации сознания. Время есть условие существования и операции разума и оттого может быть определено только внутри его, как, например, тюрьма ортогональных координат получает смысл только тогда, когда внутри ее помещена хотя бы точка. Так называемая безконечность и ее специальная форма, «вечность», по существу отрицает разсудок, ибо они вне его и для него разрушительны. Толстой, этот горячий поборник разума (мой старый верный словарь Вебстера, 1934, подарок моего дяди Сэма, справедливо называет его «русский писатель и социалист»), пишет в дневнике 1905 года, что таких вопросов следует всячески избегать и не глядеть «ни в телескопы, ни в микроскопы», то есть ни на звезды, ни на «жучков» (может быть, конечно, он имел в виду частицы вещества, атомы), а если кто пользуется этими терминами («вечность», «безконечность») – то это значит, что вопрос поставлен неправильно, вот и все. Потому что разуму тут нечего делать.

21.

Опыт – единственный настоящий довод разсудка. Даже если видишь чудо собственными глазами (то есть вынужден включить его в свой опыт), то и тогда разсудок вынужден ради самосохранения или отвергнуть его как таковое (то есть найти объяснение в предыдущем своем опыте), или научиться не видеть его. Те, кто были свидетели Христовых чудес, или не видели их (то есть не верили им), или видели и поверили – и таким образом в известном смысле лишились разсудка. И здесь снова свидетельство Толстого очень важно, так как он отрицал все чудеса, таинства и оставил Христианству только нравственное учение, единственную его часть, которую разсудок после некоторых манипуляций охотно принимает. Не многие имели смелость пожертвовать разсудком ради веры. Вера лишает разсудок его претензий и прав и подрывает авторитет опыта. Вот почему горы сдвигаются с места, слепые прозревают, и люди ходят по воде как по суше. Вот отчего нищие духом блаженны; тут заключается сила юродивых Христа ради, и, конечно, пророки кажутся сумасшедшими, и – по Шестову – некоторые духовные калеки сподобились увидеть невидимое (Плотин, Тертуллиан, Ницше, Достоевский). И как естественно для тех, кто верует, отказаться от земных благ. Отчего все юродивые нищие, в рубищах? Отчего нет богатых, «счастливых» (по земным понятиям) среди пророков и чудотворцев? По этой самой причине. Само положительное знание стоит на пути, ибо оно строит одну тюрьму внутри другой, большей. Савл внезапно «лишился разсудка» по дороге в Дамаск, его обычный разум покинул его, тот самый разум, который внушал ему, что ученики Распятого – опасные безумцы и богохульные отступники. Тем самым он вырвался из двойной тюрьмы: первой, возведенной падением Адама, второй – Законом, и был ослеплен внезапно вспыхнувшим светом Истины. Толстой должен был построить очень сложную теорию «самосовершенствования человека» и «всеобщее стремление к добру» только для того, чтобы представить нравственное и практическое учение Христа как разумное, потому что даже эти его постулаты могут показаться вполне неразумными тем, у кого нет мощного оружия разсуждений Толстого, то есть почти у всех: раздать все свое имение? оставить мать и отца, и детей и жену? научиться любить врагов? подставить другую щеку? Certum est quia impossibile est[14]. Но это слова безумия – или формула веры. Следует, однако, отличать это «безумие» от безумия одержимых, поврежденных в уме сумасшедших, происхождения нечистого и прямо бесовского. Вере тут нечего делать.

Romans, 8–3, не ведают, что творят, конец 23 от Матфея; кто – что.

22.

Отчего, кроме Шестова, никто не изследовал этого всерьез? Отчего так мало людей прислушались к нему? Странно. Он как будто настаивал на том, что мы живем внутри безконечно огромного здания, имеющего, однако, стены. В стенах этих со времен Адама проделано много дыр, – как бы из застенка нашего мира за стены мира иного, – но Шестов был чуть ли не первый, кто дерзнул заглянуть в одну из этих дыр и описать то, что он мог подглядеть. А подглядел он довольно, чтобы всю жизнь описывать то, что увидел – или ему казалось, что увидел. Другие тоже пытались, но заглядывали только в те дыры, которые провертели сами, в то время как Шестов заглядывал и в другие, пытаясь показать, что увиденное разными мыслителями – сходно или даже тождественно. Он говорил, что все эти pudenda, ineptia, impossibilia[15], сорванные праотцем Адамом с небесного древа – забыты, а что на небесах все позволено, кроме любопытства. Характерно, что в его философии нет места понятию Любви, притягательной динамической силы, которая «движет солнце и другие светила».

Ахавъ и плотникъ

На палубѣ. Первая ночная вахта.

Плотникъ стоитъ у верстака и при свѣтѣ двухъ фонарей сосредоточенно работаетъ напильникомъ надъ брусомъ китовой кости, изъ котораго вытачиваетъ ногу[16], каковой брусъ накрѣпко зажатъ въ тискахъ. На верстакѣ разложены тамъ и сямъ большія костяныя заготовки, кожаные ремни, прокладки, винты, и всевозможные инструменты. Чуть дальше видать красное пламя въ горнилѣ; тамъ за работой кузнецъ.

Что твой напильникъ, что кость, драть ихъ обоихъ. Чему надоть быть твердо, то мягко, а чему мягко, то обратно твердо. И все у насъ такъ-то, которые точатъ старыя челюсти да голѣни. Возьмем-ка другую. Такъ точно, эта получше будетъ [чихаетъ]. Вотъ те на, да у этой опилки… [чихаетъ] …однако [чихаетъ] …эка, у этой [чихаетъ] – да что жъ за наказанье такое, прямо слова не дастъ сказать! И подѣломъ, разъ тебѣ, братъ, приходится имѣть дѣло съ мертвымъ матерьяломъ. Пили живое дерево, и никакихъ тебѣ опилокъ; рѣжь живую ногу, и – никоимъ образомъ [чихаетъ]. Эй, кузя, готова-ли тамъ у тебя муфта и скоба; онѣ мнѣ скоро понадобятся. Еще спасибо [чихаетъ] не нужно сустава въ колѣнѣ дѣлать; то-то была бы загвоздка; а голѣнь – завсегда пожалуйста, это все равно что жердь; только нужно вылощить получше. Время, время; кабы не такъ поджимало, я бъ ему такую ножку выточилъ, какой никто еще [чихаетъ] не шаркалъ у барынь въ гостиныхъ. Тѣ ноги и голѣни, въ оленьей шкурѣ, какія я видалъ въ окнахъ лавокъ, ни въ какое сравненье бы не шли. Онѣ вѣдь что? онѣ промокаютъ, и отъ того конечно опухаютъ, и надобно ихъ пользовать [чихаетъ] примочками и мазями, ровно какъ живыя ноги. Ну вотъ; прежде чѣмъ отпилить, нужно кликнуть ихъ ста-рое Могутство и посмотрѣть, подходитъ ли по вышинѣ; скорей коротка, я думаю. Ба! а вотъ и шагаетъ кто-то; повезло намъ; либо самъ, либо другой кто, это ужъ точно.

Ахавъ (входя)

(Въ теченіе всей слѣдующей сцены плотникъ продолжаетъ время отъ времени чихать.)

Ну что, дѣлатель человѣковъ!

Какъ разъ вовремя-съ. Извольте я помѣчу длину. Разрѣшите снять мѣрку-съ.

Снимаютъ мѣрку для ноги! ладно. Не впервой. Ну давай! Такъ; прижми пальцемъ тутъ. Основательные у тебя тисочки, плотникъ; дай-ка попробую, крѣпко ль жмутъ. О да, порядочно.

Сударь, сударь, осторожно! такъ и кости сломать недолго.

Не бойся; я люблю крѣпкій зажимъ; хорошо, братъ, чувствовать, что въ этомъ скользкомъ мірѣ есть еще нѣчто, что можетъ тебя держать. А что тамъ дѣлаетъ этотъ Прометей? – ну, кузнецъ – что онъ тамъ работаетъ?

Онъ теперь небось скобу куетъ-съ.

Такъ. Артель, стало быть; онъ отвѣчаетъ за мышечную часть. Ну и звѣрскій же докрасна огонь онъ раздулъ!

Такъ точно-съ; для его тонкой работы ему нужно довести его до бѣлаго каленія.

Ммъ. Вонъ оно какъ. Вижу теперь глубокій смыслъ въ томъ, что старый сей грекъ, Прометей, дѣлатель, какъ передаютъ, человѣковъ, былъ ковачъ, и оживлялъ ихъ огнемъ; ибо что создано въ огнѣ по праву принадлежитъ огню; такъ и пекло адское, навѣрное. А какъ сажа-то летаетъ! Должно быть остатки, изъ которыхъ грекъ этотъ варганилъ африканцевъ. Плотникъ, когда онъ кончитъ со скобой, скажи ему выковать пару железныхъ плечныхъ лопатокъ; у насъ на кораблѣ коробейникъ съ невыносимой ношей.

Э… сударь?

Постой; покуда Прометей за работой, закажу-ка я полный комплектъ человѣка желательной мнѣ модели. Imprimis, семи саженей росту въ носкахъ; потомъ, грудь чтобы какъ туннель подъ Темзой; дальше, ноги съ корнями, чтобы твердо стоять на одномъ мѣстѣ; затѣмъ, руки въ полтора аршина до запястья; сердца вовсе не нужно, лобъ мѣдный, и полдесятины отборныхъ мозговъ; и, дай подумать, заказать что-ли глаза, чтобъ глядѣли наружу? Нѣтъ, а лучше сдѣлать темя прозрачнымъ, чтобы свѣтъ проходилъ внутрь. Вотъ, принимай заказъ, и ступай прочь.

Вотъ те разъ, о чемъ это онъ, и съ кѣмъ? хотѣлъ бы я знать. Оставаться или уходить? [въ сторону].

Куда годится архитектура, коли куполъ слѣпой; мой во всякомъ случаѣ. Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ; мнѣ нуженъ фонарь.

А, а! вотъ оно что! Тутъ два у насъ, а мнѣ и одного довольно.

Для чего ты суешь мнѣ въ лицо этого держивора? Совать свѣтъ въ лицо хуже чѣмъ дарить пистолеты.

Я думалъ, сударь, вы говорите съ плотникомъ.

Съ плотникомъ? что жъ – но нѣтъ; – весьма пристойное и я бы сказалъ чрезвычайно достойное занятіе у тебя тутъ, плотникъ; – или можетъ быть ты предпочелъ бы работать въ глинѣ?

Э… сударь… Въ глинѣ? въ глинѣ изволили сказать? Да это вѣдь грязь; въ глинѣ пускай копаются кто роетъ канавы-съ.

Да онъ нечестивецъ! О чемъ это ты чихаешь все время?

Отъ кости бываетъ много опилокъ, сударь.

Ну тогда заруби себѣ на носу; когда помрешь, смотри не хорони себя у живыхъ подъ носомъ.

Что-съ? – о! а! – пожалуй; – да – о, Господи!

Послушай, плотникъ. Я полагаю, ты считаешь себя исправным, добрымъ мастеровымъ, такъ ли? Въ такомъ случаѣ, не будетъ ли лучшей аттестаціей твоей работы, ежели, когда приду, чтобы приладить ногу, которую ты работаешь, я буду все-таки ощущать на томъ же самомъ мѣстѣ другую ногу; то есть, плотникъ, мою старую, отрѣзанную ногу; ту, говорю, которая изъ плоти и крови. Не можешь развѣ изгнать совсѣмъ этого ветхаго Адама?

По правдѣ сказать, сударь, я начинаю теперь кое-что понимать. Да, слышалъ я кой-какія презабавныя вещи по этой части; будто когда у человѣка снесетъ мачту, он все-таки не вовсе теряетъ чутье старой реи, и она нѣтъ-нѣтъ да покалываетъ. Позволите ли спросить, такъ ли оно бываетъ на самомъ дѣлѣ-съ?

Такъ, пріятель, такъ. Вотъ: поставь твою живую ногу на мѣсто, гдѣ была моя; смотри, глазъ теперь различаетъ только одну ногу, а душа – двѣ. Тамъ, гдѣ ты ощущаешь пощипыванье жизни; тутъ, именно тутъ, до послѣдняго волоска, чувствую его и я. Не загадка ли?

Съ вашего позволенія, задачка мудреная-съ.

Ну такъ молчи и слушай. Почемъ ты знаешь, можетъ быть какое-то цѣльное, живое, мыслящее существо или вещество невидимо и невзаимопроникновенно стоитъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ ты теперь стоишь; и стоитъ притомъ наперекоръ тебѣ? Неужели ты не опасаешься, въ часы самого полного уединенія, что тебя подслушиваютъ? Погоди, не говори ничего! И если я до сихъ поръ чувствую боль въ моей искромсанной ногѣ, хоть она теперь давно ужъ разложилась на составныя части; то отчего тогда, плотникъ, нельзя чувствовать всегда жгучую адскую муку и безъ тѣла? А!

Господи Боже мой! Право, сударь, если на то пошло, придется дѣлать разсчетъ заново; кажись, я ошибся въ дроби.

То-то: коли голова садовая, не слѣдуетъ дѣлать ученыхъ пропозицій. – Когда нога будетъ готова?

Черезъ часъ, я такъ думаю, сударь.

Ну, тогда валяй, додѣлывай, и принеси ее мнѣ [поворачивается, чтобы уйти]. О, Жизнь. Вотъ я, гордый какъ греческій богъ, а стою какъ проситель-должникъ у этого олуха, чтобъ онъ мнѣ изготовилъ кость, на которой я могъ бы стоять! Будь проклята взаимная долговая зависимость смертныхъ съ ея неистребимыми гроссбухами. Былъ бы я воленъ какъ воздухъ; но я записанъ въ конторскихъ книгахъ всего свѣта. Я такъ богатъ, что не уступилъ бы цѣны самымъ богатымъ преторіанцам на торгахъ римской имперіи, а это и былъ весь свѣтъ; и однако я въ долгу за плоть того самаго языка, которымъ бахвалюсь. Надо же! Найти какую-нибудь плавильную печь, да и туда, и раствориться до одного маленькаго, до предѣла сжатаго позвонка. Да.

Плотникъ (снова берясь за работу)

Такъ-такъ! Вишь ты! Стабъ[17] его знаетъ лучше всѣхъ, и Стабъ всегда говоритъ, что онъ тю-тю; одно только вотъ это словечко, «тю-тю», но въ самую точку; онъ, говоритъ Стабъ, тю-тю; тю-тю да тю-тю; и все долдонитъ да бубнитъ это г. Старбаку[18] – тю-тю, молъ, сударь, – тю-тю, тю-тю, совсѣмъ тю-тю. Ну вотъ и нога. Да, ежели подумать, онъ вѣдь съ ней ложится и встаетъ! замѣсто жены у него палка изъ китовой челюсти! Вотъ она, его нога; на ней онъ будетъ стоять. Что онъ тутъ молотилъ, одна нога, молъ, будетъ стоять въ трехъ мѣстахъ заразъ, а всѣ эти три мѣста будутъ въ одномъ пеклѣ – это какъ же? О! Понятно, почему онъ на меня такъ презрительно глядѣлъ! У меня бываютъ разныя мысли будто набекрень, какъ говорится; но это только такъ, при случаѣ. И то сказать, не слѣдъ коротконогому старикашкѣ вродѣ меня заходить на глубину съ высокими будто цапля капитанами; не оглянешься какъ вода ужъ подступитъ подъ самую бороду, и кричи тогда, чтобъ пригнали спасательную лодку. А вотъ для цапли и нога! Глянь: и долгая, и гладкая! У другихъ одной пары ногъ хватаетъ на всю жизнь, потому какъ они съ ними обращаются милостиво, вродѣ какъ жалостливая старая барыня со своими толстыми старыми упряжными лошадьми. Но Ахавъ; о, онъ возница немилосердный. Смотри: одну ногу загналъ до смерти, другую искалѣчилъ на всю жизнь, и теперь изнашиваетъ костяныя одну за другой. Эй ты тамъ, кузя! поскорей давай сюда скобы съ винтами, и кончимъ дѣло до пришествія этого ангела съ трубой требовать нòги, настоящія или издѣльныя, какъ въ пивоварнѣ ходятъ и собираютъ старыя бочки чтобъ ихъ снова наполнить. Ну что за ножка! Прямо какъ живая, заточенная чуть что не до сердцевины; онъ завтра на ней будетъ стоять; будетъ стоять и замѣрять широту и вышину. Ба! Да я чуть не забылъ про круглую дощечку изъ кости, по которой онъ высчитываетъ широту. Ну, за дѣло; стамеску, напильникъ, и шкурку, живо!

Скорость и старость

1

Умер он от инфекционного воспаления легких в больнице, в семнадцати верстах от той, где умер его отец вследствие сходного респираторного обострения болезни. И прожил он на свете без полугода столько же, сколько его отец. Тут странная симметрия: он родился, когда его отцу было 35 лет, и пережил его почти ровно на столько же. Даже и день его смерти странным образом перекликается с известной дилеммой дня рождения отца: тот родился 10 апреля – то есть 22-го по новому календарю, но в европейской эмиграции отмечал его 23-го (заодно с Шекспиром, который тоже родился 10-го, до календарной реформы на Западе); согласно большинству некрологов его сын скончался 22 февраля, но по другим сведениям, может быть более надежным, это случилось около трех утра 23-го. Эти совпадения, столпившись, не могут не останавливать на себе внимания, но их мельтешение и притупляет его. И однако ни старший Набоков, ни младший не счел бы их вовсе не стоящими внимания.

Отец его писал, что жизнь – «только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями», пред-жизненной и той, «к которой летим со скоростью 4500 ударов сердца в час». Это сказано прямо с порога «Других берегов», книги воспоминаний, ограненной как роман, которая в английском оригинале называлась «Убедительное доказательство» (существования автора, как он сам объяснял). В начале книги будущий мемуарист, трех лет от роду, впервые приходит в сознание самого себя, когда бредет по аллее парка между своими родителями, которые держат его за руку с каждой стороны; в следующем поколении мы видим, как отец и мать трех-, четырех-, пяти- и, наконец, шестилетнего Мити ведут его к выходу из Европы (и из книги), держа каждый за руку и задерживаясь на берлинских, пражских, парижских железнодорожных мостах в ожидании скорого поезда, к пристани, где их ждал пароход к другим берегам.

Продолжения этой пантомимы из трех движущихся разновысоких фигур в третьем колене не следует. С его смертью пресеклась мужская линия от Владимира Дмитриевича Набокова: оба дяди были бездетны, он был единственный сын, не оставивший по себе потомства. Превращение ветвистого родового древа в безлиственный ствол в двух всего поколениях происходило в русской эмиграции едва ли не с настоятельностью закона природы. Эта его бездетность эмблематична и в ином смысле: за редкими исключениями, герои Набокова не имеют своих детей, а те, что имеют (никогда больше одного), лишаются их.

Не женился он главным образом оттого, что при жизни родителей, которых он любил с редким в наше время благоговением к обоим, их пример и понятия казались ему настолько выше тех, которые установились в мире ко времени его возмужания, что он никакой знакомой женщины не мог вообразить их невесткою. А после их смерти его удерживали от брака – однажды, казалось, близкого – привычки шестидесятилетнего уже холостяка.

2

Англичане называют надгробное слово «евлогой», то есть добрым словом, благословием. Все знают и на разные лады повторяют за афинским мудрецом в переложении на латынь, что de mortuis nil nisi bonum. Это оттого, конечно, что даже язычники понимали, что нам не дано предугадать, как наше слово отзовется на том свете, где участь покойника нам неведома и, быть может, совсем не покойна.

Он был необычайно одарен, и у него было много слабостей, но он не был повеса и бонвиван, как полагают те, кто его не знал. И он не играл роли барина, как думают знавшие его верхогляды: он и был русский барин, ильи-ростовского типа, хотя и не без усвоенной ван-виновой примеси. Того типа, который мог бытъ по шею в долгах, но жил все на ту же широкую ногу, издерживая вдвое больше своих доходов, и не мог отказать себе в удовольствии дать за горничной абсурдно щедрое приданое. Барина того рода, которого обворовывает прислуга, подобно тому как отрадненский Митенька облапошивал графа Илью Андреича, или как камердинер – Каренина, или как челядь наперебой обкрадывала старую графиню Томскую, или как швейцар Устин – Набоковых, о чем все они догадывались и на что смотрели сквозь пальцы.

Это был не только обаятельнейших манер и такта, но и серьезного и тонкого ума человек, который, благодаря совершенному владению тремя новыми языками помимо родного, двадцати пяти лет от роду начал переводить книги отца на английский и итальянский. Он был нетвердо уверен в своем письменном русском языке, правилам которого его обучал отец, но речь его была благородного происхождения и качества, с унаследованным грассированием и каким-то неуловимым наклоном и характерным тембром, который теперь почти нигде не встретишь и за границей, не говоря уже о земле его предков. Его выговор и фразеология настолько отличались от ныне утвердившегося лоскутного говорка, что когда он начал по-русски отвечать на вопросы в телевизионных интервью, то многие его слушатели полагали как нечто само собой разумеющееся, что он забыл родной язык или, может быть, никогда его толком не знал. То же самое говорили за двадцать лет перед тем и о его отце, когда «Лолита» в его русском переложении получила хождение в «содружестве независимых государств». Необычайная способность транспортировать слова через языковые границы и идиоматические заставы сделала его лучшим переводчиком сочинений отца в прозе и стихах на английский и итальянский.

3

Еще при жизни матери он взял на себя громадное и все растущее дело посмертных изданий книг отца, тщательнейшей охраны его авторских прав и чести его имени. Тут он сделал гораздо больше ошибок, чем в своих переводах, сначала весело стреляя из пушки по воробьям, потом из аркебузы по стервятникам, а потом, когда с тонким воем подступили гиены, заряды вышли и пришлось перейти на дробь. Издание черновых карточек «Лауры» было, по моему мнению, которое ему было известно, последней такой ошибкой.

Тут неизбежно приходится задержаться, чтобы ответить на ухмылку и покачиванье головой или указательным пальцем тех, кто бранил его последними словами за «предательство отца», а меня – за то, что взялся за русское издание подлежавшего уничтожению черновика. При его жизни это было затруднительно, теперь же можно обозначить пунктиром контур этого дела, поскольку это меня касалось.

О том, что Набоков незадолго до смерти распорядился сжечь «Лауру», я знал с 1981 года от его вдовы, которая призналась, что покуда не сделала этого, но не исключала того, что когда-нибудь наберется решимости. После ее смерти в 1991 году сын много лет не знал, как поступить с манускриптом. Я предлагал ему устроить частное аутодафе на его квартире в Монтре, в узком кругу друзей – что-то вроде сцены сожжения писем Севастьяна Найта по его смерти в самом начале романа, согласно его строгому распоряжению, а в письмах этих был ключ к загадке «истинной жизни» Найта, которую его брат и биограф разгадывает на протяжении всей остальной книги. Из этой затеи ничего не вышло, но кто бы мог подумать, что будет время, когда несколько друзей соберутся у него на квартире в день его рожденья, после погребения в могиле родителей бочковатой урны с его прахом – через пятьдесят дней после кремации его тела в похоронном заведении, расположенном над русской церковкой Св. великомученицы Варвары в городишке с интересным названием Вэ-Вэ!

Ничего не вышло и из другого моего проекта, еще более фантастического: он тогда писал большой роман, и я как-то раз предложил ему телескопически внедрить в него останки «Лауры» – как бы роман в романе внутри третьего, вроде слоистого стихотворения Лермонтова о полдневном зное и мертвом сне. Эта шальная идея «метонимически реализованного наследия», казавшаяся мне тогда счастливым компромиссом, конечно, тотчас заглохла. В 1999 году, к столетию Набокова, «Ученые записки» для специалистов, издаваемые Канзасским университетом, объявили конкурс на лучшее подражание манере Набокова, и его сын послал (анонимно, разумеется, как и остальные участники) два отрывка из «Лауры»; читатели поставили, как это ни забавно, один пассаж на третье, другой на последнее (из пяти) место.

Это, кажется, и все, что мне было известно об этой вещи, когда весной 2008 года мне телефонировала Никки Смит, давнишний литературный агент Набоковых, и предложила прислать копии карточек и транскрипцию с тем, чтобы, прочтя их и сличив, я подал бы совет: публиковать или нет. С той же просьбой она обратилась еще к четырем или пяти лицам из числа тех, чье мнение могло бы иметь для него значение. Впервые прочитав весь сохранившийся текст, я написал ему длинное письмо, где подробно излагал восемь причин, по которым печатать «Лауру» не следовало. Но такое мнение оказалось чуть ли не единственным, и хотя он сказал, что серьезно его обдумает, я не удивился, когда вскоре узнал, что он решился печатать.

Увидев, что дело кончено, я предложил перевести написанные главы «Лауры» на русский и снабдить их описательной и истолковательной статьей, так как полагал, что таким образом выйдет меньше вреда: я представлял себе, как это может выглядеть в переложении на преобладающее теперь наречие, которое отлично от русского языка Набокова, как «эбоник» американских негров отличается от языка Эмерсона, и от этого делалось не по себе. Русская книжка вышла в двух вариантах, тиражом в десять раз превышавшим оригинальное английское издание и десятикратно же против оригинала разбраненное, в печати и непечатно.

В неловком, трудном, полном околичностей предисловии, от публикации которого, во всяком случае по-русски, я безуспешно пытался его отговорить, он разбросал там и сям несколько намеков и скрытых указаний на гнет матерьяльных и нематерьяльных обстоятельств, вынудивших, после долгих колебаний, принять это решение, обстоятельств, о которых здесь не место говорить, но которые, как он полагал, оправдали бы его в глазах отца. У него не осталось решительно никого, кто имел бы право подвергнуть сомнению это его предположение, – и, уж конечно, никого, кто мог бы его осудить за это.

4

У него был настоящий литературный дар: переводы его, в том числе стихов, поразительно точны, изобретательны и вместе элегантны; он сочинил, как уже сказано, большой роман и напечатал превосходно написанные воспоминания под названием, которое можно бы перевести как «Сбывшиеся сны и гибелью грозящие положения».

Вообще, это был, повторю, человек исключительных дарований. Получив благодаря жертвенным стараниям родителей превосходное домашнее воспитание и отличное образование в частной гимназии, а потом в Гарварде, он учился в лучшей в мире вокальной школе в Милане, вступив на поприще профессионального оперного баса. Он дебютировал в «Богеме» в роли Коллина, философа из первого акта; в последнем он закладывает любимую шинель, чтобы на вырученные деньги купить лекарство для умирающей любовницы друга (которого играл Паваротти, тоже дебютант в тот вечер). И бас и тенор получили первые призы. Родители его были в зале, и трудно себе представить, чтобы у Набокова не мелькнула мысль о вывернутом наизнанку гоголевском сюжете.

Несмотря на ранний успех, а он пел на лучших оперных сценах в продолжение более двадцати лет, карьера его высоко не залетела. Она требовала нераздельной самоотдачи, между тем как он все время делил ее с отнимающими время и силы увлечениями, среди которых автомобильные гонки были одно время главным, причем тоже на лучших европейских сценах: знаменитый автодром в Монце, рядом с Миланом, был в двух шагах от его квартиры, и гоночные машины Формулы-1 (с открытыми колесами) часто сотрясали окна своими басами-профундо. Он и там взял множество призов. В то время гонщики разбивались чаще и фатальнее, чем теперь, и это его увлечение было предметом ужасных тревог его родителей: подобно пожилым родителям ненормального юноши из «Условных знаков», они с замирающим сердцем ждали у телефона в комнатах, которые с начала 1960-х годов занимали в старом крыле огромной гостиницы «Палас» в Монтре, когда он наконец позвонит после очередной гонки, чтобы подтвердить, что жив и цел. «Хочется перекреститься всякий раз, что он звонит», – признался как-то Набоков своей сестре. С тем же затаенным ужасом они дожидались у подножья высоченных Тетонских скал в Вайоминге, тревожно глядя вверх, где в быстро сгущавшихся сумерках горный массив уже терял очертания и казался просто расплывчатой свинцовой равнодушной стеной, не зная, что их семнадцатилетний сын застрял на узком карнизе в двух верстах над ними.

Боль он мог выносить чрезвычайную (однажды полетел из Флориды в Швейцарию со сломанной на теннисе ступней, при его почти двухметровом росте и шестипудовом весе), отважен был отчаянно. И он всегда звонил им. Когда, выкарабкавшись через окно из горящей «феррари» (у нее на большой скорости на шоссе из Монтре в Лозанну отказали тормоза и она на лету влетела в парапет), он лежал потом с обгоревшим телом в огромном пузыре в лозанской клинике, превозмогая дикую боль, – слабым, но спокойным голосом он известил по телефону старую мать (отец уже умер), что не может, как уговаривались, обедать у нее вечером. Конечно, это героика некоторых героев романов Набокова, но она была ему свойственна по натуре, а не усвоена подражанием.

5

С начала 1940-х и до конца 1950-х годов, в прозе и в стихах, его отец подвергает своих вымышленных юношей всевозможным напастям и ужасным, часто смертельным, опасностям. Он как будто хотел обезвредить тот или другой вариант несчастья в действительности, предварительно вообразив и описав его в художественном вымысле, полагая, быть может, что судьба избегает всякого плагиата. То же самое и с той же, видимо, целью делал Пушкин, причем довольно часто – то будто бы в шутку, как в «Дорожных жалобах», то очень серьезно, как в страшном «Брожу ли я вдоль улиц шумных…». Безжизненное тело на далеком холме в странном полурифмованном английском стихотворении военных лет, которое начинается «В младенчестве, упав, бывало…»; похищенный злодейской народной властью и замученный мальчик Давид Круг из «Под знаком незаконнорожденных»; несчастный юноша, мучимый «условными знаками»; долговязый астронавт Ланс, улетевший в невообразимое пространство, а его немолодые родители неотрывно глядят сквозь слезы в ночные звездные небеса и воображают, как он карабкается по уступам, утесам, ущельям мрачных зубчатых пропастей космоса с героическими названиями из «Короля Артура», как некогда лазал по отвесным скалам в Колорадо, а они ждали его внизу; даже, может быть, Лолита – все это звенья еще более длинной серии подставных лиц, как бы мальчиков (иногда и девочек) для битья.

6

Его сопротивление одолевающей мир тяге влево, тому, что называется духом времени, в чем бы он ни выражался, было весьма последовательно и довольно целостно. Он знал, например, что «зеленая» политика непременно краснеет, как томаты, если им дать полежать в темном месте. Само собой разумеется поэтому, что, как и его родители, он был непреклонный и непромокаемый антисоветчик. В совдепии он не бывал; бывший петербургский дом своего отца и еще тогда не сгоревшее бывшее имение в Рожествене он впервые увидал уже в смутное время. В середине 1990-х годов он мне телефонировал, сказав, что его приглашают в Питер и в Москву, и он не знает, ехать или нет, и как было бы хорошо, если бы вдвоем. Несмотря на искренность наших старых и добрых отношений, они были не таковы, чтобы он нуждался в моих советах, и он редко обращался ко мне с просьбами, поэтому я был особенно тронут. В его кругу было очень мало русских друзей. Я сказал ему то, что, как мне казалось, сказали бы ему в этом случае его родители, но он в конце концов поехал. Не в одном только смысле это было для него как бы посещение музея: дом Набоковых на Морской был отчасти превращен в мемориал (который он потом опекал как мог), а сам город, получив назад свое имя в его парадном варианте, оставался столицей «ленинградской области». Не всякий сбывшийся сон выходит так, как снилось.

7

В первый раз я увидел его в августе 1981 года. Я тогда переводил «Пнина» для мичиганского издания, и мы с Верой Набоковой каждый день сидели в маленьком кабинете ее покойного мужа, с овальным окном, выходившим на Женевское озеро, обговаривая каждую фразу перевода. Это было что-то вроде защиты магистерского сочинения, на которой вдова Набокова была вместе оппонентом и подсказчиком. Тут в комнаты вошел ее очень высокий и чрезвычайно любезный сын, вкативший свой под стать высокий велосипед: он вернулся с длинной прогулки по набережной и поцеловал руку сидевшей матери. Та спросила его о каком-то нас затруднившем техническом термине, он очень осторожно подал свое мнение и скоро удалился: «Не буду вам мешать». Так началось наше знакомство – с образа двух огромных колес в маленькой комнате.

С 2001 года невропатологическое заболевание на фоне начавшегося диабета не позволяло ему ездить на автомобиле так, как он привык, то есть на очень большой скорости. Лет за пятнадцать перед тем он как-то раз встречал меня на вокзале в Монтре. У меня не было с собой багажа (я остановился в Женеве), только портфель с рукописями рассказов Набокова, подлежавших переводу, но он посадил меня в свою темно-синюю «феррари кваттровальволе» (поэзия большинства итальянских автомобильных терминов переводится на другие языки технической прозой; этот значит всего лишь «о четырех клапанах» – на каждый из восьми цилиндров) и на гоночной, прижимающей к сиденью скорости, переключая передачи рукой, пятнистой от пересадок кожи после ожогов, промчал меня метров триста, отделявших вокзальную стоянку от гаража «Палас-отеля». «Прошу прощенья, я так привык», – извинился он, твердо тормозя у заднего входа и одновременно удерживая рукой мое подавшееся вперед, непривязанное тело.

Скорость – не умозрительная, тахикардически приближающая к черте вечности, но кинетическая, особенно производимая двигателем внутреннего сгорания и измеряемая тахометром на приборной доске – была его страстью. Он преследовал ее на всех стихиях. Он мчался по Атлантическому океану на своем скоростном катере длиной в тридцать восемь футов и мощностью в девятьсот лошадиных сил и летал на геликоптере над Средиземным морем. И оттого так странно и грустно было видеть его в инвалидном кресле, передвигающемся по квартире со скоростью десяти оборотов колес в минуту. Так и в последний раз, что я его видел, за полгода до смерти, возобновился первоначальный двухколесный образ. Только тогда он стоял рядом с велосипедом и переставлял его с большой легкостью, а теперь сидел между двумя колесами, опираясь о подлокотники исхудавшими руками.

Предпоследний роман Набокова кончается странной фразой, которая, по замыслу, должна принадлежать одному прежде умершему персонажу, который встречает героя книги, только что прибывшего к иному берегу. И хотя автор, увидев, что никто ничего не понял, решился сочинить неловкое интервью с самим собой, дабы объяснить, что повествование всей книги ведется духами уже скончавшихся, но все еще действующих лиц и что этого именно духа можно распознать по его слабости к английским идиомам, которыми он любил при жизни щеголять, причем некстати и неверно, – несмотря, говорю, на все эти объяснения, мне трудно теперь, когда Дмитрий Владимирович Набоков умер, отказаться от мысли, что ими не исчерпывается смысл этой фразы, которую только очень отдаленно можно передать по-русски так: «Тише едешь, сынок, – дальше и дальше будешь».

В младенчестве, бывало, на пол

упав, он продолжал лежать

плашмя, не шевелясь, как будто

не зная, плакать или встать.

Холма на склоне, после боя,

плашмя лежит он в мураве,

и ни о чем не нужно думать:

теперь ни встать, ни зареветь.

11.11.1942

Казарга

1

В трудном, почти как у Пушкина за сто лет перед тем, 1934 году Набоков написал незатейливую на первый взгляд вещицу под названием «Красавица»[19], с необычно ровным руслом и загадочным концом. Она принадлежит к тому разряду рассказов Набокова, где настоящий смысл нельзя полностью извлечь непосредственно, без подсобных построений. Такими строительными лесами здесь, можно предположить, было его довольно сложное, и сложность эту хранящее про себя, отношение к Бунину. Два или три раза Набоков словно ставил себе нарочно задачу превзойти Бунина в тех отделах его «парчовой» прозы, которые тому особенно удавались. В этих нескольких соревновательно-комплиментарных вещах Набоков специально пользуется запатентованной Буниным словесной живописью, усадебными подробностями, неспешными, но точными и совершенно свежими описаниями и, разумеется, тем лирическим, незамутненным от встрясок русским слогом благородного литературного происхождения, которые отличали манеру Бунина.

Все это Набоков в разной степени ценил и к тому времени и сам освоил перечисленные достоинства стиля, и очень скоро превзошел Бунина в каждом из них (за одним исключением). Тогда же, в середине 1930-х годов, он точно испытывал иногда потребность в своего рода состязании – впрочем, это слово здесь не годится, так как это был односторонний спорт, в котором старший писатель участия не принимал (но с неравнодушными зрителями: Алдановым, Ходасевичем и др.). Он как будто пытался доказать, что может делать, и не хуже, то самое, чем славен знаменитый мастер, только что награжденный, первым среди русских, высшей литературной премией. Для такого спорта больше всего подходил именно рассказ, так как романов Бунин писать органически не мог (что «Жизнь Арсеньева» доказывает даже лучше, чем полное отсутствие у Бунина чего-либо подобного этой книге по замаху), и Набоков отлично понимал, что в деле композиционной инженерии, тематической кройки и шитья и многоярусного распределения философского содержания Бунин ему не соперник. В одном, впрочем, художественном аспекте Набоков никак не мог равняться ни с Буниным, ни с другими старыми русскими писателями, даже и середняками: в описании быта и воспроизведении речи русской деревни, которую он знал только наездом, о чем свидетельствует посвященный Бунину рассказ «Обида» (1931) – чуть ли не единственный его рассказ с нарочитым посвящением. Бунин же не только прекрасно знал все это из первых рук, но трудом достиг очень высокой степени художественного овладения крестьянской речью, отчасти по примеру Толстого.

Множество специфических черт «Красавицы» – качество портретной работы; участливый, словно он замешан в этой истории, а то и фамильярный тон рассказчика («нечего нос воротить», сразу говорит он читателю); развесистый синтаксис (например, многократно повторенная риторика зачина «теперь, когда…»); целая россыпь многоточий, как нарочно собранных в одном абзаце («…студента, который… […время] натворило бы… нанесло бы…» – Набоков у себя их сознательно избегал и позже заменял отточие первого, нежеманного типа [ «знаю, да не скажу»] длинным тире); трюмный пустогруз половой темы (перед сватовством, за которое берется ее подруга Вера, Ольга шепчет ей на ухо «маленькую подробность»: вероятно, ту, что она в свои тридцать лет старая дева, от чего та покатывается со смеху); наконец, осевшая на всем тонкая пыльца грусти, да и самое название – настроены и заострены под легко узнаваемый стиль Бунина.

2

Пародии Набокова – перепевы в настоящем греческом смысле слова. Сверх того, они, как плоские жестянки сардин, обыкновенно снабжены ключом для открывания. В «Красавице» такой ключ припаян в самом конце, который автор в кратком предуведомлении к английскому переводу называет «неожиданным».

Рассказы Бунина композиционно почти всегда незамкнуты, движение в них одностороннее, это случаи без событий, косые срезки длинного хлебного батона жизни. Эта отворенность конца, превращенная Чеховым в жанровое правило, сообщает всей повести особенный закатный тон, печально звучащий и после того, как прочитана последняя фраза. Хочется вздохнуть и отложить книгу; нет нужды перечитывать, тотчас или скоро, ибо хотя очарование и грусть будут испытаны заново, но не сильнее прежнего и без новых открытий.

В единственной известной мне статье о «Красавице»[20] – разносторонней и интересной, но испорченной так называемой семиотической выделкой, где нельзя шагу ступить, чтобы не ушибиться об эксплицитно-имплицитную мифологему или метатекстовую оценку-модальность, – среди совершенно случайных сопоставлений довольно убедительно приводится неслучайное «Легкое дыхание», хотя я думаю, что Набоков имел в предмете вообще характерную стилистику Бунина, а не одну какую-то его вещь. И потом, тут виден известный ложный след, на который часто попадают охотники, совершенно упуская из виду, что пародии вообще, а Набокова – в чрезвычайной особенности, отнюдь не зеркальны, но призматичны; и если у Бунина есть Оля Мещерская, то, стало быть, узнаваемого сходства с «Легким дыханием» Набоков именно постарался бы избежать – или уж назвал бы свою красавицу Татьяной. И хотя конец «Красавицы» взят в название упомянутой статьи, его настоящий смысл там не усмотрен: в какую, собственно, цель метит стрела Набокова?

Набоков полагал, что концы у Бунина слабы (и писал о том Алданову). Сам он поэтому обрывает нить повествования «Красавицы» резко, но совсем не по-бунински. Бунин (и Чехов) написал бы: «…а следующим летом она умерла от родов» – и тем бы и кончил. Набоков же завязывает конец узелком, чтобы пришить пуговицу на память: повестователь не знает продолжения, но стрела его пародии, написанной скорее в похвалу, с улыбкой, но без дерзости, уже попала в цель и таким образом будет лететь – при новых чтениях, «доколь в подлунном мире» и т. д. Бунин такие приемы презирал, считал их трюками – и в том-то, я думаю, и пуанта «Красавицы», которую, кстати сказать, Набоков прочитал вслух в его присутствии на своем и Ходасевича вечере в Париже в феврале 1936 года, как бы с поклоном старшему и почтенному маэстро, после чего прочитал прямо поперечный Бунину рассказ с трюком «Terra incognita» и тоже чуждое ему, хотя и иначе, «Оповещение».

3

Знаменитый эпизод нескладного обеда с Буниным в русском ресторане в самый вечер приезда Набокова в Париж в конце января 1936 года, столь комически поданный в «Других берегах», был, скорее всего, утрирован фильтрованным телеобъективом пятнадцати промежуточных лет, новой эмиграции, нового языка и послевоенного взгляда на довоенную Европу. Прочитав это место в первом английском издании мемуаров («Убедительное доказательство», 1951), Бунин был раздражен именно так, как его тогдашнее раздражение описано в книге, и в письме к Алданову назвал автора «шутом гороховым». Но в то посещение Набоковым Парижа тон его отношения к Бунину был, по-видимому, другим, чем можно думать, судя по этой главе воспоминаний. Через день после этого взаимно раздражительного обеда он пишет жене письмо, где между прочим описывает этот вечер: «Только я начал раскладываться – было около половины восьмого – явился в нос говорящий Бунин и, несмотря на ужасное мое сопротивление, „потащил обедать“ к Корнилову – ресторан такой. Сначала у нас совершенно не клеился разговор, – кажется, главным образом из-за меня – я был устал и зол – меня раздражало все, – и манера его заказывать рябчик, и каждая интонация, и похабные шуточки, и нарочитое подобострастие лакеев, – так что потом он Алданову жаловался, что я все время думал о другом. Я так сердился (что с ним поехал обедать), как не сердился давно, но к концу и потом, когда вышли на улицу, вдруг там и сям стали вспыхивать искры взаимности, и когда пришли в кафе Мюра, где нас ждал толстый Алданов, было совсем весело». Тут нет ни ужасного предсказания холодному Сирину раздраженным и несколько пьяным Буниным одинокой и мучительной смерти, о котором читаем в книге воспоминаний (и которое, как явствует из другого письма Набокова к жене, относится на самом деле к вечеринке у Гринбергов через год с лишним), ни забавной истории с длинным шарфом Набокова, запихнутым по ошибке в рукав бунинской шубы, зато из продолжения письма видно, что к полуночи они почти «договорились до искусства».

Не менее интересна тут сохранившаяся, чрезвычайно дружелюбная и вместе почтительная надпись на посланном Бунину по возвращении в Берлин экземпляре «Отчаяния» (сочиненного на два года раньше «Красавицы», но книгой вышедшего только 20 февраля 1936 года, как раз когда Набоков еще был в Париже)[21]. Вот она в буквальном воспроизведении:

«Дорогой Иванъ Алексѣевичъ,

Мнѣ было очень, очень хорошо съ Вами въ Парижѣ, но еще тысячи вещей остались, которыхъ я Вамъ не высказалъ, а теперь всего не вмѣстишь въ надпись на книжкѣ. Во всякомъ случѣ шлю Вамъ отъ души привѣтъ!

В. Набоковъ

IV. 36».

Эти касательные точки – «Обида», посвященная «Ивану Алексеевичу Бунину», «Красавица», варьирующая на свой лад темы и приемы Бунина, с легким вызовом в конце, встречи в Париже зимой 1936 года и эта искренняя надпись на «Отчаянии» – не совсем совпадают с рисунком их отношений, как они поданы в английской версии этого анекдота, где говорится, что между ними завелся тогда «удручающе-шутливый тон». Но в русском варианте, вышедшем вскоре после смерти Бунина, Набоков, исправив точку на запятую, приписал окончание, начинающееся словами «…а теперь поздно…», словно доводя до конца свое «…а теперь всего не вместишь…» семнадцатилетней давности, и на протяжении одного сложносочиненного предложения – как за двадцать лет до того на пространстве одного сложносочиненного рассказа – смешал в крепком растворе несколько характерных, выпуклых черт стиля покойного писателя, как бы посылая ему этим изящным подражанием прощальный привет (есть там и «гробовой бархат ночи»)[22]. И тропически, и даже ритмически это – поэзия, которую вообще Набоков считал наиболее сильным выражением дарования Бунина.

Из «тысячи вещей», невысказанных тогда в Париже, по меньшей мере три четверти имели отношение к литературе. И этот разговор, которого он, может быть, желал, судя и по надписи и по этой фразе в воспоминаниях, и который поддержан был двумя комплиментарными рассказами Набокова, то есть односторонне и заочно, окончился надгробно и тоже, понятно, односторонне.

Некоторые специалисты, писавшие на эту тему, полагают, что конец «Красавицы» стилистически соответствует внезапной смерти героини в конце длинного периода[23]. И впрямь, так кончается «Весна в Фиальте», и «Совершенство», и, вероятно, «Алеппо». Тем не менее я думаю, что стрела последней фразы «Красавицы» попадает в мишень благодушной пародии и оперенный ее хвост покачивается в дружеском приветствии. Вот она: «…умерла от родов. Это все. То есть, может быть, и имеется какое-нибудь продолжение, но мне оно неизвестно, и в таких случаях, вместо того чтобы теряться в догадках, повторяю за веселым королем из моей любимой сказки: Какая стрела летит вечно?[24] – Стрела, попавшая в цель».

Выделено, конечно, мной.

В апреле 1941 года Бунин кончает свой (до невозможности слабый и затяжной) рассказ «Натали» схожей фразой, чертой, отделенной от предыдущего и служащей кратким эпилогом: «В декабре она умерла на Женевском озере в преждевременных родах». Как странно, до нелепости: Бунин, разумеется, не мог иметь в виду ответной пародии и едва ли вообще помнил «Красавицу», но Набоков умер хоть и не в одиночестве и, сколько известно, не мучительно, но зато на Женевском озере, и его недоношенный последний роман появился на свет посмертно и мертворожденным, уже в другую эпоху и на другом берегу.

Английское междометие

(Заметки о посольстве лорда Дурама в Петербурге в последние годы жизни Пушкина)[25]

1

Об английских интересах и сношениях Пушкина, за вычетом сравнительно кратковременного увлечения офранцуженным Байроном, написано недостаточно, хотя известные работы Яковлева и Алексеева, а позже Сайтанова, показали, кажется, важность глубокого изучения этой темы. Замечательно, однако, что Англия всегда была и остается в относительном небрежении по сю сторону пушкиноведения. Между тем явный и живой интерес и, может быть, менее явная склонность зрелого Пушкина к современной английской литературе и вообще к Англии должны бы, кажется, привлекать к себе внимание как ученого-филолога, так и биографа с психологическим чутьем. Последнего в особенности еще и оттого, что склонность эта росла по мере усиления презрительного отношения Пушкина к французской словесности и вообще к Франции. Тут скрыто много нового материала, углубление в который располагает между прочим задуматься о том, каким образом у человека тонкой организации литературное предпочтение может определить политическое или каким образом художественный вкус навязывает частные взгляды и пристрастия, до искусства собственно не относящиеся. (Само собою разумеется, что у человека, лишенного такого вкуса, это все происходит как раз наоборот.)

К каким бы выводам тут ни пришел будущий исследователь, нельзя никак видеть простую случайность в том известном факте, что поздно вечером 26 января 1837 года Пушкин просил именно английского атташе быть секундантом на поединке с французским подданным и вести о том переговоры с атташе посольства Франции. Это обстоятельство (среди прочих подобных) отчасти занимало меня, как ни странно это может показаться, в ходе работы над книгою о поздней лирике Пушкина в ее метафизическом, или, лучше сказать, в ее религиозном наклонении. Я здесь не могу останавливаться на объяснении этой на первый взгляд парадоксальной связи. Скажу только, что, отнюдь не придавая этому эпизоду чрезвычайного значения, я был уверен, что он остановился на англичанине не вследствие импульса, вызванного отчаянным положением (необходимо секунданта – лихорадочный взгляд Пушкина падает на знакомое лицо английского дипломата в толпе гостей на балу у графини Разумовской – решено!); напротив, я думаю, что он обдумал свой выбор заранее, и отнюдь не только потому, что, как показывал на суде Данзас, Пушкин не желал подвергать неприятности суда соотечественника.

Конечно, Пушкин знал Мажениса[26], который «состоял при посольстве»[27] Великобритании в Петербурге с 1830 года. Один из братьев Россет вспоминает, что Пушкин уважал его за «честный нрав»[28], и соблазнительно думать, что англичанин, присутствующий на отпевании графини в Пиковой Даме и издающий неподражаемо-английское «Oh» в ответ на пикантное замечание соседа, мог быть списан с Мажениса, «долгоносого англичанина», которого в свете называли хворым попугаем[29]. Разыскивая нужные для моих занятий пушкинские материалы в британских архивах, я решил проверить, нет ли между ними бумаг, относящихся до Мажениса. Оказалось, что его архив находится в собственности одного отставного генерал-майора. Судя, однако, по описанию, документы, там хранящиеся, все за одним исключением относятся к более позднему, послепетербургскому периоду дипломатического поприща Мажениса, а исключение составляет, по-видимому, тетрадь рисунков, помеченная 1831 годом. Впрочем, доступа к этому архиву нет, но генерал уверяет, что Пушкин там нигде не упоминается.

Зато в саутгамптонском архиве лорда Пальмерстона, министра иностранных дел, имеется связка писем Мажениса к нему из Петербурга. Их главное и, собственно, единственное содержание дает вполне удовлетворительный ответ на занимавший меня вопрос, отчего Маженис отказался от роли секунданта в известном письме к Пушкину, отосланном в половине второго пополуночи в среду 27 января («чтобы не возбудить подозрений у жены Вашей» ночным визитом). В продолжение нескольких лет он подавал прошение за прошением, умоляя Пальмерстона произвести его из атташе в секретари, да не в Петербурге, а в стране потеплее. В каждом письме он почтительно, но настойчиво напоминает, что засиделся в должности «при посольстве», что многие сверстники и даже те, кто моложе его (он родился в 1801 году), уже в секретарях и что его беспорочная служба на одном ме-сте должна давать ему повод надеяться на повышение с переводом в края с более милостивым климатом. Отсюда ясно, что ему никак нельзя было оказаться замешанным в скандальный поединок, потому что это могло бы повредить его и без того задержавшемуся продвижению по службе. Увидев из ночного разговора с Д’Аршиаком, что примирение сторон невозможно, Маженис тотчас вышел из дела. 10 мая 1837 года н. ст. его начальник, английский посланник, ходатайствовал перед лордом Пальмерстоном об отпуске Маженису, сопроводив представление прекрасным отзывом о его служебных достоинствах и поведении. Очень скоро Маженис покинул Россию и уже не возвращался, получив через год назначение в Швейцарию секретарем, и впоследствии был послом при разных европейских дворах, среди прочих в Швеции и Португалии, был возведен в рыцарское достоинство и умер день в день через тридцать лет после отпевания Пушкина – на котором он, кстати сказать, вполне мог присутствовать вместо самого посланника.

Советовался ли он с Дурамом в ту ночь на 27 января, и если нет, то когда он известил его об этом щекотливом обстоятельстве? И важно ли это знать?

2

Знать это во всяком случае было бы весьма интересно, потому что вообще степень осведомленности тогдашнего английского посланника графа Джона Ламбтона, Лорда Дурамского, об известных событиях зимы 1837 года была гораздо выше, чем можно бы думать, судя только по отсутствию упоминания имени Пушкина в его официальных депешах Пальмерстону вплоть до 3 мая, когда он известил своего министра о двух примечательных указах. Первый из них объявлял приговор по делу о дуэли, и Щеголев в свое время напечатал перевод этой части донесения Дурама[30]. Вот эта депеша полностью, в моем переводе, который исправляет некоторые неточности старого[31]:

Мая 3-го, 1837-го года [н. ст.]

Милорд,

имею честь препроводить Вашему Сиятельству копии двух Указов, весьма обративших здесь на себя внимание. Первый есть приговор Военного Суда о Бароне Георге Геккерене, приемном сыне Голландского Министра. Он был офицер на службе в Русской Армии, незадолго перед тем убивший на поединке знаменитого русского поэта Пушкина. Что касается до письма, написанного Пушкиным, то намеки, в нем содержащиеся[32] и направленные против Голландского Министра, совершенно недвусмысленны и выставляют Его Превосходительство в довольно невыгодном свете. Он оставил здешний Двор, испросив себе отпуск вынужденный сим неблагоприятным происшествием, но ему было отказано в приеме у Его Императорского Величества; вместо того, он был пожалован табакеркою. Сын его выслан на границу в открытой Телеге [это слово стоит в подлиннике без перевода] в сопровождении жандарма.

Другой Указ любопытен не только вследствие предмета, до коего он относится, Волос и Бород, но и оттого, что он с необычайной легкостию соединяет разом Евреев и Французскую моду. Разумеется, Указ сей был принят с неудовольствием во Французском посольстве, но им нечего этому удивляться – они давно уже должны были догадаться, какого рода чувства питает Император к их Государю и отечеству.

Честь имею пребыть, с величайшим почтением, Милорд, Вашего сиятельства покорнейшим и нижайшим слугою,

Дурам

Этот второй указ, от 2 апреля, действительно весьма курьезен («Служащие столиц позволяют себе носить усы и брить бороды на манер евреев или подражая французской моде…»), и кажется если бы не он, то Дурам не решился бы посылать в Лондон копию одного только указа о деле Пушкина и Дантеса. В своих депешах он вообще избегал сведений, не имевших хотя бы косвенного отношения к политическим интересам Англии. В этих указах оказались унижены две важные дипломатические миссии, представляющие недружественные Англии страны, и Дурам решается известить об этом свое правительство, но только соединив эти сообщения для слитного веса. Известно, что многие другие посланники отправили из Петербурга подробные отчеты о дуэли тотчас после огласки дела в столице; но Дурам делает это только в мае и мимоходом.

Между тем, повторяю, он, вероятно, был осведомлен гораздо лучше, чем это до сих пор предполагалось. Лорд Дурам вывез из Петербурга свой огромный посольский архив, который теперь находится в фамильном поместье Ламбтонов в Дурамском графстве и к которому я имел доступ позапрошлой осенью и еще раз прошлым летом с любезного позволения теперешнего наследника Дурама виконта Антони Ламбтона[33]. Среди множества интереснейших материалов там хранится журнал записи посетителей посольства (Livre des Visites). На его страницах имени Пушкина нет, но зато постоянно попадаются имена тех, кого он знал близко: кн. Вяземского, гр. Воронцова, кн. Горчакова, Александра Тургенева, ген. Перовского и очень многих других. Однако всех других чаще, не исключая, пожалуй, и дипломатов (Геккерен бывал не раз), английское посольство навещали два человека: добрый приятель Пушкина князь Петр Козловский, англофил и эрудит, который, судя по всему, исправно снабжал посла и его жену как свежими столичными сведениями[34], так и историческими анекдотами и которому Дурам потом устроил через Нессельроде важное назначение в Варшаву, и – особенно часто, едва ли не через день – добрый приятель Дантеса князь Александр Трубецкой, который мог сообщить графу и графине Дурам свою версию предыстории поединка[35] (отчасти известную из его гораздо более позднего рассказа Бильбасову). Из других имен, знакомых тем, кто занимался обстоятельствами последнего года Пушкина, заметим визит гр. Борха (невольного героя безыменной инсинуации, приведшей к ноябрьскому вызову[36]) 5 февраля 1836 года.

Д’Аршиак бывал часто, и, что особенно замечательно, посетил посольство 4/16 ноября, то есть в тот день, когда Пушкин получил анонимные письма и вызвал Дантеса[37], из чего как будто следует, что лорд Дурам, а вероятно и Маженис, могли знать некоторые подробности ноябрьских событий. В последний раз Д’Аршиак был в посольстве 30 января ст. ст., т. е. на другой день по смерти Пушкина, а в день отпевания поспешно уехал за границу в курьерской карете английского посольства. При этом заметим, что этот самый курьер Дурама в тот день увозил из Петербурга известный меморандум о Пушкине Геверса, секретаря голландского посольства, впоследствии заместившего Геккерена![38]

4/16 января, за шесть дней до женитьбы, Дураму делает первый и последний визит Дантес. Был ли английский посол приглашен на их свадьбу? Рекомендовал ли Дантеса Дураму кн. Трубецкой, постоянный гость посольства? Интересно, что после дуэли ни тот ни другой Геккерен не появляется более в посольстве, хотя Трубецкой продолжает бывать часто. На отпевании Пушкина был почти весь дипломатический корпус, за исключением трех посланников (не считая, разумеется, голландского): прусского, барона Либерманна (не одобрявшего либеральной славы, тащившейся за Пушкиным и в гроб), греческого кн. Суццо (по нездоровью; Пушкин хорошо его знал еще в Бессарабии) и английского лорда Дурама.

3

Дурам, впрочем, тоже мог быть нездоров: он страдал по временам приступами острейшей мигрени и меланхолии и тем, что тогда называли рюматической горячкою, и тогда по целым дням не выходил из своих комнат, где плотно завешивались окна[39]. Собственно, он просил у Пальмерстона отпуска на всю зиму 1837 года по причине своей болезни, которой петербургская зима была вредна, но не воспользовался полученным позволением. Три года спустя он умер от чахотки, как и многие его близкие, в том числе, еще при его жизни, все три дочери от первого брака и сын от второго. Убийственным известием о скоротечной болезни и смерти любимой дочери, только полгода перед тем вышедшей замуж, было окрашено самое начало его жизни в Петербурге (он прибыл в столицу 7 ноября н. ст. 1835 года).

Со всем тем, уже через два дня после отпевания Пушкина Дурам был довольно здоров, чтобы присутствовать на венчании князя Сергея Голицына и графини Апраксиной в Преображенской церкви, как следует из записи в дневнике графини Дурам (об этом дальше).

Лорд Дурам, бывший полномочным министром в России почти два года, был человек в такой степени замечательный, что описание его деятельности, конечно, заслуживает особенной статьи. Между тем по-русски о нем в печати нет, кажется, ничего специального, а имя его не только было малоизвестно в России, но и самое его русское написание не установилось и существует в нескольких более или менее фантастических вариантах (Дерам, Дерем, Дерхем, Дургам), так что человеку неискушенному, заглянувшему в указатель имен, может показаться, что тут имеется по крайней мере два англичанина и один голландец[40]. Как бы то ни было, в мои намерения не входит заполнить здесь этот пробел. Приведу только самые поверхностные сведения.

Лорд Дурам, старого дворянского рода Ламбтонов, был на семь лет старше Пушкина. Очень молодых еще лет он сделался чрезвычайно заметен сначала в нижней, а потом в верхней палате парламента, как блестящий политик и оратор, человек твердых начал и новых взглядов, с сильной жаждой деятельности. По семейному обычаю он принадлежал к партии Вигов и своими дерзкими предложениями коренных реформ парламентской системы заслужил в свете прозвание «Джека-радикала». Владея множеством угольных копей на севере, приносивших огромный и не облагавшийся податью доход, Ламбтон был один из самых богатых людей Англии, много издерживавший на внешний блеск и роскошные удобства, но и очень много тративший на улучшение условий жизни своих рабочих (а они по смерти Дурама по подписке поставили ему памятник на высокой горе, сохранившийся до сего дня), снабжавший крупными пособиями будущего первого короля бельгийского Леопольда (дядю будущей королевы Англии Виктории) и снарядивший на свой счет корабль первых колонистов Новой Зеландии (которые в конце концов предпочли туземным дикарям австралийских ссыль-ных преступников). Отчасти из-за своей природной вспыльчивости, отчасти же вследствие несчастий, постигших его в семейной жизни, Дурам бывал порой (особенно во время случавшихся приступов его болезни) резок, даже груб и несправедлив, но только в отношениях с ровней; с нижестоящими же, напротив, бывал неизменно любезен и щедр. Поэтому у него было немало очень сильных недругов (в их числе Вильям IV, король Англии во время посольства Дурама в России), но, с другой стороны, его очень любили подчиненные и просто на руках носили английские разночинцы, и вообще он был весьма, как говорят, популярен. Больше всего его память чтут в Канаде, куда он был назначен правителем после своего посольства в России: благодаря его чрезвычайно решительным и изобретатель-ным действиям Канада сделалась из заброшенной, грозившей развалиться колонии жизнеспособным и политически благоустроенным доминионом.

Потеряв тринадцатилетнего сына, Дурам согласился принять в 1832 году предложение Пальмерстона ехать в Россию с особой миссией (главным образом предстояло вести сложные переговоры по бельгийскому вопросу – в чем он не мог, между прочим, не встретить сильного сопротивления Геккерена, правительство которого противодействовало усилиям Англии в этом деле). Это его посольство было кратковременным, всего несколько месяцев, и относительно успешным, хотя, может быть, главным его последствием для англо-русских отношений в 1830-е годы оказалось то неожиданное обстоятельство, что между Дурамом и императором Николаем установились искренние и теплые отношения, которые сделались еще более доверительными во время полномочного посольства Дурама в 1835–1837 годах. Это трудно было предположить, так как вообще русское правительство подозрительно относилось к партии Дурама, и в особенности к либеральному правительству графа Грея, тестя Дурама, с его радикальной реформой (а предложения Дурама в парламентской комиссии были еще радикальнее и были приняты только в конце века). Сложность этих несколько парадоксальных отношений состояла в том, что прямота и ум Дурама заслужили ему уважение и личную приязнь Николая, а в то же время в Англии, где после подавления польского восстания русского императора считали извергом, о Дураме писали в газетах, что он «теперь более русский, чем англичанин» и не ведет достаточно твердой линии в Петербурге; первое было глупо, последнее несправедливо.

В конце мая 1837 года, перед тем как покинуть Петербург навсегда, Дурам был награжден как своим недругом – королем английским (орденом Бани, пожалование которого было самым первым официальным актом только что вступившей на престол королевы Виктории, ибо Вильям умер, когда Дурам был на пути в Англию), так и своим другом – русским императором (орденом Св. Андрея Первозванного), который особым письмом к «брату нашему Вильгельму» просил позволения Дураму принять русский орден, а потом, опасаясь, что король Вильям, скончавшись, не успел прочитать это письмо, писал о том же к «сестре нашей Виктории», – и восемнадцатилетняя королева отвечала, что, хотя английский закон не дозволяет английскому подданному принимать иностранные награды, она в сем случае рада сделать исключение.

4

Джон Ламбтон женился рано и рано овдовел. Его невеста, побочная дочь лорда Чамли (Cholmondeley) от французской актрисы[41], бежала с ним из дому, и они обвенчались в сельской церкви, хотя возмущенный отец ее настоял потом на перевенчивании. Скоро она умерла, оставив мужу трех дочерей, недолго живших. Вторым браком Ламбтон был женат на графине Луизе Грей, дочери славного государственного деятеля Англии и будущего премьер-министра графа Чарльза Грея[42]. Судя по портрету, случайным отзывам, а главное – альбомам и записям графини Дурам, она сочетала удивительную красоту с разносторонними дарованиями и прекрасным образованием в такой высокой степени, в какой они нечасто сочетались даже в ту пору. Ее альбомы, журналы, «общие тетради», письма, которые я видел в усадьбе Дурамов, наполнены тонкими, верно выраженными наблюдениями, выдержками из Плутарха, выписанными стихами лучших из современных и старых поэтов и собственными ее импровизациями; все они удостоверяют ее отличный вкус и прекрасное образование. Своего мужа она любила сильно и трогательно и по его смерти угасла сама через год с небольшим, едва ли сорока трех лет от роду. Я видел в ее тетрадях конспекты речей, произнесенных таким-то и таким-то в честь Дурама, а в 1839 году она сложила с себя звание придворной дамы ее величества, когда Виктория позво-лила своему премьер-министру несправедливо обойтись с ее мужем. Как и многие англичанки ее круга и воспитания, она еще с девических лет собирала в две особенные книги автографы выдающихся людей ее времени – главным образом письма или стихи, часто адресованные ей или ее отцу или переписанные автором для ее альбома. В сохранившемся списке этих манускриптов, составленном графиней Дурам, я нашел в обществе Байрона, Вальтера Скотта, Мадам де Сталь, Нельсона и проч. – Пушкина и Жуковского, стоящих рядом. К сожалению, их рукописей, как и некоторых других, в альбоме не оказалось[43], и виконт Ламбтон не знает, что с ними сталось (могли быть проданы в конце 1920-х годов, когда семья была на грани разорения). Во всяком случае, нельзя сомневаться, что Луиза Дурам знала, кто был Пушкин, причем, скорее всего, еще до Петербургского посольства, так как большинство уцелевших автографов в альбоме относится к 1810-м и 20-м годам.

Тем удивительнее, что в ее петербургских дневниках нет упоминаний о нем, ни о поединке, ни о слухах в свете по этому поводу. В продолжение большей части 1836 года и зимой 37-го она принимала у себя и постоянно видела в свете и при дворе многих знакомых Пушкина, иногда весьма близких (уже помянутые кн. Козловский, Александр Тургенев, кн. Вяземский и многие другие), равно как и знакомых противной Пушкину партии, не говоря уже об иностранных дипломатах и русских высших чиновниках, среди которых было немало лиц, весьма осведомленных насчет происходивших в семье Пушкина событий. Читая разрозненные записи Луизы Дурам за эту зиму, и особенно за февраль[44], невозможно не прийти к одному из двух заключений: или мы склонны придавать смерти Пушкина и событиям до и после нее значение, преувеличенное новым временем и иначе сосредоточенным взглядом, – значение, какого эти события и эта смерть в январе 1837 года в петербургском свете, может быть, не имели за пределом избранного и сравнительно небольшого круга друзей и почитателей[45]; или Дурамы, в отличие от многих других посольских, не полагали нужным записывать то, что им было известно о Пушкине. Надо тут сказать, что в тетради графини Дурам вырезано пять листов, из которых по крайней мере три были покрыты записями (что видно по оставшимся корешкам), но так как все они расположены в конце, то трудно вообразить, что они содержали что-нибудь относившееся к февральским происшествиям – разве что по поводу опубликования Указа о суде над участниками дуэли, о чем ее муж доносил своему правительству в мае. Но это, конечно, только праздное допущение.

Тетради эти нельзя назвать дневником в настоящем значении слова. В одну из них, меньшего размера, графиня заносила, иногда с большими перерывами, свои петербургские наблюдения и характеристики встретившихся ей лиц и положений, особенно при дворе, а в другой большею частью характерные или забавные происшествия, рассказанные ее русскими и иностранными знакомыми. Собственно, из всех документов, которые я хотел увидеть в имении Дурамов, эти тетради графини Луизы занимали меня больше всего. Я знал об их существовании, но только чудом разыскал их – одну в чулане усадебной конторы, другую в книжном шкапу в коридоре, среди амбарных книг с родословиями скаковых лошадей и расходами на барский стол. Прочитав их не без труда (у Луизы Дурам была ясная, но весьма своеобразная скоропись), я был вместе разочарован и вознагражден: с одной стороны, как уже сказано, о Пушкине там нет ни слова, с другой же, там имеется много любопытнейших современных зарисовок и анекдотов, содержащих новые подробности и даже новые сведения о людях, которых Пушкин знал хорошо, а также много анекдотов исторических. Поставщиков всех этих сведений у графини Дурам было, конечно, немало, но можно думать, что главными были кн. Козловский и кн. Трубецкой, часто посещавшие посольство.

Даже в английских источниках содержатся только скудные сведения о графине Дурам, а о русских нечего и говорить[46]. Одна из ее записей позволяет узнать, что она родилась 7 апреля, но решительно нигде нельзя узнать в точности, в котором году. Зная, однако, что граф Грей женился осенью 1794-го и что Луиза была его первой дочерью, можно думать, что в будущем году или через год будет ее двухсотлетняя годовщина[47]. Я нахожу ее саму и ее петербургские записки настолько замечательными, что надеюсь вскоре опубликовать их в оригинале и по-русски. Для настоящей же, предварительной, публикации я выбрал самые типические образцы нескольких родов, в своем дословном переводе, несколько стилизованном с тем, чтобы вернее передать слог подлинника. Должен сказать, что все ее записи, не исключая даже выписок из журналов о сроках вскрытия Невы, носят легкую печать никак не высказанного, но ощутимого снисходительного удивления цивилизованного путешественника при виде чересчур резких местных нравов или даже чересчур бурного проявления местных стихий. Тут нет и отдаленного сходства с плоскими глупостями маркиза де Кюстина; вообще почти нигде не найдешь прямо выраженного суждения графини Дурам о предмете ее записи. Здесь скорее соединение английской пытливой наблюдательности с английской же готовностью невозмутимо выслушать любой парадокс, будь то смешнейший указ о длине усов и цвете оконных переплетов или нелепая сплетня о тридцатилетнем побочном сыне покойной осьмидесятилетней старухи, сообщенная при ее отпевании в церкви. Таков общий тон и подбор ее наблюдений в Петербурге. Вот четыре из них.

1. [Приводимые здесь сведения о Чернышеве рассказаны много лет спустя Юзефовичем Бартеневу гораздо подробнее и ярче[48], но эта запись интересна именно тем, что сделана в 1836 году и, стало быть, доказывает, что в свете тогда говорили о низости очень сильного министра. Заключительный анекдот, кажется, оригинален.]

Граф Чернышев, Военный Министр…

…был сын человека низкого звания, бывшего слугою в доме покойного графа Чернышева, богатого вельможи старинного рода. Отец был в милости у графа, и тот отдал его сына на воспитание в Кадетский корпус и позволил ему носить его, графа, имя, без чего ему по правилам заведения нельзя было вступить туда. Молодой Чернышев, как он теперь прозывался, служил и скоро был произведен; при кончине Императора Александра он уж дослужился до – [далее пропуск: графиня не запомнила сообщенного ей звания Чернышева на ту пору].

В сие время раскрыт был заговор против Императорской фамилии, окончившийся бунтом в Петербурге. Множество молодых людей благородных семейств оказалось в него замешано, среди прочих сын старого графа Чернышева[49], который как будто был предуведомлен двумя свойственниками, вовлеченными в это дело[50], но не донес о том правительству. Граф Чернышев (Министр) легко мог предотвратить всякую огласку сего обстоятельства в отношении сына своего благодетеля, нимало притом не пренебрегши своим долгом. Однако он не вмешался[51], молодого человека судили и нашли виновным, лишили титула, прав состояния и приговорили к двадцатипятилетнему термину простым солдатом. Наказание потом было смягчено[52], но он все-таки отслужил рядовым целых девять лет и теперь влачит в Москве самое жалкое существование. А Министр даже заявил претензию на фамильные поместия Чернышевых[53].

Этот самый Чернышев носит парик; передают, что ему всякий месяц доставляют из Парижа новый. Парик этот приходит с длинными волосами, и он надевает его в своей спальне, выходит оттуда и велит стричь себя в присутствии всех чиновников канцелярии!

2. [Эта запись – последняя в дневнике и относится, вероятно, к апрелю или маю 1837 г.]

Дотошность

Относительно некоторых зданий (не упомню, принадлежавших к таможенному или другому какому управлению) сделаны были распоряжения, чтобы ставни и оконницы были дубового цвета. И вот некто строивший дом, подпадавший под сие правило, вообразил, что лучше исполнит его, если пустит в дело дубовые доски. Однако, вследствие того, что в распоряжении стояло слово крашены («крашены в дубовый цвет»), человек этот был принужден выкрасить свой настоящий дуб под дуб.

3. [Два мальчика…]

Однажды два мальчика упали в прорубь на Неве; их вытащили и спасли двое подоспевших в последнюю минуту полицейских. Тут же были матери мальчиков, желавшие тотчас увести их домой, но полицейские не позволили, настаивая на том, чтобы вести их на съезжую. «Для чего же им на съезжую, негодовали случившиеся тут люди, ведь они не сделали ничего дурного». – «Так, но они все же должны явиться, чтобы подтвердить, что жизни их были спасены». – «Но позвольте же нам раньше взять их домой и дать им сухое платье, сказали матери, ведь они вымочены от головы до ног и дрожат от холода». – «Нет, отвечали полицейские чины, нам никто не поверит, коли мы не доставим их в этом самом виде, мокрыми!»

4. [Происхождение этой самой пространной в дневнике записи загадочно. Из пометы графини Дурам как будто следует, что она переписывает собственноручный манускрипт «Д-ра Бэрча», как видно, найденный ею в библиотеке английского посольства. Томас Бэрч (Birch, 1705–1766) был доктор богословия и историк. Гораций Валполь отзывается о нем пренебрежительно, а доктор Джонсон хвалит его разговор и память, но находит его слог косным. Описываемые им ассамблеи Петра относятся, вероятно, к 1723 году, и неизвестно, кто из дипломатов того времени доставил ему эти сведения (едва ли он сам был в России в те годы). Следует отметить настоящее время этой записки, указывающее как будто на то, что автор был очевидец описываемого, и столь неподходящее для стиля исторического анекдота с его непременным «Однажды…». Подлинник этой рукописи Бэрча хранится в Британском музее; неизвестно, как он попал в посольство Англии в Петербурге.

Царствование Петра Великого

(написано рукою Д-ра Бэрча)

На кухне Русского Двора держат двадцать четыре повара, все русские, и вследствие того, что люди сей страны употребляют много луку и чесноку и поливают мясо растительным маслом, а для постного стола пользуются льняным и ореховым маслом, в их кухнях стоит такая несносная вонь, что никакому иноземцу невозможно ее выдержать, в особенности оттого еще, что повара бывают неряхи и одного их вида довольно, чтобы вызвать дурноту. На большие праздники они стряпают даже до 70-и, 80-и и более кушаний. Однако птицу для собственного Царского стола весьма часто жарит его Обер-Гофмаршал Олсуфьев, который в фартуке носится туда-сюда вместе с прочими поварами, покуда не приходит время подавать обед, и тогда он наряжается в парадное платье и алонжевый парик и помогает сервировать кушанья.

Число приглашаемых персон обыкновенно бывает две или три сотни, но места за четырьмя или пятью столами довольно разве для ста. Но как места никому особо не назначаются и никто из русских не желает уходить домой с пустым брюхом, то всякой принужден бывает захватывать свой стул и держаться за него изо всей силы, дабы никто его у него не вырвал.

Входит Государь и выбирает себе место, и тогда начинается такая драка и свалка за стулья, что этакого сраму не увидишь и в сельском кабаке. Государь нимало в сие не мешается и отнюдь не хлопочет о том, чтобы прекратить потасовку, полагая, что церемонии и строгие гофмаршальские правила только смущают общество и портят удовольствие беседы. Иноземные посланники жаловались о сем Царю и зарекались обедать при Дворе; но им отвечали только, что не государево дело становиться, иностранцев ради, церемониймейстером и что нет его произволения на то, чтобы стеснять раз заведенную вольность нравов. Это принудило иноземцев впредь следовать русскому обычаю и завладевать стулом, раздавая заушины и тумаки своим противникам.

Итак, общество садится за стол, не выказывая ни малейшей учтивости, и сидят они до того тесно, что весьма трудно бывает поднести руку ко рту. А ежели иноземцу случится сидеть между двух русских, что обыкновенно и бывает, то он непременно потеряет аппетит, хотя бы перед тем два дни не ел ничего. Плотники и корабельные мастера сидят обок с Царем, но сенаторы, министры, генералы, духовные особы, моряки, всевозможные шуты сидят вперемежку как придется, безо всякого различия.

Во-первых, подают только холодное мясо, между прочим окорока, сухие языки и тому подобное, и обыкновенно иностранцы, незнакомые с уловками, имеющими быть описанными ниже, сими и ограничиваются, ничего другого не отведывая, хотя вообще всякий обедает загодя у себя дома.

На второе подаются супы и жаркое, а на третье пирожные. Как скоро усядешься, заставляют выпить чашку коньяку, после чего подносят большие куб-ки, полные разбавленного Токайского и других вин, тоже подмешанных, а между сими еще и стакан самого крепкого английского пива, и, конечно, от таковой смеси горячительных напитков все гости теряют голову еще прежде того, что подадут суп.

В сем положении общество производит такой шум, гвалт и суматоху, что нет возможности слышать друг друга или даже слышать музыку, которую играют в соседней зале и которая состоит из каких-то труб и корнетов (ибо у Царя нет скрыпок), и Государь бывает несказанно доволен всем этим пьяным шумом, особенно ежели гости затеют драку даже до крови.

В прежнее время салфеток не давали вовсе, а вместо оных получали кусок очень грубой холстины, которую целой штукою приносил лакей под мышкой и отрезал на пол-локтя каждому, и тот мог потом унести сию «салфетку» домой, ибо замечено было, что нечуждые мелкой поживы гости постоянно крали салфетки. Но теперь двое или трое русских должны пользоваться одною салфеткою в очередь, и они тянут ее всяк в свою сторону и рычат, как голодные псы, спорящие за кость.

В продолжение обеда каждому дают только одну тарелку, и если кто-нибудь из русских не желает мешать соусы различных кушаний, он выливает остающийся в тарелке суп в другое кушанье или в тарелку соседа, а то и под стол. После чего он начисто вылизывает свою тарелку пальцами [sic; см. отзыв д-ра Джонсона, выше], а затем вытирает ее скатертью.

Столы имеют в длину тридцать или сорок футов, а в ширину два с половиною. На каждый стол ставят три или четыре блюда одного кушанья. На заедки бывают разные пирожные и фрукты, но к столу Императрицы подают конфекты. Нужно, однако, заметить, что конфекты выставляют только на большие празднества, напоказ, и что русские даже наилучшего общества ничего не имеют другого на дессерт, как только произведения огорода, вроде гороха, бобов и проч., едомых сырыми. Во время больших увеселений случается часто, что никому не позволяют покидать залу от полудня до полуночи. Нетрудно вообразить этот хмельной кавардак в зале, набитой хлещущими вино людьми, из коих всякий неизбежно напивается мертвецки пьян.

Часто они связывают вместе восемь или десять мышат и прячут их в зеленом горохе или в том особенном супе, до коего русские такие охотники, и они покатываются со смеху и принимаются усердно блевать, когда доберутся до дна и обнаружат проделку. Часто запекают они в пироги кошек, волчат, воронов и тому подобное, и когда все это бывает съедено, гостям говорят, чем набили они животы свои.

Теперь у Царя за дворецкого один из его шутов, коему дал он прозвище Вытащи[54], с тою привилегиею, что если кто другой назовет его сим именем, то ему дозволено колотить такового своим деревянным палашом. Итак, когда кто-нибудь, науськанный Государем, позовет его «Вытащи», а тот не знает, кто именно, тогда он принимается колотить всех подряд, начиная от Князя Меншикова и кончая последним из гостей, не исключая и дам, с которых он срывает шляпы, а со стариков – парики, которые затем топчет. При сем случае довольно забавно бывает видеть разнообразие голых черепов.

Кроме должности увеселителя общества, Вытащи служит еще поставщиком льда и пыточным палачом. В сей последней должности он сам бьет жертву кнутом, и его сноровка в этом деле уже доставила ему более тридцати тысяч талеров, ибо шестую часть имения, отъятого у подвергнутых пытке, отдают ему в вознаграждение за труд.

* * *

Итак, что же нового принесло с собой изучение деятельности и деятелей английского посольства лорда Дурама в Петербурге для историографа и биографа последних двух лет жизни Пушкина? Да, сама по себе эта деятельность, замечательные фигуры Дурамов и множество прежде неизвестных документов заслуживают, как уже было сказано, внимания историка, особенно русского[55]. Но в отношении именно Пушкина? Суммируем.

Во-первых, можно с уверенностью заключить, что Маженис отказался от поручения Пушкина по причине простой и прозаической, о чем свидетельствуют все его письма к Пальмерстону в архиве последнего. Во-вторых, гораздо менее уверенно, но не без оснований можно теперь предположить, что Пушкин не просто уважал англичанина за честный и прямой нрав, но с той чрезмерной (и оттого обманчивой) ясностью, которая свойственна порой отчаянному, горячечному состоянию, же-лал противопоставить франко-голландской партии англо-русскую – тем более что Маженис мог уже знать немало о предыдущем вызове из самых надежных источников: от Д’Аршиака, который, как мы теперь знаем, посетил английское посольство в самый день получения ноябрьской картели, или, может быть, от самого Пушкина. Отчего бы и нет? Оттого только, что в солидных и полезных компендиумах у г-на Кунина или у г-жи Абрамович документов, подтверждающих такие отношения Пушкина с Маженисом, не значится? Но даже в ту несравнимо более литературную эпоху на бумаге оставалась только мелкая дробь жизни.

В сущности, несмотря на подробные, почти поденные расписания обстоятельств последнего года Пушкина в трудах Щеголева, Суассо, Абрамович и других, пробелов в наших знаниях удивительно много, их почти не убавилось за полвека, и скрывают они все наиважнейшие вопросы, как то: анонимное письмо, внутренние отношения в семье Пушкина, настоящая роль обеих своячениц, тайны недомолвок памятной записки Жуковского, а главное – настоящие, не внешние только, причины отчаянного положения Пушкина, «его бешенство», «его слезы» (Жуковский), его стремление к Сионским высотам, его порывы к смерти.

Благодаря тому, что пробелы эти в последнее время часто наскоро заполняются фантастическими нелепостями, характерными для времени и места, ответ на этот основной вопрос теперь еще более затруднителен, чем когда бы то ни было, и очень вероятно, что его невозможно найти, во всяком случае в области факта или его толкования, но разве в той области, где Пушкин был так искусен. Ведь в сущности только по причине его искусства и вследствие его и составляются подробные хроники и собираются фактоидные крупицы сведений, редеющие числом и мельчающие калибром по мере удаления от сцены.

Что же до фактов, то мне трудно себе представить, чтобы, будучи хорошо знаком с близкими приятелями Пушкина и Дантеса; имея своим подчиненным человека, на котором Пушкин первым остановил свой выбор секунданта; часто встречаясь с секундантом Дантеса в обоих поединках, отозванном (ноябрь 1836) и роковом, и дав ему возможность покинуть Петербург с курьером английского посольства в самый день отпевания Пушкина; наконец, пользуясь редким для посла расположением Императора и гр. Бенкендорфа и всемерным почтением гр. Нессельроде – лорд Дурам оставался в неведении о событиях, нас здесь интересующих. Я склонен скорее полагать, что он знал вещи, которых мы не знаем. Лорд Дурам – одна из тех фигур, которых место в драме последних лет жизни Пушкина определяется не их участием и присутствием, но ощутимым отсутствием. Лорд Дурам в ней не действующее лицо, но, как мне кажется, лицо хорошо осведомленное и уже этим одним заслуживающее внимания исследователя.

Как бы то ни было, легко вообразить, что бывший на панихиде Маженис на другой день в обществе, скажем, австрийского посланника и графа Блудова описывает Дураму за завтраком в посольстве полную народа церковь, «греческий обряд» прощания близких с покойным и то, как старуху Наталью Загряжскую с трудом вели под руки ко гробу, стоящему на катафалке, и она оступилась и чуть не упала, – и тут англичанин роняет холодное «Oh?», графиня Луиза Карловна предлагает Фикельмону еще чаю с бергамотом, а Блудов рассеянно думает, что все это он где-то уж читал.

Примечания

1

Барабтарло Г. А. Камни и воды. Очеркъ паломничества в Святую Землю // Православная жизнь 1 (январь) и 2 (февраль). Jordanville, NY: Holy Trinity Monastery, 2005.

2

Барабтарло Г. А. Полупрозрачный палимпсест // Звезда. 2010. № 4. С. 110–114; Начало большого романа // Звезда. 2013. № 12. С. 7–30; За надлежащей подписью // Звезда. 2015. № 7. С. 7–16; Лица и исполнители // Звезда. 2016. № 11. С. 15–57; Казарга // Звезда. 2010. № 11. С. 203–206; Скорость и старость // Звезда. 2012. № 7. С. 191–197. За драматические сцены в прозе «Лица и исполнители» Г. А. Барабтарло стал лауреатом премии журнала в номинации «Проза» за 2016 год.

3

Барабтарло Г. А. Предисловие // Барабтарло Г. А. Сочинение Набокова. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2011. С. 9.

4

Барабтарло Г. А. Сочинение Набокова. С. 136–137.

5

Набоков В. В. Другие берега. Автобиография // Набоков В. В. Собр. соч. американского периода / Сост. С. Ильина и А. Кононова. Т. 5. СПб.: Симпозиум, 1999. С. 335.

6

Барабтарло Г. А. Английское междометие (Заметки о посольстве лорда Дурама в Петербурге в последние годы жизни Пушкина) // Новый журнал 197 (1996). С. 75–98.

7

…а также из комментария Набокова ко «Сну», см: Набоков В. В. Предисловие к «Герою нашего времени» // Набоков В. В. Собр. соч. американского периода. Т. 1. СПб.: Симпозиум, 1997. С. 525–526.

8

Двери мавзолея распахнулись сами собой, и изнутри голос назвал его по имени (Светоний. Нерон, XLVI).

9

Похоть.

10

Источник цитаты не обнаружен.

11

Восстанут неученые (нищие духом?) и восхитят Небо (Блаж. Августин).

12

Are we but Adam’s dream ere dawn

A torpid, horrid, endless dream?

Lo, ‘neath him an abyss doth yawn

And he will waken with a scream.

(From the poem «The Garden» (1738) by William Oldys.)

13

А это значит, что нет и настоящей этиологии, потому что не может быть ни причин, ни следствий вне времени. И тут мы неожиданно находим дополнительное объяснение Божьему долготерпению. Находим, например, ответ на вопрошание тех, кто говорит «как может Бог допускать такое зло?». Это иллюзия, неизбежное (по крайней мере на земле, в сети времени) следствие свободной воли, дарованной человеку Высшим человеколюбием. Окончательные следствия человеку недоступны и, возможно, по нашим понятиям не предопределены… Но даже если и предопределены уже, то… как мне это выразить… не могу этого выразить. Как если бы речь шла о последствиях дурного поступка, совершенного персонажем книги против того, кто этой книги не читал. Нет, тоже не то.

14

Третья часть известной формулы Тертуллиана, утверждающей превосходство веры в воплощенного и воскресшего Христа над человеческой логикой: «Сын Божий распят: не постыдно есть, ибо должно быть постыдно; Сын Божий умер: сие тем более заслуживает веры, что есть нелепость; Погребенный восстал: невозможно, ибо это безусловно так» (De Carne Christi, V).

15

Стыд, нелепость, невозможность. Female genital organs, playing the fool, impossibilities.

16

Костяная нога капитана Ахава (свою ему оторвалъ Бѣлый Китъ въ предыдущемъ плаваньи) пришла въ негодность и ему нужна новая.

17

Помощникъ капитана.

18

Первый помощникъ капитана.

19

Через много лет Набоков назвал рассказ по-английски «Русская красавица», как бы передвигая акцент в сторону немца Форсмана, искавшего «русскую красоту» и в конце унизительного сводничества стараниями подруги делающего Ольге Алексеевне предложение, сидя на веранде в купальном халате.

20

И. Белобровцева, С. Туровская. «Красавица» Владимира Набокова: «Вечно летящая стрела, попавшая в цель» // Wiener Slawistischer Almanach, 38 (1996).

21

Книга находится в библиотеке Корнеллского университета.

22

Уже напечатав короткую английскую заметку об этом приписанном конце в 1988 году, я обнаружил, что приблизительно то же самое гораздо раньше меня заметил Твардовский в предисловии к собранию сочинений Бунина (1965), где он с откровенным презрением пишет, что Набоков в своих воспоминаниях, «как и положено эпигону», обнаруживает тут «незаурядные способности к имитации». Впрочем, на той же странице достается и Бунину – за его воспоминания, ибо для него «нас… русских советских писателей… просто нет… [зато есть] все дурное и злопыхательское, что можно о нас порассказать в ослеплении старческой раздражительности [как будто раньше Бунин отзывался о них с нежностью! – Г. Б.]… Это – крайность падения…».

23

См.: Шраер Максим Д. Бунин и Набоков. История соперничества. М., 2015.

24

Возможно, тут намек на известный парадокс Зенона, может быть, не прямо взятый у Аристотеля, а из вторых рук, например у Льюиса Кэрролла. Вот его формальное изложение в Аристотелевой «Физике»: «Если тело находится в покое, занимая при этом равное себе пространство, и если тело, находящееся в движении, всегда занимает такое пространство в любой данный момент времени, то, следовательно, летящая стрела неподвижна».

25

Эта статья представляет собой фрагмент давно задуманного сочинения о Пушкине, работа над которым была отчасти субсидирована Ученым советом Миссурийского университета.

26

Фамилья Magenis не совсем обычна, и англичане затрудняются в ее произношении. Напрашивающееся написание «Мэджнис» на самом деле не находит подтверждения ни в английской традиции, ни в русской. Быть может, следовало бы принять для удобства форму, встречающуюся в Судном деле – Мэгенс.

27

Но не был Секретарем, ни Советником, как часто неверно указывают. «Советников» в английских посольствах не было вовсе, а должность атташе (которую по-русски передавали как «при посольстве состоящий») была третьей, т. е. последней, оплачиваемой, причем сравнительно дурно. Консулам же платили так (относительно) мало, что им позволялось добывать себе дополнительные средства к существованию коммерческой самодеятельностью на местах. Теперь трудно себе представить жизнь небогатого и незнатного англичанина в русской провинции, а вот, например, вице-консул в Кронштадте, некто Джон Букер, начинал службу еще при Екатерине, а кончил перед самой Крымской войной, практически без жалованья и чуть ли не без отпусков.

28

Записано Бартеневым – см.: Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1974. С. 316. Россет, между прочим, зовет нашего героя «Мегенес’ом» и «секретарем», это, может быть, хотя и необязательно, означает, что обе эти неточности были в ходу и в 1830-е годы.

29

Нет ничего неправдоподобного в предположении, что – ский посланник, у которого на бале была графиня Анна Федотовна перед смертью, был именно английский, что очень удобно объяснило бы присутствие этого англичанина – вероятно, дипломата – в церкви на панихиде.

30

Дуэль и смерть Пушкина. 4-е изд. Т. 2. М., 1978. С. 84.

31

Подлинник хранится в архиве Министерства иностранных дел Великобритании в Кьо Гарденс под Лондоном, в книге документов за номером FO 65/234.

32

Щеголев неверно передает термин «the insinuation» как «оскорбление», так как слово это означает именно окольный («синусоидный») выпад, прозрачный намек, а не прямое оскорбление (которое, собственно, и не бывает «двусмысленным»).

33

Я чрезвычайно благодарен ему за всяческое содействие в моих изысканиях и за радушный прием. Кроме того, хочу выразить глубокую признательность за советы и участие г-же Рандаль Кроли (праправнучке Пушкина), княгине Лобановой-Ростовской и г-ну Мейлаху.

34

Что-то неладное о Пушкине доносилось до него даже в Варшаву, откуда он пишет Вяземскому за две недели до смерти Пушкина: «Здесь разнеслись какие-то странные слухи [об А.П.], но стоустая клевета не знает ни границ, ни пространства» (Литературное наследство. Т. 58: Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1952. С. 134).

35

Согласно одной недавней советской теории (кажется, впрочем, неосновательной), кн. Трубецкой мог быть составителем известного анонимного письма (см.: Ласкин С. Тайна красного человека // Нева. 1982. № 6, с. 84–128). Между прочим, желающим сличить руку Трубецкого с другим каким-нибудь почерком интересно будет знать, что, хотя вообще всех гостей посольства записывал в Журнале для визитов посольский швейцар или письмоводитель, однажды, именно 2 января 1836 года, Трубецкой (пришедший, видно, с новогодним визитом вместе с французским посланником бароном де Барантом) решил расписаться собственноручно: «Le Prince Alexandre Troubetzkoi, Lieut, aux Chevaliersgards, e(n) p(ersonne)».

36

Правда, из записи не ясно, который из братьев Борх, но можно полагать, что тот самый, т. е. Иосиф Михайлович, служивший переводчиком у Нессельроде в министерстве.

37

Щеголев думал, что вызов был послан 5-го, но он, по-видимому, ошибался (см., например, записки графа Соллогуба: Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1974. С. 300).

38

См.: Эйдельман Н. Пушкин. Из биографии и творчества, 1826–1837. М., 1987. С. 428. Как и А. Глассе (см.: Временник Пушкинской комиссии 1977. Л., 1980. С. 21–31), я думаю, что этот меморандум составлен на основании известной записки Гогенлоэ, вюртембергского посланника, а не наоборот, как полагал Эйдельман. Между прочим, кн. Гогенлоэ был у Дурама в день смерти Пушкина.

39

Что Дурам, как и Суццо, не мог быть на отпевании Пушкина по причине нездоровья, как будто следует из отчета Лютцероде, саксонского посланника, впрочем, не совсем ясного в этом месте (см.: Щеголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. М.-Л., 1931. С. 113). С другой стороны, согласно «Книге визитов», его в этот день посетило шесть человек, в их числе приятель Пушкина граф Блудов.

40

Русская традиция написания английских имен была причудлива вследствие часто неверного понятия об английском произношении; советская же нелепа прежде всего вследствие укоренившегося ложного понятия о произношении (и правописании) русском. «Удельное имя» лорда Дурама (Durham; он был первым владетельным графом, Earl, в роду) произносится в Англии (но не в Америке) гораздо скорее в рифму с «даром», чем с «дером», хотя фонетически точно этого русскими литерами не передать. Я намеренно выбрал другую русскую традицию, основанную на офранцуженном звучании его имени (но с английским акцентом), потому что он большею частью говорил с русскими по-французски и на этом языке его называли в петербургском свете, Дюрам.

41

«Это, скорее всего, благозвучное иносказание, бывшее тогда в употреблении», говорит биограф Дурама.

42

Впрочем, в наше время Earl Grey гораздо лучше известен благодаря его сорту английского чая (с бергамотом), продающемуся в жестянках с его портретом, на котором он глядит неодобрительно.

43

Но в альбоме графини Сары Джерси, дальней родственницы Дурама по матери, как раз автограф Пушкина сохранился среди сравнительно немногих. Этот манускрипт (интересный вариант нескольких строк стихотворения Жуковскому 1818 года, записанный, очевидно, по памяти в 1835 году и переданный, может быть, через княгиню Ливен) был недавно напечатан г. Романюком в 25-м номере «Временника Пушкинской комиссии» (1994). Я видел подлинник в Лондоне прежде, чем увидел эту публикацию, и теперь, познакомившись с ней, нахожу, что она нуждается в дополнениях и уточнениях.

44

Она, как и многие иностранцы в России, датировала по новому стилю, но дни недели считала, конечно, по старому, и оттого ее запись «17 февраля, пятница» означала пятницу 5 февраля по русскому календарю, которая, однако, была средой 17-го в Европе. Таким же образом отмечались даты в посольских журналах.

45

Упоминающиеся везде «толпы народа» перед выносом тела и на паперти не должны обманывать непредвзятое суждение: толпы возникают по побуждениям часто весьма далеким от настоящей причины и смысла события, и начитанный прохожий, оказавшийся в тот день в толще народа на площади перед дворцовой церковью, мог бы, наверное, подслушать в общем говоре целые куски из народной сцены на площади перед Новодевичьим монастырем в прологе «Бориса Годунова» («О чем там плачут?» и проч.).

46

И оттого мне странно было набрести на ее имя, пускай и неузнаваемо искаженное («Дерем, Елизавета, его жена») в указателе к «Пушкину в воспоминаниях современников»; но на поверку разъяснилось, что ссылка на дневник графини Фикельмон за 1830 год, где упоминается «английская посольша», – просто ошибка, ибо Луиза Дурам приехала в Петербург только в октябре 1835 года, прежде мужа, и первые четыре месяца, покуда посольский особняк благоустраивался, Дурамы жили в доме Шувалова на Мойке, нанятом для них Маженисом.

47

Когда эта статья была уже написана, г-жа Гестер Боррон, архивариус Дурамов, разыскала для меня год рождения Луизы Грей – 1797-й.

48

Русский Архив. М., 1880. Вып. 3. С. 431–446.

49

Граф Захар Григорьевич Чернышев (хохотавший, по словам Юзефовича, над английским произношением Пушкина, когда тот принялся было читать ему Шекспира).

50

Один был его зять, Никита Муравьев, муж сестры Александры, а кто был другой, не знаю.

51

Его жертва был убежден, и говорил о том Юзефовичу, что Александр Чернышев сделал что мог для того, чтобы его осудили. «С самого первого шага генерал Чернышев, как видно, возымел уже вожделение к лакомому наследству и, в заседании следственной комиссии, которой был членом, хотел публично заявить о своем родстве с графом. Когда был приведен граф Захар к допросу, генерал Чернышев встретил его громким возгласом, „Comment, cousin, vous êtes coupable aussi?“ [Как, кузен, вы тоже виновны?] На это молодой человек, вспылив, отвечал тоже громко: „Coupable peut-être, mais cousin jamais!“ [Может быть, и виновен, да только не кузен!] Слова: сoupable peut-être были приняты за сознание, и непрошеный родственник настоял на его осуждении в каторгу» (Юзефович). Графине Дурам сообщили гораздо менее хищную версию (не «настоял на осуждении», а только мог спасти, но не вмешался).

52

После двух лет в Якутской каторге Захар Чернышев был переведен на Кавказ солдатом.

53

«Когда рассказывали А. П. Ермолову, что Чернышев-министр добивается графского Чернышевского майората, то Алексей Петрович заметил: „Что же тут удивительного? Одежда жертвы всегда и везде составляла собственность палача“» (Юзефович).

54

Я нашел упоминание этого шута только у Семевского в статье с прелестным заглавием «Петр Великий как юморист» (в его книге «Слово и дело», 1884), где приведен один из списков «всепьянейшей коллегии» на 1723 год; там, среди прочих кличек в повелительном наклонении – Лови, Носи, Ронь, Дунь на, Рвани, Имай и т. п. (чем список этот живо напоминает отборную псарню), встречаем: «Посошники: медведь – вытащи», единственный случай, когда шутовской роли соответствует не фамилья актера, а такая же кличка (оттого она и пишется со строчной буквы, а не с прописной, как все прочие).

55

Деятелен Дурам был чрезвычайно, но его деятельность не всем была заметна. Я обнаружил, например, что он держал в Министерстве финансов, в канцелярии министра Канкрина, своего платного агента из русских, доставлявшего ему прямо в посольство копии важнейших секретных документов!

Content

Геннадий Барабтарло
Полупрозрачный палимпсест
Рассказы, эссе и заметки

О. Ю. Воронина «Мы с тобой в ссылке, а он вернулся…»: о прозе Г. А. Барабтарло

Полупрозрачный палимпсест

Начало большого романа

За надлежащей подписью

Лица и исполнители Драматические сцены в прозе

Пролог

Лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Эпилог

Одушевленная Глина Заметки к эссе об Адаме

Ахавъ и плотникъ

Скорость и старость

Казарга

Английское междометие (Заметки о посольстве лорда Дурама в Петербурге в последние годы жизни Пушкина)

Примечания