Сандроне Дациери

Зло, которое творят люди

Моей сестре Стефании, которая всегда принимала меня таким, как есть

Переживает нас

То зло, что мы свершили, а добро

Нередко погребают с пеплом нашим.

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь[1]

Рейд. Наши дни

1

Когда началось чистилище, Амала сидела в автобусе, выезжавшем из Кремоны. За окном домишки из одного-двух этажей, стоявшие тесными группами, чередовались с полями кукурузы, разросшейся больше обычного из-за сильной жары, что продолжалась весь сентябрь. В автобусе держалась духота, хотя большинство набившихся в него школьников мало-помалу сошли на предыдущих остановках.

Провинциальная дорога пролегала еще через пару селений – каждое меньше предыдущего и дальше от своих собратьев – и после нескольких полей приводила в Читта-дель-Фьюме, который, вопреки названию[2], представлял собой средневековый поселок с тремя сотнями жителей, состоящий из зданий красного кирпича и сообщающихся дворов. Семья Амалы (чье имя произносилось с ударением на вторую «а»), однако, предпочла еще более уединенный особняк, расположенный в роще в километре от центра. Амале совершенно не нравилось жить в деревне, и она досадовала из-за того, что не могла объяснить это друзьям. Если она жаловалась, что нашла в шкафу дохлую мышь или что в сливе одного из туалетов застряла лягушка, – причем не один, а несколько раз! – ее считали избалованной.

Когда у тебя знаменитые родители – хотя, если честно, ее предки не такие уж и знаменитые, – все думают, будто они еще и богаты. На самом деле ее мать за последние пять лет не выпустила ни одной книги, а отец-архитектор терял один заказ за другим, потому что строил из себя художника, что Амале казалось ужасно кринжовым для пятидесятилетнего мужчины.

Амала сошла на единственной поселковой остановке, перепрыгнув через выбоину. Небо, пересекаемое светлыми облаками, постоянно меняло цвет. К счастью, облака были сухими – в дождливую погоду ее дом становился холодным и сырым. В тридцатые годы, когда особняк спроектировал архитектор, которого отец Амалы с гордостью величал еретиком, еще не было ясно, как работает термоизоляция. Вдобавок форма здания, по ее мнению, была настолько нелепой, что вместо виллы Кавальканте, как его переименовал отец, все называли дом «Утюгом».

С Måneskin[3] в наушниках Амала миновала колоннаду небольшой площади, пересекла каменный мостик и вышла на проселок, ведущий к ее дому. По длинному пути к «Утюгу» вела еще и асфальтированная дорога, но в хорошую погоду Амала никогда ею не пользовалась.

Свежий ветерок отдавал пшеницей и ромашками, а еще какой-то дикой ядовитой черникой, которая воняла ногами. Прямо на перекрестке с грунтовкой, прислонившись к задней двери чистенького белого фургона, стоял какой-то тип и курил мятую сигарету. Он был высоким и толстым, с седыми волосами, завязанными на затылке, в темных очках и медицинской маске. Амала наугад дала ему лет шестьдесят с небольшим, хотя сказать наверняка было невозможно.

Она ухватилась за фонарный столб и, сделав полупируэт, благоразумно перепрыгнула на другую сторону дороги. Во время этого маневра она на мгновение взглянула мужчине прямо в лицо, и ее поразила восковая бледность той его части, которая оставалась неприкрытой.

Ускорив шаг, чтобы побыстрее пройти мимо, она направилась по тропинке между свежескошенными полями люцерны с последними рулонами сена, готовыми к сбору. Посторонившись, чтобы пропустить шумную и очень медленную механическую борону, она воспользовалась случаем и бросила взгляд на перекресток: фургон исчез, мужчина тоже. Испытав иррациональное облегчение, Амала сделала музыку погромче и прошла несколько сот метров до участка своей семьи, видневшегося за кипарисами.

Участок площадью около десяти гектаров был обнесен стеной и живой изгородью из бирючины; на его задней стороне, обращенной к сельской местности, находилась электрическая калитка. Амала достала из рюкзака связку ключей, но когда вставила ключ от калитки в замочную скважину, тот застрял на середине. Ключ не входил до конца и не вытаскивался, и после нескольких попыток она нажала на кнопку видеодомофона. Огоньки камеры не зажглись.

В августе из-за постоянно работающих кондиционеров электричество несколько раз отключалось, и Амала подумала, что случился один из таких сбоев. Она выключила музыку на мобильнике и поискала номер матери, надеясь, что творческий транс не помешает той взять трубку.

В этот момент на нее упала тень, и Амала поняла, что уже не одна.

2

Сандей потребовался час, чтобы заметить, что Амала слишком долго не возвращается. Обычно она прибегала домой голодная как волк, но случалось и так, что она останавливалась поболтать с друзьями и теряла счет времени. Сандей послала ей сообщение, а затем вернулась к написанию статьи, понимая, что не следовало соглашаться на этот заказ. Предстояло дать рецензию для New Yorker на роман, который ей не понравился, однако по личной причине она не хотела разносить произведение в пух и прах, хотя и превозносить тоже не собиралась. Среди постоянных читателей журнала, помимо костяка из стареющих ньюйоркцев, принадлежащих к высшему обществу, были все самые влиятельные критики и множество коллег, которые не простили бы ей плохого стиля – особенно после пары лет пандемии, отрезавших ее от Соединенных Штатов и от reading[4].

К тому времени, когда она снова подняла взгляд от экрана компьютера, прошло еще сорок пять минут. Дочь так и не ответила на сообщение. Сандей попыталась позвонить ей, но услышала только механический голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Страха она не почувствовала, по крайней мере не сразу, – только знакомый спазм в животе, который испытывала каждый раз, когда понимала, что кровь от ее крови больше не ее придаток, а мыслящее существо, путешествующее по миру, – впрочем, как и она сама. Уроженка народа йоруба, двадцать лет назад она вышла замуж за Танкреда в Нью-Йорке, куда иммигрировала ее семья; за годы брака они так и не стали по-настоящему близки.

Те же проселки, по которым она совершенно спокойно ходила даже в темноте, становились опасными и зловещими, если она представляла там дочь. Когда в возрасте десяти месяцев Амала впервые пошла, Сандей пронзило болезненное осознание, что дом представляет собой смертельную ловушку. Малышка могла упасть с лестницы и сломать спину, утонуть в ванне, получить удар током. И по мере того как девочка становилась старше, опасности возрастали пропорционально ее независимости. Каждый шаг, который дочь делала прочь от нее, от ее бдительного взгляда мамы-тигрицы, мамы-ястреба, был шагом к возможным несчастьям, возникавшим в воображении Сандей в мельчайших подробностях. Ей хотелось сгладить мир для своей дочери, сделать его мягким, розовым, пахнущим сладкой ватой и безвредным. Но это было выше ее сил, и она научилась сдерживать свои тревоги. Сейчас ее сдержанность лишь слегка поколебалась: Амала наверняка задержалась где-нибудь, развлекаясь в свое удовольствие.

Сандей обулась, вышла в сад и, обогнув дом, оказалась на заднем дворе. Как она ни вглядывалась в даль, приближающейся фигуры дочери не было заметно. Тревога нарастала, и на этот раз женщину почти затошнило. Не оставляя попыток дозвониться до Амалы, она села в двухместный электромобиль, который они использовали для коротких поездок, и направилась к автобусной остановке. Как раз подъезжал очередной автобус, и Сандей остановилась, чтобы понаблюдать. «Вот увидишь, Амала в нем, – убеждала она себя. – Вот увидишь, она выйдет, как только…»

Автобус снова тронулся. Никто не вышел.

Ладони Сандей вспотели, живот свело до боли. Cо скоростью пешехода она доползла до дома через центр Читта-дель-Фьюме, затем развернулась и поехала по проселку, подпрыгивая на каждой выбоине. Машина не слишком подходила для такой дороги, но Сандей это не волновало. Припарковавшись у ограды, она вышла, намереваясь продолжить поиски пешком. Тогда-то ее взгляд и уловил связку ключей Амалы, свисающую из замка калитки.

3

Амала медленно приходила в сознание. Тело ощущалось как резиновое, сквозь веки виднелись облака света, но она поняла, что лежит на твердом полу, чьи выступы впивались ей в спину. Она попыталась пошевелиться, и все снова расплылось. Цвет накатывал волнами. Вспомнилось, как однажды она попробовала кетамин и чуть не упала в обморок. Прежде чем ноги налились тяжестью, она испытала похожее ощущение, но в тысячу раз менее интенсивное. И менее приятное. Сейчас она чувствовала себя расслабленной и умиротворенной.

Когда цветной прибой в очередной раз отступил, пол завибрировал и затрясся, и Амала услышала глухой шум, напоминающий…

Двигатель.

Она уснула в автобусе? Нет, она вышла и…

Амала снова отключилась, а затем очнулась, услышав пластиковое шуршание. Звук послышался снова: снаружи кто-то отрывал мокрый клейкий пластик. Она сообразила, что лежит в кузове некоего фургона, покрытого изоляционной пленкой. Вокруг царила полная темнота.

Ей кое-как удалось собраться с мыслями, которые тем не менее очень медленно ворочались в голове. Она не боялась, и ей было слишком удобно, чтобы попытаться встать. Ни одна кровать, на которой она когда-либо спала, не была такой мягкой.

Но я не должна здесь находиться.

Руки двигались словно чужие, но она пошарила по себе в поисках мобильника и не нашла его. Не оказалось его и рядом. Разочарование слегка ее встряхнуло.

Его забрал тот мужчина.

Какой мужчина? Смутно привиделось белое лицо в темных очках и одной из этих голубых масок. Где она его встречала?

«Он стоял рядом со своим фургоном», – вспомнила Амала. Но она видела его и позже.

Она входила в дом, и…

Появился он. Приблизился к ней…

Как она ни старалась, больше ничего вспомнить не могла. А теперь она лежит в каком-то фургоне.

В его фургоне.

В белом фургоне.

Он похитил меня.

Теперь, когда ей удалось довести цепочку рассуждений до конца, казалось невероятным, что она не подумала об этом раньше. Маленький прилив адреналина пробил брешь в облаке блаженства, и та, быстро расширившись, показала Амале, что находилось за его пределами.

Меня похитили.

От смеси тревоги и волнения у нее перехватило дыхание и в голове еще больше прояснилось. Что бы ни дал ей тот мужчина, действие препарата ослабевало. Она пленница – и должна сбежать, пока он не вернулся.

Затем ее обожгла мысль: вдруг тот тип что-то с ней сделал, пока она спала? Что-то мерзкое. Она нащупала под джинсами свои трусики. Похоже, все в порядке.

«Не бойся, – сказал он тогда, надвигаясь на нее. – Не кричи».

Остатки розового облака рассеялись, и ее сердце заколотилось как бешеное.

Пальцами, которые начали слушаться, она снова порылась в карманах. Мужчина забрал ее мобильник, но оставил ключ от велосипеда с брелоком-фонариком, которым она пользовалась, когда отстегивала цепь по вечерам. Она попробовала его, и слабый зеленоватый лучик показался очень ярким после долгих минут – или часов? – в полной темноте.

Фургон был пуст, его стены покрывала пленка из ПВХ, приклеенная скотчем. Сменив позу, Амала направила луч вниз. Задняя дверь тоже была обтянута пленкой, виднелась только металлическая ручка. Эта ручка находилась всего в метре с небольшим от ног, но поиски брелока лишили Амалу сил.

Отчаянно вцепившись в пленку, она встала на четвереньки и поползла к двери. Вся в поту, она наткнулась на дверь и схватилась за ручку, но рука соскользнула, и ноготь на указательном пальце сорвался. Амалу пронзила боль, но она сдержала крик. Подождав, пока пульсация в пальце не станет почти терпимой, она снова схватилась за ручку другой рукой. И начала поднимать ее, но ручка внезапно заклинилась и выскользнула.

Кто-то открывал дверь с другой стороны.

В панике Амала шарахнулась назад, развернувшись на корточках, выронила фонарик и свернулась калачиком на полу. Фургон слегка накренился в ту сторону, откуда блеснул свет, проникший в кузов, когда темная фигура входила и снова запирала дверь, превращаясь в тень среди теней.

– Кто ты такой?.. – пробормотала Амала. – Что ты хочешь со мной сделать?..

Темная фигура стала плотью и дыханием. Прижала ее к полу.

– Тсс.

Никто толком не знает, как отреагирует в опасной ситуации, если уже не испытал себя десятки раз. Амале не раз случалось кричать героям телесериалов, которые застывали перед лицом опасности, чтобы они бежали или защищались: «Беги, тупица!», «Дай ему по яйцам!». Однако сама она понятия не имела, как бороться с насилием, ни разу даже не таскала за волосы одноклассниц и не прошла ни один из курсов самообороны, которые до посинения предлагала ей мать. Так что она без рассуждений принялась молотить похитителя руками со скрюченными пальцами и совершенно случайно попала по уху мужчины. Тот, вскрикнув от боли, снова придавил ее своим весом.

– Прекрати, – снова сказал он голосом, до странности высоким для такого верзилы.

Его ручища обхватила ее лицо. Амала попыталась укусить ее, но в шею что-то кольнуло, и она снова потеряла сознание.

4

Через три часа после исчезновения Амалы Сандей и ее муж Танкред, поспешно вернувшийся домой, подали заявление о пропаже дочери местным карабинерам. Амала была несовершеннолетней, показания родителей казались заслуживающими доверия; заявление приняли и срочно направили в прокуратуру, которая, в свою очередь, разослала ориентировку широкому кругу лиц, от карабинеров и добровольцев Красного Креста до телефонной службы доверия для подростков и армии.

К ужину около сотни человек уже прочесывали окрестности Читта-дель-Фьюме, а оперативная группа опрашивала учителей и друзей девушки. Всю ночь в гостиной виллы не прекращался поток посетителей, от знакомых до полицейских, мобильники безостановочно звонили, а над местностью на малой высоте кружил вертолет, но бесполезно – Амалы не было и следа. О новости трубили все ведущие агентства, поскольку Сандей и Танкред были известны во всем мире. От интервью они отказались, но Сандей согласилась записать обращение для завтрашней новостной программы. «Пожалуйста, если у кого-то есть сведения о моей дочери…» и так далее.

В полночь на своей «тесле» приехала Франческа Кавальканте.

Эта элегантная женщина лет шестидесяти, с шеей а-ля Модильяни, была сестрой Танкреда и семейным юристом. Последние несколько часов она провела за телефонными переговорами со всеми своими знакомыми из разных прокуратур, настойчиво подгоняя поиски. Когда она раздражалась, в ее голосе проявлялся британский акцент: до прошлого года она работала и жила в Лондоне.

Дорогу к вилле перегораживали полицейские автомобили и фургоны телевизионщиков, и Франческа в объезд добралась до задней калитки, в которую несколькими часами ранее должна была войти Амала. Сейчас калитку фотографировала группа мужчин в белых комбинезонах. Это зрелище, сделавшее все слишком реальным, стало для Франчески ударом под дых.

Поперек пешеходной дорожки была натянута двухцветная лента, которая продолжалась до двери веранды, входила в дом, а затем поднималась в комнату Амалы. Франческа припарковалась там, куда ей показал карабинер, вошла через кухню и, услышав голоса, достигла гостиной. Обняв невестку, издерганную и заторможенную от лоразепама, она вышла на подъездную дорожку.

– Окружной прокурор уже прибыл?

– Да, это Клаудио. Он ждет нас там.

Клаудио Металли, старый друг семьи и однокурсник Франчески, был действительно лучшим из всех, на кого они могли рассчитывать. Высокий и лысеющий, в галстуке от Marinella, он сидел за столом из тикового дерева в зале, занимавшем почти весь первый этаж. При появлении бывшей однокурсницы он встал, чтобы ее обнять.

– Привет, Франческа.

– Спасибо, что так быстро приехал.

– Само собой.

Франческа села рядом с невесткой.

– Итак, – начал Металли, – сразу оговорюсь: если бы мы не были знакомы всю жизнь, я не рискнул бы сказать вам ни слова. Но я знаю, что вы ни о чем не проговоритесь, потому что понимаете: это поставило бы под угрозу расследование.

– Ну же, Клаудио… не тяни… пожалуйста, – попросил Танкред.

– Так или иначе… мы восстановили передвижения Амалы. Продавец из газетного киоска на площади видел, как в 13:45 она вышла из автобуса, приехавшего из Кремоны. Он твердо в этом уверен. По его словам, за мостом, который сейчас осматривают криминалисты, она свернула на проселок. Он также сказал, что в это время на перекрестке был припаркован белый тентованный фургон «дукато». За рулем находился высокий мужчина, которого он никогда раньше не видел. Другие свидетели подтвердили, что через несколько минут фургон уехал.

На мгновение воцарилась тишина, пока остальные переваривали новость.

– Я так и знал… так и знал, что ее похитили, – пробормотал Танкред.

– Подожди, подожди, – тут же остановил его прокурор. – Мы выясняем, кто этот человек, и разыскиваем фургон, но на данный момент это может оказаться простым совпадением.

– У нас есть описание? – спросила Франческа.

– К сожалению, довольно общее. Высокий, грузный, седые волосы, собранные на затылке, немного похож на старого хиппи. Тот факт, что никто из тех, кто видел этого человека, не узнал его, возбудил внимание мобильного подразделения, ведь вы тут все немного знаете друг друга, по крайней мере в лицо.

– Возможно, он попал на записи наших камер, – предположила Сандей.

– Мы уже проверили. Камеру на калитке вывели из строя. Остальные ничего не записали.

Франческа поняла, что похититель действовал не спонтанно: он знал распорядок дня и маршрут ее племянницы.

– Сумасшедший, – чуть не плача, прошептала Сандей. – Бог знает, куда он увез ее…

– В настоящий момент его мотивы нам неизвестны, – продолжал Клаудио. – Возможно, вскоре он свяжется с вами, чтобы потребовать выкуп. Или он может оказаться помешанным, который думает, что она его дочь…

Наиболее вероятную версию Металли опустил, но Сандей это не обмануло.

– Или он sex offender[5]. Маньяк, который хочет… изнасиловать мою дочь, – сказала она и разрыдалась.

– Сандей, мы найдем его. Если твою дочь действительно похитил этот человек, мы скоро его найдем.

– Может быть, недостаточно скоро, – всхлипнула Сандей.

5

Амала не знала, как долго ворочалась в забытье, но, внезапно открыв глаза, обнаружила, что лежит на кровати в маленькой комнатке, полностью выкрашенной в белый цвет. Глаза почти слезились от резкого света. На нее поверх маски смотрел лысый мужчина.

– Как ты? – спросил он. – Не тошнит?

Амала попыталась пошевелиться, но не смогла – запуталась в простынях.

– Что… – хрипло выговорила она. Горло было словно картонное. – Где…

Она в больнице? Что с ней случилось?

Врач потрепал ее по щеке:

– Знаю, ты чувствуешь себя странно. Но не беспокойся, это нормально. Это предварительная анестезия.

Анестезия?

– Я ранена?

– Просто рутинная операция.

– Операция?

Врач встал и подкатил к ней тележку из супермаркета с примотанным скотчем баллоном. На враче был халат, изорванный практически в клочья и зашитый неровными швами.

Но в какую больницу я попала?

Палата тоже была слишком маленькой, едва ли больше чулана, а светильник, висящий над головой, представлял собой голую лампочку, закрепленную скотчем. Амала снова попыталась пошевелиться и на этот раз поняла, что ей мешают не простыни: что-то сковывало ее запястья и щиколотки.

Врач взял резиновую маску, соединенную с баллоном гофрированной трубкой.

– Вдохни поглубже, и ничего не почувствуешь, – велел он, снова повернувшись к ней.

– Нет… подождите.

– Ну же, будь умницей, – сказал врач, улыбаясь под маской.

Амала заметила на его левом плече кровавое пятно. Кровь капала из его уха, заклеенного большим квадратным пластырем. Он проследил за ее взглядом.

– У тебя красивые ноготки. Пожалуй, придется их подстричь. К счастью, на мне были резиновая маска и парик.

Амала все вспомнила. Автобус. Фургон. Белое лицо. Калитку.

– Это ты… – проговорила она. – Это ты…

В панике она попыталась высвободиться, но мужчина крепко удерживал ее и надел на нее липкую вонючую маску. Она отчаянно задерживала дыхание, дрожа от напряжения, пока ей не пришлось вдохнуть газ.

Мужчина подождал, пока девушка глубоко заснет, затем расстегнул фиксирующие ремни, перевернул ее на бок и разрезал рубашку на ее спине, обнажив лопатки. Нарисовал фломастером круг рядом с левой ключицей, взял трепан[6] и приступил к работе.

6

Франческа проводила Металли до машины, чтобы поговорить с ним наедине.

– Когда пропадают девушки ее возраста, это почти всегда оказывается сексуальным преступлением, – сказала она.

Металли взял ее под руку. Хотя уже перевалило за полночь, воздух еще оставался теплым.

– Незачем предполагать худшее. Кроме того, преступления на сексуальной почве, о которых ты говоришь, почти всегда совершают знакомые жертв. Мы опрашиваем всех ее друзей и учителей. Если кто-то из них причастен, мы скоро это выясним. Но раз уж мы беседуем не для протокола: ты не думаешь, что Амала могла втайне от родителей встречаться со взрослым мужчиной?

– Невозможно.

– Если ты понимаешь, что творится в голове у подростков, поговори с моей дочерью, потому что для меня это непостижимо.

– Я не знаю, что творится в голове у Амалы, но знаю ее саму. Если бы у нее возникла проблема со взрослым, она бы рассказала.

Клаудио поцеловал ее в щеку.

– Вот увидишь, все будет хорошо, – сказал он, садясь в машину. – Отдохни немного, тебе это нужно.

Франческа промолчала. Когда она вернулась в дом, Сандей лежала на диване в гостиной, прикрыв глаза рукой, а Танкред сидел в кресле, уставившись в никуда. Франческа заварила травяной чай, неловко передвигаясь на малознакомой кухне. Отнеся чайник в гостиную, она заодно убрала кое-какой мусор.

– Утром придет горничная?

– Я велела ей остаться дома, – ответила Сандей с закрытыми глазами. – И садовнику тоже.

– Ты же не думаешь, что они замешаны…

– Нет. Они с нами уже десять лет, и я им доверяю. Но не хочу, чтобы в доме сейчас находились посторонние. Приходится заставлять себя быть любезной, хотя на самом деле хочется только кричать.

Сандей сделала вид, что выпила немного чая, а затем ушла в спальню.

– Она винит себя за то, что не забрала Амалу с остановки, – произнес Танкред.

– Да уж, представляю.

– Писала очередную паршивую статью.

– Не злись на нее, она не виновата.

Танкред вздохнул:

– Я в ужасе, Фран. Не могу отделаться от мысли, что этот подонок сейчас вытворяет с ней черт знает что…

– Нужно дождаться требования о выкупе.

Он покачал головой:

– Пойдем в кабинет, выпьем чего-нибудь покрепче.

Франческа последовала за ним в кабинет, который представлял собой шестиугольную комнату со стенами, обшитыми светлым деревом. На длинных столах лежали плоттерные распечатки с чертежами кушетки в форме морской звезды. В заоконной тьме светящиеся фонари поисковых отрядов порхали по полям, как светлячки. Танкред достал из мини-бара бутылку джина, щедро плеснул себе в стакан и сел в эргономичное кресло.

– Есть что-то, чего я не знаю? – спросила Франческа, видя его нерешительность.

– Я не верю, что ее похитили из-за денег, – вздохнул он.

– Почему?

– Потому что у меня их нет. Почти все мои клиенты были русскими, а из-за того, что творится на Украине, я больше не могу с ними работать. Все активы одного из этих олигархов заморозили прежде, чем он мне заплатил. Бред…

– Прости, Тан, но ты же работаешь всю жизнь. Неужели у тебя совсем нет сбережений?

– Этот дом – черная дыра для денег. К тому же, когда дела шли хорошо, мы особо не экономили. Путешествия, лошадь, то да се… Понимаешь? Возможно, кто-то действительно затаил на меня злобу и хочет причинить боль, но, если и так, деньги его точно не интересуют, либо он не профессионал и не знает, с кем имеет дело. Или же этот человек зол на тебя.

– На меня?

– Ты крупный юрист. Детей у тебя нет, мы – твоя единственная родня. Возможно, кто-то мстит тебе за то, что ты захватила его компанию по поручению какого-нибудь эмира.

– Я работаю с бизнесменами, а не с мафией.

– Можно подумать, есть большая разница…

Франческа не желала начинать этот вечный спор. Кроме того, ей ужасно хотелось спать.

– Можно я займу комнату для гостей?

– Конечно. Сам-то я вряд ли смогу заснуть.

Не удалось это и ей. Франческа дожидалась рассвета с широко раскрытыми глазами, вздрагивая от каждого шороха и каждого проблескового маячка, отражающегося в окне. В любой момент мог явиться какой-нибудь карабинер с фуражкой в руке и сообщить, что тело ее племянницы найдено в канаве или в багажнике чьей-то машины. «К сожалению, мы прибыли слишком поздно…»

На рассвете она оставила попытки уснуть, приняла душ, поздоровалась с братом, которого нашла там же, где и оставила, только более пьяным, и отправилась в свою контору в Кремоне.

Контора располагалась в палаццо в историческом центре, позади Баптистерия, – пятьсот квадратных метров, отреставрированных в восемнадцатом веке, с фресками, лепниной, барельефами, картинами, гротескными орнаментами и тридцатью сотрудниками. Единственным помещением, не принадлежащим семье Кавальканте, был элегантный ресторанчик в бывшей конюшне: в обеденный перерыв он заполнялся клиентами и юристами, которые приходили туда через внутренний сад под ее окном. Кабинет Франчески находился в бывшей хозяйской спальне с громадным мраморным камином, который ее отец разжигал на Рождество, а она велела замуровать. Остальная обстановка полностью изменилась, и на месте портрета ее прадеда на охоте теперь висела картина де Кирико[7].

Мало-помалу контора наполнялась строгими костюмами и приветствиями: новость об Амале распространилась, и на Франческу посыпались сочувственные визиты служащих и юристов, которых она принимала с деланым удовольствием. Единственным среди них, кого Франческа хотела видеть, был Самуэле – стажер, к которому она уже некоторое время приглядывалась.

– Я слышал, что…

– Спасибо, – перебила она. – Хоть ты меня пощади.

– Да, конечно. Вас все просят к телефону, особенно журналисты.

– Ты ведь знаешь, куда их послать?

– Конечно, госпожа адвокатесса, но, возможно, пора подготовить заявление для прессы.

Самуэле, полный молодой человек в круглых очках, отличался рассудительностью, которая позволяла ему оставаться в здравом уме на протяжении полутора лет стажировки.

Франческа фыркнула:

– Напиши его, а я потом поправлю. И я уже говорила: не называй меня адвокатессой. Знаю, что сейчас это политкорректно, но я из старой гвардии.

– Простите, но, если я не буду так обращаться к остальным дамам, они задушат меня, госпожа адвокат. Ну что ж, я пошел готовить заявление.

– Подожди. Мне нужно еще кое-что – поиск в архиве.

Самуэле снял очки и начал протирать их амарантовой тряпочкой. Франческа уже замечала, что он делал это, когда нервничал.

– Слушаю вас.

– Это крайне маловероятно, но может статься, что Амала стала жертвой человека, который держит зло на нашу семью. Мне нужен список процессов, в которых участвовал папа, по делам о похищениях, нападениях и изнасилованиях. Меня интересуют только те из них, клиенты или обвиняемые по которым еще живы и на свободе.

– Возможно, я не найду этого в подшивках.

– У тебя есть книга контактов конторы, воспользуйся ею. Когда закончим, создашь папку и отправишь по электронной почте окружному прокурору Металли. Его ты тоже найдешь в книге.

– Да, госпожа адвокат.

– И попроси, чтобы мне принесли чая. Только не из пакетика.

Чай прибыл через пять минут, а первые доклады – через час. Общая папка Франчески начала заполняться процессами, о которых она никогда не слышала, и людьми, которых она не знала. Она просматривала их, отгоняя взбудораженных коллег и секретарей с задачами, о которых она забыла, но ничего не бросалось в глаза – ничего, что выглядело бы особенно подозрительно. Споры из-за гонораров и громкие поражения в суде – да, но не попадалось никого, кто действительно мог бы похитить юную девочку. Франческа с сожалением осознавала, что в последние два года перед смертью отец проигрывал процесс за процессом – его уже подтачивала болезнь.

Когда Самуэле вернулся, его рубашка была покрыта пылью.

– К сожалению, групонов нет в цифровом архиве.

– Что такое групоны?

– Бесплатная юридическая помощь и официальная защита. Здесь это так называют; я думал, вы знаете.

Франческа не знала; она еще не полностью вникла в обычаи конторы.

– В мое время папа натаскивал на таких судах стажеров, – сообщила она. – Мои процессы можешь пропустить, все они по делам мелких карманников. Кроме…

Если бы Франческа не сидела, она рухнула бы на пол. Она была близка к обмороку, по шее и спине стекал ледяной пот. Не обращая внимания на Самуэле, она встала и спустилась в подвал по старой лестнице за приемной.

Окунь. Как она могла забыть?

Длинный каменный туннель использовался совместно с рестораном, который хранил там продукты, тогда как часть подвала, оставшаяся конторе, была разделена на клетушки, закрытые решеткой и полные коробок с документами и старой мебели. Папки с безвозмездными процессами были разбросаны по коридору, где их оставил Самуэле. Франческа поспешно схватила те из них, на которых стояло ее имя, и вернулась в кабинет с пятью килограммами пыльных и выцветших листов – некоторые из них были напечатаны еще на машинке.

Стажер все еще находился там.

– Все хорошо, госпожа адвокат?

– Все замечательно. Пожалуйста, закончи то, о чем я тебя попросила, – ответила она и секунду спустя забыла о Самуэле.

Окунь.

В голове пролетали образы прошлого, вновь всплывали старые чувства. Дело, которое отец подбросил ей, как резиновую кость собаке, но к которому Франческа подошла всерьез. За три года Окунь похитил и убил трех ровесниц Амалы и сбросил их трупы в реки в окрестностях Кремоны. В убийствах обвинили молодого человека, Джузеппе Контини, и она безуспешно защищала его в суде. Контини приговорили к пожизненному заключению – Окунь попался в сети…

Чай остыл и стал горьким, но она все равно выпила его, листая старые бумаги. Никакой связи не было и быть не могло. Однако Франческа знала одну вещь, которая мучила ее годами и заставила разлюбить избранную работу, а также побудила покинуть страну, чтобы сбежать от чувства бессилия, охватившего ее после приговора, который, как она знала, был глубоко ошибочным.

Контини был невиновен. Окунь остался на свободе.

Букалон. Тридцать два года назад

Последнюю жертву Окуня обнаружили в водах реки По, у крайней опоры моста между Ломбардией и Эмилией-Романьей, через год после исчезновения. Лайкровые легинсы частично защитили плоть на ее ногах, но остальное было съедено рыбами, раздроблено камнями и рассеяно течением.

Согласно заключению судмедэкспертов, семнадцатилетняя Кристина Мадзини погибла сразу после исчезновения с радаров – возможно, в тот же день. Два месяца спустя было дано разрешение на захоронение, и старший суперинтендант Итала Карузо впервые услышала об убийце, который задушил и сбросил в реку трех девушек.

Через неделю после похорон Мадзини Итале позвонил магистрат Франческо Нитти, который вел дело и первым выдвинул версию о существовании серийного убийцы: Нитти пригласил ее выпить кофе после ужина у него дома.

Тридцатилетняя Итала обладала минимальным ростом и максимальным – а может, и слегка чрезмерным – весом для сотрудницы полиции. Круглое лицо, часто краснеющие щеки, хмурая улыбка и черное каре делали ее похожей на одну из домохозяек из рекламы бульонных кубиков, которых обычно запечатлевают в фартуке в цветочек и с половником в руке. Но когда она направлялась к элегантному палаццо в двух шагах от театра Понкьелли – «маленькому Ла Скала», – лицо ее выглядело гораздо менее жизнерадостным и напоминало скорее бультерьера. Она сердилась из-за того, что пришлось в последнюю минуту изменить планы и оставить сына с домработницей, вместо того чтобы сводить его в кинотеатр «Падус» на «Большой бой Астерикса». Но прежде всего она чувствовала беспокойство. С тех пор как Италу перевели в Кремону, она встречалась с Нитти всего пару раз, и в предстоящей «неформальной» беседе наверняка крылись какие-то подводные камни, которые она в данный момент не могла распознать.

Нитти, облаченный в дымчато-серый свитер с высоким горлом, открыл ей дверь. Выглядел он примерно на шестьдесят, и его лицо напоминало чернослив.

– Моей жены нет дома – так нам будет спокойнее, – сказал он, провожая ее в гостиную.

Окно выходило на освещенную колокольню Торраццо, и Итала полюбовалась ею несколько секунд с легкой завистью.

– Принести вам что-нибудь выпить? – спросил Нитти. – Ликер, бокал вина?

– Я еще не ела, но все равно спасибо.

– Хотите, я посмотрю, не оставила ли жена что-нибудь в холодильнике? Не ожидал, что вы придете на пустой желудок…

– Не беспокойтесь, все в порядке. Могу я закурить?

– Конечно. – Он указал на напольную пепельницу из хромированного металла.

Итала подтянула ее к себе и закурила «МС»[8]. Магистрат, обрезав сигару «монтекристо», зажег ее длинной деревянной спичкой.

– Я слышал о вас много хорошего, суперинтендант.

– И что же?

– Говорят, вы большая ловкачка и делаете все возможное, чтобы это скрыть. – Нитти выдохнул дым. – Точно ничего не хотите? Даже содовой?

– Точно.

Нитти выбрал из комода-бара бутылку мандаринетто, налил себе на два пальца и снова примостился на край кресла.

– Позвольте, я перейду прямо к делу. Что вы знаете о Букалоне?

Итала снова удивилась – не только потому, что он спрашивал о самом важном расследовании в этой области за последние годы, но и потому, что он употребил кремонское название рыбы, в честь которой получил прозвище убийца.

– То же, что и все. Я никогда не вникала.

– Давайте я расскажу вам о его жертвах. Семнадцатилетняя Карла Бономи жила в Эзине, что в провинции Брешиа, и работала официанткой в семейной пиццерии «Якорь». Каждый день в девять утра она открывала заведение. Но однажды утром, три года назад, когда приехали ее родственники, рольставня все еще была опущена, а велосипед девушки был прислонен к стене. На протяжении года они не получали от нее никаких вестей, а потом…

– Потом нашли труп, – произнесла Итала, закуривая еще одну «МС». Она надеялась, что Нитти не затянет свое повествование слишком надолго.

– Да, в ручье в паре километров от ее дома, – подтвердил Нитти. – А примерно через год пропала Женевьева Рейтано. Тот же возраст, жила в Изола-Доварезе… Знаете, где это?

Итала кивнула. Это был небольшой островок на реке Ольо.

– Женевьева училась на секретаря при церкви Санта-Мария дельи Анджели в Кремоне. Она происходила из очень бедной и достойной семьи, и, к сожалению, это обернулось проблемой. – Нитти встал, чтобы налить себе еще мандаринетто. – Родственники не сообщили о случившемся, будучи уверены, что девушка сбежала из дома из-за их финансовых обстоятельств. Только через пару месяцев они поговорили об этом со священником, который убедил их обратиться к карабинерам, но к тому времени восстановить ее передвижения оказалось очень сложно. И когда ее несчастные останки нашли в шлюзе По, смерть сочли несчастным случаем.

– Но это было не так, – не выдержав его слащавого тона, встряла в паузу Итала. – Третью девушку нашли пару месяцев назад у опоры моста Понте ди Ферро. Кристине Мадзини тоже было семнадцать лет. Я присутствовала на ее похоронах.

– Никто не заподозрил, что это убийства, и мне пришлось распорядиться, чтобы все аутопсии были проведены повторно, – продолжал Нитти, раздраженный тем, что его перебили, – и изучить передвижения жертв. Благодаря этому я обнаружил связь между тремя девушками и человеком, которого я арестовал. Как вы, возможно, знаете, это Джузеппе Контини, заправщик с несколькими судимостями. Несмотря на разницу в возрасте, он состоял в отношениях с третьей жертвой, его заправка находилась по дороге в школу второй жертвы, и он посещал пиццерию первой жертвы. А если не было четвертой, так это потому, что мы вовремя его остановили.

– Разве его только что не выпустили? – изумилась Итала.

– Судья по предварительному расследованию посчитал, что у нас недостаточно оснований, чтобы отправить его на скамью подсудимых. – Голос Нитти сочился сарказмом и раздражением. – По мнению моего глубокоуважаемого коллеги, обвинению не хватает вещественных доказательств и свидетельств очевидцев. До сих пор карабинеры оказывали мне всяческое содействие, но дело явно зашло в тупик, и я не могу просить у них большего. Понимаете теперь, почему я пригласил вас?

– Откровенно говоря, нет.

– Я бы хотел, чтобы этим занялись вы.

– Господин Нитти, кажется, вы меня с кем-то путаете.

– Я прекрасно знаю, кто передо мной, – возразил магистрат, снова зажигая сигару. – Вас ведь называют Королевой, верно?

– Это всего лишь прозвище.

– Которым вы обязаны вашему умению улаживать дела – даже такие, которые находятся, как бы сказать… на грани закона, если не далеко за его пределами.

– Я не знаю, о чем вы говорите, господин Нитти. Кроме того, я при всем желании не могу вам помочь. Я не служу в судебной полиции, и вам следовало бы поговорить с моим начальством.

– Я прошу вас не подключиться к расследованию, а найти улики против Контини. Способ я оставляю на ваше усмотрение.

– Мое усмотрение говорит мне, чтобы я встала и попрощалась. Именно это я и собираюсь сделать.

Нитти фыркнул:

– Суперинтендант, до настоящего момента меня не заботило, чем вы занимаетесь на службе или вне ее, но у меня уйдет две секунды, чтобы завести против вас дело. Взяточничество, сбыт краденого, хищение государственного имущества, растраты… Я буду перетряхивать вашу жизнь, пока что-нибудь не найду, а мы оба знаем, что мне есть что искать.

Взгляд Италы стал каменным. Лицом она больше не напоминала домохозяйку из рекламы.

– Почему вы не задействуете мобильное подразделение или Центральную оперативную службу?

– Потому что это политически неразумно. – Теперь, раскрыв карты, Нитти стал менее напряженным и откинулся на спинку большого кожаного кресла. – Это было бы равносильно выражению недоверия карабинерам, а я не желаю настраивать их против себя.

– Стало быть, вы предпочитаете шантажировать меня.

– Я вас не шантажирую. Скажем, я использую неблаговидное средство, чтобы исправить нечто еще более неблаговидное.

– Вы имеете в виду свою карьеру?

Нитти с ненавистью уставился на нее:

– Моя карьера в полном порядке. Я иду с вами на компромисс, потому что хочу добиться справедливости для этих трех девушек.

– Ваша карьера далеко не в порядке, господин Нитти. Вам осталось два года до пенсии, а вы застряли в провинциальном городишке, где никогда ни черта не происходит. Разумеется, помимо Окуня. Ваше дело уже в руках генерального прокурора, и ваш единственный шанс не быть оттертым в сторону – это Контини.

– Вы во всем видите дурное, потому что сами прогнили насквозь, но ваши взгляды на мир меня не интересуют. Да или нет?

Итала выругала себя за несдержанность. Это не игра «Кто кого перекричит».

На сей раз она действительно встала:

– Мне нужно подумать. Я не хочу попасть под следствие, пытаясь избежать другого. А пока пришлите мне все материалы о Контини, которыми вы располагаете.

– Хорошо. Но не раздумывайте слишком долго. Вы уже не в Биелле, где делали все, что хотели. – Нитти нехорошо улыбнулся. – Это мой город.

Биелла – город с населением чуть менее пятидесяти тысяч жителей на непередаваемо холодном и закрытом севере – стала первым назначением Италы после конкурса в полиции. Там говорили на непонятном для нее диалекте, а она, Итала, была для всех землепашкой, которая подалась в полицию только для того, чтобы получать жалованье и оставить позади прошлое. Ее и остальной мир словно разделяло стекло, и общение с коллегами складывалось не лучшим образом. Друзей она не завела, оказавшись неспособной разбить лед или смеяться над шутками остальных, как и целовать задницы важным шишкам.

Тем не менее она училась, отчаянно стараясь разобраться, как все устроено. А поскольку все принимали ее замкнутость за глупость, старшие открыто говорили при ней о вещах, которые им не следовало говорить или делать. Вскоре Итала поняла, что половина ее сослуживцев преступают черту дозволенного. Одни брали взятки, другие трахали задержанных проституток в обмен на свободу, третьи воровали наркотики со склада вещдоков или подрабатывали вышибалами в клубах, когда должны были находиться на дежурстве.

При этом никто даже не соблюдал осторожность. Старший агент каждый год менял машины, предпочитая спортивные, а домой к заместителю инспектора доставляли целые окорока и ящики вина. Итала поняла, что прибыла аккурат перед тем, как все взлетит на воздух, но это походило на наблюдение за лавиной в замедленной съемке – способа остановить ее просто не существовало. Однажды ночью карабинеры задержали агента предпенсионного возраста со ста граммами кокаина в багажнике.

Итала, которая как раз находилась на дежурстве, слушала обеспокоенную болтовню сослуживцев и всерьез подумывала сказаться больной, когда начальник под каким-то предлогом забрал ее прокатиться на его машине в два часа пополудни. День выдался тусклым, и, против обыкновения, прохожие встречались редко, отчего город выглядел полупустым.

Они остановились у фонтана-бочонка, по дороге к пастбищам, и вышли покурить. Ее шефа, невысокого мужчину с редкими и, как это было принято, зачесанными назад волосами, звали Серджо Мацца, и он был на пятнадцать лет старше ее.

– Как давно ты в деле? – спросил он. – Не будем ходить вокруг да около, это останется между нами.

Итала не ожидала такой прелюдии: Мацца не только отлично знал, что вот-вот должно было произойти, но и считал само собой разумеющимся, что это известно и ей.

– Я только что приехала, я чиста, – ответила она, оправившись от удивления. – Вы действительно думаете, что остальные вовлекли бы и меня?

– Вряд ли. Поэтому мы здесь. Знаешь, что сейчас случится?

– Будет расследование…

– Ты чиста, я чист, но мы все равно окажемся запятнанными. Мне, может, и удастся дотянуть до пенсии в каком-нибудь захудалом кабинетике, а вот ты едва ли удержишься на службе.

– Я не думала, что…

– Что? – раздраженно спросил Мацца.

– Ничего. Ясно, что так и произойдет.

– И возможно, кто-то упомянет твое имя только для того, чтобы добиться смягчения приговора. Такое случается, к тому же тебя нельзя назвать всеобщей любимицей. Однако…

Итала уцепилась за это «однако»:

– Однако что?

– Ты их всех знаешь, верно? И знаешь, кто чем занимался.

– Да.

Мацца удовлетворенно кивнул:

– Так я и думал. Рот на замке, а ухо востро. Умница. А теперь поехали ко мне и вместе составим список.

– Виновных?

– Нет, тех, кем можно пожертвовать.

– Простите?

По пути к нему домой Мацца изложил ей правила.

– Старики неприкосновенны, – объяснил он. – Они сделают все, чтобы нам помешать. И новички вроде тебя тоже.

– Почему?

– Потому что они еще не знают, как себя вести, хотя я вижу, что ты быстро учишься. Выбирать нужно тех, кто накопил достаточно средств и чьи семьи смогут продержаться до тех пор, пока они не найдут новую работу, чтобы уволенные не отчаивались. Вот как мы поступим: я разоблачу их публично, а ты с глазу на глаз скажешь им, что я сделаю все возможное, чтобы помочь им до, во время и после суда.

– Но как вы собираетесь их убедить?

– Нам не придется никого убеждать. Ты побеседуешь с парой стариков, которых мы не станем трогать, и они обо всем позаботятся. Они должны понять, что это лучше, чем если на них укажет арестованный сослуживец. И никогда не ссылайся на меня. Они решат, что ты говоришь от моего имени, но не сообщай этого напрямую, иначе они попытаются использовать эту информацию в своих интересах.

Мацца оказался прав во всем. Встречаясь с пожилыми агентами, Итала пережила не самые приятные минуты, но в конце концов, как и ожидалось, они приняли предложенную стратегию. Принесенные в жертву сдались с повинной, признавшись в ряде мелких преступлений и изображая полное содействие. Единственным, кто попал за решетку, был агент, задержанный с кокаином, да и то всего на пару лет – пятую часть срока, к которому приговорили бы любого другого в его обстоятельствах. Остальные отделались увольнением.

Итала же научилась работать по-новому.

Мацца стал комиссаром полиции Фоджи, и когда по пути домой Итала позвонила ему из телефонной будки через рабочий коммутатор, он ответил с не связанного с ним добавочного номера. Они не слышали друг друга с прошлого Рождества, когда обменялись традиционными поздравлениями. Итала рассказала ему, что встречалась с окружным прокурором Нитти, но не сказала почему. Ей не хотелось обсуждать это по телефону.

– Я с ним не знаком, – сказал Мацца. – Что он за человек?

– Конченая сволочь. Угрожает подвести меня под следствие, если я кое в чем ему не помогу.

– А почему ты не хочешь ему помочь?

– Потому что это немного выходит за рамки, которые я для себя установила.

– Мы служим закону, – сказал Мацца. – Я разузнаю, не смогу ли помочь тебе выкрутиться, но все же будет лучше, если ты ему уступишь. А что касается рамок, ты слишком строга к себе. Тебе под силу любая задача, которую ты перед собой поставишь. Как поживает Чезарино?

Итала вежливо ответила, подождала, пока он даст отбой, а затем вытерла руки салфеткой, потому что кто-то прилепил к трубке жвачку. Она не слишком рассчитывала на Маццу, но ей было приятно его услышать.

Домой она вернулась в двенадцатом часу ночи. В Кремоне арендная плата была низкой, и она нашла хорошую квартиру с кухней в двух шагах от заброшенного и полуразрушенного, но все еще впечатляющего бывшего монастыря Тела Христова. Помимо двух спален, в ней была кухонька с балконом и гостиная. Итала сняла квартиру уже обставленной, до нее там жил пожилой мужчина, о чем легко можно было догадаться по мебели орехового цвета. Единственное, что она сделала, – это сняла гравюру с изображением старика, пьющего пиво, и заменила стульчак унитаза.

Анна, домработница, обнаружилась в столовой: сидя за столом, она читала какую-то книгу по саморазвитию и одновременно слушала на малой громкости первый канал радио. Это была миниатюрная крашеная блондинка, которая жила этажом выше с мужем и детьми. Она загнула уголок страницы и осведомилась:

– Неужели так сложно предупредить, что опоздаете?

– Прости, у меня непредсказуемая работа.

Итала подняла крышку сковороды на плите. Оссобуко[9] с горошком. Блюдо уже остыло, и жир свернулся в белые комочки. В животе у нее заурчало. Она взяла пальцами несколько горошин и положила их в рот.

Анна выхватила у нее сковороду:

– Я разогрею! Не обязательно свинячить.

– Сделай мне с ним пару сэндвичей, чтобы я поела за работой.

– Вы собираетесь еще работать?

– Меня это тоже не радует.

Анна снизошла к ее просьбе и протянула ей завернутые в салфетку сэндвичи.

– Кость я туда не клала, – проворчала она. – А то вы бы и ее съели…

– Спасибо.

Домработница сняла фартук и направилась к двери.

– Чезаре спит, зайдите поцеловать его на ночь, он дожидался вас целый день.

– Я и так бы это сделала.

– Ну-ну… – коротко отозвалась Анна, прежде чем уйти.

Прихватив сэндвичи и полупустую бутылку красного вина, Итала отнесла их в спальню. Помимо двуспальной кровати, смятой только с одной стороны, обстановку составляли кресло с откидной спинкой и бронированный оружейный шкафчик. Итала убрала пистолет и переоделась во фланелевую пижаму.

Ее сын спал в комнате напротив при свете маленького ночника, включенного в розетку. Ему было семь лет, но из-за крошечного роста он выглядел еще младше. Белоснежная кожа мальчика выделялась в темноте, светлые волосы были взъерошены. Он был похож на ангелочка, и Италу захлестнула волна любви к этому хрупкому человечку. Она легла рядом и обняла его, не разбудив. Вдохнула его вкусный запах и, как всегда, вгляделась в его лицо, выискивая признаки перемены, которая, как она боялась, рано или поздно наступит.

«Чепуха, у тебя просто разыгралась паранойя, – сказала она себе. – Твой сын совершенно нормален». И все же эта мысль занозой засела под кожей, причиняя боль при каждом прикосновении. «С тобой такого не случится», – мысленно обратилась она к сыну, одарив его еще одним легким поцелуем. Мальчик, всхрапнув, заворочался, но не проснулся.

Итала вернулась в свою комнату, глотнула красного из горлышка и начала листать досье, которое прислал Нитти. Как она и предполагала, он приукрасил свою следственную версию. Контини работал на заправке возле школы второй жертвы, Санта-Мария дельи Анджели, но никто не засвидетельствовал, что видел, как Женевьева останавливалась там, чтобы заправить мопед. Контини видели в пиццерии первой жертвы, Карлы, но идентификация выглядела сомнительной. Другое дело – связь с Кристиной, третьей жертвой, которой Итала уделила особое внимание. Она была дочерью двух офисных сотрудников, и друзья и родственники единодушно считали ее порядочной, прилежной и очень набожной девочкой. После окончания занятий в лицее в Кремоне она каждый день посещала мессу и состояла в ультракатолической организации, где все девушки давали обет целомудрия до замужества.

Однако карабинеры, которые при желании знали свое дело, разыскали парня Кристины, о котором не знала ее семья. Им оказался двадцатичетырехлетний заправщик Джузеппе Контини – девушка познакомилась с ним в заведении, которое посещала днем по субботам и воскресеньям.

В день исчезновения Кристины их видели вместе. Один из свидетелей заявил, что «они, похоже, поругались», но Контини отрицал знакомство с девушкой. Это все, что имелось против него, несмотря на то что карабинеры вывернули его наизнанку, словно кальсоны. Нитти даже просил высшее командование привлечь к делу больше людей, но это не помогло. Итале предстояло найти улики и нанести решающий удар.

Она проглотила кусок жирного хлеба, оставшийся на подушке, и, как всякий раз, когда собиралась совершить какую-нибудь гнусность, вспомнила дона Альфио, священника из ее детства, с его проповедями о всемогущем и всевидящем Господе. Во время проповедей дон Альфио срывался на крик, и его было слышно даже с паперти. Он багровел от напряжения, еще больше повышая голос, когда выкрикивал такие слова, как «блуд» и «прелюбодеяние», уставившись на прихожанок, которые в его глазах являлись сплошь отпетыми греховодницами. Итала боялась его. Она боялась, что он появится среди ночи, чтобы затащить ее в ад и покарать за грехи, о которых она даже не подозревала. Дон Альфио давным-давно умер, но Итала часто слышала в голове его голос, осуждающий ее поведение как непристойное или аморальное. И в этот момент ей показалось, что рука старого священника уже нащупывает ее щиколотку, готовая увлечь ее, Италу, в преисподнюю.

Тревога не покидала ее до следующего дня, когда она повезла Чезаре в школу. Погода резко изменилась, и на землю обрушился ледяной ливень, будто стояла не осень, а конец зимы. Когда под градом капель они пересекали мост через По, Итала сбавила скорость, чтобы посмотреть на реку. Вода поднялась и покрыла гектары деревьев и лугов. Тело Кристины нашли под третьим столбом слева, рядом с которым находилась первая секция нового железнодорожного виадука. Участок оставался огороженным в течение месяца, прежде чем строители подали запрос о возобновлении работ. Если там и было что-то, что могло дать какие-то ответы, теперь это место покрывали песок и бетон.

Итала направилась в Кастельветро, где Чезаре жил с ее свекровью Мариэллой. Эта коммуна находилась в шести с лишним километрах от Кремоны, на таком же расстоянии от границы региона, и в ней росли такие же деревья и стояли такие же низкие дома тех же цветов, но в то же время все было иначе. Здесь ели другие блюда, говорили с более резким акцентом, который действовал Итале на нервы, и местные, как правило, в большей степени проявляли экспансивность. Итала предпочитала высокомерие кремонцев, их тихое пьянство.

Чезаре проснулся, только когда школа оказалась в двух минутах езды.

– Мама, ты злишься? – робко спросил он.

– Ну что ты, я никогда не злюсь.

– Кроме как на бабушку.

Итала не стала озвучивать того, что думала.

– У бабушки специфический характер.

– Она говорит, что стала нервной с тех пор, как умер папа. Потому что он был ее единственным сыном.

Итала воспользовалась красным светофором, чтобы взглянуть на сына, и натянуто улыбнулась:

– Это огорчает не только ее.

– Ты никогда об этом не говоришь.

– Мне так легче. Это большое несчастье.

Чезаре пожал плечами:

– Почему мне нельзя жить с тобой?

У Италы сжалось сердце.

– Ты же знаешь, что мама постоянно работает. А бабушка может за тобой присмотреть.

– А почему ты не можешь жить с нами?

– Мы это уже обсуждали, помнишь? – Итала попыталась сменить тему. – Как бы то ни было, я просто задумалась.

– О чем?

– О работе. У меня есть обязанности, которые мне не очень нравятся. Там, где я родилась, говорят: «Дятел долбит в голове». Знаешь такую птицу, которая клюет стволы деревьев?

– Понятно, – ответил Чезаре. – У меня тоже так бывает.

– Тебя что-то беспокоит?

Чезаре покачал головой.

– Как по-твоему, я смогу стать полицейским, когда вырасту?

– Разве ты не хотел стать врачом? – удивилась Итала.

– Полицейским врачом?

– Чече, ты не расстроишься, если я кое-что тебе скажу?

– Не знаю.

– Я очень надеюсь, что ты передумаешь.

– Почему?

– Солнышко, существуют профессии получше. У моих родителей не было денег, чтобы дать мне образование, но ты можешь стать тем, кем захочешь. Не спеши с выбором.

Итала высадила его перед школой, и Чезаре обнял ее так, будто был уверен, что никогда больше ее не увидит. Она резко тронула машину с места, чтобы избавиться от гнева и печали, которые испытывала всякий раз, когда приходилось расставаться с сыном. Чтобы прогнать невеселые мысли, она остановилась у первого же таксофона и позвонила в штаб карабинеров, прежде чем вернуться в Кремону и показаться на службе.

Итала подписала пару рапортов, полюбезничала с комиссаром, который всегда относился к ней так, будто поражался, почему он видит ее без метлы в руке («Не была бы хоть такой страхолюдиной…» – однажды сказал он о ней), а затем ее отвел в сторонку Отто. Это был один из ее самых доверенных людей. Звали его не Отто, но он носил это прозвище из-за длинных закрученных усов, как у персонажа комиксов, который, как и он, ностальгировал по Муссолини.

– Слышала про бронефургон?

– Нет. Я была занята. Какой фургон?

– Инкассаторский. Его заблокировали перед Болоньей – подожгли ряд машин, а потом напали с автоматами Калашникова и ручными гранатами и увезли семьсот миллионов наличными и золотом.

– Ничего себе.

– Охота за сокровищами уже началась. Посмотрим, не найдется ли трепач, который что-то знает. Хотелось бы приехать первым.

– Делай что должен. Но не мешай никому.

Он достал из ящика пистолет и сунул в кобуру.

– Только плохим парням, – отозвался Отто. Он работал в паспортном отделе, но его трудно было застать на месте.

В полдень Итала встретилась с лейтенантом карабинеров Массимо Бьянки в «Харчевне», куда сама его пригласила. «Харчевня» представляла собой закусочную под одним из пролетов Понте ди Ферро, где продавались мясные шашлыки и сардельки на гриле и можно было посидеть под широким навесом, чтобы защититься от дождя, который уже стих до редкой мороси. Итала заказала два сэндвича, а Бьянки – шашлык на пластиковой тарелке. Они сели за один из перфорированных металлических столиков, которые уже начинали заполняться рабочими и домохозяйками. На фоне бетонной набережной виднелась полоска реки По, а над их головой нависал мост.

Итала надкусила первый сэндвич, перемазавшись в жире, а Бьянки напряженно ковырял свое блюдо ножом и вилкой. Даже сейчас, в рубашке и светлом пиджаке, он казался одетым в мундир. Официантка бросила на него заинтересованный взгляд, но лейтенант, сосредоточенный на том, чтобы не испачкаться, не обратил на нее внимания.

– А тебе не кажется, что ты писаешь мимо горшка? – спросил он, после того как Итала все ему рассказала.

– Как раз этого я и пытаюсь избежать, – ответила она. – Поэтому и плачу за твой обед.

– Какая щедрость… – Бьянки отхлебнул «Перони» так, будто это был уксус. – В следующий раз место выбираю я.

– Обычно женщины выбирают, а мужчины платят. Почему у нас выходит наоборот?

– Потому что обычно мне не нужно платить.

– Но ты все равно это делаешь, чтобы избежать осложнений.

– Кто тебе сказал эту хрень?

– Опыт, – улыбнулась Итала. – Связаны ли с Контини чьи-то интересы, о которых мне следует знать? Что-нибудь могло замедлить расследование? Какие-то личные одолжения?

Бьянки покачал головой:

– Я ни о чем таком не знаю.

– Значит, Контини – не ваш осведомитель и вы не прикрываете ему задницу?

– Точно.

– Жаль, – вздохнула Итала. – Это было бы хорошим предлогом, чтобы отвертеться.

– Насколько я понял, ты не можешь этого сделать.

– Похоже на то.

Бьянки кивнул, снимая с шампура остатки шашлыка. Обычно Итала с подозрением относилась к людям, которые слишком манерничают за столом, – это означало, что они выросли в обеспеченных семьях, где, в отличие от ее семьи, дети не дрались за кусок хлеба.

– Тебя интересует что-то еще? – осведомился он.

– У вас были другие подозреваемые, кроме Контини?

– Нет. И если бы он не спал с последней жертвой, его давно бы оправдали.

– Вот как! По-твоему, он невиновен?

Бьянки поднял бровь:

– Не берусь гадать.

– Да ладно…

– Шансов поровну. Пятьдесят на пятьдесят.

Итала удивленно взглянула на него:

– Серьезно? Он заявил, что не знаком с Мадзини, а сам крутил с ней шашни.

– Потому что он идиот и обделался от страха. Но если мы арестуем всех идиотов, мир превратится в пустыню.

– Он встречался с девушкой в день ее исчезновения.

– Да. Этот тупица солгал и об этом… Но люди видели, как она ушла на своих ногах.

– Возможно, они договорились встретиться позже.

– Так считает твой дружок-магистрат, – улыбнулся Бьянки.

– А что насчет остальных двух девушек?

– Чистые домыслы. Не было даже подозрений на убийства, пока Нитти не решил, что все они – жертвы Контини.

– А ты в это не веришь? – полюбопытствовала Итала. – Тот же возраст, все найдены по прошествии времени в реке или рядом с ней…

– Если постараться, сходство можно найти между чем угодно. Но если это правда, то Контини – гений, потому что мы ничего не нашли.

В это время управляющий закусочной увеличил громкость на маленьком радиоприемнике, висящем над стойкой и подключенном к примитивной стереосистеме, и принялся подпевать романтической песне, несмотря на шутливые протесты посетителей.

– Такое возможно, – заметила Итала. – На пятьдесят процентов это возможно даже для тебя.

– Есть гораздо более стоящая версия. Мадзини была красивой девушкой, обладавшей, прошу прощения, такими же большими сиськами, как у тебя, но, еще раз извиняюсь, определенно более упругими.

– Да пошел ты.

– По дороге домой она повстречала какого-нибудь маньяка, который изнасиловал ее, убил и похоронил где-нибудь поблизости. Проще некуда.

– По словам судмедэксперта, ее не похоронили. В лучшем случае спрятали у реки.

– Не имеет значения.

– А как насчет двух других?

– Несчастный случай, самоубийство… другие маньяки…

– Тебя послушать, так в Кремоне маньяков больше, чем жителей.

Бьянки вытер губы салфеткой.

– Наверное, что-то в воздухе.

Прикончив пиво, они подошли к своим машинам, припаркованным на асфальтированном островке. Небо прояснилось, и Итала прислонилась к дверце, чувствуя ветер, несущий вонь дохлой рыбы. Ей пришло в голову, что одна из этих рыб вполне могла съесть кусочек Кристины или съесть рыбу, которая съела кусок девушки. Возможно, она и сама только что съела свинину, а та, еще будучи живой свиньей, съела рыбу, которая ела девушку.

Бьянки открыл свою «альфетту»[10].

– Если что-нибудь нароешь, держи меня в курсе.

– Я же сказала, что не хочу проблем с вашими.

– Что бы ты ни задумала, берегись адвоката Контини. Неизвестно, каким образом, но ему достался бесплатный защитник из крутой юридической конторы Кавальканте.

– Разве Кавальканте – не название улицы?

– Да, причем не одной, а целых трех. И все названы в честь их предков. Чистая голубая кровь.

– Удача на моей стороне, – буркнула Итала.

Моторчик Италы, двигавший ее по жизни, был дизельным, и заводилась она медленно, зато уж когда заводилась, остановить ее не представлялось возможным. За следующие несколько дней она перелопатила все документы по делу Контини, но так и не отыскала лазейки, в которую можно было бы пролезть. Иногда Бьянки присылал ей пакеты с конфиденциальными материалами, однако Итала только даром потратила на них время. Заново опросить свидетелей она не могла, и, судя по тому, что она прочитала, в этом не было реальной необходимости. Особенно для старых случаев. В прошлом на Контини доносили в связи с хранением наркотиков, и его содержали под стражей до суда за драку при отягчающих обстоятельствах, но за ним не числилось никаких развратных действий или насилия по отношению к женщинам.

Родня и друзья защищали Контини и, судя по показаниям, были уверены в его невиновности, несмотря на обвинения в соучастии. Родители были обычными людьми: отец работал почтальоном, мать – воспитательницей в детском саду; замужняя сестра жила на Сицилии, а обширная родня – в Кремоне и окрестностях, и ни у кого не было судимостей, кроме как за пьяные дебоши.

Итала сварила себе кофе, и когда открыла кладовку, запах оттуда напомнил ей о Бьянки и его сандаловом лосьоне после бритья.

Да, он чопорный, но не дурак и далеко не урод. «К сожалению, его идеал женщины весит вдвое меньше, а ростом вдвое выше меня, – с легкой досадой подумала она. – Для Бьянки я могу представлять интерес разве что в качестве партнерши для скорого секса на крайний случай, которая все еще сидит у костра, когда остальные уже развлекаются». Поскольку Отто и остальные нашли парня, который знал парня, который знал парня, который, возможно, имел отношение к ограблению инкассаторского фургона, но был слишком крупной шишкой в местной банде, Итала дала ему наводку в благодарность за помощь.

Бьянки отличился, арестовав банду и вернув груз банкнот и золота, из которого не пропало ни одной булавки. В качестве утешительного приза он прислал ей два ящика шампанского Moёt & Chandon, которыми Итала любезно проставилась в среду вечером, когда встречалась с другими сослуживцами с глубокого севера. Обычно они собирались в гостях у одного из них, в двухквартирном домике недалеко от города, но в тот вечер он был на дежурстве, и сборище состоялось в пиццерии, принадлежащей жене Отто и закрытой по такому случаю для посетителей. Отто выступал в роли гостеприимного хозяина за стойкой, целясь в коллег пробкой, когда открывал шампанское, пока около пятнадцати агентов всевозможных возрастов и званий, все в штатском, рассказывали друг другу преувеличенные анекдоты и делились неправдоподобными историями о своих подвигах.

Поев и, главное, выпив с остальными, Итала села рядом с теплой печью для пиццы, потому что почти каждый хотел перекинуться с ней словечком наедине или передать конверт. И она принимала их самих и их дары.

Она была Королевой.

Воспользовавшись случаем, она поговорила о Контини с инспектором мобильного подразделения Пьяченцы, который участвовал в части расследования.

– Мне он показался недоразвитым, постоянно себе противоречил, но так ни в чем и не признался. А мы не то чтобы с ним миндальничали.

– Как по-твоему, да или нет?

– Скажем так: Мадзини – скорее всего, да, а двух других – скорее всего, нет. Вряд ли его осудят, но он в любом случае плохо кончит.

Итала с любопытством посмотрела на своего грузного коллегу, чье лицо казалось слишком маленьким для его головы:

– Хочешь сказать?..

Инспектор пожал плечами:

– Его участь предрешена. Все знают, кто он, и многие считают его виновным в убийстве несовершеннолетней. Либо кто-нибудь надерет ему задницу, либо он сойдет с ума. Спорим на что хочешь, Ита. Кстати… не завалялся ли у вас, случаем, телевизор? Мне нужен подарок для дочки.

Она указала на нужного коллегу, с которым инспектор вышел на стоянку, а затем пригласила на завтрашний вечер четверых своих самых верных людей и пошла спать, прихватив с собой полупустую бутылку на случай бессонницы.

На следующее утро она едва успела войти в участок, как ей с маниакальной пунктуальностью позвонил Нитти. Голос магистрата звенел от негодования. Почему она не давала о себе знать?

– Мне требовалось как следует все обдумать, – ответила Итала.

– Надеюсь, вы успели подумать, потому что время истекло.

Итала взглянула на фотографию своего сына в возрасте трех лет, стоящую на столе. Внезапно ей почудилась в его взгляде тень жестокости.

– Давайте увидимся.

Они встретились в баре при здании суда, защищенном от гомона десятков людей, что толпились там между слушаниями. Вероятно желая ее впечатлить, Нитти прибыл в мантии. Итале он напомнил ворона.

– Вы знаете, что, когда поезд уходит, его уже нельзя остановить? – сразу же спросила она.

Нитти замер:

– О каком поезде идет речь?

– О том, который я выберу, чтобы решить вашу проблему.

– Без моего ведома?

Итала посмотрела ему в глаза:

– Вы действительно хотите знать, что я собираюсь предпринять?

– Нет-нет. – Нитти отвел взгляд. – Возможно, вы и правы. Точнее, определенно правы. Мне будет достаточно результатов.

– Мне нужно пятьдесят миллионов.

– Вы в своем уме?

– Не могу же я все сделать в одиночку. Не беспокойтесь, о вас никто не узнает. И наоборот.

– На сей раз уже вы меня шантажируете.

– Если хотите, еще не поздно дать отбой.

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать, – сдался Нитти. – Итак, на чем мы порешили?

– Как будете готовы, пришлите деньги мне в участок «Пони-экспрессом». После этого я сделаю все необходимое.

Когда Итала вернулась в участок, дятел яростно долбил в ее голове. Среди множества фотографий Джузеппе Контини, которые она видела, ей запомнилась та, что была сделана после его ареста. Этот широкоплечий красавец запросто нашел бы другую девушку, если бы Кристине вздумалось его бросить. Но если он маньяк-убийца, применять к нему подобные доводы нет смысла. Пятьдесят шансов из ста, что он невиновен. Пятьдесят шансов из ста, что она совершит колоссальную подлость.

Пятьдесят на пятьдесят.

Первым в тот вечер прибыл Амато. Три года назад Итала познакомилась с ним на стоянке на дороге Милан – Пьяченца, где на закате нашла потрепанную фуру, две полицейские машины и три патрульных мотоцикла, чьи экипажи спорили, разбившись на группки. Водитель фуры сидел на стальной подножке кабины и курил в наручниках на запястьях.

При виде Италы агент, который срочно ее вызвал, возвел руки к небесам:

– Спасибо, Господи, что послал нам Королеву, чтобы мы, возможно, смогли разъехаться по домам.

Все оглянулись, чтобы посмотреть на нее, кроме одного полицейского, повернувшегося к ней спиной.

Остальные наперебой объяснили ей, что в фуре двести коробок контрафактной одежды от Armani и Gucci и что они сошлись на трети груза, и все было бы хорошо, если бы не заартачился пингвин[11].

– Мне ведь не каждый раз, когда вы спорите, приходится приезжать и играть роль миротворца, – заметила Итала. – Вас пятеро против одного, вам этого мало?

– Да мы пробовали договориться, но ты будешь убедительнее. Ну и само собой, бери что хочешь.

Итала прожгла говорившего взглядом.

– Я не люблю подделки. Это он доставляет проблемы? – спросила она, кивнув на широкоплечего парня, стоявшего спиной.

– Точно.

Итала раздавила окурок о подошву и подошла к нему. Пингвин выглядел лет на двадцать, расплющенный нос придавал ему вид персонажа французского нуара.

– Как насчет того, чтобы поговорить в твоей машине? – спросила она.

– Слушай, я не знаю, кто ты такая, черт возьми, но мне сказать нечего.

– Я суперинтендант Карузо, – ответила Итала, посуровев. – Полезай в машину.

Пингвин обмер:

– Есть, госпожа Карузо.

Итала подождала, пока парень сядет на водительское сиденье и закроет дверцу, а затем влепила ему увесистую оплеуху, от которой голова у него дернулась набок.

– Это за то, что ты проявил неуважение ко мне на глазах у остальных. Никогда так не поступай, особенно по отношению к коллеге, которая приехала, чтобы вытащить тебя из неприятностей.

– У меня будут неприятности?

– Помолчи. – Итале это все уже осточертело. – Как давно ты служишь?

– Полгода.

– И до сих пор не понял, как все устроено?

– Я просто хочу добиться соблюдения закона.

– По-твоему, ты сможешь сделать это в одиночку? – спросила она его, словно школьника.

– Нет.

– Тогда прекрати выкручивать яйца своим коллегам. Потому что ты добьешься только того, что останешься один, как собака. И в конце концов сдашься.

– Это аморально.

– Слушай, придурок. У любого мелкого мафиозо в кармане больше денег, чем мы видим за год. Любой барыга зарабатывает нашу зарплату за день.

– И что?

– А то, что надо устранить соблазны, потому что, к твоему сведению, твои коллеги – тоже люди и им нужно погашать кредиты, вносить алименты или оплачивать школу для детей.

– А принимать краденое – значит противостоять соблазнам?

– Альтернативные варианты гораздо хуже.

– Кроме того, чтобы оставаться честными.

Итала вздохнула:

– Cпроси себя, стоят ли две коробки с контрафактной одеждой твоего будущего. – Она предложила ему сигарету, и они опустили стекла, чтобы не задохнуться. Время криков и оплеух прошло. – Как тебя зовут?

– Даниэле… Агент Даниэле Амато.

– Хочешь уйти из семьи?

– Нет, – ответил Амато, смирившись.

– Молодец. Если не хочешь сделать подарок своей девушке, это не проблема. Просто прикрой своих, и увидишь, что, когда придет твой черед, они сделают то же самое для тебя.

– Такого никогда не случится, – заявил Амато.

Разумеется, он ошибался. Через шесть месяцев он перевелся в Кремону, чтобы быть поближе к ней, и начал покупать спортивные автомобили. Теперь он стал одним из самых доверенных лиц Италы, и ей удалось сделать его помощником начальника и определить в мобильное подразделение.

Сразу же после Амато на встречу прибыл Отто, все еще хмурый из-за истории с инкассаторским фургоном, раскрытой карабинерами, а затем братья Вероника – похожие как две капли воды блондин и брюнет из отдела по борьбе с организованной преступностью.

Итала усадила их в столовой, поставив им бутылку граппы «Либарна», которую купила только потому, что ей понравилась форма бутылки.

– Не шумите, а то соседи взбесятся, – велела она.

– В чем дело, Ита? – спросил Отто, приправляя щедрую порцию спиртного зернышком кофе.

– Помните некую Мадзини?

– А как же? – отозвался Отто. – Ее при мне доставали.

– По – опасная река, – заметил Амато.

– Ее прикончила не По, а тот заправщик, – сказал Вероника-брюнет. – И двух других тоже.

– Ему нравились маленькие девочки, точнее, одна, – согласился Амато. – Но, помимо этого…

– Мне этого достаточно, – заявил Отто. – А вам нет?

– Ладно, давайте теперь рыться у людей в нижнем белье, – недовольно пробурчал Вероника-блондин.

– Cыграем в игру. Кто считает его виновным – поднимите руки, – предложила Итала.

Вероника-брюнет и Отто подняли руки. Снова пятьдесят на пятьдесят, и она разрывалась пополам.

– Хорошо. Мы должны отправить его за решетку.

Амато озадаченно посмотрел на нее:

– Разве этим не занимаются карабинеры?

– Ама… По-твоему, мы сейчас в участке? – спросил Отто.

– Значит, это неофициально?

Итала покачала головой:

– Если бы что-то было, карабинеры бы это нашли.

– Значит, нам нужно найти то, чего нет? – уточнил Вероника-блондин.

– Похоже, что именно так, – сказал Отто, потирая торчащие усы.

Итала не удивилась, что он понял. Отто находился в игре дольше всех, и его уже ничто не изумляло.

Амато поднял руку. Ему это не нравилось, но его преданность Итале была сильнее щепетильности.

– А если он ни при чем?

– Это решать судье, – отрезала Итала. – Мы ограничимся тем, что отправим его под суд.

– Но у нас есть какие-то причины? – осведомился Отто. – Или мы идем на это просто так, шутки ради?

– Десять миллионов на брата. Итак, у кого-нибудь есть идеи, как это провернуть?

Итала надеялась, что никто не откроет рта. Возможно, Нитти ничего и не сделает. Все, что у него может быть против нее, – это слухи да чертово прозвище Королева, которое звучит слишком по-мафиозному для сотрудницы полиции. Сотрясение воздуха. Она может опустошить свои сейфы и гараж от добра, которое не решилась обналичить. Конечно, слухи будут иметь неприятные последствия, и ей придется бороться зубами и когтями, чтобы защитить свое теплое местечко. Но по крайней мере…

Ее размышления прервал Вероника-блондин:

– Пожалуй, я кое-что придумал.

Контини больше не работал заправщиком. После ареста его уволили, и он устроился грузчиком в сельскохозяйственную компанию. Итала хотела встретиться с ним, ей нужно было посмотреть ему в глаза. Она знала, что его смена длится до девяти вечера, и дождалась, пока начнет смеркаться, прежде чем подъехать к большому складу, куда прибывали грузовики с зерном.

Тяжелые ворота были открыты, и Итала двинулась к зоне разгрузки, где около десятка грузчиков сменяли друг друга. Контини управлял вилочным погрузчиком, укладывающим на поддоны пластиковые мешки с удобрениями. По сравнению с опознавательными снимками он изменился – начал лысеть с висков и поправился на тридцать килограммов. Работа на рампе наградила его мускулистыми руками и широкими плечами, натягивающими комбинезон, да и вечерние попойки сделали свое дело. Но больше всего поражало то, как изменилось его лицо. Преждевременные морщины изогнули его губы вниз, а глаза Контини щурил, будто отовсюду ждал неприятностей.

У него был вид человека, попавшего в тюрьму по сфабрикованным обвинениям. Такие, как он, никому не доверяют, потому что их могут продать за пачку сигарет. Они принимают душ только после того, как остальные вернутся в камеры, а во время тюремных прогулок они вынуждены оставаться в углах двора, не реагируя на оскорбления и плевки. Они находятся в тюрьме внутри тюрьмы, куда не суются даже надзиратели.

Итала машинально направилась к нему, словно влекомая какой-то неодолимой силой. Сунула в рот сигарету и зажала дрожащими губами.

– Простите, – не своим голосом произнесла она. – Огоньку не найдется?

Контини достал из кармана пачку, вытащил из нее зажигалку «Бик» и постучал по ней. На Итале он задержал внимание всего на мгновение, и уже когда зажигал ей сигарету, его совершенно равнодушный взгляд скользнул прочь.

– Спасибо, – сказала Итала, затягиваясь.

Пятьдесят на пятьдесят.

Пятьдесят на пятьдесят.

Ей не удавалось изменить эту вероятность даже сейчас, когда поезд ушел.

Итала сделала вид, что оглядывается по сторонам, а затем отвернулась и направилась прочь. Когда она уже находилась почти за пределами слышимости, коллеги парня начали его подкалывать.

– Посади свою подружку на диету, а то как бы кровать не сломалась, – сказал один из них.

Контини послал его куда подальше и вернулся к работе. Итала покраснела от стыда и гнева.

Снаружи ее дожидался Отто в машине, позаимствованной со стоянки конфискованных автомобилей.

– Ну что?

Итала взяла себя в руки.

– Мы сделаем это, – ответила она, садясь в машину. – Где эта дрянь?

Отто протянул ей темный пластиковый пакетик.

Контини переехал в Сан-Преденго, поселок под Кремоной с единственной длинной улицей, тянущейся от гольф-клуба «Торраццо» до соседнего поселка Боффалора, – четыре километра сельскохозяйственных и промышленных складов, перемежающихся преимущественно нежилыми фермами. Среди зелени прятались и виллы, но жилище Контини представляло собой двухэтажный дом с желтыми стенами и крышей виноградного цвета, в котором проживали четыре семьи, связанные между собой родством.

– Он живет один на первом этаже, – сказал Отто. – Выигрышное сочетание для верного успеха.

Вечер дышал прохладой, наступило время ужина, и никто из соседей не стоял на балконах; в окнах виднелись отсветы включенных телевизоров.

Отто не только занимался паспортами, но и славился золотыми руками. Не случайно именно он был замочником участка, полицейским, отвечающим за открытие замков, когда двери было невозможно выломать тараном – или нежелательно, как сейчас.

Залаяла собака, и по спине Италы побежали мурашки. Отто невозмутимо стоял на коленях перед дверью квартиры, выходящей во внутренний дворик, чертыхаясь вполголоса всякий раз, когда проволока выскальзывала из замка. Взлом занял две минуты, которые показались Итале вечностью, и когда Отто закончил, она готова была расцеловать его от облегчения. Они уже успели надеть перчатки, а едва переступив через порог, натянули бахилы, сделанные из продуктовых пакетов. Включать свет они не стали, освещая себе путь фонариком, заклеенным скотчем. В квартире царил беспорядок, воняло грязной одеждой и капустой.

– Сразу видно, что не хватает женской руки, – прошептал Отто. – Подмести не хочешь?

– Заткнись на секунду.

Итала огляделась и увидела небольшой кухонный балкон. Герань в Кремоне традиционно являлась непременным дополнением к окнам, но Контини, похоже, не обладал талантом цветовода.

– Да, моя Королева. – Отто положил фонарик на пол и заглянул под кухонные шкафы. – Может, сюда прилепим?

– Слишком просто.

Рядом с балконными перилами, между вениками и стиральной машиной, Итала заметила длинный цветочный горшок из серого бетона. Земля была перемешана со старыми окурками и фантиками, не хватало только чего-то живого.

– Здесь в самый раз, – решила она. – Помоги мне, чтобы я тут все не перепачкала.

Они раскопали землю, разделяя слои и укладывая их обратно более или менее таким же образом, а затем Итала вытащила из черного пластикового пакетика маленький сверток ткани и сунула его в ямку.

Это были женские трусики.

По пути домой машину полупьяного и полунакуренного Контини остановили патрульные в штатском. Двое агентов, блондин и брюнет, до странности похожие друг на друга, нашли у него в кармане пять граммов гашиша и объяснили, что, согласно новому закону о наркотиках, они обязаны задержать его по подозрению в сбыте и обыскать его дом. Контини ехал за ними как лунатик. Полицейские не выключали сирену до самого его балкона, перебудив всех соседей.

Это было похоже на один из кошмаров, в которых сдаешь школьные экзамены голым, только в тысячу раз хуже. Все его родственники, половина из которых не разговаривала с ним после ареста, столпились во дворе, чтобы посмотреть, как разбирают его квартиру. Полицейские демонстрировали публике вещи, словно на аукционе: порнокассеты, комиксы, опиумная трубка, которой он никогда не пользовался, окурки косяков и даже вырезки из газет, в которых писали о его деле. При этом они во весь голос комментировали каждую находку, чтобы те, кто стоял снаружи, не пропустили ни малейшего шага.

Через некоторое время один из полицейских сунул руку в старый горшок на балконе:

– Ай-ай-ай. Что у нас здесь?

– Похоже на женские трусики, – отозвался второй.

В трусики был завернут старый выкидной нож.

– Ай-ай-ай, – повторил первый. – Похоже, у лезвия незаконная длина… А что это за пятна?

– Похоже на кровь, – ответил второй.

Контини разом протрезвел. «Они знали», – подумал он.

– Это не мое! – закричал он. – Вы мне подложили!

Темноволосый полицейский толкнул его к стене, до крови разбив ему верхнюю губу.

– У нас полно свидетелей, – сказал он. – На этот раз не выкрутишься, грязный убийца.

Той же ночью Контини оказался в тюрьме, а годом позже предстал перед судом. Несмотря на усилия защищавшей его юридической конторы, ему быстро вынесли приговор.

В тот день Итала взяла отгул и отправилась выпить в «Харчевню». Закусочная была закрыта, но скамейки по-прежнему находились там, прикованные к бетонной набережной цепями и колышками. Она открыла принесенную из дома бутылку вина, протолкнув пробку внутрь, и отхлебнула из горлышка. Вино казалось безвкусным. Парня посадили, хотя не появилось ни одной новой улики, кроме тех, которые подбросила она.

Пара трусиков, которые использовались собаками для поисков, старый складной нож, изъятый у сутенера, со следами крови, взятой на анализ перед погребением тела Кристины. Адвокат отправила их в Швейцарию для проверки ДНК, будучи уверена, что столкнулась с подлогом. Так оно и было, но подлог был качественный, и Контини получил пожизненное заключение за тройное предумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Однако процентная вероятность в голове у Италы не изменилась, и дятел продолжал давать о себе знать.

Пятьдесят на пятьдесят.

Пятьдесят на пятьдесят.

Итала сотворила чудо для магистрата Нитти. Теперь же, добравшись до середины бутылки, она попросила у Провидения еще об одном чуде – на сей раз для самой себя. Пусть случится что угодно, что позволило бы ей избавиться от этой одержимости и помогло бы понять, совершила ли она правосудие посредством зла или, как выражался дон Альфио, навеки погубила свою душу, подставив невиновного и позволив убийце разгуливать на свободе. Чуда не произошло, но постепенно Итала перестала об этом думать, потому что так устроен мир.

Но потом Контини убили.

Берлога. Наши дни

7

Четвертое пробуждение Амалы стало самым тяжелым. Голова раскалывалась, мысли путались, но она помнила все. На сей раз она очнулась не в подобии больничной палаты, а в гораздо более просторном помещении, в полутьме, воняющей сыростью. Кровать теперь была шире и мягче, – впрочем, кровать оказалась просто матрасом, лежащим на бетонном полу. И ее одежда исчезла. На ней было что-то вроде халата, закрытого спереди, а под ним – ничего.

Рутинная операция.

Амала в панике ощупала себя и, не найдя ни ран, ни чего-либо еще, вскочила с матраса. Что-то резко удержало ее за левую руку, причинив жгучую боль, похожую на ожог. Это был металлический трос толщиной с ее мизинец: он прошел у нее под мышкой, содрав кожу и плоть. Закапала кровь.

Все еще крича от боли, Амала отчаянно попыталась вырвать его, и на этот раз почувствовала ужасную боль в верхней части спины, такую сильную, что она чуть не потеряла сознание. Она упала обратно на матрас и попыталась дотянуться рукой до тупой пульсации, которую ощущала в области левой лопатки. Именно туда, под клубок марли и скотча, уходил трос. Под марлей, где исчезал трос, к коже были приклеены какие-то шарики. Она приподняла скотч, чувствуя, как что-то отрывается, и, посмотрев на свои пальцы, обнаружила, что они мокрые от крови.

Борясь с рвотными позывами, Амала еще раз попыталась просунуть пальцы под повязку и наконец нащупала один из шариков. Она попробовала вынуть его, и боль снова обострилась – странная, пульсирующая, распространяющаяся по всей руке. Попытавшись просунуть под него один из уцелевших ногтей, она обнаружила, что никакого «под» не существует, потому что это не шарик, а что-то металлическое, вставленное внутрь ее. Винт.

Трос был ввинчен в ее плоть.

8

Пока Амала открывала для себя реальность своей тюрьмы, Джерри оставлял сумки и готовился к выходу. У него были светлые волосы до плеч и хипстерская борода, делавшие его похожим на атлетичного косплеера Иисуса.

Он был одет в футболку, плотно облегающую грудь и бицепсы; еще на нем были чистые, но поношенные хлопковые джинсы и такие же старые трекинговые ботинки.

В кармане у него лежал паспорт на имя Гершома Перетца, жителя Тель-Авива, и свидетельства о вакцинации собак. Их у него было пять – три метиса среднего размера, волкодав и самка золотистого ретривера, – и никого из них нельзя было назвать выставочным животным. У самки отсутствовало ухо, у одного из метисов – левая передняя лапа, у остальных имелись всевозможные шрамы и обрубленные хвосты. Выгуляв собак в саду, Джерри погрузил их в «вольво икс-си 90», арендованный в аэропорту. Жилище, которое он снял через сайт Airbnb, представляло собой двухэтажное здание в пригороде Милана. Это был типичный дом умершего родственника, обставленный мебелью, слишком уродливой даже для блошиного рынка, но Джерри был человеком со скромными потребностями. Владелец согласился отменить бронирование и взять деньги по-черному, чтобы по возвращении на родину его арендатору не пришлось оформлять многочисленные – и несуществующие – израильские документы.

Перед отъездом он прихватил большую отвертку с деревянной рукояткой и сунул ее в задний карман джинсов.

Он поехал в Милан, в район Маджолина, где припарковался, а затем добрался до здания в десяти минутах ходьбы, на входной двери которого была установлена камера наблюдения. В семь часов утра, в рассветных сумерках, на улице встречались только мусоровозы и редкие любители ранней пробежки. Он обмотал пальцы скотчем, отключил отверткой электрическое соединение камеры, затем открыл дверь кусочком проволоки и пешком поднялся на третий этаж. За закрытыми дверями начинался шум пробуждающейся жизни: плач детей, телевизоры стариков, которые просыпались рано, чтобы ничего не делать; однако в интересующей его квартире было тихо. Он отпер замок проволокой, снял цепочку и, разувшись, чтобы не шуметь, вошел в полутемное помещение. Затем проверил комнаты: в первой – спящая женщина, во второй, через коридор, – старик на кровати с откидным изголовьем.

Мужчина спал, его живот под одеялом был раздут от асцита, конечности походили на четыре палки. В комнате, провонявшей лекарствами и алкогольными парами, слышалось только его сиплое дыхание; рассветное солнце, проникающее сквозь жалюзи, отбрасывало его тень на стену с маленьким алтарем падре Пио[12].

Джерри задумался, брызнет ли из старика жидкость, если проколоть ему живот, но проверять не стал. Вместо этого он сунул в рот старику свой носок и крепко удерживал его, пока тот просыпался.

– Если издашь хоть звук, я выколю тебе глаза, – прошептал он, пригрозив ему отверткой. – Потом скормлю их твоим внукам и сделаю то же самое с ними. Я знаю, где они живут и в какую школу ходят. Кивни, если понял.

Старик, обливаясь кислым потом, кивнул, и Джерри отпустил его.

– Что тебе нужно? – хрипло спросил лежащий.

– Поговорить о твоих грехах. Помнишь Окуня?

– Не знаю… да. Сколько времени…

– Много. Ты думал, что тебе все сошло с рук, не так ли?

– Не понимаю, о чем…

Джерри ткнул отверткой ему в ноздрю:

– Хочешь третью дырку в носу? Я знаю, что ты и твои друзья провернули много лет назад, так что не отпирайся. Мне нужны имена.

Джерри узнал все, что ему требовалось. В половине седьмого утра улица внизу начала оживать, откуда-то доносился аромат кофе: время в его распоряжении подходило к концу.

Он оглядел комнату.

– Ты плохо ходишь, тебе будет трудно дойти до окна, – произнес он.

– У меня рак печени… Он сожрал меня…

Но Джерри его больше не слушал, сосредоточенно роясь в лекарствах на тумбочке.

– Никакого снотворного?

– Нет. Но я тебе все рассказал… Чего еще ты хочешь?

– Вставай.

При помощи Джерри старик повиновался, ища глазами путь к спасению и силясь втиснуть распухшие ноги в тапки.

– Тсс, – велел Джерри. – Не станем будить даму, ладно?

Старик кивнул, из его глаз и носа потекло. Джерри подвел его к двери квартиры и, подхватив свои ботинки, вывел на лестничную площадку.

Мужчина попытался позвать на помощь, но Джерри вовремя зажал ему рот, оцарапав его губы скотчем.

– Лестница – это великая классика, – прошептал он и толкнул его.

Старик упал спиной на ступеньки, ударившись о площадку со шлепком мусорного мешка. На втором этаже открылась дверь, и громкий голос, перекрывающий звук телевизора, поинтересовался, не ушибся ли кто.

– Судья Нитти? – спросил старческий голос.

Несмотря на множественные переломы, Нитти был еще жив. Джерри склонился над ним, придерживая свои длинные волосы, чтобы не испачкаться.

– Травмы, соответствующие падению, – шепнул он на ухо старику и размозжил ему череп о край ступеньки.

9

Мать Джузеппе Контини по-прежнему жила в старом кондоминиуме на улице Сан-Преденго, который Франческа видела тридцать лет назад, хотя и не помнила его таким убогим. Теперь дом почти полностью населяли пакистанцы, работающие на близлежащих животноводческих фермах.

Ей открыла сиделка-румынка и провела ее в комнату Сильваны. Женщина сидела в кресле с откидной спинкой под большим черным распятием на стене, из ее носа тянулись кислородные трубки. Помимо кресла, здесь стояли больничная койка и стойка для капельницы, а в воздухе висел невыносимый запах болезни и дезинфицирующих средств. В свои восемьдесят два года Сильвана весила почти девяносто килограммов, и Франческа едва узнала в ее огромном теле черты женщины, с которой познакомилась несколько десятилетий назад.

– Меня удар хватил, когда вы позвонили, – сказала старуха. Голос у нее был сильный, но хриплый и задыхающийся. – Сколько мы уже не виделись?

– С самых похорон вашего сына. Много воды утекло. Как вы?

– Как старая развалина. Зато вы все такая же. Садитесь куда-нибудь.

Сиделка взяла с кресла журнал и ушла на кухню. Франческа села, с отвращением ощущая телесное тепло своей предшественницы.

– Спасибо, что согласились меня принять.

– У меня не так уж много дел. О чем вы хотели поговорить?

Франческа с облегчением поняла, что Сильвана не связала ее фамилию с похищенной девушкой, о которой трубили во всех газетах и выпусках новостей.

– Я недавно вернулась из-за границы и начала обращаться мыслями ко всем делам, которые вела до отъезда… И мне вспомнился суд над вашим сыном. Я пришла, чтобы попросить прощения.

Сильвана закряхтела:

– За что? Вы не виноваты.

Франческа вздохнула; в этот момент все казалось ей нереальным.

– Процесс должен был вести мой отец, а я была всего лишь стажеркой. Но отец оказался очень занят. В газетах уже несколько месяцев писали, что ваш сын – Окунь, судьи проявили предвзятость, присяжные – еще больше, и меня просто размазали в зале суда. Возможно, отец и сумел бы добиться оправдания Джузеппе, но мне это не удалось. И меня всегда мучили сомнения, не был ли ваш сын невиновен, не вынесли ли ему несправедливый приговор.

В действительности Франческа ощущала не сомнения, а уверенность. Но в разговоре с матерью Контини она надеялась ухватиться за что-то, что подтвердило бы ее неправоту.

– Мой сын был невиновен. С ним омерзительно обошлись.

– Если это так и мы сумеем доказать его невиновность, то сможем очистить его имя, – солгала Франческа.

– Не знаю, что и сказать… Я уже даже не уверена, имеет ли это для меня значение. Скоро я встречусь с ним на небесах.

– Есть ли у вас какие-то доказательства, которые мы еще не представили в суде? Или хотя бы подозрения?

– Если бы они у меня были, я бы уже отнесла их этому подонку-судье, который приговорил его к смерти. Просто чтобы посмотреть, какая у него станет физиономия.

– Синьора Сильвана, я знаю, что вы честная женщина, но, как и любая мать на вашем месте, наверняка попытались бы помочь Джузеппе, даже если бы он был виновен, – сказала Франческа, хотя думала как раз наоборот. – Я хочу обелить его память ради собственной совести, даже если вы не согласитесь, но, если у вас есть какие-то сомнения, если вы видели что-то странное, скажите мне. Рано или поздно это все равно всплывет.

– Я никогда не сомневалась в своем сыне. – Старуха зашлась в приступе кашля и отпила воды из стакана, в котором плавала засохшая долька лимона. – Я знаю, что он был невезучим, но отнюдь не убийцей.

– Почему вы в этом так уверены?

– Он жил подо мной, и я видела его с девушками. Он никогда даже не повышал на них голоса и уж тем более не поднимал руку. Его интересовало в них только одно, а в остальном он держался сам по себе. Знаете, сколько их тут появлялось?

– И вы ни разу не видели здесь остальных двух жертв?

– Нет, он даже не знал, кто они такие. – Сильвана вытерла лоб рукавом халата.

К сожалению, Франческа ей верила.

– Я покинула Италию сразу после смерти вашего сына. Проводились ли дальнейшие расследования в отношении жертв?

– Вряд ли.

– И вас больше никто не допрашивал? Возможно, в связи с убийствами других девушек?

– Нет. Мой сын мертв, убийца мертв, никто не жаждал возвращаться к этой истории.

– Ваш сын никогда не говорил вам, что кого-то подозревает?

– Могу сказать вам только одно. Сын был убежден, что Кристину убил кто-то из ее круга. Об остальных девушках он ничего не знал.

– Из какого круга?

– Не знаю. Других друзей Кристины. Все они из обеспеченных семей.

– Джузеппе когда-нибудь говорил об этом на допросах?

– Возможно. Он рассказал мне о своем предположении позже, когда я навещала его в тюрьме. Я точно помню, но не знаю, правда ли это. Хотя он казался убежденным.

– В то время друзьям Кристины не могло быть больше двадцати лет.

– Надеюсь, что вы ошибаетесь, – сказала Сильвана, как будто впервые это осознав. – Потому что в противном случае этот ублюдок еще жив.

10

Джерри выгулял собак, успокоил взволнованно скулящую Алеф, а затем поехал в Читта-дель-Фьюме и припарковался на главной площади.

Стая принялась носиться вокруг, увлеченная новыми запахами, – по крайней мере четверо из пяти, потому что волкодав Мем потерял обоняние вместе с носом. Джерри повел собак по тому же проселку через поля, где шла Амала. Тропа долго тянулась вдоль асфальтированной дороги и, прежде чем привести к ее особняку, пересекала два дома и гараж для тракторов, где стоял сейчас полицейский автомобиль. Таких машин сновало здесь немало, не считая блокпостов на провинциальной дороге.

По пятам преследуемый Мемом, Джерри взобрался на стену из кубических тюков сена третьего скоса. Отсюда открывался широкий обзор местности. Пара фермеров на тракторе собирала последние тюки, а по встречной стороне, метра на четыре ниже, шел транспорт, в основном грузовики и фургоны. Посередине росли ели и тополя. Джерри спрыгнул на землю, стремясь застать волкодава врасплох, но тот немедленно последовал за ним. Пару минут они поборолись, катаясь по траве, а затем Джерри поднялся.

– Теперь оставайтесь в машине, мне нужен покой, – сказал он на иврите. – Сидите и ждите.

Стая успокоилась. Джерри пересек рощицу, вскарабкался по насыпи на обочину шоссе и снова огляделся. Слева – последний перекресток перед поселком, в сотне метров справа – поворот без отбойника, скрытый деревьями. Идеальное место, чтобы оставить фургон с открытой дверцей, выйти, похитить Амалу и уехать. С дороги никто бы ничего не увидел.

Джерри направился осматривать поляну. Двигаясь кругами, он блуждал взглядом по шевелящейся листве, деревьям и травинкам, пока не почувствовал зуд на затылке, точнее, в затылке. Этот зуд появлялся, когда он подсознательно замечал что-то, но не мог сосредоточиться.

Он еще раз прошел последние несколько метров, но безрезультатно. Зная, что, упорствуя, ничего не добьется, он вернулся к машине за специально привезенной сумкой, которую называл своей косметичкой. Затем выпустил собак и, запершись в автомобиле, достал из сумки квадратное зеркало размером с книгу, мешочек с песком и Зогар[13].

Джерри высыпал на зеркальце песок, который собрал в кратере Рамон[14], когда был еще мальчишкой, хотя тогда еще и не осознавал, что это за место. Сотни миллионов лет назад пустыня Негев была океаном, и к каменистому песку примешивались фрагменты аммонитов, придававшие ему блестящий и переливающийся серый цвет.

Наугад полистав трактаты Зогара, Джерри остановился на одной из страниц и начал монотонно, вполголоса читать. Он старался вникать не в смысл текста, а только в звучание и форму букв. Две из них замерцали собственным светом. Он погрузился в сияние, глубоко дыша, полностью расслабившись и постепенно отключаясь от внешних звуков. Затем стер из восприятия сиденье, на котором сидел, салон автомобиля и весь остальной мир.

Частота его дыхания и пульса стали такими же, как у крепко спящего человека, и через несколько минут глаза под его веками задвигались. Джерри нырнул в контролируемое, осознанное сновидение.

Каждому из нас случалось находиться во сне и при этом понимать, что мы спим. Обычно мы просыпаемся, но иногда зависаем на грани реального мира, управляя сном, подобно кинорежиссерам. Джерри же вошел туда, как пилигрим в поисках ответов.

Во сне стояла глубокая ночь, а сам он стал ребенком, но роща была той же самой, которую он осмотрел несколько минут назад. Он босиком шел к припаркованному белому фургону, который трясся на подвеске, как будто внутри двигалось что-то или кто-то очень большой и тяжелый.

Ребенок из сна испугался и попытался повернуть назад, но взрослый Джерри взял управление на себя и подтолкнул его вперед. Они вместе шли босиком по сухой траве к фургону, который, будто радиоактивный, сиял собственным светом. Звуки, доносившиеся изнутри, стали настолько громкими, что заглушали все остальное. Всякий раз, когда существо в грузовом отсеке двигалось, оно словно ударяло молотком по листовому металлу, а между ударами слышалось глухое жужжание, похожее на гул динамо-машины.

Джерри заставил маленького себя взяться за ручку двери и открыть ее. Его сердце заколотилось, дыхание стало прерывистым.

Распахнув дверцу, он увидел свою мать.

Мама сидела на полу фургона, уронив голову в ладони. Она казалась измученной.

– Мама? – окликнул ее маленький Джерри.

Она подняла на него взгляд. У нее было лицо насекомого.

Ужасающее зрелище выбросило Джерри из сна, заставив открыть глаза и снова воспринять мир – салон автомобиля, бегающих собак, ветер, щебет птиц. Он насквозь промок от пота.

Как и все сны, осознанные сновидения быстро исчезали, однако Джерри помнил достаточно. Мать, фургон, гигантское насекомое. Подсознание пыталось что-то ему сообщить, но в мозгу ничего не щелкнуло.

Во сне он начертил на песке две буквы. Тав и Мем.

Вместе они читались как МЕТ, и его зацепило это слово, написанное на лбу голема: мертв.

11

Амала не могла пошевелиться несколько часов. В теле засел кусок железа, похититель разрезал ее плоть и засунул ей внутрь эту кошмарную штуковину. Наверняка инфекция уже отравляет ее кровь, но что будет, если она пошевелится? Возможно, железка врежется еще глубже и Амала навсегда останется калекой или умрет от потери крови. Но за последний час желание опорожнить мочевой пузырь стало неотложным. Живот болел, а сжатые бедра сводило судорогой от напряжения. Она должна была это сделать, но сначала ей требовалось подняться с этим тросом внутри. И она не могла больше ждать.

Она осторожно села и попыталась понять, где находится. Под штукатуркой стен проступала сетка старой кирпичной кладки, потолок был сводчатым, белый пол представлял собой всего лишь слой краски на бетоне. Единственный свет падал сверху, где ряд вентиляционных отверстий пропускал солнечные лучи.

Она находилась под землей, то ли в подвале, то ли в фундаменте старого здания.

Превозмогая отвращение, она осторожно, чтобы не потянуть за имплант, размотала трос. Он оказался около трех метров в длину, толщиной с ее мизинец и заканчивался массивным кольцом, надетым на металлический прут, приваренный горизонтально к стене за ее головой. Она попыталась потянуть, и кольцо легко скользнуло по пруту, издав металлический скрежет. Амала испуганно замерла, на мгновение забыв о лопающемся мочевом пузыре. А вдруг этот не хочет, чтобы она двигалась? Она не видела его, но не сомневалась, что он вернется. Вдруг он убьет ее за то, что она вышла из комнаты? Или имплантирует ей еще один стальной трос?

Невыносимое желание пописать вернулось. Она должна была это сделать, хотя бы у стены. Она снова встала, держа трос в правой руке. Он был легким, и стоя она могла передвигать его без скрежета.

Она сделала три шага, преодолев изгиб стены, и обнаружила, что сразу за поворотом прут раздваивается и от каждой развилки отходят все новые прутья, раздваивающиеся через каждые пару метров. Благодаря развилкам горизонтальные, вертикальные и наклонные прутья образовывали сложный лабиринт. И на каждой развилке необходимо было вручную разблокировать кольцо и сдвинуть его в одном из множества возможных направлений. Вдобавок требовалось выбрать правильный путь, иначе окажешься на пруте, что неожиданно заканчивался металлическим стопором, преодолеть который невозможно. С Амалой это случалось много раз, и она продвигалась крайне медленно. Избрав верное направление, она вышла из маленького подвала, в котором была заперта, и очутилась в подвале побольше, где, слава богу, стоял ржавый металлический указатель со стрелкой и надписью «Туалет». Подвал, где она очнулась, был абсолютно голым, но во втором помещении, огромном, как баскетбольная площадка, стены были обклеены рекламными плакатами с изображениями термальных бассейнов и саун, которых Амала никогда раньше не видела. Прутья, которых стало уже около двадцати, разбегались веером, закрепленные над плакатами, а значит, находились там уже долгое время.

Названия товаров были оторваны или перекрыты нанесенными из баллончика надписями – «Бассейн», «Гидромассажная ванна», – а изображения изуродованы плесенью и пузырями. Расплывшееся лицо доброй массажистки стекало на ее униформу цвета мочи, вода в бассейне бурлила нечистотами, а парочка, наслаждающаяся напитками в ванне, слилась воедино и походила на двухголового монстра.

Амала разрыдалась – все это казалось слишком ужасным, чтобы быть правдой, – но, готовая обмочиться, продолжала тащить кольцо по направляющим, останавливаясь через каждые два-три шага, двигаясь по стрелке в сторону третьего подвала. Несколько раз она выбрала не ту направляющую и снова расплакалась от отчаяния.

Наконец она оказалась в третьем подвале, таком же просторном, как и второй. На рекламных плакатах изображалась большая кухня с видом на сад, где покрытые плесенью матери толкали коляски, полные слякоти. Одну из стен почти целиком занимала большая плита с шестью конфорками и надписью «Распродажа».

Единственным реальным предметом был один из тех высоких красных пластиковых туалетов, которые устанавливают на стройках и рядом с теми местами, где проходят фестивальные концерты. Слезы застилали глаза, но с небольшим усилием Амале удалось подойти. Когда она приоткрыла дверцу, у самых ее ног пробежали несколько тараканов. Что она найдет внутри?

Она брезгливо подтолкнула дверь локтем и, к своему удивлению, оказалась перед турецким унитазом[15]. Обычно в подобных кабинках ставят биотуалеты, но эта представляла собой всего лишь пустую оболочку без дна и крыши, привинченную к полу и потолку, чтобы создать иллюзию уединения. С потолка свисал резиновый шланг, из которого стекала в сток вода. Амала наконец сделала то, что собиралась, – моча отдавала дезинфектантом, – а затем попила из шланга. Вода оказалась ледяной и железистой, как из горного родника. В воздухе, проникающем через вентиляционные отверстия, пахло деревьями. И такие деревья не росли возле ее дома.

Теперь ею овладел голод, и, пробираясь обратно через «кухню» и «спа» своей скрежещущей походкой, Амала задавалась вопросом, получит ли каким-то образом еду. Или ей суждено умереть здесь, на цепи, как собаке?

Слишком измученная, чтобы плакать, изнывающая от раны, она решила вернуться и повалиться на матрас.

Но когда она добралась до первого подвала, ее уже ждал похититель.

12

Джерри вернулся, чтобы еще раз осмотреть рощицу, пытаясь вспомнить ощущение, испытанное во сне. Слово «мертв» могло означать как сухостой, так и труп, однако, увидев у основания каменного дерева горстку пчел, он понял, что настоящий смысл подсказки был другим. Насекомые погибли всего несколько часов назад, потому что их еще не съели грызуны и птицы, но их позы не были скрюченными, как при использовании пиретроидных инсектицидов.

Потом он заметил несколько еще живых пчел, нервно летающих вокруг ветки метрах в трех над землей, где, вероятно, находились соты. Видимо, эта пчелиная колония покинула чью-то пасеку, устремившись вслед за новой королевой.

Джерри снял ботинки, чтобы ноги не соскальзывали с гладкого ствола, и взобрался на дерево. В дупле, привлекшем его внимание, обнаружилось довольно большое гнездо с комком мертвых пчел, перекрывающим один из доступов к сотам. Выжившие разбирали его, расчленяя мандибулами трупики товарок. Джерри отодвинул комок насекомых веточкой и сбросил в траву, распугав маленький рой. Мимо проезжала на велосипеде девушка с окрашенными в шатуш волосами и беспроводными наушниками в ушах, и Джерри поспешно спрыгнул на землю.

– Простите, не раздавите их, пожалуйста.

Девушка выключила музыку.

– Вы кто, викинг?

– Нет, я просто провожу кое-какие изыскания.

– Ищете пропавшую девушку?

– Нет. Я занимаюсь насекомыми. Вы не против?

– Это пчелы? – спросила велосипедистка, показывая на комок насекомых. – Если они погибли, то из-за антенн 5G, которые еще и сбивают ориентацию у птиц.

Джерри склонился над комком и коснулся его прутиком.

– Я думаю, это была война.

– Между пчелами?

– С их врагами. Пчелы редко проявляют агрессию, но иногда просто вынуждены защищаться. – Джерри начал с ювелирной аккуратностью разбирать ком пальцами. – И когда враг захватывает соты, рабочим пчелам приходится принимать крайние меры, чтобы от него избавиться. Они покрывают его, образуя нечто вроде шара. Затем начинают так быстро махать крыльями, что воздух разогревается. И незваный гость изжаривается. К сожалению, вместе с ним погибают и доблестные пчелы, но главное, что выживает королева.

Разобрав клубок маленьких тел, Джерри добрался до центра шара. Пчелы в нем были такими хрупкими, что рассыпались в пыль от одного прикосновения. Это были героини, сражавшиеся на передовой, а под ними скрывался враг – огромная деформированная оса.

13

Похититель Амалы был одет уже не в медицинский халат, а в рабочий комбинезон, делавший его еще толще, надвинутую до бровей кепку и бессменную хирургическую маску.

Мужчина жестом предложил ей сесть – жест задумывался как добрый, но Амала могла думать только о том, что эта рука разрезала ей спину и проникла внутрь ее. Паника подтолкнула ее к попытке сбежать. Деваться было некуда, но этот факт словно вылетел у нее из головы. Через пару метров трос остановил ее, рванув за лопатку с такой силой, что она согнулась пополам от боли.

Мужчина подбежал к ней:

– Какого черта ты вытворяешь? Я только что наложил тебе швы! Хочешь, чтобы я сделал тебе еще одну операцию?

– Нет, нет… Пожалуйста! – крикнула она сквозь слезы и еще туже свернулась в комок.

– Твоих криков не услышит никто, кроме меня, а меня они бесят. Чем быстрее ты привыкнешь к своему положению, тем лучше для тебя.

– Ты вживил мне в спину трос!

– Вот и не забывай об этом в следующий раз. А сейчас ложись спать.

Амала отползла от него настолько далеко, насколько позволял трос.

– Я хочу домой! Отпусти меня!

Мужчина без всяких усилий поднял ее и отнес на матрас.

– Это мне решать, когда ты уйдешь, а случится это исключительно в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу, поняла? Отвечай.

– Поняла, – пробормотала Амала, давясь слезами.

– Я не собираюсь тебя насиловать и не стану применять силу, если ты меня не вынудишь. Я буду кормить тебя и поить, ты можешь передвигаться, насколько позволяет привязь, но не пытайся заходить дальше.

– Где мы? – прошептала Амала.

– Не задавай таких вопросов. – Он указал на сумку в изножье матраса, которой она раньше не заметила. – Здесь чистое белье, сменная медицинская сорочка, полотенце, мыло… и прокладки. Если понадобится что-то еще, просто скажи, но не трать мое время на капризы. – Он поднял коробочку с лекарством. – Антибиотики. Принимай по одной таблетке дважды в день. Вода в туалете пригодна для питья, а там, в ящике, – он кивнул в сторону того, что служил тумбочкой, – есть еще белье, пластиковые стаканчики и столовые приборы. А также антисептическая мазь и ибупрофен. И влажные салфетки.

Он бросил ей пакет, который девушка инстинктивно поймала на лету. Рана на ключице сразу же дала о себе знать.

– Больно!

– Постепенно это пройдет, если сделаешь так, как я сказал. Все поняла?

Амала кивнула, не зная, как реагировать на отстраненное поведение своего похитителя. Она постоянно ожидала, что он вот-вот разразится хохотом, как Джокер, и набросится на нее, однако он продолжал казаться рациональным человеком. Но это не могло быть правдой после того, что он с ней сделал. Амала не имела возможности прочитать выражение его лица, скрытого под маской. Но она видела его глаза, усталые, как у столетнего старика. Не жестокие, а отстраненные.

– Кто ты такой? – спросила она.

– Можешь называть меня Орестом. Надеюсь, ты не доставишь мне хлопот.

14

Джерри положил осу в пустую упаковку из-под бумажных салфеток. Продолжив прочесывать поляну, он нашел двух других в еще худшем состоянии – одна была почти расплющена, – а также свежую отметину на стволе дерева, похожую на след от удара брызговика. Затем он прошелся до тропы, но не обнаружил больше ничего интересного.

Он вернулся в машину и направился обратно в Милан, сделав по пути пару звонков. Следуя указаниям, полученным во время последнего, он припарковался перед старым зданием в квартале Изола.

Оставив собак в машине с опущенными стеклами и надев кипу, он позвонил в дверь, выходящую во двор. Вывеска на итальянском, английском и иврите гласила: «Ювелирная мастерская». Ему открыл молодой человек с пейсами, одетый в рабочий фартук поверх белого халата.

– Шалом алейхем. Я Джерри.

– Шалом. Благословен Господь, который благополучно привел тебя ко мне.

Молодой человек впустил его, и Джерри, коснувшись мезузы[16] на дверном косяке, благочестиво поцеловал пальцы.

Мастерской руководило хасидское семейство израильского происхождения – десяток молодых людей и их родители, которые, в свою очередь, являлись братьями и сыновьями главы семьи. Джерри поприветствовал их всех и обменялся благословениями, прежде чем выпить кофе с патриархом в его маленьком кабинете.

– Ты праведный человек, Джерри? – спросил старик. – Ты выполняешь свой долг перед Господом и своей семьей?

– Да, ребе, с благословения Господа, пусть Он всегда направляет меня, – кивнул Джерри.

– У тебя есть дети?

– Пятеро. Я благословлен двумя сыновьями.

Патриарх налил ему еще чашку кофе по-турецки.

– Значит, ты трудился во славу Божию и народа Израилева. Чем мы можем тебе помочь?

Джерри положил на кофейный столик трех ос в пластиковом пакете и объяснил, что ему нужно. Патриарх, не поведя и бровью, поручил его заботам парня, открывшего ему дверь, которого звали Иммануил.

– Отец сказал тебе, что у нас нет ветеринарных инструментов? – спросил тот, изучая насекомых под ювелирной лупой. – Анализы, которые мы можем провести, поверхностны по сравнению с тестами в специализированной лаборатории. Основы химии и физики, благословен Бог, ведущий нас.

– Даст Бог, этого окажется достаточно, да будет благословенно имя Его. Как долго это займет?

– Недолго, можешь подождать здесь. Хочешь чего-нибудь выпить или поесть?

– Нет, благодарю.

Через час Иммануил подошел к автомобилю и постучал в окно, разбудив Джерри, уснувшего на сиденье среди собак. Джерри вышел из «вольво» и потянулся.

Иммануил отскочил.

– Ты привез собак, – констатировал он.

Правоверные считали их нечистыми животными, и многие израильтяне старой закалки их не любили. «Хороших собак не бывает», – говорили они.

– Я ценю, что ты не впустил их. – Тон Иммануила был учтивым, как у мажордома из старого фильма, хотя служил он и не Джерри. – Инфракрасная спектрофотометрия выявила на осах следы химических веществ. На всех трех присутствуют два элемента: акриловый клей и эластомеры поливинилхлорида. Иначе говоря, ПВХ. В данном случае – НПВХ. Знаешь, что из него производят?

– Контейнеры и покрытия.

– Верно.

– Что это за акрил?

– Медленнотвердеющий, подходящий для поляризационных материалов, таких как стекло и металл.

– Репозиционируемый… – произнес Джерри. Кое-что пришло ему в голову. – Какого цвета?

– Белого. Тебя интересует здоровье насекомых? Я проконсультировался со свояченицей, она энтомолог, да хранит ее Бог.

– Расскажи.

– Прежде всего осы не местные. Это азиатские шершни-мандарины. Иногда они попадают в Европу на грузовом транспорте, но не выживают подолгу в естественной среде. Однако мы полагаем, что они размножились тут, поскольку заразились «черной болезнью», вирусом, который обычно поражает пчел и вызывает пороки развития у личинок. Вероятно, колония адаптировалась к неидеальным условиям – пище с низким содержанием витаминов и слишком высоким или низким температурам.

– Закрытое помещение?

– Да, но это всё, что сообщила мне свояченица. Больше она ничего не смогла сказать.

Джерри знал лишь то, что помещение должно быть достаточно большим, чтобы держать в нем девушку, но об этом он предпочел умолчать.

15

Амала чувствовала себя обессиленной. В животе было пусто, потому что она не притронулась к еде, которую Орест принес на картонном подносе. Отварной рис, яблоко и стакан молока все еще стояли рядом с матрасом. Она не хотела к ним прикасаться, но запах проникал в ноздри, и ее желудок болел от голода едва ли не сильнее, чем лопатка.

Она снова посмотрела на поднос. Откуда ей знать, что еда не отравлена? Это казалось бессмысленным, но кто знает, как рассуждают такие, как он?

Амала потянулась к одноразовой пластиковой тарелке и с воплем отдернула руку, заметив ползающую по рису бескрылую осу. Затем смахнула насекомое и быстро, не чувствуя вкуса, очистила всю тарелку. В животе забурлило, и она упала на матрас, с головой накрывшись одеялом. Марлевая повязка вокруг крюка насквозь пропиталась гноем и кровью. Амала отхлебнула воды из бумажного стаканчика, запивая лекарство. Таблетка оставила отвратительный привкус на языке.

Она закрыла глаза и попыталась прислушаться к звукам снаружи. Из вентиляционных отверстий доносились только щебет птиц и трескотня насекомых. Не слышалось даже шума телевизора. Ни шагов, ни кашля, ни машин. Возможно, этот подвал находится где-то в сельской местности. Но в деревне в это время полно тракторов и пахнет навозом, а она ничего такого не чувствовала.

Амала с усилием поднялась. Ей хотелось исследовать каждый сантиметр своей тюрьмы, пока этот маньяк позволяет ей свободно передвигаться. Надежда, какой бы смутной она ни была, заключалась в том, чтобы найти путь побега или то, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия.

Когда Амала зашагала вперед, светодиодные ленты, приклеенные к потолку, зажглись, и плесень на стенах замерцала, делая деформированные лица на плакатах еще более чудовищными. Один из путей, которые Амала попробовала, привел ее к потайной двери между плакатами спа-салона – именно ею пользовался Орест. Она знала, что он там, хотя вдоль косяка виднелась только узкая полоска света. Эта дверь была ее спасением, но, даже если ей удастся отпереть замок, она найдет по ту сторону своего тюремщика.

Вдобавок Амала не сомневалась, что в стены встроены скрытые камеры. В этот момент он наверняка наблюдает за ней или записывает ее на пленку, чтобы спокойно просмотреть на досуге.

А туалет? Она добралась до кабинки в третьей комнате, повозилась с дверью, чтобы закрыть ее, несмотря на трос, затем ощупала стены и потолок. Никаких замаскированных объективов.

Она помылась под струйкой воды, стараясь не намочить повязку на лопатке и не наступить на вездесущих умирающих ос, выползающих из ниоткуда, а потом вытерлась одноразовым бумажным полотенцем. Зная, что, пока она находится здесь, Орест не может ее видеть, Амала почувствовала себя немного спокойнее. Это был ее крошечный уголок свободы. Для нее кабинка с турецким унитазом представляла собой что-то вроде знакомой фигуры. В детстве, видя унылые пластиковые параллелепипеды на отцовских стройплощадках, она любила представлять, что это роботы.

Обычно подобные туалеты устанавливают в местах без водопровода, тогда как здесь он явно имелся, но как насчет стока? Чтобы сливать воду, недостаточно проделать дыру в полу, тем более в подвале. Должно быть, туалет установили на уже существующий сток – возможно, на водосточную трубу.

Амала взобралась на унитаз и покачалась из стороны в сторону, чтобы проверить, сдвинется ли он с места.

Один из краев керамической чаши приподнялся на пару сантиметров.

16

По пути в Читта-дель-Фьюме Джерри купил три разные дорожные карты на разных заправках и пачку рулонов скотча.

– Что, навигатор сломался? – спросил последний продавец, с радостью сбывая с рук товар, собиравший пыль годами.

– На ней сложно писать. Дадите еще фломастеры? Да, и эти печенья для собак, – сказал Джерри.

– Вы откуда будете? Немец?

– Яволь!

Он направился к въезду в центр города и, раздав собакам лакомства, развернул карты на капоте машины.

Периметр Читта-дель-Фьюме составлял примерно четыре квадратных километра, и с его территории можно было выехать в четырех направлениях: на юг – в Кремону, на запад – в Милан, на север – в Бергамо и Брешию. Государственная дорога, по которой можно было добраться до шоссе, также пересекала многочисленные проселки, проходящие полями и лесными массивами и прерываемые железнодорожными путями и мостами, пролегающими через Ольо незадолго до ее впадения в По.

Джерри объехал окрестности поселка, используя маленькую площадь в качестве эпицентра. Он проверил все маршруты, которые могла одолеть его машина, останавливаясь каждый раз, когда встречал камеру на заправке, светофоре или железнодорожном переезде, и отмечая их красными точками. Таким образом он выделил участок карты – около тридцати квадратных километров.

Внутри помещались редкие дома, поля, леса, промышленные здания и многочисленные покинутые территории, в том числе большая заброшенная сыроварня и множество развалившихся ферм. Когда в этих краях кто-то умирал, дома оставались пустовать, а окна заколачивались или зарастали паутиной.

Джерри выпил кофе в придорожном баре, напоил собак водой, а затем сосредоточился на таких местах, где можно спрятать фургон, прежде чем наткнуться на камеру.

На пятом часу поисков он обнаружил первые следы проезда фургона на территории заброшенного и полуразрушенного завода. К зданию вела каменная дорога в километре от места похищения, пересекающая почти полностью упавшее ограждение. Крыша здания все еще оставалась неповрежденной и поддерживалась бетонными балками, но три из четырех стен превратились в груды камней, тут и там покрытых граффити. Поблизости не было ни одного дома, а те, что подальше, прятались за деревьями. В траве, колыхаясь на ветру, поблескивало что-то белое.

Джерри вышел из машины, чтобы посмотреть на виниловую обертку. Он подобрал ее и развернул: это был всего лишь обрывок большого листа, белого с одной стороны и липкого с другой. Когда Иммануил рассказал о репозиционируемом ПВХ, Джерри представил себе метод, который похититель Амалы использовал, чтобы избежать обнаружения, и задумался, не являлся ли этот белый ПВХ частью автомобильной пленки – покрытием, предназначенным для маскировки повреждений кузова или для изменения цвета и моментального возврата к исходному. Легкодоступный продукт, возможно немного сложный в нанесении, но, безусловно, быстро удаляемый.

Похититель был помешанным, но действовал с военной предусмотрительностью и намеренно показал белый фургон, чтобы затем выехать на государственную дорогу в другом цвете – не на другом автомобиле, который уже был бы найден, а просто в фургоне, который выглядел иначе. Он сэкономил время и избавил себя от необходимости добыть еще одну машину.

Джерри вернулся в машину и помахал виниловым обрывком перед сонными собаками, которые продемонстрировали равнодушие к его находке:

– Что скажете, это тот самый?

Ответа он не получил. Заин, трехлапый метис, неуверенно лизнул ему руку.

Вернувшись в «убежище», как он окрестил свой арендованный домик, Джерри принял душ и переоделся, затем покормил собак и вымыл в ванне пса, извалявшегося в коровьем дерьме. Затем вернулся к ювелирам и оставил им на экспертизу обрывок ПВХ.

Позже он открыл на айпаде свою записную книжку, спрятанную в программе, похожей на игровое приложение. В ней находились досье примерно пятидесяти человек, и Джерри поискал совпадения с именами, которые назвал ему Нитти. Совпадение нашлось одно – шестидесятилетний мужчина, в настоящее время занимающий должность начальника уголовной полиции Монцы.

Джерри мало что знал о нем, кроме того, что трижды в неделю он ходит на массаж в медицинский салон из-за проблем с позвоночником, вызванных давним несчастным случаем. Он ездил с водителем, по совместительству телохранителем, который дожидался его у выхода, и жил со своей семьей. Сегодня был день массажа, и Джерри тронулся в путь, приехав как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот вылезает из автомобиля и входит в салон. Здесь было слишком много людей, чтобы последовать за ним, а улица изобиловала камерами. «Жаль, не получится его допросить», – подумал Джерри, обматывая пальцы скотчем.

Он сел в машину, уехал из Сан-Джерардо и кружил по улицам, пока его взгляд не засек мотоцикл с мощным двигателем – владелец в этот момент как раз припарковывал своего железного коня. Оставив машину на расстоянии километра, Джерри вернулся, взломал багажный кофр байка и надел шлем, который нашел внутри, затем открыл замок на цепи и завел двигатель ножиком в тот момент, когда владелец вышел из магазина и безуспешно попытался его догнать.

Кружным путем он вернулся на улицу салона, где подождал ровно пять минут, прежде чем вышел его человек. Когда водитель вылез из автомобиля, чтобы открыть ему дверцу, Джерри прибавил скорость и вылетел на тротуар, а в нескольких метрах от мужчины повернул и позволил мотоциклу упасть, откатившись в сторону перед столкновением.

Болид попал в мужчину и сорвал дверцу автомобиля, зацепившую водителя. Оба упали, и первый превратился в кровавое месиво. Джерри поднялся и, специально для прохожих крикнув: «О боже!» и «Я не хотел!», подбежал к двоим, лежащим на дороге.

Его человек еще дышал, и Джерри сбежал, пройдясь по его голове, которая, как он почувствовал, раскололась под подошвами армейских ботинок. Так после тридцати пяти лет почетной карьеры погиб Даниэле Амато.

17

Франческа оказалась в машине, даже не осознавая, что села в нее, и ехала по провинциальной дороге, ощущая себя старухой. Руки у нее дрожали, мысли путались, еще более путаные воспоминания всплывали, чередуясь со вспышками необычайной ясности.

В паре километров от съезда на Кремону она остановилась на стоянке на шоссе, бессмысленно глядя на поток машин.

«Что, если это правда?» – в сотый раз спросила она себя.

Рациональная часть ее сознания отказывалась в это верить. Франческа не верила ни в призраков, ни, как поется в той песне Ника Кейва, в божественную «интервенцию»[17]. И все же…

Она вылезла из «теслы», и ветер привел ее в себя. Вероятность, что похищение Амалы каким-то образом связано с Контини, составляла один на миллиард. Но она не могла позволить себе отбросить эту единственную возможность спасти племянницу.

По обочине медленно проехал патрульный автомобиль, и один из полицейских уставился на нее в окно. «Они спрашивают себя, кто эта чокнутая, болтающая сама с собой», – подумала Франческа. И они были правы, потому что ее связь с реальностью ускользала. Она усилием воли вернула ясность мышления, с тоской подумала, что раньше могла бы зажечь сигарету, и вернулась в контору.

Хотя мысли ее блуждали далеко, Франческа до вечера проводила встречи со старшими сотрудниками. Все они были превосходными юристами, которые предпочли остаться под ее руководством, но еще не прониклись к ней тем доверием, с каким относились к ее отцу. Самуэле вошел в кабинет начальницы, когда остальные выходили. Кавальканте уже разговаривала по телефону с братом, который кричал в трубку, что эти недоумки-карабинеры ведут поиски через задницу и что он… и так далее.

– Держись, Тан, – сказала она наконец и со вздохом завершила звонок. – Черт…

– Если хотите, я вернусь завтра… – смущенно произнес Самуэле.

– Не надо… Тебя покусали, когда ты входил? – спросила Франческа.

– Нет, но, думаю, они с удовольствием покусали бы вас. Если встреча длится меньше двух часов, они чувствуют, что ими пренебрегают. Так говорил ваш отец.

Франческа невольно улыбнулась:

– За словом он в карман не лез… Ты закончил с папками?

– Нет. К сожалению, мне не хватает контактных данных некоторых бывших клиентов. Но я уже неплохо продвинулся.

– Хорошо, прервись пока. Сначала мне понадобится новое исследование, чуть посложнее.

Самуэле протер линзы очков амарантовой тряпочкой.

– Простите, госпожа адвокат, но я веду два процесса и чудовищно отстаю. – Он снова надел очки, как раз вовремя, чтобы увидеть выражение ее лица. – Понял, вас это не интересует. Но остальные мои повелители придут в ярость.

– Я потом с ними поговорю… Послушай… – Франческа с трудом заставила себя вслух заговорить о том, что казалось ей больными фантазиями. – Мне нужно, чтобы ты провел небольшое исследование в отношении пропавших девушек – несовершеннолетних девушек от шестнадцати до семнадцати лет, которые, возможно, были убиты, но чьи смерти никто не расследовал или расследовали плохо. Ограничься теми, которые пропали между Ломбардией и Эмилией-Романьей, особенно если несколько месяцев спустя их обнаружили в реках.

– За какой период? – в замешательстве спросил Самуэле.

– За последние тридцать лет.

– Госпожа адвокат… простите, уж не ищете ли вы связь между вашей племянницей и печально известным Речным монстром?

Франческа несколько мгновений молчала.

– Что ты об этом знаешь?

– Контини – наша местная гордость, а вы защищали его, я видел в групонах. А ваша племянница – ровесница жертв заправщика… Простите, зря я это сказал.

– Действительно зря. – Франческа холодно посмотрела на него. – Если не хочешь, чтобы твоя стажировка закончилась, ни с кем не обсуждай эту историю.

– Послушайте, я не трепло, – встревоженно сказал Самуэле. – Значит, это правда? Вы ищете нового Окуня?

– Не факт, что нового. Возможно, Контини не был убийцей…

– Если не ошибаюсь, на него указывали физические улики. Нижнее белье жертвы и окровавленный нож…

– Перечитав досье, я задаюсь вопросом, как вообще были приняты эти улики. Нашли их случайно при обыске по подозрению в хранении наркотиков, и никто так и не провел анализ земли из горшка, где они были спрятаны. К тому же Кристину, девушку Контини, задушили, как и остальных жертв. При чем здесь нож?

– Может, он взял немного крови в качестве сувенира. Иногда серийные убийцы так поступают.

– Так делал Декстер[18]. Я тоже смотрю «Нетфликс».

Самуэле покраснел:

– Но почему его приговорили, если не было высокой степени вероятности вины?

– Контини был наркоманом, встречался с несовершеннолетней и никому не нравился. Он был из тех, кто может убить кого-то в драке – возможно, даже девушку, но не трех. Три – это патология.

– Многие социопаты хорошо это скрывают. Они не испытывают тех же чувств, что и все, но имитируют их, чтобы манипулировать людьми.

– Я была молода и глупа, но не настолько, – покачала головой Франческа.

– Вы могли бы поговорить об этом с окружным прокурором Металли…

– Сначала я должна понять, реальна ли такая возможность. Плевать, что обо мне подумают, но я не хочу, чтобы следствие теряло время на мои фантазии. У меня нет никаких доказательств, что Контини действительно был невиновен, а настоящий монстр до сих пор остается на свободе. Поэтому я и прошу тебя немного покопаться в данных. Ты хорош в исследованиях, все здесь говорят мне, что тебе больше нравится работать в бэк-офисе, чем ходить в зал суда.

– Да, это правда, я люблю собирать из кусочков единую картину. Но вы ведь понимаете, что в Италии каждый день пропадают тридцать пять несовершеннолетних…

– И что находят только одного из трех, – продолжила за него Франческа. – Но все-таки ты можешь это сделать. Свяжись с межведомственным центром обработки данных, козырни названием конторы и запроси актуальные данные.

– Если таковые существуют.

– Что ты имеешь в виду?

– Ввод данных зависит от усмотрения отдельных агентов, и не каждый хочет возиться, особенно если пропавшие – наркоманки, иммигрантки или родом из бедных семей. И даже когда расследование открывают, если что-нибудь быстро не всплывает, оно закрывается, и собранные данные ложатся под сукно.

– Система такая, какая она есть, ты привыкнешь.

18

Джерри вернулся в «убежище», бросил ботинки и одежду в ведро с хлоркой, принял душ, переоделся и, на этот раз прихватив с собой всю свою стаю, снова отправился к ювелирам.

– Мы не можем с уверенностью сказать, тот ли это кусок ПВХ, но состав совпадает с найденным на осах, да будет благословенно имя Божье за помощь, которую Всевышний оказал нам, – сообщил Иммануил.

– А вы знаете, какое транспортное средство было им обклеено?

– Модель – нет, но я нашел следы красной краски для грузовых автомобилей. Точное название – «Красная эмаль 169».

– Кто знает, для скольких машин ее использовали…

– Только для грузовиков «фиат» двухтысячного года выпуска. Они меняются каждый год.

– Мне этого достаточно, – сказал Джерри.

Джерри заглянул поужинать на веранду трактира, пока стая паслась во дворике, за исключением Алеф, не отходившей от него ни на шаг. Он перекусил сэндвичем, который показался ему весьма сомнительным, и пивом, затем взял айпад и поискал веб-камеры в северном направлении. Таковых нашлись две: в мебельном магазине и в школе дизайна.

Он запустил запись первой – архив за последний месяц, – и в 15:35, согласно тайм-коду, на ней показался красный фургон. Ни водителя, ни номерного знака не было видно.

Однако вторая веб-камера, расположенная в трех километрах к северу, никакого фургона не показала. Джерри проверил маршрут автовоза, который на первой записи проехал почти одновременно с «красной эмалью», и увидел, как он своевременно появился снова десять минут спустя. Он собрал стаю, раздал печенья и ласки, затем двинулся в том же направлении в поисках дорог, на которые мог свернуть похититель Амалы.

Он обнаружил виадук, стройплощадку и несколько проселков через поля, а затем перегороженная дорога вызвала у него сильный зуд в затылке. Вот он, его знак. Ее закрывал шлагбаум с табличкой «Частная собственность», оба ржавые и пыльные, но навесной замок, запиравший шлагбаум, валялся посреди грунтовки.

Джерри оставил «вольво» и, сопровождаемый стаей, направился по тропинке через кукурузное поле. Оранжевое небо рассеивало бледный свет, отбрасывающий мимолетные тени среди готовых к уборке початков, но собаки не бросались на них. Они поняли, что время для игр миновало, еще раньше, чем их хозяин.

Джерри подошел к старому кладбищу, где уже стемнело, и увидел у входа троих мужчин прежде, чем они заметили его. Он спрятался в поле, и стая припала к земле рядом с ним. Мужчинам было лет по тридцать, все трое спортивного телосложения и в пиджаках.

– …сюда? – спросил один, отмахиваясь от полчищ комаров.

– Охраны здесь нет, – ответил другой. – По субботам приходит сторож, чтобы совершить обход, а по воскресеньям – день посещений. В остальное время здесь безлюдно.

Троица открыла калитку и вошла на кладбище, их голоса стихли.

Джерри приказал собакам оставаться на месте и приблизился, спрятавшись за статуей архангела Гавриила. Выглянув между мраморных крыльев, он увидел «красную эмаль», припаркованную среди кипарисов. Необычное укрытие, безопасное для того, чтобы перенести девушку из одного транспортного средства в другое, но обреченное вскоре быть обнаруженным. Похититель Амалы не собирался больше использовать фургон.

Джерри переместился за гранитное надгробие супружеской пары с крестообразным отверстием на уровне его ушей.

– …пригонят грузовик с лебедкой, и мы его погрузим, – говорил один из мужчин.

– Не лучше ли сделать все здесь? – спросил другой.

– Все-таки это кладбище, хотя и закрытое. Время от времени кто-нибудь приходит прибраться, и мы не знаем когда. Оставайся и жди, ладно? Если возникнут проблемы, звони.

– Конечно…

– Значит, договорились. Мы уезжаем сопровождать грузовик.

– Если найдете табачную лавку, купите мне пачку «Кэмела».

Двое качков сели в мощный автомобиль и уехали. Третий сунул в рот сигарету, роясь в карманах в поисках зажигалки. Джерри взял его шею в захват сзади и упал вместе с ним.

Мужчина попытался дотянуться до пистолета в кобуре на поясе, но его движения были слабыми и неловкими. Он потерял сознание.

Джерри вывернул его карманы. Он нашел удостоверение частного охранного агентства «Цапля», разрешение на ношение оружия, швейцарский ножик, бумажник с сотней евро и мелочью и пачку пластиковых стяжек. Джерри забрал сотенную купюру и нож и, связав ему запястья и щиколотки стяжками, сказал ему на ухо:

– Я знаю, кто ты. Бросай эту работу, иначе я приду за тобой и убью тебя и твою семью. Не пытайся на меня посмотреть и не шевелись, пока я не уйду.

Мужчина перестал брыкаться. Джерри взял его мобильник, чтобы воспользоваться им в качестве фонарика.

Замок водительской дверцы «красной эмали» был взломан, следы взлома имелись и на ключе зажигания. Фонарик осветил выдраенную приборную панель, пустой бардачок, начищенный руль. В кабине все еще стояла вонь отбеливателя.

Он открыл двигательный отсек, и, когда поднял капот, в воздух поднялась туча ос. Ко внутренней стороне капота было прикреплено маленькое сероватое гнездо неправильной формы, похожее на шляпку гигантского гриба. Сбив его камнем, Джерри вытащил липкий от масла корпус фильтра. Он вернулся к связанному мужчине, разрезал стяжки на его запястьях, снял с него пиджак, чтобы завернуть фильтр, а затем связал его снова. Тот не оказал никакого сопротивления.

Он попробовал загрузочную дверь, и она легко отперлась. В памяти всплыл обрывок осознанного сна; сцена была настолько похожей, что он не удивился бы, обнаружив, что там заперта женщина-насекомое. Но внутри было пусто и чисто.

В свете фонарика виднелись матовые следы на внутренних лонжеронах. Призраки длинных полосок скотча. «Пластиковые листы, – подумал он. – Отбеливатель. Никаких органических следов».

Джерри медленно повел лучом, обнаруживая целую вселенную царапин, покрывающих все внутренние стены фургона, защищенные пластиковыми листами. Он тщательно осматривал кузов, освещая бесчисленные отметины, оставленные на стенах, когда почувствовал привычный зуд в затылке.

«Что это?»

Он сел на пол, внимательно водя фонариком от стены к стене и стараясь освободить разум. «Ты ничего не ищешь, – сказал он себе. – Оставайся открытым». Однако на этот раз трюк не сработал – досадно, но он не хотел портить момент.

Джерри вернулся к связанному мужчине, помог ему подняться и заставил вприпрыжку проскакать на безопасное расстояние. Потом взял одну из пластиковых бутылок, из которых старухи поливают цветы на могилах, забрался под фургон, открепил топливопровод и наполнил ее бензином, оставив его стекать в лужу на траве. Затем облил из бутылки грузовой отсек и, бросив туда пару охапок хвороста, поджег их зажигалкой.

Огонь тут же занялся, и Джерри еще несколько мгновений постоял, любуясь языками пламени, облизывающими и чернящими кузов. Зуд стал очень сильным. Он вернулся, чтобы взглянуть сквозь пламя, и наконец ясно увидел то, что заметил инстинктивно. Черный дым оставлял копоть на листовом металле, подчеркивая каждую отметину и царапину. На секунду, прежде чем дым превратился в непроницаемое облако, на нижнем краю одной из внутренних стен проявилась выявленная пеплом надпись, криво начерченная чем-то острым.

Это были инициалы: СВ.

19

Вместе с ужином – супом, плавлеными сырками и крекерами – Амала получила несколько старых детских книг, о которых никогда не слышала, но которые немного ее утешали. Без Интернета, телевизора и мобильника ей нужно было чем-то заполнить огромные отрезки времени в этом подвале, особенно теперь, когда парализующий ужас слегка отступил. Своими твердыми обложками и суперобложками с примитивными иллюстрациями эти издания походили на книги с уличных развалов. Одна называлась «Шиворот-навыворот»[19] и рассказывала о мужчине, поменявшемся телами со своим сыном, другая – «Застенчивая Виолетта»[20]. Обе были настолько зачитанными, что страницы покрылись пятнами или истерлись, а то и вовсе отсутствовали, а устаревший язык авторов немного навевал скуку, но когда Амале удавалось пробежать глазами две страницы подряд, она на краткие мгновения забывала, где находится. Однако разбирать буквы и слова под тусклыми светодиодными полосами было тяжело, и, когда свет из вентиляционных отверстий померк, она прекратила чтение.

Отложив «Виолетту», она снова задумалась о стоке уборной и о том, что может скрываться под полом. Если это канализационный коллектор или сток под открытым небом, она могла бы через него выбраться наружу. Оставалась проблема с тросом, но, если найти что-нибудь твердое и острое, например край железной трубы, его можно было бы постепенно отпилить.

Амала дотронулась до крюка в своей лопатке: марля вокруг него снова промокла, и, понюхав пальцы, она почувствовала неприятный запах.

«Если я как можно скорее его не отцеплю, то умру от заражения крови».

Завернувшись в одеяло, она дотащилась до уборной по самому длинному пути, который оставлял ей дополнительные полметра свободы на привязи, и, запершись в кабинке, снова покачалась на турецком унитазе, пытаясь поднять его как можно выше. Когда ей это удалось, она воткнула кусочек картонного подноса в зазор, чтобы он не закрылся. Те же манипуляции она повторила с краю унитаза, пока зазор не стал достаточно большим, чтобы просунуть пальцы и рвануть изо всех сил. Керамическая чаша накренилась градусов на двадцать, а затем застопорилась. Амала заглянула под нее, но ничего не смогла увидеть, и, вместо того чтобы поднимать унитаз, она попыталась повернуть его, используя сточную трубу в качестве оси. Преуспев, она поставила край унитаза на пол, а потом свернулась калачиком, упираясь ногами в гибкую пластиковую стену кабинки, и просунула внутрь руки до самых костяшек. Пальцы погрузились в густой, липкий слой грязи и нечистот, от которого исходила ужасная вонь.

Накатил приступ тошноты, но она подавила его и погрузила в эту гадость руки по запястья, коснувшись железной трубы.

Что-то поползло по ее руке, и она стряхнула это и смыла гадость под струей воды. В стоке с жужжанием исчезла трехкрылая, безногая оса.

Амала размяла ноющие мышцы и снова свернулась калачиком, до предела натянув трос и чувствуя, как винты трутся о ее кости. Сточная труба исчезала в бетонной плите, но, пошарив под турецким унитазом, она обнаружила отверстие размером с кулак, за которым, похоже, была пустота. Температура там была холоднее, и ей показалось, что она ощутила на коже дуновение ветра.

Вряд ли за преградой находилось открытое пространство, но возможно, там есть какое-то соединение. Орест или его работники сдвинули плиту, чтобы установить туалет, закрыв предыдущее отверстие, но справились с задачей неидеально. Требовалось что-нибудь, чтобы сломать плиту. Амала нащупала трещину в бетоне шириной с ее ладонь, но, потянув, добилась только легкого подрагивания. Отломив достаточно большой кусок, она могла бы защититься им от маньяка, даже если бы ей не удалось каким-то образом выбраться через отверстие. «Намажь меня мазью», – попросит она, а когда он подойдет поближе, она резко развернется и ударит его по голове. Оставалась проблема, как сбежать. Если она не придумает, как отцепить трос, то умрет от голода рядом с трупом своего тюремщика.

Ей вспомнились выпуски «Еженедельных головоломок» с незаконченными кроссвордами, которые отец вечно бросал в туалетах дома (мама разгадывала только кроссворды в The New York Times). Иногда там печатали карикатуры с бородатыми узниками, подвешенными к стенам средневековой темницы среди скелетов. Теперь они уже не казались такими забавными.

Когда она сменила позу, чтобы дать отдых мышцам ног, привязь провисла и зацепилась за зазор под унитазом. Амала начала доставать ее, чтобы та не защемилась, но на середине жеста остановилась и подползла по полу на животе поближе к дыре: изгиб привязи опускался в сток. Амала сложила из него своего рода петлю и закрепила за бетонный выступ. Чтобы трос не дернул за лопатку, она обернула его вокруг руки, а затем уперлась ногами и потянула. Сначала ничего не происходило, потом что-то хрустнуло, и кусок бетона отвалился, высвободив трос. Амала упала навзничь, ударившись раной, и до крови прикусила губу, чтобы не закричать, но хотя она снова пролезла рукой в отверстие, ухватить камень так и не смогла. Она услышала, как он отскочил от металлической трубы, а затем шумно покатился, как будто упав на наклонную металлическую поверхность.

Испугавшись, что эти звуки могли донестись до Ореста, она поднялась на колени и поскорее поставила чашу унитаза на место. Прежде чем она успела ее задвинуть, из дыры под ней раздался душераздирающий крик.

Охота. Наши дни

20

После очередной отвратительной ночи в доме Танкреда Франческа ворвалась в контору невыспавшейся и во вчерашней одежде: если бы она заехала к себе в квартиру, у нее не хватило бы сил выйти оттуда. В ее отдельном туалете на работе имелся маленький гардероб как раз для таких чрезвычайных случаев, и она собиралась переодеться там.

Франческа зигзагами пронеслась между столами в open space[21], кивая в ответ каждому, кто хотел с ней поговорить, и направилась прямо к столу Самуэле, который с обведенными усталостью глазами стучал по клавиатуре.

– Ты что, спал здесь? – удивилась она.

– Доброе утро, госпожа адвокат. Нет, я всю ночь работал у себя дома.

– Чем вызван такой похоронный тон? Ты что-то нашел или не нашел ничего?

– К сожалению, первое.

Желудок Франчески сжался.

– Зайди ко мне минут через десять.

Когда Самуэле явился в кабинет, она уже переоделась в чистое и сидела за письменным столом, добавляя в чай капельку коньяка. Кипа документов, ожидающих ее рассмотрения, настолько выросла, что отбрасывала тень.

– Хочешь? – спросила Франческа, покачивая бутылкой.

– Рановато для меня.

– В обычных обстоятельствах и для меня тоже, но, знаешь ли, у меня был дерьмовый день. Очень долгий дерьмовый день, хотя еще всего десять утра.

– Есть новости о вашей племяннице?

– Нет. Итак, я слушаю. Кто эта жертва?

– Возможная жертва.

– Возможная жертва. Ясно, продолжай!

– Ее зовут – или звали – София Вулло. На момент исчезновения ей было семнадцать лет.

– Когда она пропала?

– Чуть больше года назад. Но странность в том, что это случилось ровно через тридцать три года после похищения Кристины Мадзини, которую тогда считали третьей жертвой Контини.

– Девушки пропадают почти каждый день.

– Вулло – особый случай. Она жила в Понте-дель-Олио, в провинции Пьяченца.

– Я знаю, где это. Я здесь родилась.

«…А переродилась в Англии», – всегда добавляла она, рассказывая о себе лондонским друзьям. Теперь она начала задаваться вопросом, было ли это когда-нибудь правдой.

– Простите. – Самуэле потянулся к очкам, но одернул себя. – Не знаю, что случилось с ее родителями, но жила она в приюте для несовершеннолетних. И училась в одной школе с вашей племянницей.

На этот раз Франческа слегка вздрогнула.

– И ты говоришь мне это в последнюю очередь?

– Вы приводите меня в замешательство. По сути, как и вся эта история.

– Как ты узнал, что они вместе учились?

– Помните, старшеклассники из школы Амалы приходили на экскурсию к нам в контору? Вы тогда как раз вернулись в Италию.

– Сколько там было ребят, человек сто?

– Чуть меньше. Среди них была и София.

– И ты запомнил ее? Ты, случайно, не андроид?

– Нет, но меня посадили проверять пропуска. И эта девушка особо подчеркнула, что она тезка Софи Лорен. «Только я красивее», – заявила она. В общем, она мне запомнилась.

– Если бы такие замечания о несовершеннолетней девочке отпускал кто-то другой, я бы забеспокоилась. Но ты – это ты.

– Вы ведь в курсе, что я гей? – ответил Самуэле, покраснев. – Да и вообще с тех пор я ни разу о ней не думал, пока не наткнулся на ее имя в архиве.

– У тебя хорошая память.

– Вы сообщите об этом окружному прокурору Металли?

Франческа понюхала остатки чая и пришла к выводу, что, приправленный алкоголем, он ей не нравится.

– Мне все еще кажется, что этого маловато, чтобы его убедить.

– Вы могли бы попытаться…

– Если ты уверен, я позвоню ему. Я знаю, что ты не станешь меня обманывать: ты уверен, Самуэле? – Парень не ответил, и Франческа устало кивнула. – Вот видишь. Найди мне приют, где жила эта бедняжка.

21

Джерри проснулся еще до рассвета, и собаки вскочили вместе с ним, за исключением Заина, трехлапого метиса, который лениво наблюдал за хозяином с кровати. Взгляд у пса был немного мутным.

Джерри принял душ под струей воды, которая скорее капала, чем текла, и надел старый мятый халат, найденный в доме. Потом позавтракал вместе со стаей – воздушный рис для всех, кофе американо только для него – и полистал новости на айпаде. Наконец проверил, не пропадали ли в окрестностях девушки, чьи инициалы совпадали с инициалами, обнаруженными им в фургоне. Вскоре он наткнулся на имя семнадцатилетней девушки, пропавшей немногим больше года назад: София Вулло.

Заина вырвало воздушным рисом. Джерри вытер лужу, погрузил стаю в машину, надел кипу и нанес очередной визит ювелирам. Иммануил, похоже, не удивился при виде него, но утратил самообладание, когда Джерри положил на верстак фильтр.

– Я благословляю твое присутствие, брат, но рядом есть автосервис.

– Да благословит Господь тебя и твою семью, но мне нужны вы. Мне необходимо узнать, что внутри: частицы, семена, земля… И если получится, также датирование находок.

– Какое датирование? Радиоуглеродное?

– Геологическая эпоха меня не интересует – только очередность попадания в фильтр.

Иммануил натянул перчатки и повертел коробку в руках.

– Если фильтр внутри такой, как я полагаю, то он состоит из слоев волокна с электростатическим зарядом. Когда один слой переполняется, новые осадки оседают поверх него и так далее.

– Значит, в центре находятся самые старые.

– К сожалению, это зависит также от размеров частиц, потому что самые мелкие обычно повторяют контуры волокон, а крупные остаются на поверхности. Если Господь мне поможет, возможно, я смогу дать тебе какие-то существенные сведения, но не слишком на это рассчитывай.

– Да направит Бог твои руки.

– Тебе нужно что-то еще?

– Как добраться до Понте-дель-Олио?

Путь оказался недальним. Приют для несовершеннолетних, где жила София Вулло, походил на одну из тех пригородных вилл, которые строят как по шаблону – с крыльцом, небольшим садиком и ярко-красной крышей. Впрочем, это здание в три раза превышало размер подобной виллы и обладало налетом госучреждения, гасившим всю радость.

Собрав волосы на затылке и расчесав бороду, Джерри гулял перед входом с Алеф на поводке, пока ему не удалось завязать разговор с одной из воспитанниц. Несмотря на слегка бродяжническую внешность, он был привлекательным мужчиной, и его стиль в духе «Into the Wild»[22] производил впечатление, особенно на юных девушек – в данном случае на изящную семнадцатилетнюю брюнетку по имени Патриция, с большими глазами, подведенными карандашом, и следами прыщей, замазанными тональным кремом. Джерри повел ее угоститься пиццей в закусочную неподалеку от приюта, усадив под зонт с рекламой мороженого и представившись журналистом израильского общественного телеканала «Кан».

– Я ищу интересные сюжеты, – сказал он. – По справедливой цене.

– А твои представительские расходы включают напитки? – спросила Патриция.

– Be my guest[23].

– Тогда я возьму спритц[24].

Джерри заказал себе пива. Пицца, жирная и поэтому аппетитная, прибыла сразу после напитков. Половину съела Алеф.

– Какие сюжеты тебя интересуют? – спросила Патриция, потягивая через соломинку коктейль.

– Например, история Софии Вулло.

Она окинула его не по годам взрослым взглядом:

– А ты точно журналист? Потому что я не знаю, кому может быть не наплевать на Софию.

Джерри положил под салфетницу четыре купюры по пятьдесят евро.

– Мне. Что тебе известно о ее побеге?

Девушка уставилась на деньги:

– Я могу их взять?

– Если ответишь.

– София сбежала в прошлом году. Она уже не раз удирала, но раньше никогда не пропадала надолго.

– Куда, по-твоему, она отправилась?

– Мне она ничего не говорила. Может, пришлет мне открытку, чтобы я к ней приехала. Как в «Побеге из Шоушенка»[25].

– Она забрала с собой свои вещи?

– Только то, что было у нее в сумочке. Но тут нет ничего странного. Когда ты сбегаешь, твое барахло убирают на чердак, а когда возвращаешься – отдают обратно. Лично я думаю, что она вернется, когда ей исполнится восемнадцать, чтобы ее не могли здесь удержать. Я имею в виду, не то чтобы нас привязывали к кровати, но мы все находимся здесь по предписанию какого-нибудь судьи… и случается всякая фигня.

Джерри бросил Алеф последний кусок пиццы.

– Расскажи, как это случилось.

– Да особо и рассказывать нечего. Она ушла и не вернулась.

– В котором часу?

– Разве ж я помню…

Джерри забрал деньги и сунул обратно в карман.

– Если ты ничего не знаешь, ты мне не нужна. Считай, что я просто угостил тебя обедом.

– Черт, да погоди ты. Об этом никто не должен узнать, и, если что, я ничего тебе не говорила.

– Я уже забыл, кто ты такая. – Джерри снова выложил деньги на стол.

– Ночью можно выйти, не потревожив сигнализацию. Когда меняют код, кому-нибудь из нас всегда удается его заполучить.

– И София это сделала.

– Да, и улизнула около полуночи.

– У нее было назначено свидание?

Патриция смущенно поерзала на стуле, затем отошла, чтобы попросить у официанта сигарету, и снова села.

– Слушай, большинству наших семей на нас наплевать, а без денег живется несладко. Каждая крутится как может. София встречалась со взрослыми мужчинами, которые дарили ей подарки.

– Ты видела, с кем она встречалась в последний раз?

– Нет.

Джерри подозвал официанта.

– Где обычно знакомилась твоя подруга? – осведомился он у девушки.

– В диско-баре. – Патриция назвала адрес недалеко от города. – До десяти вечера там ходит автобус, потом надо ловить попутку. София никогда не возвращалась пешком.

Подошел хозяин закусочной:

– Хотите десерт перед уходом? Кофе?

– Нет, – ответила Патриция.

– У вас есть целые торты? – спросил Джерри.

– Есть охлажденный торт-безе.

– Дайте два и счет, пожалуйста.

Оба торта прибыли в пакете, который Джерри отдал девушке:

– Угости подружек.

Патриция встала с тортами в руке, но осталась топтаться на месте.

– София умерла, да? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Из-за тебя.

Джерри улыбнулся:

– Береги себя, Патриция. Мир кусается. Но если что-то понадобится, позвони по этому номеру. – Он дал ей одну из своих визитных карточек, распечатанных в автомате в аэропорту. На визитке значился только номер телефона с кодом Тель-Авива, зарегистрированный на фирму-пустышку.

Патриция положила ее в карман и ушла изрядно погрустневшей. Джерри проводил ее взглядом до входа в приют. Тогда-то он и заметил высокую худую женщину с короткими седыми волосами, вошедшую за ней, и удивился впервые с момента прибытия в Италию.

22

Франческа проследовала за директрисой по коридору верхнего этажа приюта в архив на чердаке. Здесь было очень душно, и она сразу же сняла плащ. Директриса, психолог лет пятидесяти с накрашенными белым лаком ногтями, включила свет:

– Вот, госпожа адвокат, здесь вещи наших девочек.

Чердак был набит коробками, одеждой и предметами обстановки, покрытыми слоем пыли.

– Если бы я знала, что вы приедете, то велела бы прибраться, – сказала директриса, сдувая пыль с глобуса.

Почтительность, с которой она обращалась к Франческе, относилась к названию ее конторы, но явно не к ней самой. Директриса несколько раз повторила, что знала ее отца, члена того же «Ротари-клуба»[26], которому Франческа предложила ее порекомендовать. Однако сначала она почувствовала себя обязанной поговорить об Амале, о том, как она тревожится и как, несмотря ни на что, вынуждена продолжать свою работу. А работа ее в данном случае заключалась в том, чтобы по поручению клиента навести справки о Софии. Этот человек был ее двоюродным дедом, но, поскольку жил за границей, узнал о существовании девушки лишь недавно. Франческа понятия не имела, есть ли у Софии живые родственники, и рисковала оскандалиться, но директриса и бровью не повела: из уст адвоката Кавальканте она поверила бы во что угодно.

Директриса не сообщила ничего интересного. Она была уверена, что София сбежала добровольно, и не любила сплетен, но, по крайней мере, разрешила Франческе порыться в вещах при условии, что это останется между ними.

– Когда закончите, закройте, пожалуйста, за собой дверь, – попросила директриса. – Замок запирается автоматически. К сожалению, я не могу с вами остаться. Загляните ко мне перед уходом, обменяемся номерами.

– Непременно! Спасибо, – ответила Франческа, не имея к этому ни малейшего намерения.

Она осталась одна перед коробками. Снизу доносились голоса и запахи готовящейся еды, бледный дневной свет отражался в большом зеркале, помеченном именем оставившей его девушки, которая наверняка была еще жива, тогда как она, Франческа, если ее рассуждения верны, собиралась рыться в имуществе убитой. Закатывая рукава блузки, она испытывала страх, как будто оскверняла могилу. Ничего достойного внимания не нашлось – ни тайного дневника, ни какой-нибудь вещицы, которая связала бы Софию с девушками из рек. Только дешевая одежда да косметика, купленная на распродажах, – если не считать клатча, который явно стоил не меньше тысячи евро, и пары туфель от Louboutin.

Где София взяла на них деньги?

Франческа закрыла коробки и ушла, стараясь не попасться на глаза директрисе.

Разблокировав дверцы машины с помощью айфона, она почувствовала, как ее ноги коснулось что-то мокрое. Обернувшись, она увидела, что ее обнюхивает огромный белый пес без одного уха. Позади зверюги стоял молодой кареглазый мужчина спортивного телосложения. Бородатый и загорелый, он словно сошел с рекламы хипстерского магазина.

– Госпожа Кавальканте, меня зовут Джерри.

Франческа отошла подальше от Алеф.

– Держите его покрепче, пожалуйста.

– Ее. Это девочка, и она не способна на агрессию.

Джерри знаком приказал собаке отойти.

– Не имеет значения. Вы журналист или полицейский?

– Ни то ни другое. Я турист в отпуске, но хочу помочь вам найти племянницу.

Франческа взглянула на него с подозрением:

– Слушайте, благодарю за предложение. Но этим занимаются правоохранительные органы.

– Они ее не найдут. К тому же поискам мешают другие люди, я пока не знаю почему.

– Понятно, еще раз спасибо. – Франческа развернулась, чтобы сесть в машину, убежденная, что столкнулась с мифоманом.

– Правоохранительные органы не верят в монстров, особенно если они считаются мертвыми, подобно Речному монстру. К сожалению, погибший бедолага не имел никакого отношения к убийствам, но, полагаю, вам это уже известно, ведь вы были его адвокатом.

При этих словах Франческа оцепенела:

– Кто вы такой?

– Тот, кто разбирается в таких вещах. Я связался бы с вами раньше, если бы знал, что вам хватит ума раскопать историю Софии Вулло.

Франческа медленно обернулась, едва сдерживаясь, чтобы не броситься наутек:

– Откуда вы узнали о Софии?

– Я знаю только то, что ее инициалы вырезаны на стене фургона, в котором похитили вашу племянницу.

– Фургон еще не нашли… – ошеломленно произнесла Франческа.

– Он находится на кладбище неподалеку от Читта-дель-Фьюме. Вероятно, сегодня ночью полиция его обнаружит, но только благодаря тому, что я оставил заметный указатель.

– И вы отыскали его в одиночку во время прогулки по сельской местности?

– Нет, я нашел ос и последовал за ними.

Франческа рывком распахнула дверцу, села в машину и заперлась, а затем на два пальца опустила стекло.

– Я вызываю карабинеров, – сказала она, показывая ему мобильник. – Даже не пытайтесь сбежать. Объясняться будете в участке.

– Сколько лет вы дали бы мне, госпожа адвокат?

Франческа непонимающе посмотрела на него.

– Это простой вопрос. Сколько мне лет?

– Около сорока.

– Вам не кажется, что я слишком молод, чтобы быть вашим монстром?

– Но не для того, чтобы быть его сообщником.

– Такие, как ваш монстр, все делают сами. К тому же если вы заявите на меня в полицию, то упустите шанс, который я вам предлагаю. Я нужен вам, чтобы найти вашу племянницу, а до конца моего отпуска осталась всего неделя. Если меня арестуют, это может стать проблемой. Подумайте хорошенько и оставьте сообщение на автоответчике. – Он бросил ей в окно свою визитку и направился прочь.

Франческа в замешательстве взяла визитку, резко тронула машину, ошиблась дорогой и увидела, как Джерри садится в семейный автомобиль, полный собак. Она не знала, заметил ли он ее, но на всякий случай тут же развернулась. Однако сначала запомнила номерной знак.

23

В вентиляционных шахтах завывал ветер, и Амала дрожала от холода и страха, закутавшись в одеяло.

Действительно ли она слышала крик? Или это была игра ветра, воды в трубах? Под полом скрывается что-то опасное? Или где-то заключен еще один пленник? Если бы это был сообщник Ореста, он бы донес на нее, а значит, если там кто-то есть, то он такой же пленник, как и она сама. И она должна с ним связаться.

У Амалы не было ни ручек, ни карандашей, зато благодаря старым книгам, оставленным Орестом, бумаги имелось предостаточно. Задумчиво листая иллюстрированную книгу «Сто один далматинец»[27], она остановила взгляд на крупных буквах, удобных для тех, кто учится читать, и ей вспомнились анонимные письма из фильмов с посланиями, составленными из вырезанных букв.

Заслоняя своим телом то, что делает, она вырвала страницу из «Тигров Малайзии»[28], проделала то же самое со страницей из «Далматинцев» и терпеливо выдрала из нее ногтями и зубами гласные и согласные, которые затем наклеила на предыдущую, использовав одну из своих самых липких мазей. За час работы у нее получилась фраза:

Можно было бы справиться и получше, но, по крайней мере, послание было понятным. Она разорвала одну из своих рубашек, вытащила из нее нейлоновую нить длиной больше трех метров, добавила к ней еще одну такой же длины и связала их между собой рыбацким узлом, который видела в кино. Она знала, что дно не так уж далеко, но понятия не имела, насколько далеко находится ее товарищ по несчастью, если он вообще существует.

Привязав к одному концу нити записку, она отправилась в туалет. Первым делом она промыла рану, как делала по нескольку раз в день, и поменяла повязку. Боль стала меньше, но запах оставался таким же мерзким, и кожа вокруг почти онемела. Она подняла унитаз, отломила с помощью привязи кусочек бетона, обернула его запиской и опустила в дыру. Но попытка потерпела неудачу, как и следующие десять: сверток останавливался не дальше чем в полуметре. Уже готовая сдаться, она снова пустила сверток вниз – и наконец услышала, как он отскочил от трубы и покатился где-то далеко.

Не решаясь больше ждать, Амала положила конец нити на бетонный край, а затем прижала унитазом, надеясь, что он не упадет: ничего лучшего она сделать не могла.

Внезапно что-то страшно рвануло ее за трос. Ослепленная болью, она рухнула на пол, ударившись головой о пластиковую дверь.

– Амала! Что ты там делаешь? – крикнул снаружи Орест.

Он толкал дверь, пытаясь войти, но Амала подпирала ее своим телом.

– Я в порядке.

– Сейчас же открывай!

– Минутку, сейчас выйду!

Орест просунул пальцы в щель двери и начал тянуть ее в направлении, противоположном тому, в котором она открывалась. Амала заметила, что турецкий унитаз поставлен не совсем ровно. Она изогнулась, чтобы подтолкнуть его ногами, и он со скрипом встал на место.

Дверь распахнулась не с той стороны, и Орест, с подозрением прищурившись, просунул голову в кабинку.

– Что ты делала? Почему ты на полу? – рассерженно спросил он.

– Я упала из-за тебя. Ты больно дернул меня за трос.

– Я споткнулся о привязь. Давай вставай.

«Врешь, – подумала Амала. – Ты сделал это специально».

Боль немного утихла, и она осторожно поднялась на ноги.

– Ничего страшного.

– Почему ты так долго сидела в туалете?

– У меня болит живот.

– Не принимай лекарства на пустой желудок, хорошо?

– Ладно…

– Но что это был за странный шум, когда я вошел? – спросил Орест.

Его тон оставался легким, но Амала почувствовала себя в ловушке. Она постаралась, чтобы ее голос звучал нормально.

– Ты сломал дверь, вот и все.

После минутного размышления, которое показалось ей бесконечным, Орест повернулся к ней спиной:

– Пойдем на матрас, мне нужно поменять тебе повязку.

– Я это уже сделала.

– Тогда сделаем это еще раз.

Он пошел впереди, замедляя шаг, когда она отставала, перемещая кольцо троса между направляющими.

– Орест… я не понимаю, зачем ты меня похитил. – (Они прошли под влюбленной парочкой, покрытой плесенью.) – Когда я разговариваю с тобой, я вижу, что ты нормальный человек, а не какой-нибудь садист, который наслаждается… – От страха к горлу подступила кислота, и Амала не смогла продолжить.

– Думаешь, ты умнее меня? – покачал головой Орест.

– Нет!

– Ты начиталась детективов и вообразила, что, если подружишься со своим похитителем, он разжалобится и тебя отпустит? Этого не произойдет. Если ты смиришься, все будет проще. Прекрати задавать вопросы и ложись.

Они подошли к матрасу, и Амала, замирая от страха, повиновалась.

– Я не хотела тебя обидеть. Не делай мне больно.

– Я просто тебя лечу. – Орест расстегнул первые пуговицы ее рубашки, открывая повязку на спине.

Он бережно отлепил пластырь: в его прикосновениях не было ни намека на похоть, но каждый раз, когда он трогал ее, у Амалы от ужаса сжимался живот.

– Есть небольшая инфекция. Ты наносила антисептическую мазь?

– Да. Но мне трудно туда дотянуться.

– Дай мне тюбик и перекись водорода.

Она подчинилась. Орест прочистил рану и намазал ее мазью.

Амала едва стерпела.

– Раз уж я все равно не могу сбежать, может быть, хотя бы скажешь мне, зачем ты меня похитил? Ты сказал, что не изнасилуешь меня и не хочешь причинить мне боль. Тогда зачем я тебе? – спросила она.

Орест тяжело вздохнул:

– Ты никогда не угомонишься, не так ли?

– А что бы ты сам делал на моем месте?

– Ты здесь, потому что нужна мне для важной цели. Больше я ничего не могу тебе сказать, это поставило бы под угрозу результаты.

– Какие результаты? Ты проводишь эксперимент?

– Нет. Я совершаю дело, которому посвятил бóльшую часть жизни. И хватит вопросов. Единственное, что должно иметь для тебя значение, – это то, что в один прекрасный день я отстегну цепь и ты сможешь идти куда захочешь. А теперь побудь паинькой, пока я занят, – ответил Орест и ушел.

Через несколько секунд послышался звук закрывающейся потайной двери в спа-салон. «Он сумасшедший, его нельзя урезонить», – сказала себе Амала. Но он начал ей отвечать, а это хороший знак. И возможно, если на другой стороне дыры действительно кто-то есть, это тоже может оказаться хорошим знаком. Хоть какая-то надежда выжить. Если Орест не убил того, другого, то не убьет и ее. Просто запрёт в канализации.

24

Франческа подстерегла Металли в спортивном комплексе Пьяченцы, где тот дважды в неделю играл в падел[29]. Увидев ее на маленькой трибуне с синими сиденьями, он, похоже, не обрадовался и начал играть паршиво. Наконец он извинился перед тренером и, потный, с полотенцем на шее, сел рядом с ней.

– Мы созванивались вчера вечером, – раздраженно сказал он с легкой одышкой. – Ты прекрасно знаешь, что, если появятся какие-то новости по делу, я сразу тебе сообщу.

Франческа до последнего не знала, что скажет. Она выбрала самый благоразумный путь:

– Я хотела сказать, что мне стало известно кое-что странное, но не знаю, имеет ли это значение. Амала ходила в одну школу с девушкой по имени София Вулло.

– Это имя мне ни о чем не говорит. Возможно, мы еще не опросили ее?

– Дело в том, что около года назад она исчезла. София – сирота, и до сих пор считалось, что она просто сбежала из приюта для несовершеннолетних. Но я невольно задумалась… – Франческа изобразила нерешительность.

– По-твоему, исчезновения девушек связаны между собой.

– Если ее похитил маньяк… Возможно, у него были и другие жертвы.

– Я на девяносто девять процентов уверен, что это совпадение, но ты правильно сделала, что сообщила мне, и я немедленно распоряжусь провести проверку. Мне не на чем записать имя девушки, можешь прислать мне его по WhatsApp? Мой мобильник остался в сумке.

Франческа сделала то, о чем попросил окружной прокурор.

– Я собрала о ней кое-какие сведения – попрошу, чтобы мой сотрудник прислал их тебе по электронной почте.

– Даже так? Хорошо, это может ускорить процесс. Я дам тебе знать, как только что-нибудь выясню. А теперь мне нужно в душ.

– Слышала, вы нашли на кладбище фургон похитителя, – как бы невзначай обронила она.

Клаудио напряженно застыл:

– Кто тебе сказал?

– Я знаю многих людей.

– Мы не уверены, что это тот самый фургон, иначе я бы тебе сообщил. Не знаю даже, удастся ли нам в этом убедиться. Его уничтожил огонь.

– Огонь?

– Похоже, твои знакомые не так уж хорошо осведомлены… Да, прошлым вечером кто-то поджег его, и нам доложили о нем пожарные. Довольно странно, тебе не кажется?

Франческа кивнула, боясь, что ее подведет голос.

– Если его поджег похититель, то почему не сделал этого сразу? Ему было рискованно возвращаться к фургону, который разыскивают все органы правопорядка, – продолжал Металли.

– По-твоему, фургон поджег кто-то другой?

– Но кто? Случайный вандал?

«Или загадочный турист, возникший из ниоткуда», – подумала Франческа.

25

Вернувшись в контору и разогнав навязчивых подчиненных, Франческа поискала номер машины Джерри в базе автоинспекции. Выяснилось, что она принадлежит миланской прокатной компании. Двум помощникам Франчески пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти достаточно высокопоставленного сотрудника, который назвал бы им имя клиента. В конце концов оказалось, что это некий Гершом Перетц, житель Тель-Авива, получивший въездную визу на следующий день после похищения Амалы. Израильтянин, который интересуется Окунем? С какой целью? После долгих размышлений Франческа впервые за много месяцев позвонила бывшему мужу. Он был не юристом, а чиновником британского министерства иностранных дел и имел связи по всему миру. Когда она рассказала о случившемся, Энтони рассердился, что она не сообщила ему раньше.

– Мы никогда не были особенно близки, но какое-то время я был ее дядей. Скажи, чем я могу тебе помочь.

– Мне нужна информация об одном человеке.

– О ком?

– Он израильский турист. Похоже, прибыл в Италию недавно, но…

– Подожди. Запиши этот мейл. – Он продиктовал ей незнакомый электронный адрес. – Напиши сюда, но не отправляй письмо со своего подключения или со своей почты. Если придется, заведи новую.

– Тони, ты, как обычно, драматизируешь.

– Сделай, как я сказал.

Энтони повесил трубку. Франческа сделала так, как он просил, и бывший муж ответил таким же образом, назначив ей видеозвонок на девять вечера и посоветовав не звонить из конторы. Чувствуя себя немного глупо, Франческа отправилась в ближайший торговый центр, села на одну из скамеек в ресторанном дворике и подключилась с айпада к бесплатной сети Wi-Fi продавца тако. Этажом выше находились входы в многозальный кинотеатр, но там не наблюдалось особого оживления, если не считать нескольких компаний подростков. Франческа некстати подумала, что целую вечность не была ни в кино, ни в театре – в том числе потому, что не знала, с кем пойти. Возможно, пора скачать «Тиндер».

Она вставила в уши эйрподы и позвонила по скайпу, используя новую учетную запись, которую дал ей Тони. Связь оказалась нестабильной, а изображение шло пикселями, но Тони казался таким же, как прежде. Коротышка с закрученными усами и далеко не Адонис, он напоминал скорее хозяина трактира. Вдобавок он почти всегда носил темный жилет поверх белой рубашки, что только усиливало вышеупомянутое сходство с трактирщиком. И все же он был одним из самых умных мужчин, которых она знала. Да, изменник, но какая светлая голова! Она так и не смогла возненавидеть его от всей души.

– Я очень, очень сожалею по поводу Амалы, – сказал он по-английски. – Тебе надо было позвонить мне раньше.

– А что бы ты сделал?

– По крайней мере, я бы знал. И уведомил бы своих друзей в Риме. – Тони знал всех, особенно тех, кто имел значение.

– Рим во всех смыслах очень далек от Кремоны. Здесь все устроено иначе.

– Где ты?

– В облаке вони от жареной еды. Тебе не кажется, что все эти предосторожности слегка чрезмерны?

– Ты спрашивала меня об израильском гражданине, а у этого народа есть веские причины оберегать неприкосновенность своей частной жизни. К счастью, Аарон понял, что речь идет о важном и щекотливом вопросе, и помог мне.

– Аарон? – Франческа помнила его: этот старик с толстым пузом и пристрастием к выпивке пару раз бывал у них в гостях. – Разве он не агроном?

– Так он говорит, и на этом я бы остановился.

– Ладно, спасибо и прости. Продолжай.

– У твоего друга нет ни судимостей, ни приводов…

– Но?

– Он бывший военный. Вышел в отставку в звании seren, то есть капитана.

– Ты уверен? Мне он не показался похожим на солдата.

– Аарон не вдавался в подробности, но, по его словам, он служил в спецслужбах. Спецназовцы не всегда похожи на солдат.

– Может, он сейчас работает под прикрытием?

Как и Аарон, судя по всему.

Энтони покачал головой:

– Этот вопрос отвечает сам на себя. Если он под прикрытием, у меня нет способа это выяснить. Но если он действительно вышел в отставку, то, возможно, перешел в частный сектор. Существуют агентства, такие как Gs1 и Group 5, которые предлагают ряд услуг по защите и сбору информации. Там всегда ищут бывших военных.

– На одного из этих он тоже не похож…

– Он просил у тебя денег?

– Нет.

– Может, его нанял твой брат?

– Нет, он бы мне сказал… И потом, разве он стал бы связываться с израильтянином? Сандей обеими руками за Палестину.

– Как и все итальянцы…

– Что за люди эти спецназовцы?

Энтони поразмыслил.

– Они могут быть безжалостными животными и ярыми националистами, но никогда не действуют из чистого садизма, сексуальных побуждений или приверженности религиозному фундаментализму. Тех, кто проявляет подобные склонности, тотчас же отсеивают. Впрочем, нет никакой гарантии, что такие пристрастия не могут появиться у этих людей после увольнения. Он как-то угрожал тебе?

– Напрямую – нет. Но вел себя жутковато.

Тони пригладил усы. Франческа терпеть не могла эту его привычку.

– Позвони в полицию.

– Амала пропала два дня назад. Похититель до сих пор не связался с нами и не потребовал выкупа.

Два парня уселись на соседнюю скамейку и начали целоваться. Франческа понизила голос:

– Знаешь, каковы шансы, что она еще жива? Я стараюсь об этом не думать, но их очень мало. Допустим, он действительно способен ее найти или что-то знает…

Энтони остался при своем, но спорить не стал.

– Пожалуйста, будь осторожна. Если этот Перетц служил в спецподразделениях, то видел и творил ужасные зверства. Не шути с ним.

– Я и не собиралась. Спасибо, Тони, правда.

– Она и моя племянница тоже. Я сейчас же позвоню твоему брату. Ну а в остальном ты как?

– В каком еще «остальном»? – Франческа закрыла ноутбук, и наушники автоматически подключились к телефону.

После секундного колебания она набрала номер с визитки, которую дал ей Джерри.

26

Джерри получил уведомление о голосовом сообщении по электронной почте, когда находился за рулем «вольво»: он вез Заина на анализы в ветеринарную клинику. Во время визита он открыл на айпаде фальшивую игру и проверил, до кого из людей, названных Нитти, можно добраться за пару часов. Нашелся недавно вышедший на пенсию мужчина, который жил с женой в Кодоньо, городке между Миланом и Кремоной. Джерри вычеркнул из списка в своем планшете имя: Оскар Донати. Времени на подготовку у него не было, но он что-нибудь придумает, а если поторопится, то успеет и заскочить в диско-бар, где подцепляла клиентов София Вулло. Он угнал машину и, добравшись до жилища пенсионера, обнаружил, что судьба ему благоволит. Нужный ему мужчина направлялся домой с пакетом покупок. У него была вывихнутая челюсть и большой шрам на щеке.

Притворившись, что просто проходит мимо него, в таком месте, где нет уличных камер, Джерри разрезал его пакет швейцарским ножом, украденным у сотрудника «Цапли». По тротуару покатились яблоки и помидоры.

– Позвольте, я помогу, – сказал он и наклонился одновременно с мужчиной, чтобы поднять недозрелый помидор «бычье сердце».

Когда другие прохожие отошли, Джерри показал ему нож:

– Привет, Оскар. Будешь кричать – перережу тебе глотку.

Взгляд пенсионера заметался, и Джерри для убедительности прижал острие ножа к его здоровой щеке.

– Что вам нужно? – невнятно пробормотал старик, двигая лишь одним уголком рта. – У меня мало денег.

– Хочу, чтобы ты со мной прокатился.

– Нет!

– Твоя жена сейчас дома. Ты же не хочешь, чтобы я причинил ей боль?

Мужчина прочел что-то в глазах Джерри и, когда тот назвал его по имени и фамилии, без возражений последовал за ним в машину.

Джерри вывез его в поле, допросил, а затем вздернул на дереве на собственном ремне.

– Самоубийство на почве депрессии, – провозгласил он.

27

Франческа получила сообщение Джерри, едва вернувшись в свою квартиру в двух шагах от конторы. Помещение пахло новизной, а книги все еще лежали в коробках, хотя она переехала туда несколько месяцев назад, после того как некоторое время пожила в гостевых апартаментах конторы. Франческа все еще не чувствовала себя в Кремоне как дома, ей не хватало городских очертаний Лондона и своей бурной жизни. Она подумывала подыскать жилье в Милане, но мысль о том, чтобы каждый день проезжать девяносто километров до работы, заставила ее отступиться. Надо было сделать то, чего так и не сделал ее отец, – перевести все в столицу, и делу конец. Однако многие старшие сотрудники были привязаны к Городу нуги[30] намного больше ее.

В сообщении Джерри содержался миланский адрес, и, преодолев эти пресловутые девяносто километров в «тесле», а также немного покрутившись по городу, Франческа обнаружила, что по адресу находится ветеринарная клиника, закрытая и погруженная во тьму. Она нерешительно позвонила в ночной звонок, и дверь мгновенно открыла женщина в белом халате с пышной прической в стиле афро.

– Адвокат Кавальканте?

– Да. Мне вроде как назначена встреча.

– Сейчас позову доктора Джерри.

«Доктор Джерри?» Франческа все больше недоумевала.

Медсестра скрылась в полутемном коридоре, из которого тотчас же появился Джерри, также облаченный в белый халат. Волосы его были собраны под медицинской шапочкой, а борода скрывалась под маской, закрепленной пластырем. На руке красовался большой свежий синяк.

– Зачем вы подожгли фургон? – спросила Франческа, не дав ему открыть рта.

– Затем, что есть и другие люди, интересующиеся вашим монстром, и они собирались его увезти. Они не полицейские.

– Откуда вам это известно?

– Я видел документы одного из них и узнал, что он работает в частном охранном агентстве «Цапля». Они подрядчики транснациональной корпорации. В Италии они официально занимаются только наблюдением, но за границей также действуют в горячих точках.

– И работают на монстра?

– Мне это кажется маловероятным; скорее всего, у них другие интересы. Но спрашивать их было бы бесполезно: рядовые оперативники никогда ничего не знают.

Из коридора выглянула медсестра:

– Все готово.

– Спасибо. Пойдемте, моему пациенту уже дали наркоз, мы можем продолжить разговор там.

Франческе пришлось последовать за ним в комнатку с большим окном в стиле nursery[31] с рядом желтых пластиковых стульев. За стеклом вместо кроваток для новорожденных находился операционный стол, на котором лежал черно-белый пес без одной лапы. Он дышал через трубку, прикрепленную к морде, и медсестра связывала его так, чтобы был виден живот.

– Что мы здесь делаем?

– Заину нездоровилось, и анализы указывают на наличие опухоли в селезенке, – ответил Джерри. – Присаживайтесь. Это ненадолго.

Он исчез в коридоре и появился по ту сторону стекла в новой стерильной маске, закрывающей лицо, и защитных очках. Погладив пса, он ощупал ему брюхо.

– Главврач подозревает ангиосаркому и настаивает на удалении селезенки. Однако я сперва хотел бы рассмотреть ее вблизи. – Его приглушенный голос доносился из маленького динамика со стороны Франчески.

– Значит, после выхода в отставку вы выучились на ветеринара, капитан Гершом Перетц?

– Капитан? Ух ты, – восхитилась медсестра.

– Уже навели обо мне справки? Браво.

– Это единственное, что мне известно. Так вы ветеринар?

– Всего лишь знаток в этой области.

– Вы шутите?

– Нет. В армии у нас было множество собак для поиска бомб и снайперов. Они часто получали ранения, и я оказывал им первую помощь. Постепенно я научился всему необходимому. С котом я бы не знал, с чего начать, – признался Джерри. И обратился к медсестре: – Антисептик и скальпель, пожалуйста.

Женщина обработала живот пса раствором из прозрачного пузырька и подала Джерри скальпель. Тот еще несколько секунд рассматривал пса, а затем быстрым уверенным жестом произвел разрез от подгрудья, остановившись за несколько сантиметров до лобковых костей. Сразу же потекла кровь. Медсестра привела в действие отсос.

– Ретрактор, пожалуйста. Как дела в зрительном зале? – спросил Джерри.

Франческа завороженно наблюдала за происходящим.

– Я видела зрелища и похуже. Да и вы, полагаю, тоже. Чем вы занимались в армии, помимо лечения собак?

– Маршировал, носил ранец…

– Вы первый ко мне обратились, и я хочу понять, можно ли вам доверять. Так что не стройте из себя идиота.

– Я состоял в подразделении, чьего номера не могу вам сообщить, занимавшемся, в общих чертах, рекогносцировкой территорий, которых я не могу назвать, и освобождением безымянных заложников.

Джерри ввел расширитель в разрез, раздвинул его края, открыв внутренности, и погрузил внутрь руки.

– Метастазы на окружающих органах отсутствуют. Теперь посмотрим на селезенку. – Он бережно достал ее обеими руками. – Очаг локализован и ограничен. Приступим к тонкой работе. Рассасывающуюся нить, пожалуйста.

– Доктор, вы произведете частичную резекцию? – спросила медсестра.

– Верно.

– Он не доктор, а военный, – заметила Франческа.

– Бывший, – подчеркнул Джерри.

– Пока он платит, он может быть кем хочет, – весело отозвалась медсестра. – К тому же он справляется намного лучше, чем многие врачи с дипломами.

– Вы уже не солдат, но и не ветеринар. Чем же вы занимаетесь теперь? – спросила Франческа.

– Я в отпуске.

– А до отпуска?

– Всем по чуть-чуть.

– Что заставило вас заняться тем, что произошло с моей племянницей?

– Не люблю, когда обижают маленьких девочек.

– И из-за этого вы прибыли из Израиля.

– Верно.

В этот момент Заин дернул лапами, и Франческа вздрогнула.

– Не беспокойтесь, он спит, – успокоил ее Джерри. – Это всего лишь непроизвольный рефлекс.

Джерри извлек кусочек окровавленной плоти и положил в металлический лоток.

– Потребуется гистологическое исследование, – обратился он к помощнице. – Судя по форме, опухоль доброкачественная. Зажим.

Медсестра протянула ему что-то вроде степлера, которым Джерри скрепил рану.

– А потом отправитесь на поиски Джека-потрошителя? – поинтересовалась Франческа.

– Его уже поймал Шерлок Холмс. – Джерри отложил окровавленный «степлер». – Йод и бинты, пожалуйста, мы закончили. Затем стерильную клетку и капельницу с солевым раствором.

Джерри исчез, и Франческа приблизила лицо к стеклу, чтобы получше рассмотреть пса, гадая: может быть, он потерял лапу, подорвавшись на мине?

Джерри снова появился, уже в штатском, сопровождаемый той же вчерашней белой сукой по кличке Алеф и еще тремя псами разных пород, покрытыми отметинами и шрамами.

– Полагаю, это тоже подопытные в ваших экспериментах, – сказала Франческа. – Мне стоило бы позвонить в Национальную организацию по защите животных.

– Разве похоже, что они меня боятся?

– Я не понимаю по-собачьи. Может быть, облизывание яичек – признак нервозности.

– Для мужчин – возможно.

– Если я правильно понимаю, вы желаете, чтобы я наняла вас для поисков Амалы?

– Нет, в отпуске я не принимаю гонораров. Пойдемте чего-нибудь перекусим.

Он отвел ее в заведение, принадлежащее тунисской семье, в двух шагах от клиники, где, несмотря на прохладные вечера, кальяны все еще стояли на столиках на веранде. Мебель представляла собой сочетание пластика и Ближнего Востока, пахло чесноком и прогорклым пивом. Джерри выбрал столик подальше от окна и заказал по-арабски мятный чай, хумус и бабагануш[32]. Волосы он распустил по плечам и выглядел так, будто сошел со страниц Библии «нью-эйдж» для собачьих фундаменталистов.

– Странное место для израильтянина, – заметила Франческа.

В этом ночном кафе, грязноватом и безлюдном, ей сделалось не по себе. Стая устроилась под столом, и волкодав Мем положил морду на ее туфли, словно на подушку. Она не решалась пошевелиться от страха, что он укусит ее или оближет.

– Мы не в Восточном Иерусалиме, и я говорю без акцента, – пожал плечами Джерри.

– Не знаю, как вы выкраивали время, чтобы отстреливать людей, между вивисекцией собак и изучением языков.

Хозяин заведения принес им серебряный чайник и два стеклянных стаканчика. Джерри наполнил их, не пролив ни капли, и Франческе представилось, как его сильные руки хватают ее за горло, прежде чем она успеет закричать.

– Я не собираюсь причинять вам вред, госпожа адвокат, – сказал Джерри, почувствовав ее нервозность. – Как и вашей племяннице. Напротив, я хотел бы вернуть ее домой целой и невредимой.

– Что заставляет вас думать, что вы на это способны?

– Мой опыт.

– Последние тридцать лет я курировала переговоры между коммерческими компаниями и не раз сталкивалась с аферистами, – сказала Франческа. – Мне сложно судить, к какой категории относитесь вы. Но я знаю, что вы опасный человек.

Джерри улыбнулся уголком рта:

– Я прибыл в Италию, чтобы разыскать серийного убийцу. Не будь я опасен, то был бы идиотом. Но для вас я не представляю никакой угрозы. Даю вам слово.

Франческа утомленно подперла щеку рукой:

– Я вас не знаю, и мне неизвестно, чего стоит ваше слово.

– Я слишком уважаю себя, чтобы им разбрасываться. Однако, как я уже сказал, мое время не безгранично. Я прилетел всего на неделю. Осталось шесть дней.

– Если вы считаете, что вам будет полезна моя помощь, почему сразу не связались со мной?

– Потому что не знал, на чьей вы стороне. Тридцать лет назад вы допустили, чтобы невиновному человеку вынесли обвинительный приговор. Вы могли сделать это намеренно. Однако, судя по тому, как вы разыскиваете племянницу, вы чисты.

– Вы ставите меня в тупик, и я не могу вам доверять.

Джерри щелкнул пальцами, и собаки вскочили.

– Вы устали?

Франческа, как никогда мечтавшая прилечь, покачала головой:

– Я же не девяностолетняя старуха.

– Тогда я вам кое-что покажу.

28

Диско-бар Понте-дель-Олио представлял собой бетонный барак в конце стоянки и делил помещение с оптовым мебельным магазином, который, согласно вывеске, был закрыт в связи с ликвидацией. На площадке, освещенной двумя энергосберегающими фонарями, стояли несколько автомобилей и множество мопедов, а десятки подростков в татуировках и пирсингах передавали друг другу бутылки пива и косяки. Парни в большинстве своем были одеты в комбинезоны без рукавов и носили на шее поясные сумки, а девушки щеголяли в откровенных платьях. Стекла дрожали от басов песни в стиле трэп[33].

Джерри проснулся, когда Франческа припарковала «теслу»: едва пристегнув ремень безопасности и назвав адрес, он заснул как убитый. К ее облегчению, своих псов он оставил в ветеринарной клинике.

– По словам подруги Софии, она периодически продавала себя взрослым мужчинам, с которыми знакомилась в этом клубе.

Франческе вспомнились предметы роскоши среди вещей Софии.

– Думаете, здесь она познакомилась и с похитителем?

– Я в этом уверен. Давайте зайдем, и я покажу вам почему.

– А на словах рассказать не можете?

– Ну раз уж мы здесь…

Франческа смирилась. Когда они проходили мимо компании парней, кто-то пошутил насчет «старухи в поисках крепкого хрена». Франческа притворилась, что не слышала, но Джерри, любезно улыбаясь, обернулся к ней.

– Непохоже, чтобы сюда захаживала возрастная публика! – крикнула она, перекрывая грохот музыки. – Возможно, ее подруга соврала.

– Недавно у бара сменились владельцы. – Джерри придержал перед ней дверь, и Франческа, надев медицинскую маску, переступила порог. – Но название и большинство персонала остались прежними.

На крошечном танцполе и между расставленными по периметру столиками теснились подростки. Парень с татуированным лицом наполовину по-итальянски, наполовину по-английски пел трэп под записанную мрачную минусовку, повествуя об убийствах, изнасилованиях и тюрьме. Пломбы в зубах у Франчески завибрировали от басов.

Не успели Франческа и Джерри сеть на липкий диван, как началась драка. Огромные вышибалы, обвешанные золотыми цепями еще огромнее, с привычным скучающим видом вывели дерущихся на улицу. Парочка в темном углу начала заниматься сексом. Франческа расстроилась. Так вот чем живут современные подростки? Публичными перепихонами и насилием?

– В Израиле тоже процветают подобные заведения? – спросила она.

Глаза Джерри сверкали в лучах стробоскопа.

– Понятия не имею, я не увлекаюсь ночной жизнью. Выпить не желаете?

– Нет, спасибо, не хочу подхватить какую-нибудь заразу, не говоря уже про отит.

Компания подростков плюхнулась на диван напротив, закинув ноги на их стол и опрокинув стоявшие на нем пустые бутылки. Взрыв хохота. Франческа узнала в них парней, которые ее оскорбили.

– Днем я между делом заехал сюда поболтать с официантами.

– Они вспомнили Софию?

– Только то, что она здесь тусовалась и считалась местной звездой. Ее видели с мужчинами среднего возраста.

Парни снова толкнули столик, и Франческа едва успела убрать ноги, чтобы не получить ушиб.

– А похитителя они видели?

– Нет.

– И что же? Почему вы так уверены?

Джерри подал знак сутулому официанту лет шестидесяти с гноящимися глазами, который лавировал между столами, собирая пустые стаканы и бутылки. Тот жестом попросил их подождать и, поставив поднос на стойку, подошел к ним. Его белый пиджак выглядел таким же потрепанным, как и он сам.

– Вам что-нибудь принести?

Джерри протянул ему пятидесятиевровую купюру, и официант с ловкостью карточного фокусника спрятал ее в нагрудный карман.

– Можете повторить моей подруге то же, что рассказали мне?

– Про девушку?

– Да.

– Бедняжка около года подрабатывала у нас младшей официанткой. Но это было так давно, что ее уже никто не помнит.

Официант, шаркая, удалился, и Франческа повернулась к Джерри:

– О ком это он?

– О Кристине Мадзини, третьей жертве Окуня. Она работала здесь тридцать лет назад, когда этот клуб еще был караоке-баром. А год назад, в тот же день, что и Кристина, отсюда исчезла София Вулло. По-вашему, это совпадение?

– Не знаю… – пробормотала Франческа. – Но неужели он до сих пор, спустя тридцать лет, продолжает убивать?

– Я полагаю, что ваш монстр оставил свою подпись.

29

Франческа, потеряв дар речи, смотрела в пустоту, думая о том, что сообщил ей Джерри.

На ее голову обрушился дождь из рома с колой, выплюнутый через соломинку одним из парней за соседним столиком: на его шее были вытатуированы пауки, сияющие фосфоресцирующим фиолетовым светом.

– Чего уставилась, тетя? – крикнул он, поймав ее взгляд. – Хочешь меня?

– Нам лучше уйти, – сказала Франческа.

Однако Джерри уже не сидел рядом, а будто по волшебству материализовался перед соседним столом. Парень с пауками на шее попытался ударить его бутылкой, но Джерри схватил его за вооруженную руку и сжал ее, ломая стекло и пальцы. Парень завопил, и завязалась беспорядочная потасовка, в которой Джерри, казалось, едва двигался, а парни отлетали от него, словно отброшенные центрифугой. Затем он снова возник рядом с Франческой, вытирая рукавом брызги крови с бороды.

– Идемте, пока не подоспели вышибалы.

– Вы сломали ему руку, – выдохнула она.

– Всего несколько пальцев.

Они вышли, плывя против волн подростков.

– Эти хулиганы – всего лишь дети. А вы взрослый человек. Неужели нельзя было обойтись без драки?

– Я бы только затянул канитель, и нас не отпустили бы с миром. Размахивая кулаками, они помечают территорию.

– Вы, видимо, хотели показать мне, какой вы крутой, избив парня, который меня оскорбил. Смею вас заверить, что не нуждаюсь в вашей защите.

Джерри рассмеялся:

– Мне хотя бы удалось убедить вас, что ваш монстр до сих пор на свободе?

– Не совсем. Но даже если и так, почему я должна позволить вам мутить воду и запутывать расследование?

– Потому что вы не можете мне помешать.

– Я могла бы заявить на вас в полицию за поджог фургона.

– Без единого свидетеля? Вы бы заставили меня потерять время, но не более того. Таким образом, у вас остается два варианта: либо уйдите и забудьте о моем существовании, либо помогите найти похитителя вашей племянницы. – Он взглянул на Франческу, откинув с глаз челку.

– Вы очень уверены в себе. Не знаю, откуда у вас такая самонадеянность.

– Во мне говорит опыт, тот самый, который подсказывает, что мне понадобится логистическая поддержка. Мне, иностранцу, приходится вышибать двери, которые вы могли бы открыть одним звонком. Я в любом случае до него доберусь, но для Амалы может оказаться слишком поздно.

– Ваши действия могут привести к катастрофе.

– Я позабочусь, чтобы этого не случилось. – Джерри ухмыльнулся. – Ну же, прыгайте на борт и исправляйте свою карму. Не нужно на меня так смотреть, евреи тоже в нее верят, и буддизм тут ни при чем. Мы называем это middah kneged middah, мера за меру. Делаешь добро – получаешь добро, делаешь зло – получаешь зло.

– Моя карма меня вполне устраивает.

– Вы допустили, чтобы невиновного человека приговорили к пожизненному заключению.

– Я была неопытной стажеркой и сделала все возможное, чтобы его оправдали.

– Но все это время вы знали, что настоящий убийца остался на свободе. Иначе с чего бы вы вспомнили о нем, как только пропала ваша племянница? Ударим по рукам, и перестаньте оттягивать неизбежное.

Франческа вздохнула, поняв, что возмездие все-таки ее настигло. Ей повезло, у нее было тридцать лет благодати. Она хлопнула Джерри по ладони: как ни странно, его кожа была липкой от клея.

30

Амале не спалось. Ее немного лихорадило, но прежде всего она думала о послании, которое оставила в туалете. Что, если его найдет Орест? Возможно, он не слишком удивится или накажет ее, вживив ей в спину еще один трос. Амала знала, что возвращаться в уборную рискованно, тем более ночью, но ее не покидали мысли о том, кто может оказаться по ту сторону дыры. Она встала. Когда она направилась в центр подвала, светодиодные полосы тускло засветились. Датчик движения отключал их сразу же после того, как она проходила. Похоже, маньяк экономил на счетах.

Амала протиснулась в кабинку и приподняла турецкий унитаз ровно настолько, чтобы вытянуть конец нейлоновой нити, который каким-то чудом до сих пор оставался на месте. А вот камень, судя по весу, выпал. Закончив вытягивать нить, она почувствовала сильную вонь канализации и увидела, что записка все еще привязана к ее концу, хотя и покрыта густым слоем нечистот.

Узел был другим, а на бумаге остались грязные отпечатки пальцев. Запах был невыносимым, но Амала слишком волновалась, чтобы откладывать чтение на потом. Развернув свою записку, она увидела, что большая часть букв отклеилась, а на бумаге нечистотами выведены два слова:

Сожженный. Тридцать лет назад

Итала узнала о смерти Контини, когда ела пончик в пляжном кафе в Риччоне. В десять утра здесь уже было полно купальщиков, которые селились в прибрежных пансионах, пользуясь выгодными ценами низкого сезона. Старшеклассники вернулись в город к началу занятий, и остались в основном старики и дети, которые начинали вопить уже с раннего утра.

Итала выросла в приморском городке, но море так и не полюбила. Плавала она плохо, а от соли чесалась, словно ее одолевали блохи. На ней был слитный купальник, слишком тесный в бедрах, таких же красных, как и остальные открытые участки кожи – особенно спина, по которой от шеи до ягодиц расползлась солнечная эритема, напоминающая карту Сардинии. За одним из столиков сидел Чезаре, которого она привезла с собой на эти дни отдыха. Через пару дней он приобрел загар карамельного оттенка. Не обращая внимания на измятый комикс о Микки-Маусе, притащенный с собой, он бросал голубям кусочки булки.

Итала как раз заказала еще один кофе со льдом, когда динамики, установленные под перголой, прервали летний шлягер, который крутили по десять раз на дню, и мужской голос с тяжелым романьольским акцентом произнес ее имя: «Инспектор Итала Карузо, повторяю, инспектор Итала Карузо, вас просят к телефону». Он произнес это тем же тоном, каким обычно объявлял о потерявшихся детях.

– Мама, это же ты! – взволнованно воскликнул Чезаре.

Итале не осталось ничего иного, как под всеобщими взглядами подойти к стойке.

Она представилась, и управляющий посмотрел на нее со смесью недоверия и страха:

– Вы из полиции?

– Нет, – ответила Итала.

– Они сказали «инспектор».

– Я школьный инспектор, проверяю кухню.

Мужчина расплылся в улыбке.

– А я-то думал… – с облегчением произнес он. – Я переведу звонок в кабинку. Но не задерживайтесь там надолго, а то она у нас одна.

– Не беспокойтесь.

Итала втиснулась в очень тесную и душную кабинку, где воняло чужими кремами.

– Итала Карузо слушает.

– Привет, босс, – сказал Амато. – Как водичка?

– Бульон. Обязательно было говорить «инспектор»?

– Иначе тебя не позвали бы. Послушай, Контини погиб.

Руки Италы покрылись мурашками.

– Как это произошло?

– Пожар на зоне.

– Черт, – обронила Итала через мгновение, не зная, что чувствовать.

– Да, и еще кое-что. Не знаю, есть ли здесь какая-то связь, но тебя искал префект Бари. Я дал ему номер твоей гостиницы.

– Исусе… На черта мне ехать в отпуск, если меня все и здесь достают?

– Может, он просто хочет поздороваться.

«Ну да, как же», – подумала Итала, вешая трубку.

Увидев, как она выходит из кабинки, покрытая бисеринками пота, Чезаре вскочил:

– Пошли купаться?

– Пошли.

Она взяла сетчатую сумку и отвела сына по горячему песку к зонтику, который они забронировали на все пятнадцать дней. Чезаре даже не остановился и продолжал бежать, пока вода не достигла его живота. Итала понаблюдала за ним, чтобы убедиться, что он не зайдет слишком глубоко, затем закурила «МС», взяла «Еженедельные головоломки» и попыталась закончить кроссворд, но ее мысли блуждали далеко.

В течение прошедших двух лет Итала старалась как можно меньше думать о Контини, и, к счастью, происходило немало событий, которые ее занимали. Ее назначили заместителем инспектора и перевели в полицейское управление Пьяченцы на должность начальницы административной полиции. Через несколько месяцев за ней последовали Амато и Отто. Однако время от времени дятел возвращался, и она не раз ловила себя на том, что просматривает старые бумаги все с теми же сомнениями по поводу того, что она сделала с Контини. И теперь, когда он погиб, она не знала, сможет ли положить конец беспокойству в своей душе. То, что ее искал Мацца, похоже, означало обратное.

Дважды подряд написав «черт» вместо «чадо», Итала отложила «Еженедельные головоломки» и поискала взглядом Чезаре. Она увидела его в центре кучки кричащих детей примерно его возраста.

Со сжавшимся сердцем она подбежала к ним:

– Эй, эй! Что вы делаете?

Чезаре стоял со сжатыми кулаками и красным лицом напротив остальных, а ребенок, его сверстник, заходился в отчаянных рыданиях. Чезаре не ответил и не пошевелился, а плачущий ребенок сквозь слезы и сопли пожаловался:

– Он меня ударил!

Итала наспех окинула мальчика оценивающим взглядом: никаких видимых травм, кроме отпечатка пятерни на щеке. Она немного успокоилась.

– Попроси прощения, – велела она сыну.

Тот продолжал стоять неподвижно, как разъяренное изваяние. «Дурная кровь, – подумала Итала. – Дурная кровь».

– Живее, а то получишь, – добавила она.

Чезаре наконец вышел из ступора и, пробормотав сквозь зубы что-то похожее на «извини», побежал к пляжному зонту. Тем временем подоспела группа родителей, которых Итале пришлось успокоить, прежде чем под всеобщими взглядами вернуться к сыну. «Завтра лучше переехать», – подумала она. Жаль, что за зонт уплачено еще на неделю. Когда она подошла, Чезаре понуро играл со стеклянной бутылкой из-под колы, найденной на линии прибоя и отшлифованной волнами, которые стерли надписи. Без единого слова он наполнял ее песком и машинально высыпал его.

Уже миновал полдень, и солнце припекало даже под зонтом. Итала собрала вещи и отвела сына на несколько сот метров от кафе, стараясь по возможности держаться в тени. К жирному и масляному защитному лосьону, пахнущему кокосом, прилипал раскаленный песок. На набережной находился ресторан, в этот час еще полупустой, и Итале удалось занять столик внутри, обдуваемый кондиционером.

– Хочешь фритто мисто?[34] – спросила она.

– Я не голодный.

– Полпорции и немного картошки фри?

– Может быть…

Итала сделала заказ у официанта, добавив к нему колу и полбутылки холодного белого вина, и в ожидании принялась опустошать хлебную корзинку.

– Я правда похож на негра? – вдруг спросил Чезаре.

– Нет, с чего ты взял? – изумленно отозвалась она.

– Так сказал тот.

Итала начала понимать, и ей это не слишком понравилось.

– И ты не придумал ничего лучше, чем отвесить ему оплеуху?

– Я сказал ему, чтобы заткнулся, но он продолжал обзываться.

– Он имел в виду, что ты очень загорел… Это комплимент.

– «Негр» – не комплимент.

– Негры бывают хорошими и красивыми. Например, Эдди Мёрфи. Помнишь, как он смешил тебя в фильме, который мы вместе смотрели?

– Он мне разонравился. Все негры грязные и воруют. Их место в Африке.

– Кто тебя этому научил?

Прибыла еда, и фритто мисто было словно утоплено в моторном масле. Итала повторила вопрос, и Чезаре наконец ответил, макая ломтик картошки в майонез:

– Бабушка.

– Бабушка…

– Она даже показала мне газету, где всё объясняют. Там и фотографии были.

– Послушай, бабушка может думать что угодно, но ты не должен поддаваться ее влиянию.

Чезаре пожал плечами.

– Я встречала много плохих людей. Белых, желтых, бедных и богатых. – «И уйму коллег», – мысленно добавила Итала. – Не важно, где ты родился, главное, кто ты такой. В любом случае бить нельзя никого и никогда. Даже если тебя обижают. Если кого-нибудь побьешь, можешь попасть в неприятности.

– Ты работаешь в полиции, так что я ничем не рискую.

– Чезаре, все не так устроено.

– Бабушка говорит, ты можешь делать все, что пожелаешь, и тебя никто не тронет.

– Это не так, не верь в такие вещи. Мы все можем попасть в неприятности, каждый из нас.

Чезаре взглянул на нее с сомнением и не сказал ни слова до конца обеда. Итала опустошила графин белого вина, которое тут же отдало в ноги.

Они возвращались в пансион: Чезаре поиграет с другими детьми в настольный футбол или в пинг-понг, а она пока вздремнет. Однако, когда до входа оставалось всего несколько метров, Итала увидела два припаркованных «альфа-ромео» с мигалками на крышах. Полиция. Она не знала, зачем они здесь, но нисколько не сомневалась, что они ищут ее.

При виде мигалок Чезаре растерял всю самоуверенность и начал волочить ноги, как теленок, которого тащат на убой.

– Мама, чего им тут надо?

– А сам ты как думаешь?

– Эти, на пляже… они ведь не заявили на меня в полицию? – спросил он чуть слышно.

Итала позволила сыну несколько секунд помучиться, а затем строго посмотрела на него:

– Видишь, что бывает, когда плохо себя ведешь? В следующий раз думай головой. Сейчас все обошлось.

– Меня не посадят в тюрьму?

– Нет. – Итала увидела, как открылась дверь одной из машин и оттуда вышел мужчина в коричневом костюме с редкими крашеными волосами, зачесанными назад. Это был Мацца. Узнав ее, он помахал ей рукой. – Иди поиграй, увидимся позже.

Чезаре побежал к пансиону «Градиска», делая широкий крюк, чтобы не приближаться к полицейским автомобилям.

– Как жизнь, Итала? Отлично выглядишь, – сказал Мацца, протягивая потную ладонь.

– Здравствуйте…

– Я услышал, что ты в здешних краях. Давненько не виделись.

– Да, давненько. Я только что узнала, что вы искали меня. Собиралась позвонить… Вы специально приехали?

– Да нет. Я возвращался со встречи, и мне было по пути. Может, посидим там, где никого нет? – Мацца показал на веранду бара, закрытого на послеобеденный перерыв.

– Я только переоденусь и вернусь.

– Давай без формальностей. Мы же на море, – хохотнул Мацца.

– Я – да. Десять минут. – Итале не хотелось сидеть перед ним в сарафане.

Она собиралась попросить, чтобы полицейские переставили машины – впереди была еще неделя отпуска, – но поняла, что уже слишком поздно. Постояльцы их видели, и приятная анонимность полетела к чертям: сначала на пляже с колонками, а теперь и в гостинице. Ладно, лучше убраться отсюда.

Итала поднялась в номер, наскоро сполоснулась под душем, повесила купальник сушиться и, натянув платье с принтом из пальм и ананасов, вернулась в вестибюль. Хозяйка пансиона, стоявшая за стойкой регистрации, сразу же прервала разговор с одним из официантов.

– Вам помочь? – спросила она с деланым спокойствием.

– Да, к сожалению, мне придется уехать раньше времени. Я сегодня же освобожу номер.

На лице женщины отразилось облегчение.

– Дайте проверить… – Она полистала регистрационную книгу. – У вас оплачено еще за семь дней. К сожалению, если вы уедете, мы не сможем вернуть вам деньги…

Итала достала из соломенной сумки удостоверение и шлепнула им по стойке:

– Даже если речь идет о служебной необходимости? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

Взгляд хозяйки заметался между Италой и удостоверением.

– Пожалуй, мы сможем сделать исключение…

– Спасибо. Загляну к вам перед отъездом. И распорядитесь, пожалуйста, чтобы на веранду принесли пару бутылок холодной минералки без газа.

– Да, синьора.

Когда Итала вышла, Мацца вытирал лоб бумажной салфеткой. Ей подумалось, что выглядит он так же, как в те времена, когда она была новичком, – шикарно и загадочно. Понять, насколько серьезна ситуация, было невозможно.

– Тихое местечко, – заметил он. – Всегда здесь отдыхаешь?

– Нет, это первый раз.

– Мне бы тоже хотелось немного отдохнуть на море. Но с охраной это курам на смех. Поэтому, когда я хочу позагорать, я выхожу на балкон. Правда, не на тот, что с видом на море, а на тот, что выходит во двор, из соображений безопасности.

– Как поживают дети?

– Превосходно, они с матерью в горах. Когда-нибудь я к ним присоединюсь, но с этой новой должностью… забот у меня по горло.

Хозяйка пансиона вынесла две покрытые конденсатом бутылки San Pellegrino и два стакана и без единого слова удалилась. Наступила минута неловкого молчания, в продолжение которой Итала молилась, чтобы бывший шеф перешел к делу. Должно быть, он угадал ее мысли, потому что перестал оглядываться по сторонам.

– Слышала о смерти Джузеппе Контини? – спросил он.

– Я узнала об этом два часа назад. – С одной стороны, Итала даже не слишком удивилась – в чем же еще могло заключаться дело, как не в этом? С другой стороны, ее озадачивало, что Мацца потрудился приехать, чтобы сказать ей об этом лично. – Мне сообщили, что он сгорел заживо.

– Это еще не официально. И потребуется время, прежде чем станет официальным. Коллеги из тюремной полиции порядком напортачили, – сказал Мацца. – Что тебе рассказали?

– Только это. Что вас беспокоит?

Мацца вытер лоб.

– Итала, мне известно, как закрываются дела. И я знаю, какую роль сыграла ты.

– Вы сами советовали мне оказать услугу магистрату… – проговорила Итала, чувствуя, что краснеет… а такое случалось не часто. Она провела стаканом по щекам.

– Но я же не знал, что речь идет о подобных вещах. Знаешь, что произойдет, если все всплывет?

– Катастрофа. Но этого не случится. Не через меня.

– А что, если кто-то возобновит дело Контини? Оно ведь еще не дошло до Кассационного суда.

– Никто ничего не найдет. Свидетелей нет.

– А твои ребята?

– У меня все схвачено. Но чего вы боитесь? – спросила Итала, которая уже пришла в себя и начала раздражаться.

– Итала… если начнут расследование в отношении тебя и докопаются до Биеллы… Мы с тобой предприняли некие действия на грани закона, чтобы уладить ситуацию.

– Если я впуталась в историю с Контини, то именно для того, чтобы это не всплыло. Или вы боитесь, что Нитти нарушит слово? Раз уж мы говорим о нем, бессмысленно делать вид, что вы об этом не знаете.

Мацца со вздохом налил им обоим по стакану воды.

– Он был бы идиотом. Все, что ему нужно сделать, – это отрицать свою осведомленность, чтобы выйти сухим из воды. И ты не сможешь доказать, что действовала с ним в сговоре.

– Конечно нет. До суда мы встречались всего однажды. Если бы я не отправилась на встречу с микрофоном, – в шутку сказала Итала. Никогда в жизни она не сделала бы ничего подобного.

– Тебе бы понадобилась машина времени. Я буду держать ухо востро на случай, если заварится что-то странное. Хотя ты и успокоила меня, но я предпочитаю держаться начеку. И тебе желательно делать то же самое, по крайней мере, до тех пор, пока мы не убедимся, что все в порядке.

Мацца продолжал говорить, но Итала перестала его слушать и сосредоточилась на музыке карусели, которую доносил ветер. Когда она была маленькой девочкой, луна-парк приезжал в ее город на праздник святого покровителя, и для карусели использовали настоящих лошадей – пони, привязанных к своеобразному жернову. В отличие от своих братьев, Итала никогда на ней не каталась, потому что эти пони приводили ее в ужас – покрытые собственными фекалиями и облепленные мухами, вынужденные ходить кругами, пока их не продадут на убой.

Она спрашивала себя, не ждет ли и ее та же судьба.

В предыдущие два часа до встречи с Маццей Итала не тревожилась о том, что смерть Контини может создать ей неприятности. Даже если нож, который она подбросила ему, отправят на повторную экспертизу, никто не сможет определить, как он попал в его дом. Однако Мацца примчался через минуту после того, как услышал новость, и это вызывало беспокойство. О чем он умалчивает?

Поэтому отпуску пришел конец.

Мариэлле, свекрови, пришлось не по вкусу ее преждевременное возвращение. Итала забронировала для нее и сына другую гостиницу, лучше той, где они размещались до сих пор, но свекровь явно осталась недовольна ею, как и тем фактом, что их поселили в номере для некурящих.

– Ты будешь жить с Чезаре. Хочешь, чтобы он дышал твоими вонючими сигаретами?

Мариэлла презрительно улыбнулась, не вынимая окурка, зажатого в углу рта:

– Продолжай сдувать с него пылинки, и из него вырастет женоподобный гомик.

– Мне плевать на твое мнение, не кури ему в лицо. И прекрати забивать ему голову чушью. На днях он ударил мальчика за то, что тот сказал что-то про его загар.

Мариэлла приподняла бровь:

– Дети всегда между собой дерутся, так они растут.

– Только не мой сын!

– Не забывай, что он твой сын только до тех пор, пока я это позволяю!

Итала увидела, как медленно душит ее. Представила, как лицо Мариэллы становится того же цвета, что и крашеные волосы, а глаза лопаются: хлоп-хлоп.

Но она этого не сделала, и обе они знали, что она не сделает этого никогда. Свекровь повернулась к ней спиной и начала срывать с кровати белье.

– Его только что поменяли, – устало сказала Итала.

– Не хочу спать среди чужих волос.

– Оно чистое!

– Знаю я, как стирают белье в гостиницах.

– Разумеется, ты у нас все знаешь…

Мариэлла искоса глянула на нее, затем достала из чемодана белье, привезенное из дома.

– Не все, но достаточно. Оставь мне денег перед отъездом.

– Я уже давала тебе деньги.

– Здесь жизнь дороже.

Итала достала из кармана свернутую пачку купюр с портретом Караваджо, отсчитала двадцать и положила на тумбочку.

– Постарайся потратить что-нибудь на Чезаре.

– Нечего кочевряжиться, я-то знаю, как ты их заработала.

Хлоп-хлоп...

Итала вышла, так громко хлопнув дверью, что из соседних номеров высунулись постояльцы. Затем попрощалась с сыном, который остался равнодушным к ее объятиям.

– Ты вечно обещаешь, что мы побудем вместе, а потом уезжаешь.

– Ты же видел, что меня искали по делу. Мне тоже не хочется уезжать, но это правда необходимо. Всего на несколько дней.

– Все равно я буду с бабушкой.

Итала села в машину, чувствуя ком в горле, и единым духом доехала до дома в Пьяченце. Двигатель всю дорогу повторял ей, что она хреновая мать.

Вечером Амато приехал к ней с неведомо откуда взявшейся бутылкой Johnnie Walker с синей этикеткой, каких Итала никогда раньше не видела.

– Меня не было всего дней десять, а кажется, будто я вообще не уезжала, – заметила она.

– Надо уметь отключаться.

Амато налил ей стакан, прежде чем выпить самому. Итала не отличала одно спиртное от другого, но сделала вид, что оценила хваленый виски с синей этикеткой.

– По-твоему, это я не отключаюсь? Ты сам разыскал меня.

– Я же не ожидал, что ты немедленно рванешь сюда.

– Ты не виноват, так уж я устроена. У тебя есть надежные знакомые в кремонской тюремной полиции? – спросила Итала, подогрев мозги алкоголем.

– Ну, есть один… – без особой радости ответил Амато. – А что?

– А то, что мне нужна информация из первых рук.

– Хм… Зачем?

– Только чтобы закрыть эту историю у себя в голове. Хочу перестать о ней думать.

Вскоре Амато откланялся, оставив Италу мучиться изжогой. Чтобы справиться с ней, она намазала себе крекеры паштетом из тунца – другой еды в доме не было.

Новая квартира, побольше предыдущей, находилась в старинном четырехэтажном палаццо за площадью Кавалли, украшенной конными статуями отца и сына Фарнезе. Итала с первого взгляда влюбилась в этот дом, особенно в гостиную с большой люстрой с хрустальными подвесками, навевавшую мысли о балах герцогинь. При открытых, как сейчас, окнах подвески с приятным звяканьем покачивались от сквозняка, отбрасывая блики на стены.

Итала устроилась на кожаном диване в гостиной и включила телевизор. Там показывали «Молодого Франкенштейна»[35], но, хотя это был один из любимых фильмов Италы, она ни разу не засмеялась, потому что на лицо Джина Уайлдера накладывалось потное лицо Маццы.

Она уснула на диване под бормотание парня, который продавал по телевизору дешевую бижутерию. А когда проснулась на рассвете, спину ломило, а во рту ощущался мерзкий привкус тунца. Приняв душ с гелем для загорелой кожи, она отправилась в участок, чтобы поздороваться с начальством, а затем в отделение административной полиции, которое занимало обособленный двухэтажный корпус с собственным входом и двадцатью сотрудниками, состоящими из агентов и гражданских служащих.

Оно полностью находилось под руководством Италы, и начальники других отделов входили в здание только для того, чтобы попросить ее об одолжении. Ее кабинет находился в верхнем этаже, и, чтобы попасть туда, требовалось пройти через дежурку, а прежде всего – миновать столы Отто и Амато, которые составляли непреодолимую преграду даже для комиссара. Ключи от ее кабинета имелись только у Амато да у нее самой, что позволяло безопасно хранить там добро, которое еще предстояло поделить или продать. Однако самые ценные вещи были заперты в сейфе, который официально предназначался исключительно для хранения табельного пистолета и конфиденциальных документов.

Несмотря на то что Итала отсутствовала всего десять дней, в комнате некуда было ступить от накопившихся коробок. Единственным свободным местом оставался письменный стол. Помимо телефона, на нем находились только ежедневник формата А3 и бронзовая статуэтка в виде шахматной фигуры, на которую ее подчиненные приклеили полицейскую фуражку. Королева.

Раздав кое-какие вещи и подписав пару документов, Итала встретилась в конференц-зале с Оскаром Донати, заместителем начальника тюремной полиции. Донати, мужчина лет пятидесяти с боксерским носом, оказался таким же толстым, как и большинство сотрудников в его отделе.

– Я пригласила тебя, чтобы сделать подарок твоим парням. Вы всегда на передовой, но вас слегка задвигают в сторону, верно? – начала Итала.

– У нас свой мир, госпожа инспектор, – ответил Донати.

– Который я очень уважаю. Я распорядилась, чтобы для тебя подготовили четыре коробки «Мальборо». Они американские, в табачной лавке таких не найти.

– Спасибо, парни оценят. И я тоже. Но в этом не было необходимости. Чем могу служить?

– Расскажи мне о Контини, – прямо сказала Итала. Время любезностей миновало.

– Можно спросить, в связи с чем?

– Контини умер, прежде чем его дело дошло до Кассационного суда. Судить его заново невозможно.

– Погашенное преступление.

– Точно. Но я знала одну из девушек-жертв и хочу убедиться, что для ее семьи ад окончен. Во время своего заключения Контини встречался с кем-то, помимо родственников? Может быть, попадалось что-то странное в переписке?

– Нет, тем более что писал он только своему адвокату. И посещала его только мать. Этот кусок дерьма вызывал отвращение даже у собственной родни. По крайней мере, насколько мне известно. Возможно, начальница знает больше.

– Я хотела избежать официальных запросов.

– Что ж, если у Контини и был сообщник, то он не связывался с ним.

– Возможно, он с кем-то особенно подружился в тюрьме?

– Он не успевал выйти из лазарета, как кто-то снова его туда отправлял. Я бы сказал, нет.

– Почему его не поместили в одиночку?

– Об этом вам лучше спросить начальницу…

– Ладно, ответственность лежит на ней. И все же почему?

Заместитель начальника тюремной полиции вспомнил, кто перед ним.

– Контини не был ни гомиком, ни педофилом, и мы не были обязаны это делать.

– Он убил трех девушек, а это похуже педофилии.

– Он еще ожидал окончательного приговора. Дальше он стал бы чужой проблемой, а у нас находился временно.

– Расскажи, как он погиб. Правильно ли я понимаю, что это случилось во время бунта заключенных?

Донати закурил «национале» без фильтра. Эти сигареты продавались только в тюремных киосках, и в остальной Италии их почти невозможно было найти из-за очень низкой цены.

– Заключенные отказались от прогулки в знак протеста против плохого питания, а после, пообщавшись, отказались расходиться по камерам. Начальница приказала не вмешиваться, пока они не начнут поджигать матрасы. Знаете, как дымит эта дрянь? Сплошь поролон, если его поджечь, он прилипает повсюду, а если его вдохнуть – отравишься.

– Я в курсе, – ответила Итала, закуривая «МС».

– Потом мы вошли при поддержке коллег из мобильной оперативной группы. Первая камера была пуста, и мы погасили все огнетушителями, а во второй содержался Контини. Он лежал на полу, обгоревший как головешка.

– Почему он не вышел?

– Этого мы не знаем. Никто из заключенных ничего не видел.

Итала пристально посмотрела на него.

– Возможно, кто-то запер броню, – предположил Донати.

Так называли металлическую дверь с единственным маленьким окошком, закрывающую решетчатую дверь.

– Или еще раньше разбил ему башку, – продолжал он. – Мы находились снаружи и не видели, что там происходит. Так или иначе, в отделении Контини не было никого, кто бы мог быть его сообщником, госпожа инспектор. Мы всех их хорошо знаем, эти парни скорее отрежут себе яйца, чем прикоснутся к маленькой девочке.

– В таком случае он должен был попросить о переводе, – заметила Итала.

Донати улыбнулся, сверкнув золотыми зубами:

– Вероятно, он подавал запрос и бумаги потерялись. Что вы хотите от меня услышать? Некоторые рождаются неудачниками.

Итала отпустила Донати с его коробками. Контини умер страшной смертью, уполномоченный по правам заключенных заявит протест, и тюремная полиция, как и начальница, получит разнос. Однако возобновление расследования в отношении девушек казалось крайне маловероятным.

И все же Мацца беспокоился.

В обед Итале позвонил Ренато Фаваро, репортер местной газеты «Свобода», с которым она познакомилась вскоре после своего перевода в Пьяченцу.

– Почему ты вернулась в город и ничего мне не сказала? – весело спросил он.

– Я приехала только вчера вечером. Но ты-то об этом как узнал? – отозвалась Итала, впервые за весь день улыбнувшись.

– Я всегда хожу в редакцию мимо твоего дома, а тут увидел твою машину и в ней – пляжную сумку. Не хватало только совочка и ведерка.

– Я что, забыла сумку в машине?

– Если ты сама не знаешь…

– Сырой купальник будет вонять подвалом. Спасибо, что сказал.

– Какие у тебя планы на вечер?

У Италы не имелось никаких определенных планов, поэтому она сходила за покупками и сделала эпиляцию. В десять, после закрытия редакции, прибыл Ренато. Они занимались сексом и ели замороженную пиццу Buitoni, которую Итала заранее поставила в духовку.

Ренато был пятидесятилетним мужчиной с седыми волосами до ушей и черными, словно татуировки, кругами под глазами. У него были жена и взрослые дети, и когда он не приходил к Итале, то до рассвета играл в карты или выпивал в местных кабаках. Ренато вечно выглядел помятым и вонял табаком, но нравился Итале, несмотря на разницу в возрасте.

– Значит, ты работаешь даже в отпуске? – осведомился он, оторвав кусок пиццы и запив его бокалом принесенного с собой ламбруско. – Ты полная противоположность мне. Я нахожусь в отпуске, даже когда работаю.

– Ты называешь это работой? Писать по одной статье в месяц?

– Но я пишу великолепно. – Ренато, в одних трусах, принял позу поэта-классика посреди гостиной. – Моя криминальная хроника настолько чернушная, что поглощает свет. – Он взял еще один кусок пиццы, еще один стакан и закурил очередную сигарету в мундштуке.

Итала понятия не имела, как ему удалось сделать все это одновременно.

– Ты когда-нибудь слышал о префекте Мацце? – спросила она. Раньше она никогда не впутывала его в свои дела, и теперь делать это было немного стыдно.

– Того, что из Бари? Да, конечно. А что?

– Я какое-то время служила под его началом. Просто интересно, что он задумал.

– Вы с ним друзья?

– Не сказала бы.

Ламбруско закончилось, и Ренато открыл еще одну бутылку, вышибив пробку с облаком красных брызг.

– Как по мне, он тот еще ловкач. Ты служила в Биелле, когда он устроил грандиозную чистку кадров?

– Я тогда только начинала.

– По слухам, Мацца был самым продажным из всех, но прикрыл свою задницу. Ты знаешь что-нибудь еще? Я не могу использовать тебя только ради твоего тела.

– Дурак, – сказала Итала после того, как ее сердце пропустило удар. – И как он это сделал?

– Возможно, при поддержке друзей. – Ренато положил окурок в грязную тарелку и вставил в мундштук новую сигарету. В день он выкуривал по шестьдесят сигарет, и это чувствовалось. – Допустим, магистрат, ведущий расследование в отношении одного из твоих коллег, уже знает, что его ждут неприятности. Вы, ребята, всегда друг за друга горой.

– Если только не подставляем друг друга, – невесело усмехнулась Итала.

– Ну, это ваши внутренние разборки. Вдобавок Мацца всегда увлекался политикой и умел поставить на правильную лошадку. Мне достоверно известно, что он водит дружбу с двумя действующими министрами из этого цирка, который мы называем правительством. И надеется, что вскоре сделает такую же карьеру.

Итала удивилась. Мацца ни разу об этом не упоминал.

– Каким образом?

– Он вошел в круг Джусто Марии Феррари.

– Напомни, кто это такой…

– Промышленник с кучей бабла. Он производит очки и тоже хочет иметь вес в правительстве.

– Теперь вспомнила. У него есть салоны в Кремоне.

– А еще в Пьяченце и по всей Италии. – Ренато плюхнулся на диван, чудом не опрокинув полную пепельницу, прижатую к груди. – Бывая в Кремоне, он устраивает отличные вечеринки, я и сам пару раз на них ходил – по работе, ясное дело, я не часто вращаюсь среди бомонда. Однажды видел там твоего Маццу.

– Давно? – спросила Итала, почувствовав запах жареного.

– Незадолго до твоего приезда в Пьяченцу.

– Просто ради интереса… Феррари знает кого-то еще из кремонских магистратов?

– Всех, – ответил Ренато. – Какой судья откажется от канапе с икрой?

Итала скрыла свое беспокойство от Ренато, но дятел снова застучал. «Допустим, – говорил он ей, – Нитти и Мацца сидели за одним столом, обсуждали свои проблемы и решили протянуть друг другу руку помощи. Угадай, кого они назначили крайней?»

Итала пыталась заставить чертова дятла замолчать, но на следующий вечер состоялась встреча сослуживцев в кремонской пиццерии жены Отто – именно это место постепенно стало средоточием их неофициальных сборищ. Темой дня предсказуемо стал Контини. Помимо пиццы с моцареллой, подавалась «пицца Контини фламбе», и весь вечер звучали анекдоты и истории о монстре и его девушках. Так Итала узнала, что перед судом над Речным монстром Нитти разругался с мобильным подразделением Бергамо по причинам, связанным с расследованием. Раньше она обо всем этом не слышала и, поскольку все еще находилась на отдыхе – офигительный отпуск, ничего не скажешь, – на следующий день отправилась в Бергамо на своем грязном «фиате-уно» в компании своего дятла.

Реку По Итала пересекла по государственной дороге, ведущей в объезд Кремоны. Подсознательно она старалась избегать мест, где раньше жила, как будто боялась увидеть их снова. Ей вспомнилось шоу Адриано Челентано, которое она смотрела сто лет назад, где певец встретил самого себя, оставшегося в старом доме своего детства и не добившегося успехов своего двойника. И несмотря на это, более счастливого. Итала не верила, что была бы счастливее, если бы осталась в тех краях, где прошли ее юные годы, но порой задавалась вопросом, что стало с родней и знакомыми, от которых она отвернулась: она горячо надеялась, что все они мертвы.

В Бергамо Италу принял инспектор мобильного подразделения Якопо Басси, один из помилованных Биеллы, и отвел в общий зал выпить кофе из автомата.

– Нам здесь не помешал бы кто-то вроде тебя, – сказал он. – Королева, которая держит парней в узде.

Итала сохранила невозмутимый вид. Все считали, что ей нравится это прозвище, но она его не выносила. Как бы то ни было, Басси оказался отличным источником информации.

– История короткая и грустная, хотя и не для меня, – сообщил он, когда они вернулись в его кабинет. – Наш бывший шеф был убежден, что между девушками из Кремоны и погибшей в наших краях существует связь. Прокуратура Бергамо дала ему от ворот поворот, отобрала у него расследование и передала карабинерам. Тогда шеф обратился прямиком в Кремону, и полетели клочки по закоулочкам.

– Да уж, представляю. И чем кончилось?

– Карабинеры арестовали за убийство отца девушки, а моему шефу и половине отделения дали пинка под зад.

– Значит, его версия – чушь, – с облегчением заметила Итала.

– Думаю, да, учитывая, чем все закончилось. Но чтобы ты знала, отца девушки в итоге отпустили. Недостаточно улик, не на чем строить обвинение, – мол, переделывайте все заново.

– Да, такое и я проходила…

– Небось тысячу раз?

– Как звали девушку?

– Мария Локателли. Когда она пропала из дома, ей было четырнадцать лет, а спустя некоторое время ее полуразложившийся труп нашли в реке с признаками удушения. – Басси предложил Итале сигарету, и они использовали пустые стаканчики из-под кофе в качестве пепельницы. – Она жила в Конке, в долине Вал-Серина. В тех краях необыкновенная мука для поленты.

– Без обид, но в моих краях мы затыкаем ею дырки в стенах… Когда это случилось?

– Шесть лет назад. В последний раз девушку видели утром, когда она ехала на велосипеде в продуктовый магазин. Велосипед потом нашли в кювете.

– И никто не видел, как ее похитили?

– Нет. В такую рань на дорогах почти пусто, не ездят даже сельхозмашины и грузовики.

– В таком случае почему обвинили отца? Как его зовут, кстати?

– Санте. На мой взгляд, его приплели за неимением лучших подозреваемых. По версии магистрата, дочь он убил дома, но контрэкспертиза защиты разнесла эту гипотезу в пух и прах. В доме не обнаружили никаких следов борьбы, а на трупе – никаких улик, указывающих на причастность отца.

– Что он за человек?

– Помнишь «Отца-хозяина»?[36]

Итала помнить не могла, потому что не читала книгу и не видела фильм.

– Этот Локателли – невежественный чурбан-крестьянин, жестокий пропойца. Его жена потеряла второго ребенка из-за побоев. А после ее смерти он переключился на дочь.

– В каком смысле переключился? – спросила Итала, чувствуя, что покрывается гусиной кожей.

– Если хочешь моего мнения, он насиловал ее, но это так и осталось недоказанным. Во всяком случае, он обращался с ней как с рабыней. – Басси заметил, что Итала поморщилась. – В чем дело?

– Скажем, я рисковала закончить тем же.

– Как тебе удалось этого избежать?

– Я осталась вдовой. Когда именно произошло похищение?

– Знаю только, что в мае.

– Приятно было поболтать, – коротко попрощалась Итала.

Заскочив домой за кое-какими вещами, она поискала на карте Конку.

Итала знала о Контини далеко не все, но одно ей было известно точно: шесть лет назад в мае он сидел в тюрьме за драку при отягчающих обстоятельствах. Поэтому Нитти и не повесил на него в придачу убийство Марии Локателли.

Она поехала по провинциальной дороге, которая почти всегда вела в гору, а по сторонам проносились кукурузные поля и ряды виноградников. Двигаясь вдоль реки Серио, Итала миновала десятки деревушек, названия которых были написаны краской из баллончика на невразумительном полунемецком диалекте. Конка находилась на высоте восьмисот метров над уровнем моря и представляла собой небольшую разрозненную группу старых домов, спиралью поднимавшихся по улочкам до деревенской площади с церковью и табачной лавкой, где в этот час сидели только старики в панамах, защищающих от бледного солнца. Стояла полная тишина, в воздухе пахло навозом.

Итала вылезла из машины и подошла, чтобы завязать разговор. Это легко удалось: глядя на Италу, никто не заподозрил бы, что она не простая домохозяйка. История Локателли вышла наружу, смазанная проставленным «Кампари» и размякшей картошкой. Бармен поучаствовал в беседе, рассказав ей, что Локателли-отец – чудовище, а Мария была хорошей девочкой, глуповатой и очень религиозной: за пределами дома ее видели только в молельне.

Церковь находилась в двух шагах, и Итала постучала в дом священника, подготовив историю, которая показалась ей подходящей. Дон Луиджи, высокий мужчина с кустистыми бровями, открыл дверь в застегнутой на все пуговицы сутане. Итала словно увидела перед собой дона Альфио времен своей юности, только руки у дона Луиджи были другие – изящные, в отличие от мозолистых лапищ, тяжесть которых она не раз ощущала на себе в детстве.

– Здравствуйте, ваше преподобие, вы не могли бы уделить мне десять минут?

– Мы знакомы?

– Нет, но… так сразу и не объяснишь. Можно? – спросила она, указывая внутрь дома.

– Да, пожалуйста. Проходите.

Они сели в кухоньке, облицованной плиткой в цветочек, и священник поставил перед ней кувшин воды.

– Судя по акценту, вы не из местных.

– Угадали. – Итала представилась вымышленным южным именем. – Боюсь показаться старомодной, но я познакомилась с одним человеком…

– Вы хотите выйти за него замуж?

– Нет… просто хочу понять, стоит ли ему доверять.

– Синьора, не знаю, подходящий ли я человек, чтобы…

– Его зовут Санте Локателли.

Священник распахнул глаза:

– Вот как!

– Мне кажется, что он порядочный мужчина, но мы познакомились совсем недавно, и о нем ходят ужасные слухи.

– Господи, что вы хотите от меня услышать? Санте…

– Говорят, будто он спал со своей дочерью.

Священника прошиб пот.

– Нет, это неправда. Послушайте, синьора, я могу сказать лишь, что он из тех, кто любит распускать руки.

– Даже с дочерью?

– Нет, дочь он и пальцем не трогал. Я хорошо знал бедняжку Марию. Она была сущим ангелом, и даже такое чудовище, как он… – Дон Луиджи осекся, как будто только сейчас понял, какие сомнения не дают ей покоя. – Я не верю, что он ее убил. И судьи тоже не верят, иначе его бы не отпустили. Что же до остального, синьора, вы должны решать сами.

– Может, хотя бы расскажете о его дочке? Сам он молчит, а я не знаю, как спросить.

Итала на автопилоте выслушала всю прелюдию о том, какой набожной была покойница, а затем постаралась направить священника в более полезное русло. Она уцепилась за выражение «бедная девочка».

– Мария уже не была ребенком, возможно, даже встречалась с парнем… – забросила крючок она.

– Что вы, ничего подобного она и в мыслях не держала.

– Кое-кто из нынешних четырнадцатилетних даже с животом ходит…

– Думаете, я не знаю? К кому, по-вашему, они прибегают плакаться? Но Мария была не из таких. Кроме того… – Дон Луиджи открыл окно и указал на горные склоны. – Вы когда-нибудь бывали дома у Санте?

– Нет. Мы встречаемся в гостинице.

– Прошу вас, избавьте меня от подробностей.

– Простите.

Священник указал на долину:

– Видите ту группу ферм за мостом? Одна из них принадлежит Локателли. В деревню оттуда ведет единственная дорога, а у нас меньше двух тысяч жителей. Все друг с другом знакомы. Если бы у бедняжки Марии появился ухажер, мы узнали бы об этом. И отец тоже, а значит, парню не поздоровилось бы. – Он в упор посмотрел на Италу. – Это не секрет. То же самое я сказал магистрату на опросе.

– Но кто же, если не Санте, убил эту бедняжку?

– Наверное, кто-то заезжий. Но я уверен, что Мария ничем его не спровоцировала. Есть девушки, у которых на лице написано, что они плохо кончат, но Мария… Она была немного отсталой, если вы понимаете, о чем я.

– Недоразвитой?

– Скорее, невинной. Она была еще совсем ребенком. Знаете, каким был ее самый серьезный проступок? – На глазах священника выступили слезы.

– Нет.

– Она присоединилась к скаутам без разрешения Санте. У них штаб в молельне.

Упоминание о скаутах пробудило в Итале воспоминание, которое ей не удалось определить. Она отогнала его.

– Ну что ж, главное, что ее убил не Санте.

– Да простит меня Господь за то, что я сейчас скажу. – Священник понизил голос, словно действительно боялся, что его услышат на небесах. – Я мог бы поверить, что Санте избил ее до смерти в пьяном угаре. Ведь если вы еще не заметили, он пропойца. Но чтобы он задушил ее, спрятал тело, притворялся перед всеми, изображал горе… Нет. В это я не верю.

– А что говорила о нем сама Мария?

– Она любила его и терпела его грубость. Оглядываясь назад, я понимаю, что следовало посоветовать ей, чтобы сбежала из дома. Вдали отсюда с ней ничего бы не случилось.

Не желая возвращаться в бар на площади, Итала нашла гастроном и проглотила два куска фокаччи с вареной ветчиной и майонезом. Перекус она запила фантой, сидя на скамейке с видом на долину и ферму Локателли на заднем плане и пытаясь прогнать мрачные мысли. Затем стряхнула с себя крошки и пешком спустилась по серпантину. Ферма представляла собой двухэтажную лачугу, выстроенную отчасти из камня, отчасти из кирпича, с длинной покосившейся террасой, которая также служила навесом.

Человек, который не мог быть никем иным, кроме Санте Локателли, перетаскивал дрова из большой груды в сарай, крытый зеленым шифером. Делал он это при помощи тачки и, опустошая ее, каждый раз разражался ругательствами. Это был огромный мужчина с широкими плечами и мощными, как бревна, бедрами. Длинная борода и грязные волосы выглядели слегка запущенными, – впрочем, возможно, они были такими всегда.

– Господин Локателли! – окликнула его Итала.

– Я занят, – покачал головой мужчина.

– У меня к вам личный разговор.

– Я занят.

Итала подождала, пока он опустошит тачку, затем уселась на нее, оставив его с охапкой дров.

– Смотрите не опрокиньте.

– Какой вы любезный… Я прошу всего десять минут.

С этого расстояния Итала почувствовала алкогольные пары в дыхании мужчины и едкую вонь его пота.

– Можно узнать, кто ты, черт тебя подери, такая?

Итала не ответила.

– Ты из полиции.

– Я бы хотела, чтобы вы побеседовали со мной о вашей дочери.

– С какой стати?

– Потому что в противном случае я вернусь в сопровождении коллег.

– Предъяви удостоверение.

Итала приподняла фуфайку, показывая пистолет.

– Вы такие уже видели, верно?

Локателли с оглушительным грохотом швырнул дрова о стену сарая.

– Почему бы вам не отвалить от меня к чертям?

Благодушие исчезло с лица Италы.

– Санте, мне нужно задать тебе всего несколько вопросов. Сейчас мы с тобой зайдем в дом, ты сваришь мне кофе, мы спокойно его выпьем, десять минут поболтаем, а потом я уйду, и ты больше меня не увидишь.

– Я пью кофе в таверне.

– Тогда я сама его сварю, идет?

Чурбан смирился. Его дом оказался похож на свалку: мусор, грязная одежда, объедки, запах тухлятины, пустые бутылки. Итала не без труда отыскала заплесневелый кофейник, прогорклый кофе и покрытые налетом стаканы.

– Полагаю, уксуса у тебя нет? – спросила она.

Локателли не ответил и уселся за стол, расстегивая рубашку. Он был волосатым, как медведь, с грудью штангиста. Итала обошлась мылом, чтобы оттереть стаканы, вытряхнула кофе со дна банки и, прежде чем его заварить, вскипятила кофейник с водой и солью.

– Почему ты не наймешь домработницу, чтобы помогала тебе убираться?

– Ко мне никто не пойдет. Боятся.

Кофе поднялся, его аромат отдавал жареным. Итала отнесла его к столу.

– Это лучшее, что я могу сделать. Почему тебя боятся?

Локателли смотрел на дымящиеся стаканы так, будто не знал, что это такое.

– Потому что я умею за себя постоять.

– Что за ерунда…

– И потому что думают, будто это сделал я. Будто я спал с собственной дочерью, как животное. Судья тоже так думал. Назвал меня извращенцем. А как по мне, больной – это он, а не я.

Итала тщетно пыталась отыскать на его лице признаки стыда или чувства вины.

– Давай пей свой кофе, – только и сказала она.

Локателли отхлебнул глоток.

– Кофе всегда готовила Мария. Делала мне завтрак, прежде чем я уходил в поля.

– А теперь ты туда не ходишь?

– Я сдал все в аренду. Мне на них плевать, но надо чем-то пробавляться.

– У тебя есть предположения, кто мог убить Марию?

– Если бы я знал, он был бы уже мертв. И я вернулся бы в тюрьму с высоко поднятой головой.

– Возможно, твоя дочь тайком с кем-нибудь встречалась.

– Проклятая землепашка! Она была еще целка, слышишь?! Мне так врач сказал! – взревел мужчина.

«Целка? О боже, он имеет в виду „девственница“», – подумала Итала.

– Ты не хуже меня знаешь, что есть способы остаться девственницей, даже если у тебя есть парень.

Санте, казалось, готов был наброситься на нее, но вместо этого схватил с комода одну из фотографий в рамках и сунул ей под нос:

– Вот, гляди! По-твоему, она похожа на шлюху? А ее подружки?

На фотографии Мария обнималась с темнокожей девушкой в скаутской форме, и ускользающее воспоминание вернулось, вихрем закружившись в голове Италы. Не связано ли оно каким-то образом с Кремоной?

– Видишь теперь, что она ангел? – снова закричал отец. – Мою дочь убил какой-то выродок, а не ревнивый парень.

– Ты прав. Она состояла в скаутах?

Санте слегка успокоился и снова сел.

– Нет, я этого не хотел. Мне это всегда казалось тупой хренью. Даже священник приходил…

– Дон Альфио?

– Дон Луиджи. Другого я не знаю.

– Да, он, – подтвердила Итала, слыша, как в ее голове рассмеялся дон Альфио: «Ты все еще думаешь обо мне после стольких лет».

– Я ему сказал, что скауты – это дети в идиотской одежде…

– Под руководством идиотов в детской одежде.

Локателли чуть заметно улыбнулся и закурил сигарету без фильтра. Итала тоже приняла одну, хотя и не любила такой крепкий табак.

– Он просил, чтобы я отпустил Марию в летний лагерь, просто чтобы попробовать.

– И ты согласился?

– Мария умерла до начала каникул.

С одышкой поднимаясь по серпантину, Итала заметила, что за ней, медленно сокращая расстояние, следуют двое мужчин. Она села на отбойник и подождала их, уверенная, что они явились по ее душу, и почти столь же уверенная, что они коллеги. Так и оказалось: еще прежде, чем открыть рот, они помахали у нее перед носом «корочками».

– Карабинеры. Пожалуйте ваши документы, – сказал один из них; второй держал в руке пистолет стволом вниз.

Итала уже приготовила удостоверение.

– Убери пушку, мы одна семья.

Карабинер замер от удивления и передал ее удостоверение напарнику.

– Простите, госпожа инспектор, вы здесь по службе?

– Нет. Я собираюсь по грибы, – ответила Итала.

– Позвольте спросить, с какой целью вы встречались с синьором Локателли?

– Спрашивала дорогу к живописному маршруту.

– Целый час?

– Он угостил меня кофе. Да что с вами такое? Почему вы за ним следите?

– Вас это не касается.

Итала вырвала у него свое удостоверение и дождалась, пока оба карабинера уберутся подальше.

Но какого черта… Она не ожидала, что Локателли оставят под колпаком после освобождения. А она-то еще изворачивалась, не называя своего настоящего имени… До центра деревушки Итала добралась вся в поту. На стенде перед входом в церковь лежали листовки со скаутской лилией[37] и парой контактных номеров телефона. Прихватив одну из листовок, она села в машину и отправилась на поиски места для ночлега. Можно было бы вернуться в Пьяченцу, но ей казалось, что пребывание в этих краях поможет ей привести мысли в порядок. Дятел работал сверхурочно.

Она нашла мотель для парочек под Бергамо – группу бунгало, скромно прикрытых деревьями, с дымовыми трубами металлургических заводов на горизонте. Управляющие подобными заведениями восприимчивы к взяткам и угрозам. Она показала администратору удостоверение вместе с купюрой в пятьдесят тысяч лир.

– Я здесь инкогнито, меня не нужно регистрировать, – сказала она, не слишком солгав.

Карабинеры дважды в день заезжали в мотель за данными постояльцев, и после того, что случилось у дома Локателли, ей совершенно не хотелось, чтобы они объявились на ее пороге среди ночи.

Администратор, не поднимая глаз, одним движением выхватил из ее рук деньги и вручил ей ключ. Итала припарковала машину рядом с бунгало и завалилась на кровать в бюстгальтере и трусах, стараясь не смотреть на себя в зеркало на потолке. Помимо сумки с одеждой, она привезла с собой новинку этого года, которая, если можно так выразиться, попала к ней в руки незадолго до отпуска, – ноутбук. Черная пластиковая штуковина от IBM с механической клавиатурой печатала белым шрифтом на черном фоне, к чему требовалось привыкнуть.

Компьютеры начали появляться даже на столах в полицейском участке, но до сих пор Итала не удостаивала их и взглядом. В юности она училась машинописи и, когда надо было на скорую руку подготовить отчет, печатала очень быстро и точно, даже в трех экземплярах и с двойной копиркой. Но ноутбук привлек ее возможностью записать все на дискету, не заполняя его файлами. Итала включила его и, пока по экрану бежали фразы на английском, сходила в душ. Вернувшись, запустила текстовый редактор и, используя мини-бар как опорную поверхность, набросала заметки за день, собираясь с мыслями.

Если Мария – очередная жертва монстра, у нее должно быть что-то общее с другими. Но что? Остальные три жертвы жили в окрестностях Кремоны и учились в других школах, а Мария, по всеобщему утверждению, никогда не покидала Конку. Вдобавок ни Локателли, ни дон Луиджи, ни другие жители деревни ни разу не упомянули о девушках из реки, хотя наверняка сделали бы это, будь Мария знакома хоть с одной из них. Что маловероятно из-за разницы в возрасте, особенно с Мадзини – единственной, с кем Итала соприкасалась лично, пусть даже только на похоронах. В этот момент вспыхнуло воспоминание о похоронной процессии Кристины Мадзини. Итале было поручено следить за общественным порядком, и ей показалось, что в тот день она видела в конце процессии группу скаутов. Она выдумала это или они действительно были там?

– Я заканчиваю статью, – объявил Ренато, когда ее соединили с ним через коммутатор газеты: он работал в ночную смену.

– Брехун. В это время ты только приходишь в редакцию.

– Это вчерашняя статья.

– Скорее, с прошлой недели… Слушай, мне нужна твоя энциклопедическая память. Помнишь некую Мадзини, девушку из Кремоны, которую убили три года назад? Одну из жертв Речного монстра?

– Да. Хотя ею занимался не я.

– Как думаешь, где-то можно достать фотографии с ее похорон? Там были все сливки общества.

– Мм. А тот факт, что Контини только что умер, как-то связан с твоим интересом?

– Да брось…

Ренато был слишком умен, чтобы настаивать. И настаивать он не стал.

– Ладно. Конечно можно. Кажется, даже у нас в архиве. Что тебе нужно?

– Посмотри, не участвовали ли в процессии скауты. По-моему, да, но я не уверена.

– Я перезвоню тебе на этот номер.

Тем временем Итала позвонила на стойку регистрации мотеля и спросила, нет ли у них чего-нибудь поесть. Мысль о том, чтобы снова одеться и отправиться на поиски пиццерии, ее не привлекала.

– Послушайте, у нас не слишком большой выбор еды, – ответили ей.

– Полагаю, сюда приезжают не ради кухни.

– Ну, у нас есть булочки и чай.

– Сойдет.

В булочках пряталась начинка из абрикосового джема, который прилипал к зубам, и Итала ограничилась тремя. Затем она позвонила по номерам, найденным на стенде перед церковью. По первому ответил молодой голос, и она представилась вымышленным именем.

– Я хотела узнать для своей дочки, как все устроено у скаутов. Она хотела бы приехать, но я не уверена… Чем вы вообще занимаетесь?

Парень перечислил прелести скаутизма, которые Итала выслушала, подстригая ногти на ногах, и остановила его, когда он дошел до так называемых вылазок.

– Для этого нужно разрешение родителей, верно? Девочка ведь не может поехать одна?

– Нет, синьора. При вступлении мы запрашиваем предварительное разрешение на воскресные походы. Отдельное разрешение нужно только для походов с ночевкой. Почти как в школе.

– А куда вы ходите в походы? Прости, что спрашиваю, я просто пытаюсь разобраться.

– Чаще всего – в лес Конки, а иногда – в Бергамо или в Кремону.

– Даже в Кремону?

– Там прекрасный гребной клуб, он же спортивный комплекс. «Энрико Тоти».

Итала вспомнила, что тысячу раз проезжала мимо: спорткомплекс находился в паре сотен метров от моста Понте ди Ферро, где нашли тело Мадзини. Всего таких клубов было четыре или пять, и, чтобы записаться в каждый, требовалось ждать своей очереди. Насколько она знала, «Тоти» был самым дорогим.

– Ох, да это невесть сколько стоит… – протянула она, пытаясь представить, каким образом Контини мог незаметно улизнуть из тюрьмы в гребной клуб, убить Марию и вернуться в камеру.

– Нет-нет. Фонд, который владеет клубом, предложил всем скаутам из Ломбардии бесплатное членство.

Итала поблагодарила его, затем позвонила в гостиницу, где жили Чезаре и Мариэлла, но, хотя время приближалось к десяти вечера, администратор сообщил, что в номере никто не отвечает. Ее беспокоила растущая подавленность Чезаре. В последний год он все больше замыкался в себе, а добиться содействия от Мариэллы было невозможно. По-своему, очень по-своему, она любила внука, но вела себя так, будто это она его мать, чем регулярно выводила Италу из себя. Бездушная, жадная стерва.

Она уснула с мыслями о свекрови, и в два часа ночи, когда перезвонил Ренато, у нее едва не случился удар.

– Ты правильно помнишь, – зевая, сказал Ренато.

– Значит, Кристина состояла в скаутах?

– Если быть точным, в отряде «Фиалки». Ее даже хоронили в скаутском галстуке.

– Черт.

– Почему?

– Потому что я этого не знала.

– Я заодно проверил и других двух девочек, это оказалось несложно, потому что их папки хранятся вместе.

– Они тоже были скаутами? – разом проснувшись, спросила Итала.

– Нет. Если ты ищешь таинственную связь между Контини и Баден-Пауэллом[38], то идешь по ложному следу.

Итала дала отбой. «Проклятые скауты», – подумала она, прежде чем снова провалиться в сон.

Наутро Итала все-таки дозвонилась до сына, который на протяжении всего разговора шумно чавкал жвачкой ей на ухо, и покинула мотель одновременно с парой проституток со смазанным макияжем. Она добралась до провинциального штаба скаутов – здания, которое, похоже, находилось в аварийном состоянии, – и, продолжая выдавать себя за озабоченную мать, раздобыла брошюры и распечатки о прошлых мероприятиях, в том числе книжечку «Десять лет скаутизма», где на любительских фотографиях были запечатлены съезды отрядов из разных регионов Италии.

Она села в баре, чтобы сделать заметки в ноутбуке, поедая пасту в форме поленты – местные просто одержимы этой кашей, – но, к счастью, сладкую и вкусную.

– Эй, землепашка, ты не у себя дома, – проворчал хозяин, когда она подключила компьютер к розетке.

Итала показала ему удостоверение, заставив его попятиться с поднятыми руками, а затем начала листать скаутские материалы, балансируя между скукой и нежностью. Возможно, Чезаре не помешало бы поучаствовать в их мероприятиях: он завел бы побольше друзей, выработал бы здоровую привычку к походам и жизни на свежем воздухе, чего недоставало в его воспитании. К тому же эти бесплатные гребные клубы…

Уже шесть лет назад скауты Конки совершали прогулки вдоль По с другими ломбардскими отрядами и не меньше трех раз ездили в Кремону в год исчезновения Марии. Как раз в тот период Мария мечтала вступить в скауты, – может быть, она тайком отправилась на их вылазку и встретила человека, который впоследствии ее убил. И даже если Мария и Мадзини никогда не встречались из-за возраста, они как минимум однажды бывали в одних и тех же местах. Однако все вылазки совершались по субботам и воскресеньям, когда отец Марии не работал. Возможно, она что-нибудь ему соврала.

Итала подумала о Санте, стойком и трагичном в своем одиночестве, и, несмотря на то что говорили о нем и его склонности распускать руки, поняла, что он ей совсем не неприятен. Было бы жаль узнать, что это он убил свою дочь.

Ранее она заметила неподалеку отделение SIP[39] и воспользовалась им, выбрав одну из десяти стоящих в ряд кабинок с перфорированной обивкой, управляемых диспетчером. В углу имелся даже терминал Videotel[40], на который никто не обращал внимания. Итала пару раз попробовала поискать через него какую-то полезную информацию, терпеливо дожидаясь, пока экран заполнят строки цветного текста, но нашла только расписание поездов и рекламу секса по телефону.

Она позвонила домой Локателли, который ответил только после того, как связь дважды прервалась на одиннадцатом гудке.

– Не знаю, кто ты, но ты меня уже задолбал! – выпалил он.

– Я та самая землепашка, которая сварила тебе кофе. Есть чем записать?

– Землепашка… – Локателли не сразу понял. – А, так это ты…

– Есть чем записать? Да или нет? – перебила она.

– Да-да. Но что…

Итала продиктовала ему номер, полученный от диспетчера SIP.

– Спроси Паскуале.

– Что, прямо сейчас?

– Нет, сначала выйди из дома и поищи какой-нибудь бар, – ответила Итала и повесила трубку.

Любой, кто слушал этот разговор, понял бы, что она хитрит, но, если повезет, ее не смогут отследить и услышать остальное. И она легко сможет все отрицать.

Итала села в маленькое кресло в зале ожидания, листая старый комикс о Микки-Маусе с вырванными страницами. В воздухе висела жара, хотя и не настолько сильная, как в кабинках, где через несколько минут становилось тяжело дышать. Немногие присутствующие обмахивались журналами и выходили из кабинок в насквозь мокрых рубашках.

Локателли перезвонил через двадцать минут.

– Господин Паскуале, третья кабинка, – произнесла диспетчер и изумилась, увидев, как Итала бежит к трубке.

– Если ты перезваниваешь из дома, мы в той же точке, что и раньше, – сказала Итала. Она слышала далекое эхо своего голоса, связь прерывалась помехами.

– Я звоню из сарая. У меня радиотелефон. Мои звонки до сих пор прослушивают?

– Да. В том числе и по радиотелефону, если он зарегистрирован на тебя.

– Я не идиот. Если я не хочу, чтобы твои коллеги знали о моих делах, то, ясное дело, не стану светить свое имя.

– Я задам тебе несколько простых вопросов, но тебе придется напрячь память. Где ты был… – Итала назвала ему даты поездок, которые отметила.

– На работе, потом дома. Как и в любой день. Но прошло шесть лет, и я уже не помню.

– Даже по субботам и воскресеньям?

– Нет, по воскресеньям я обычно дома.

– Я просила тебя напрячь память, а не сыграть в угадайку… – фыркнула Итала. – И ты никогда не уезжал? Ни разу?

– Я был с дочерью.

– Даже в деловые поездки? Уверен?

Санте несколько секунд поразмыслил.

– Я ездил на сельскохозяйственные выставки, но вечером всегда возвращался, хотя и поздно. В каких числах, точно не вспомню. На допросах меня об этом не спрашивали.

– На какие выставки? – Итала воспользовалась белой задней обложкой «Микки-Мауса», чтобы записать то, что ей диктовал Локателли.

Во время прощания телефон Локателли зашипел. Когда она просила его держать язык за зубами, связь оборвалась.

Итала вышла глотнуть свежего воздуха и утереть пот. На улице висела тяжелая духота. Когда она вернулась внутрь, сотрудница взглянула на нее с любопытством:

– У вас сломался домашний телефон?

– Да, перегрелся.

Она вернулась в кабинку, позвонила в справочную и выяснила номера телефонов организаторов выставок, которые перечислил Локателли. Поскольку SIP также предоставляла услугу факсимильной связи, она дала этот номер, чтобы ей отправили всю необходимую информацию.

В четыре часа пополудни, после перерыва на тарелку казончелли – странных равиоли, приправленных сливочным маслом и шалфеем, – и туалет, Итала потратила сумму, равную годовым счетам за коммуналку, чтобы получить полкило факсов с неразборчивыми датами всевозможных сельскохозяйственных мероприятий.

Вернувшись наконец в Пьяченцу с грузом информации – вероятно, бесполезной, – она провела вечер в текстовом редакторе, делая заметки и рисуя схемы, полные стрелочек, в блокноте.

Как выяснилось, Локателли не меньше двух раз уезжал полюбоваться на коров и семена в выходные, совпадавшие с большими слетами ломбардских скаутов, в которых, по всей вероятности, участвовал и отряд Конки. Значит, гипотетически его дочь могла без его ведома улизнуть вместе с ними. А в поездке она, опять же гипотетически, могла встретить человека, который похитил и убил ее и, возможно, юную «разведчицу» Кристину Мадзини.

Вечером позвонил Мацца. Итала, не ожидавшая, что он объявится так скоро, дала ему номер закусочной под ее домом, а затем спустилась, чтобы поужинать сэндвичем с тунцом и козьим сыром, а также пивом Adelscott со вкусом виски, которое всегда хотела попробовать, однако обнаружила, что оно ей не нравится. Хозяин, привыкший к ее ночным посещениям, принес ей беспроводной телефон.

– Куда я тебе звоню? – спросил Мацца.

– В мой кабинет вне кабинета. Полагаю, вы предпочитаете, чтобы наш разговор остался между нами.

– Да… Итала, я просто хотел узнать… все ли в порядке.

Итала поняла, что кто-то доложил ему о ее поездке в Конку. Это ее встревожило: история оказалась масштабнее, чем она себе представляла, и Мацца явно был замешан в ней по уши.

– Все в порядке, я немного прокатилась, чтобы проверить, не всплыла ли старая история, но, как выяснилось, никто о ней не вспоминает, – солгала она.

– Рад это слышать. Тогда я бы посоветовал тебе больше не высовываться. Похоже, расследование обстоятельств смерти сама-знаешь-кого идет в правильном направлении.

– И все-таки эта старая история, о которой вам, разумеется, неизвестно, меня немного обеспокоила.

Мацца выдержал красноречивую паузу.

– Разве ты только что не сказала, что никто о ней не думает?

– Но о ней думаю я. Возможно, два года назад я приняла необдуманное решение.

– Не могу с тобой согласиться.

– А что, если река принесет нам очередной подарочек?

Несколько секунд Мацца тяжело дышал, и Итала задумалась, пытается ли он успокоить свой гнев или нервозность.

– Этого не случится. Уверяю, этого не случится.

– Вы уверены?

– Поверь мне, Итала. Это дело прошлое.

Итала повесила трубку и выпила «Корону» с лимоном, чтобы смыть предыдущее пиво, но во рту остался неприятный привкус – скорее психологический, чем физический. Она знала, что кто угодно может предать даже лучшего друга по самым разным причинам – хороший повод всегда найдется, – но не ожидала, что Мацца поступит так с ней. И все же он втянул ее во все это дерьмо. Она представила, как он сговаривается с Нитти на вечеринке у Феррари. Нитти получит славное завершение карьеры, а Мацца – бесславное завершение расследования против него. Под следствием находится не она, Итала, а этот подонок, который использовал ее, как грошовую шлюху.

Вернувшись к себе, Итала сложила бумаги в полиэтиленовый пакет из супермаркета, но, вместо того чтобы выбросить, заперла все в сейфе. Она думала о Марии, спустившейся с гор, чтобы побыть с подругами, которые распевали какие-нибудь скаутские песни во время поездки на поезде или на машине. В одной из брошюр, которыми она разжилась, содержались тексты нескольких таких песен: «У деревушки, такой спокойной, лев сегодня спит… У деревушки, где все умолкли, лев сегодня спит…»

Впрочем, возможно, для Марии, уже почти пятнадцатилетней, эта песня была слишком детской. Возможно, в поездке она обжималась с мальчиком, который ей нравился, но которому так и не удалось дойти с ней до конца.

Итала легла спать с сумбуром в голове, а встала еще более уставшей. К своему удивлению, она обнаружила, что уже настало воскресенье: она потеряла счет дням. На следующий день, когда у Чезаре снова начнется учеба, ее отпуск, каким бы паршивым он ни был, закончится.

Она вернулась в Риччоне, чтобы забрать сына и свекровь, хотя последнюю охотно закопала бы на пляже. Мариэллу она усадила на заднее сиденье, где та принялась жаловаться при каждой выбоине и каждом порыве ветра, пока Итала пыталась безобидно поболтать с Чезаре, чья кожа приобрела цвет угля, а волосы выгорели до такой степени, что стали напоминать хрусталь.

Разговор не складывался, потому что Чезаре с бóльшим интересом играл в «Супермарио» на «Геймбое», с отчаянной скоростью разряжая батарейки. Только когда Мариэлла задремала, Итала настояла, чтобы он все-таки с ней поговорил.

– Неужели эта игра настолько увлекательна?

– Я хочу собрать все монетки, чтобы получить бонус.

– Зачем?

– Чтобы победить Рикардо, он тоже в нее играет. Мы созванивались на каникулах.

– А на что вы поспорили?

– Ни на что… – уклончиво ответил Чезаре.

– Правда?

– Ладно, тот, кто проиграет, должен прийти на уроки в трусах.

Итала вздрогнула:

– Только посмей, и я тебе такое устрою – мало не покажется!

– Если я проиграю и не сделаю этого, меня будут считать трусом.

– Скажи Рикардо, что я тебе запретила. Иначе я заберу у тебя эту штуковину, и ты ее больше не увидишь.

Чезаре замкнулся в упрямом молчании.

– Тебе не понять, потому что ты женщина, – сказал он наконец.

– Я твоя мать и все понимаю.

– Да-да… Как скажешь.

Сын ускользал от нее, словно кусок мыла.

– Слушай, а хочешь стать бойскаутом? По-моему, у них есть штаб рядом с домом бабушки.

– Нет, спасибо.

– Что, даже не попробуешь? У них полно ребят твоего возраста.

– Нет.

– Почему?

– Там одни гомики.

– Что за ерунда! Кто тебе такое сказал?

– Бабушка.

– Они ведь не все гомосексуалы…

– Сначала, может, и нет, но потом их учат сосать писюны.

«Дурная кровь, – в ужасе подумала Итала. – Дурная кровь». Сгоряча она залепила ему пощечину и не своим голосом закричала:

– Чтобы я больше такого не слышала! В кого ты превратился? В малолетнего преступника! Хочешь попасть в исправительную колонию?

Чезаре потерял свою крутость и разрыдался. Мариэлла проснулась и, естественно, заступилась за внука. В конце концов они с Чезаре поменялись местами, и остаток пути прошел в ледяном молчании. На подъезде к Кастельветро Мариэлла серьезным тоном спросила:

– У тебя стресс? Проблемы на работе? А может, на обеих работах?

– Нет. И это не твоего ума дело.

– Как раз таки моего. Если денег начнет не хватать по той причине, что ты вляпалась в неприятности, это станет проблемой. Ты знаешь, что я не смогу заниматься им в одиночку.

– Мы это уже обсуждали. Он может жить со мной.

Свекровь покачала головой:

– Мальчик должен идти по пути истинному.

– Он даже не знает, где его дом. Это ты называешь истинным путем? Слышала, как он разговаривает?

– Если хочешь, чтобы тебя уважали, иначе нельзя. Хочешь сделать из него жертву?

– Я просто хочу, чтобы он вырос хорошим человеком.

В голос Мариэллы вернулся сарказм.

– Как его мать? – спросила она с наигранным смешком.

– Уж точно не как бабушка. Что хорошего ты сделала в жизни? Кроме того, что вымогаешь у меня деньги.

– Я держу тебя в узде, вот что я делаю. Прежде чем ехать домой, заглянем в супермаркет. Мне нужны кое-какие продукты. Само собой, платишь ты.

В следующие два дня Итала не глядя подписала сотню отчетов; постепенно она перестала изводить себя мыслями о Мацце и Марии и почувствовала себя достаточно спокойно, чтобы принять агента Бруни, недавно переведенного под ее начало, который совершил свой первый проступок.

Бруни, тридцатипятилетнего мужчину со сплющенным носом и козлиной бородкой, уже дважды отстраняли и столько же раз разжаловали. Чудо, что он все еще носил форму.

– Сколько времени ты уже числишься в отделе? – спросила его Итала, прекрасно зная ответ.

– Примерно два месяца, госпожа инспектор.

– Тогда почему мне говорят, что ты не желаешь работать? Что ты бездельник?

– Это неправда, просто я еще осваиваюсь. Я немного медленно набираю обороты…

Итала научилась обращаться с такими полицейскими еще во время своего первого назначения, поэтому посмотрела на него без всякого выражения.

– Ты уже чересчур освоился, если требуешь деньги со своего сослуживца из другого отдела. За то, чтобы в ускоренном порядке оформить ему разрешение на ношение оружия.

– Да это ведь не для него, а для его друга.

– Сейчас же иди и верни их ему. Скажи, что пошутил, или еще что-нибудь в этом роде.

Бруни оторопел:

– Госпожа инспектор, я не понимаю… Здесь все подхалтуривают, а мне нельзя?

– Все подхалтуривают? Что это значит?

– Издеваетесь? У вас весь кабинет завален коробками с барахлом, – едва ли не с возмущением ответил Бруни.

– Барахлом? Ты имеешь в виду посылки, которые мы готовим для сирот?

– Да, как же.

– Твои обвинения очень серьезны. Ты должен написать рапорт и донести на меня комиссару.

На лице ее подчиненного впервые отразилось беспокойство.

– Послушайте, я говорил это не потому, что хочу быть стукачом. Я не хочу, чтобы коллеги плевали мне в лицо.

– Ты подошел к этому очень близко.

– Честное слово, мне не нужны неприятности, это вы…

– Мне ничего не известно о черных деньгах, – все тем же ровным тоном перебила Итала, – но если бы они действительно крутились в моем отделе, то, вероятно, оседали бы в карманах у тех, кто усвоил три главных правила. Знаешь, что это за правила?

Бруни покачал головой.

– Первое правило этих толковых полицейских, если таковые существуют: служба – это святое. Они не бездельничают, не опаздывают, не пренебрегают своими обязанностями. Второе правило: участок – это храм. Они не притрагиваются ни к чему, что попадает сюда через главный вход, будь это хоть золотые дублоны, не вымогают деньги у сослуживцев. Третье правило: эти гипотетические полицейские делают деньги подальше отсюда. Вне участка, вне службы, вне дежурства. И держат рот на замке.

Бруни покраснел – вероятно, впервые со времен начальной школы:

– Ясно, госпожа инспектор.

– Ты образумишься или мне похлопотать, чтобы тебя в очередной раз перевели? Если, конечно, тебя захочет взять кто-либо, кроме меня.

– Я бы хотел остаться здесь.

– Молодец. Даю тебе месяц, чтобы стать тем полицейским, который мне нужен. Через месяц снова поговорим. Дальнейшее будет зависеть от тебя.

Сразу после ухода Бруни в кабинет протиснулся Отто:

– Ваше величество, вы довели его до слез?

– Настолько далеко я не зашла, но держи его под крылом. Если увидишь, что он слишком форсит, мы его прогоним. Мне не нужен еще один прохвост вроде тебя.

– Слышала про Контини?

«Опять?» – подумала Итала.

– Что?

– Прокуратура выступила с заявлением. Они говорят – с известной долей осторожности, конечно, – что склоняются к версии о самоубийстве.

– Да ведь еще и недели не прошло!

– Новые методы.

«Старые системы», – подумала Итала. Если им – Мацце, Нитти и бог знает кому еще – удалось прекратить расследование, то замять смерть заключенного для них пустяк.

– Если бы такое стряслось у нас, даже сама Мадонна не помогла бы нам, – продолжил Отто. – Но кто тронет тюремщиков…

– Ладно, мне надо работать, – буркнула Итала. – Пойди и займись чем-нибудь полезным.

Отто отдал римский салют и, смеясь, удалился. Итала уставилась в стену. Господи, ей не хотелось думать об этой истории, но от каждой чуши, которую она слышала, кровь леденела у нее в жилах. Они – Нитти, Мацца, вся эта шатия – замяли смерть Контини, но почему? Чтобы о нем перестали говорить? Или потому, что были к ней каким-то образом причастны? Судя по бурной реакции Маццы, который примчался к ней сам не свой, для него гибель Контини стала неожиданностью.

Итала закурила, спрашивая себя, как бы заполучить протоколы карабинеров шестилетней давности.

Все друзья Марии Локателли, опрошенные в ходе расследования относительно ее исчезновения, были ее ровесниками, никому и в голову не приходило заподозрить кого-либо из них в ее убийстве. Более того, большинство ребят даже не вызвали на повторный опрос после того, как нашелся труп. Протоколы их показаний, стоившие Итале двух коробок виски с синей этикеткой, не содержали ничего существенного, однако никто и не искал информацию, нужную ей. Скорее всего, свидетели по-прежнему проживали по старым адресам, но ей не хотелось снова показываться в Конке.

Впрочем, одна из них, Нина Какая-то-там, к тому времени уже бросила учебу и работала кассиршей в табачной лавке в трех километрах от деревни – слишком близко, по мнению Италы. На всякий случай она «одолжила» гражданский автомобиль, официально находившийся на техобслуживании, и отправилась туда на следующее утро.

Когда она приехала, перед лавкой тянулся длинный ряд припаркованных грузовиков, но женщина за кассой выглядела слишком старой, чтобы быть одноклассницей Марии. Прежде чем Итала успела приступить к расспросам, из подсобки вынырнула девушка лет двадцати в голубой форме и вылила в канализацию ведро мыльной воды. В ее чертах смутно угадывалась одна из девочек с фотографии.

– Нина? – окликнула ее Итала.

– Да? – обернулась девушка.

– Можем поговорить минут десять? Я родственница Марии Локателли.

Нина поставила ведро и вытерла со лба пот.

– Приятно познакомиться, синьора, но я работаю.

– Всего десять минут. Я приехала издалека.

– Кем вы ей приходились? Я никогда вас не видела.

– Троюродной сестрой. Ну же, десять минут. Если нужно, я закажу что-нибудь в баре.

Нина неохотно кивнула:

– Не надо. Я только предупрежу хозяина.

Через две минуты девушка вернулась, на ходу стягивая с себя резиновые перчатки. Итала, казалось, ясно увидела, какой она станет с годами – состарившейся в облупившихся стенах бара, измученной детьми и мужчинами.

Они сели на парапет и закурили.

– Я собираюсь поговорить с магистратом, который занимается расследованием убийства Марии, – сказала Итала. – Такое впечатление, что они там вообще перестали что-то делать.

– Со мной никто не связывался. Шесть лет назад меня допросили – и все. Как вас зовут?

– Роза.

– Мария никогда про вас не упоминала.

– Можешь спросить Санте.

Нина поморщилась:

– Боже упаси. Я его боюсь.

– Думаешь, это он ее убил?

Она пожала плечами:

– Не хочу плохо говорить о вашем родственнике.

– Не беспокойся.

– Если не он, то не знаю, на кого и думать. Черт, у Марии была такая добрая душа.

– Возможно, кто-то, с кем она тайком встречалась?

– Имеете в виду парня? Да подите вы!

– Разве у тебя в ее возрасте не было парня?

– Да, этот мерзкий ублюдок… – ответила Нина с ностальгической улыбкой. – Но она была монашкой. Даже не знала, что такое поцелуй с языком. Мария была просто помешана на скаутизме. Я какое-то время тоже, но потом мне надоело.

– Может, скаут…

– Во-первых, наш отряд почти полностью состоял из девочек, а во-вторых, когда она пропала, ребята были в школе. Карабинеры опросили их тогда же, когда и меня.

– Возможно, скаут из другого города.

– Они сюда не приезжают… Хотя, вообще-то, я мало знаю о том, чем занималась Мария после средних классов. Я устроилась на работу, а она по вечерам сидела дома…

Итала поняла, что девушка рассказала все, что знала.

– С кем она общалась?

Нина на несколько секунд задумалась, вертя в пальцах окурок.

– По-моему, единственная, с кем она продолжала видеться, – это Джада. Они обе были вроде как неудачницами в отряде. И хорошо ладили, хотя Джада младше Марии на несколько лет. Но когда они вместе играли, разница в возрасте не бросалась в глаза.

– Джада тоже монашка?

– Нет, она черная.

Итала вспомнила темнокожую девочку в скаутской форме, которую видела на фотографии. В протоколах ее имя не фигурировало.

– Говоришь, они поддерживали связь?

– Они были лучшими подругами. – Нина подумала и с горечью добавила: – Но может, Джада вовсе не была неудачницей, потому что поступила в университет. В отличие от меня, она не закончила тем, что драит унитазы.

Факультет агрономии Кремоны находился в квартале Порта-По рядом с карамельной фабрикой «Россана», в старом здании с колоннами и портиком, похожем в представлении Италы на Белый дом, только немного более ветхом.

В обеденный перерыв студенты и студентки отправились по местным барам, но Итала не увидела среди них никого похожего на ту, кого искала.

Она вошла в холл. Как в Кремоне, так и в Пьяченце Итала и ее команда имели знакомых во всех институтах и университетах, поскольку это позволяло сэкономить уйму времени на проверках по борьбе с терроризмом и наркотиками. Если у тебя возникают сомнения, ты идешь к этим знакомым, и они рассказывают тебе подноготную всех студентов.

На факультете агрономии был вахтер предпенсионного возраста, которого все звали Медведем, потому что он с трудом передвигался от ожирения. Медведь проверил для нее расписание первокурсников и сказал, что у Джады после обеда пройдет подготовительная лекция, так что Итала решила дождаться ее в машине. Она не узнала бы девушку, если бы та не была единственной чернокожей из вошедших: Джада, одетая в короткую юбку и топ, в который Итала не смогла бы втиснуться, даже если бы разрубила себя пополам вдоль, была на голову выше ее.

Итала вышла из машины, окликнула девушку и быстро показала ей удостоверение.

– Я знаю, что через десять минут у тебя лекция, но, если поторопимся, ты как раз успеешь к началу.

– Что случилось? – в ужасе спросила Джада.

– Ничего. Я по поводу Марии Локателли.

Ужас в глазах Джады сменился изумлением.

– И вы обращаетесь ко мне сейчас? Через шесть лет?

– Я хотела только уточнить кое-что относительно твоих показаний. Это не займет много времени.

– Каких показаний?

Итала опешила:

– У тебя не брали показания?

– Когда полицейские пришли в школу в поисках друзей Марии, на меня даже не посмотрели. Я заставила родителей позвонить в участок, но им сказали, что в моих показаниях нет необходимости.

Несколько студенток прошли мимо, махая Джаде, но та не ответила на приветствие.

– Знаете, что я думаю? – спросила она, нервно ломая руки. – По-моему, я не понравилась вашим сослуживцам, потому что я черная.

– Но теперь здесь я. Ты можешь сообщить что-то полезное?

Джада пожала плечами:

– Нет, вряд ли. Но я была ее единственной настоящей подругой. Остальные девочки относились к Марии как к умственно отсталой.

– Это ты привела ее к скаутам?

– Да, но потом вмешался ее урод-отец… и его выпустили из тюрьмы… – Она фыркнула. – Слушайте, у вас не найдется покурить? Сама я не могу покупать сигареты, иначе папа меня убьет. О боже… я не в том смысле…

Итала с улыбкой протянула ей «МС» и тоже закурила.

– Разве ты не совершеннолетняя?

– Да, мне восемнадцать. Я рано пошла в школу, поэтому уже учусь в университете. Знаете, я родилась в ноябре. Но для них я навсегда останусь ребенком.

Они отошли к урне, чтобы стряхнуть пепел.

– Помнишь что-нибудь о тех годах, когда ты состояла в скаутской организации?

– Я все еще принадлежу к ним. В основном провожу мероприятия с детьми. Но мне некогда быть вожатой.

– Ясно. Сейчас я задам тебе очень важный вопрос, и ты должна ответить честно. Ради твоей подруги.

– Чтобы найти убийцу?

– Да… Мария когда-нибудь ездила с вами тайком в Кремону?

На секунду воцарилась тишина, во время которой Итала молила небеса, чтобы ее выстрел не попал в цель. Чтобы Джада понятия не имела, о чем она говорит, чтобы никто не прикрывал дочку Санте Локателли и чтобы бедняжка так и не осуществила свою мечту отправиться в поездку с друзьями. Тогда Итала смогла бы уйти с легким сердцем и забыть эту поганую историю, которая наполняла ее голову образами плавающих трупов. Но Джада расплакалась, и Итала поняла, что ей не светит такая удача.

Итала усадила Джаду в свою машину.

– Только чтобы не устраивать зрелище для посторонних глаз, – пояснила она девушке, – давай посидим в салоне. Мы никуда не поедем.

«Черт, я попала в точку, – подумала Итала. – Боже святый, я нашла связь между жертвами». Все время эта связь находилась под самым носом у ее коллег и магистратов. Даже Басси и тот о ней не упомянул. Недостаточно надежная свидетельница, – возможно, она тогда плохо говорила по-итальянски… Так или иначе, это ничего бы не изменило.

– Так вот почему Мария умерла? Потому что ее отец узнал, что она ездила с нами? – сквозь слезы спросила Джада.

– Нет, вовсе нет, – ответила Итала. – И отец не убивал ее. Когда состоялась эта поездка?

– Точно не помню. Было воскресенье, незадолго до того, как Мария пропала. Ей оставалось всего ничего до выпускного. Вы знаете, что она ни разу в жизни не видела бассейна?

– Вы ездили в гребной клуб «Тоти»?

– Да.

– Значит, ты сказала вожатым, что у Марии есть разрешение отца, верно?

– Я подделала подпись на разрешении, потому что она… – Джада покачала головой. – Она была на это не способна.

– Ты не замечала, не приближался ли к Марии в поездке кто-то странный? Ты понимаешь, о чем я.

– Нет.

– Уверена?

– Да. Я много раз вспоминала тот день. Если бы я что-то видела, то не успокоилась бы, пока меня не выслушают. Но ничего такого не было. Все равно следовало рассказать?

– Ты рассказываешь сейчас. Сколько вас было на той вылазке?

– Из Конки? Человек двадцать.

– Не помнишь, кто из взрослых вас сопровождал? Или встретил вас в Кремоне?

У Джады перехватило дыхание.

– Думаете, ее убил кто-то из них?

– Нет-нет. Не беспокойся. Нам лишь нужно, чтобы они рассказали о том, что видели.

– В «Тоти» всегда полно народу, но скауты держатся особняком.

– А кто приехал с вами? Родители, наставники?

– Помню только дона Луиджи. Я не помню, кто был из лидеров.

– Лидеров?

– Это ребята, которые, пройдя путь скаутов, отучились на лидеров. Так их называют. Им всем больше восемнадцати.

– Ты могла бы узнать?

– Могу заглянуть в летную тетрадь за тот год.

– Что это?

Джада пожала плечами:

– Своего рода дневник для «божьих коровок», детей до одиннадцати лет. У малышей он называется «охотничья тетрадь», потому что они «волчата».

– Ясно.

– Но многие из нас продолжают вести его, даже когда становятся разведчиками или роверами. Он служит для размышлений, молитв, обсуждения с другими. Мой дневник лежит в моем шкафчике в штабе. Мы все их там держим.

– Шкафчики закрываются на ключ?

– Нет. Никто не читает чужие тетради без разрешения. Это табу, скаутская тема, со стороны сложно понять. – Джада взглянула на часы. – Я пропустила полчаса лекции, можно я пойду?

– Конечно. Увидимся здесь завтра, ладно? Расскажешь мне, что нашла. Или нужно ли тебе больше времени. Полезным может оказаться все.

Джада кивнула.

– И помалкивай об этом, – попросила Итала. – Мне нужно выслушать свидетелей, прежде чем они поговорят между собой.

«Или решат дать деру», – мысленно добавила она.

Итала прибыла в участок в конце смены, но перед ее дверью все еще стояла очередь. Она делегировала встречи своей команде, делая вид, что не слышит протестов, и закрылась в кабинете, чтобы поесть печенья. Секретарша вошла без стука. Это была пятидесятилетняя гражданская служащая по имени Грация, которая походила на полицейского больше, чем многие из тех, кто носит форму. Она особенно прониклась к Итале симпатией с тех пор, как та подарила ей кухонный комбайн.

– Тебя вызывают зануды, – сказала она.

Итала потянулась в кресле.

– Какие из них?

– Отдел кадров. Может, тебя хотят повысить.

Итала рассмеялась, надела форменный жакет и перешла из корпуса в гораздо большее здание – центр всей деятельности уголовной полиции, где также ведется прием населения. Отделом кадров заведовал заместитель комиссара Эспозито, сухопарый дылда, который покосился на нее из-под своих очков Ray-Ban. Итала знала о нем только то, что он внук полицейского, сын полицейского и отец полицейского, и представляла все его семейство с такими же сволочными лицами. Она остановилась на пороге.

– Вызывали, господин заместитель комиссара? – спросила она, вытянувшись по стойке смирно.

– Карузо… Какая честь! Проходи, присаживайся.

– Есть, господин заместитель комиссара. – Итала повиновалась. – Вы хотели меня видеть?

– Должно быть, вышло какое-то недоразумение, – с сарказмом ответил заместитель комиссара. – Я тебя видеть не хотел, но, к сожалению, ты здесь, и мне придется терпеть тебя до тех пор, пока, даст Бог, кто-нибудь тебя не прищучит.

– Я не понимаю вас. Мои аттестации никогда не опускались ниже отличных.

– Кто знает почему, кто знает, кому ты лизала задницу.

– Мы закончили с прелюдией? А то уже начинаем походить на жениха и невесту.

– Какой ужас! – Эспозито подтолкнул к ней билетик с зубцовкой. На прямоугольнике величиной с билет в кино значилось число 14 в маленькой стилизованной короне. – Что скажешь на это?

– Похоже на клочок бумаги.

– Это купон так называемой Королевской лотереи. – Эспозито забрал его и вслух зачитал надпись на обороте. – «Разыгрываются продовольственные товары, табачные изделия и предметы фирменной одежды». Что скажешь?

– Почему я должна что-то говорить?

– Это азартная игра, в которой разыгрываются призы сомнительного происхождения, причем проходит она в нашем участке. Сейчас же закрой ее, ясно? Здесь тебе не Калабрия[41].

– Сначала я должна выяснить, кто ее открыл.

– Потому что ты тут ни при чем, верно? Королевская лотерея. А кто у нас Королева?

– Комиссар?

Эспозито тяжело вздохнул:

– Прикрой эту лавочку.

– Есть, господин заместитель комиссара. Я могу идти?

– Еще нет. То, что я тебе сейчас скажу, не официально, так что ты можешь, как всегда, на это наплевать. Не лезь в дела карабинеров, какими бы они ни были и какими бы мотивами ты ни руководствовалась.

Итала ожидала этого, и ее лицо осталось непроницаемым.

– Есть, господин заместитель комиссара.

– Можешь идти, инспектор. И когда будешь выходить, оставь дверь открытой, чтобы проветрить.

Уходя, Итала пыталась сдержаться, но из-за сильного нервного напряжения все же отреагировала:

– Вы действительно верите, что я до сих пор здесь только потому, что лижу кому-то задницу?

– А почему же еще?

– Потому что без таких, как я, здесь все полетит к чертям.

– Может, оно бы и к лучшему. Мы могли бы подняться из руин.

Итала хлопнула за собой дверью и до самого вечера носилась по коридорам как яростный вихрь, костеря всех, кто попадался на пути, за идиотскую идею устроить лотерею ее имени, жалуясь на завалы вещей в ее кабинете и на Отто, который распевал «Черную мордашку»[42].

– Нам отозвать билеты? – спросил тот.

– Нет, дубина. Но смотрите, кому продаете! Билет не сам прилетел на стол к этому мудаку. И в следующий раз напечатайте еще и мою фотографию, а то мне мало трахают мозги!

К счастью для ее подчиненных, заглянул Ренато, чтобы позвать Италу в кино и на пиццу. А поскольку фильмов, которые нравились бы им обоим, не оказалось, он буквально силком затащил ее на танцы в ночной клуб. Он выбрал довольно элегантное заведение для публики за сорок, с просторной барной зоной, которая пользовалась гораздо большим интересом у посетителей, чем танцпол. Ренато танцевал с сигаретой во рту и руками в карманах, едва передвигая ноги. Итала знала только пару движений, от которых груди не подпрыгивали бы до шеи, но усердно повторяла их, пока через двадцать минут ее блузка не промокла от пота.

Вскоре оба без сил рухнули на один из диванчиков, отдуваясь, как победители марафона. Ренато знал всех официантов, и выпивка прибыла еще прежде, чем они сделали заказ. После нескольких порций джин-тоника и мохито не по сезону Итала наконец почувствовала себя в гармонии с миром.

– А ты популярен. Ты водил сюда жену? – спросила она.

– Нет, – ответил Ренато, жуя оливку. – Я нашел это место уже после того, как мы перестали спать вместе. Почему ты спрашиваешь?

– Из любопытства.

– Обычно ты не заговариваешь о ней. Точно так же, как мы не обсуждаем твоего мужа.

– Он умер. Если хочешь, скажу тебе, где его могила.

– Вот видишь… Это вовсе не так приятно, как предвещал этот вечер.

– Мы с тобой никогда по-настоящему не разговариваем.

Ренато насмешливо посмотрел на нее из-под дымчатых очков:

– Да ты набралась.

– Воспользуйся этим.

– Здесь?

– Не в этом смысле, придурок. Спрашивай о чем угодно, и завтра я ничего не вспомню.

– С какой стати?

– Потому что ты никогда этого не делал.

Ренато покачал головой, затем заговорил без своего обычного ироничного тона:

– Итала, я не испытываю любопытства в твоем отношении. Ты мне нравишься, с тобой весело, и мне этого достаточно.

Но Итала не разжимала хватку, – впрочем, хватка эта была милой и пропитанной алкоголем.

– Ладно, тогда я сама кое о чем тебя спрошу. По-твоему, я хороший человек?

– Сперва объясни, что это значит.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Скажем так: ты хороший человек, который совершает плохие поступки.

Несмотря на опьянение, Итала огорчилась.

– Тебе-то откуда знать?

– Я криминальный репортер и вижу все признаки. Но, как я уже сказал, мне наплевать.

– Только плохие поступки? – спросила она.

– Вряд ли у тебя остается время на что-то еще, помимо общения со мной, – ответил Ренато. На танцполе заиграла «Европа» Сантаны. – Это самый заунывный медляк в истории. Пойдем?

– У меня кружится голова, я лучше посижу. А ты иди.

– Если хочешь, вернемся домой.

– В дом женщины, которая совершает плохие поступки?

Ренато наконец заметил, что она вот-вот расплачется, и подсел поближе. Итала положила голову ему на плечо, и он погладил ее волосы.

– Ита, ты для меня особенный человек, но даже ты – как и я, и остальные тоже – делаешь все необходимое, чтобы удержаться на плаву.

– А если бы я захотела в кои-то веки совершить доброе дело?

– Я бы посоветовал тебе этого не делать.

– Почему?

– Добрые дела – не твоя стезя. Ты можешь пострадать.

После бурной ночи голова Италы, казалось, хотела оторваться от шеи, и, пожалуй, это было бы к лучшему. Она смутно помнила остаток вечера и то, как Ренато проснулся на рассвете, чтобы обойти полицейские участки. Казалось, он никогда не спал. А вот она спала отвратительно: дятел не давал ей покоя даже во снах, которых она не помнила, кроме одного: дон Альфио читал ей проповедь, гуляя по воде.

Она позвонила в участок, чтобы взять отгул, и приготовила себе кофе, лихорадочно перебирая в памяти собранные сведения и ища какую-нибудь лазейку, за которую можно было бы ухватиться. Хорошо, Кристина и Мария могут быть связаны через скаутов, и, возможно, к обеду она узнает об этом больше, но остальные две девушки все еще не вписывались в картину. Карла, Женевьева и Кристина были связаны с Контини – по крайней мере, согласно версии, сфабрикованной Нитти. Во всем еще предстояло разобраться, и в данный момент ей не хотелось об этом думать, потому что ее тошнило от тревоги.

Итала заблаговременно отправилась в Кремону и впервые в жизни заглянула в центральную библиотеку. После получасовых блужданий по детскому отделу до нее дошло, что зал периодики находится в другом корпусе. Там она уселась за один из читальных аппаратов, похожих на огромные стереоскопы View-Master, и поискала мелкие упоминания в прессе о Карле и Женевьеве – все то, что не попало в сводки, которые она уже изучила, и то, что за редкими исключениями осталось за пределами протоколов. Начала она с Женевьевы; уже зная по памяти важнейшие даты ее истории, Итала уверенно переходила от одних выпусков газет к другим, быстро прокручивая пленку.

Годы сжимались, как в документалках, где цветы прорастают из семян и увядают на протяжении считаных секунд. Надежды, закончившиеся ничем, расследования с явными пробелами, чья несостоятельность была очевидна даже из статей. Затем она натолкнулась на фотографию Женевьевы в купальнике.

Снимок был вполне невинным, но сильно отличался от всех, которые она видела до сих пор. Согласно статье, девушка была чемпионкой провинции по гребле среди юниоров. Историю Женевьевы газета нарекла «трогательной»: девочка из бедной семьи, она начала тренироваться благодаря спонсорству какого-то благотворительного фонда и не раз участвовала в провинциальных соревнованиях – соревнованиях, которые зачастую проводились на По. Итала вспомнила, что летом, обедая по воскресеньям в «Харчевне», видела проплывающие по реке гребные лодки. Из динамиков даже доносился голос, объявлявший результаты, но настолько искаженный, что невозможно было разобрать ни слова. Их окружали густые деревья, защищающие приватность самого большого и шикарного из местных гребных клубов – «Тоти».

Итала ничего не смыслила в регатах, но даже она знала, что гонки начинаются с пристани того самого клуба, который бесплатно пускает скаутов поплавать в бассейне. Участники соревнований наверняка свободно входили внутрь, даже не будучи его членами, хотя бы для того, чтобы воспользоваться раздевалками. А если так, то Женевьева была в том же месте, где до нее побывали Мария и Кристина со скаутами.

Итала вышла покурить, чтобы успокоиться, и по счастливой случайности решила включить рацию, которую держала в машине. Если она не находилась при исполнении, то вполне могла бы и не носить с собой это устройство, но когда Итала отсутствовала дома, парни могли связаться с ней только таким способом. Едва она назвала код, диспетчер велел ей перейти на частный канал. Вызов перенаправили на коммутатор, и Грация ответила со своего внутреннего номера.

– Привет, Итала, тебя вызывают в школу твоего сына, – сразу сказала она.

На долю секунды в мозгу Италы воцарилась тишина. Из головы вылетело все, кроме Чезаре.

– Боже! С ним что-то случилось?

– Нет, он в порядке. Но он повздорил с другим мальчиком, и тот пострадал.

Итала вздохнула с облегчением:

– Хорошо. Будем надеяться, что это не серьезно.

Грация промолчала.

– Это серьезно? – уточнила Итала.

– Боюсь, что да. Твой сын сейчас с соцработниками. Я разыскиваю тебя с самого утра, потому что они хотели побеседовать и с тобой.

– Куда его забрали?

– Он еще в школе. Как и твоя свекровь.

Итала завершила вызов и помчалась в школу, поставив на крышу мигалку, чтобы не тормозить на перекрестках и светофорах. Впрочем, она могла бы и не торопиться, поскольку к моменту ее приезда соцработники уже уехали, оставив номер телефона для связи в рабочие часы. Чезаре сидел на скамейке в коридоре и играл в «Геймбой», а Мариэлла бесилась, как гиена.

– Иди поговори с директрисой! – завопила она при виде Италы. – Скажи ей, что она не имеет права третировать твоего сына!

– Сначала я поговорю с ним, – отозвалась Итала, оттолкнув свекровь. – Чече, что случилось?

– Мы поругались, – пожал плечами Чезаре.

– Кто «мы»?

– Я и Рикардо, – ответил он, продолжая играть.

Итала вырвала у него из рук «Геймбой», и Чезаре сердито уставился на нее.

– Ты побил своего друга?

– Он мне больше не друг.

– Ты его побил? Да или нет?

– Не знаю. Немножко.

– За что? Из тебя каждое слово клещами вытаскивать?

– Слушай, ты идешь разбираться с этой сукой или нет? – вмешалась Мариэлла. – Ты в курсе, что она собирается отстранить его от уроков?

Итала едва не влепила ей пощечину.

– Чече, я жду ответа. Он сказал тебе что-то обидное?

Чезаре снова пожал плечами:

– Он был доволен как слон, что получил хорошую оценку по математике. Я сказал ему, что это тупо, а он продолжал смеяться, как будто это лучшее, что могло случиться на свете. Я разозлился.

Итале не хватило духу продолжать расспросы – не из-за того, что сказал сын, а из-за его откровенного безразличия. «Я не допущу, чтобы ты стал таким же, как твой отец», – подумала она.

– Отведи его домой, – сказала она Мариэлле. – Где эта директриса?

В разговоре хуже всего было то, что директриса все время старалась проявлять любезность, хотя то, что она говорила, звучало ужасно. Как выяснилось, замечательный сын Италы без всяких видимых причин набросился на своего товарища и, прежде чем учительница успела вмешаться, несколько раз ударил его фломастером в лицо. Мальчик рисковал потерять левый глаз.

– У Чече сейчас трудный период, – попыталась оправдать его Итала. – С детьми такое бывает.

– Синьора… Ваш сын уже не малыш. И подобные вспышки ярости случаются у него не впервые.

– Я не знала.

– Ваша свекровь ничего вам не рассказывала?

– Нет.

– Даже о том, что мы уже отстраняли его за злую шутку над учительницей?

– Какую шутку?

– Он положил какашки в карманы ее пальто.

Итала с трудом сдержалась, чтобы не закатить сцену в стиле Санте Локателли и не заорать, что ее сын – невинный ангелочек.

– Мне жаль, что он так плохо себя вел, но вот увидите – с сегодняшнего дня он станет как шелковый.

– На этот раз мы не уверены, что Чезаре стоит допускать к урокам. Его нужно показать детскому психологу. Об этом вы должны будете договориться с соцработником.

– Черт, он всего лишь ребенок! – рявкнула Итала. – Следите за тем, как вы сами с ним себя ведете!

– Синьора, не нужно так горячиться, – слегка испуганно сказала директриса. – Мы заботимся о благе вашего сына. Как бы то ни было, меня ждут дела…

Внезапно Итала вспомнила о встрече с Джадой, на которую уже страшно опоздала. Она села в машину и на полной скорости понеслась к факультету агрономии в надежде, что девушка ее дождется. Однако той уже не оказалось на месте. Итала решила позвонить ей во время ужина, а пока вернулась в зал периодики кремонской библиотеки, где оставалась до закрытия. Сосредоточившись на первой жертве, Карле, она искала связь с греблей, плаванием или хотя бы рекой По, но ничего не нашла. Девушка жила в провинции Брешиа и, возможно, в свободное от работы в пиццерии время предпочитала горные походы.

Впрочем, ее мать родилась в Кремоне, а дед был отставным флотским унтер-офицером… Итала знала, что звания и звездочки на погонах открывают все двери – даже в гребные клубы и с внуками на буксире.

В семь вечера Итала позвонила из таксофона во внутреннем дворике в справочную и узнала домашний номер Джады. Трубку взяла мать, и Итала, постаравшись омолодить свой голос, выдала себя за ее однокурсницу.

– Нет, она еще не вернулась. Послушай, если ее увидишь, скажи, чтобы немедленно позвонила! – с сильным бергамским акцентом сказала мать.

– А в котором часу она должна была вернуться?

– В два! Я вне себя от злости!

Итала до темноты слонялась по центру Кремоны, обошла скверы вокруг пьяцца Рома, а затем заглянула в галерею и аркаду, полные молодежи, распивающей пиво и светящиеся коктейли. Через час она не выдержала и снова позвонила Джаде. На сей раз на звонок ответил растерянный и взволнованный отец:

– Джада никогда так сильно не задерживалась. Если ты вдруг что-то знаешь…

Итала почувствовала себя как оглушенный боксер. Войдя в один из баров, где девушки в рваных джинсах вихляли бедрами под танцевальный хит «Jump Around» на взрывной громкости, она заказала граппу, чтобы взбодриться и унять дрожь в руках.

Затем она вернулась в Пьяченцу и ломиком разобрала пару метров паркета в спальне, открыв полость, забитую свернутыми пачками купюр, замотанных в пленку, и драгоценностей, которые она ни разу не носила. Там же лежала папка со свидетельствами о праве собственности на две квартиры в Риме, выданными на имя ее сына, распорядительницей которых являлась она, пистолет «вальтер П38» со сточенным серийным номером и запасная обойма. Разорвав и спалив в унитазе все бумаги, Итала переложила остальное в огромный чемодан, в том числе дискеты со своими заметками о монстре. Спустив тяжеленный чемодан на два лестничных пролета и вытащив его на улицу, она едва не столкнулась с Амато, который выходил из полицейского автомобиля, припаркованного бок о бок с ее машиной.

– Черт… ты сматываешься, – чуть слышно сказал он.

– Не говори глупостей, я просто навожу порядок. – Итала открыла багажник. – Помоги.

Амато погрузил чемодан в ее машину.

– Значит, всему конец?

– Чему «всему»?

– Ты ведь знаешь, я ради тебя готов хоть в огонь. Но у тебя что-то на уме. Ты волнуешься. Обычно это быстро проходит, однако в последние несколько дней ты сама не своя.

Итала вздохнула:

– Окунь жив и на свободе. Он похитил еще одну девушку.

– Кого?

– Долго объяснять. Сейчас я занята, но я в этом уверена.

– Ты не можешь этого знать.

– Но я знаю. Вчера я разговаривала с ней, и, вероятно, кто-то меня видел.

– Ты должна рассказать остальным.

– Ничего я не должна, – раздраженно отрезала Итала. – Я ценю твое мнение, но не воображай, будто можешь повлиять на мои решения, ладно?

– Да, Королева, – ответил Амато, но не своим обычным тоном; его слова прозвучали почти как насмешка. – И каково же твое решение?

– Пока что – не высовываться.

Итала оставила его на тротуаре и снова отправилась в Кремону. Остановившись перед въездом в город рядом с указателем, она закопала «вальтер» у обочины и положила сверху камень. «На всякий случай», – подумала она. Затем опять выехала на дорогу, добралась до дома, где жила раньше, и позвонила по домофону своей бывшей домработнице Анне.

Они давно не виделись, и Итала застала Анну за ужином – они с мужем ели тортеллини в бульоне. От запаха пищи Италу затошнило.

– Простите за беспокойство, мне нужно минутку поговорить с Анной.

– Не хотите остаться на ужин? – предложил муж.

– Нет-нет… Прости, Анна. – Итала вытащила ее из столовой в коридор и закрыла дверь. – Мне нужно, чтобы ты несколько дней подержала у себя этот чемодан.

Анна с подозрением посмотрела на него:

– Что там?

– Одежда. Никто не придет его искать, но, если что, сообщи, что я сказала тебе именно так. – Она показала ей замки на крючках. – Он заперт на ключ.

– Да его открыть – раз плюнуть…

– Но ты этого не сделаешь. – Итала, не слушая возражений, вложила ей в руку десять купюр по пятьдесят лир. – Считай это работой.

Анна все еще сомневалась, но доверяла Итале, и к тому же ей нужны были деньги.

– Как долго мне его хранить?

– Максимум месяц. Если я за ним не вернусь… – Итала вздохнула, – отнеси его моей свекрови. Ты же помнишь, где она живет?

– Да, в Кастельветро. Но вы меня тревожите.

– Тебе не о чем волноваться, – солгала Итала.

Вернувшись в Пьяченцу, она попыталась заснуть в своей перевернутой вверх дном спальне, но не смогла.

Отправившись в гостиную, она включила телевизор на канале, транслирующем гадания на картах Таро, просто чтобы заглушить неотвязный стук дятла. Итала двигалась машинально; связь между ней и Джадой казалась такой очевидной, что она задавалась вопросом, почему карабинеры еще не пришли ее арестовать. Впрочем, рациональная часть ума подсказывала, что это не так. Не факт, что исчезновение девушки вообще станут расследовать. Джада – совершеннолетняя, а значит, прежде чем кто-то убедится, что она не сбежала с бойфрендом, пройдет много дней, и даже после этого они не станут расшибаться в лепешку, чтобы ее найти. Пока не всплывет ее труп, она будет всего лишь сноской в служебных записях.

К тому моменту студенты, которые видели, как Итала разговаривает с Джадой перед входом на факультет, разнюхивает информацию в Конке или выдает себя за родственницу другой пропавшей, уже о ней забудут. Оставался отчет карабинеров, которые остановили ее после визита к Санте, но ни один магистрат не станет ее разыскивать. Единственной, кто мог бы подвести ее под монастырь, была Джада, однако через считаные дни она будет мертва. Монстр недолго продержит ее где-нибудь, одному Господу известно зачем, а потом задушит, сломав ей шею, и сбросит в воду – вероятно, в один из скрытых растительностью потоков, что лениво текут среди полей, пока не впадают в реку. Труп поплывет по течению, рыбы съедят глаза и другие мягкие ткани, камни раздробят кости, а вода мацерирует[43] кожу. Все улики, указывающие на монстра, будут уничтожены. И поскольку монстр мертв, никто его не заподозрит. Джада станет лишь первой жертвой его новой серии убийств, которая будет продолжаться, пока кто-то не свяжет факты воедино. А до тех пор она, Итала, и монстр могут спать спокойно.

Почему же тогда ей страшно закрыть глаза? Чего она боится – кошмаров или нечистой совести?

Гадалка перевернула карту Шута, что показалось Итале уместным.

Она оделась и поехала в Конку.

Полет. Наши дни

31

Франческа уснула в доме брата в два часа ночи; в ушах у нее еще звучали басы диско-бара «Санта-Мария» и слова Джерри. От ее присутствия здесь не было никакого толку, но она надеялась, что так ее родственники будут чувствовать себя менее одинокими. Они попросили друзей и знакомых держаться подальше, потому что у карабинеров уже было достаточно дел и толпы посторонних только усложнили бы полицейским работу. Но она, Франческа, была частью семьи.

Через час ее разбудили крики Танкреда. Ничего не соображая, она выскочила из комнаты и обнаружила брата в конце коридора, в ванной при главной спальне. Он согнулся над Сандей, лежащей в пустой ванне из черного мрамора и завернутой в пропитанное кровью полотенце. «Вот он и убил ее», – подумала Франческа. Теперь эти двое крайне редко разговаривали друг с другом и почти постоянно ссорились.

– Тан! – закричала она. – Отпусти ее!

Танкред продолжал сжимать жену в объятиях.

– Вызывай «скорую», черт бы все побрал! Она перерезала себе вены!

Тут Франческа заметила на полу безопасную бритву. Сандей сломала ее, чтобы воспользоваться лезвиями.

– Скорее! – поторопил ее брат.

Вместо того чтобы искать телефон, Франческа открыла окно, выходящее в сад. На нем был старый рычажный замок – Танкред оставил «Утюг» таким, каким он задумывался в тридцатые годы. Франческа высунулась наружу. Куда запропастились эти проклятые полицейские?

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!

Наконец появились два карабинера с автоматами.

– Моя невестка ранена! – обратилась она к ним. – Ей нужна медицинская помощь!

Военные, схватившись за рации, бросились в дом, и Франческа бегом вернулась в ванную. Танкред по-прежнему прижимал полотенце к запястьям жены.

– Сандей, ты можешь говорить? – спросила Франческа, проверяя пульс на ее шее; сердцебиение было медленным и слабым.

Сколько крови… Брызги на стенах, лужа на полу. Даже по ее пижаме расплылось большое пятно. Франческа чувствовала влагу на коже. Карабинеры поднялись и на несколько секунд застыли как вкопанные, затем один из них помог Танкреду зажимать раны.

К счастью, через несколько минут прибыли медики и увезли Сандей в больницу Кремоны, подключив к капельнице с физраствором; Франческа и Танкред наспех оделись, чтобы последовать за ней. «Тесла» Франчески еще заряжалась, поэтому Танкред повез их на своей машине, бормоча оскорбления в адрес других водителей, которые ехали слишком медленно. Он злился на весь мир, но прежде всего на жену.

– Мы разыскиваем нашу дочь, а она устраивает этот цирк! – выкрикнул он, давя на гудок.

– Тан, что ты такое несешь?

– Если бы она и впрямь хотела покончить с собой, то порезала бы запястья вдоль. Но нет, она нанесла только два поперечных порезика. Бедняжке не хватает внимания… Боже упаси, чтобы дочь оказалась на первом месте.

– Твоей жене так же плохо, как и тебе! – взорвалась Франческа. – А ты без конца обвиняешь ее, что она не забрала Амалу с остановки!

– А что, забрала, что ли? – рявкнул Танкред.

– Это могло случиться в любой другой день! – сказала Франческа, понимая, что это не так, если для похитителя действительно важны даты.

Брат продолжал бубнить, злясь на весь мир.

– …Я с утра до вечера разъезжаю по клиентам, а она сидит за компьютером и ноет, что не может выдавить из себя ни одной гребаной строчки. Нет бы сделать что-то полезное.

– Тан, ты ведешь себя как последняя сволочь, – сказала Франческа. – Мне жаль говорить тебе это, тем более сейчас. Ты даже немного жалок.

– Не всем же быть такими идеальными, как ты. Но где, черт возьми, ты была, когда папа начал впадать в слабоумие? Я заботился о нем, а ты в лучшем случае прилетала на Рождество.

– Тан, ты же знаешь, моя жизнь проходила в Лондоне… – возразила Франческа.

– Да, пока ты не вернулась, чтобы заграбастать контору.

Франческа не верила своим ушам.

– Я не заграбастала контору. Я единственный юрист, оставшийся в семье.

Танкред замкнулся в угрюмом молчании, и оставшийся путь до больницы они проделали в тишине.

Сандей перелили плазму крови и сразу объявили вне опасности, но она избежала смерти буквально на волосок: еще до прибытия медиков с капельницей у нее случился гиповолемический шок. Франческа оставила брата в палате с врачом, убеждая себя, что Танкред наговорил ей гадостей только от горя и тревоги, но зная, что это не так. С тех пор как похитили Амалу, вся ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Она заехала к себе, чтобы принять душ, и, закутавшись в халат, уснула в кресле.

Ее разбудила домработница.

– Синьора! Я так волнуюсь за вашу племянницу, – сказала она со слезами на глазах.

Франческа, слишком обессиленная, чтобы утешать женщину, попросила приготовить ей плотный протеиновый завтрак, надеясь взбодриться.

Когда она одевалась, позвонили из конторы. Администраторша сообщила, что в приемной спит какой-то тип со сворой собак. На бродягу он не похож, но…

– Мне вызвать полицию?

– Не беспокойся, – ответила Франческа. – У нас назначена встреча.

Она повесила трубку и поспешно закончила одеваться, размышляя об этом мужчине, появившемся из ниоткуда, бывшем военном, который выглядел как фотомодель и знал то, чего ему не следовало знать. «Да еще это его хладнокровие…» – подумала она. Нет, он был не флегматичен, а эмоционально отстранен, как будто ему наплевать, что он делает – разрезает пса на операционном столе или ломает руку парню. Возможно, это оказывалось преимуществом в тяжелые времена, но Франческу от его невозмутимости бросало в дрожь. Позавтракав, она отправилась в контору и разбудила Джерри пинком туфли по ботинку.

– С добрым утром. Будьте любезны, в будущем ждите меня в моем кабинете. Не хочу, чтобы клиенты подумали, будто здесь живет какой-то гламурный панк.

– Кто-кто? – переспросил он, потягиваясь.

– Не важно. Собак можете оставить во дворе. Проводите его, пожалуйста, – велела она одному из сотрудников и подошла к столу Самуэле. – Пойдем, я должна тебе кое-кого представить.

– С удовольствием, если вы имеете в виду того красавчика с собаками.

– Его зовут Гершом Перетц или просто Джерри. Он израильский военный. Возможно, отставной.

– Он наш клиент?

– Нет. Когда я ездила в приют Софии Вулло, он предложил мне помощь, а потом свозил на увлекательную ночную экскурсию. – Франческа вкратце рассказала о том, что случилось в диско-баре «Санта-Мария». – Не знаю, что им движет, помимо охотничьего инстинкта. Но я решила, что мне это безразлично, если он может помочь.

– А вдруг он аферист?

– Он не просил ни гроша. Ну что, согласен с ним потолковать?

Самуэле выпрямился и сдвинул очки на нос, пытаясь изобразить решимость, что, впрочем, не особенно получилось, так как он продолжал говорить шепотом.

– Я знаю, что это будет стоить мне стажировки, но я отказываюсь.

– Ночью моя невестка перерезала себе вены, и мы чудом успели ее спасти, – сказала Франческа. – Обычно я не обсуждаю свою личную жизнь с коллегами, но хочу прояснить тебе ситуацию. Положение усугубляется с каждой минутой, и мне нужна вся возможная помощь. Однако, если ты хочешь умыть руки, я пойму, и это не отразится на твоей работе.

– Нет… – неуверенно промямлил Самуэле. – Я не хочу умыть руки, но…

– Хорошо. Пошли.

Джерри снова уснул в кабинете Франчески, но открыл глаза, когда они вошли.

– Вы страдаете нарколепсией? – спросила она.

– Я научился спать урывками. Это ваш доверенный человек?

– У нее не было особого выбора, – ответил Самуэле. – И по правде сказать, у меня тоже.

– Познакомьтесь с адвокатом Самуэле Оттино. Самуэле, это капитан Перетц, – сказала Франческа.

– Я в отставке, и зови меня Джерри. Мне хотелось бы кое-что систематизировать. У вас, случайно, не найдется маркерной доски?

Самуэле принес пластиковую доску и стирающиеся фломастеры, и Джерри четким почерком набросал список.

– Начнем с девушек, похищенных тридцать лет назад.

Мария Локателли – 30 мая

Карла Бономи – 2 июля

Женевьева Рейтано – 7 августа

Кристина Мадзини – 3 сентября

Джада Вольтолини – 26 сентября

– Напротив имен – даты похищений, – пояснил он, закончив.

– Простите, Джерри, но я не понимаю, что все это значит, – озадаченно сказала Франческа. – Кто такие эти Локателли и Вольтолини?

– Четырнадцатилетнюю Марию Локателли похитили, задушили и бросили в реку за год до Бономи. Джада Вольтолини исчезла вскоре после гибели Контини. Обе жили в деревне под названием Конка, в провинции Бергамо.

– Вы нашли еще трех девушек. А как насчет предыдущих? – спросила Франческа.

– К сожалению, мне было некогда углубляться в поиски. Серийные убийцы не останавливаются, пока их кто-нибудь не остановит. Кто-то, вернувшийся из-за границы или вышедший из тюрьмы… Однако перед вами не простые совпадения.

– Но с чего вы взяли, что эти девушки – жертвы Окуня?

– Способ убийства – обеих задушили. Возраст, обнаружение трупов в реках Ломбардии. Сомневаюсь, что в здешних краях одновременно орудовали два маньяка.

Самуэле сверился с подготовленной им базой данных с именами пропавших без вести:

– Марии Локателли здесь нет.

– Ее почти сразу нашли мертвой и никогда не объявляли пропавшей, – объяснил Джерри. – В убийстве обвинили отца, но до суда так и не дошло.

– А со второй что? – спросила Франческа.

– Нашли мертвой через неделю после исчезновения, – ответил Самуэле, вбив имя Вольтолини в поисковик. – Ей было восемнадцать. Монстр предпочитает девочек помладше, капитан.

– Джада была лучшей подругой Марии и собиралась дать показания в связи с ее исчезновением. Она нетипичная жертва вашего монстра и, вероятно, была убита им с целью самозащиты. Но думаю, вы уже обратили внимание на дату ее похищения.

– Та же, что и у Амалы, – проговорила Франческа.

32

Франческа отказывалась в это верить. Чем больше набиралось совпадений, тем отчаяннее она пыталась от них отмахнуться.

– Девушки пропадают каждый день, это ничего не доказывает.

– Джаду Вольтолини в детстве удочерили. Она была единственной чернокожей среди жертв. Не похоже на случайность, не правда ли?

Самуэле и Франческа переглянулись.

– А остальные? – спросил он.

Джерри приписал к списку еще пять имен.

Мария Локателли – 30 мая – Федерика Неджани

Карла Бономи – 2 июля – Аделаида Дука

Женевьева Рейтано – 7 августа – Вивиана Стратта

Кристина Мадзини – 3 сентября – София Вулло

Джада Вольтолини – 26 сентября – Амала Кавальканте

– Эти девочки действительно пропали, – подтвердил Самуэле, заглянув в базу данных. – Но никто никогда не говорил о похищениях.

– Неджани, как и Марии Локателли, было четырнадцать лет, и она тоже отставала в развитии, а Дука, как и Карла, работала официанткой в пиццерии. Стратта, как и Женевьева Рейтано, занималась греблей. Кристина и София ходили в один и тот же диско-бар. Джада, как и Амала, была черной. Это не совпадения, а закономерность.

– Как вам удалось добыть всю эту информацию, находясь в Израиле? – спросила Франческа, чувствуя, как ее напускная недоверчивость улетучивается.

– Вооружившись терпением. Кроме того, я слушал журналистов, которые занимались Окунем. Теперь, когда я прибыл в Италию, мне хотелось бы разузнать о пропавших побольше, но у нас нет времени. Предлагаю сосредоточиться на Марии и Джаде.

– Думаете, это может оказаться полезным? – спросила Франческа.

– Мария и Джада – аномалия в паттерне, обе родом из одной деревни, чего раньше никогда не случалось. К тому же они – первая и последняя жертвы тридцатилетней давности. Помимо них, мне не удалось найти других соответствий модусу Окуня, пока я не двинулся назад от момента похищения вашей племянницы. Но я нашел всего четыре.

Самуэле это показалось неубедительным.

– Адвокат Кавальканте рассказала мне, что, по мнению Контини, Кристину убил кто-то из ее друзей. Даже если предположить, что она встречалась с мужчинами постарше, сколько им могло быть лет? Двадцать? Двадцать два? – возразил он. – Получается, что когда он убил Марию, то был еще несовершеннолетним. Разве не странно?

– Сложно, но не странно, – ответил Джерри. – Социопаты и антисоциальные личности проявляют первые симптомы в детстве, а в подростковом возрасте уже обращаются к насилию.

– Вы еще и психиатр? – спросила Франческа.

– Знаток в этой области.

– Вы знаток в любой области…

– У меня было много времени на чтение, и это весьма полезно в моей сфере деятельности. Но если мы не ошибаемся насчет возраста Окуня и в момент убийства Марии он действительно был еще подростком, то она, скорее всего, стала его первой жертвой. И это убийство было импульсивным, – сказал Джерри. – До тех пор он сдерживал свои наклонности, но перед Марией не устоял. Он не искал ее, она сама подвернулась ему под руку.

– Но трупы, если можно так выразиться, нынешних девушек пока не найдены. Возможно, они еще живы… – вмешался Самуэле.

– Согласно заключениям судмедэкспертов, в прошлом он подолгу держал их в чистом помещении, кормил, не насиловал и не пытал, – сказала Франческа, сглотнув комок в горле. – Мы можем лишь надеяться, что так же он обходится и с Амалой.

– Единственное, что мы сейчас знаем о нем наверняка, – это что у него довольно серьезная проблема с нашествием насекомых, если, конечно, он по каким-то причинам не разводит ос. Но осы были и в фургоне, и на месте похищения Амалы, – заметил Джерри.

– Вы не знаете, играли ли осы какую-то роль в прошлом? – спросил Самуэле.

– Нет. Но у меня нет оригинальных протоколов вскрытий. Если на телах жертв и имелись следы осиных укусов, тем более полученных post mortem, то эта информация никогда не разглашалась.

– Я тоже впервые слышу об осах, – сказала Франческа. – Но меня больше интересует то, что вы сказали о Марии. По-вашему, она была первой жертвой.

– Да, – ответил Джерри. – Поэтому я хочу съездить в Конку. Если Мария – первая жертва, а Джада, тоже жившая в Конке, дружила с ней, то обе были знакомы с убийцей.

33

За потайной дверью спа-салона находилось царство ржавчины и пыли, принадлежащее Оресту. За чуланом, переоборудованным под операционную, располагалась большая комната, полная ржавых стиральных машин и сушилок с отложенным запуском восьмидесятых годов. Орест включил светодиодные полосы, прибитые к потолку, осветив гирлянды дохлых мух, увязших в паутине, неподвижных зеленых клопов на стене, умирающих тараканов на полу. Время от времени он прибирался, но навести здесь порядок было невозможно, к тому же по большому счету это не имело смысла. Орест проводил здесь всего несколько дней в году, и распыления инсектицида было достаточно, чтобы избавиться от большинства вредителей.

Светильники работали от литий-ионного аккумулятора размером с чемодан, который заряжался от солнечной панели, скрытой среди деревьев и замаскированной зеленой сеткой. Здесь находилось его маленькое царство, автономное и невидимое, – царство, о котором не знал никто, кроме него, спрятанное в складках мира.

Вопреки подозрениям Амалы видеокамеры в этой тюрьме отсутствовали – энергопотребление было бы слишком высоким. Поэтому Орест и проделал всюду отверстия. Замаскированные буквами и лицами моделей на плакатах, развешанных на стенах, отверстия окружали все пространство, где была заключена Амала, и с другой стороны выходили в ящики, похожие на первые фотоаппараты, с черным полотном, не пропускающим свет, когда Орест их открывал. Он поднял одно из них, чтобы заглянуть внутрь: Амала сидела на матрасе, массируя лопатку.

Орест надеялся, что осложнений не возникнет, однако, хотя он использовал лучшую хирургическую сталь и титановые винты, рана воспалилась. Оставалось недолго, иначе он провел бы еще одну операцию, но сейчас это было бессмысленно. Девушка будет достаточно здорова для его целей.

Орест опустил шторку. Как и всегда, когда приходилось покидать убежище, он боялся, что в его отсутствие что-то случится. Но новость по радио ударила его, подобно электрическому разряду. Он оставлял приемник на низкой громкости на всю ночь, и шепот радио проникал в его сны, только если передавали нечто способное его заинтересовать. На этот раз так и случилось. Он должен выйти. Должен увидеть все своими глазами.

Орест надел куртку, вышел и сел в свой «эйпкар-150»[44], спрятанный среди деревьев. Ездить на нем по шоссе было нельзя, но этот скутер обладал надежностью и сливался с тысячами других местных автомобилей всевозможных мощностей и цветов. Других транспортных средств у Ореста не имелось. Если он нуждался в автомобиле для чего-то особенного, то брал его напрокат.

Дорога до старого кладбища заняла час. Перед входом был припаркован патрульный автомобиль, и Орест проехал до ближайшей рощи, где достал из-под сиденья охотничий бинокль, чтобы заглянуть за ворота. Хотя он и не разглядел точное место, где оставил фургон, было ясно: пожар, опаливший ограду, начался именно оттуда. Трава и кустарник обуглились, пара статуй покрылись копотью. «Полиция не сжигает улики», – подумал Орест. Это послание для него.

Оно значило: Берегись, я иду.

Оно значило: Так сгоришь и ты.

Реальность взорвалась, небеса превратились в экран, на который проецировалась жизнь Ореста, одно мучительное мгновение за другим. С высоты посыпались осы, и Орест с воплем провалился в свой личный ад.

34

Брату Джады принадлежало сельскохозяйственное предприятие неподалеку от Конки, в долине Вал-Серина. Франческа и Джерри отправились туда на «вольво», поскольку Франческа не испытывала ни малейшего желания возить в своей «тесле» стаю собак. Перед тем как они загрузились в машину, Самуэле незаметно сфотографировал Джерри и одного из его псов, на чьем единственном ухе красовалось странное клеймо. Оно могло оказаться как кличкой, так и идентификационным номером, но походило на иврит, и Самуэле понятия не имел, что оно означает. Однако он знал, у кого навести справки.

Джерри вручил Франческе мягкую сумку с металлизированной подкладкой, похожую на чехол для компьютера.

– Положите сюда свой мобильник и другие электронные устройства. Сумка изолирует радиоволны.

Франческа повиновалась.

– Вам не кажется, что это чересчур?

– Я пока не знаю, кто ваш монстр, но предпочитаю не оставлять следов, которые сможет перехватить специалист.

– Он не мой монстр.

– Это чтобы отличить его от других… Вы, итальянцы, даете серийным убийцам очень банальные прозвища: Флорентийский монстр, Монстр из Фолиньо[45], Речной монстр… – Они сели в машину, и Джерри, мягко тронув ее с места, продолжил движение на крейсерской скорости. – Дорогу знаете?

– Без помощи «Гугла» – нет.

– У меня есть карта, но вам придется побыть штурманом. – Он протянул ей еще запечатанную карту.

– Неужели вы не выучили ее наизусть? – с иронией спросила Франческа.

– Не хотел засорять память.

Франческа повозилась с целлофановой пленкой.

– Монстра прозвали Окунем, или, на кремонском диалекте, Букалоном. Это зубастая рыба с большой пастью, – пояснила она.

– Вероятно, форелевый окунь.

– А, так вы еще и ихтиолог?

– Просто немного изучал водных обитателей. Что ж, будем называть его Окунем. Что скажете брату Джады?

– Пока не решила. Что-нибудь посоветуете?

Джерри откинул челку.

– Надавите на эмоции. Мол, вы чувствуете близость к людям, чей родственник пропал без вести. Скажите что-нибудь вроде: «Нет ничего ужаснее, чем пребывать в неизвестности о судьбе наших близких».

Франческа покосилась на него с отвращением:

– Можете мне поверить, это действительно ужасно.

– Значит, это сработает. Куда мне ехать?

Франческа развернула карту и принялась неуверенно подсказывать направление, пока они не оказались среди лесов и возделанных полей, где уже пробивались зеленые ростки кукурузы. Джерри вел машину очень спокойно, не превышая скорости и останавливаясь на желтых светофорах. Несколько раз он сворачивал не туда и возвращался обратно. Хотя Франческа этого и не замечала, из Кремоны за ними, сменяя друг друга, следовали мотоцикл и два автомобиля, и Джерри хотел убедиться, что они доберутся до места назначения вместе с ним.

Повернув к въезду на предприятие Вольтолини, он увидел в зеркало заднего вида, как преследователи проехали мимо по главной дороге. Они проверят обе стороны дороги, чтобы быть уверенными, что не потеряют Франческу со спутником, когда те будут возвращаться. Разумеется, при условии, что Джерри им это позволит, а это не входило в его намерения.

Когда они вылезли из машины, им навстречу вышел Паоло Вольтолини. Брат Джады разменял пятый десяток; этот лысый мужчина, обладавший мускулистым телосложением и выдубленной солнцем кожей, напоминал ковбоя. Когда они шли к офисам по лабиринту бетонных складов и стальных силосных башен, он указал на окрестные поля.

– Это не та кукуруза, которая растет у вас, – с сильным северным акцентом сообщил он. – Она называется «крестоносец». В семнадцатом веке мы были первыми в долине, кто начал ее выращивать, а затем она выродилась. Мы проделали огромную работу, чтобы восстановить сорт.

В его голосе звучала гордость. Всюду висели сухие початки, и Паоло взял один из них. Зерновки были более янтарными и заостренными, чем у классической кукурузы.

– Теперь это превосходный продукт… Вы любите поленту, госпожа адвокат? – осведомился он.

– Да, время от времени… – ответила Франческа.

– В таком случае я подарю вам мешок муки. Напомните потом. И вам тоже, синьор… – Он вопросительно взглянул на Джерри.

– Джерри. Благодарю. Полента – мое любимое итальянское блюдо.

– Потому что вы араб, верно? Я понял по акценту.

– Салам алейкум.

Офис представлял собой квадратный сборный дом, охраняемый цепными овчарками, которые зашлись неистовым лаем, когда Франческа и двое мужчин проходили мимо со стаей. Собаки Джерри держались вокруг него, и ни одна из них даже ухом не повела в сторону цепной охраны.

– Вы хорошо их выдрессировали, – заметил Вольтолини. – Хотя, судя по их шрамам, они учились на собственном горьком опыте.

– Эти раны нанесли им не собаки, – произнес Джерри.

Он наклонился к истекающей слюной маремма-абруццкой овчарке, рвущейся с цепи.

– Осторожно, укусит! – встревоженно предостерег Паоло.

Франческа уже видела своего спутника с растерзанным лицом, но овчарка тут же перестала рычать, и Джерри погладил ее по голове, заставив радостно завилять обрубком хвоста.

– Я оставлю вас двоих поговорить, ладно? Если синьор Вольтолини не возражает, я устрою себе небольшой обзорный тур.

– Конечно, пожалуйста, – ответил Паоло, который немного огорчился, увидев, что его чемпиона так легко приручить. И обратился к Франческе: – Ваш друг – своеобразный человек.

– Никогда не замечала… – отозвалась она.

Вольтолини провел ее в свой кабинет, обставленный старой фермерской мебелью. На стенах висели фотографии кукурузных полей, портрет папы Иоанна, старинное ярмо и маленький алтарь с фотографией Джады и электрической свечой. Девушка так походила на Амалу, что у Франчески сжалось сердце. Вольтолини объяснил, что Джаду удочерили в двухлетнем возрасте, но она так и не смогла вписаться в окружение из-за цвета своей кожи. Когда она пропала, злые языки даже утверждали, будто она сбежала с каким-нибудь марокканцем.

– Мы, ее семья, не сомневались, что с ней что-то случилось, но она была совершеннолетней, и карабинеры ограничились рассылкой ориентировки.

– И как вы поступили?

– Сели в машину и поехали в Кремону, затем на вокзал… Наматывали круги по окрестностям, пока через несколько дней после наводнения не обнаружилось ее тело. – Вольтолини повертел в пальцах ручку с эмблемой агросеменной компании. – Послушайте, по правде говоря, когда мне позвонили из вашей конторы, я ничего не знал, но потом поискал ваше имя в Интернете и прочел о вашей племяннице. Я хотел сказать вам, что мне очень жаль.

– Спасибо.

– Но мне хотелось бы знать, какое отношение это имеет к моей сестре.

Франческа вспомнила слова Джерри.

– Я общалась с людьми, пережившими опыт, подобный моему. Чтобы… не знаю… как-то уложить все это в голове. Мы до сих пор не получили об Амале никаких вестей, а ведь нет ничего хуже ожидания, – слегка стыдясь, ответила она.

– В нашем случае ожидание длилось десять дней, которые показались нам вечностью. И к сожалению, закончилось оно плохо. – Он улыбнулся. – Но я уверен, что вам и вашей семье повезет больше.

– Надеюсь, что так и произойдет. Еще раз спасибо.

– Не благодарите. Можете спрашивать о чем пожелаете. Я к вашим услугам.

Пока Франческа слушала откровения Вольтолини, Джерри, принюхиваясь, пересек просторный двор. Сквозь пыльный душок зерна пробивался аромат дикорастущего тимьяна и едва уловимые запахи хвои и стоячей воды, доносившиеся с гор, чьи склоны виднелись за плоскими крышами. Его поразило, как сильно меняется итальянский пейзаж всего за несколько километров. Он этого не помнил.

Он притворился, что его заинтересовала погрузка и разгрузка мешков на конвейере, а затем приблизился к одной из стальных силосных башен на краю участка. Миновав двоих работников, заменяющих дырявую сетку ограждения, он ловко поднырнул под предохранительные обручи внешней лестницы силоса. Мем попытался удержать его, вцепившись в его штанину, но Джерри быстро высвободился и взобрался по перекладинам. Силос, разогретый солнцем, отражающимся от оцинкованной стальной стены, составлял в высоту около десяти метров. Лестница проходила по скатной крыше и достигала горизонтальной воронки, соединенной с трубами, по которым кукуруза ссыпалась в погрузочный бункер. Джерри подошел к ней и высунулся, чтобы окинуть взглядом дорогу, которая просматривалась оттуда целиком. Преследовавший их мотоцикл был припаркован на травянистой обочине одного из перекрестков. Водитель стоял рядом со шлемом в руке.

Спустившись на землю, Джерри очутился лицом к лицу с двумя работниками, дожидавшимися его рядом со стаей. Старший иронически захлопал в ладоши:

– Ну молодец. У кого были бы проблемы, если бы ты сломал шею, а?

– Я друг Паоло Вольтолини. Он дал мне разрешение. У вас есть скотч?

Скотч нашелся. Джерри велел собакам оставаться на месте, затем двинулся в сторону офисов, повернул к противоположному краю участка и с помощью груды мешков и ветки дерева перелез через ограду.

Поля были только что политы, и Джерри не рискнул идти через них. Обойдя предприятие по периметру, он вышел на тропинку, утрамбованную тракторами. Донимаемый оводами и весь покрытый землей и грязью, он поднялся на высоту дороги.

Остановившись на обочине, он обмотал руки скотчем, затем под прикрытием кустов ежевики и сплошного потока грузовиков над головой приблизился к мотоциклисту. Джерри никогда раньше не видел этого человека, но мотоциклист мог бы сойти за родственника того наемника, которого он нейтрализовал на кладбище: тот же возраст – около тридцати, – мощные плечи и коротко остриженная борода. Дождавшись подходящего интервала между проезжающими грузовиками, Джерри выпрыгнул из своего укрытия. Мотоциклист увидел его, но Джерри обрушил на него регбийный удар плечом, прежде чем тот успел среагировать. Мужчина был крупнее Джерри, но потерял равновесие и, сцепившись с ним, навзничь упал в кювет.

При падении Джерри выхватил его шлем. Он подмял мужчину под себя и бил шлемом в лицо, пока тот не перестал брыкаться, а затем перевернул на бок, чтобы он не задохнулся, и быстро обыскал. При нем не оказалось ни оружия, ни даже удостоверения «Цапли», поэтому Джерри ограничился тем, что забрал его водительские права.

– У меня собирается целая коллекция ваших документов, – заметил он.

– Ублюдок, я заявлю на тебя в полицию за нападение, – проговорил мотоциклист, сплюнув кровь.

– Твоему шефу это не понравится.

Наемник продолжал отплевываться грязью и кровью.

– Я не знаю, о чем, черт возьми, ты говоришь.

– Ничего. Ты оперативник низкого уровня и не знаешь ни хрена по определению. – Джерри поудобнее устроился на его спине. – Передай это сообщение тому, кто выше тебя по рангу: я хочу встретиться с вашим клиентом. Может быть, мы придем к соглашению о ненападении, может быть, и нет, но попытаться стоит. А пока советую тебе сменить работу.

– Ты не с тем связался, урод.

Джерри ударил его кулаком по затылку:

– Я знаю, как тебя зовут. Если еще раз сядешь мне на хвост, я отрублю тебе обе руки, и тебе придется держаться за руль зубами. – Он сунул ему в карман визитку. – Звонок примет автоответчик, и ваш клиент сможет назначить мне встречу, где и когда захочет. Но ты больше не попадайся мне.

Он отпустил мотоциклиста, и тот, наполовину ослепленный кровью, поднялся на колени:

– Скотина. Клянусь, ты мне еще заплатишь.

– А ты упрямый.

Джерри, подтолкнув мотоцикл ботинком, опрокинул его в кювет на ноги мотоциклисту. Мужчина потерял сознание, услышав треск своих ломающихся костей.

35

После того как Амала забрала записку, ей наконец удалось уснуть. Однако ночью у нее подскочила температура, и она проснулась настолько мокрой, что повязка отклеилась от раны. Марля воняла и была испачкана гноем. Пока она спала, Орест оставил ей молоко и печенье на обычном картонном подносе, и Амала заставила себя поесть. Плохо, что она не заметила его прихода: нужно оставаться начеку, даже если она чувствует себя так, будто ее побили палками.

Не беги.

Определенно, это было не то послание, которое она ожидала найти. Сначала крик, потом угроза. Да еще эта вонь…

Потайная дверь скрипнула, и через несколько секунд появился Орест. Он казался возбужденным или воодушевленным, хотя Амала не могла угадать выражение его лица, скрытого неизменной маской. От него воняло потом.

– Как ты? – рассеянно спросил он. – Поспала? Поела?

– Да. Но спина не заживает.

– Наберись терпения. Хочешь, я посмотрю?

Его голос звучал гораздо мягче, чем обычно, как будто он был чем-то доволен.

– Нет-нет. Спасибо.

Вопреки ее ожиданиям Орест не стал настаивать, а прислонился к одному из бетонных столбов, уставившись в пустоту.

Амала улыбнулась, подавляя гнев:

– Прости, если я вчера тебя разозлила.

– Все еще пытаешься втереться ко мне в друзья? – Орест снова заговорил своим привычным тоном.

– Нет. Я поняла, что мы никогда не подружимся, верно?

– Верно.

– Для тебя я всего лишь средство для чего-то еще.

– Верно.

– Значит, ты не сердишься, не ненавидишь меня и все такое.

– Снова верно. Три из трех.

– Раз ты потом меня отпустишь, мне незачем пытаться сбежать, рискуя тебя разозлить.

– И?

– Тогда, я думаю, ты мог бы отцепить трос. Клянусь, я не сбегу.

Орест улыбнулся под грязной маской:

– А ты настоящая хитрюга. Хотел бы я тебе верить. Как насчет курятины на ужин? С гарниром из картошки. Жареной, но не во фритюре. Ты еще не до конца поправилась.

К горлу Амалы подкатил комок отчаяния.

– Но почему именно я? Ты ведь не случайно меня выбрал?

– Да. Ты идеальная приманка.

36

Франческа нашла Джерри на краю рампы склада, с шишкой на лбу и в грязной одежде. Как всегда, его окружали собаки.

– Вы извалялись в поле? – спросила она.

– Всего лишь прогулялся.

В багажнике у Джерри хранилась сменная одежда, практически неотличимая от той, в которой он ходил раньше: вылинявшие джинсы, потрепанная футболка. У него было прекрасное телосложение, кожу отмечали несколько шрамов.

– Ни одной татуировки вашей огневой группы? – поинтересовалась Франческа.

– Татуировки – особая примета, что при моей работе крайне нежелательно. Что рассказал Вольтолини?

– О Марии Локателли – почти ничего. Вольтолини был с ней знаком. По его словам, она была правильной девочкой, не слишком смышленой и очень религиозной. Я не спрашивала его напрямую, но он никогда не связывал смерть Марии с исчезновением своей сестры. Однако расследование гибели Джады фактически и не начиналось. Следователи решили, что с ней произошел несчастный случай во время наводнения, и посчитали излишним выяснять, где она находилась перед смертью. Из нового я узнала от него лишь то, что в день исчезновения Джаду видели перед входом на факультет агрономии. Она выглядела нервной, а на обратный поезд до Бергамо так и не села.

– У нее был парень?

– По словам ее брата, нет. В последний раз она встречалась с мальчиком еще в школе.

Джерри бросил грязную одежду в багажник.

– Вы взяли у него номер этого типа?

– Естественно.

– Вы великолепная помощница.

– Я никогда не могу понять, говорите ли вы всерьез.

Джорджо Печис назначил им встречу через час, потому что работал в муниципалитете и должен был закончить смену. Он ждал под часами на площади с видом на реку. Это был пятидесятилетний мужчина среднего роста в бежевом костюме.

– Вот он, наш человек, – сказал Джерри. – Только он не наш.

– Вы так полагаете из-за телосложения?

– Это по всему видно. Он и мухи не обидит.

Джерри прорвал оборону этого человека, как папиросную бумагу, приняв личность журналиста израильского телеканала. Через минуту они уже стали закадычными друзьями, а через пять едва ли не братались кровью. Они даже поспорили за честь оплатить спритц, и догадаться, что Джерри ломает комедию, было невозможно.

Они втроем отправились поговорить в бар со столиками, расставленными на обрыве над рекой.

– Мы были вместе два года, с девятого по одиннадцатый класс, – рассказал Джорджо, когда официант поставил перед ними коктейли и мисочку чипсов. – Не говорите моей жене, но Джада была моей самой красивой девушкой. И я был у нее первым.

– В чем же состоял секрет твоей неотразимости? – с заговорщицкой улыбкой спросил Джерри.

– В отсутствии конкуренции. – рассмеялся Джорджо; Джерри сделал то же самое, и Франческа вздрогнула. – Парни, может, и не прочь были к ней подкатить, но стеснялись показываться с ней на люди. Потому что она была черной. А для меня это не имело значения.

– Почему же вы тогда расстались?

– Она узнала, что я завел другую. В общем, мы же были детьми – такое случается. Но, Джерри, разве мы не должны вести запись?

– Я должен приехать с камерами, но сперва мне нужно решить, как выстроить интервью. Это всего лишь предварительная встреча. Верно, Франческа?

– Верно, – поспешно подтвердила она. – Вы с ней продолжали общаться?

– Нет, но несколько раз случайно сталкивались на улице и болтали. Мы остались если не друзьями, то в хороших отношениях.

– Она с кем-то встречалась? – спросила Франческа.

– Не знаю, чем она занималась в Кремоне, но я ни с кем ее не видел. Джада всегда была довольно замкнутой, с головой уходила в книжки и комиксы. В детстве она дружила с девочкой по имени Мария. Потом надолго увлеклась скаутингом и состояла в скаутах до самой смерти.

– Мне говорили, что перед смертью она на несколько дней исчезла. С кем она могла их провести?

– Это настоящая загадка, потому что никто из ее знакомых не знает, куда она тогда уехала. Лично я думаю, что Джада собиралась сбежать из дома. Она была здесь единственной черной, знаешь, как это тяжело? Это и сейчас так, но представь, каково было тридцать лет назад.

– А эта Мария, о которой ты упомянул… У тебя есть ее адрес? – осведомился Джерри со своим обычным беззастенчивым выражением лица.

– К сожалению, она умерла. Ее убил маньяк, которого так и не поймали.

– Серьезно?

– Пойдемте, я покажу вам, где это случилось, отсюда недалеко. Может, вы и там захотите поснимать.

Они последовали за ним в верхнюю часть деревни, где бетонная эстакада пересекала ручей, который протекал в узком каменистом ущелье, покрытом растительностью, десятью метрами ниже. Отдельные заводи были затянуты ряской.

– Марию нашли в одной из этих заводей, – сказал Джорджо, указывая пальцем. – Дно здесь илистое и похоже на зыбучий песок; возможно, тот, кто сбросил ее туда, надеялся, что тело затонет. Раньше тут был старый мост с низкими перилами, и сбросить с него человека ничего не стоило.

– Значит, убийцу так и не нашли? – спросил Джерри.

– Говорили, что ее убил отец, но это чушь. Никто из нас, ребят, в это не верил. Но в мои времена взрослые ничего не понимали.

– А что думали вы, ребята? – спросила Франческа.

– У каждого была своя теория, в том числе о монстрах и серийных убийцах. О том, что происходит в Конке, ходило много слухов, почти все ложные, но, когда мы выезжали из деревни, кто-нибудь всегда издевался над нами и обзывал маньяками. – Джорджо указал за другую часть моста. – Мария и ее отец жили вон в том доме. Рядом находилась ферма моих родителей, которые в те времена были еще живы. Наводнение снесло все, и им пришлось отстраиваться заново.

– А что сталось с отцом Марии?

– Считается, что он пропал без вести при наводнении. Но, как по мне, его тоже убили.

– Почему вы так думаете? – спросила Франческа.

– Потому что все его ненавидели. После того как пропала Джада, толпа местных заявилась к нему домой в полном убеждении, что это тоже его рук дело. К счастью, прежде чем его успели линчевать, вмешалась какая-то женщина из полиции.

Алеф завыла. Франческа обернулась на Джерри и увидела, что тот впился в Джорджо прожигающим взглядом.

– Что за женщина? – спросил Джерри.

– Не знаю. Меня там не было. Но все говорили, что она была южанкой. А самое странное, что после этого ее тоже никто не видел.

37

Как только Джорджо исчерпал свою полезность, Джерри самоустранился из беседы с той же скоростью, с какой набился ему в друзья.

Франческа обнаружила, что он изучает пластиковый стенд, висящий у входа в церковь.

– Следующая остановка, – сказал он, указывая на одно из объявлений.

Скауты Конки собирались в семь часов вечера каждые два дня, и сегодня намечалось очередное собрание.

Франческа увидела, как Джерри снова преобразился, и ее, как и прежде, заворожила его непринужденность. Из израильского журналиста он перевоплотился в автора подкаста, посвященного католическому меньшинству Иерусалима. Ошеломленный его пылким рассказом сначала о Риме, а затем о латинском патриархате, дон Филиппо – тучный, поминутно краснеющий сорокалетний священник – поручил свору псов заботам дюжины подростков и ответил на вопросы Джерри о повзрослевших скаутах, которые продолжали посещать приход. Узнав, что Джерри собирается снимать для подкаста сюжет о трагически погибшей примерной девочке из Конки, имевшей дальнюю родню в Израиле, он согласился созвать их на срочную встречу. Помимо прочего, он был страстным любителем детективов.

Вместе со священником и пятью бывшими скаутами они устроились за уличными столиками табачной лавки поблизости от церкви. Франческа смущенно наблюдала, как Джерри задает вопросы о вещах, которые уже знает, и притворяется, будто делает записи в блокноте.

– Неужели, когда синьорина Джада пропала, вам не пришло в голову, что кто-то мог ей навредить? Возможно, даже один из вас? – спросил он, когда они достаточно разогрелись.

Все покачали головой.

– Во-первых, никто из нас на такое не способен, а во-вторых, мы все были дома с родителями, – ответил Этторе, усатый пятидесятилетний учитель начальных классов. – Мы столько об этом говорили, что точно уверены.

– У вас нет предположений, где она была до того, как упала в реку? Может, с кем-то из одноклассников?

Владелец магазина хозтоваров Анджело, бывший лидер скаутов, покачал головой:

– Никто из тех, с кем мы говорили, ничего об этом не знал. Парня у нее не было, и она никогда не уезжала из дома. Поэтому мы все были уверены, что кто-то причинил ей зло.

– Локателли.

– Нет. Не он, а кто-то посторонний.

– Значит, ее ни с кем не видели и в ту ночь, когда она пропала, не случилось ничего странного?

Все пятеро обменялись взглядами. Слово взяла Нина, единственная присутствующая женщина. Она была владелицей табачной лавки, где они сидели.

– Мы не знаем, сделала ли это Джада, но примерно в то же время кто-то проник в штаб и украл все летные и охотничьи тетради за восемьдесят шестой год. Если мне не изменяет память, сначала исчезла тетрадь Джады, а потом и остальные.

Франческа и Джерри переглянулись: это был год смерти Марии.

38

Когда пришла пора прощаться, Джерри снова ускользнул, предоставив Франческе благодарить всех за помощь. Последним ушел Анджело, пятидесятилетний лысеющий толстяк.

– Вижу, вы тоже заметили совпадение, – сказал он напоследок.

– Какое?

– Восемьдесят шестой год. Мы все думаем одинаково, хотя остальным и не хватает смелости сказать это вслух. Сначала Мария, потом Джада. Мы уверены, что их убил один и тот же человек.

– Но зачем ему было красть тетради?

– Чтобы оставить свою «подпись». Кто знает, как он развлекался за нашей спиной.

На смотровой площадке на фоне заката Джерри заканчивал телефонный разговор на иврите; там его и нашла Франческа. Попрощавшись с неким Иммануилом, он вернул мобильник прохожему и подбежал к ней, ведя за собой стаю.

– Срочный звонок? – спросила Франческа.

– Я отдал на экспертизу фильтр фургона, в котором похитили Амалу, и мне сообщили результаты…

– Простите, фильтр фургона?

– Да, я вытащил его, перед тем как сжечь фургон. И правильно сделал, – по крайней мере, он не сгорел вместе со всем остальным.

– Когда же вы собирались мне об этом сообщить?

– Я говорю вам сейчас.

– Если вы хотите, чтобы мы и дальше ладили, прошу вас делиться со мной всей информацией, которая касается похищения моей племянницы. Кому вы отдали фильтр?

– В лабораторию моих знакомых. Во время военной службы я завел некоторые контакты, а теми, которых мне не хватало, обзавелся перед отъездом в Италию.

– Вы точно не из «Моссада»?

– Не обязательно служить в «Моссаде», чтобы иметь связи. Знаете, что такое Asphodelus albus?

– Белый асфоделус… Кажется, какое-то растение.

– Верно. В фильтре нашли следы Asphodelus albus, произрастающего только в Южных Альпах. Иначе говоря, в здешних краях. Кроме того, в фильтре обнаружили Veratrum nigrum[46], болотное растение, итальянское название которого я забыл, и кукурузу так называемого древнего сорта, который они не смогли идентифицировать, но мы можем себе представить.

– Зубовидная… – Франческа побледнела, когда поняла, что это значит. – Постойте, постойте… Он мог просто угнать фургон где-то поблизости…

– Вы можете выяснить это через своих знакомых, и я прошу вас сделать это.

– По-вашему, Амала находится в этих краях? – спросила Франческа. От волнения у нее перехватило дыхание.

– «Эти края» охватывают территорию площадью тридцать пять квадратных километров, на которой проживают сто тысяч человек.

– Полицейские могли бы обыскать местность.

– Они не могут изолировать всю долину. Вдобавок, даже если им хватит сотрудников и ваша племянница действительно окажется здесь, монстр может убить ее, прежде чем его схватят.

– Когда я думаю, что она совсем рядом…

– Франческа, мы должны действовать наверняка. Это единственный путь. Вернемся к фильтру: в нем обнаружены также фрагменты ос, все тех же шершней-мандаринов, которых я уже находил ранее. Это единственное, чего не должно быть в здешних краях. В итальянском климате они не выживают подолгу, но развелись в убежище монстра. Хотел бы я знать, почему он их не истребил…

– Потому что он псих! – Франческа изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Возможно, он не только имеет поблизости убежище, но и живет. Если он убил Марию, когда был подростком, то, возможно, даже родился здесь.

– Нет. Когда мы сюда приехали, я надеялся, что он из местных, но теперь понял, что это не так.

– На каких основаниях?

– Никто из тех, с кем мы говорили, не упоминал ни о каком странном или чудаковатом пареньке. В деревнях все суют нос в чужие дела и навешивают друг на друга ярлыки. Хорошие, плохие, чокнутые…

– Вы говорите по собственному опыту?

Джерри странно посмотрел на нее, и Франческа спросила себя, уж не попало ли ее предположение в цель. Возможно, его и самого когда-то считали деревенским сумасшедшим.

– Мы мало что знаем об Окуне наверняка, – наконец сказал он, оставив ее вопрос без ответа. – Во-первых, он мужчина. Во-вторых, он страдает от расстройства личности, которое вызывает у него агрессию по отношению к девушкам. Даже если он старался держать себя в руках, в подростковом возрасте у него, без сомнения, случались эпизоды агрессии или неадекватного поведения. Даже у самых приспособленных психопатов уходят годы, чтобы научиться подражать окружающим. Такой человек должен был стать главным подозреваемым в убийстве Марии, однако единственным претендентом на роль злодея оказался Локателли.

Они направились к машине.

– А вдруг девочку убил он? – спросила Франческа. – Может быть, он воспользовался наводнением, чтобы замести следы.

– Когда погибли вторая и третья жертвы Окуня, он находился в тюрьме по обвинению в убийстве дочери. К тому же после его исчезновения полицейские безрезультатно пытались разыскать его в связи с неуплатой налогов.

Франческа остановилась, вынуждая спутника сделать то же самое.

– Мне кажется странным, что вам удалось раздобыть все эти сведения за несколько дней, которые прошли после похищения Амалы.

– Я такого не говорил.

– Как давно вы занимаетесь Окунем?

– Я узнал о его существовании два года назад.

– А почему вы не пытались найти его раньше?

– Я не был уверен, что он еще жив. Единственный способ узнать это наверняка – дождаться, пока он похитит очередную девушку. – Джерри сочувственно улыбнулся. – Мне жаль, что ею оказалась ваша племянница.

39

Все утро Амала листала на матрасе новые старые книги, оставленные ей Орестом. Но не читала, а украдкой отрывала клочки страниц. В одной рассказывалось о безупречном камердинере Дживсе[47], другая – сборник рассказов Герберта Уэллса: это был единственный автор, о котором она слышала, то ли в школе, то ли в соцсетях. Сборник был обернут в картонную защитную обложку, а внутри стояла полустертая печать какой-то организации с символом, похожим на трилистник.

Ее мысли снова обратились к девушке из уборной. Или это мужчина? Амала была уверена, что это такая же пленница, как и она сама, но не знала, похищает ли Орест взрослых. Возможно, возраст для него не имеет значения. Однако, кто бы это ни был, он уже не мог даже говорить; кто знает, что Орест с ним – или с ней – сделал. И в любом случае в записке мог заключаться другой смысл, а не тот, о котором она сперва подумала. Возможно, записка означала «Не беги, потому что я тебя поймаю», или «Не беги, потому что Орест – хороший человек», или «Не беги этим путем, потому что здесь высокая вода и ты утонешь». Нужно в этом разобраться. Амала составила новое послание, используя более быструю систему. Вместо того чтобы вырывать и приклеивать отдельные буквы, она подыскала подходящие слова. Результат получился понятным, хотя и немного нелепым:

Амала взяла антисептическую мазь, смену белья и чистые повязки и потащилась в туалет, изучая каждый сантиметр пути. Сквозь вентиляционные отверстия проникали косые лучи солнца, что позволяло до мелочей рассмотреть стены, особенно надписи, которые проступили под плакатами. Там, где они отходили от стен, просматривалось множество слоев – плакаты были наклеены один поверх другого. «Скольких девушек он здесь держал?» – подумала она.

Направляющие были сплошь исцарапаны, а это означало, что кто-то уже проходил здесь до нее, но скрытых надписей она не нашла.

Амала заперлась в туалете и промывала рану водой, пока зубы не застучали от холода. Когда она вытерлась, бумажное полотенце окрасилось в бледно-розовый цвет. Боль стала не такой острой, как вначале, но на ощупь плоть вокруг раны казалась более дряблой, а при надавливании на кожу пальцы не встречали сопротивления, как будто под ней ничего не было. «Я гнию изнутри, как червивое яблоко», – подумала Амала.

Резкое зловоние собачьего корма, оставленного на солнце, исходило теперь не только от ее лопатки, но и от белья, даже от дыхания. Нанеся мазь, она нагнулась и закрепила марлю пластырем над грудью. Затем опустилась на колени и повернула чашу унитаза – действие, которое теперь удавалось ей легко.

Она вытащила из трусов новую нейлоновую нить, оторванную от рубашки, привязала к ней записку и кусок хозяйственного мыла и бросила вниз. Трех попыток хватило, чтобы попасть в нечто, что Амала представляла себе как пандус, и звук исчез вдалеке. Она придавила нить краем чаши, а затем вернулась на свою подстилку, нарочно забыв полотенце, чтобы иметь предлог вернуться.

Амала буквально считала минуты, делая вид, что читает «Дэви Крокетта» – историю мужика, который ненавидел мексиканцев. Через час, вернувшись за нитью, она опять обнаружила, что мыло исчезло, а записка снова появилась.

На этот раз вонючей грязью было написано только одно слово:

– Какого черта… – растерянно пробормотала Амала.

Она выбросила записку в канализацию, вымыла руки от грязи и вышла. Другая пленница – или пленник, – наверное, голодала или хотела произвести обмен. Каковы бы ни были ее мотивы, Амала впервые испытала возбуждение. Она установила контакт; здесь заключен еще кто-то, кроме нее. Кто-то голодный и вонючий, чья тюрьма, похоже, еще хуже – по крайней мере, на данный момент. Возможно, когда-нибудь Орест поместит их вместе или заставит драться друг с другом до последней капли крови.

Вернувшись на матрас и дождавшись заката, Амала собрала под одеялом кекс и два плавленых сырка, стараясь не думать о том, кем может оказаться человек по ту сторону дыры. Соблюдая осторожность, чтобы не попасть в объективы скрытых камер, она засунула все в один из шерстяных гольфов, выданных ей Орестом, затем зашила его нейлоновой ниткой и щепкой, в последний момент вспомнив, что надо положить туда еще один чистый лист бумаги.

Вернувшись в туалет, она проделала обычные маневры. Носок и сам по себе был тяжелым, но не издавал шума, когда она опускала его, и Амала приклеила к нему пластырем кусочек бетона. Попыток понадобилось две. Слишком часто уходить и возвращаться было нельзя, она и так много времени провела в кабинке. Поэтому она решила подождать, держа в руке конец нити. Если незнакомка действительно проголодалась, ждать придется недолго.

Через двадцать минут, когда Амала уже подумывала сдаться, она почувствовала, как нить задрожала. После этого она выждала еще пять минут, а затем достала ее. Носок исчез, и снова осталась только вырванная из книги страница, плотно свернутая и покрытая нечистотами цвета рвоты.

Амала быстро схватила ее и почувствовала, как внутри что-то вибрирует, словно микроскопический электромоторчик. Она развернула сверток с особой осторожностью, но этого оказалось недостаточно – как только она подняла краешек, в нее полетел жужжащий снаряд и ужалил в лицо.

Амала не смогла сдержать крика. Никогда, даже после операции на спине, она не испытывала такой боли. Насекомое укусило ее чуть пониже правого глаза, и ядовитое жжение начало распространяться по всему лицу. Она поскорее включила ледяную воду и подставила лицо под струю. Только тогда она осмелилась прикоснуться к себе и почувствовала, что щека распухла, увеличившись в два раза, и отек добрался до самого уха.

Внезапно пластиковая дверь слетела с петель, и Орест схватил ее и выволок из кабинки.

– Что случилось, что ты натворила? – спросил он с раздражением и беспокойством.

– Меня что-то укусило!

– Дай посмотреть. – Орест взял ее за лицо, стараясь не касаться больного места. – Тебе трудно дышать?

– Нет.

– Хорошо, анафилактического шока нет. – Он смочил полотенце Амалы холодной водой. – Вот, прижми к щеке. Сейчас принесу антигистаминную мазь.

Амала повиновалась, усевшись спиной к стене кабинки. «Вот ведь стерва, – подумала она. – А я-то еще покормила ее». Вонючая, мокрая записка все еще оставалась у нее в кулаке, и Амала снова бросила на нее взгляд, надеясь увидеть ответ, которого раньше не заметила, но его не было.

Через несколько минут, когда Орест вернулся с лекарством, Амала уже оправилась достаточно, чтобы нанести мазь самостоятельно. Руки Ореста были черными от грязи, и она не хотела, чтобы он ее трогал.

– Что это было за насекомое?

– Я не видела. Но по-моему, я его прихлопнула.

Орест пошел поискать его в туалете и вернулся, держа за крыло осу длиной с мизинец.

– Они издают громкий шум, когда летают. Откуда она прилетела?

– Я ее не слышала. Она была уже внутри. Ты не можешь что-нибудь распылить?

– От других насекомых я избавляюсь, но не от ос. Они полезны.

– Для чего?

– У них две важные функции. Во-первых, они прекрасные уборщики. Их личинки питаются мясом, и осы убивают других насекомых, чтобы их выкормить. И если ты уронишь с бутерброда ломтик ветчины, они подберут и его.

– А во-вторых?

– Они психопомпы. Знаешь, что это значит?

– Нет.

– Они сопровождают души умерших в загробный мир. Будь к ним поласковее, потому что однажды они заберут и тебя.

40

На обратном пути за руль села Франческа. Джерри, как обычно, уснул, оставив ее наедине со своими мыслями. Уже много дней она не высыпалась и по прибытии чувствовала себя разбитой.

– Приехали. – Она толкнула Джерри локтем.

Он выпрямился, моментально проснувшись:

– Отлично, тогда увидимся завтра.

– Чего ради? Мы знаем только место, где Окунь не родился.

– Зато мы убедились, что не ошибались насчет связи между Марией и Джадой. Их убил один и тот же человек. Раньше это была всего лишь догадка.

– И чем это нам поможет?

– Нужно выяснить, с кем они обе были знакомы.

– Что, по-вашему, содержалось в тех тетрадях?

– Возможно, ничего, и он просто хотел поразвлечься, а может быть, там значилось его имя. Имя, которое узнала Джада.

Уже во второй раз за последние несколько дней Франческе отчаянно захотелось закурить. А ведь она не курила десять лет.

– Раньше я думала, что Окунь знал Джаду лично.

– Почему?

– Окунь подвез ее из Кремоны. Она не поехала на поезде и ждала кого-то возле университета. Может, одного из сокурсников.

– Возможно.

– Я могла бы достать список студентов за тот год. Мой отец дружил с ректором.

– Хорошая идея.

– Великий охотник на людей до нее не додумался?

– Я не детектив, а всего лишь охотник.

– А Амала тем временем… – Франческа покачала головой. – Ладно, не важно. Нет смысла это обсуждать.

– Вы должны сохранять спокойствие. Отдохните сегодня вечером.

Франческа с удовольствием последовала бы этому совету, но совершила ошибку, позвонив Танкреду, чтобы узнать, как чувствует себя Сандей, и брат уговорил ее привезти ему чистую одежду. Он сидел с ней весь день, он нуждался в отдыхе. Франческа забрала свой автомобиль с зарядной станции конторы и отправилась в больницу.

Благодаря хлопотам психиатра невестке удалось избежать перевода в психиатрическое отделение. Сандей осталась в платной палате, похожей на номер четырехзвездочного отеля. Единственное неудобство заключалось в том, что ей приходилось держать дверь открытой, как и всем потенциальным самоубийцам. Таково было значение аббревиатуры «ТС», которая фигурировала в ее медкарте и предписывала персоналу быть особенно внимательными.

Франческа застала ее за столом в гостиной. На неудавшейся самоубийце был спортивный костюм поверх запятнанной едой футболки, и оба запястья перетягивали бинтовые повязки. Сандей почти не ответила на объятия, не взглянула на букет, принесенный Франческой, и та отдала цветы санитару, чтобы он куда-нибудь их поставил. В палате уже стояло много букетов, присланных в основном коллегами-писателями, когда новость распространилась в редакционных чатах. Франческа положила белье в комод.

– Как долго тебе придется здесь оставаться? – спросила она.

– Две недели. Потому что я сумасшедшая и за мной надо следить, – ответила Сандей по-английски, не глядя на нее.

– Сан, ты не сумасшедшая. Ты переживаешь ужасную ситуацию. Не знаю, как бы я отреагировала на твоем месте, – сказала Франческа со своим британским акцентом.

– Ты бы приняла верное решение. Ты ведь всегда права, да? А вот я вечно ошибаюсь.

– Ты ни в чем не ошиблась, кроме того, что не обратилась за помощью, когда тебе было плохо, – возразила Франческа; от невестки исходила такая враждебность, что ей стало неловко.

– Я не заслуживаю помощи. По моей вине погибла моя дочь. Я не смогла ее защитить.

Франческа взяла ее холодную влажную ладонь:

– Амала не погибла, и ты ни в чем не виновата.

В Сандей вдруг вспыхнула энергия, и она вырвала руку.

– Чушь! Я ее мать, я чувствую, что она умерла. Если бы у тебя был ребенок, ты понимала бы, что это значит, и не пыталась бы меня утешить.

– Сандей… Амала жива и нуждается в тебе.

– Прекрати-и-и. – Сандей слабо ударила ладонью по столу. – Пожалуйста, прекрати.

– Я знаю, что она жива, Санни. Я знаю, – импульсивно сказала Франческа.

Что-то в ее тоне заставило Сандей прислушаться.

– Ты не можешь знать.

– Сан, я тоже провожу расследование.

– Что ты говоришь?! – перебила Сандей. – Что ты такое говоришь?!

«Да, что ты говоришь? – спросила себя Франческа. Ее уши горели. – Хочешь рассказать о Букалоне женщине, которая уже пыталась покончить с собой?» Она попыталась поправиться:

– Я имею в виду, что контролирую… работу полиции.

На столе стоял поднос с завтраком. Сандей столкнула его, вдребезги разбив молочник. Прибежал санитар; Франческа убедила его, что споткнулась, и помогла ему прибраться. Сандей тем временем добрела до койки.

– Иди к черту, – сказала она. – Я всегда знала, что я тебе не нравлюсь, но не ожидала, что ты заявишься сюда, чтобы передо мной покрасоваться.

– Сан, я просто пытаюсь помочь!

– А кто тебя просил? Она моя дочь!

– Сандей, ты неправильно поняла, но это моя вина. Считай, что я ничего тебе не говорила. Прости.

– К черту твои извинения! Мне жаль, что ты была слишком занята, разъезжая по всему свету в бизнес-классе, чтобы завести собственного ребенка, но, будь любезна, не лезь в мою жизнь.

Раздраженная и придавленная чувством вины, Франческа вышла из палаты. К ней, прихрамывая, приблизился солидный мужчина лет шестидесяти в темном костюме:

– Адвокат Кавальканте, могу я украсть у вас пять минут?

– Вы насчет моей племянницы? – спросила Франческа, непроизвольно понизив голос. Она не хотела еще одной истерики со стороны невестки.

– Нет-нет, прошу прощения, если вы неправильно поняли. Я желаю вам всего наилучшего. Моя фамилия Бенедетти, я руководитель частного охранного агентства «Цапля» в Милане. – Он показал ей удостоверение, выполненное по образцу ФБР.

Франческа насторожилась, вспомнив, что Джерри предупреждал о людях, которые хотели угнать с кладбища фургон.

– Вы дожидались меня здесь весь вечер?

– Нет, сначала я заехал к вам в контору, затем домой. Этот визит в больницу был последней попыткой встретиться с вами, и при неудаче я сделал бы еще один круг.

– Рада, что избавила вас от лишних хлопот. – Франческа не верила ни единому слову.

– Могу я проводить вас к машине?

«Черта с два я с тобой пойду», – подумала она.

– Давайте пройдем в приемный покой. Итак, о чем речь?

– О господине Гершоме Перетце.

Франческа села на один из неудобных стульчиков, привинченных к полу:

– Говорите.

– Вы его знаете?

– Я вас слушаю.

Бенедетти улыбнулся, показывая белоснежные вставные зубы:

– Адвокаты всегда остаются адвокатами. Несколько часов назад на мужчину, возвращавшегося домой с работы, напали и избили. У него несколько переломов. Это случилось в провинции Бергамо. Описание нападавшего, предоставленное потерпевшим, совпадает с приметами гражданина Израиля, прибывшего в нашу страну четыре дня назад.

– Простите, но разве разведслужба сменила название? Откуда вам это известно?

– Мы не ночные сторожа, госпожа адвокат. Мотоциклист предоставил описание, и мы его проверили. Кроме того, он упомянул, что незадолго до нападения видел вас вместе.

– Но что спровоцировало это нападение?

– Судя по поведению господина Перетца, он был убежден, что за ним следят. Не удивлюсь, если у него проблемы с головой. Как бы то ни было, мы хотим лишь встретиться с ним и прояснить ситуацию.

– Господин Бенедетти, я не знаю, как вам помочь. А сейчас мне пора.

– Значит, вы его не знаете?

– До свидания.

Бенедетти достал из кармана распечатанную фотографию и показал ей:

– Возможно, он представился другим именем.

На сей раз Франческа с трудом сохранила бесстрастное выражение лица.

– Это Перетц?

– Да.

Франческа глубоко вздохнула:

– Нет, я его не знаю.

И это было правдой. Она никогда раньше не видела мужчину на фотографии.

41

Джерри вернулся в «убежище». Позаботившись о собаках и проверив состояние Заина, он взял один из своих одноразовых мобильников, сел в ветхую, выцветшую на солнце качалку во дворе и позвонил Старику.

– Ты и впрямь приехал, – прохрипел тот.

– Скажи мне, что я не сотворил глупость.

– Ты не сотворил глупость. Сделай одолжение, перейди к конкретике.

– Мы оказались правы насчет Конки. Окунь действительно родом из этой деревни, но мне пока не удалось подобраться к нему достаточно близко. И мне на хвост сели какие-то наемники.

– Что за наемники?

– Охранное агентство, которое по каким-то причинам его покрывает. Это непредвиденное осложнение, отныне мне придется импровизировать.

Джерри услышал, как Старик закурил сигарету.

– Я слежу за новостями, Джерри. Я читал о Нитти и остальных.

– Чего ты от меня ждал, Старик? Я ведь не детектив.

– Знаю. Ты монстр.

Бивак. Наши дни

42

Амала увидела, как тюрьму окрасил рассвет. Впервые с тех пор, как ее похитили, она не разрабатывала планы побега и невозможной мести. Она обессилела – не от мучительной раны на спине и не от боли и отека из-за осиного укуса, которые ослабли за ночь, а от пережитого предательства. Сначала Амала видела в стоке путь к бегству, затем – способ связаться с товарищем по несчастью, и в мгновение ока все надежды рухнули.

Дверь спа скрипнула, и через несколько секунд появился Орест с обычным подносом с завтраком. На этот раз рядом с латте лежала целая пачка печенья «Орео».

– Кажется, твое лицо выглядит лучше.

Она взяла латте.

– Более-менее.

Кофе был едва теплым и без пены, но годился под печенье.

– Нравятся?

– Это мои любимые. – Амала поймала себя на том, что чуть не улыбнулась. Она притворяется довольной или начинает привыкать к ситуации? То, что ей приходилось притворяться перед Орестом, чтобы не вызвать подозрений, еще больше все запутывало и усложняло. – И все-таки я предпочитаю есть их у себя дома.

– Хочешь вечером колы или фанты?

– Предпочитаю джин-тоник.

– Не шути так. Ты еще маленькая.

Амала оперлась на локоть, чтобы получше его видеть.

– Ну и что? Все равно я не доживу до совершеннолетия.

– Не капризничай.

– Скольким девушкам ты это говорил?

– Ни одной.

Так кто же ненавидит меня по ту сторону стены, чертов мерзавец?

– Ты никогда не сажал на привязь других девушек или парней?

– Нет. Ты единственная.

– Что ты имеешь в виду?

– Я с первого взгляда понял, что ты – та самая. – Орест бросил на нее взгляд поверх маски, и Амала поняла, что лучше помолчать. – Вечером устроим барбекю, – добавил он.

– Что, прямо здесь?

– Вентиляционные отверстия – отличные дымоходы. Туда, где ты спишь, не дойдет запах.

– А без этого никак?

– Люблю беседовать у огня. Кроме того, сегодняшний вечер будет особенным. Ну что, кола или фанта?

43

Без четверти семь утра мобильник Самуэле, лежащий на краю татами, завибрировал. По WhatsApp звонил Моше из Иерусалима, его бывший одноклассник и хороший друг, который недавно переехал на землю отцов. Самуэле откашлялся, чтобы прочистить горло.

– Кого я слышу!

– Я тебя разбудил? – спросил Моше.

– Нет, я давно встал. – Если ему звонили ни свет ни заря, Самуэле всегда притворялся, что не спал, поскольку, когда он объяснял, что много работает по ночам и поздно встает, люди, похоже, ему не верили. – Подожди, пока я выйду, а то Альфредо спит. Или прикидывается.

– Я не прикидываюсь, – пробормотал его бойфренд, засунув голову под подушку. – Кончай шуметь.

Самуэле поцеловал его в макушку и вышел в столовую, где открыл ноутбук и банку «нутеллы». Затем зачерпнул пасту ложкой.

– Ну что, разузнал что-нибудь о моем иероглифе?

– К твоему сведению, это не иероглиф, а обыкновенный серийный номер. Он был на ухе у собаки?

– Точно. Я оказываю услугу начальству.

– А Альфредо в курсе?

– Моя начальница – женщина.

– Тогда ладно. Поцелуй его от меня и не изменяй ему с каким-нибудь жеребцом.

– Я верен, как какаду.

– В общем, на ухе было написано «27 А», а потом, маленькими буквами, – «ИГФ».

– И ты это гуглил?

– Я только что вернулся с вечеринки, где мой знакомый… Не хочу хвастаться, но он светило медицинского факультета Тель-Авива…

– Конечно, ты не хвастаешься… – поддразнил его Самуэле: это была их старая шутка.

– По его словам, аббревиатура означает «Институт Г. Фойерштейна». А теперь насчет номера. Мой друг…

– Великое светило…

– …говорит, что этого пса обучали помогать людям с ограниченными возможностями.

Самуэле задумчиво положил в рот еще ложку пасты. «Неполную», – подумал он в свое оправдание.

– Например, приносить телефон или катать инвалидное кресло?

– Ни хрена ты не понял. Собак обучают успокаивать таких людей при приближении срыва и звать на помощь, если они становятся агрессивными…

– Не понимаю. О каких инвалидах ты говоришь?

– О наихудших. Институт Г. Фойерштейна – новая тюремная психиатрическая больница строгого режима в Израиле. Туда попадают только убийцы.

44

Самуэле предупредил в конторе, что опоздает, и никто не возразил ему ни словом – печальный признак его нового положения. Всего несколько дней на подхвате у Кавальканте, и он попал в категорию людей, которым коллеги желают опалы и которых подозревают в стукачестве и подхалимстве. Его даже удалили из общей группы в WhatsApp.

Мало того, его доминус больше с ним не разговаривал. Самуэле божился ему, что эта работа с Франческой – официально архивное исследование – будет временной, но тот убедил себя, что Самуэле просто пытается увильнуть от своих обязанностей. А у пожилых коллег, которых коробила открытая гомосексуальность Самуэле, появился лишний предлог его избегать. Проблема любой замкнутой среды, где все друг друга знают, заключается в том, что в ней всегда воцаряется гнетущая атмосфера паранойи.

Самуэле добрался до Милана на скутере – три четверти часа пути без единой пробки – и в одном из разноцветных домов на виа Линкольн, миланском Ноттинг-Хилле, встретился с психиатром Джойей Леви.

Это была элегантная женщина лет пятидесяти, которая провела его в такой удобный кабинет, что Самуэле захотелось растянуться на обтянутой телячьей кожей кушетке. Между университетом и стажировкой он прошел курс психоанализа и сохранил о нем хорошие воспоминания.

Вместо этого он сел в кресло, и Джойя села напротив.

– По словам Моше, вам нужна информация об Институте Г. Фойерштейна.

– Да, насколько я знаю, вы единственная итальянка, которая там работала.

– Почему вас интересует этот институт?

– Я пытаюсь выяснить, является ли некий человек тем, за кого себя выдает. Больше я ничего не могу сообщить из-за моего обязательства соблюдать конфиденциальность.

– Которое не сильно отличается от моего. Я не могу обсуждать пациентов.

– Не беспокойтесь, меня интересуют только общие сведения. Этот ваш институт – какая-то тюремная психушка, правильно?

Леви приподняла бровь:

– Неправильно. Мне не нравится слово «психушка». Институт Фойерштейна – клиника психического здоровья, в которой есть изолированное отделение для приговоренных заключенных с психическими расстройствами под управлением министерства юстиции. По сути, специализированных лечебниц для заключенных не существует, и их помещают везде, где только можно.

– Правда ли, что туда попадают самые опасные психопаты?

Психиатр снова подняла бровь:

– Смотря что вы понимаете под словом «опасный». Невменяемые люди могут представлять опасность для окружающих, но в первую очередь они опасны для самих себя. Я не знала криминального прошлого всех пациентов и занималась в том числе теми из них, кто не находился в заключении. Но никто из заключенных пациентов не совершал мелких преступлений. Большинство из них были убийцами или насильниками.

– Вы не знаете, лечились ли там военные или отставные военные?

– В Израиле всеобщая воинская повинность, поэтому почти все пациенты – бывшие военные. Тех, кто состоял на действительной службе, наблюдали военные психиатры. Их было около десятка, и они содержались в изоляции от других пациентов, поскольку служили в спецподразделениях и владели секретной информацией. По крайней мере, так мне объяснили. В клинике было два корпуса.

– Значит, вы никого из них не знали?

– Нет. У нас не было возможности встретиться даже случайно.

– Среди ваших пациентов был некий Гершом Перетц?

– Даже если бы я его лечила, то была бы не вправе вам об этом сказать, но я никогда не слышала этого имени. Впрочем, если он военный, в этом нет ничего удивительного.

Самуэле испытал легкое разочарование.

– Проводили ли с военными канистерапию?

– Вам рассказал о ней Моше? – Леви широко распахнула глаза.

Самуэле кивнул.

– Учитывая, чем все закончилось, это довольно щекотливый вопрос, – сказала Леви. – Протокол канистерапии разработан Центром психического здоровья в Тель-Авиве, и она показала хорошие результаты. Собак обучают распознавать признаки психотического обострения, прежде чем пациент сорвется. К примеру, собаки не допускают, чтобы пациенты причинили себе вред, успокаивают их, когда у них случаются вспышки гнева, утешают, когда они впадают в депрессию. Но канистерапию никогда не применяли в отношении заключенных.

– А сами вы ею занимались?

– Я составляла списки пациентов, которые, по моему мнению, были способны установить эмоциональную связь с животными. Всего в терапии участвовали тридцать собак. И за исключением пары случаев, лечение пошло всем на пользу. На протяжении терапии больным даже разрешили держать питомцев в палатах. И в итоге это обернулось проблемой.

– В каком смысле?

– Однажды вечером в тюремном корпусе произошел бунт. К тому времени, когда вмешалась охрана, десять человек получили ранения, а почти всех собак жестоко, чудовищно убили. Из тридцати собак выжили всего шесть или семь, но все они серьезно пострадали.

Самуэле вспомнились шрамы и увечья собак, которых возил с собой Джерри, и у него сжалось сердце.

– Наверное, вам было тяжело присутствовать при подобном зрелище.

– Очень. Но врачебный долг для меня превыше всего.

– Я и не думал подвергать сомнению ваш профессионализм… – слегка смущенно ответил Самуэле. – Вы знаете, что стало с выжившими собаками?

– Вы за них беспокоитесь? – улыбнулась Леви. – Я знаю только, что их отправили на лечение в ветеринарную клинику. Прошло уже два года, им наверняка нашли новых хозяев. К сожалению, программу прикрыли.

– Пожалуй, это к лучшему, учитывая, как с ними обошлись. Я имею в виду, при всем уважении к вашим пациентам…

– Мои пациенты не имели к этому отношения. В закрытое отделение также попадали на временное содержание обыкновенные уголовники, которые притворялись больными, чтобы избежать тюрьмы. Двое из них обвинялись в изнасиловании и убийстве, и они устроили эту бойню, чтобы убедить судей в своей невменяемости.

– Им это удалось?

– Нет. Они содержались в изоляции, но кто-то сумел обойти охрану и проникнуть в их камеры. Он убил обоих голыми руками.

45

Франческа выслушала, как продвигается расследование исчезновения Амалы, стараясь сдержать раздражение. Вернувшись к себе домой, она заснула как убитая, но ее последняя мысль перед сном и первая мысль утром были о Джерри – или как там, черт возьми, его звали, потому что на фотографии, которую оставил ей тот тип в больнице, был изображен другой человек.

Да, он был похож на Джерри, но недостаточно, и Франческа была уверена, что не ошиблась. Она обладала хорошей памятью на лица, натренированной на сотнях деловых переговоров, где консультанты договаривающихся сторон менялись со скоростью света.

По возвращении в Читта-дель-Фьюме она выслушала полковника карабинеров, которого прислал в особняк ее брата окружной прокурор Металли. Вытирая с усов кофе бумажной салфеткой, этот дедуля в мундире сообщил, что сожженный фургон похитителя обнаружили на маленьком кладбище. Франческа даже не попыталась притвориться удивленной.

– Вы установили, кому он принадлежит? – спросила она.

– Да, госпожа адвокат. Владелец – коммивояжер из пригорода Милана. Он заявил об угоне больше года назад.

– Простите, но чем он торгует?

– Тканями. Думаете, это может оказаться важным?

– Нет, это не важно, – вмешался Танкред. – Значит, похититель все спланировал еще в прошлом году?

– Возможно, он угнал фургон для других целей.

Франческа дослушала сводку, в которой, к сожалению, не оказалось никаких значительных новостей, и сбежала сразу же после карабинера. Гоня машину на превышенной скорости, она думала о том, что ей делать с Джерри. Он лгал ей, мог навредить ей и ее коллегам или помешать расследованию, но в то же время явно знал что-то полезное и был заинтересован в поимке Окуня. И после печальной встречи с карабинером, который пересказал им новости двухдневной давности, она еще больше разуверилась, что официальные поиски увенчаются успехом.

Несмотря на то что невестка обращалась с ней как с назойливой посторонней, а брат считал оппортунисткой, она не могла не переживать за Амалу. В последние годы они с племянницей так редко виделись, что при каждой встрече Франческа едва ее узнавала. В мгновение ока Амала превратилась из малышки в женщину, и Франческа отдавала себе отчет, что ничего о ней не знает. Она не знала ни ее музыкальных вкусов, ни кто ее любимый актер, участвует ли Амала в забастовках против глобального потепления, или ей на это наплевать. И это тоже тяготило. С тех пор как Франческа вернулась в Италию, ее не покидало чувство вины. И злость в кои-то веки заставила ее почувствовать себя лучше.

Когда Самуэле попытался перехватить ее перед входом в кабинет, она чуть его не затоптала.

– Подождите, госпожа адвокат. В вашем кабинете дожидается Джерри.

– Вот именно.

– Возможно, у меня есть новости о нем.

Франческа на мгновение закрыла глаза: что на этот раз?

Самуэле в подробностях передал ей свои разговоры с Моше и Джойей Леви, подсыпав соли на ее раны.

– Но имя Перетца не упоминалось, – сбивчиво закончил парень.

– Странно… Спасибо, сейчас я с ним поговорю. Оставайся здесь, в приемной. Если я позову на помощь, вызывай службу быстрого реагирования, но только если я позову на помощь.

Франческа вошла, хлопнув дверью, в результате чего собаки посыпались с тела Джерри.

– Добрый день. Вы уже нашли списки студентов факультета агрономии? – спросил он.

– Я их даже не искала. – Она сунула ему под нос фотографию, оставленную руководителем «Цапли». – Знаете, кто это?

Джерри взглянул на снимок:

– Быстро они сработали. «Цапля», верно?

– Они утверждают, что, пока я беседовала с братом Джады, вы в приступе паранойи до полусмерти избили какого-то мотоциклиста. Поэтому вы и перепачкались в грязи. Это правда?

– Да.

– И ваша фамилия не Перетц.

– Я никогда и не говорил, что моя фамилия – Перетц. Вы сами себя в этом убедили, и я не стал выводить вас из заблуждения. Я представился как Джерри.

– Каково же ваше настоящее имя?

Джерри улыбнулся:

– Это военная тайна.

– Подделка документов – уголовное преступление. Я могу вызвать полицию, и вас арестуют.

– Я думал, вы хотите найти племянницу.

Франческа села на угол стола, подальше от него.

– На ухе одного из ваших псов выжжено клеймо с аббревиатурой тюремной психиатрической клиники Г. Фойерштейна. Я так и не получила никаких объективных подтверждений вашим россказням. Вы избиваете людей, сжигаете улики, рассказываете невероятные истории о своих источниках, называете себя знатоком всего на свете, путешествуете с фальшивыми документами… – Франческа поискала слова. – Я не собираюсь следовать за вами вслепую. Вы израильский разведчик или кто?

– Опять вы за свое?

– Тогда объясните, откуда вы взяли всю эту информацию о Джаде и Марии, которую выудили из ниоткуда.

– Кое-кто помог мне ее собрать. Этот человек прекрасно осведомлен обо всем, что связано с Окунем.

– Кто он?

– Мой старый друг… Но позвольте напомнить вам, что вокруг вашей конторы вертятся наемники «Цапли».

– Они проследили за вами сюда?

– Не за мной, а за вами. Вероятно, вас держали под наблюдением с тех пор, как пропала ваша племянница. Кто-то не желает, чтобы история Окуня всплыла наружу. Кто-то достаточно богатый и могущественный, чтобы безнаказанно преступить границы закона. Вероятно, они хотят взять меня, поскольку знают, что без меня вы ни до чего не докопаетесь.

Франческа покачала головой:

– У вас мания преследования.

– Посмотрите в окно. Вы увидите два автомобиля, припаркованные по сторонам дороги. В каждом сидят по четыре человека. Странновато, не так ли? Рано или поздно они вломятся сюда.

Франческа выглянула в окно, увидела автомобили, и это взбесило ее еще больше. Она схватила с книжной полки статуэтку Джакометти[48] и замахнулась на Джерри:

– Я проломлю тебе башку! Кто ты, черт возьми, такой? Говори!

Он и бровью не повел.

Дверь распахнулась, и в кабинет, сжимая в руке мобильник, вбежал Самуэле в сопровождении пары сотрудников.

– Отпустите ее! Полиция уже в пути! – воскликнул он и остолбенел, увидев, что ситуация прямо противоположна той, которую он себе вообразил.

– Никакой полиции! – крикнула Франческа, не сводя глаз с Джерри. – Ты что, стоял за дверью?

– Вроде того…

– Я ценю твою самоотверженность, но не веди себя нелепо. Найди в конторе кого-нибудь, кто знает декана факультета агрономии, и от моего имени попроси его об услуге.

– Что? – Самуэле выглядел ошарашенным.

– Потом попроси перевести звонок на меня. И побыстрее, пожалуйста. Хотя постой.

Самуэле, уже повернувшийся, чтобы уйти, остановился.

– У нас ведь есть охранная сигнализация? – уточнила Франческа.

– Да, она подключена к системам наблюдения.

– Вруби ее, а когда позвонят, скажи, что видел, как через ограду перелезает какой-то мужчина и что тебе нужно, чтобы они проверили двор.

– Я видел?

– Говори поубедительнее и заставь их обойти подвалы. Мне нужно, чтобы они мгновенно приехали и остались на час.

Самуэле вышел, и Франческа уставилась на Джерри, который разлегся на ковре, положив голову на живот Мему.

– Наши охранники – не подрядчики вроде наемников «Цапли», но я надеюсь, что при виде их эти люди передумают сюда заявляться. Почему вы не хотите, чтобы я навела справки о студентах?

– Я никогда не говорил ничего подобного.

– Вот именно. Вы кажетесь незаинтересованным. И это наводит на подозрения.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь.

– Посмотрим. Где находится ваш информатор? В Израиле?

– Нет, в Милане, но какая разница?

Через несколько минут ее внутренний телефон зазвонил. Франческа ответила декану и попросила предоставить ей список однокурсников Джады. Тем временем две машины, похожие на полицейские, припарковались перед входом, и секретарь повела четырех охранников в псевдополицейской форме и с пистолетами на боку на бесполезный обход.

Файл пришел на электронную почту Франчески. Она сохранила его на две флешки, одну из которых отдала Самуэле, а другую убрала в карман.

– Что вы задумали? – поинтересовался Джерри.

– Если ваш друг – специалист по Окуню, пусть поможет нам изучить файл. Если вы его выдумали, я вызову полицию. А если со мной что-нибудь случится, имейте в виду, что копия списка останется у Самуэле.

– Вы действительно уверены, что в нем обнаружится что-то важное?

– Все больше и больше. Вы не настолько невозмутимы, как воображаете: когда что-то идет не так, вы начинаете нервничать. Как, например, сейчас.

– Ладно, я представлю вас моему другу.

– Госпожа адвокат, можно вас на секунду? – вмешался Самуэле.

– Я уже знаю, что ты хочешь сказать. По-твоему, я совершаю глупость.

– Грубо говоря – да.

– Если бы Джерри, или кто он там, хотел мне навредить, он бы уже это сделал. Возможностей было предостаточно. Но если я не свяжусь с тобой до вечера, позвони Металли и расскажи ему все. А пока знакомься со списком и жди меня. Я прислала копию на твою почту, – ответила Франческа. И обратилась к Джерри: – Полагаю, они за нами проследят.

– Они попытаются, но у них ничего не получится. – Джерри дружески сжал плечо Самуэле. – Сэмми, у тебя есть водительские права?

46

Орест наблюдал за Амалой. Она лежала на матрасе, рассерженная и отчаявшаяся, но пыталась держать себя в руках и продолжала мыслить рационально – несмотря на страх, ей хотелось все понимать и знать.

Девушка была настолько похожа на нее, что Орест несколько раз едва не назвал Амалу ее именем. Он старался погасить искры нежности, которую к ней испытывал, но, обрабатывая ее рану, снова превращался в мальчишку на пляже в Риччоне с солнцезащитным кремом в руке и эрекцией в шортах, боящегося, что она заметит его неловкое положение, пока он намазывает ее содержимым тюбика.

– Прекрати, – вполголоса сказал себе Орест.

Он надел шляпу пчеловода с сеткой и защитные перчатки. За неделю работы он снес киркой одну из стен. Это было необходимо, чтобы попасть в бывшую большую кладовую, потому что другой вход в нее обрушился. Помещение почти целиком занимала огромная холодильная камера, еще старее, чем все остальные вещи. Она была достаточно большой, чтобы вмещать говяжьи туши, колбасы и сыры, хотя теперь служила лишь хранилищем отходов. Орест включил ее, опустив рубильник.

Старые компрессоры запустились с глубокой вибрацией и начали подавать в медные трубы фреон, понижая температуру. Орест редко включал ее, потому что камера истощала почти всю энергию аккумуляторов, но ему приходилось это делать, чтобы безопасно ее открыть. В ожидании, пока стрелка опустится, Орест снова стал наблюдать за Амалой через отверстия, бесшумно обходя вокруг нее по туннелю, с двух сторон окружающему подвал.

Он принесет ей еще книг и, может быть, что-нибудь из сладкого, чтобы скрасить ей время. Орест открыл одну из коробок и выбрал несколько, затем вернулся проверить термометр: стрелка достигла нуля, и он потянул за ручку.

Энергосберегающий светильник, загорающийся при открытии, выхватил из темноты нечто похожее на огромную бугристую массу папье-маше, заполняющую все пространство. Волнообразно застывшие папье-маше и воск. Требовалось подойти поближе, чтобы понять, что эта масса состоит из осиных гнезд. Полукруглые или слоистые, как древесные грибы, они напластовывались и сплющивали друг друга, образуя цельную поверхность. По ней слабо ползали сотни ос, заторможенных холодом. Это были бесплодные рабочие самки – последняя линия обороны. Их жужжание звучало тихо и прерывисто, как у дрели с разряжающимися батарейками.

В этой роящейся массе было единственное высокое и узкое отверстие, превращающееся в темную жужжащую кишку. Орест протиснулся внутрь, сбросив на пол десятки насекомых, слишком слабых, чтобы напасть на него. Он включал компрессор только тогда, когда нужно было войти в камеру и проводить с ними манипуляции, потому что от холода они становились вялыми.

Орест взялся за одно из гнезд облаченными в перчатки руками и оторвал его от остальных. На пол упал маленький гейзер червей. Он оторвал еще одно, которое оказалось полным тараканов. Третье, гибкое, как картон, но твердое, как обожженная глина, было подходящим. Орест раздавил его сапогом, и из десятков шестиугольных сот вырвались сотни ос. Несмотря на холод, некоторые из них набросились на червей.

Он запустил руку во фрагменты и нащупал королеву. Она была на пару сантиметров длиннее остальных, и ее брюшко разбухло от яиц. Он бережно положил королеву в картонную коробку с волокнами древесной массы, водой и кубиками сахара. Иногда королева выживала и, прежде чем умереть, основывала еще одну колонию. Не часто, но такое случалось. Остальных насекомых он побросал в красный термоконтейнер для пикника от Coca-Cola, температура в котором тоже была ниже нуля.

Наполнив контейнер доверху, Орест закрыл крышку и вышел из камеры. Он выключил компрессор и отнес контейнер с осами на верстак, установленный в старой прачечной. На столешнице лежала доска ПВХ размером метр на два, состоящая из двух уложенных внахлест слоев ламинированного пластика, а чуть поодаль – прокладки из прессованного картона. При свете в пластике виднелись сотни отверстий. Орест проделал их с помощью ювелирной фрезы с шарообразным вольфрамовым наконечником. Он разделил два листа, лишь наложенные один на другой, – позже он склеит их вместе, – затем взял горстку заторможенных от мороза насекомых. Он отделил самцов от самок, бросив последних в таз. В конце концов таз заполнился рабочими осами, а пол – мертвыми самцами.

Он схватил первую же осу, которая попыталась выбраться из таза, и оторвал ей крылья. Насекомое, корчась, зажужжало от боли. До того как Орест начал препарировать ос, он не знал, что они могут жужжать даже без крыльев. От боли что-то в их груди издавало жужжание, резкое и пронзительное. Прежде чем понять ценность этих насекомых, Орест ненавидел их и боялся, а теперь поставил себе на службу. Он погрузил брюшко насекомого в клей по стебелек, затем прижал его к одному из сделанных им отверстий и удерживал до тех пор, пока клей не схватился. Оса зажужжала еще пронзительнее, трепеща единственной частью тела, которой еще могла шевелить, хотя и была намертво вклеена в одно из отверстий ПВХ, – своим жалом.

47

Франческа и Джерри сели в «теслу» и поехали на подземную парковку того самого торгового центра с Wi-Fi. Там их ждал недовольный Самуэле в арендованном минивэне.

Самуэле вылез из минивэна, протянул ключ Джерри, и тот надел ему на голову снятую с себя панаму, украденную у одного из юристов конторы.

Франческа, в свою очередь, сменила жакет на темно-синюю куртку, которую держала в маленьком гардеробе на работе.

– Повесьте ее на подголовник пассажирского сиденья.

– Она будет вашим дублером?

– Если так, то вы будете безымянным господином…

Франческа легла на заднее сиденье минивэна, и Джерри, опустив солнцезащитную шторку, направил автомобиль к выездной рампе. Однако на последней развилке он свернул не в ту сторону. Сквозь прозрачную крышу Франческа увидела на потолке рампы запрещающий знак.

– Вы едете по встречке, – заметила она.

– Знаю. – Джерри остановился на площадке прямо перед шлагбаумом. Въезжающая машина чуть не врезалась в них; Джерри вынудил взбешенного водителя дать задний ход, затем обогнул его и выехал на дорогу. – Они наверняка ждут нас у выезда, а я не хочу, чтобы они нас рассмотрели.

– Штраф будете платить вы.

Они завернули в сквер на пьяцца Рома в центре Кремоны за сворой, оставленной под присмотром молодой юристки, которая была сама не своя от страха опоздать к клиенту.

– Кто этот человек, к которому мы едем?

– Тот, кто знает меня лучше всех на свете. Вы сможете расспросить его, о чем пожелаете.

– И он ответит правдиво?

– Вы сами поймете, что иначе и быть не может.

Ориентируясь по указателям, Джерри подъехал к элегантной малоэтажке между театром Арчимбольди и кладбищем Греко, окруженной ухоженным маленьким парком. Он позвонил в видеодомофон с полдюжины раз, прежде чем ему ответили.

– Кто там, на хрен? – просипел старческий голос.

– Джерри и Франческа.

– Какой еще Джерри?

– Шалом, старый зануда.

Дверь разблокировалась.

– Шестой этаж.

– Вы не предупредили его? – спросила Франческа.

– Он знал, что не сегодня завтра я к нему загляну.

В отличие от Франчески, Джерри решил подняться пешком, потому что Мем ненавидел лифты. Стая выиграла с преимуществом в два пролета и бросилась прямо в открытую дверь, по инерции заскользив по мраморному полу. Хриплый голос внутри квартиры разразился залпом ругательств. Прежде чем войти, Франческа дождалась Джерри. Хозяин оказался нервным сухопарым стариком с выкрашенными в неправдоподобно черный цвет усами и волосами, одетым в майку и семейные трусы.

– Если они где-нибудь нагадят, убирать будете сами. Домработница уже ушла домой.

– Не беспокойся, они воспитанные, – отозвался Джерри.

Старик подошел поближе и изучающе уставился на него глазами, мутными от катаракты:

– Значит, это действительно ты.

– Обнимемся?

– Нет. – Старик отошел на несколько шагов. – А вы кто такая? У вас знакомое лицо.

– Меня зовут Франческа Кавальканте, я адвокат.

– Джерри и вас вовлек в свою охоту. За вашей племянницей.

– Если не возражаете, у меня к вам много вопросов.

– Насчет Джерри?

– В основном – да.

– Не уверен, что вам понравятся ответы, Франческа. Меня зовут Ренато Фаваро, проходите, я открою бутылку.

Буфет. Тридцать лет назад

В четыре часа утра Итала припарковалась у того же мотеля, где ночевала на прошлой неделе. Приехав в Конку, она обнаружила, что ферму Локателли окружила кучка недоумков, намеренных линчевать его за похищение Джады, и посчитала за лучшее на время увезти оттуда Санте. К счастью, в мотеле дежурил уже знакомый ей понимающий администратор, хотя теперь ей предстояло уломать Локателли, который, пока она договаривалась, упрямо оставался в машине.

– Я не собираюсь уезжать из дома. Плевать, что думают эти идиоты. Я скорее удавлюсь.

– Слушай, упрямая твоя башка, – сказала Итала. – Ты никому не нравишься, и только что пропала девушка. Они придут снова и обольют тебя бензином, пока ты будешь спать, а если ты разобьешь кому-нибудь голову, тебя отправят прямиком за решетку.

Локателли выругался.

– Я не видел Джаду с тех пор, как умерла Мария. Я даже не знаю, как она теперь выглядит.

– Я верю тебе, иначе бросила бы тебя на растерзание толпы.

Чтобы отвадить разгоряченных мстителей, Итале пришлось пустить в ход весь свой репертуар, от увещеваний до оскорблений; при этом ей помогал пятнадцатилетний верзила в очках, который, похоже, был единственным, кто обладал хоть каплей здравого смысла. Санте сказал ей, что это скаут из молельни по фамилии Дзеннаро.

– Ты выйдешь или нет? Я уже вся в мыле; хочешь, чтобы я отмотала еще сотню километров?

– Я никогда не бывал в таких местах, – пробормотал Локателли и с опаской уставился на вывеску мотеля. – Сюда ходят проститутки.

– Зато здесь очень спокойно.

– Жена надрала бы мне задницу, если бы застала в таком вертепе.

– Спокойной ночи, никому не звони, я сама тебе позвоню.

Санте вылез из машины и, выпрямившись во все свои метр девяносто, вытащил из багажника чемодан.

Итала уехала с полуулыбкой. Локателли по-прежнему нравился ей, и она до сих пор не понимала почему. Отправившись домой, она проспала не больше пяти часов, а утром, заказав две двойные порции кофе в баре, обзвонила всех Дзеннаро из телефонной книги Конки. Таковых оказалось двое, и они были родственниками. Мать того самого Микеле Дзеннаро сказала ей, что он вернется в три. Итала представилась матерью другого мальчика, который ходил в молельню.

– Мой сын хочет устроить небольшую вечеринку… Можно я перезвоню, когда он придет домой? Спасибо.

Она заехала в участок, где безуспешно поискала новости о Джаде, затем, притворяясь спокойной, потрепалась с Отто. Амато работал на выезде, и Итала собиралась поговорить с ним, как только он вернется, но не смогла, потому что он убежал сразу после совещания руководителей отделов, в то время как секретарша Грация напомнила ей о встрече с соцработником.

Это оказалась женщина ее возраста, которую Итала мысленно прозвала Мышью из-за цвета одежды и того, как она пряталась за столом, заставленным игрушками из «киндер-сюрпризов».

– Разве вас не известили, что вам уже не нужно приезжать? – спросила Мышь.

– Мне никто ничего не говорил. – Итала села, и Мышь беспокойно дернулась. – А поскольку в школе мне сказали, что сына не допустят к урокам, пока я не покажу его врачу… Вы этим занимаетесь или нет?

– Не совсем, но такой необходимости больше нет, если только этого не потребует новая школа.

– Какая еще новая школа?

Мышь раз десять моргнула.

– Вы что, не разговариваете со свекровью?

Итала вышла из офиса разъяренной и потрясенной. Хорошо еще, что она договорилась о встрече с семейством Дзеннаро, иначе она закатила бы скандал Мариэлле. В дороге ее то и дело охватывало желание изменить маршрут и отправиться в Кастельветро, но она боролась с ним, на чем свет стоит проклиная эту суку, которой ей приходилось оставлять сына. «Но уже ненадолго».

Крики помогли, и, добравшись до Конки, Итала снова могла казаться спокойной, хотя ее голос и охрип. Она позвонила из телефона-автомата, и ей ответил юношеский голос.

– Да, синьора, это я.

– Послушай, я не хотела тревожить твою мать, но я та самая вчерашняя сотрудница полиции. Из-за истории с Джадой мне нужно поговорить с ее друзьями… Но если твоя мама дома, мне придется сказать ей, что вчера ты рисковал быть избитым… Возможно, лучше будет, если ты скажешь, что тебе нужно выйти по делам.

– Нет, боже упаси. Родители вернутся после пяти… Если хотите, заходите…

Через десять минут Итала позвонила в его домофон, и они расположились в комнате парня. Стул был всего один, поэтому Микеле сел на кровать. Всюду лежали книги, толстые, как кирпичи.

– Есть новости о Джаде? – робко спросил Микеле.

– Буду с тобой откровенна, – ответила Итала. – Джаду не ищет никто, кроме ее родителей. Она совершеннолетняя, и подать заявление о ее пропаже можно будет только по истечении сорока восьми часов. Возможно, она уехала по собственной воле.

– Нет-нет, – покачал головой парень. – Она бы никогда так не поступила.

– Таков закон, и, пока его не изменят, официально никто ничего не сможет поделать. Но я в отпуске, переживаю за нее и опрашиваю всех, кого могу. Если узнает мое начальство, мне грозит взыскание, поэтому, будь добр, не рассказывай об этом.

– Понял. Тогда спасибо за то, что вы делаете.

– Мне неприятно сидеть сложа руки… Ты поступил очень храбро, когда защитил господина Локателли вчера вечером.

Микеле явно не ожидал такой похвалы.

– Но… мне это кажется нормальным… Я имею в виду, мы же не в Средневековье.

– Как ты узнал, что они придут к нему?

– Все об этом знали. Они весь день обсуждали это на площади.

– Все знали, и ты единственный, кто его защитил. Сколько тебе лет?

– Почти семнадцать.

– Совсем молодой. Что заставило тебя выступить миротворцем?

– Я не верю, что Санте убил Марию.

– Многие с тобой не согласны.

– Я дружил с Марией и знаю, что это неправда. Отец любил ее и очень опекал.

– Она была намного старше тебя. Когда ты с ней познакомился?

– В детстве мы всегда играли вместе. Она была старше, но только по возрасту. А по уму я в какой-то момент стал взрослее.

– У тебя есть предположения, кто ее убил?

– Кто-то посторонний.

– Так говорят все. Но часто убийцами оказываются близкие соседи.

– Может быть… И все-таки это не ее отец.

– А с Джадой ты общаешься?

Микеле покраснел:

– Она тоже старше меня. Для нее я молокосос.

Итале редко доводилось видеть настолько явные случаи безнадежной влюбленности.

– Значит, ты никогда с ней даже не разговаривал?

– Почему же, много раз. После смерти Марии она часто приходила к нам в гости со своими родителями. А потом работала в молельне. Кем-то вроде няни. Сейчас перестала, потому что учится в университете. Жаль, потому что у нее здорово получалось. Но она тоже считала, что это не Санте. И даже расстроилась, когда его арестовали.

– А что ты помнишь о том, что произошло?

– Мало что, в основном атмосферу в деревне. Когда ее убили… на нас как будто пало проклятие. – Микеле откинулся на кровать, но тут же снова сел, вспомнив, что не один. – Нездешние ребята, с которыми я раньше тусовался на площади, перестали приезжать, а мы, местные, боялись, что случится еще что-нибудь. И вот оно случилось.

– По-твоему, кто-то сделал с Джадой что-то плохое?

– Я думаю, что… – Микеле покраснел и осекся. – Не важно. Это ерунда.

– Позволь, я сама это решу.

– Я думаю, что их обеих убил один и тот же человек.

– Шесть лет прошло.

– Вчера вечером Джада попросила дона Луиджи открыть ей штаб. Она сказала, что забыла что-то, когда в последний раз там была.

– К сожалению, мы не можем знать, что она там делала… – произнесла Итала, надеясь на обратное.

– Я знаю. Я спрашивал. Она рылась в охотничьих и летных тетрадях. Знаете, что это?

– Смутно, – солгала Итала. – Что-то вроде детских дневников.

– Джада забрала свою тетрадь за тот год, когда убили Марию. Я не верю, что это совпадение. Думаю, ей что-то пришло в голову. А теперь она исчезла…

– Ты никому об этом не рассказывал?

– Нет. Но слухи… По-вашему, это возможно?

– Нет, я уверена, что твоя подруга вернется живой и здоровой, – ответила Итала, немного ненавидя себя. – Но кто его знает.

– Наверное, я мог бы обратиться к карабинерам…

– К ним пришлось бы идти твоей матери, ты ведь несовершеннолетний. К тому же мне вообще не следует находиться здесь… Это должно остаться нашим секретом.

– Как мне связаться с вами, если я еще что-нибудь узнаю?

Итала оставила ему свой прямой номер и направилась к машине, размышляя, правильно ли поступила. Парень показался ей рассудительным, к тому же явно обладал лучшими сыскными способностями, чем она, но, возможно, ей следовало жестче настоять на том, чтобы он ничего не предпринимал. Она не хотела еще одного бремени на своей совести.

Проезжая мимо церкви, Итала заметила, что на паперти собирается группа подростков в форме скаутов, и вышла из машины, ища глазами самого старшего. Это был светловолосый мальчик, почти такой же высокий, как Микеле, с женоподобной внешностью и прозрачной кожей. Он сказал ей, что его зовут Анджело.

Анджело объяснил, что они организуют факельное шествие, чтобы Джада вернулась домой. Ему настолько хотелось посплетничать, что Итале даже не нужно было доставать удостоверение, хотя и пришлось притвориться, будто она ничего об этом не знает.

– Как вышло, что никто из вас не видел ее перед исчезновением? – спросила она. – Разве вы не дружили с ней?

– Я столкнулся с ней, когда она возвращалась домой из университета, но она не остановилась поболтать. «Привет-привет» – и пошла. Но мне она показалась обеспокоенной.

– А ты не знаешь, был ли у нее парень? Может, она сбежала с ним?

Анджело пожал плечами:

– В Кремоне – возможно. Но точно не здесь.

Итала заметила, что несколько человек, с которыми она круто обошлась прошлой ночью перед домом Локателли, подходят, чтобы присоединиться к шествию, и поскорее вернулась в машину.

Как только она направилась к дому Мариэллы, чувство вины за Джаду оттеснила вернувшаяся ярость, которая не покидала ее, пока Итала не подошла к входной двери. Она нажала на звонок, и ей открыл Чезаре.

– Мама? Что случилось?

– Ничего, мне нужно поговорить с бабушкой. А ты пока посиди в своей комнате.

– Почему?

– Потому что я так сказала, Чече. Марш!

Чезаре бросил на нее один из тех взглядов, которые Итала научилась ненавидеть, как будто ему было стыдно за нее, но ушел в свою комнату и хлопнул дверью. На этот звук на пороге кухни появилась свекровь.

Итала втолкнула ее внутрь. Мариэлла налетела на стол и, потеряв равновесие, упала на пол.

– Что ты творишь, оторва? – завизжала она. – Хочешь и меня убить?

Итала превратилась в динамо-машину ярости.

– Ты никуда не заберешь моего сына, – сквозь зубы процедила она, глядя на нее сверху. – Завтра же пойдешь в школу и заберешь заявление о переводе.

– Нет.

– Это решать мне, а не тебе.

Мариэлла поднялась на ноги, опершись о стол:

– Ты не знаешь, что для него лучше. Ты только испортишь его.

– Я его мать, стерва!

– После того, что ты сделала, у тебя нет на него никаких прав. Мне нужно переехать, а стало быть, и он переедет со мной.

– Тебе нужно переехать?

– Я встретила мужчину, мы собираемся жить вместе.

Итала уставилась на нее, безуспешно пытаясь представить, что кто-то может считать эту каргу милой и привлекательной.

– Поезжай куда угодно, но без него. Он останется со мной.

– Закон на моей стороне, я его опекунша! Ты можешь только его навещать.

– Наплевать. Делай так, как я говорю.

– Чтобы он кончил, как ты? Чтобы стал преступником в погонах, который только и умеет, что причинять вред другим?

В глазах у Италы потемнело. Она схватила Мариэллу за горло и с силой приложила о стену:

– Хочешь увидеть, какой вред я причиню тебе? Хочешь увидеть?

Свекровь вырывалась, пытаясь кусаться и царапаться, но Итала еще сильнее сжала ее горло:

– Хочешь увидеть, что я сейчас…

Вдруг Итала осеклась и вскрикнула: что-то больно вонзилось ей в спину.

Она обернулась и увидела Чезаре с большой кухонной вилкой в руке. Он указал вилкой на нее:

– Отпусти бабушку!

Итала почувствовала, что по спине стекает кровь.

– Солнышко, положи эту штуку.

Чезаре снова попытался ее ударить, но она вырвала у него вилку:

– Прекрати!

Чезаре кинулся к подставке для ножей, но Итала удержала его в объятиях.

– Ты не должен делать маме больно.

– А ты оставь бабушку в покое.

– Мы просто разговаривали.

– Неправда! Ты злая!

Она развернула его, чтобы посмотреть ему в лицо:

– Бабушка хочет увезти тебя от меня.

– Ну и что? Тебя все равно никогда нет рядом.

– Но ведь нам с тобой придется видеться гораздо реже…

– Какая разница? Мне пофиг.

– Чече, я знаю, что это не так. Я знаю, что ты любишь маму…

Краем глаза Итала заметила рядом с собой движение и в последний момент шагнула в сторону: Мариэлла замахнулась на нее чугунным отбивным молотком с рукояткой и головкой размером с котлету. Итала наотмашь ударила ее по лицу и сразу же пожалела об этом. Свекровь снова упала на пол: кровь хлестала у нее из носа, а молоток расколол кафельную плитку. Бах. Чезаре со слезами бросился к ней:

– Бабушка! Бабушка!

Мариэлла стиснула его в объятиях:

– Не бойся, я с тобой…

Итала увидела себя со стороны и почувствовала отвращение. Она сбежала.

Дома Итала обработала спину. Изогнувшись перед зеркалом, она увидела у нижней части позвоночника две колотые ранки, как будто ее укусил карликовый вампир. Но их нанес ее сын. Как он может так ненавидеть ее, когда она готова за него умереть, даже, если понадобится, позволила бы разорвать себя на куски?

Рука, державшая перекись водорода, дрогнула, и Итала рухнула на колени на коврик в ванной, сотрясаясь от рыданий. Она все сделала неправильно, и ее жизнь – плохая шутка, насмешка. Она притворяется матерью так же, как притворяется служительницей закона, но все видят, что она всего лишь обманщица. Итала плакала, пока не начала задыхаться, плакала до рвоты, затем встала, опустошенная, легкая, словно от нее осталась только оболочка.

Она позвонила лейтенанту Бьянки и встретилась с ним в «Харчевне» в Кремоне. В этот вечер посетителей было мало, но все сгрудились под навесом, потому что собирался дождь, и запах сарделек тяжело висел в воздухе. Массимо, одетый в штатское, с мрачным лицом курил у стойки. Поймав его взгляд, Итала сделала ему знак выйти, и они отошли к пролету моста.

– Ты поправился, – сказала она, – брак идет тебе на пользу. Как поживает сын?

– Не знаю. Ест, какает. А твой?

– Ненавидит меня.

– Да ладно… Слушай, я навел справки о той девушке из провинции Бергамо, Джаде Вольтолини. По словам коллег, она, скорее всего, сбежала из дома.

– Нет. Ее кто-то похитил.

– Если ты уверена, скажи мне, кто это сделал, и я отличусь перед парнями.

– Речной монстр.

– Еще один?

– Нет, все тот же. Контини был невиновен, я его подставила.

Бьянки уронил пепел на рубашку и, выругавшись, отряхнулся.

– Итала, заткнись, иначе, Богом клянусь, я сброшу тебя в воду.

Итала обозвала себя идиоткой. «Кто знает, тот делает, кто делает, тот знает», – подумала она по-калабрийски. Не следовало говорить вслух о том, что Бьянки уже понял.

– Ладно, хорошо, забудь о трех девушках из реки. Допустим, есть другой маньяк, который убивает девочек. Одну звали Мария Локателли, а другая, Джада Вольтолини, вчера пропала. Скажи своим, чтобы поискали взаимосвязь. Они дружили.

– Это я могу сделать, если не помешает другим расследованиям. Не заставляй меня проверять, пожалуйста.

– Отец Марии – главный подозреваемый в ее убийстве. Твои сослуживцы ведут за ним наблюдение…

– Ясно, тогда забудь.

Итала упала духом:

– Массимо, твою мать! Речь идет о маленьких девочках. Будешь сложа руки дожидаться очередного трупа?

– А по-твоему, я должен пойти к начальству и сказать: «Я тут узнал, что девушку, которая считается сбежавшей из дома, на самом деле похитил маньяк, который считается мертвым»?

– Ты можешь найти способ.

– Даже если бы я убедил кого-то из своих, их схватили бы за горло магистраты.

Над головой вспыхнул фейерверк, за которым последовала еще серия разноцветных салютов, чьи взрывы эхом отражались от воды. Несколько прохожих с дороги и посетителей «Харчевни», с шампурами и пивом в руках, подошли посмотреть.

– Сегодня что, какой-то праздник? – спросила Итала.

– Нет, но «Тоти» празднует пятидесятилетие. Они всегда показушничают.

– Это в «Тоти»… монстр находит девочек. Тех двух, о которых я тебе сказала, и других, о которых мы знаем.

– А ты дай объявление по громкоговорителям: потерялся маньяк, если кто-то его видел…

– Тебе действительно наплевать? – перебила она. – Ведь у тебя и самого теперь есть сын.

– Боже святый, Итала! – взорвался Бьянки. – Оставь эту чушь тем, кто не знает, как все устроено.

– А как все устроено? Объясни мне, потому что я уже не понимаю!

– Не нужно наступать на мозоли тем, кто может растоптать тебя, пока не поймешь, что сама можешь растоптать их. Все остальное – самоубийство.

– Я не могу делать вид, что ничего не происходит.

Бьянки проводил взглядом стайку подростков, направляющихся в гребной клуб.

– Единственное, что я могу сделать, – это попросить коллег, чтобы не трогали тебя, если попадешься им на глаза. Удачи.

– Твои коллеги уже однажды засекли меня в Конке. И знаешь что? На следующий день мне позвонил Мацца.

– Кто-то из наших сливает твоему бывшему шефу информацию. Буду благодарен, если узнаешь кто.

– Не знаю, каким образом, но, по-моему, Мацца тоже в этом замешан.

Бьянки закурил еще одну сигарету, и Итала последовала его примеру.

– Мацца слишком осторожен, чтобы снюхаться с убийцей.

– Против него велось расследование, которое обратилось в ничто.

– И ты думаешь, что это Нитти его задвинул? В то время Нитти нечем было обмениваться с прокуратурой Биеллы. Он был магистратом в шаге от выхода на пенсию в городке с населением шестьдесят тысяч человек. Теперь, когда он попал в Конституционный суд, у него, может, и есть какая-то власть, но во времена Контини я бы не сделал на него ставку.

– Тогда, возможно, это у Маццы имелось что-то стоящее.

– В таком случае зачем ему Нитти? Он пошел бы напрямую к магистрату, в чьих руках находилось его дело. Можно тебе кое-что сказать, Итала? Сыщица из тебя никудышная.

– Тоже мне открытие.

– И потом, Мацца рисковал предстать перед судом за растрату. Покрывать убийцу – совершенно другой уровень.

– Снова верно, – слегка пристыженно признала Итала.

– Повторюсь, это не твоя работа, лучше всего просто не лезь в это дело. Я говорю это ради тебя. Не хочу носить тебе апельсины в тюрьму. Или цветы на могилу. Я привык, что ты рядом и задалбываешь меня.

На этом они попрощались.

Итала со странным сожалением подождала, пока задние фары автомобиля Бьянки исчезнут в темноте, а затем последовала за потоком зрителей по набережной к гребному клубу Энрико Тоти. С баржи, пришвартованной к его пристани, доносилась музыка в стиле диско. Большинство танцующих были старше сорока и хорошо одеты. По случаю мероприятия ворота были широко открыты. Итала вошла, и никто ее ни о чем не спросил.

«Тоти», выстроенный вокруг здания, похожего на гигантский корабль моряка Попая, оказался намного больше, чем выглядел снаружи. Кругом – теннисные корты, подсвеченные бассейны, ангары для лодок и детские площадки, в центре – около пятидесяти круглых столиков, обслуживаемых официантами. Итала попросила у одного из них выпить, и тот направил ее в бар на верхнем этаже «корабля» – бетонный цилиндр, изображающий дымовую трубу.

Поднявшись по наружной металлической лестнице, она оказалась в большом зале в стиле английского клуба, увешанном фотографиями и наградами. Его члены, расположившись на диванах, наблюдали за шоу через стеклянную стену с видом на пристань. Пол дрожал от музыки, доносившейся с баржи.

Еще не определившись, что она здесь делает, Итала села за совершенно пустую стойку.

– Что мне для вас приготовить, прекрасная дама? – спросил бармен.

– Крысиный яд.

– Этого я не умею, но могу смешать коктейль «Голубой ангел», который вознесет вас прямо в рай.

– Тогда дайте большой, спасибо.

Бармен отошел за бутылками, и Итала оказалась перед одной из многочисленных фотографий гребцов. На стенах сменяли друг друга поколения спортсменов, от черно-белых до цветных, от тщедушных мальчиков до накачанных. Девочки, тоже разделенные в хронологическом порядке, занимали другую стену. Итала встала, чтобы поискать Женевьеву, и нашла ее на том же снимке, который она вырезала из газеты. Мария на фотографиях, само собой, отсутствовала. Как и Джада, она побывала здесь всего однажды.

Прибыл стакан со сверкающе-синим напитком, сладким и очень крепким.

– Нравится? – спросил бармен.

– Очень вкусно. – Итала указала на стены. – А где снимки за этот год?

– Их нет. – Лицо бармена приняло до смешного горестное выражение. – Я вынужден с прискорбием сообщить вам, что с прошлого года команды больше не существует. Теперь наши чемпионы гребут под другими цветами.

– Как же так?

– Решение членов клуба, – ответил бармен, заговорщицки понизив голос. – Думаю, дело в деньгах. – Он для наглядности потер большим и указательным пальцем друг о друга.

– Какая жалость… Когда это было решено?

– Три года назад.

Италу пробрала дрожь, и дятел мучил ее до самого дома. В конце концов она решила позвонить Отто в пиццерию, где он по вечерам помогал жене.

– Куда ты запропастилась? Заблудилась, что ли? – спросил Отто с хмельным хохотком.

На заднем фоне слышался мужской смех, и некоторые голоса показались ей знакомыми.

– А где я должна быть? Вот черт… Сегодня же день сходки!

– Да, нам тебя не хватает, Королева. Я много о чем должен тебе рассказать.

– Скоро поговорим, но в ближайшие несколько дней на меня не рассчитывайте. Мне нужно уладить кое-какие проблемы. Ты ведь у нас разбираешься во всех видах спорта, верно?

– Более-менее.

– Как насчет юниорской гребли?

– Не ожидай от меня слишком многого. Погоди, спрошу у парней.

Итала услышала, как он отложил трубку, и до нее донеслись искаженные отзвуки голосов.

– Тот новенький, агент Бруни, – сказал Отто через минуту.

– Вы пригласили его?

– Он взялся за ум.

Итала не верила, что это возможно за такое короткое время, но не стала спорить.

– Дай мне его.

В трубке зашуршало.

– Добрый вечер, госпожа инспектор. Чем могу помочь?

– Что ты знаешь о соревнованиях по гребле среди юниоров до девятнадцати лет?

– Италия очень сильна в этом спорте, особенно Ломбардия.

– А Кремона?

– Кремона – колыбель чемпионов.

Бруни объяснил, что ведущие клубы, расположенные в окрестностях Понте-ди-Ферро, завоевывали медали еще с шестидесятых годов: «Балдезио», «Флора», «Биссолати», «Тоти»…

– Хотя Энрико Тоти и распустил команду. Главный спонсор ушел, когда его сын покинул команду юниоров.

– Кто он?

Бруни ответил.

Добыча. Наши дни

48

Вместе с бутылкой бароло[49] появилось непомерное количество еды, которая нашлась у Ренато в холодильнике, – в основном колбасы и сыры, которые он поставил на стол на террасе под большим зонтом: стояла жара, не очень характерная для конца сентября.

Франческа наконец поняла, кем является хозяин дома, потому что на стенах висели таблички со всевозможными литературными премиями и журналистскими наградами. Откупоривая вино, Ренато заметил ее взгляд. Он все еще был в майке и трусах и, похоже, не собирался переодеваться.

– Если хотите, подарю вам одну. Из них получаются отличные подставки для стаканов.

– Я читала несколько ваших романов, – ошеломленно сказала Франческа. – Вот уж не подумала бы, что Джерри знаком со знаменитым писателем.

– Романы – это долгосрочные проекты, а ни тем ни другим я больше не занимаюсь, – ответил Ренато. – Я всего лишь журналист, хотя и не заглядывал в редакцию уже лет десять.

– Есть лед? – спросил Джерри.

– Для бароло? Такие, как ты, должны иметь утонченный вкус и питаться человечиной, а не вести себя как дикари.

Франческе становилось все больше не по себе при виде этого спектакля.

– Прежде чем говорить о Джерри, я бы хотела, чтобы вы взглянули на один файл.

– Зачем?

– Возможно, одно из имен покажется вам знакомым. По словам Джерри, тридцать лет назад вы занимались Речным монстром.

– Занимался, но определенно меньше, чем он.

– Пойду распечатаю. – Джерри забрал флешку и исчез в квартире.

– Раз уж мы с вами наедине, позвольте дать вам совет, – сказал Ренато. – Уходите отсюда, садитесь на первый же самолет и забудьте о существовании Джерри.

– Почему?

– Потому что вы рискуете своей репутацией и жизнью.

– На кону жизнь моей племянницы.

Джерри вернулся, и Франческа замерла.

– Мне нужна миска, чтобы напоить собак.

– Поищи под мойкой, – ответил Ренато.

Джерри вышел.

– Как его зовут на самом деле? – спросила Франческа. – Кто он такой? Почему его интересует Окунь?

– Не знаю. Мы впервые встречаемся лично. – Ренато вставил сигарету в мундштук и закурил. – Два года назад моему агенту позвонили из Израиля. Некий юрист искал меня от имени своего клиента, который хотел побеседовать со мной по видеосвязи. Из соображений безопасности я должен был скачать программу, разработанную армией. Когда я ответил, что без помощника не сумею даже включить компьютер, мне на помощь прислали какого-то типа из консульства, который ни слова не говорил по-итальянски.

– Вам объяснили, о чем пойдет речь?

– Куда там! Я просто предположил, что этот клиент – большая шишка. Но когда я впервые увидел его по видеосвязи, это был… ну… он.

– И кем он представился?

– Попросил называть его Джерри. Он никогда не называл своего полного имени, а когда я спрашивал, где он находится, отвечал, что это военная тайна.

– Почему вы вообще его выслушали?

– Из любопытства. Израильтянин, который в совершенстве владеет итальянским и хочет узнать о серии преступлений тридцатилетней давности. Вдобавок он был любезен, увлекался нуаром и фотографами тридцатых годов и к тому же прекрасно играл в шахматы. Большинство из тех, с кем мне нравилось проводить время, умерли либо впали в маразм, и, признаюсь, меня привлекла прелесть новизны. У нас вошло в привычку созваниваться раз в неделю. Мы говорили не только об Окуне, но и на самые разные темы. Он большой знаток научной литературы, эксперт по ближневосточной политике. Я привязался к нему и его обществу.

– Однако…

– Примерно через полгода Джерри сообщил мне, что все, что я знаю об Окуне, – чушь собачья, и рассказал альтернативную версию событий. Он сказал, что Контини подставили и что Окунь – другой человек, которого покрывают в верхах. А еще что Речной монстр до сих пор жив и продолжает убивать, хотя и перестал сбрасывать трупы в реки.

– И вы ему поверили?

– Не сразу. Это звучало как одна из фантастических теорий «Кьюанона»[50] о власть имущих и рептилоидах. Вдобавок дело касалось моей старой подруги. – Ренато покачал головой. – Тогда Джерри предложил мне побиться об заклад. Если за год ничего не произойдет, Джерри назовет мне свое настоящее имя и расскажет о своем прошлом. Как вы понимаете, именно это и заинтриговало меня больше всего. Если же прав окажется он, то я помогу ему найти Окуня.

– А он объяснил, почему им интересуется?

– По этому поводу Джерри так и не сказал ничего убедительного. Казалось, он считал это само собой разумеющимся. Я должен был собирать имена пропавших девушек и передавать ему, чтобы он нашел нужную. Мой помощник посылал их адвокату Джерри обычной почтой. Но в случае крайней необходимости мне нужно было позвонить по номеру в Тель-Авиве.

– С автоответчиком.

– Именно. Не знаю, как он ухитрялся его прослушивать в тюрьме. Он дал мне номер украдкой, с помощью шахматных ходов. Тут-то я и понял, что он не охраняемая важная шишка, а заключенный.

– Прямо Джеймс Бонд, – поморщилась Франческа. – И когда похитили Амалу, вы позвонили ему.

– Через считаные часы Джерри прислал мне сообщение из самолета, вылетающего в Италию. – Ренато поднялся, чтобы достать из шкафа бутылку бренди. – И тут до меня дошло, что, по сути, я ничего о нем не знаю. Если он сидел в тюрьме или психушке, то каким образом ему удалось так быстро добраться сюда? И откуда у него информация об Итале?

– Итале?

Ренато кивнул:

– Подруга, о которой я говорил. Итала Карузо. Она служила в полиции.

– Как она связана с Окунем?

– Это она упрятала его за решетку.

Франческа постаралась запомнить имя.

– Почему я ни разу не видела ее в файлах? Она работала в отделе убийств?

– Она была сотрудницей административной полиции и по большей части перебирала бумажки. По крайней мере, днем. Но не все, что она делала, было законным. Она помогла подвести Контини под суд – сфабриковала улики, которые послужили доказательством его виновности.

– Чертов нож! – воскликнула Франческа. – Я знала, что он не имеет никакого отношения к убийству путем удушения. Это она его подложила!

– Видите ли… Контини приговорили не по ее вине, все было предрешено с самого начала.

Когда Ренато отошел по нужде, Франческа отнесла тарелки на кухню и воспользовалась возможностью позвонить Самуэле, стараясь, чтобы ее не услышали: оттуда она не могла видеть Ренато, но из комнаты, где, вероятно, находился кабинет, доносился звук работающего принтера.

– Госпожа адвокат, насколько я должен волноваться по шкале от одного до десяти? – спросил Самуэле. – Вас тут все ищут…

– Пусть ищут. Сейчас мне нужно еще кое-что. Запиши имя…

– Я все еще проверяю фамилии из списка, и мне хватит их на целую жизнь.

– Прервись на секунду и запиши имя. Итала Карузо.

– Кто это?

– Сотрудница полиции. Когда арестовали Контини, она служила в Кремоне.

– Но при чем здесь Джерри?

– Надеюсь, ты сможешь это выяснить. – Франческа услышала легкие шаги в коридоре. – А сейчас мне пора.

Это оказалась всего лишь Алеф, пришедшая попить. Франческа попыталась погладить ее, но собака убежала в кабинет. Франческа отправилась следом за ней.

– На каком вы этапе? – спросила она, входя.

В комнате никого не было; листы, вышедшие из принтера, слетели на пол. Франческа подобрала их, затем обыскала весь дом. Собаки остались, но Джерри исчез.

49

Похороны почетного судьи Франческо Нитти проходили в тот же день в базилике Святого Амвросия в Милане, где он прожил последние годы жизни. Поговаривали, будто судья покончил с собой, сбросившись в лестничную шахту, поскольку не вынес тяжелой болезни, но священник не желал этого слышать. Среди сотни присутствующих были два отставных полицейских по фамилии Вероника, теперь еще более похожие, потому что оба поседели, и депутат Серджо Мацца. Мацце перевалило за семьдесят пять, но выглядел он на десять лет моложе и щедро раздавал всем приветствия и объятия. Он прибыл на похороны человека, которого видел всего несколько раз в жизни, скорее с целью разведать обстановку, чем почтить усопшего. Уже много лет он так не нервничал, хотя и знал, что его тревожность безосновательна.

Покончил ли с собой этот болван или упал, не имело большого значения, однако то, что это произошло незадолго до трагической аварии, стоившей жизни заместителю комиссара Амато и начальнику тюремной полиции Донати, выглядело странным. Началась заупокойная месса, и Мацца машинально повторял молитвы и жесты в ритме с остальными, но продолжал задаваться вопросом, как получилось, что прошлое вот так неожиданно полыхнуло. Время, которое он оставил позади, вернулось и заплясало перед его глазами. Не то чтобы он действительно забыл о случившемся, просто перестал об этом думать. Оно уже не тревожило его мысли, чем бы он ни занимался, как это происходило в первые годы. Оно больше не будило его по ночам, не заставляло дрожать, когда он встречал кого-то, кто знал об этой истории, пусть даже частично, и Мацца перестал ждать, что архангел Михаил покарает его своим пламенным мечом. Теперь же он был вынужден вспомнить старые имена, старые лица. Италу.

Да, понял он, мысли об Итале все еще отзывались болью – небольшой, которую был способен испытывать человек, всю свою жизнь совершавший циничные, а порой, что уж говорить, даже жестокие поступки. Но ее, Италу, он любил.

По окончании мессы, когда Мацца поблагодарил священника и попрощался с родственниками усопшего, которых не знал, охрана отвезла его в гостиницу Maison Italienne[51] в квартале Брера, где он собирался передохнуть перед ужином с несколькими членами партии. Мацца уже не находился на передовой, но его мнение все еще имело вес при принятии стратегических решений, и чтобы сохранить этот вес, нужно было заставлять его почувствовать.

Maison Italienne, типичный бутик-отель, состоял всего из полусотни номеров без показной роскоши, которая, однако, ненавязчиво присутствовала в каждой детали, от произведений современного искусства до тихих общих помещений, уединенности и единственного входа. Ужин должен был состояться в отдельном кабинете рядом с рестораном, как и всегда, когда Мацца приезжал из Рима, потому что он считал важным заставить проехаться и других. И потом, там знали его вкусы, которые сам Мацца уже начал забывать.

Телохранители проверили полулюкс, где ему предстояло поселиться, после чего один из них обосновался в соседнем номере, а двое других заняли позиции в вестибюле и коридоре. Мацца снял ботинки, галстук и пиджак и зашел в туалет.

Внутри его ждал Джерри.

50

Войдя в Maison, Джерри подумал, что привычки часто оказываются губительными. Привычка быть неприкосновенным притупляет бдительность. Человек начинает потакать своим слабостям, например спать и есть в излюбленных местах, и если в вашем распоряжении есть два года, как у Джерри со стариком, который знал полмира – только половину, потому что другая половина была мертва, – рано или поздно вы об этом узнаете. Если бы в адрес Маццы поступали прямые угрозы, охрана заставила бы его сменить место, однако у доброго старого депутата не было врагов, тем более среди членов преступных группировок – так что какой смысл?

Единственный вход представлял собой относительную проблему, потому что окна либо открывались, либо разбивались, но Джерри не мог позволить себе оставить следы проникновения. Поэтому он забронировал номер на всю неделю, зарегистрировавшись под именем Рика Кавальеро за час до того, как Мацца вернулся с похорон, и вошел в номер, отведенный телохранителям, соседний с номером их подопечного, с небольшим общим балконом, выходящим во внутренний двор и разделенным стеклянной перегородкой. Когда Мацца прибыл в гостиницу, телохранители первыми вошли в номер, чтобы его проверить. Джерри дождался, пока они выйдут, и перелез через балкон. Если бы охрана держалась настороже, ему бы это не удалось, но все расслабились.

Да, рано или поздно привычки убивают, это точно.

Закрыв дверь ванной комнаты, Джерри накинул полотенце на лицо Маццы, включил душ и сунул его под струю. Застигнутый врасплох, Мацца не сопротивлялся. Но когда полотенце пропиталось водой, он начал задыхаться и задергался, колотя пятками по коврику. Шум, который он производил, был слишком слабым: телохранитель в коридоре мог услышать только крик. Джерри удерживал его в таком положении несколько секунд, затем снял полотенце, оставив депутата под ледяной водой. Мацца видел только его руки, обернутые скотчем, от которого отскакивали капли воды.

– Можешь покричать секунду, прежде чем я раздавлю тебе кадык, – произнес Джерри. – Секунды слишком мало, чтобы оповестить твою охрану, и ты будешь уже мертв. Я просто хочу задать тебе несколько вопросов, а потом уйду. Хорошо?

– Хорошо, – пробормотал Мацца, дрожа в насквозь промокшей рубашке.

Джерри сел на табурет.

– Меня интересует Окунь.

– Ты здесь из-за него?

Джерри снова накрыл ему лицо и на несколько секунд включил ледяную воду. Когда он освободил его, Мацца плакал.

– Пожалуйста…

– Я спрашиваю, ты отвечаешь.

– Да, прости…

– Я расскажу тебе то, что понял на данный момент, так беседа пойдет быстрее. Нитти посадил Контини, во-первых, чтобы спасти свою карьеру, а во-вторых – чтобы оказать услугу тебе. Пока правильно?

– Да, – ответил Мацца, и одного этого слова хватило, чтобы вызвать у него кислородное голодание.

– Но что двигало тобой?

– Против меня велось расследование…

– Однако Нитти был недостаточно влиятелен, чтобы его остановить, поэтому ты бы к нему не обратился. Значит, ты, в свою очередь, оказывал услугу кому-то другому, достаточно могущественному, чтобы уладить твои проблемы. Кому? Очевидно, не Окуню. Если бы ты был настолько глуп, чтобы спутаться с серийным убийцей, то не стал бы крупным политиком. Итак, кто же хотел прикрыть монстра?

Мацца был человеком, привыкшим лгать и искажать реальность в свою пользу. Но только не в этот момент. Джерри сломал его.

– Его отец, – ответил он.

Младшенький. Тридцать лет назад

За несколько коротких часов сна Итале приснились десятки версий вечеринки с канапе с икрой, но, проснувшись, она вспомнила только ту, которая, как она теперь знала, была правдой. На этот раз Нитти и Мацца не случайно оказывались на одной вечеринке – все подстроил хозяин. Промышленник Джусто Мария Феррари. Феррари – покровитель Маццы. Феррари, который, как она выяснила благодаря Бруни, спонсировал гребную команду «Тоти». Команду, чьим капитаном был его сын.

Итала связалась с отделом кадров и предупредила, что на пару дней возьмет отгул. Затем из таксофона позвонила Дзеннаро, который еще не ушел в школу.

– Знаете, я как раз собирался вам позвонить… Я узнал кое-что о Джаде. Утром перед исчезновением она дожидалась кого-то перед входом на факультет…

«Да кто ты такой, сын Баретты?»[52] – подумала Итала.

– Слушай, мне нужно попросить тебя об услуге, – перебила она. – Я подумала, что нам не помешает почитать тетради других скаутов за тот год, когда погибла Мария. Возможно, мы сможем выяснить, не видели ли чего-то остальные.

– Я скажу дону Луиджи…

– Только если доверяешь ему на сто процентов. Он был бы не первым грязным священником.

– А как мне тогда это сделать?

– Можешь взять их, никого не спрашивая?

Дзеннаро имел возможность это сделать и нехотя согласился. Они договорились встретиться после уроков в кондитерской возле школы.

Итала, по обыкновению, заказала кофе и десерт в форме поленты, с которым разделалась еще до прихода Дзеннаро. Ему она предложила сок, и парень достал из рюкзака пеструю стопку тетрадей и ежедневников.

– Кто-нибудь видел, как ты их брал? – осведомилась она.

– Нет. Дон Луиджи был в церкви, и я незаметно взял ключи из ризницы. Потом я вернул их на место, но все равно чувствую себя вором.

– У тебя благие цели.

– Знаю. Что мы ищем в тетрадях?

– Ты – ничего, потому что мне нужно вернуться на работу и я возьму их с собой.

– А что, если их хватятся?

– Я скоро их верну.

Парень остался недоволен.

– Вы сообщите мне, если что-нибудь найдете?

– В первую очередь, – снова солгала Итала.

Проводив парня на улицу, она села в машину и отогнала ее к въезду в деревню, где опустила спинку сиденья и погрузилась в мысли десятка детей.

Собираясь прочесть тетради, она удивлялась тому, как они написаны, – дневники напоминали школьные сочинения на всевозможные скаутские и религиозные темы.

Заработав несварение от переизбытка религии и засушенных цветов, приклеенных скотчем, Итала перешла к датам двух скаутских мероприятий, совпадающим с деловыми поездками Санте Локателли. И сразу же обнаружила упоминание Марии в связи со вторым из них, произошедшим за месяц до ее смерти. Автор тетради написал, что ему показалось несправедливым, что человек, который не состоит в скаутах, участвует в их мероприятиях, и дон Луиджи надрал ему уши: «Всегда нужно помогать тем, кому повезло меньше» и так далее. Итала переходила от одной тетради к другой, и ей удалось восстановить события того воскресенья. Рано утром десять скаутов и трое взрослых сели в микроавтобус, посетили мессу в Кремоне, позанимались и поиграли в Боско-экс-Пармиджано, а затем поели упакованные обеды в «Тоти», наблюдая за тренировкой юношеской команды по гребле. В роли гида выступил Пьеро Феррари. Листая тетради, Итала узнала, что посещение тренировки юных спортсменов всем очень понравилось, особенно девушкам-скаутам постарше. Мария наверняка познакомилась с Феррари-младшим, а Женевьева занималась греблей, так что вполне могла оказаться его соседкой по раздевалке; что же до остальных жертв, Итала могла только предполагать, что с ними произошло примерно то же самое. Со всеми, кроме Джады. Джада исчезла, прежде чем выложить ей эту старую историю, и Итала не знала, почему так произошло. Она говорила себе, что просто хочет понимать, чем рискует, но это было не совсем так.

Итала попыталась разузнать что-нибудь о Феррари-младшем, но нашла лишь несколько расплывчатых новостей в библиотечных газетах. Два года назад Пьеро Феррари уехал учиться за границу, бросив политехнический факультет, который располагался в том же здании в Кремоне, что и факультет агрономии: неожиданное решение, как и сам отъезд, состоявшийся как раз тогда, когда она отправляла за решетку Контини. Где его заперли? В психушке? Но если так, то как ему удалось похитить Джаду?

Ночью Итала накачалась вином, чтобы уснуть, и ей приснился кошмар. Чезаре возглавлял группу скаутов, в которую входила и она. На ней были короткие шортики, врезающиеся в бедра, а тяжелый рюкзак мешал идти в ногу с остальными. Спускаясь по горной тропе, она видела, как ее сын и другие дети исчезают вдали, и их смех становился все тише.

Проснувшись, она посмотрелась в зеркало и едва себя узнала: под глазами залегли темные круги и новые морщины. Итала испугалась, что все то, что она держит в себе, разорвет ее изнутри.

Поэтому она вернулась к Локателли.

Шел сильный дождь, и к тому времени, как Санте открыл ей дверь бунгало, Итала промокла с головы до ног. Лило как из ведра, и уже начались оползни и обвалы. Пересекая Понте-ди-Ферро, она видела По так близко, что казалось, река вот-вот затопит дорогу. Мысы, служившие дамбами, ушли под воду до самых верхушек деревьев.

Итала вбежала в комнату, дрожа:

– У тебя есть полотенце?

Локателли принес.

– Если хочешь, здесь есть штуковина для сушки бигуди. Но она прикреплена к стене.

– Фен? Ты не знаешь, как называется фен?

– Женские штучки. – Локателли бросил ей еще одно полотенце. – Никогда не видел, чтобы так лило. Реки наполнились до краев.

– Слушай, мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Садись, это сложная тема.

Он занял единственный стул.

– Хоть какое-то разнообразие.

– Слышал когда-нибудь о Речном монстре? – спросила она.

– А как же. Разве он не умер?

– И да и нет. Тот, кто умер, был невиновен. Я считаю, что истинный монстр до сих пор жив и что он сын очень богатого промышленника.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Я и так знаю, что это дерьмовый мир.

– Потому что я уверена, что это он убил твою дочь, познакомившись с ней в кремонском спортивном клубе.

На шее Локателли четко обозначились вены.

– Мария никогда не бывала в Кремоне.

– Когда ты был на сельскохозяйственной выставке, она однажды ездила туда со скаутами. Джада собиралась рассказать мне об этом перед тем, как исчезла…

Закончить Итале не удалось. Локателли опрокинул стул и лампу и подскочил к ней.

– Где он? Говори, где этот выродок! – заорал он в сантиметре от ее лица.

Итала, не дрогнув, выдержала его взгляд.

– Берегись, я тебе устрою! – снова начал он.

– Санте, я единственный человек в мире на твоей стороне. А ты единственный, с кем я могу поговорить о… об этом. Но если ты не успокоишься, я пошлю тебя на хрен и обойдусь своими силами.

Локателли пнул кровать, и та ударилась о стену.

– Мне нужно выпить.

– С этим тоже притормози. Впрочем, глоток спиртного тебе, пожалуй, не помешает.

Как и всегда, ассортимент в баре не отличался разнообразием, но им удалось заказать в бунгало полбутылки фернета[53], которым приправляли кофе. Санте взял стакан из-под зубной щетки и налил себе половину, после чего Итала отобрала у него ликер.

– Феррари-младший якобы уехал учиться за границу, когда его отец продал гребную команду. Я проверила, он даже загранпаспорт не обновлял. А его удостоверение личности просрочено.

– Может, ему выправили поддельные документы.

– А дальше? Отпустили в надежде, что он никого больше не прикончит? Ясно, что его отец хочет избежать скандала, иначе сдал бы его в полицию.

– Пойдем к этому подонку и послушаем, что он скажет.

– У него есть охрана. Нас даже не подпустят к нему.

– Давай хотя бы попробуем.

– Слушай, упрямец. Я не хочу обвинять невиновного человека. – «Снова», – мысленно добавила Итала. – Если мы выясним, где Феррари-младший, то поймем, действительно ли он убийца. При условии, что он вообще находится в Италии.

Локателли прикончил свой стакан и рыгнул.

– Может, ему купили особняк у моря. Можно как-то проверить недвижимость этого Феррари?

– По кадастру – да, но дом может быть зарегистрирован на имя жены или снят в аренду…

– А посмотреть его счета? Если он покрывает сына, то наверняка потратил кучу денег.

– Необходимо судебное постановление.

– А если проверить, как он платит налоги? – спросил Локателли, еще раз рыгнув.

Нет, для этого постановления не требовалось.

Итала вернулась в Пьяченцу и еще до истечения двухдневного отгула заглянула в участок, где почувствовала на себе всеобщие взгляды. Проблем и предложений было меньше, чем обычно, а ее кабинет опустел от коробок, как будто остальные уже не считали его безопасным.

«Не проблема», – подумала Итала. Если эта история закончится, все вернется на круги своя. Так она убеждала себя, но видела впереди только тьму и не могла представить себе никакого «потом».

Подкупить какого-нибудь финансиста, чтобы получить информацию о Феррари, оказалось нелегко: через их руки проходили деньги всех и каждого, и, если бы они захотели подзаработать, у них не возникло бы никаких трудностей.

Но существовали и те, кто предпочитал не рисковать и отсиживал достаточный стаж, чтобы устроиться налоговым консультантом и зарабатывать в десятки раз больше, чем получали нижние чины. Однако один из них любил нюхнуть; Итала достала из сейфа пакетик с двадцатью граммами кокаина, изъятыми при облаве, и обменяла его в арестованном гараже на две коробки документов.

В коробках содержались налоги всех членов семейства Феррари за последние три года, финансовая отчетность его компаний и счета-фактуры. А поскольку кокаин сделал источника Италы веселым и разговорчивым, тот в подробностях объяснил ей, как их читать. Итала поняла эту муру только наполовину, понадеявшись, что как-нибудь разберется. На обратном пути она заехала к своему врачу, чтобы тот выписал ей больничный на пятнадцать дней, затем отправила листок временной нетрудоспособности в отдел кадров и вернулась к Локателли, купив по дороге еды и вина.

Итала опустошила коробки, покрыв бумагами стол и полы.

– Что нам делать с этим добром? – спросила она.

– По-твоему, Феррари – мафиозо?

– Нет, вряд ли.

– Тогда вот как я это вижу, – заявил Локателли. – История с его ублюдком-сыном свалилась на него как снег на голову. В какой-то момент он узнал, что его младшенький убивает девушек. Феррари этого не предвидел. Может, он скопил деньжат, уклоняясь от налогов, и надавал взяток, чтобы построить свои паршивые виллы, но к такой чрезвычайной ситуации был не готов. Он наверняка намухлевал с цифрами.

– Я даже не знаю, с чего начать поиски.

– Посмотри, продавали ли они что-то крупное. Акции, дома… А потом поглядим, не делали ли они странных покупок.

После получасовых поисков у Италы разболелась голова, но Локателли надел очки для чтения, которые казались смехотворно маленькими на его огромном лице, и до глубокой ночи с видимым удовольствием продолжал перебирать бумаги, делая пометки корявым почерком.

– Возможно, Феррари и в самом деле отправил сына за границу, – сказала Итала ему на прощание, перед тем как уйти спать.

– Я в это не верю, – отозвался Локателли. – Если у тебя проблемный ребенок, ты постараешься держать его рядом. Как я сделал с Марией.

Итала заняла соседнюю комнату. Она спала очень мало и проснулась на рассвете, охваченная тревогой. У нее было такое ощущение, будто она едет в машине без тормозов, несущейся под откос, и может лишь слегка регулировать направление, но не остановиться. А машина разгоняется все быстрее и быстрее. Когда она одевалась, в дверь постучал взбудораженный Локателли.

– Ты принес мне кофе?

– Нет, но, кажется, я кое-что раскопал. Не знаю, это же ты у нас из полиции. – Он помахал у нее перед носом балансовым отчетом. – Ночью я перечитал некоторые документы. И смотри, что нашел.

– Кофе…

– Иисус, Мария и Иосиф! Посмотри, а потом я тебе хоть десять чашек принесу.

– Расскажи на словах.

– В восемьдесят девятом году семья Феррари продает дом в Курмайёре, купленный годом ранее, потеряв треть стоимости. Так?

– Так.

– В том же году Феррари с женой основали небольшую компанию по недвижимости. Компания покупает земельный участок и гостиницу. С восемьдесят девятого года доход гостиницы становится нулевым. Инвестиции в капитальный ремонт отсутствуют, персонал уволен, прибыли нет. Для чего Феррари ее купил?

– А ты хорошо разбираешься в бухгалтерии…

Локателли рассмеялся:

– Все принимают меня за дуболома, но я всегда сам вел свои счета и проверял поставщиков. Вдобавок я знаю, что это за гостиница. Она называется «Квисисана»[54] и находится в двадцати километрах по прямой от Конки, среди лесов на хребте долины Вал-Серина. Туда ведет только одна дорога. Года четыре или пять назад она закрылась, потому что хозяин проиграл все семейные деньги. Давай я ему позвоню?

– Ты его знаешь?

– Да, я постоянно видел его на рынке. Он закупался оптом для гостиницы. Я придумаю какой-нибудь предлог.

– Давай. А я пока приготовлю завтрак.

Завтрак был рабочий, с кофе и булочкой из автомата. Поглощая их, Итала позвонила в участок. Амато тут же забрал у Отто трубку:

– Куда ты пропала?

– В разъездах.

– Слушай, мне нужно кое о чем поговорить с тобой лично, – тихо сказал он. – Это срочно.

– Срочно-срочно?

– Да. Давай где-нибудь встретимся вечером.

Итала забеспокоилась:

– Так сразу?..

– Да… Поверь, так будет лучше.

– В баре?

– Нет… Погоди. Знаешь парк Треббии?[55] По дороге к Агуццафаме есть агротуристический комплекс. Его хозяин – мой приятель.

Итала выглянула в окно. Дождь зарядил еще сильнее.

– Не хочу промокнуть до нитки.

– Внутри сухо. Давай же, Королева. Ты меня знаешь, я не стал бы дергать тебя по пустякам.

– Во сколько ты заканчиваешь?

– В семь. Встретимся в восемь?

– Ладно.

– Отлично. Спасибо, Королева.

Амато дал отбой, а Итала продолжала держать трубку в руке. Что еще, черт возьми, происходит?

Она постучала в дверь Локателли, и тот открыл ей с горящими глазами.

– Я только что разговаривал с тем типом из гостиницы. Переговоры вел лично Джусто Мария Феррари, он приезжал два-три раза и даже брал с собой жену. Потом перекрыл дорогу, ведущую к гостинице, и понаставил всюду заборы. Но, по словам хозяина, никаких работ не проводил. Только привез несколько грузовиков барахла.

– Он видел, поселился ли там кто-нибудь?

– Нет, потому что теперь охрана и близко не подпускает даже его. Едем?

– Дождемся темноты. И сначала мне нужно съездить в Пьяченцу. Если освобожусь пораньше, позвоню тебе и поедем вечером, а если нет – то завтра.

Локателли напрягся:

– Уж не хочешь ли ты поехать туда одна?

– Я вовлекла тебя в это не для того, чтобы потом вешать лапшу тебе на уши.

Локателли скривил рот:

– Как скажешь. Слушай, мне надо забрать машину. Когда ты меня увезла, я оставил ее возле дома. Я бы заодно захватил оттуда кое-что из вещей, если ты меня подбросишь.

– Я оставлю тебя и уеду, ладно? Но постарайся, чтобы тебя не видели.

Так они и поступили, и Итала высадила задумчивого Санте сразу за каменным мостом через реку Конку, которая уже настолько вздулась, что омывала верхушки столбов. Итала, из-за дождя вынужденная вести машину со скоростью пешехода, вернулась домой и переоделась. В ожидании условленного часа она снова заложила дыру в полу досками, которые заметно растрескались и скрипели под ногами, поэтому она накрыла их ковром из гостиной.

Ей вспомнилось, как маленький Чезаре играл на этом ковре в машинки, и к ее горлу подкатил комок. Колотые раны на спине уже не болели, но ярость, которую излил на нее сын, жгла огнем. «Не думай сейчас об этом, – сказала она себе. – Разберись с этой поганой историей. Потом все уладишь».

В половине восьмого Итала снова села в машину. Ливень усилился. Хотя она и не принадлежала к числу велосипедистов, парк был ей более или менее знаком. Когда она приехала, во тьме и непогоде, вокруг не было ни души. Агротуристический комплекс тоже выглядел пустым: темные окна, засохшие цветы на карнизах, вывеска «Продается». Разве хозяин не приятель Амато? Почему же тогда ее коллега не знал, что тот прикрыл лавочку? Впрочем, калитка была открыта. Итала припарковала машину снаружи и вошла, стараясь не поскользнуться в грязи.

– Амато, где ты, черт тебя дери? – крикнула она.

– Сюда! – отозвался он из темноты.

Итала обогнула здание. Большой навес из вьющихся растений, защищавший столики, пока заведение работало, теперь наполовину обвалился и провис над штабелем пластиковых ящиков, переполненных дождевой водой. Амато курил, дожидаясь ее. Он был не один. С ним стояли трое незнакомых ей типов и Донати из тюремной полиции.

– Что, черт возьми, происходит?

– Королева… – начал Амато.

Донати толкнул его:

– Теперь это наше дело.

Итала повернулась, чтобы убежать, но поскользнулась в грязи. Она упала ничком, и первый удар ногой пришелся ей прямо в живот.

Она не потеряла сознания, но, когда Донати и остальные погрузили ее в машину, уже ничего не понимала от боли. Промокшую от воды и грязи, ее впихнули между задним и передними сиденьями автомобиля Донати. Двое из тех, кто ее избивал, крепко удерживали ее, придавив ногами.

Донати завел машину и двинулся прочь от агротуристического комплекса. Итала перевела дыхание.

– Оскар, куда ты, мать твою, меня везешь? – с трудом выговорила она.

– На фотосессию. – Мужчина, сидящий на пассажирском сиденье, помахал перед ее лицом поляроидом. – Чтобы, когда мы тебя отпустим, ты держала рот на замке.

– Но сначала заставим тебя хорошенько его открыть, – добавил один из тех, кто придавливал ее ногами. – Посмотрим, сколько членов в тебя влезет.

Все четверо рассмеялись, а затем принялись перечислять, что еще они с ней сделают.

– Только попробуйте, и я вам яйца оторву! – закричала она, вырываясь.

Первый ударил ее каблуком ботинка прямо в ухо. В голове у Италы помутилось.

– Завязывай. Ты никуда от нас не денешься.

– Послушай, Королева, мне жаль так с тобой обращаться, – весело сказал Донати. – Но ты сама нарывалась.

– Я ничего вам не сделала!

– Слишком много вопросов о Контини и Монстре. Мы под следствием, и достаточно полуслова, чтобы подвести нас под монастырь. – Донати свернул на проселок, ведущий в окутанную мраком рощу на окраине парка. – Но когда по рукам пойдут твои фотографии с мохнаткой наружу, ты превратишься из королевы в потаскуху. А кто слушает шлюх?

– Клянусь, я вас всех переубиваю! Я не стану на вас заявлять, а просто пущу вам пулю в рот, проклятые подонки! – закричала она.

Ее снова пнули, и машина остановилась в полной темноте. Четверо агентов открыли дверцы. Итала вырывалась, кусалась и брыкалась, но они подняли ее и потащили к какому-то пню, светя себе фонариками. Ее подтолкнули под колени, затем один из четверых достал из кармана наручники и, защелкнув одно из колец на ее запястье, попытался пристегнуть второе к сучку, похожему на проколотое ухо. Она нужна была им такой: коленопреклоненной и беззащитной. Итала сопротивлялась:

– Гребаные импотенты, свиньи!

– Прекрати, стерва, – сказал тот, кто ее держал, безуспешно пытаясь застегнуть второй наручник. И обратился к остальным: – Помогите мне, иначе я его сломаю.

Итала укусила его до крови.

– Сука! – взвыл агент, замахиваясь на нее фонариком.

Но тут послышался глухой удар, и фонарь отлетел во тьму, на мгновение осветив его лицо. Глаза его закатились, и он рухнул на землю. Появился пятый мужчина, вдвое крупнее остальных. Раздавая удары тяжелой веткой, он сбивал агентов тюремной полиции с ног, точно кегли.

Локателли.

Донати полез за пистолетом. Итала со всей силой отчаяния кинулась на него и всадила ему в лицо открытый наручник, проткнув щеку. Донати отпихнул ее, чем подложил себе свинью: второй наручник все еще был застегнут на запястье Италы, и она не преминула дернуть металлическое кольцо всем весом. Наручник впился в плоть Донати, воткнулся в нёбо и вывихнул ему челюсть.

Донати выплюнул струю крови и рухнул без сознания. Локателли тем временем добивал тех двоих, что еще оставались на ногах. Один достал пистолет, и Локателли пинком вышиб оружие из его руки. Второй бросился на могучего фермера, и оба кубарем покатились по траве.

– Ни с места, или я буду стрелять, – произнесла Итала, поднимая пистолет Донати.

– Пристрели этого хрена, – сказал тот, кто все еще стоял, нагибаясь за упавшей в траву пушкой.

Последний раз Итала стреляла на стрельбище миллион лет назад и не доверяла своей меткости в дождливой темноте. На ощупь сняв предохранитель, она подбежала к агенту и врезала ему пистолетом по лицу, разбив нос, а затем наставила дуло ему в лоб.

– Никому не двигаться, иначе пожалеете. Стоять! – крикнула она.

Локателли отпустил агента, которого душил. Тот поднял руки.

– Встаньте рядом с Донати. Шагом марш!

Донати поднялся на колени, держась руками за лицо и слабо постанывая. Итала подобрала один из фонариков и направила луч на него: сквозь его разорванную левую щеку поблескивали окровавленные зубы.

Локателли привалился к дереву, переводя дух.

– Где-то здесь должен быть фотоаппарат, – сказала ему Итала; у Локателли была разбита губа, но не более того: по сравнению с остальными он вышел из драки практически невредимым. – Возьми его.

– Зачем?

– Просто возьми, и все.

Локателли посветил вокруг одним из фонариков и нашел поляроид.

– Умеешь им пользоваться?

– Невелика наука. Если он работает под водой.

– А ты не позволяй ему промокнуть. – Итала повернулась к четверым агентам. – Доставайте члены. Донати, тебя это не касается.

– Ты рехнулась? – спросил тот, кому досталось веткой по голове.

– Итала… Что за паскудство? – прошептал Локателли.

– Вы четверо подонков, и я вам не доверяю. Члены наружу!

– Но что…

– Мне стыдно делать такое, – снова возразил Локателли.

– Иначе придется их убить и закопать.

Он покачал головой, затем подошел к агенту, который подавал голос, и так сильно двинул ему коленом между ног, что Итала даже поневоле испытала некоторое сочувствие. Мужчина, крича от боли, скорчился в позе эмбриона. Остальные двое подчинились.

– Теперь возьмите друг друга за члены. Мой друг сделает вам красивые фотографии. Если еще раз ко мне полезете, я разошлю их во все тюрьмы Италии. Знаете, как посмеются заключенные?

– Да я лучше сдохну, – заявил один из оставшихся стоять.

Локателли ударом в печень повалил его на землю.

Больше протестов не последовало.

Итала разобрала пистолеты агентов и раскидала детали среди деревьев, чтобы заставить их потерять немного времени, после чего достала свое оружие из их машины, а ключи зажигания бросила в темноту.

Свою машину Локателли спрятал за поворотом. Когда они добрались туда, адреналин в Итале уже схлынул и дышать стало больно. Одна ее щека была вдвое больше другой, глаз заплыл.

Локателли завел двигатель и направил автомобиль к главной дороге.

– Кто они?

– Тюремная полиция.

– Выходит, я накостылял полицейским. Вот дерьмо.

– Ты вбил себе в голову, что я пытаюсь от тебя отделаться?

– Я был уверен: ты заметишь, что я за тобой увязался.

– Да что ты…

– Ладно, я был не прав. Но тебе грех жаловаться. Что они хотели с тобой сделать?

– Ничего такого, что не случалось со мной раньше. Не имеет значения, дай мне сигарету, и поехали искать открытую аптеку.

– А потом?

– Отправимся в гостиницу и поищем там младшенького.

– Ты не в том состоянии.

– Сама знаю, но завтра может оказаться слишком поздно. Возможно, страх сойти за гомиков заставит их молчать, но это не точно. Они могут предупредить Феррари или заявить на нас. В любом случае, думаю, это последняя ночь, которая у нас есть. Прости, что впутала тебя, я не хотела доставлять тебе неприятности.

– Если мне придется вернуться за решетку, я вернусь с гордо поднятой головой. Ладно, поехали.

– Но нам понадобится другая машина, не моя и не твоя. На случай, если на нас дадут ориентировку.

– Давай угоним.

– А ты умеешь?

– В общих чертах, но не на сто процентов.

– А я на ноль процентов. И машину придется найти в пустынном переулке, потому что незамеченными мы не останемся. Ты высокий как каланча, меня превратили в котлету, и мы оба грязные как свиньи.

– И что ты предлагаешь?

– Возможно, я знаю, кто сможет мне ее одолжить.

Дзеннаро спустился с зонтом как раз в тот момент, когда вспышка молнии озарила, будто в негативе, всю Пьяцца-дель-Оролоджо.

– Близко ударило! – крикнул Микеле. Затем он заметил пластыри на лице Италы и ее грязную одежду. – Госпожа инспектор… Вы в порядке?

– Просто поскользнулась, ничего серьезного.

Он отвел ее под балкон, прикрывая зонтом, но из-за сильного ветра оба все равно промокли.

– Послушайте, я хотел сказать, что поговорил с несколькими однокурсниками Джады. По их словам, она звонила кому-то из таксофона, перед тем как исчезла.

«А меня не было в участке, и я не ответила на звонок», – подумала Итала.

– Микеле, мне нужна машина твоей матери или отца. Это важно.

Сверкнула очередная молния, и тень парня стала еще выше и длиннее.

– Хотите, чтобы я попросил машину у мамы?

– А ты не мог бы просто взять ключи?

– Тайком? Мать меня убьет.

– Микеле… я не стала бы к тебе обращаться, если бы это не было так важно. Возможно, я знаю, где Джада.

– Где?

– Я пока не уверена, но знаю, что, если не поеду туда сейчас, потом может оказаться слишком поздно.

– Кто ее похитил?

– Я сейчас не могу тебе сказать.

– Тогда я не дам вам ключи. Вы обещали держать меня в курсе, а сами все скрываете.

– Ладно, но, если кому-нибудь расскажешь, тебя примут за идиота. Слышал когда-нибудь об Окуне?

Парень замер:

– Нет-нет. Это невозможно. Я и сам на него думал, Окунь нападал на девушек, но он ведь умер.

– Может быть, и нет. Возможно, тот, кто умер, не имел ко всему этому отношения. Это всего лишь предположение, – поспешно добавила Итала, – я не могу распускать слухи о человеке, который может оказаться невиновным. Но я клянусь, что вернусь сюда и все тебе расскажу. Сделай это ради Джады, ведь я единственная, кто ее ищет.

Парень опустил голову:

– Я… люблю ее. Если с ней что-то случится…

– Прошу тебя, иди, – как можно мягче поторопила его Итала.

Дзеннаро уступил: поднявшись в квартиру, он вернулся с ключами и повел Италу со спутником к машине – десятилетней «джульетте»[56] с лысой резиной.

Дороги превратились в речные потоки, и на первом же повороте Локателли едва не вылетел в кювет. Видимость была почти нулевой, по лобовому стеклу хлестал дождь.

– Еще немного, и нам понадобится лодка. Хорошо хоть, что ехать недалеко, – сказал он.

На пути встречалось мало машин, некоторые из них застряли под затопленными виадуками, и мимо один за другим проезжали спасательные эвакуаторы.

– Ты когда-нибудь держал в руках пистолет? – спросила Итала.

– У отца была парочка стволов, и в детстве он водил меня пострелять.

– Ну и семейка…

– У меня была хорошая семья. Насчет твоей не знаю. В твоих краях одни полицейские и преступники.

– Зато в твоих не брезгуют инцестом. Помнишь, как пользоваться пистолетом?

– Знаю, что нужно жать на спусковой крючок, а не бить людей стволом по лицу.

– Да пошел ты. – Как ни странно, несмотря на ситуацию и боль во всем теле, Итала засмеялась.

– Веселишься?

– Нисколько… Мне никогда в жизни не было так плохо. Причем не только из-за этой истории. На днях сын ударил меня в спину вилкой.

– А мужа у тебя нет?

– Был. Так вот, я не чувствовала себя настолько паршиво с тех пор, как он в последний раз меня лапал.

– А что случилось потом?

– Потом он умер. Сворачивай на Кремону.

– Едем длинной дорогой?

– Хочу кое-что тебе дать.

Они подъехали к въезду в Кремону, где Итала нашла «Вальтер П38», который закопала рядом с указателем. Локателли осмотрел пистолет, и по тому, как он управлялся с ним, Итала поняла, что он владеет оружием лучше, чем она. Продырявив подкладку, он сунул пистолет в карман куртки.

– Сойдет, – сказал он.

– Этому трюку тебя тоже отец научил?

– Я видел его в кино. Не боишься, что я воспользуюсь им во вред?

– Боюсь. Но еще больше боюсь, что с тобой что-нибудь случится.

Дождь продолжался вплоть до долины Вал-Серина, и поворот на деревню Конка, рядом с которой находилась гостиница, контролировался службой гражданской обороны, перекрывшей проезд.

– Ручей вышел из берегов, и дорогу размыло, – сообщил мужчина в оранжевой штормовке.

Итала показала ему удостоверение:

– Мы находимся здесь по служебной необходимости.

– Как, и вы тоже? В деревне что-то стряслось? – Он присмотрелся к ее лицу. – Вы попали в аварию?

– Нет, я всегда такая. Найдется лишняя пара штормовок?

– Я не могу их раздавать.

– Запишите мою фамилию и, если я их не верну, можете на меня заявить.

Мужчина сдался, выдал им две упакованные штормовки, а затем отодвинул барьер и пропустил их.

По склону водопадом лилась вода, и на полпути двигатель заглох. Итала и Локателли оттолкали машину на обочину и дальше отправились пешком, ориентируясь по вспышкам молний и далеким огням. Несмотря на штормовки, они промокли и замерзли, а на ровной местности часто приходилось вброд преодолевать большие лужи. Ситуацию усложнял нарастающий ветер. В деревню и обратно следовали только внедорожники пожарных и Красного Креста, да и тех было всего три.

Перед деревней, когда они вышли на проселок, ведущий к гостинице, положение стало еще хуже. Там они обнаружили синий «фольксваген-коррадо» без водителя. Автомобиль был припаркован лучше, чем их позаимствованная «джульетта», и владелец явно рассчитывал забрать его по возвращении.

«Вы тоже», – сказал тот человек из службы гражданской обороны. Теперь Итала поняла, о ком он говорил: «фольксваген» был последним приобретением Амато.

– Чертов подонок! – пробормотала она онемевшими от холода губами.

– Кто? – крикнул Локателли, перекрывая грохот грозы.

– Перед тем как ты приехал, в агротуристическом комплексе был также один из моих людей. Я думала, что либо его втянули насильно, либо он обосрался. Однако он приехал сюда.

– Один из твоих… ты имеешь в виду, полицейский?

– По крайней мере, я считала его таковым. Боже правый, я всегда хорошо к нему относилась.

– Вот и славно. Если он явился сюда, значит мы в нужном месте.

От ярости Итала об этом не подумала.

– Долго еще идти?

– Максимум километр. За поворотом мы должны увидеть новую ограду.

Итала даже не попыталась что-то рассмотреть, потому что глаза заливал дождь. Опустив голову, она продолжала шагать по грязи, пока Локателли не удержал ее и не оттолкнул за деревья на обочине.

Проезд перекрывал автоматический шлагбаум со знаком «Частная собственность», и на дорогу была нацелена камера наблюдения. Пришлось обойти ограждение сквозь заросли ежевики, и вскоре Итала со спутником оказались перед новенькими воротами – единственным проемом в глухом двухметровом ограждении вокруг гостиничного парка. Доступ контролировали еще две камеры, а поверх ограды тянулась колючая проволока и зацементированные осколки бутылок. Гостиница пряталась за деревьями, но в темноте угадывались огни.

– Перелезем? – с одышкой спросил Локателли.

– Я не смогу, и так еле стою на ногах.

Между порывами ветра послышалось электрическое жужжание. Ворота разблокировались и начали открываться, разгребая скопившуюся грязь; к выходу направились два человека под зонтом. Одним был мужчина лет шестидесяти, другим – Амато.

– Попробуем?

– Тот, что справа, – сослуживец, о котором я говорила, и он вооружен. Будь осторожен.

– Давай, пока еще кто-нибудь не пришел, – отозвался Локателли и спрятал пистолет в рукав штормовки.

Ворота уже открылись наполовину. Итала и Локателли приблизились к ним, опустив голову. Они перехватили Амато и его спутника, когда те находились еще в паре метров от выхода. Итала схватила незнакомца за воротник и потащила к деревьям, тыча ему в лицо пистолетом.

Локателли проделал то же самое с Амато, для начала нанеся ему сокрушительный удар головой.

Они оттащили обоих за кусты боярышника. Незнакомец был вне себя от ужаса.

– Я ни при чем. На помощь! – Его голос скрадывала плотная стена дождя.

Итала пристегнула его наручниками к дереву, а затем повернулась к Амато, которого Локателли удерживал, прижав колено к его спине.

– Итала… какого черта ты творишь?

– Просто объясни мне почему.

– Итала…

– Говори, иначе, клянусь Богом, я выстрелю тебе в рот.

– Потому что ты собиралась все нам испортить! Если бы та девушка дала показания, нам всем пришел бы конец!

Итала хотела спросить, о какой девушке он говорит, но тут вспомнила последнее, что сказал Дзеннаро: Джада звонила кому-то из таксофона возле факультета. Она, Итала, дала ей свой прямой номер, но на месте ее не оказалось. В порыве ярости она схватила Амато за волосы и подняла его лицо:

– Ты ответил на ее звонок! Ты сказал ей, что говоришь от моего имени, и вы встретились, так?

Амато не ответил, и она ткнула его лицом в грязь.

– Вы встретились?!

– Да, черт возьми. Она рассказала мне о Пьеро, сыне Феррари. Что однажды днем она видела, как он разговаривал с Марией, и что она вспомнила, что Мария была в него влюблена… Она не знала, он ли ее убил, но я…

– Ты продал ее. Ты позвонил Феррари.

– Нет, я позвонил комиссару Мацце. Ты рассказывала мне о нем, и я знал, что он даст мне правильный совет.

– И что он тебе сказал?

– Встретиться с девушкой и привезти ее сюда.

Амато, отплевываясь от грязи, объяснил, что никогда не встречался с сыном Феррари и не знает, находится ли он в этой гостинице. Но Феррари попросил связываться с ним через его доверенное лицо, а не по телефону, и Амато приехал рассказать ему, что произошло с Италой. Доверенным лицом оказался человек, которого они схватили вместе с ним. Судя по документам, он был психиатром. Пока Амато говорил, часть шиферной кровли гостиницы оторвалась и, пролетев над верхушками деревьев, рухнула в паре метров от них.

– Пошли отсюда, пока все не рухнуло, – сказал Локателли.

Итала пристегнула Амато наручниками к психиатру, сожалея, что некогда его допросить. Она посмотрела на тонущего в грязи Амато:

– Они хотели меня изнасиловать, и ты бы это допустил.

– Только понарошку… Они не пошли бы до конца.

Итале хотелось сказать ему что-то такое, чтобы выразить свое презрение, но ничего не приходило в голову, и она оставила его под дождем.

Они продолжили путь по дорожке, вьющейся между деревьями, которая уже превратилась в канал со струящейся водой. По ветру летели ветки и мокрый мусор, Италу со спутником едва не задел еще один кусок шифера. За завесой дождя показалась гостиница – большое двухэтажное здание восемнадцатого века, отреставрированное с помощью кирпича и бетона. Двое охранников в форме шарили по сторонам лучами фонариков, разыскивая то ли их, то ли доверенное лицо Феррари.

Прятаться было некуда, и Итала решительно направилась к ним.

– Я из службы гражданской обороны! – крикнула она, приближаясь в сопровождении Локателли.

– Вам сюда нельзя, – сказал один из охранников, направив луч фонаря ей в лицо.

– Я делаю свою работу!

– Синьора, я понимаю, но вы должны покинуть территорию. Прошу вас.

Другой вынул из-за пояса рацию.

– Нашли, они из гражданской обороны, мы провожаем их на выход.

Локателли вырвал у него рацию и швырнул ему в лицо, и в то же время Итала вынула пистолет и наставила его на второго охранника. Тот поднял руки:

– Я просто здесь работаю. Не надо.

Они забрали кольты сорок пятого калибра, которые охранники носили за поясом. Сунув их в карман, Локателли подтолкнул обоих вперед.

– Входим. Без глупостей, если не хотите получить пулю в спину, – велела Итала, думая, что, вероятно, не попала бы в них даже с такого расстояния.

Стойка регистрации в маленьком вестибюле была заставлена мониторами камер. Двое других охранников, находившихся за стойкой, видели, как они вошли вместе с их коллегами. Впервые за несколько часов Итала не чувствовала, как на нее падает дождь, – и это было чудесно, – но не остановилась, чтобы насладиться этим ощущением. Она показала пистолет из-за спины охранника, идущего впереди нее, а второго Локателли схватил за шею.

– Давайте, покажите, есть ли у вас яйца! Я прикончу вас как собак! – крикнула она.

Охранники подняли руки.

– Здесь нечего воровать, – сказал один из них.

– По-твоему, я похож на грабителя? – заорал Локателли, шагнув к нему вплотную. Часть его лица, не скрытая капюшоном, побагровела от ярости и возбуждения.

Троих охранников они заперли в подсобке за стойкой, а четвертого, получившего рацией по лицу, оставили сидеть на полу в вестибюле.

– Сколько вас еще? – спросила его Итала. – Если соврешь, я вернусь сюда и прострелю тебе колено.

– Этажом ниже дежурит один коллега.

– Что находится этажом ниже?

– Постоялец. Не знаю, кто он, я новенький.

– Когда у вас пересменка?

– В шесть утра.

Было два часа ночи, времени хватало на все, хотя ветер только что повалил дерево на улице; сработала сигнализация фургона. За грохотом последовала серия ударов потише, раздавшаяся позади Италы. Локателли оторвал от стены деревянную панель и, будто кувалдой, крушил ею электронное оборудование, разбивая экраны и разрывая кабели распределительного щита.

На шум прибежала женщина в белом халате, примерно ровесница Италы, но шире в талии. При виде них она бросилась прочь. Итала попыталась прыгнуть на нее, упала, но сумела схватить ее за щиколотку, после чего уселась на нее сверху.

– Пусти! Пусти! – завопила женщина.

– Тихо. Кто ты такая?

– Я здесь работаю. На помощь!

Итала дала ей пощечину:

– Хватит! Кем ты работаешь?

– Я санитарка.

– Почему на тебе белый халат?

– Так распорядился врач.

– Отведи нас к парню внизу.

– Что вы хотите с ним сделать?

– Тебя это не касается.

Итала рывком подняла ее на ноги. В этот момент свет в вестибюле погас, сменившись тусклыми желтыми аварийными лампами.

– Твоих рук дело? – спросила она у Локателли.

– Нет, но получилось даже удачно.

Ветка разбила окно на верху лестницы, ведущей на второй этаж, и по ступеням побежала вода.

Итала подтолкнула санитарку в спину:

– Пошевеливайся! Веди нас.

– Я хочу уйти. Здесь все обрушится!

– Уйдешь, когда уйдем мы. Вперед. Не испытывай мое терпение.

Женщина провела их через огромную кухню и столовую, продуваемую ветром из разбитого окна. Тарелки и стаканы, расставленные к завтраку, смело со столов, а перегородочные двери в стиле салуна яростно хлопали о стены.

Поэтому они и не услышали приближения последнего охранника.

Охранники связывались между собой по рации, и затянувшаяся тишина насторожила последнего из них, дежурившего на нижнем этаже. Выглянув из коридора, ведущего в номера, он увидел странную процессию во главе с санитаркой, которую держала под прицелом парочка в штормовках. Агентство щедро платило охраннику за работу в этой призрачной гостинице, где проживал только один постоялец. Помимо этого, ему приплачивали за молчание о том, кем является этот единственный постоялец и насколько он не в своем уме. Это не означало, что он готов был умереть за свою работу; в обычных обстоятельствах, столкнувшись с вооруженными людьми, он вызвал бы подмогу, а сам спрятался бы в своем углу. Но при таком наводнении полиция не приехала бы, и он не знал, как отреагируют злоумышленники, если его обнаружат. Поэтому охранник вытащил табельное оружие и прицелился в того, что покрупнее, в надежде, что надетый на нем бронежилет защитит его от ответных пуль.

Он выстрелил, и шум почти полностью заглушили гром и ветер. Мужчина в дождевике сложился пополам и упал на пол, а тот, что поменьше, пригнувшись, бросился к стрелявшему. Охранник выпустил весь магазин в его сторону и, когда тот был уже в двух метрах, начал отчаянно искать в подсумке запасные патроны. «Барабанные пистолеты никогда не заклинивает, – сказал он себе. – Если шести выстрелов недостаточно, бесполезно иметь вдвое больше». Но в данный момент хватило бы и одного, ведь перезаряжать барабанный пистолет довольно сложно. Охранник откинул барабан и выбросил еще горячие гильзы, но, прежде чем он успел вставить новые патроны, злоумышленник пониже прыгнул на него. Только когда дуло пистолета вдавилось в его бедро, он понял, что это женщина.

Итала выстрелила, и пуля насквозь прошила ногу охранника, обжигая его горящим порохом. Тот с воплем упал на пол, зажимая рану. Когда Итала отступила назад, чтобы выбросить гильзу, затвор укусил ее между большим и указательным пальцем, причинив адскую боль. Она перехватила пистолет другой рукой и вернулась к Локателли. Голова трещала.

– Как ты? Дай посмотреть.

– Хренов шериф… – отозвался он.

Итала распахнула его дождевик и задрала фуфайку. Пуля прошла навылет в области почки, и Санте истекал кровью спереди и сзади. Итала подбежала к скатерти, валяющейся на полу, и, подхватив ее, перевязала, словно широким бинтом, пулевые отверстия.

– Надо отвезти тебя в больницу.

Локателли стиснул ее плечо:

– Не дергайся. Я не уеду ни с чем.

– Проклятье, тебе жить надоело?

– Мы в любом случае уже покойники. Сделай так, чтобы все это было не зря.

Итала оставила его и кинулась в том направлении, откуда появился охранник. Когда она пробегала мимо, у нее возникло искушение выстрелить в него еще раз. Если «завтра» не существует, все теряет смысл, верно? Правила и рассуждения сходят в могилу вместе с тобой.

И все же он страж порядка – такой могла бы стать и она, если бы не поумнела: погребенной бумажками в каком-нибудь кабинете или отсиживающей изнурительные дежурства там, где ничего не происходит. За исключением единственного раза, когда что-то случается…

Итала выбрала лестницу, ведущую вниз. Вспышки молний рождали здесь лишь едва заметные блики, а вода, стекающая по стенам, взорвала почти все аварийные лампы. Итала вернулась, вытащила у охранника из-за пояса фонарик и снова спустилась, держа его в окровавленной руке.

Перед ней оказалась железная дверь, увенчанная высеченной в мраморе надписью: «Гидротерапия». Дверь была заперта на засов. Итала отодвинула его и вошла в помещение, где раньше располагался спа-салон гостиницы. В нем были две каменные ванны и двадцатипятиметровый бассейн, с краю которого стояли байдарка и каноэ. Возможно, поднялся уровень грунтовых вод или внутрь проник дождь, но ванны переливались через край, и каменный пол был уже на полметра затоплен водой, на поверхности которой плавала одежда и книги. Вода достигла и второго помещения, которое еще несколько часов назад, вероятно, представляло собой странные, роскошно обставленные апартаменты. Здесь было больше света, проникавшего сквозь щели в потолке, когда вспыхивало небо.

Пьеро Феррари сидел в кожаном кресле в библиотеке, стенами которой служили стеллажи, набитые книгами. Равнодушный к воде, залившей его кеды и пропитавшей тренировочные штаны, он листал спортивный журнал. Пьеро прибавил в весе по сравнению с фотографиями, которые Итала видела в зале периодики, а кожа его отливала бледностью. Когда она направила на него фонарик, он заслонил глаза ладонью:

– Меня это раздражает.

– Где Джада?

– Кто ты такая?

Итала вскинула пистолет, чтобы Пьеро хорошенько его рассмотрел.

– Где девушка?

– Ушла.

– Куда?

Пьеро снова уткнулся в свой журнал.

– Не знаю. Мы поговорили, и она ушла.

Держа его под прицелом, Итала попятилась к двери в другую комнату, где находилась спальня. Вода уже доходила ей почти до колен, и над головой послышалось жужжание. Краем глаза она увидела клубящийся осиный рой. Прямо позади нее плавали соты, видимо сбитые порывом ветра. Итала обошла их и обернулась, только когда ударилась обо что-то спиной. Это была двуспальная кровать со скомканным одеялом и перепачканной кровью простыней.

Итала сунула фонарик под мышку и сдернула одеяло. На кровати лежала обнаженная Джада: лицо вздулось, капилляры в открытых глазах лопнули, на шее фиолетовые пятна. В ее рот и нос заползали осы. Итала машинально протянула руку, чтобы прогнать их.

А потом Пьеро всадил нож ей в спину.

Стая. Наши дни

51

– Я не знал, чем все обернется, – прошептал Мацца.

Он снова попытался сесть, но Джерри толкнул обратно его на пол. Голова депутата теперь лежала на душевом поддоне, а тело скрючилось на коврике, таком же мокром, как и его одежда.

– Мне было очень жаль Италу, я не несу ответственности за то, что случилось с ней и этими девочками. Я пытался уладить ситуацию как мог.

– Что произошло с сыном Феррари?

– Он тоже погиб. Несчастный случай в горах Южной Америки.

– Ты видел его труп?

– Нет. Но я бы знал, если бы он был еще жив. Не знаю, почему ты зациклился на этой старой истории, но Окунь давным-давно в могиле.

– По-твоему, это тебя оправдывает?

– А как бы ты поступил на моем месте?

– Я не могу поставить себя на место таких людей, как ты. Вы слишком нормальны.

– Можно я встану?

– Я помогу тебе.

Старик протянул ему руку:

– У меня больная спина… Осторожно, пожалуйста.

– Конечно.

Джерри взял его за плечи, нагнул вперед, а затем резко, с силой встряхнул. Шея Маццы была расслаблена, и голова его мотнулась, растягивая связки между затылком и позвоночником. Будь он моложе, мышцы умерили бы повреждения, но Мацца был пожилым и, получив сильную хлыстовую травму, потерял сознание. Джерри отпустил его, и тот упал назад, ударившись затылком о водосток. Осторожно, чтобы не сдвинуть его с места, Джерри направил ему в лицо струю душа. Не приходя в сознание, Мацца кашлянул. Джерри крепко удерживал его голову, чтобы не оставлять следов. Через минуту горло депутата наполнилось кровью, и Мацца забулькал, как засорившаяся раковина. Джерри поднялся и разложил коврики и полотенца таким образом, чтобы их расположение указывало на случайное падение. Коврик был противоскользящим, и Джерри наполнил его мылом, превратив в смертельную ловушку, затем закатал штанины и надел халат старика. Заметит ли кто-то его отсутствие? Возможно, но не сразу.

Джерри учитывал возможность того, что один из криминалистов или особенно внимательный судмедэксперт может обнаружить кое-какие несоответствия, но на это потребовались бы недели, как и на то, чтобы заподозрить некоего Рика Кавальеро, мексиканца, который забронировал и оплатил номер, а затем растворился в воздухе.

Если, конечно, его не схватят на выходе. Это была «последняя миля», момент, когда риск возрастал до максимума, и Джерри ощутил приятное возбуждение, которое испытывал только в таких случаях. Мальчишкой он никогда не мог им насытиться, поэтому частенько попадал в неприятности.

Мацца содрогнулся в последний раз. Джерри продолжал смотреть на него, снимая с пальцев скотч. Без него он чувствовал себя голым и грязным, но другого выбора не было. Он подошел к двери, ведущей из номера. В прошлом Джерри резко распахнул бы дверь, положившись на удачу, но нынешний, более зрелый Джерри приоткрыл ее ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. Охранник смотрел в его сторону, но почти сразу отвернулся, чтобы высунуться с лестницы, возможно услышав, как кто-то поднимается. Когда он снова повернулся, Джерри был уже в другом конце коридора, который оканчивался лестницей, ведущей в спа-салон. Лицо его скрывал капюшон халата. Он беспрепятственно спустился, миновал второго охранника, вошел в спа-зону, где оставил халат, и поднялся на лифте в вестибюль. Никто его не остановил.

52

Листы, вышедшие из принтера, упали на пол. Франческа собрала их и сложила по номерам страниц, прежде чем вернуться к Ренато.

– Где Джерри? Где он?

– Не знаю. Я понятия не имел, что он собирается смыться. Как я уже говорил, час назад мы впервые встретились вживую.

– Он оставил даже собак…

– Возможно, таким образом он хотел поощрить нас к знакомству. Это вполне в его духе.

– Он оставил собак… Вам не кажется это странным?

– Я даже не знал, что он собачник. Хотите дослушать мой рассказ об Итале или предпочитаете обменяться догадками относительно Джерри?

Франческа передвинула стул: заходящее солнце било в глаза.

– Что произошло с этой вашей подругой?

– Утонула при бергамском наводнении в девяносто втором. Тогда немало людей погибло. Ее нашли через несколько дней.

К тому времени Франческа уже жила в Англии, но слышала об этом, потому что Кремону тоже частично затопило.

– Я тогда посчитал это несчастным случаем, – продолжал Ренато. – Хотя у меня и имелись кое-какие сомнения. Учитывая образ жизни Италы, я подозревал, что кто-то свел с ней счеты. Но вскрытие ничего не выявило, а об Окуне у меня и мысли не возникло. Я не знал, что она им занимается.

– Но она уже закончила им заниматься, не так ли? Контини был уже мертв.

– Итала разыскивала истинного Речного монстра; она поняла, что отправила за решетку невиновного.

– Это ваше предположение?

– Нет, такова версия Джерри. Но я в нее верю. – Ренато налил себе бренди.

– И ее смерть ни у кого не вызвала подозрений?

– Полагаю, никто не был заинтересован в тщательном расследовании, но это действительно всего лишь мое предположение. После смерти Италы о ней и ее муже поползли слухи. Оказывается, он якшался с преступной группировкой в своем городке, но был пешкой и не состоял в ней.

– Он тоже умер?

– Его раздавил собственный грузовик, который был плохо припаркован. Но Окунь здесь ни при чем. В то время Итале было двадцать три года, и она ждала ребенка.

– Молода, чтобы остаться вдовой.

– Как и для того, чтобы в шестнадцать выйти замуж за сорокалетнего. Брак был реабилитирующим[57], и она не имела выбора.

У Франчески сжалось сердце.

– Ей пришлось выйти замуж за своего насильника?

– Такова была традиция. Слухи, ходившие об Итале, напугали министерство. Никаких государственных похорон с пушечными залпами и прочей ерундой. – Ренато указал на страницу из газеты, висящую в серебряной рамке на стене. – Пришлось прижать к стене главного редактора, чтобы опубликовать достойный некролог, который, однако, мне не удалось поместить на первую полосу.

– У Карузо была тяжелая жизнь, и по-человечески мне ее жаль, но ваш главный редактор был прав. Она являлась коррумпированным полицейским, хотя вы так и не сказали мне, кто, по вашему мнению, ее подкупил.

– Государственный обвинитель. Не знаю откуда, но Джерри знал об этом еще до приезда сюда.

– Судья Нитти? Этот болван? – Франческа не верила своим ушам. – Он еще жив? Вы говорили с ним?

– Джерри попросил меня этого не делать.

– Простите, какой пароль у вашего компьютера?

– Не помню. Почему бы вам просто не уйти? Джерри не станет вас искать.

Франческа вернулась в кабинет, нашла пароль, приклеенный под клавиатурой, разблокировала компьютер и поискала в Интернете имя Нитти. Оказалось, что три дня назад он умер, упав с лестницы. Сегодня состоялись его похороны.

Ренато последовал за ней в кабинет.

– Нашли что-то интересное?

– Нитти погиб сразу после того, как Джерри прилетел из Израиля.

– Бытовой несчастный случай.

– Черта с два. Джерри убил его, и вы об этом знали.

– Я имел в виду такую возможность. Сегодня я впервые встретил его лично, но я понимал, на что он способен.

– Если я начну искать, найду ли я и других людей, связанных с Окунем, которые умерли странной смертью в последние дни?

– Джерри никогда мне ничего не говорил. Но я думаю, что их еще двое: бывший сослуживец Италы и человек, служивший в тюремной полиции, когда Контини сгорел заживо. Полагаю, все они были замешаны.

Франческу охватило ощущение нереальности происходящего. Не может быть, чтобы она позволила такому человеку, убийце, вовлечь ее в свою игру. Однако она знала, что Джерри опасен, с первого дня их знакомства. И оставалась с ним только из чувства вины, которое ему удалось пробудить. Но почему Джерри позволил ей встретиться с Ренато, если существовал риск, что она все узнает? «Возможно, для него это уже не имеет значения; возможно, я следующая». Вдруг ее осенило: «Или же он хотел, чтобы я приехала сюда».

– Вы даже не взглянули на списки, которые я принесла.

Ренато пожал плечами:

– Те же списки лежат в ящике стола, за которым вы сидите. Джерри попросил меня раздобыть их месяцев шесть-семь назад, когда мы занялись Джадой.

– Он вел себя так, будто не хотел, чтобы я их прочла… – Франческа осеклась, начиная понимать, как Джерри ею манипулировал. – Он хотел, чтобы я впустую потратила на них время… И чтобы я пришла к вам. Он делал вид, что не хочет, чтобы мы с вами познакомились, однако все было с точностью до наоборот. Но почему?

– Сегодня что-то случилось?

– Сегодня я хотела сдать его в полицию.

– И он не хотел, чтобы это произошло.

– Вы его покрываете! Вы должны были заявить на него.

– На каких основаниях? Для всех это несчастные случаи или самоубийства.

– Вы не сделали этого, потому что согласны с ним! Потому что считаете, что то, что он делает, справедливо!

– Fiat iustitia et pereat mundus[58]. Эта шайка ублюдков годами безнаказанно покрывала серийного убийцу. Более того, покойники, за исключением тюремщика, сделали блестящую карьеру. Если бы существовал другой способ покарать их за содеянное, я бы согласился с вами. Не то чтобы Джерри спрашивал мое мнение.

– Вы несете такую же ответственность, как и он. Если не юридически, то морально.

– Попаду ли я в ад? Вероятно. Но я всегда считал, что рай – скучное место.

Франческа вскочила:

– Я не могу этого принять, даже ради моей племянницы.

– А ведь я советовал вам бежать…

В этот момент послышался звук открываемой двери и радостный лай.

– Теперь уже слишком поздно, – добавил Ренато.

53

Джерри вошел в кабинет с сэндвичем в руке:

– Ну как, подружились?

Он благоухал гелем для душа и выглядел таким спокойным, будто отлучался только на прогулку. Но Франческа в это не верила.

– Джерри… – начала она. – Мне нужно в контору. Давайте встретимся позже, чтобы…

– Чтобы меня арестовали. Вы узнали о Нитти и остальных. – Он сел на пуфик; собаки прыгали вокруг него.

– Значит, их действительно убили вы?

– Да. Получение информации имеет свою цену.

– А теперь убьете и меня?

– Зачем? Ваше дело – правое.

– Но я знаю, что вы совершили.

– Знать и доказать – не одно и то же; вы ведь юрист, не мне вам об этом говорить. И, по совести, вы все равно не смогли бы меня остановить. Если бы я допросил их и оставил в живых, это создало бы проблемы.

Его тон был таким, словно он рассказывал об обычном дне в офисе. И возможно, именно это заставило Франческу уступить.

– Ладно. Меня это не касается. Я не собираюсь заявлять на вас в полицию. Отпустите меня.

– Вы вызвали бы полицию, едва повернув за угол. Я позволю вам это сделать, но сначала мы должны закончить начатое.

– Я не могу. Я злюсь, меня тошнит от всего этого, и я боюсь вас.

Джерри разорвал сэндвич пополам, прежде чем откусить.

– Я дал вам слово, что ничего вам не сделаю. Не то чтобы я никогда не причинял вреда другим людям. Но я никогда вам не лгал, потому что не лгу тем, кого уважаю.

– Но вы обманом заставили меня приехать сюда. И вы прекрасно притворялись.

– Я думал, что легко смогу отделаться от вас, чтобы поехать на похороны Нитти, но после того, как «Цапля» раскрыла мое прикрытие, мне пришлось импровизировать.

Франческу охватило тревожное ощущение, затмившее даже страх.

– Джерри, вы способны испытывать раскаяние?

– Не совсем.

– Любовь, сопереживание…

– Я не лишен чувств, но они устроены иначе, чем ваши. Мне потребовалось много лет, чтобы осознать, что кто-то чувствует нечто еще, помимо гнева и скуки. Но даже сегодня для меня это все равно что слушать кого-то по радио сквозь сильные помехи. Иногда передача не проходит, иногда проходит с большим опозданием, а иногда я выключаю радио. Однако я научился притворяться, это помогает другим людям чувствовать себя спокойнее.

– Вы психопат.

– Это всего лишь ярлык. К психопатам относят самых разных людей, большинство из которых никогда не причиняли никому вреда и не желают этого делать.

– В отличие от вас.

– Я не получаю удовольствия от насилия. Это всего лишь средство. Я не навешиваю на себя ярлыки. Я – это я.

– Я не хочу иметь с вами ничего общего.

– Мы заключили договор: если вы хотите, чтобы я выполнил свою часть, вы должны выполнить свою – открыть двери, которые я не могу вышибить.

– Вы убиваете людей! Возможно, пока вас тут не было, вы убили кого-то еще! Это так, верно? Кого?

– С сенатором Маццей произошел несчастный случай в душе.

Франческа сжала кулаки, чтобы не закричать.

– Я не знаю, кто это!

– Бывший шеф Италы. Сенатор, – пояснил Ренато. До этого момента он молча наблюдал за их разговором. – Тебе нравится убивать стариков, – обратился он к Джерри. – Когда ты сбросишь с балкона меня, Ганнибал?

– Не хочу пачкать тротуар.

– Вы оба – чудовища, – потрясенно сказала Франческа. – Я ухожу.

Джерри проглотил последний кусочек сэндвича.

– Не принимайте поспешных решений. Я знаю, кто Окунь.

Франческа оцепенела:

– Я вам не верю…

– Я уже сказал, что не лгу людям, которых уважаю. Умалчиваю и увиливаю – да, но не лгу.

Франческа боролась с побуждением поверить ему. Она уже знала, что Джерри необычайно хорошо умеет притворяться.

– Это парадокс: если вы меня не уважаете, а у меня нет оснований в это верить, то можете солгать мне и сказать обратное.

– Будь это так, я бы сейчас с вами не разговаривал.

– Вы убиваете всех, кого не уважаете?

– Только тех, кто встает у меня на пути.

– Кто Окунь?

– Я расскажу вам все подробности, но взамен вы должны выполнить маленькую задачу.

– Какую задачу?

– Это легкая задача, и она будет последней. Потом вы сможете сообщить обо мне в полицию и облегчить совесть, а я вернусь туда, откуда приехал.

– Какую задачу?

– Вы должны добиться приема у одного из богатейших людей Италии.

54

Орест не ошибся насчет огня: вентиляционные отверстия оказались хорошей заменой дымоходу, и дым выходил наружу, хотя запах, как и музыка, заполнял весь подвал. Сам же Орест расхаживал туда-сюда, принося обломки старой мебели в качестве растопки и мясо для барбекю. На закате он объявился с гигантским старым кассетным магнитофоном со множеством кнопок и лампочек, который на низкой громкости играл столь же старую итальянскую музыку. Амала узнала лишь песню «El Diablo» группы Litfiba, да и то лишь потому, что слышала ее на «Ютюбе». Для Амалы Орест установил столик рядом с направляющими на главной стене, чтобы ей было удобнее передвигаться. Затем поставил перед ней миску, накрытую салфеткой.

– Хочешь приготовить шашлык?

Амала подняла салфетку: миска была полна окровавленных кусочков мяса и ломтиков бекона. Она представила, как бросает их в дыру под унитазом, и существо по ту сторону ест их сырыми.

– Что мне нужно делать?

– Нанизывай мясо поочередно с беконом. Соль, перец и розмарин лежат в другой миске. Я принесу тебе шпажки.

Он вручил ей полдюжины палочек полуметровой длины, слишком тонких, чтобы использовать их в качестве оружия. Они не годились бы даже на то, чтобы проткнуть кусочки мяса, если бы Орест предварительно их не продырявил.

Амала начала насаживать на шпажки мясо, вытирая пальцы о рубашку, когда они становились слишком скользкими.

– Почему ты решил устроить барбекю? – спросила она.

– Мне всегда нравилось беседовать у огня. Разве ты никогда не делала так с друзьями на пляже?

– Там, где стоит наш дом, запрещено жечь костры. Мы светим себе мобильниками.

– Кто это «мы»?

– Другие, у кого там есть дома. Мы знаем друг друга с детства, но видимся только летом. – Амала подняла пару неровных шпажек. – Так сойдет?

– Идеально. – Орест поставил на раскаленные угли металлическую решетку. – Скоро можно начинать жарить. Тебе кто-нибудь нравился в этой компании?

– Почему ты спрашиваешь?

«Грязный маньяк», – мысленно добавила она.

– Уж точно не для того, чтобы возбудиться. У тебя очень извращенное воображение для девочки твоего возраста.

Амала заволновалась. Ее тюремщик открылся, а она рисковала в очередной раз его рассердить.

– Был один…

– И ты ему призналась?

– Нет. У него была другая.

– Красавчики всегда выбирают стерв, верно?

– Да.

Орест рассмеялся. Смех его звучал вполне нормально. Если бы не ситуация, Орест мог бы показаться просто сварливым и злобным дядькой, а не буйным сумасшедшим.

– Верно и обратное. Пить хочешь? Я схожу за напитками.

– Я предпочитаю колу. Если есть без сахара…

– Нет.

Орест исчез, а через пару минут вернулся со старым термоконтейнером для пикника, на котором стояло название напитка. Он открыл его, вытащил пластиковую бутылку и, открутив крышку, протянул ей. Кола оказалась заледеневшей и оцарапала ей горло. Орест взял себе тоник и положил шпажки на решетку. Они зашипели.

– Когда разводил костры, мне нравилась одна девушка, – сказал он. – Но я стеснялся, и мне так и не хватило смелости ей признаться.

– Даже потом?

– Да. Я не успел.

– Что случилось?

– Она умерла. Но это неподходящая тема для веселого ужина.

– А о чем же ты хочешь поговорить?

– Можем устроить философскую дискуссию о Зле. Ты веришь в Зло?

– В Зло из Библии?

Орест перевернул шпажки.

– Из Библии, Корана, Талмуда. Во всех священных книгах говорится о Зле. Все они описывают его как силу, которой необходимо противостоять, чтобы она не осквернила тебя.

– Не знаю, верю ли я в Зло в этом смысле.

– Поверь, Амала, оно существует. Все нормальные люди – это сочетание Добра и Зла, ангелов и чертей. Но есть и ненормальные люди, которые рождаются с пустотой внутри. Там, где у нас лучшие чувства – любовь, страсть к музыке, нежность… у них нет ничего. Как будто Господь забыл кусочек. У них ничего нет, и они ничего не чувствуют. Они испытывают удовольствие, только когда совершают плохие поступки, когда заставляют других страдать. Так они заполняют пустоту, понимаешь? Но чем больше они заполняют себя Злом, тем больше становится пустота и тем больше изуверств они творят.

Орест принес три шпажки к столу. Амала накинулась на одну из них, чувствуя волчий голод. Шашлык обжег ей рот.

– Вкуснятина, – проговорила она, усмехаясь. – Уж не о себе ли ты говоришь?

– Очень остроумно, Амала. – Орест подвинул свой стул ближе к ней. – Нет, я нормальный человек. Просто немного умнее среднего – так мне говорили в школе. Немного белого и немного черного, как все.

– Мне ты не кажешься нормальным, – произнесла Амала с набитым ртом. Ей стало так весело, что она заговорила свободно. – Нормальные люди не похищают девушек.

– Если только у них нет причины.

– Какой?

– Научиться.

Амала пожала здоровым плечом:

– Как скажешь… – Ее это не особенно волновало. Возможно, дело было в пастельном свете или в цветных облаках, плывущих по комнате. «Ты уже видела эти облака, – напомнила та ее часть, которая еще оставалась начеку. – В фургоне. Когда он похитил тебя». Эта мысль немного ее встряхнула. – Ты подмешал мне наркотик?

– Я не хотел, чтобы ты волновалась. Тебе ведь спокойно, верно?

В горле все еще было сухо, и Амала потянулась к бутылке колы. Но искра разума подсказала ей не пить.

– Кола или фанта, – прошептала она.

– На всякий случай я подмешал его в оба напитка, но не в тоник, – сказал он, отсалютовав ей банкой. – Прости, но я не могу рисковать, что в последний момент ты сорвешь мои планы.

– В последний момент… – Амала забыла, что хотела сказать. – Я не единственная, да? Здесь есть еще одна девушка.

– Призрак? – рассмеялся Орест.

– Она говорит мне ужасные вещи, – промямлила Амала. – Она говорит со мной из… из туалета.

– Здесь нет других девушек. Только ты. Но они здесь были. Мне пришлось это сделать, чтобы научиться.

– Чему? – спросила она; ее веки уже закрывались.

– Амала, я нормальный человек. Рациональный. Мне нужно было понять, что значит быть одним из них, из этих пустых людей. Понять, чего они хотят, как рассуждают, что ими движет. Мне пришлось совершать очень плохие поступки, но это было необходимо.

Орест взял с решетки металлическую лопатку и подошел к стене у стола. Там не было направляющих, только изображение духовки размером вчетверо больше обычной. Он воткнул лопатку между двумя плакатами и поднял один из них, почти полностью оторвав его от стены. Стену под ним покрывала штукатурка, к которой были приклеены какие-то куски бумаги.

Амала прищурилась, чтобы их рассмотреть, но в глазах двоилось, и зрение застилали вспыхивающие облака. Она встала, шатаясь, подошла поближе, насколько позволял трос, и сумела сфокусировать взгляд. Куски бумаги оказались вырезками из газет, и на каждой были фотографии разных девушек. «Пропала», – гласили заголовки. «Пропала». «Пропала».

– Ты не первая, кого я сюда привез, – сказал Орест из-за ее спины. – Но ты станешь последней.

55

Особняк Джусто Марии Феррари был построен в шестнадцатом веке на окраине Милана в качестве усадьбы знатного помещика. Подковообразный участок площадью две тысячи квадратных метров, когда-то открытый полям, теперь был обнесен глухой оградой, полностью скрывающей его от посторонних глаз. Въезд на частную дорогу контролировали два полицейских автомобиля: одному из самых богатых людей Италии требовалась особая защита. Франческу остановили, заставили припарковаться на стоянке в километре от ворот, пройти через рамку металлодетектора и предъявить документы; ее «теслу» обыскали на предмет оружия и взрывчатки, а ее саму посадили в электромобиль типа гольф-кара. Охранник, сидевший за рулем, провез ее через ворота и четыре гектара парка, где, подобно муравьям, кишели другие охранники. Она не удивилась, увидев на их форме логотип «Цапли». Все сходилось, – по крайней мере, на этот счет Джерри не солгал.

Чтобы добиться встречи, Франческе пришлось обзвонить уйму секретарей и помощников, но имя ее отца все еще имело вес. Когда ее наконец соединили с Феррари, она откровенно сказала, что хочет поговорить об Окуне, и он сразу же согласился ее принять.

Джерри рассказал Франческе, что Окунь – сын сенатора Феррари, добавив подробности, которые, похоже, были известны ему не со слов Маццы: Джерри разузнал что-то еще раньше, до своего прибытия в Италию и даже до похищения Амалы. А теперь дал Франческе ключ к освобождению девушки.

Водитель высадил ее у входа, где еще одна группа охраны, на этот раз сплошь состоящая из женщин, провела Франческу в комнатку, где ее попросили раздеться. Всю ее одежду проверили, а ей сделали УЗИ с помощью портативного аппарата, чтобы убедиться, что она не пронесет что-нибудь во влагалище или прямой кишке, – лучше, чем телесный досмотр, но Франческа все равно почувствовала себя оскверненной и потрясенной.

Феррари принял ее в своем величественном кабинете с большими эркерами, стенами, увешанными классическими полотнами, и сводом, украшенным фреской с репродукцией «Похищения Ганимеда»[59]. В свои восемьдесят лет сенатор выглядел загорелым и подтянутым. Одетый в голубой костюм и шейный платок от Hermès, он сидел за столом и не встал, когда Франческа вошла. Навстречу ей шагнул Бенедетти, руководитель «Цапли».

– Мы надеялись, что с вами прибудет господин Перетц.

– Понятия не имею, о ком вы говорите.

– Давай же, усади ее, – нетерпеливо произнес Феррари. – Плевать на ее телохранителя.

Франческа села на оттоманку. Он уставился на нее гноящимися глазами:

– Я знал вашего отца. Достойный, несгибаемый человек. Вы пошли в него?

– Я здесь для того, чтобы поговорить не о своей семье, а о вашей. Если хотите, можете отпустить своего холуя.

– Госпожа адвокат… – вмешался Бенедетти.

– Извините, но я хочу поговорить с вашим начальником.

– Бенедетти может остаться. Ему все известно.

– Если это так, то он ваш соучастник. Я знаю, что тридцать лет назад ваш сын совершил серию убийств. Вопреки тому, во что вы заставили всех поверить, Окунем был не Контини, а ваш сын. Мне не удалось добиться освобождения Контини, потому что вы подкупили Маццу. Я знаю, что Мацца привлек Нитти, а тот в свою очередь – полицейских, которые сделали всю грязную работу.

– У вас богатое воображение.

– А вы преступник. По вашей милости ваш сын всегда выходил сухим из воды. А теперь к нему в лапы попала моя племянница. Больше меня ничего не волнует, делайте что хотите: заставьте его сознаться, отвезите в полицейский участок, сбросьте со скалы. Я приехала не спорить с вами, а поставить вам ультиматум. Ваш сын похитил мою племянницу. Я требую, чтобы ее немедленно вернули мне живой и здоровой, иначе я передам все, что мне известно, в прокуратуру.

– Мой сын умер, сумасшедшая фанатичка! – взорвался Феррари.

– Ваш сын – маньяк-убийца!

– Прошу вас… Давайте постараемся не горячиться, – снова встрял Бенедетти.

– Чем вы можете подтвердить ваши слова? Какие у вас доказательства? – прохрипел Феррари.

– Будь у меня доказательства, я бы уже обратилась в полицию! Но неужели вы думаете, что я не найду их теперь, когда знаю, что искать? Последние годы жизни вы проведете за решеткой!

– Госпожа адвокат, успокойтесь, пожалуйста, – сказал Бенедетти. – Сын сенатора пропал в Венесуэле много лет назад. У нас есть все подтверждающие документы. Мы с радостью покажем их вам.

– Пьеро Феррари – Окунь, вы инсценировали его смерть и упрятали его в какую-то лечебницу. Но очевидно, он покинул ее слишком рано.

Феррари глубоко откинулся в кресле, почти скрывшись за столом. Все умолкли; из парка доносилось гудение электромобиля, а из коридора – шаги.

– Что ж, – сказал наконец хозяин дома, обращаясь к Бенедетти. – Мы вынуждены прибегнуть ко второму варианту.

Франческа напряглась еще больше:

– Если вы намерены от меня избавиться, позвольте напомнить, что Перетцу все известно. И не ему одному.

– Вы уверены, сенатор? – спросил Бенедетти, пропустив ее слова мимо ушей.

– Эта истеричка хочет превратить в ад последние годы моей жизни. Ее обыскали? – отозвался Феррари.

– Да.

– Диктофоны, жучки и прочее?

Бенедетти кивнул.

– Пусть подписывает.

Бенедетти высунулся за дверь и кого-то позвал.

– Принеси мне, пожалуйста, документы.

Через несколько минут вошла секретарша с папкой. Бенедетти взял лист бумаги и положил на столик рядом с Франческой.

– С сегодняшнего дня вы мой адвокат, – сказал Феррари. – Я консультируюсь с вами по вопросу, который может быть или не быть уголовным. Что бы я ни рассказал вам, эти сведения будут охраняться адвокатской тайной.

– Я отказываюсь принимать вас в качестве клиента.

– В таком случае выход вон там. Отправляйтесь на поиски доказательств, а затем найдите магистрата, которого они заинтересуют.

Франческа взяла бумагу. Это был стандартный документ об оказании юридической помощи, в который уже были внесены ее данные. Она поставила подпись.

– Я дам отвод, как только выйду отсюда.

– Но все сказанное останется профессиональной тайной, иначе я лишу вас всего, что у вас есть. Думаю, я ясно выразился. Бен, включи видео.

– Какое видео? – спросила Франческа.

– Съемки камеры наблюдения за день, когда моего сына Пьеро убили.

56

Подняв Амалу с пола и снова усадив на стул, Орест снял с огня последние шпажки и отнес к столу. Затем сдвинул маску и начал есть.

– Не знаю, слышишь ли ты меня, Амала, – сказал он, жуя. – Но то, что ты увидела, не должно тебя пугать. Ты не такая, как они. И я никогда не относился к ним так, как к тебе. Они были всего лишь расходными материалами для экспериментов.

Он достал из термоконтейнера еще один тоник и открыл его. Шипение на мгновение привело Амалу в чувство, и она шевельнула губами, словно пытаясь что-то сказать.

– Есть такая поговорка: хочешь узнать человека, пройди милю в его ботинках. Остальные девушки были этими ботинками. Другого пути не было. Ты можешь считать, что это ужасно, порой я и сам так думал. Но теперь я знаю, как он мыслит, чего хочет, в чем состоит удовольствие от того, что он делает. Удовольствие, которое приносит полная власть над другим человеком или… возможность погасить его жизнь, как свечу. Это лишает тебя рассудка – как голод, только в твоей голове. Чтобы ненадолго насытиться, нужно погасить жизнь. Теперь я умею думать, как он, знаю, чего он хочет, к чему стремится, что его интригует. И знаю, как заманить его в западню. Все стало таким ясным, таким простым…

Закончив трапезу и вытершись бумажной салфеткой, Орест проверил состояние Амалы: она не совсем спала, скорее находилась в состоянии тяжелого наркотического опьянения. Он исчез за дверью спа-салона и вернулся с креслом-каталкой, в котором перевозил ее после похищения. Он положил Амалу в кресло и отвез в первый подвал, следуя кратчайшим путем. Направляющие заканчивались на середине стены, где двухметровая женщина с половником в руке, рябая от плесени, скрывала секрет. Орест отклеил ее от стены, и за ней обнаружилась деревянная дверь. Она была просто вставлена в стену и не имела петель. Орест вынул дверь, используя в качестве рычага все ту же лопатку. В открывшемся проеме стало видно, что на самом деле направляющие не заканчивались, а тянулись вдоль трехметрового коридора, упирающегося в бронированную дверь с ручкой «антипаника». Орест выкатил кресло-каталку в начало коридора, бережно положил Амалу на пол, а затем использовал кресло, чтобы добраться до бронированной двери.

Распахнув дверь в ночь, он доехал в том же кресле-каталке до своего укрытия за спа-салоном, взял охотничье ружье, когда-то принадлежавшее его отцу, а затем вернулся в начало коридора. Амала свернулась калачиком и время от времени похрапывала.

Орест стал ждать своего врага.

Грязь. Тридцать лет назад

Зловонная вода.

Прикроватный коврик под Италой покачивался бахромой, подобно водорослям, плавая среди обломков, принесенных дождем, а над ней грохотал апокалипсис. Окна превратились в гигантские краны, из которых сквозь решетки стекали мутные потоки, соединяющиеся с водой, уже затопившей термальные ванны.

Итала не могла пошевелиться. Она была пригвождена ножом, который Пьеро Феррари воткнул ей в спину. Штормовка и куртка отчасти защитили ее, и лезвие не проникло глубоко, но удерживало ее под водой.

Итала не успела набрать воздуха, и только инстинкт и шок от ледяной воды не позволяли ей сделать гибельный глоток, но она знала, что долго не выдержит. Утопление – ужасная смерть. Сначала ты изо всех сил стараешься не вдохнуть, хотя твоя нервная система посылает легким все более отчаянные сигналы. В крови повышаются углекислый газ и молочная кислота, и ты отравляешь сам себя. Тебе необходим кислород.

Затем наступает спазм, непроизвольный вдох. Легкие наполняются жидкостью, ты кашляешь и снова вдыхаешь, твои движения становятся судорожными и неконтролируемыми. Ты захлебываешься и горишь, секунду за секундой чувствуя, что умираешь.

Итала сопротивлялась почти минуту, пока Пьеро пинал ее в лицо и старался глубже вогнать нож. Он безуспешно попытался высвободить лезвие, затем снова на него налег.

Итала сумела зацепиться ступней за одну из ножек кровати, на которой лежало тело Джады, и потянулась в сторону от Пьеро, который тоже упал в воду, стараясь не выпустить нож. Итала перевернулась в тот самый момент, когда спазм заставил ее сделать вдох. Воздух. Благословенный воздух, воняющий гнилью.

Со сводчатого потолка над ней падали куски штукатурки и бетона, подталкиваемые водой, затопившей верхний этаж. И из каждой прорехи хлестали струи.

Пьеро прыгнул на нее сверху, пытаясь задушить. Итала снова перевернулась, подмяв его под себя. Он был гораздо сильнее, но ее мокрая штормовка стала скользкой, и ему не удавалось ее удержать. Она укусила его за нос, разорвав зубами ноздри.

Глаза Пьеро потрясенно расширились, и он глотнул воды. Итала снова укусила его и выплюнула еще кусочек плоти. Он оттолкнул ее, и они посмотрели друг на друга, по пояс в воде.

– Гребаная шлюха! – крикнул Пьеро. Его нос превратился в кровавое месиво, голос звучал как нелепое бормотание.

Какой-то предмет, проплывающий мимо, задел Италу по руке, и она инстинктивно схватила его. Это была пластиковая рукоятка ножа. Лезвие было сломано, остался лишь обломок длиной в пару сантиметров. Пьеро заметил это, развернулся и, барахтаясь, бросился в другую комнату. Итала попыталась схватить его свободной рукой, но пальцы соскользнули с края его штанины, и когда парень вырвался, его треники съехали до середины бедра. Пьеро снова кинулся прочь, стараясь удержать штаны и выкрикивая оскорбления в ее адрес, заглушаемые завываниями ветра. Итала снова попыталась удержать его, и на этот раз ей удалось повалить парня ничком. Она подняла его голову и приставила к горлу обломок лезвия:

– Почему, черт возьми?! Почему ты убил этих девушек?

– Потому что мне это нравится, уродливая корова!

Он толкнул ее локтем и попал как раз туда, куда ее уже пинали несколько часов назад. Предпоследнее ребро сломалось, и Итала взвыла от боли, выронив нож. Пьеро не остановился, чтобы подобрать его, и бросился дальше, придерживая рукой штаны. Он взбежал по ступенькам в другую комнату, где вода доходила ему еще только до щиколотки. Итала, задыхаясь, на четвереньках поползла за ним. Ее тело отказывалось подчиняться: обезболивающие и адреналин мало чем могли помочь в таких условиях. Сквозь слезы боли она смотрела на окружающий хаос: мебель и предметы обихода плавали, подталкиваемые струями из окон, разбитый телевизор лежал в опрокинутом кресле, десятки книг покачивались на воде, как плоскодонки. Итала пробиралась через все эти препятствия, в то время как на другой стороне подвала Пьеро уже поднялся по лестнице и добрался до входной двери, хлопающей от потока, что низвергался из ресторана.

Итала поняла, что не сможет догнать его прежде, чем он уйдет, и начала осыпать его оскорблениями на чистом диалекте, который не использовала с тех пор, как покинула родную деревню. Пьеро распахнул дверь, и на него навалился Локателли. В свете молний покрывающая мужчину кровь казалась черной, лицо выглядело мертвым. Пьеро вскочил первым, но Локателли и не попытался подняться. Он встал на колени, одной рукой держась за живот, а другой сжимая револьвер. Он произвел три выстрела, которые прошили Пьеро грудь и живот, точно ряд пуговиц.

Итала увидела, как парень рухнул в воду, затем побрела к Локателли. Несмотря на потерю крови, тот находился в сознании, но не мог встать. Мужчина ухватился за перила, и Итала помогла ему сесть на ступеньку.

– Скажи мне, что это он, – прошептал Локателли. – Скажи мне, что это Окунь, а не какой-то другой ублюдок.

– Да. Это он. Ты поймал его. Дай мне пистолет.

Он протянул ей оружие, скользкое от крови. Итала взяла его и спустилась на две ступеньки, чтобы посмотреть на Пьеро, окатываемого потоками воды. Он был еще жив. Итала приставила дуло пистолета к тому, что осталось от его носа, и с закрытыми глазами всадила в него последние три пули, прикрыв рукой лицо от брызг крови и осколков костей. Затем бросила пистолет и вернулась к Локателли.

– Он был еще жив? – спросил тот.

– Не знаю, но мне показалось правильным разделить ответственность.

– Ты хотела свою долю славы. – Локателли рассмеялся, брызжа кровью.

– Пошел ты. Давай выбираться отсюда.

Они кое-как вскарабкались по лестнице, поддерживая друг друга. Раненого охранника в коридоре уже не было. Локателли видел, как он, опираясь о стены, направлялся к выходу. За прошедшие минуты столовую заполонили грязь и обломки, упавшие в окна, перекрыв доступ в коридор.

Там была металлическая дверь – вероятно, служебный вход на кухню, – но она оказалась то ли чем-то заблокирована снаружи, то ли заперта. С той стороны вода не проникала, – возможно, там уже все было погребено под лавиной грязи. Из последних сил Итала попыталась взломать дверь, но та не подалась ни на миллиметр. Она вернулась в разгромленную столовую. Локателли поставил стол и два стула и сел. Итала пожалела, что не прихватила с собой поляроид, чтобы сфотографировать его сидящим посреди разрухи, по икры в грязи.

– Как у нас дела? – спросил он.

– Надо дождаться спасателей. Когда прекратится этот ад?

– Если так и дальше пойдет, все рухнет. Реки разлились, мы здесь прямо под водотоком, – покачал головой Локателли.

– Можем попробовать вернуться вниз и поискать другой выход.

Локателли снова покачал головой:

– Итала, я уже не встану. Если найдешь мне бутылку, я скоротаю время.

Итала вернулась, заглянула в кладовку и достала три еще холодные «Вдовы Клико» и два бокала. Когда она снова вошла в столовую, грязевая лавина уже продвинулась на метр, и прямо на ее глазах одна из люстр упала от очередного толчка.

– Синьор заказывал шампанское?

– Напиток для девчонок.

– Радуйся и этому. – Итала откупорила бутылку тремя пальцами, которые все еще работали, и налила им обоим шампанского. – Будем здоровы.

– Будем. Разве ты не собираешься искать выход?

– Я тоже больше не встану. Если я туда спущусь, то утону.

– Если бы у меня дома был ребенок, как у тебя, я бы попробовал. Налей еще.

Она снова наполнила его бокал.

– У меня его нет. Я всегда думала, что оставила его со свекровью, потому что она вынудила меня, однако правда в том, что я люблю его, но недостаточно. Я не хотела его, как не хотела и его отца. Я всегда воспринимала воспитание сына как обязанность, хотя это должно было приносить удовольствие и радость. Ты любил проводить время с дочерью?

– Она была ангелом небесным. По-твоему, Господь позволит мне увидеть ее, прежде чем отправит меня в ад?

– Надеюсь.

С новым толчком оползень заполнил комнату на три четверти. Они оттащили стол поближе к кухне и снова сели на бархатные стулья, пропитанные их кровью. Итала слишком устала, чтобы бояться, и быстро начала пьянеть. Помогая друг другу, они открыли еще одну бутылку. Локателли выпил и рыгнул.

– А кого хотела бы увидеть ты, прежде чем угодить в преисподнюю вместе со мной?

– Моего мужа.

– Почему его? Ведь он тебе даже не нравился.

– Я хотела бы сказать ему, что ему не удалось меня сломать. Ни ему, ни ему подобным. Что я сама построила свою жизнь и даже сделала что-то хорошее. Не так много, но кое-что. – Итала вздохнула, затем сказала то, чего не говорила ни одной живой душе: – И что, если бы я могла, я убила бы его еще раз. По крайней мере, никто не сможет отнять у меня ад. – У нее вырвался смешок, больше похожий на кашель.

Смех Локателли походил на свист сдувающегося воздушного шара. Он налил себе выпить, потом бутылка выпала у него из рук, и он как будто заснул.

Итала взяла его ледяную ладонь.

– Прощай, – прошептала она.

Потолочные балки обрушились под многотонным весом грязи.

Волк. Наши дни

57

Старое черно-белое видео запечатлело две фигуры в дождевиках, снятые сверху. Две фигуры тащили охранника в форме и размахивали оружием. Короткая суматоха, затем один из них прыгнул за стойку, и экран стал белым.

Бенедетти выключил все и снова зажег верхний свет.

– Это единственные имеющиеся у нас кадры нападения на гостиницу, где жил и лечился Пьеро Феррари. Мужчина и женщина. Женщина – инспектор Итала Карузо, мужчина – Санте Локателли, отец Марии Локателли. Разлив рек вызвал лавину, которая смела гостиницу и унесла тела. Пьеро Феррари обнаружили мертвым через три дня: ему трижды выстрелили в грудь и живот и еще трижды – в упор в голову. Труп Карузо нашли через две недели. Тело Локателли осталось ненайденным, и никто так и не заявил о его исчезновении.

– Почему я должна вам верить?

Феррари, сидевший к ним спиной на протяжении всего видео, повернул кресло к Франческе:

– Что еще вам нужно? Вскрытие? Его уже провели. Разумеется, имя Пьеро в заключении не значится. Но мы можем показать вам документы. Бен, у нас есть копия?

– Да, сенатор.

– Где тело вашего сына?

– В семейном мавзолее, в склепе его матери, – ответил Феррари. – Там же, где однажды похоронят и меня.

Этот человек привык лгать, но сейчас выглядел слишком спокойным. Франческа почувствовала, как ее уверенность испаряется.

– Вы могли бы сделать все иначе, сенатор.

– Нет. Прошлого не изменишь. Мой сын мертв. Он был болен и творил ужасные вещи, но он был моим сыном, – продолжал Феррари. – Я хотел защитить его и защитить от него других, но не смог. К счастью, его братья и сестры нормальны.

– Как вы узнали? – спросила Франческа.

– Странные отлучки, странное поведение, странные высказывания… Ходили странные слухи, поговаривали, что ему нравятся девочки-подростки. Мой помощник проследил за ним, когда он избавлялся от трупа своей четвертой жертвы, Кристины Мадзини. Затем он рассказал нам обо всех остальных. После этого мы с женой купили гостиницу, и я запер его от мира.

– Но всегда существовал риск, что следствие выйдет на него, и вы добились, чтобы осудили Контини.

– Это вы так говорите. Я знаю только, что Карузо и Локателли убили моего сына.

– Не понимаю, как вы узнали ее по этому видео…

– Я видел ее очень близко, – сказал Бенедетти. Он закатал правую штанину, показывая протез. – В тот вечер я находился на дежурстве, и она выстрелила мне в ногу.

– Но вы ничего никому не рассказали.

– Сенатор Феррари предложил мне альтернативу. Откровенно говоря, поскольку мальчик был мертв, я не видел смысла создавать ему проблемы. Если угодно, у меня есть еще рентгеновский снимок.

Франческа покачала головой. Она не могла в это поверить, и все же…

– Если мою племянницу похитил не ваш сын, зачем вы хотели избавиться от фургона?

– У нас есть отпечатки пропавших людей, которые работали в гостинице, и мы секвенировали ДНК родственников жертв Пьеро, – ответил Бенедетти. – Мы хотели убедиться, что никто из них не причастен, после чего собирались устроить так, чтобы фургон нашла полиция. Мы желаем, чтобы ваша племянница вернулась домой, но мы должны защитить нашу тайну.

Она ошеломленно кивнула.

– Можно мне чего-нибудь горячего? Может быть, чая?

Тут же прибыл фарфоровый сервиз с пакетиками нескольких видов чая «Фошон» и печеньем, которое выглядело домашним. Феррари и Бенедетти совещались друг с другом вполголоса, но Франческа не услышала бы их, даже если бы они кричали. Если Окунь действительно мертв, похитителю Амалы все же многое о нем известно: возраст жертв, даты похищений, расследование Карузо… все это не может быть совпадением. Или может? Что, если все они ей лгут?

– Мы закончили? – спросил Феррари.

Франческа глубоко вздохнула:

– И последнее: я считаю, что ваша жизнь в опасности.

58

Бенедетти провел Франческу в гостиную в стиле Людовика XVI, в которой пахло затхлостью. Он выслушал ее рассказ об убийствах Джерри скептически, но оценил тот факт, что она сообщила, где его найти.

– Если что-нибудь понадобится, просто постучите и попросите.

– Я хочу только одного – вернуться домой.

– Мы предпочитаем, чтобы вы оставались здесь до тех пор, пока мы не убедимся, что ваш человек обезврежен. Вы уверены, что он находится по названному вами адресу?

Франческа кивнула.

– Учтите, пожалуйста, что с ним находится пожилой человек.

– Не беспокойтесь. Мы просто задержим его и передадим полиции. Процедура нестандартная, но на это закроют глаза.

– А что будет потом?

– Его вышлют из страны. Если его заподозрят в чем-либо, помимо подделки документов, то его положение может усугубиться. Особенно если его ДНК совпадет с найденной на месте какого-то преступления.

– Джерри знает о Феррари и его сыне. Он полагает, что Окунь жив, но все остальное ему известно.

– Без вас ему никто не поверит. В крайнем случае мы отправим его на принудительное лечение. Тяжелое лечение.

Бенедетти вышел и запер дверь на ключ. Франческа обессиленно опустилась на диван у столика с книгами по искусству. Сверху лежала папка на резинке с неразборчивой выцветшей надписью. Открыв ее, Франческа обнаружила фотографии и заключение о вскрытии. Лицо покойника, снятое крупным планом, весьма напоминало Пьеро Феррари, чьи снимки она видела в Интернете. Разумеется, все могло оказаться искусной инсценировкой, но она в это не верила. Она была раздавлена стыдом за свою ошибку, за то, что доверилась безумцу, который в очередной раз ее обманул. А вдобавок за то, что унизилась до сговора с Феррари. Но что еще ей оставалось? Позволить, чтобы Джерри убил ее племянницу и одному Богу известно, скольких еще людей? Ей стало совершенно ясно, что он представляет угрозу для всех.

Франческа убрала документы. И, подкошенная усталостью, задремала.

Минут через двадцать ее разбудил шум открывающейся двери. Вошел короткостриженый усатый охранник в темном костюме, с бутылкой воды на серебряном подносе.

– Унесите, мне ничего от вас не нужно, – сказала Франческа и отвернулась.

– «Прежде нежели пропоет петух, отречешься от Меня трижды», – произнес он.

Франческа похолодела.

Голос принадлежал Джерри.

59

Самуэле пристегнул скутер к воротам полицейского участка Кремоны и показал охраннику документы. Тот внимательно их изучил, хотя и знал его в лицо.

– Главный инспектор на месте? – спросил Самуэле.

– В оперативном зале. Дорогу вы уже знаете. – Охранник открыл бронированную дверь и даже улыбнулся.

В первые несколько раз, когда Самуэле заходил сюда, ему подмигивали и толкали его локтями, но теперь ситуация улучшилась. В полиции по-прежнему царила гомофобия, но появилась и ассоциация гомосексуальных полицейских, хотя многие пожилые сотрудники не могли с этим смириться.

В операционном зале распределялись звонки граждан и патрульных и просматривались записи уличных камер. Сейчас, глубокой ночью, в здании находилось только трое дежурных: два агента и гражданский служащий.

Его парень Альфредо стоял скрестив руки, и Самуэле невольно залюбовался, как круто он смотрится в форме. Поскольку Альфредо переодевался в участке, Самуэле редко доводилось видеть его таким.

– Что-то случилось? – с удивлением спросил Альфредо при виде его.

– Нет-нет. Однако…

Альфредо понял на лету.

– Я приготовлю себе кофе, потом сменю одного из вас, если вы захотите сделать то же самое. Сообщите мне, если произойдет что-то срочное.

– Есть, господин инспектор, – отозвались полицейские.

В кабинете Альфредо стояла кофемашина «Неспрессо», и они вошли внутрь, оставив дверь приоткрытой. Поначалу Самуэле думал, что это нужно для того, чтобы не допустить слухов о страстных сношениях на столе, но позже узнал, что требование относится ко всем агентам. По словам комиссара Бруни, прозрачность была необходима во избежание недоразумений и клеветы.

Альфредо приготовил кофе только для себя, не предложив его Самуэле, потому что знал: для того кофеин после определенного часа означал бессонную ночь.

– Выкладывай, любимый, скоро мне придется вернуться туда.

– Можешь помочь мне разузнать об одной сотруднице полиции, некой Итале Карузо? Она вроде бы служила в Кремоне больше тридцати лет назад. Не знаю, жива она или мертва.

Альфредо указал на компьютер:

– Я мог бы это выяснить, но нужна веская причина. Существует такое понятие, как неприкосновенность частной жизни, и, пробивая имена через систему, необходимо указывать основания запроса. Особенно если речь идет о коллеге.

– Неужели нельзя сделать исключение?

– Я должен знать зачем.

– Обычно я не втягиваю тебя в свою работу…

– Неправда, переходи к делу.

– Ладно… Кавальканте, моя начальница…

– Я знаю, кто она, давай дальше…

– Ищет свою похищенную племянницу.

– Каким образом?

– С помощью израильтянина, сбежавшего из больницы для психически больных преступников. Она убеждена, что девочку похитил Окунь, а он поддакивает ей.

– Окунь?

– Маньяк, который убивал девушек тридцать лет назад. Он давным-давно мертв. Сразу видно, что ты из Палермо. Это прозвище, на самом деле его звали Контини, и он умер в тюрьме. Но моя начальница вбила себе в голову, что он был невиновен, а настоящий монстр все еще на свободе.

– Вроде бы твоя начальница – крайне серьезная и рассудительная женщина?

– Видимо, она сама не своя из-за этой истории с племянницей. Она такое вытворяет… Сегодня велела мне вызвать охранную службу, потому что собиралась сбежать с израильтянином и хотела отвлечь внимание.

– Чье внимание? – спросил сбитый с толку Альфредо.

– Насколько я понял, израильтянин убедил ее, что за ней следят.

Они все еще стояли перед полкой с кофемашиной. Альфредо знаком пригласил Самуэле сесть рядом с ним за стол, и от этих уверенных жестов и профессионального взгляда глаза у того превратились в сердечки.

– Хочешь сделать заявление? Этот израильтянин явно пользуется нестабильным психическим состоянием твоей начальницы. Доказать это будет непросто, но, если ты напишешь заявление, я, по крайней мере, смогу запросить о нем информацию и доложить магистрату.

– Но это еще не значит, что моя начальница ошибается. То есть я уже и сам не знаю. Во всей этой истории полно странностей. Я не уверен, но, по-моему, израильтянин пользуется фальшивыми документами.

– Это уголовное преступление. Отлично. Расскажи мне все, а завтра я сообщу о нем магистрату, который занимается Амалой.

– Я предпочел бы избежать всей этой свистопляски…

– Милый, твой парень – полицейский, свистопляска входит в пакет. А пока скажи мне, как зовут израильтянина.

60

Без бороды Джерри не казался старше – скорее, более бывалым и… военным. Франческа легко могла представить его в каске, с маскировочной краской на лице. Со слегка жестокой улыбкой, ранее скрытой волосами, он утратил хипстерский вид и стал выглядеть саркастичным. Франческа вскочила в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия, но Джерри успел избавиться от подноса, прыгнул на нее и закрыл ей рот рукой. Ее лицо оцарапало что-то жесткое – пальцы Джерри были обернуты скотчем телесного цвета.

– Слушайте, – прошептал он, – я дам вам возможность сбежать, но сначала вы должны поехать со мной. – Он убрал руку от ее рта. – Не кричите, иначе мне придется оглушить вас ударом по голове.

Франческа ахнула:

– Джерри, Джерри, послушайте. Мы ошиблись. Окунь мертв, я в этом уверена. Феррари показал мне видеозапись…

– Знаю, я все слышал.

– То, что вы себе навоображали, – плод вашей больной фантазии. Вам удалось втянуть и меня, и я не виню вас, но, прошу, остановитесь. Пожалуйста, хватит смертей.

– Наемники «Цапли» сейчас едут домой к Ренато, где не найдут ни меня, ни его. Вам придется несладко, когда они об этом узнают.

– А вы хотите меня убить.

– Вы находитесь одна в этой элегантной гостиной, и я мог бы сломать вам шею и уложить в красивой позе на диван. Вместо этого я разговариваю с вами, рискуя, что меня обнаружат.

Франческа разрывалась пополам. Джерри действительно может убить ее на месте, если она откажется. И в то же время это путь к побегу. Если она останется, с ней и в самом деле может случиться что-то страшное. Феррари подумает, что она солгала умышленно. Возможно, на психиатрическое лечение отправят и ее.

– Нас задержат на выходе.

– Половина «Цапли» уехала меня искать, другая половина охраняет Феррари. В том-то и проблема с крепостями: их единственная цель – защищать короля. Наденьте маску. Некоторые сотрудники носят их, но не охранники. Мне пришлось сбрить бороду.

Франческа машинально, словно во сне, последовала за ним. Они направились в сторону, противоположную кабинету, и миновали пару охранников. Джерри показал им удостоверение, висящее у него на шее, с фотографией усатого типа, совершенно не похожего на него, но охранники едва взглянули. Выйдя из особняка с черного хода, они сели в электромобиль. Джерри двинулся в гущу парка, освещенного только фарами. Франческа попыталась спрыгнуть на лужайку, но он помешал ей.

– Прошу вас, не делайте глупостей. Вы сможете уйти, когда мы выберемся отсюда.

– Если вы не собираетесь меня убивать, то зачем пришли за мной?

– Это я втянул вас в эту передрягу и отправил сюда, а я не люблю оставаться в долгу.

– Но ведь я пыталась сдать вас полиции!

– Днем попасть в особняк невозможно, а по ночам Феррари теперь живет уединенной жизнью, и всё тут запирают. С вашей помощью я хотел создать нештатную ситуацию, чтобы проникнуть сюда и спокойно его допросить. Я был уверен, что он солжет вам, но события приняли неожиданный оборот. Мои планы изменились.

– Каковы же были ваши планы?

– Спрятаться где-нибудь, подождать, пока бдительность охраны ослабнет, и допросить Феррари. Теперь я понимаю, что в этом нет необходимости.

– Возможно, они солгали мне. Я думаю, что это правда, но…

– Это правда. Дожидаясь, пока вас отвезут в безопасное место, я допросил кладбищенских сторожей. Один из них знал о сыне и признался, что закопал его кости.

Они достигли гаража, затем въехали во внутренний двор и наконец добрались до ворот в живой изгороди.

– Как вам удается так хорошо здесь ориентироваться?

– Мацца обзавелся парой осведомителей из числа сотрудников, которые снабжали его информацией о лидере партии. Я заставил его назвать мне их имена и связался с ними, пока брился.

– Они еще живы?

– Живы и с небольшим кошельком в криптовалюте, как и частные могильщики, которых я оставил связанными в мавзолее с трусами во рту.

Джерри поприветствовал «коллегу», и тот разблокировал ворота. Они выехали на одну из дорожек, ведущих к стоянке.

– Вы заранее знали, что Феррари-младший мертв?

– Нет, это стало приятным сюрпризом.

– Я бы не назвала его приятным. Вы в очередной раз мной манипулировали. Вы использовали меня.

– Вы боялись меня, и вас одолевало искушение меня выдать. Я предпочел использовать это ваше побуждение в своих целях.

У въезда на стоянку они бросили электромобиль между асфальтом и газоном. Джерри подождал, пока Франческа откроет «теслу», и устроился на пассажирском сиденье.

– Я оставил свою машину у ветеринарной клиники.

– Ладно.

С помощью бейджа Джерри открыл шлагбаум, и они выехали на шоссе по дороге, освещенной ярко, как взлетно-посадочная полоса.

– Если Амалу похитил не Окунь, то кто?

– Понятия не имею. Но рано или поздно его поймают.

Франческе послышалась в его голосе фальшивая нота.

– Что значит «рано или поздно»?

– Серийный убийца, орудующий тридцать лет, – это нечто исключительное. Подражателя такого невезучего подонка, как Пьетро Феррари, быстро арестуют. Это уже чудо, что ему удалось беспрепятственно похитить пять девушек.

«Газель» карабинеров мигнула им фарами, и Франческа свернула на провинциальную дорогу.

– Значит, вы умываете руки?

– Я приехал за Окунем. Он мертв. Моя работа окончена, мое прикрытие сорвано, мое лицо знакомо слишком многим. Я возвращаюсь домой.

По пути в ветеринарную клинику Франческа все ждала, что Джерри сделает или скажет что-нибудь противоречащее этому утверждению. Это просто трюк, один из многих приемов, которые он использовал на ней… Но ничего не произошло. Джерри, как обычно, сразу уснул, и ей пришло в голову, что она могла бы вытолкнуть его на дорогу. Но он не убил Феррари, пошел на риск, чтобы увезти ее, и она так и не решилась на такой крайний шаг.

– Вон моя машина, можете остановиться на обочине, – сказал Джерри, резко проснувшись.

Франческа так и сделала. Стая, уже сидящая в машине, встрепенулась.

– Вы оставили их здесь на весь вечер?

– Нет, их привез Ренато. Он все еще водит, хотя пора бы перестать. Я предупредил его, что не смогу за ними заехать.

Джерри вылез и открыл дверцу «вольво». Собаки радостно выпрыгнули, чтобы поприветствовать его и помочиться. Франческа осталась за рулем, ожидая следующего хода Джерри, но его так и не последовало.

Джерри постучал ей в окно, заставив ее вздрогнуть.

– Мне было интересно с вами познакомиться. Пришлю вам открытку из Израиля, чтобы вы знали, что у меня все хорошо.

– Вы серьезно. Вы действительно уезжаете.

– Hineni – «вот я», – сказал Авраам, когда к нему воззвал Господь.

Франческе вспомнились давние уроки с монахинями.

– Вы мстите мне за предательство, – в ярости сказала она. – Вы не убьете меня, но отыграетесь на моей племяннице.

Джерри озадаченно взглянул на нее:

– Мы с вами в расчете. Не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Не знаю! Вы нужны мне, чтобы найти Амалу, но вы убийца, и я боюсь, что вы убьете и меня. Когда я сдала вас Феррари и его приспешникам, то думала, что поступаю правильно, но теперь уже не знаю… Пожалуйста, помогите мне…

Джерри покачал головой:

– Работа вслепую вредна для моего здоровья. Вдобавок я уже спалил личность Гершома. Держите, я забрал его для вас у входа, но, если вас не затруднит, не включайте сразу. – Он вернул ей мобильник. – Сенатор забудет о вас, но вы восстановили против себя Бенедетти. Этот негодяй найдет способ свести с вами счеты. Смените номер, обратитесь к услугам компании, занимающейся шифрованием, наймите в контору специалиста по информационной безопасности, а еще лучше – серьезное охранное агентство…

– А Амала?

– Скорее всего, она уже мертва. Окунь какое-то время продержал бы ее в живых, но подражатель – другое дело. Ни одну из девушек, пропавших в последние несколько лет, не нашли, если их вообще похитил один и тот же человек.

– Неужели вам совсем их не жаль?

– Я устроен иначе, Франческа.

– Пошел ты к черту. – Франческа завела «теслу» и тронулась.

Мобильник, который она снова включила, запищал от десятка сообщений. Она пролистала их на дисплее машины, но взгляд застилали слезы. Франческа плакала не только из-за Амалы, но и потому, что почувствовала, как на нее обрушивается жестокое одиночество. Она отступала побежденной, беспомощной, и не было никого, кому она могла бы все рассказать. Она остановилась на обочине, чтобы не попасть в аварию, и высморкалась, просматривая сообщения в надежде найти хорошие новости, но все они исходили от Самуэле, писавшего об Итале Карузо, которая ее больше не волновала. Он прислал даже черно-белую фотографию ее мужа, полумафиозо, который вынудил ее к браку, заделав ей сына.

«Кто знает, что с ним стало после смерти матери», – подумала Франческа. Затем еще раз взглянула на фотографию мужчины, обозвала себя идиоткой и резко развернула автомобиль. Джерри как раз отъезжал в своем «вольво», и Франческа припарковалась перед ним.

Джерри высунул голову из окна:

– Вы очень упрямая.

– Я хочу сказать вам только одно: вы такой же, как ваш отец.

61

На заднем сиденье завыла Алеф. Лицо Джерри осталось невозмутимым.

– Видите? Когда работа окончена, нам требуется сменить обстановку.

– Вы прилетели в Италию не для того, чтобы разыскать Окуня. Вы прилетели, чтобы отомстить за свою мать. Вы убили судью, который ее во все это впутал, начальника, который ее не защитил, подчиненного, который, возможно…

– Который ее продал, и агента тюремной полиции, который хотел ее изнасиловать. И рассказал мне последние подробности.

– Ладно, этой гнусной детали я не знала. Но вы использовали меня в своих целях, так же как Феррари и все остальные использовали Италу. Вы играли на моем страхе за племянницу, на моем чувстве вины за Контини, на любви, которую Ренато испытывал к вашей матери. Если вы сейчас отступитесь, то вы ничем не лучше Феррари.

– Я не обязан никому ничего доказывать.

Франческа попыталась вслепую попасть в цель:

– Вы должны доказать самому себе, что вы не такой, как ваш отец. Я знаю, что он был за человек.

Джерри открыл дверцу и очень медленно вышел, встав почти вплотную к Франческе. Не говоря ни слова, он принялся разминать пальцы.

– Пытаетесь залезть мне в голову? Имейте в виду, это не самое приятное место.

Франческа осознала, что в прошлом, чувствуя со стороны Джерри угрозу, она ошибалась. Только в этот момент она поняла, каким он становится, когда собирается кого-то убить. Мужчина, стоящий перед ней, перестал видеть в ней человека. Этот мужчина не удостоил бы и взглядом ее труп, кроме как для того, чтобы стереть свои отпечатки или избавиться от него.

– Если вопреки вашему мнению моя племянница еще жива, то сейчас она находится в намного худшем месте. И я искренне надеюсь, что вы пошли в мать, а не в отца.

Джерри покачал головой, и Франческа почувствовала, что опасность миновала.

– Единственная разница между мной и им состоит в том, что я действую осознанно, – произнес он. – Я установил себе определенные правила, и собаки… помогают мне от них не отклоняться. Они очень восприимчивы к моему настроению.

– Так вот почему вы оставляете их дома, когда собираетесь сделать что-то плохое?

– Они бы не поняли, что это необходимо. Я не хочу их тревожить.

– Вы принимали участие в экспериментальной канистерапии в Институте Фойерштейна? Самуэле мне все рассказал.

– Да. Собаки изменили меня. Как ни странно, с ними я что-то чувствую… если не любовь, то нечто очень близкое к ней. Я неожиданно понял это три года назад.

– Как это случилось?

– Я убил двоих заключенных. И понял, что сделал это ради них, ради собак. Впервые в жизни я совершил что-то ради кого-то, кроме себя.

Ответ. Тридцать лет назад

Чезаре сквозь слезы смотрел, как гроб матери закапывают на кремонском кладбище. Слезы были ему в новинку: до восьми лет он только выл и краснел от ярости, но глаза оставались сухими. Его сопровождали бабушка и ее жених в кипе, а чуть поодаль, кто в форме, кто в штатском, стояла группа криминальных друзей его матери.

Чезаре всегда удивлялся, что никто не понимает, кто они на самом деле. Они носили золотые часы и разъезжали на спортивных машинах, а на первое причастие подарили ему конверт с двумя миллионами – больше, чем получают школьные учителя. Он знал это, потому что спрашивал. В отличие от своих ровесников, он был любопытен и хотел знать все на свете, даже если не мог этого понять.

Для Чезаре мир был запутанным местом, но некоторые вещи, которые другим, даже взрослым, казались непостижимыми, были ему совершенно ясны. Анна, женщина, которая сидела с ним в Кремоне, когда его мать была слишком занята своими делами, шепнула что-то на ухо его бабушке и подошла, чтобы обнять его. Чезаре притворился, что ему приятны ее объятия.

– Мне очень жаль насчет твоей мамы, – сказала Анна. – Но по крайней мере, она все уладила, прежде чем уйти к ангелам. Она будто это предвидела.

Чезаре расплакался еще сильнее, понимая, что именно такого поведения от него ждут. Анна поцеловала его в лоб.

– Теперь она смотрит на тебя с небес, – добавила она.

Чезаре подумал, что мать не смотрела на него, даже когда была жива, и уж подавно не смотрит на него с небес, потому что попала в ад, как и все продажные полицейские, торговцы наркотиками и те, кто лезет детям в трусы. Бабушка была категорична в этом вопросе, а она никогда не ошибалась.

Именно бабушка объяснила ему, что нужно подражать остальным, если не хочешь, чтобы тебя считали идиотом, и научила смеяться. В первом классе, когда его товарищи смеялись, Чезаре злился, потому что не понимал, что происходит. Но бабушка сказала, что понимать тут нечего: это просто способ шуметь, который нравится детям. Как собачий лай. «Если не будешь смеяться с остальными, они подумают, что ты идиот. Тебя выгонят из стаи».

Это объяснение принесло ему облегчение. Все просто: он идиот и должен скрываться. С того момента Чезаре перестал раздавать одноклассникам щипки и оплеухи. Он смеялся вместе со всеми. Ха-ха-ха. Смотрите, я такой же, как вы.

Приятели никогда не заглядывали к нему после школы, и он проводил вечера в одиночестве. На лужайке за домом в Кастельветро находилась свалка, и он часто притаскивал оттуда какую-нибудь рухлядь – старый радиоприемник, сломанный миксер – и пытался починить ее или проводил эксперименты, разбрасывая детали по всей квартире.

Однажды Чезаре залил в телевизор отработанное масло и поджег его во дворе, чтобы посмотреть, взорвется ли электронно-лучевая трубка, и соседи нажаловались бабушке, но та, оставшись с ним наедине, только посмеялась над этими шмаками, не умеющими развлекаться. Он тоже смеялся: ха-ха-ха.

«Шмак» – новое слово, которое бабушка подхватила у своего жениха. Оно означало «тупица», и Чезаре понял, что так называют таких, как он, но не умеющих скрываться. Чтобы избавиться от зловещей угрозы, которая, казалось, исходила от этого слова, Чезаре повторял его даже при учителях. Он выдумал, что по-голландски это означает «спасибо», и они верили, пока не посмотрели в словаре. «По-твоему, это смешно?» – спросили его педагоги. Чезаре ответил «да», хотя и не был в этом уверен.

Ха-ха-ха.

Бабушкин жених вернулся домой вместе с ними. Чезаре ушел к себе в комнату, чтобы посмотреть телевизор, который продажные полицейские подарили ему на день рождения, но через пару минут жених явился и туда.

– Как дела? – спросил он со своим странным акцентом. – Можно с тобой поговорить?

Чезаре знал, что если ответить «нет», то он обидится.

– Да.

– Мы с твоей бабушкой знакомы уже почти год и поняли, что хотим провести остаток жизни вместе. Она ведь тебе уже говорила?

Бабушка никогда не говорила об этом человеке, но Чезаре кивнул.

– Я хотел сказать тебе, что мы с твоей бабушкой решили пожениться.

– Хорошо.

Жених сделал то же, что и все взрослые, когда им неловко: начал слишком много двигаться. Чезаре похрустел позвонками и костяшками пальцев, подражая ему.

– Но буду с тобой откровенен: мы не купаемся в золоте, – добавил мужчина.

– Золото твердое. Может быть, в расплавленном золоте.

– К сожалению, твоя бедная мама оставила нам только долги, а нам нужно позаботиться о тебе. Мы решили перебраться ко мне на родину, в Израиль. – Жених показал ему эту страну в атласе.

– А я тоже поеду?

– Конечно! Как ты мог подумать, что мы тебя бросим?

Чезаре снова похрустел пальцами.

– Мама не любила меня.

– Но мы тебя очень любим! Значит, ты не против? Ты рад?

На этот вопрос тоже существовал только один ответ.

– Да.

Но жених еще не закончил. Он заключил Чезаре в объятия:

– Я не такой, как твоя бедная мама, я люблю тебя. И надеюсь, что ты тоже немного меня любишь.

Чезаре хрустнул шеей. Жених напрасно ждал, что он что-то скажет: мальчику нужно было подумать.

Раздумья Чезаре продолжались почти год после путешествия, которое показалось ему бесконечным, пока он пытался приспособиться к миру, словно сошедшему со страниц приключенческого комикса, где люди в белом ходили по улицам с автоматами, говорили на непонятных языках и готовили странные блюда. То и дело звучали сирены и падали ракеты.

Однажды ночью Чезаре украл все деньги, которые нашел в доме, собрал рюкзак, облил шторы бабушкиным пятновыводителем и поджег. Затем убежал.

Чезаре было одиннадцать лет. Таков был его ответ.

Обещание. Наши дни

62

Джерри отвез Франческу в свое убежище, арендованное еще на несколько дней. Им требовалось где-то переночевать, и он был вполне уверен, что этой ночью наемники из «Цапли» их не найдут. Если кого-то и следовало опасаться, то только полицейских. Металли отправил Франческе несколько эсэмэсок, после чего прислал голосовое сообщение, в котором требовал, чтобы она немедленно с ним встретилась и привезла с собой Джерри. Интерпол проводит проверку и так далее. В его тоне сквозили нотки раздражения и тревоги, и Франческа поняла, что он вот-вот вынесет постановление об их задержании.

Франческа никак не ожидала, что убежище окажется ветхим двухэтажным домом, который выглядел так, будто его обставили мебелью с блошиного рынка. Пока собаки ходили кругом и обнюхивали комнаты, Джерри показал ей двуспальную кровать в спальне наверху с постельным бельем, испещренным отпечатками лап.

– Есть только это. Не подумай, что я к тебе подкатываю. Я посплю на диване внизу. – По пути в убежище они незаметно перешли на «ты».

– Я знаю, что ты ко мне не подкатываешь, но с твоей стороны очень любезно допустить такую возможность. Если ты не против, я лягу на диване.

– При чем здесь любезность? Ты привлекательная женщина.

– Я на двадцать лет старше тебя. Настрой радио в своей голове получше.

– Тебе не хватает уверенности в себе.

Франческа, сгорая от смущения, сбежала на первый этаж. Хотя она и не поверила ему, но в глубине души была польщена. Она легла на диван, весь сгорбленный, но достаточно широкий, чтобы удобно устроиться, закутавшись в одеяла. Она задумалась, сколько пар занимались любовью на этом диване, и тут же упрекнула себя за такие легкомысленные рассуждения – ведь ее племянница все еще находилась в лапах у монстра.

«А где сейчас ты сама? Каким бы любезным ни казался Джерри, он убивает людей с такой же легкостью, как комаров». Франческа вернулась к размышлениям о том, как можно заниматься любовью на диване, – эта мысль была приятнее, – снова отругала себя и провалилась в сон, в котором смешались образы парочек, занимающихся любовью, и серийных убийц.

Джерри подождал, пока ее дыхание станет ровным, затем прихватил «косметичку» и через люк в потолке вылез на крышу.

Луна освещала лежащий внизу двор и выхватывала из темноты очертания соседних домов. Джерри сел рядом с дымовой трубой. Из «косметички» он достал светящуюся доску на батарейках, заменяющую зеркало, мешочек с песком и Зогар.

Джерри немного почитал, затем закрыл глаза и мысленно повторил фразу, отрешаясь от ночного холода, крыши под собой и остального мира.

Он погрузился в осознанное сновидение. Во сне царила глубокая ночь, и Джерри снова был ребенком. Он босиком подошел к приоткрытой двери в кухню, из которой падала полоска света. Заглянул в щелку.

Мать разогревала что-то на плите.

«Она никогда не готовила, не умела», – подумал он.

Эти воспоминания были бесполезны, и взрослый Джерри, вселившийся в тело Джерри-ребенка, мягко отогнал их, чтобы продолжить смотреть.

– Мама? – произнес во сне маленький Джерри.

Она обернулась:

– Солнышко, я тебя разбудила! – Она подбежала, чтобы его обнять. Мама была ледяной, и холод пробирал его до костей сквозь фланелевую пижаму. – Ты проголодался? Хочешь пить?

– Нет. – Отвечая, Джерри уже не знал, вспоминает он или выдумывает.

Холод усилился, мать словно превратилась в ледяную статую. Ее объятия не успокаивали, а вызывали дрожь.

– Мама, мне холодно, – услышал он себя со стороны.

Мать не отпускала его.

– Это была моя вина, – сказала она. Даже голос ее стал ледяным. Холод обжигал ему уши, проникал в горло. – Не все они, только…

Голос перешел в жужжание, хватка становилась все крепче. Маленький Джерри поднял взгляд и увидел, что голова матери превратилась в голову насекомого. Мощные мандибулы сомкнулись на его ухе и оторвали его.

Джерри вышел из осознанного сновидения с грязной бранью, которая шокировала бы тех, кто обучил его глубокой медитации.

В песке на светящейся доске, уже начинающей отражать рассвет, была выведена перевернутая буква «Нун». Как и все еврейские буквы, она имела много значений; перевернутая, она встречалась в священных текстах и по некоторым толкованиям обозначала отказ от разума во имя веры. А также – «идти собственным путем».

Джерри вздохнул и спустился на первый этаж. Франческа спала на диване, а сверху на ней разлегся Заин. Заин чуял страх, – возможно, Франческе приснился кошмар. Джерри заварил в кастрюльке кофе, стараясь не шуметь, но Франческа все равно проснулась.

– Почти готово, – сказал он ей.

– Почему ты такой пыльный?

– Я медитировал на крыше.

– Ты медитируешь?

– Когда мне нужно прояснить мысли, а это случается часто.

Джерри пересказал ей свой сон. Франческа выслушала его в недоумении.

– Ты веришь в вещие сны?

– В этом отношении я агностик, но уверен, что этот сон не из вещих. Просто подсознание хочет мне что-то сказать.

– У тебя очень запутанное подсознание. – Она потянулась, ощутив боль в пояснице. – Ты что, варишь кофе в кастрюле?

– Да. Кажется, у вас это называется «кофе по-турецки».

Напиток, который он налил Франческе в стакан, оказался густым, как патока, и горьким, как яд.

– И как ты истолковываешь этот сон?

– В нем повторяется то, о чем я и сам думал. А именно – что осы важны и что… – Джерри вспомнил еще один обрывок сна, – что Джада может быть нашим ключом. Она единственная афроитальянка, помимо твоей племянницы… Правильно говорить «афроитальянка»?

– Чаще говорят «итальянка во втором поколении». Но продолжай.

– Кроме того, Джада – последняя жертва настоящего Окуня.

– Но Окунь никогда не был связан с осами. Почему ты считаешь, что они важны?

– Потому что в дикой природе шершни-мандарины не выжили бы в течение целого сезона в климате Северной Италии. Однако, судя по частицам, которые Иммануил нашел в фильтре фургона, похититель Амалы держит их где-то в округе по меньшей мере год. И они размножаются. Обычно, если заражение насекомыми усугубляется до такой степени, что они гнездятся под капотом, люди от них как-то избавляются, – объяснил Джерри.

– Верно… хотя мы не знаем, как он рассуждает. Но мы всегда думали, что он похитил Амалу, чтобы расквитаться со мной, а не из подражания Окуню.

– Окуню этот мотив подходил. Он мог хотеть наказать тебя за то, что ты спасала козла отпущения, или посмеяться над системой правосудия. Но подражатель должен действовать из других соображений. Настоящий Окунь никогда к тебе не приближался. Не обижайся, но в книгах о Речном монстре ты всего лишь сноска.

– Нужно выяснить, откуда он узнал о Джаде и Марии, учитывая, что он не настоящий Окунь, а они обе не попали в официальный список жертв. Один из людей Феррари?

– Которые подставили Контини, чтобы замять скандал в семье Феррари? Их мало, они очень преданны, и если бы один из них проявил странную склонность к убийствам, остальные это заметили бы, – возразил Джерри.

– И все-таки что-то здесь не сходится. Феррари утверждает, что, когда Джаду похитили, он уже посадил сына под замок.

– По словам Донати, ее забрал Амато, бывший подчиненный моей матери, но Донати не знал куда. Мы можем только предполагать, что он отвез ее в гостиницу Феррари. В чем дело?

– Мне не по себе, когда ты говоришь о людях, которых убил, – ответила Франческа.

– Понимаю, это может вызывать тревогу.

– Это все твой тон. Быть таким расслабленным ненормально.

– Если хочешь, могу изобразить эмоции. Ты знаешь, где находилась гостиница Феррари?

– Провожая меня в гостиную, Бенедетти назвал ее «Квисисана», и насколько я поняла, она где-то в Бергамо.

– Я проведу кое-какие поиски в айпаде, а у тебя есть время собраться, если хочешь. Возьми с собой все свои вещи, потому что сюда мы больше не вернемся. У людей из «Цапли» много связей, оставаться здесь еще на одну ночь слишком рискованно.

Франческа помылась в раковине, потому что ей не хотелось пользоваться ржавым душем Джерри. Дом был довольно чистым, но в полуразрушенном состоянии: заплесневелые стены, неровные полы, сквозняки, накипь. Две комнаты из четырех были загромождены старым пыльным барахлом. Когда она вернулась на кухню, Джерри собирал сумку.

– Можно тебя кое о чем спросить? Почему ты называешь себя Джерри?

– В Тель-Авиве никто не выговаривал «Чезаре», ближе всего было «Джерри». Но это прозвище, а свое настоящее имя я принял после бар-мицвы.

– И как же тебя зовут?

– Не скажу.

– Получается, ты действительно израильский иудей.

– Я не ортодоксален, но в данный момент иудаизм – единственная религия, которая представляет для меня интерес. А Израиль – единственная страна, к которой я чувствую привязанность. От Италии у меня остались только неприятные воспоминания.

Их прервал шум двигателя, и Франческа подбежала к окну. Во двор въезжал минивэн «фольксваген».

– Кто-то приехал, – сказала она.

– Это наше новое средство передвижения. На этот раз не на наше имя.

– Быстро ты подсуетился… Для сбежавшего заключенного у тебя много друзей.

– С чего ты взяла, что я сбежал?

– Ты связывался с Ренато из закрытого учреждения.

– В закрытом учреждении можно находиться по тысяче причин, – ответил Джерри.

Вытянуть из него еще хоть слово по этому поводу Франческе не удалось.

63

Солнце, бьющее в глаза, вывело Амалу из полукоматозного состояния. В конце коридора виднелось голубое небо. Она спит? Сырой ветер, развевающий и треплющий ее волосы, казался настоящим. Но где я? Камни стены, у которой она спала, оставили синяк на ее руке; они выглядели точно как те, что в подвале, а значит, здание, видимо, было тем же самым: пользуясь бессознательным состоянием Амалы, Орест отнес ее к выходу.

Амала с усилием встала и, пошатываясь, поплелась к источнику света, но через несколько шагов ее остановило кольцо привязи. Здесь была только одна направляющая, и на середине коридора она оканчивалась металлическим навесным замком, большим, как из «Игры престолов»[60], лишая возможности пройти дальше. Сразу после этого пол превращался в гладкую поверхность из ПВХ, которая выглядела новой и продолжалась до самого выхода.

В противоположном конце коридора была только глухая стена: неужели это всего лишь длинный узкий склад? Подойдя поближе, Амала поняла, что на самом деле стена представляет собой металлическую плиту, расписанную под кирпичную кладку, похожую на ту, что была у настоящей стены. Очередная потайная дверь.

Амала попыталась толкнуть дверь, но та не поддалась. Еще слишком слабая от наркотиков, чтобы попробовать ее выбить, она вернулась туда же, где очнулась, и села спиной к стене. Орест зачем-то унес ее носки и обувь, но температура соответствовала поздней весне, хотя уже стоял октябрь, а запах полей и пение птиц были так прекрасны, что на несколько минут Амала забыла о своем положении. Она легла ногами к двери и оттопырила пальцы, наслаждаясь обдувающим их ветром. Затем в памяти вспыхнула коллекция вырезок под плакатами, тех самых, с фотографиями девушек, и она вспомнила, что сказал ей Орест.

«Ты станешь последней».

64

Коммерческий минивэн «фольксваген» был потрепанным, но достаточно просторным, чтобы вместить стаю. Из любопытства Франческа заглянула в техпаспорт и узнала, что минивэн зарегистрирован на транспортную компанию, о которой она никогда не слышала, а имя водителя – Марио Росси.

Франческа охотно пустила бы за руль Джерри, потому что не привыкла к такому типу транспортных средств, но, если бы их остановил дорожный патруль, Джерри не смог бы предъявить права на имя Перетца – существовал риск, что Металли объявил его в розыск.

– Не вздумай, как обычно, засыпать, – сказала она. – Мне нужно о многом поговорить с тобой по дороге.

Джерри выпрямился на сиденье, опустил стекло и высунул из окна локоть. Солнце резко освещало его. Усы он сбрил, и с обнажившейся губой, вечно изогнутой в саркастической усмешке, его лицо снова изменилось.

– Хочешь учинить мне допрос с пристрастием по поводу моего прошлого? Я не настроен на откровения.

– Меня интересует только то, что касается Окуня. Откуда ты получил всю информацию, которая была у тебя до приезда в Италию?

– От матери.

– Она рассказывала тебе об этом, когда ты был маленьким?

– В некотором смысле. Перед тем как отправиться на охоту за Окунем, мама оставила мне наследство и передала его в чемодане своей домработнице Анне, которая жила с ней в одном доме в Кремоне. Внутри были драгоценности, свидетельства о праве собственности на две квартиры в Риме и несколько миллионов наличными.

– Доходы от ее преступлений.

– Несомненно. Помимо прочего, она положила в чемодан три трехдюймовые дискеты со всеми своими заметками, написанными к тому дню. Мама была очень осторожна и не называла никаких имен, но я сразу понял, что она сделала, хотя мне и пришлось прояснять ее путь сначала у Ренато, а потом у тебя. Моя мать пошла иным путем, чем мы, и выяснила, что Окунь выбирал жертв среди девушек, которые посещали гребной клуб «Тоти». Но подробностей не было, а клуб уже много лет как закрылся. Тупик.

– Я помню «Тоти». Но почему ты не навел справки раньше?

– Потому что я узнал о своем наследстве только два года назад. Перед нашим отъездом в Израиль Анна передала чемодан моей бабушке, и та не сказала мне ни слова. До конца жизни она жаловалась на безденежье. И до последнего доила своего мужа.

– Она не отдала тебе даже дискеты?

– Нет. Когда она умерла, ее муж нашел их и принес мне. Это случилось два года назад, но, думаю, он знал обо всем и раньше. Он был очень стар и таким образом хотел попросить прощения перед Богом.

– Мне жаль, что тебе не повезло с семьей.

Джерри пожал плечами:

– Подростком я ушел из дома и оборвал с ними связь. Я начал понимать, что бабушка не тот человек, каким я ее считал, и увидел свою жизнь в другом свете. Но я и подумать не мог, что она еще и обокрала меня. Не то чтобы меня заботили деньги…

– Я поняла это по тому, как ты живешь.

– Почему? Как я живу?

– Скажем так – аскетично.

– Не всегда. Но когда они мне нужны, я знаю, как их получить. Знаешь такую поговорку: рано или поздно Бог разлучает дураков с их деньгами? Достаточно просто быть рядом, когда это произойдет.

– Ты еще и экономист?

– Знаток в этой области.

– Так я и думала.

Следуя карте, они преодолели несколько крутых поворотов и прибыли в отель Relais & Châteaux[61] под названием «Эвкалипты», с термальным бассейном и рестораном, упомянутым в рейтинге Gambero Rosso[62]. Каменное здание, увитое плющом, окружал обширный сад, украшенный скульптурами современного искусства. В этот сезон постояльцев было немного, и все эти немногие оказались пожилыми людьми, которые наслаждались утренним солнцем, сидя за завтраком или лежа в шезлонгах.

– Не думаю, что это подходящее место для похитителя Амалы, – заметила Франческа.

Джерри, которому она все же уступила руль, припарковался между белыми разграничительными полосами на стоянке для постояльцев.

– Я на это и не надеялся. Пойдем посмотрим.

Франческа удержала его за руку:

– Никакого насилия.

Джерри иронически улыбнулся и открыл для нее дверцу.

Молодой носильщик в форме подошел и спросил, есть ли у них багаж. Джерри дал ему четыре купюры по пятьдесят евро.

– Вещи мы привезем позже, но сначала нам с женой хотелось бы прогуляться, потому что в будущем мы хотели бы здесь остановиться.

При слове «жена» Франческа вздрогнула. Между тем Джерри непринужденно осведомился у парня:

– Вы не могли бы нас провести?

Носильщик едва не запрыгал от радости и провел им полную экскурсию по всем помещениям общего пользования, ресторану, коридорам с номерами и даже одному из люксов, а затем отвел их в спа-центр, где группа семидесятилетних толстяков в банных халатах прохаживалась по дорожкам Кнейпа[63]. Они вернулись на улицу, и Джерри выпустил собак. Несмотря на елизаветинский воротник[64], Заин тут же принялся кататься по траве.

– Когда вы открылись? – спросил Джерри у носильщика, после того как они с Франческой устроились за одним из столиков. – Все выглядит совсем новым.

– Три года назад.

– Раньше здесь была другая администрация?

– Нет, раньше здесь были одни руины. А еще раньше – развалины не знаю чего. – Парень понизил голос. – Оказывается, при раскопках обнаружилась уйма костей. Но если вам интересно, у нас есть фотографии реконструкции. Вы найдете их в вестибюле.

– Спасибо. Теперь мы можем что-нибудь заказать.

– Я позову официанта, – сказал носильщик.

Джерри заказал сэндвич с тунцом, а Франческа – еще кофе. Она не ужинала, но ее желудок был сжат и вряд ли принял бы еду.

– Я хотела спросить тебя, каково находиться там, где погибла твоя мать, но, похоже, это не отбило у тебя аппетита.

– Правило войны: ешь, когда можешь. А кости принадлежат не ей, ведь ее нашли в реке.

– Кстати, о войне… ты действительно, помимо прочего, служил в армии? Или всю жизнь был мошенником?

Джерри вздохнул, и на несколько секунд его взгляд стал отрешенным.

– Да. И если я не попал в беду, когда был еще молод и глуп, так это благодаря армии.

– Но?..

– К нам это не имеет отношения.

Франческа кивнула. Впервые она почувствовала, что Джерри действительно по-своему ей открылся.

– Думаешь, он приезжал сюда за сувенирами в память о своем вдохновителе?

– Возможно. Когда, по-твоему, он начал похищать девушек?

– Мы знаем только о последних пяти…

– Пока мы думали, что имеем дело с Окунем, это не могло не быть продолжением. Серийные убийцы не останавливаются по своей воле. Но если это подражатель, то он убил первую девушку пять лет назад.

– Может быть, пять лет назад он просто начал подражать Окуню.

– Не исключено, – ответил Джерри. – Но это ни к чему нас не ведет, и мне это кажется неверным. Я вижу прогресс, нам нужно понять, что именно послужило ему триггером пять лет назад.

Принесли их заказ, и Джерри положил картофель фри в сэндвич, прежде чем его съесть.

– Ты точно итальянец? – спросила Франческа.

– По словам моей бабушки, я калабриец, мы высшая раса. – Он с хрустом откусил сэндвич. – Но на мою бабушку нельзя было положиться.

– Значит, нам нужно найти связь между тем, что случилось пять лет назад, и осами. Похоже на игру в угадайку.

– Если хочешь, я усложню тебе задачу. Что так покорило подражателя, что он захотел имитировать Окуня? Что такого значительного сделал этот маньяк?

– Он убил пять девушек… У нас в Италии было не так уж много серийных убийц.

– И еще меньше подражателей. Но если они появляются, то только когда первоначальный убийца совершает нечто эпическое, что попадает в газеты по всему миру. Зодиак, Джек-потрошитель, Флорентийский монстр. Окунь не мог вдохновить серьезного социопата. – Джерри порвал недоеденный сэндвич на кусочки и бросил собачьей своре. Заин поймал свой кусок воротником. – Пойдем посмотрим снимки реконструкции?

За плексигласом при входе висел десяток обрамленных фотографий: раскопки развалин, извлечение обломков мебели, работы по укреплению грунта и, наконец, закладка нового фундамента. При виде проекта у Франчески возникло чувство дежавю, и она поняла почему, когда заметила логотип студии, курировавшей работы: это была студия ее брата.

65

Танкред только что вернулся в Читта-дель-Фьюме из больницы, где Сандей, уже пришедшую в себя, еще на несколько дней оставили выздоравливать, когда к воротам подъехали Франческа и Джерри. «Газель» карабинеров все еще дежурила, но журналисты исчезли: спустя почти неделю новость устарела, и интерес публики переключился на другие трагедии.

– Тебя искал Металли, – с вежливым недоумением сообщил Танкред сестре. – Не знаю зачем. По его словам, с тобой невозможно связаться по телефону.

– К сожалению, я уронила мобильник, но днем обязательно ему перезвоню, – ответила Франческа. – Это господин Росси. Он хотел с тобой познакомиться.

– Марио Росси, – представился Джерри. Он выбрал имя водителя минивэна, несмотря на возражения Франчески, которой это казалось насмешкой. Из своего багажа он достал галстук и очки без диоптрий в тяжелой оправе, в которых выглядел другим человеком. Даже его голос стал слегка жалобным. – Сочувствую вам в это тяжелое время. Позволите войти?

– Конечно.

Танкред провел их в гостиную. На столе все еще стояли грязные тарелки, оставшиеся с предыдущего вечера. Общая атмосфера заброшенности была под стать самому Танкреду, помятому и источающему алкогольные пары.

– Господин Росси работал со мной в Лондоне. Он частный детектив, – добавила Франческа, заканчивая ложь. – Он предложил нам свою помощь в поисках Амалы.

– Только в том, в чем смогу пригодиться, – сказал Джерри. – Я знаю, что карабинеры прекрасно справляются, но иногда бывает полезен взгляд со стороны.

– Если бы карабинеры прекрасно справлялись, моя дочь была бы сейчас здесь. Вы когда-нибудь расследовали похищения?

– Да. В одних случаях я занимался выкупом, в других – освобождением заложников. Но я бы хотел отметить, что нахожусь здесь исключительно в качестве бесплатного консультанта. – Он сдвинул очки на нос. – Для начала могу сказать, что похищение вашей дочери аномально.

Танкред повернулся к сестре:

– Видишь? Он тоже говорит, что происходит что-то странное. А твой дружок-прокурор отказывается в это верить, все повторяет, что поиски продолжаются. Он единственный, кто не называет меня слабоумным…

«Только потому, что водит тебя за нос», – подумала Франческа. Джерри вертел в пальцах ручку, расточал улыбки и бессовестно заискивал перед Танкредом.

– Господин Росси – необыкновенный человек.

– Какие странности вы заметили? – спросил Танкред.

– Вашу дочь похитили не с целью изнасилования, – ответил Джерри. – Большинство подобных преступлений совершаются под влиянием импульса, а похититель вашей дочери подготовился заранее. Требование выкупа вам не поступало, и мне не кажется, что кто-то хочет свести счеты с вашей семьей. В противном случае вам подложили бы взрывное устройство под автомобиль.

– Согласен, – сказал Танкред.

– Но если этот человек подготовился, то, несомненно, следил за вашей дочерью на протяжении долгого времени, изучил ваше жилище и привычки. Силы правопорядка прочесали места, где любила бывать ваша дочь и ее знакомые. На этот счет мне нечего сказать, но я узнал, что коммивояжер, у которого угнали фургон, использованный для похищения вашей дочери, часто колесил по провинции Бергамо. Я задумался, не может ли это иметь какое-то значение. Ваша дочь часто посещала эти края?

– Понятия не имею, – покачал головой Танкред.

– А вы сами?

– В последнее время – нет.

– Однако в прошлом вы провели в этой местности важную работу. Я навел справки. – Джерри с улыбкой извлек из кармана блокнот, которого Франческа никогда раньше не видела, и полистал. – Минутку, я только найду нужную страницу… А, вот она. Отель «Эвкалипты». Это ведь вы занимались его реконструкцией?

Танкред одобрительно поморщился:

– А вы знаете свое дело. Да, я создал проект и следил за работами, но они завершились до локдауна. Разве это может быть важным?

– Не знаю, но это один из тех моментов, которые следствие до сих пор упускало из виду. Что вы помните об этой, надо сказать, замечательной работе?

– Что она была очень сложной… Раньше там находилась другая гостиница, уничтоженная лет тридцать назад и полностью заброшенная, территорию требовалось рекультивировать…

Продолжая болтать, они поднялись на верхний этаж. Сам того не замечая, Танкред утратил обиженный и жалобный тон, которым говорил последние несколько дней. Актерское мастерство Джерри было бы достойно аплодисментов, если бы не вызывало страх. Франческа не решалась вставить ни слова, чтобы не нарушить идиллию.

Танкред заглянул в большой шкаф, служивший ему архивом, и разложил на столе с подсветкой проект гостиницы, не переставая рассказывать Джерри о своих архитектурных решениях.

– Работы превратились в кошмар, потому что огромный кусок скалы размером с фуру оторвался от массива и раскололся при падении, разметав грязь и обломки. Он рухнул прямо на гостиницу, частично уничтожил ее, а остальное засыпал.

– Не опасно ли было там работать? – спросил Джерри.

– Укреплением грунта занималась специализированная фирма совместно со службой гражданской обороны. Чего они только не раскопали: автомобили, человеческие кости… – Танкред снова порылся в шкафу, неразборчиво жалуясь на беспорядок. Он достал огромный фотоальбом и начал его листать. – Я люблю снимать на поляроид. Вот фотографии «Эвкалиптов» в начале работ.

Он повернул альбом к ним. На одном из снимков девочка лет двенадцати сидела на покореженном автомобиле между двумя сотрудниками муниципальной полиции. Амала.

– Видите, какой милашкой она была в детстве? Сейчас она стала настоящей красавицей, но раньше была ангелочком…

– Почему ее окружают полицейские? – спросил Джерри.

– Итальянская бюрократия. Автомобили лежали погребенными под землей тридцать лет, но, когда мы их достали, полиция уведомила владельцев на случай, если те захотят забрать свою собственность. – Танкред утер слезу. – Кто-нибудь хочет аперитив?

Франческа покачала головой, а Джерри согласился:

– Выпью с вами за компанию, но только капельку. У вас есть джин?

– Есть ли у меня джин?! Сейчас я угощу вас выдержанным «Киото». – Танкред направился к мини-бару в другом конце кабинета.

– Как ты узнал, что джин – любимый напиток моего брата? – тихо спросила Франческа.

– По его дыханию.

Танкред вернулся с белой керамической бутылкой и парой холодных рюмок. Он налил им обоим.

– Кампай[65].

– Кампай, – повторил Джерри, сделав глоток из своей рюмки. – Великолепно. Но мне, похоже, такое не по карману…

– Иногда нужно позволять себе маленькие сумасбродства.

Танкред вытащил из альбома еще одну фотографию. Ее снял кто-то другой, потому что сам Танкред находился в кадре, притворяясь, что готовит что-то в большой сковороде на керосиновой плитке.

– Грязь послужила затычкой, так что кухня была как новенькая, хотя в метре от входной двери ничего не осталось. Сохранились даже несколько люксов.

– А что стало с вещами? – спросил Джерри.

– Все попало в хранилище муниципалитета, даже холодильная камера размером с эту комнату. Я подумывал купить ее и превратить в уличный кабинет, но, думаю, Сандей не согласилась бы.

– Вы не могли бы узнать, где сейчас эти вещи? Мне бы хотелось их осмотреть.

– Вы действительно уверены, что это как-то связано?..

– Все, что до сих пор оставалось без внимания, может оказаться важным.

– Я сделаю пару звонков.

– Можно мы пока посмотрим спальню Амалы?

– Конечно. Покажи ему комнату, Фран. Чуть позже я к вам присоединюсь.

Франческа, которая все это время молчала, погрузившись в размышления, провела Джерри на верхний этаж, где в ручке «Утюга» располагались телевизионный зал, маленькая библиотека и, в самом конце, угловая спальня Амалы с несколькими окнами, выходящими на парк и поля. Мебель была очень простой, почти вся из «Икеи», – Франческа помнила, как несколько лет назад ее выбирала сама Амала.

– Карабинеры уже обыскали весь особняк.

– Но они не знали, что искать.

– А ты знаешь?

Джерри ответил не сразу. Он открыл гардероб и начал перетряхивать одежду.

– Пока нет. Но по крайней мере, мы знаем, что он похитил Амалу не из-за тебя. Возможно, он приехал на стройплощадку за каким-нибудь сувениром и случайно столкнулся с ней.

У Франчески на мгновение закружилась голова.

– Ты уверен?

– Нет, но когда была снята фотография твоей племянницы, которую мы только что видели?

– Лет пять-шесть назад. – Франческа поняла. – По-твоему, это то самое событие, которое ты искал, которое послужило ему триггером?

– Возможно.

– Но почему он не похитил ее сразу? Она не подходила ему по возрасту?

– В том числе. Но если Амала спровоцировала что-то в его голове, причина может быть только одна. Это значит, что Джада, последняя из погибших девушек, была для него важна. Он был с ней знаком.

– И сам хотел ее убить? Но его кто-то опередил?

На лице Джерри снова появилось выражение, которое заставило выть Алеф, в данный момент дожидающуюся его в минивэне с остальной сворой.

– В чем дело? – спросила Франческа.

– Видишь, что твоя голова полна неточной информации? Тебе не удается выдвигать верные версии. Послушай… на какую публику играет подражатель?

– На всех, кто знает Окуня.

– Окунь – второразрядный серийный убийца, а значит, его знают в лучшем случае в Кремоне. Где шумиха на первых полосах газет, трубящих о возвращении Окуня? Ее нет. Значит, им движет не эксбиционистский нарциссизм. Существует лишь один человек, который, как уверен подражатель, поймет, что он делает: девушек, включая тех, о которых никому не должно быть известно, похищают в определенном порядке, причем совпадают как названия мест, так и даты.

– На ум приходит только Окунь. Но он мертв.

– Возможно, похититель твоей племянницы этого не знает.

66

Амала корчилась от боли в лопатке, жажды и желания сходить в туалет. В этом коридоре туалета не было.

Орест не показывался, он бросил ее, но Амала уже не могла держать себя в руках и начала выкрикивать его имя. На стене шевельнулась тень, силуэт обрисовался и тут же исчез. Амала огляделась. Коридор был пуст, и тень, казалось, отбрасывалась откуда-то слева. Потом из-за кирпичной стены послышался шепот.

– Прекрати, – произнес голос Ореста в миллиметре от ее уха.

– Я больше не могу. Мне нужно попить, и я сейчас описаюсь.

– Подойди к навесному замку и не оборачивайся. Не хочу, чтобы ты видела, откуда я вхожу.

– Но то, что написано в тех газетных вырезках под плакатами, – правда?

– Подойди к замку.

Амала повиновалась, насколько позволял трос. Через несколько секунд тени снова шевельнулись, и, обернувшись, она обнаружила, что в коридоре появились ведро и пластиковая бутылка воды.

– Где ты? – спросила она.

Ответа не последовало. Амала присела над ведром и сделала то, что должна была сделать, закрываясь от глаз Ореста рубашкой. От ее мочи пахло дезинфицирующим средством, как и в первый день.

Постепенно Амала приходила в себя. Воспоминания о вчерашнем вечере становились все ярче.

– Что мы здесь делаем?..

– Кое-кого ждем.

У Амалы замерло сердце.

– Кого?

– Я рассказывал тебе о людях, полных Зла. Мы ждем одного из них. Я хочу, чтобы в первую очередь он увидел тебя.

– Он знает это место?

– Нет, но все равно его найдет.

– А кто он такой?

– Убийца.

– Как и ты. Я видела фотографии девушек.

Голос Ореста стал резким.

– Я лучше его. Я разумный человек, а он одержимый убийца. Но я знаю, чего он хочет, что приносит ему наслаждение. – Его голос зазвучал отрешенно. – Ему нужна полная власть над жизнью и смертью. Его терзает неутолимая жажда, он может лишь ненадолго ее облегчить. Он вынужден убивать снова и снова. Но такие, как он, всегда сохраняют бдительность, и я помахал у него перед носом соблазнительной приманкой. Если ты еще не поняла, это ты.

– И ты хочешь посмотреть, как он убьет меня.

– Нет-нет. Я спасу тебя. На этот раз у меня получится. На этот раз умрет он.

67

Пару минут Франческа прокручивала в уме версию Джерри.

– Кое-что все-таки не сходится, – сказала она наконец. – Если подражатель не знает, что Окунь мертв, то не знает и того, что он погиб в «Квисисане». И не мог встретить там мою племянницу.

– Возможно, он выяснил, что там умерла Джада.

– Но каким образом? Этого не знал даже ты, хотя изучал всё два года. Даже если он был знаком с Джадой, то не мог находиться с ней, когда она погибла, если не был одним из охранников или санитаров.

– Это не они. Тот, кого мы ищем, начал убивать пять лет назад. Тогда он и узнал правду. Или то, что принимает за правду. А именно – что Джада умерла, а Окунь жив.

– Кто-то из подрядчиков?

– Возможно… Мы можем предпринять еще кое-что. Но нам понадобится помощь твоего друга-магистрата.

– Ты спятил.

– Ты знаешь кого-то еще, кто может быстро порыться в старых полицейских протоколах?

Никого другого Франческа не знала. Она на пару минут ушла в гостиную, чтобы побыть одна и воспользоваться стационарным телефоном. На звонки с неизвестных номеров прокурор никогда не отвечал.

– Наконец-то! – взорвался в ее ухе голос Металли, когда она представилась. – Я разыскиваю тебя со вчерашнего вечера. Что это за номер? Швейцарский?

Франческа морально подготовилась к звонку, но испытывала тревогу.

– Извини, я сломала мобильник. Что-то случилось?

– Я получил наводку о гражданине Израиля, с которым ты будто бы водишь знакомство. Некий Гершом Перетц. Я связался с израильским посольством, и мне сообщили, что он еще в Италии, но его нет по адресу, указанному в визе. Поскольку я за тебя волнуюсь, считай это звонком вежливости. Что ты затеяла? Наняла детектива?

– Консультанта. И при условии, что он не совершает ничего противозаконного, я в своем праве.

– Ты знаешь этого человека? Доверяешь ему?

– Клаудио, я волнуюсь за племянницу, но из ума пока не выжила. Я знаю, что делаю.

– Мне доложили, что твой детектив упоминал Окуня. Франческа, Окунь мертв, ты не должна…

– Я знаю, что он мертв и похоронен. И ни я, ни господин Перетц не мешаем тебе работать. Или ты злишься, потому что я, по-твоему, тебе не доверяю?

– Это не личная проблема. Я хочу встретиться с этим твоим консультантом. Позвони ему и скажи, чтобы приехал ко мне в офис.

– Сейчас это невозможно, но как только, так сразу.

Металли чертыхнулся по-неаполитански.

– Я приказал выяснить его подноготную. Клянусь, если всплывет хоть малейшее правонарушение, я объявлю его в розыск. И если ты не сообщишь мне, где его найти, обвиню тебя в сообщничестве.

– Ладно, Клаудио, но мне нужна услуга.

– Фра, ты что, издеваешься?

Франческа проверила, не находится ли брат в пределах слышимости, но тот объяснял Джерри, из какого материала сделан пол.

– Клаудио, ты один из немногих друзей, которые остались у меня в Италии. Но речь идет об Амале, и мне не до щепетильности. Мне это необходимо.

– Какая услуга тебе нужна?

– Протокол муниципалитета Конки пятилетней давности. Об извлечении нескольких автомобилей, уничтоженных наводнением.

– Зачем?

– Хочу узнать, кому они принадлежали.

– Зачем?

Франческа ограничилась полуправдой:

– Потому что пять лет назад мой брат там работал и приезжал туда с Амалой.

– Черт возьми, какое отношение это имеет к похищению?

– Не знаю, но пытаюсь понять. Для тебя это проблема? Если бы ты потрудился раздобыть тот же список, то, возможно, нашел бы в нем что-то полезное.

– Франческа, позволь нам делать нашу работу.

– Я отстану от тебя, когда Амала вернется домой.

– После этого ничего у меня не проси, – ледяным голосом процедил Металли. – Я переключу тебя на судебную полицию, поговори с ними сама, скажи, что я дал добро.

В трубке заиграла мелодия ожидания.

68

Джорджо Печиса, клерка из отдела регистрационного учета в местечке с тысячей жителей, знали все, кому приходилось регистрировать ребенка (немногим) или переделывать удостоверение личности (большинству). Обращаясь к проституткам, он всегда выбирал девушек из другой провинции, а когда воровал, избегал делать это в окрестностях.

Воровство… Джорджо считал это слово слишком громким для того, что он делал, – преступлений без жертв. Поскольку с терминала он видел все смерти в провинции, то отмечал загородные дома, которые могли остаться пустыми, и наведывался туда по ночам. Прелесть фермерских домов и коттеджей в том, что ближайший сосед, по крайней мере в долине, всегда находится в нескольких сотнях метров и можно без проблем взломать дверь или окно. В домах стариков, умерших в одиночестве, ценные вещи встречались редко, хотя иногда он находил за кафельной плиткой или в матрасе денежную заначку и почти всегда – модернариат[66] для продажи на eBay или качественный телевизор. А еще – многие предметы религиозного искусства, возможно переходившие из рук в руки между родственниками, которые не знали их ценности. А вот он, Джорджо, понимал в этом толк.

Он начал еще мальчишкой, когда после наводнения присоединился к команде добровольцев, которая разгребала грязь, смывшую пол-Конки. Выкапывая входную дверь засыпанного и непригодного для проживания дома, Джорджо решил, что никому не будет вреда, если он прогуляется по комнатам и набьет карманы.

«Квисисана» тоже была разрушена грязью, но находилась далеко от деревни и осталась заброшенной. По иронии судьбы пять лет назад все, что там было, практически доставили к нему на дом. Как один из четырех советников Конки, Джорджо имел полномочия управлять муниципальными складами – двумя помещениями, где до тех пор хранилось только имущество, выставленное на судебные торги (что происходило редко), и предметы, потерянные туристами. А когда «Квисисану» реконструировали и превратили в шикарный отель, все находки, имеющие минимальную ценность, были взяты на хранение, пока не выяснится, кому они принадлежат.

Он уже собирался арендовать склад за счет муниципалитета, когда один знакомый вдруг объявился с предложением купить все скопом. Джорджо согласился, выручил кругленькую сумму, и за пять лет никто ни о чем его не спросил.

Спокойная жизнь продолжалась вплоть до этого утра, когда важный кремонский архитектор позвонил, чтобы осведомиться о судьбе этой груды рухляди. Джорджо отговорился бюрократическими процедурами и, не зная, перезвонит ли архитектор еще раз, на всякий случай озаботился прикрытием для своего маленького бизнеса.

Джорджо давно не видел своего покупателя, потому что в последние годы тот появлялся все реже и реже. Он пробил его имя через регистрационный терминал: клиент был еще жив и проживал в том же месте неподалеку от Конки. По словам знакомого, он купил все эти находки, чтобы открыть заведение в стиле ар-деко, но, насколько было известно Джорджо, так и не привел свой замысел в исполнение. Когда Медвежью тропу закрыли, семья клиента осталась на мели. Тот всегда перебивался случайными заработками и уж точно не скопил деньжат на открытие собственного заведения. Стало быть, по меньшей мере часть барахла наверняка до сих пор остается у него. Убедившись в этом, он, Джорджо, сможет сказать кремонскому архитектору, что добро находится там, и выйдет сухим из воды.

Он попытался дозвониться покупателю домой, но никто не взял трубку. Джорджо провел бейджем на выходе из муниципалитета, чтобы отправиться на его поиски, но обнаружил, что к двери его машины прислонился мужчина лет шестидесяти в костюме и галстуке.

– Извините, мне нужно сесть, – сказал Джорджо.

Незнакомец показал официального вида удостоверение, и анус Джорджо сжался.

– Моя фамилия Бенедетти, – представился мужчина. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

69

Джерри и Франческа изучали на айпаде, подключенном к Интернету через новую сим-карту, имена владельцев автомобилей, извлеченных из-под развалин «Квисисаны». Их прислал в эсэмэс очень любезный инспектор судебной полиции, который сразу понял, что нужно Франческе, и пожелал ей удачи в поисках племянницы. Помимо прочего, в списке оказался автомобиль, зарегистрированный на имя некоего Амато – на тот момент восьмидесятилетнего деда-полицейского, которого Джерри несколько дней назад убил на мотоцикле. Версия, что Амато отвез Джаду в гостиницу «Квисисана», подтвердилась. Добрая половина остальных машин принадлежала частному охранному агентству, которое впоследствии получило название «Цапля». Лишь один автомобиль был зарегистрирован на жителя Конки, который умер задолго до начала работ.

Когда Джерри просматривал некрологи в поисках остальных членов его семьи, подоспел Танкред.

– По поводу сохранившейся обстановки гостиницы я позвонил в муниципалитет Конки, но, насколько я понял, никто толком не знает, куда она делась, – раздраженно сообщил он. – Как бы то ни было, я жду новостей. Если, конечно, этот гарант пошевелится; судя по голосу, он не слишком доволен своей работой.

– Спасибо, – сказал Джерри.

– Это я должен вас благодарить. Могу ли я сделать что-то еще?

– Можно на несколько часов доверить вам моих собак? Мы с Франческой собираемся посмотреть на «Эвкалипты», мы там никогда не были.

Франческа вздрогнула, но кивнула.

– Это поисковые собаки? – спросил Танкред.

– Нет, обыкновенные. Можете оставить их в саду, они не побеспокоят вас.

– Они очень воспитанные, – подтвердила Франческа, стараясь не думать о том, в каких случаях Джерри расставался со своей сворой.

– Без проблем, – сказал Танкред. – Хотите, я съезжу с вами? Я знаком с директором.

– Было бы замечательно, но вам лучше остаться здесь. Когда похищают члена семьи, кто-то всегда должен оставаться дома, – ответил Джерри, глядя ему в глаза. – Понимаю, нет ничего тяжелее ожидания.

Несмотря на ситуацию, Франческе захотелось дать ему пинка под зад.

Когда они снова сели в минивэн и двинулись в направлении Конки, она так ему и сказала.

– Обязательно было так лебезить перед моим братом?

– Я всего лишь бармен, выбор коктейлей тебе лучше обсудить с самим клиентом.

– Думаешь, моему брату нравится, когда ему лижут задницу?

– Я не думаю. Я знаю.

Франческа заметила, что Джерри достает из сумки новый мобильник.

– Кому ты хочешь позвонить?

– Дону Филиппо, любителю детективов.

– Не забудь, что ты представился ему католическим журналистом.

– Хвала Иисусу…

Минуты две Джерри объяснял священнику, что хочет поделиться с ним некими очень закрытыми сведениями, но сомневается, стоит ли это делать, и это его мучит. Через две минуты дон Филиппо уже умолял Джерри исповедоваться ему.

– Речь идет по-прежнему о Марии; один из свидетелей умер, мне необходимо выяснить, кто его ближайшие родственники… Фамилия его семьи – Дзеннаро. Я продиктую вам по слогам.

70

Амала слышала, как за стеной расхаживает Орест. Теперь, когда солнце переместилось, она почти видела его. Местами то, что она принимала за цементный раствор между кирпичами, оказалось чем-то вроде папье-маше, которое светлело, когда с другой стороны на него падал свет. Когда Орест двигался, мнимый раствор менял цвет, обрисовывая его силуэт грубыми и неравномерными пятнами, похожими на пиксели в старых компьютерных играх. Вероятно, таким был и весь остальной подвал, хотя Амала никогда этого не замечала. После того как Орест рассказал ей эту ужасную историю, она уже не могла ни о чем спрашивать и каждые пять минут вскакивала от тревоги.

Когда она вернулась на свое место, ведро уже исчезло, а на его месте лежала пачка «Орео». Амала не ощущала голода, но взяла парочку печений и машинально их пожевала.

– Твои любимые, – сказал Орест из-за стены.

– Тебе-то какая разница? Ты монстр.

– Ты знаешь этимологию слова «монстр»?

– Оно означает «чудо», но я употребила его не в этом смысле.

– Чудеса – это еще и предостережение со стороны богов. Они служат для того, чтобы указать людям верный путь. Не удивляйся, я тоже учился в школе. Я даже поступил в литературный университет, но потом у моей семьи возникли проблемы, и пришлось продолжать обучение самостоятельно. Я самоучка.

– А что, если твой друг не приедет? Что ты будешь делать?

– Я уже говорил, что он мне не друг. Если бы ненависть могла убивать, он бы уже сдох. Поэтому я и велел тебе называть меня Орестом. Орест – воплощение мести из древнегреческой трагедии и появился, чтобы убить свою мать.

– Ты хочешь убить свою мать?

– Не будь дурочкой. Мой враг – хищник, который убивает девушек вроде тебя.

– Та девушка, о которой ты вчера рассказывал… Это он убил ее?

– Да.

– Почему ты не пошел в полицию?

– Я пошел туда, но я был всего лишь мальчишкой. Они притворились, что не верят мне, хотя знали, что все это правда. Амала, они все заодно.

– Кто «все»?

– Полицейские, важные шишки… – Тон Ореста поднялся на октаву, словно он освобождался от чего-то, что долгое время тяготило его, не давая покоя. – Они знают, что вокруг есть хищники, но делают вид, что ничего не происходит. Это политический заговор, способ всех нас контролировать. Хищники держат нас в узде. Всякий раз, когда я слушаю новости, из дома пропадает очередная девушка. Это они их похищают.

– Хищники.

– Их тысячи, но я мог сосредоточиться только на одном. Возможно, я стану образцом для других. Было бы здорово. Надеюсь, кто-то последует моему примеру, хотя это и трудный путь. С тобой начинают происходить страшные вещи, и в итоге ты умираешь. Как Джада.

– Она была твоей подругой? – спросила Амала, заразившись его безумием.

– Тридцать лет назад ее убили. Труп нашли в реке и сказали, что она утонула. Но это неправда, ее убил он.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел ее. Я дружил с сыном могильщика, и он впустил меня в комнату, где ее готовили к похоронам. Ее тело вскрыли, а затем зашили. Но у нее больше не было лица. Его обглодали осы. Насекомых нашли даже в ее горле.

Орест собирался что-то добавить, но снаружи донесся настойчивый автомобильный гудок.

71

По словам дона Филиппо, единственным Дзеннаро, все еще живущим в Конке, был Микеле. Его родители умерли: отец – от инфаркта сразу после краха семейного дела, мать – от рака. Микеле нечасто показывался в деревне и никогда – в церкви. Он жил на Пьяцца-дель-Оролоджо, где они встретились с Джорджо, другом Джады, во время своего первого приезда в Конку.

– Он немного нелюдимый, – сказал дон Филиппо. – Но в его жизни случилось много несчастий. Родители, разорение…

– Кем он работает?

– Кажется, сезонником… Его зовут, когда нужна помощь при сборе урожая. Он со всеми немного знаком.

На домофоне трехэтажного здания, где жил Дзеннаро, была указана его фамилия. Франческа позвонила, но никто не ответил. Когда она вернулась к Джерри, тот обматывал пальцы скотчем.

– Что это значит? – спросила она.

– Перчатки могут порваться, – ответил Джерри, затем навалился на дверь, постепенно увеличивая напор, пока все его тело не задрожало от напряжения.

Замок со щелчком открылся. Они подождали минуту, чтобы посмотреть, не спустится ли кто-то на шум. Этого не произошло. Они вошли как раз вовремя, чтобы не попасться на глаза проходившей мимо компании ребятни с мячом.

Бронированная дверь квартиры на третьем этаже, которую они узнали по табличке над звонком, представляла собой более сложную задачу.

– Тихо ее не взломаешь, – заметил Джерри. – К счастью, на каждом этаже тут всего по одной квартире. Сейчас приду.

Джерри сходил в минивэн и вернулся с пантографным домкратом, после чего исчез еще на пару минут и объявился со старыми кирпичами. Он положил кирпичи на косяк двери, затем принес еще несколько, пока не осталось минимальное пространство, где он мог вертикально установить домкрат, примерно на высоте замка.

– Посторожи, чтобы никто не пришел, – сказал он.

Франческа встала на лестнице, задаваясь вопросом, что она сделает, если кто-нибудь придет. Джерри начал вращать рычаг домкрата.

– Сломается либо он, либо стена, – сообщил он.

Оба сломались одновременно с немалым шумом, хотя и не таким громким, как опасалась Франческа. Косяк был полностью сорван, и дверь болталась только на петлях. Джерри приоткрыл ее достаточно, чтобы в проем можно было пройти.

– После тебя.

Франческа протиснулась внутрь. Джерри последовал за ней, затащив в квартиру домкрат, прежде чем снова притворить дверь. Он почувствовал привычный зуд в затылке. На первый взгляд дверь могла показаться закрытой.

– Давай поторопимся, – сказал он, включив свет, потому что в помещении царила полная темнота.

«Только бы не найти здесь тело Амалы», – мысленно взмолилась Франческа. Тела в квартире не оказалось – лишь грандиозные завалы всякого барахла, заполонившего все комнаты, кроме небольших свободных пятачков, где стояли раскладной диван, холодильник и телевизор. Воняло затхлостью, но не тухлятиной.

– Как называется мания собирательства?

– Диспозофобия. Это вид навязчивого поведения.

– Но мы еще не знаем, действительно ли он подражатель. Хоть что-нибудь здесь на это указывает?

Джерри не ответил. Он замер, глядя на маленький вотивный алтарь, висящий в шкафу, похоже сколоченном из оливкового дерева. В отверстии для свечи лежали сухие трупики дюжины ос.

– Черт, – сказал Джерри.

Затем он увидел, что верхняя часть тела белой пластиковой Богородицы обернута куском газеты, так что лицо, изображенное в газете, совпадало с лицом фигурки. Это было лицо Италы Карузо.

72

Джорджо снова надавил на гудок.

– Его там нет, – сказал он. – Иначе он бы уже открыл.

– Посмотрим, – с деланым спокойствием отозвался Бенедетти.

То, что он делал, могло навлечь недовольство сенатора Феррари, но он не мог так просто этого оставить. Когда они узнали о похищении Амалы Кавальканте, Феррари забеспокоился. «Это может быть связано с той старой историей, – сказал он тогда. – Кто-то о ней знает». Так что, хотя сам Бенедетти и считал это очень маловероятным, он позаботился о том, чтобы получать информацию о происходящем из первых рук, прослушивая звонки Кавальканте. Это было нетрудно, учитывая, что в данном вопросе «Цапля» сотрудничала с полицией. Теоретически операторы «Цапли» не могли напрямую прослушивать разговоры, которые попросту записывались на зашифрованные жесткие диски или перенаправлялись в полицию в режиме реального времени, но это было возможно, и в тот раз – далеко не впервые, поскольку Феррари имел многочисленные интересы, – они слушали все, что говорилось, в режиме реального времени. И хотя после встречи с этой сукой Кавальканте сенатор потребовал прекратить слежку, Бенедетти продолжал ее в одиночку. Он не мог смириться с тем, что Кавальканте выставила его на посмешище, отправив его и его людей в дом известного журналиста, пусть и на пенсии, который заявил на них в полицию за вторжение, несмотря на все оправдания, которые ему пришлось сочинить. На Амалу Бенедетти было наплевать, но он надеялся услышать что-нибудь компрометирующее об этой суке или ее семье, чтобы передать это прессе или своим друзьям в полиции. Вместо этого Бенедетти прослушал странный звонок от архитектора Кавальканте в муниципалитет Конки, а затем – столь же странный звонок этой суки магистрату. Что они ищут? Все, что могло повредить «Цапле» и семье Феррари в связи с Пьеро, было оперативно зачищено тридцать лет назад, когда он, Бенедетти, еще лежал в больнице под капельницей с кровью, но они, разумеется, не позаботились избавиться от автомобилей персонала и старой мебели. Что, если это была ошибка?

За забором из колючей проволоки простиралась заросшая лужайка, доходящая до старого здания, выстроенного в стиле рационализма фашистских времен, со множеством выбитых окон. А с другой стороны располагалась роща. Здание выглядело заброшенным, на траве тут и там громоздились груды ржавых обломков.

– Вернемся в другой раз?

– Нет. Если не хочешь, чтобы я заявил на тебя в полицию, мы войдем прямо сейчас.

Бенедетти уже сказал Джорджо, что знает, кто обчистил разрушенную гостиницу, и что до сих пор его это не волновало.

– Почему именно сегодня?

– Не твое дело.

– Если хотите перелезть, валяйте. Я подожду здесь.

– Твой друг меня не знает. Лучше, если мы войдем вместе.

Ворота были заперты на цепь и старый навесной замок, который Бенедетти сбил камнем.

– Теперь Микеле взбесится, – сказал Джорджо. – Нельзя же взламывать человеку дверь.

– Зато можно заявить на него в полицию за скупку краденого. А на тебя – за воровство.

– Ясно, – развел руками Джорджо. – Ворота были уже открыты.

Несмотря на скрежет металла, на огороженном участке не наблюдалось никакого движения. Они вошли пешком и направились к зданию по асфальтированной дорожке, сквозь которую прорастали корни и сорняки.

Главный вход был перегорожен. В щели в заколоченных окнах виднелись просторные внутренние помещения, до потолка заваленные мебелью и мусором.

Бенедетти уже собирался сдаться, когда услышал крик о помощи.

73

Франческа и Джерри быстро удалились из квартиры, не обернувшись на голос пожилой женщины, спрашивающей, кто они такие.

Подъехав к въезду в деревню, они припарковались на обочине. Джерри вертел в руках прихваченный с собой алтарь.

– Кумиром Дзеннаро был не Окунь, а моя мать, – сказал он. – Он считает себя не серийным убийцей, а вершителем правосудия.

– Зачем в таком случае он похищает девушек?

– Из-за Окуня. Представь, что ты серийный убийца и кто-то начал тебе подражать. Как бы ты поступила?

– Ты мне скажи, ведь тебе лучше знать.

– Допустим, я попытался бы выяснить, кто он. На случай, если он представляет для меня опасность.

– Но ты не знал бы, где его найти.

– Разве что похититель оставил мне подсказки, указывающие путь. А поскольку я серийный убийца с тридцатилетним стажем, у меня высокий интеллект и только я один могу понять послание.

– А что дальше?

– Я нахожу своего почитателя, и он убивает меня.

– Прямо-таки торжество правосудия, – съязвила Франческа.

– Будь любезна, позвони своему брату и дай мне трубку. Воспользуйся чистой симкой.

Франческа выполнила просьбу.

– Можно задать вам вопрос, с которым к вам наверняка уже неоднократно обращались? – спросил Джерри у Танкреда, снова перевоплощаясь в кроткого и дотошного Росси. – Вы не замечали среди вещей Амалы такое, чего не видели раньше?

– Грамм травы. Когда она вернется, выслушает от нас с матерью пару ласковых. Но если не считать этого…

– Возможно, ваша жена…

– Она сказала бы мне. Амала уронила рюкзак, когда ее похитили, но карабинеры уже его обыскали. Забрали даже ее связку ключей, оставшуюся в замке калитки.

– Карабинеры сделали фотографии связки, прежде чем вытащить ее из замка? – спросил Джерри.

– Не только они, но и какой-то долбаный папарацци, – ответил Танкред. – Тот снимок напечатали в паре газет, видимо посчитав очень драматичным.

– Спасибо, господин Кавальканте, будем на связи. – Джерри дал отбой и взял айпад.

– Ничего не хочешь объяснить? – спросила Франческа.

– Связка ключей висела на самом виду. Если бы я хотел оставить последнее послание, то оставил бы его именно там – разумеется, позаботившись, чтобы его мог понять только адресат.

– Что это за послание?

– Место встречи.

– Не хватает даты.

– Отнюдь. Сегодня годовщина наводнения. Первого октября, ровно тридцать лет назад, погибла моя мать, и если Джада еще находилась в руках Окуня, то в тот же день погибла и она. Кроме того, сегодня последний день и для твоей племянницы.

– Боже…

– Это хорошая новость. Наводнение снесло «Квисисану» ночью. Значит, Амала еще жива. – Джерри нашел фотографию ключей сначала в интернет-газете, а затем и в соцсетях. – Ничего странного не замечаешь?

В связке было три ключа и десяток брелоков, почти все в форме животных.

– Честно говоря, нет, – ответила Франческа. – Ничего, что было бы не в ее характере. А что ты хочешь сказать?

– Похоже, все эти вещицы можно купить в магазине безделушек… Пластик…

– Кроме зеленого мишки… по-моему, он стеклянный. – Франческа вздрогнула и вырвала у Джерри планшет. – Впрочем, возможно, это и не стекло… Какой-то зеленый камень.

– Жадеит[67]. – Джерри добавил что-то на иврите, похожее на ругательство. – Медведь?

Поискав в Интернете слово «медведь» вместе с «Конкой» и «наводнением», они нашли в паре километров от деревни Медвежью тропу. Google предупреждал, что находившийся там мебельный рынок закрылся навсегда. Им не потребовалось много времени, чтобы узнать, что это был бизнес семьи Дзеннаро.

74

Амала кричала, пока не сорвала горло.

– Помогите! Я здесь!

– Достаточно, – прошептал Орест из-за стены. – Теперь посиди смирно.

Амала свернулась клубком у стены, все еще не зная, что и думать. Рассказ Ореста не мог быть правдой. И все же… На голубом фоне обрисовался силуэт. Вошел мужчина в костюме и галстуке, с пистолетом в руке.

– Кто ты такая? – спросил мужчина, опасливо подойдя. – Господи, ты же Амала Кавальканте? Не бойся, я вытащу тебя отсюда.

Свободной рукой он потянулся к мобильнику, но в этот момент секция стены за Амалой открылась, повернувшись на невидимых петлях. Из проема выпрыгнул Орест, сжимая в руках ружье с обрезанными стволами.

– Окунь!.. – взревел он и дважды нажал на спусковой крючок.

Оглушительно грянул выстрел, и пули попали в незнакомца. Выглядело это совсем не как в кино: мужчина не отлетел назад, не сполз по стене. Он удержался на ногах, из разорванной на груди рубашки лилась кровь. Орест снова выстрелил, и на этот раз мужчина упал навзничь. Его правая нога оторвалась и вывалилась из штанины – это был протез. Распростертый на полу мужчина корчился, словно его било током, и кричал.

Амала заткнула уши. Орест подошел к лежащему мужчине, который еще двигался, истекая кровью из десятков ран. Он перезарядил ружье, выбросив стреляные гильзы и достав из кармана другие патроны. Оставаясь у начала гладкого пола, он прицелился мужчине в голову:

– Это за Джаду.

Амала закрыла глаза.

75

Орест произвел четвертый выстрел, затем направился к Амале. Кровь убитого забрызгала ему лицо и стекала по щекам, но это доставляло ему удовольствие, словно второе крещение. Он склонился над Амалой и отвел ее ладони от ушей.

– Мы свободны, он мертв. Окунь мертв. Понимаешь? – Орест смеялся и плакал одновременно. – Жертвы, которые я принес… которые я заставил принести тебя… все они были не зря.

– А это кто? – чуть слышно спросила Амала.

Орест обернулся. В конце коридора появился еще один мужчина. Вид у него был испуганный.

– Микеле, что за хрень ты натворил!

– Джорджо?

– Он… вроде как полицейский… был полицейским… Черт, ты его убил… – Не говоря больше ни слова, он развернулся и бросился бежать.

Микеле погнался за ним другим путем, идущим за фальшивой стеной, перезаряжая ружье. Амалу вырвало водой, и она с трудом поднялась на ноги: бежать надо сейчас, пока Орест не видит. Она подошла к навесному замку и со всей силой отчаяния начала бить по нему камнями, но безуспешно. Снаружи, с близкого расстояния, донеслось еще два выстрела. Амала вернулась и попыталась протиснуться в проем, из которого выскочил Орест, – нет, это не настоящее имя, на самом деле его зовут Микеле, так его назвал тот, другой, – но привязь была слишком короткой. Ей удалось лишь разглядеть по ту сторону огромную комнату размером с футбольное поле, битком набитую рухлядью, тряпьем и черными мешками.

– Оттуда нет выхода, – произнес голос Ореста.

Он снова появился, прижимая к себе ружье. Маски на нем уже не было, и Амала увидела ошеломленное лицо мужчины возраста ее отца.

– Тебе туда. – Он указал ей за спину и, повозившись с замком, снял его. – Иди. – Торжество в его голосе сменилось растерянностью.

– Ты уверен? Можно?

Орест прислонил ружье к стене и посторонился:

– Иди.

Амала медленно двинулась к нему:

– Ты… и его тоже убил?

– Да.

– Значит, их было двое?

Орест покачал головой:

– Это невозможно. Что-то пошло не так, Амала. Что-то случилось.

Амала сделала еще пару шагов. Кольцо сошло с направляющих, и трос упал на пол, дернув ее за лопатку, но она этого почти не почувствовала. Сделав еще один пробный шаг, она оказалась там, где начинался гладкий пол. Снизу снова послышалось глухое жужжание.

– Давай, беги, – снова сказал Орест.

Возможно, если бы Орест не употребил это слово, Амала так бы и поступила. Но ей вспомнилось первое послание, полученное через канализацию. Сейчас оно обрело новый смысл.

«Не беги».

Амала опустилась на колени, чтобы поближе рассмотреть гладкую поверхность. Она увидела дырочки, пронизанные чем-то вроде блестящих ворсинок, затем руку убитого мужчины, лежащую на пластике. Рука распухла и была покрыта маленькими волдырями. Там, где его кровь испачкала пластик, образовывались пузырьки, и жужжание стало неровным.

«Почему не побег?» – спросила она девушку по другую сторону. И та послала ей…

Осу.

– В последний раз повторяю: иди. – Голос Ореста слегка задрожал.

– Сначала отдай мне мои ботинки, – сказала Амала.

– Я их выбросил.

– Там что-то есть, да? Внизу, под полом? – Она заглянула ему в глаза и не увидела ничего, кроме смятения.

– Не говори ерунды.

– Это ловушка для Окуня или для меня? А может, для нас обоих?

Орест нагнулся, чтобы ее поднять. Амала, не думая о том, что делает, вскочила и оттолкнула его. Орест упал навзничь и взвыл от боли, проломив задом гладкую поверхность.

Амала увидела внизу десятки черных тел, вибрирующих и жалящих. Она побежала в другую сторону, держа трос в руке, чтобы он ни за что не зацепился. Пол склада был завален камнями и досками, и подошвы ее ног начали кровоточить. Добравшись до какой-то запертой двери, она принялась колотить в нее, зовя на помощь, но с другой стороны никто не отозвался.

В дверях появился Орест: руки его опухли от осиных укусов, ружье болталось.

– Стой, проклятая стерва! Стой, или убью!

Амала кинулась к груде мебели, но наступила на доску, и ее ступню пронзил гвоздь. Ей удалось освободить ногу, но Орест догнал ее и схватил.

– Кто тебе сказал? Как ты узнала? Тебе сказал Окунь, верно? Ты дурачила меня с самого начала. Ты с ним сговорилась!

– Я не знаю, кто он!

– Теперь я понимаю, что ты – не конец пути, а всего лишь очередной этап, очередное испытание. Каким же я был простаком!

– Прошу тебя!

– Знаешь, почему мне нравятся осы? Раньше я ненавидел их, но потом понял, что они – часть игры. Хищники убивают, а они уносят души. Но иногда они делают все сами.

Орест потащил ее за собой, словно куклу, через пыльный склад к стертой каменной лестнице, спускающейся во тьму.

– Пожалуйста, отпусти меня!

– Молчи, шпионка! Сейчас я покажу тебе, какая участь постигла других сучек вроде тебя.

Он толкнул ее за разрушенную стену, и Амала оказалась перед огромной холодильной камерой. Здесь стояла ужасающая вонь: смесь экскрементов и дохлых крыс, тот же запах, что доносился из-под унитаза, но в сотню раз сильнее. Включенная камера гудела.

Удерживая Амалу за привязь, Орест открыл большую толстую дверь, и от вони, усилившейся еще в тысячу раз, у нее перехватило горло.

Внутри Амала увидела нагромождение сот, ползающих ос и что-то вроде манекенов, истощенных и покрытых осиными выделениями, застывшими, как янтарь. Это были трупы, обглоданные до скелетов.

– Вот куда попадают девушки, которые мне больше не нужны.

Орест втолкнул Амалу в камеру. Она ударилась спиной об одно из гнезд, и гнездо сломалось, извергая червей. Она попыталась вырваться, но Орест сжал ее горло, перекрывая кислород.

– Я помещу тебя туда же, куда и остальных. Если не скажешь, где Окунь, осы съедят тебя заживо.

– Я не знаю! Не знаю, кто он!

Он снова толкнул ее, и треснуло еще одно гнездо, на этот раз исторгнув ос, которые поползли по ее шее.

– Говори!

– Хорошо. Хорошо. Он здесь, снаружи! Поджидает тебя!

Амала сказала это наобум, руководствуясь неожиданным инстинктом самосохранения, но Орест на мгновение засомневался, прежде чем швырнуть ее на очередное нагромождение сот и насекомых. На этот раз он отпустил ее, и Амала упала на пол. Что-то хрустнуло, и на нее скатился череп, покрытый чем-то вроде картона. Она отпихнула его и попыталась подняться, но Орест прижал ее ногой к полу. Она почувствовала под спиной ползание, затем начались укусы – один, два, десять. Спина запылала.

– Скажи мне, где он, черт возьми! – крикнул Орест.

Среди гнезд произошло еще одно маленькое землетрясение, а затем из темноты между ними высунулась костлявая, покрытая нечистотами рука и схватила Ореста за лицо.

76

Франческа и Джерри прибыли на бывший мебельный рынок в сумерках. Издалека они заметили старую мигающую неоновую вывеску гостиницы, прислоненную к забору: «Квисисана». Приблизившись, они услышали гудение электрогенератора, к которому она была подключена.

– Он позаботился, чтобы Окунь не заблудился, – сказал Джерри, почесав в затылке.

– Боже, мы и в самом деле в нужном месте, – отозвалась Франческа.

Джерри затормозил, увидев перед воротами припаркованную машину. Выйдя из автомобиля, они приблизились к ней. Лобовое стекло чужой машины было разбито, на водительском сиденье, продолжая сжимать в руке ключ, сидел мужчина с изрешеченным дробью лицом. Франческа отвела глаза:

– Надо вызвать полицию.

– Позже, – ответил Джерри и повернул труп, чтобы увидеть его лицо. – Это Джорджо. Не судьба ему дать интервью швейцарскому телевидению.

– Что он тут забыл?

– Это уже не имеет значения. Оставайся здесь. Я не вооружен и, возможно, не смогу выйти и защитить тебя.

Франческе хотелось бы это сделать, но она покачала головой:

– Нет.

– Как хочешь. Но держись у меня за спиной.

Они вошли в ворота, и Франческа последовала за Джерри по тропинке между деревьев. Это место выглядело абсурдно: свалка под открытым небом в захолустье перед призрачным зданием. На ржавых металлических рекламных щитах все еще красовались старые выцветшие плакаты с домохозяйками и молодыми людьми. «Медвежья тропа – это удобно» – гласил один из них. Вокруг громоздилась пыльная мебель, импортированная с Востока.

– Вот так и появились шершни-мандарины, – сказал Джерри. Затем отошел от главного входа. – Кто-то недавно здесь проходил. Видно следы, – прошептал он, указывая на торец здания, за которым начиналась роща.

Франческа ничего не увидела, но последовала за Джерри к боковому входу, ведущему в длинный коридор со странной стеной посередине. Поперек коридора лежал еще один изувеченный труп. И оторванная нога. Франческа отвела взгляд:

– Боже…

Джерри посмотрел на мертвеца:

– Это Бенедетти.

– Что он здесь делал?

Джерри присел рядом с ним, держась подальше от разлома в полу, где копошились умирающие насекомые.

– Осторожно, чтобы не ужалили.

– Я не сойду с места.

Джерри нашел рядом с трупом пистолет Бенедетти и протянул Франческе.

– Но я не умею… – произнесла она.

– Целься, затем стреляй. Учти, что на нем нет предохранителя.

Франческа взяла пистолет.

– Где Амала? – спросила она, дрожа как лист.

– Не здесь. – Джерри показал туда, где стена изгибалась под углом девяносто градусов. Вернее, это была даже не стена, а крашеная деревянная перегородка, закрывающая вход в большое помещение. – Там.

77

После мгновения ужаса Орест вырвался из хватки когтистой руки, затем схватил ее и потянул. Среди гнезд снова произошло маленькое землетрясение, и он вытащил на свет скелетообразное существо, покрытое нечистотами. Это была девушка, – впрочем, сейчас от нее остались кожа да кости. Она издала гортанный крик – Амала узнала его, потому что уже слышала из канализации. Девушка попыталась укусить Ореста, но ей не хватало сил, и ему без труда удалось высвободиться. Вероятно, он убил бы ее на месте, если бы Амала, воспользовавшись моментом, не бросилась к выходу.

Когда Орест обернулся, Амала уже закрывала дверь, привалившись к ней спиной, но, прежде чем она успела ее закрыть, Орест уцепился за конец троса, оставшийся внутри. Он дернул за привязь, и Амалу ослепила боль, еще мучительнее, чем та, что причиняли укусы по всему телу. Она уперлась пяткой в дверь и намотала трос на ручку. Чем сильнее Орест тянул, тем сильнее она налегала на дверь, не давая ему выйти. Амала превратилась в комок нервов, перестала даже чувствовать свое тело, и страшная боль, которую она испытывала, могла быть чьей-то еще. Орест тянул, дверь оставалась закрытой, но трос скользил по ручке, раздирая рану. По спине Амалы лилась кровь, кости трещали, и в конце концов что-то внутри ее сломалось.

Еще один рывок, и титановые винты выскользнули из кости, которая не успела срастись за несколько дней плена, вместе с кусками плоти. Амала в изнеможении упала на пол. Она была свободна, но не могла пошевелиться, под ней растекалась лужа крови, а со свисающего троса, обвитого вокруг дверной ручки, срывались алые капли.

Орест перезарядил ружье и произвел первый выстрел. Картечь пробила листовой металл на высоте ручки, образовав большое коническое отверстие в центре двери. Орест просунул в него ружье и направил на Амалу.

Когда прозвучал выстрел, Амала почувствовала, что ее тащат прочь. «Вот так ты и умрешь», – подумала она. Но это оказалось не иллюзией: кто-то действительно оттащил ее с линии огня и прикрыл своим телом. Из плеча и шеи ее спасителя текла кровь.

Орест открыл дверь с ружьем в руке и прицелился в него.

– Окунь!.. – закричал он.

Мужчина откатился в сторону, и Амала поняла, что спит, потому что за ним стояла ее тетя с пистолетом в руке и что-то кричала.

Моя тетя.

С пистолетом.

Тетя Франческа открыла огонь. Пули рикошетили повсюду, отскакивая от стен и камеры, но одна попала Оресту в лицо, оторвав ему ухо. Он вскинул ружье, направив стволы на ее тетю. Тетя Франческа кричала от страха, Орест – от ярости, Амала – от ужаса. Незнакомец, залитый кровью, приподнялся и схватил его за ноги.

Оба повалились на пол, и Орест сунул пальцы в рану на шее противника. Незнакомец вскрикнул от боли, но вырвал у Ореста ружье и двинул его прикладом в лицо.

Орест отполз назад.

– Окунь… – пробормотал он.

– Ты и в самом деле шмак, – произнес незнакомец, прицеливаясь в него из ружья.

Но тетя Франческа воскликнула:

– Остановись, не надо!

– Там внутри девушка… пожалуйста… – едва слышно проговорила Амала.

Незнакомец взглянул на нее и показался ей красивым, как солнце.

– Она жива?

– Не знаю.

Джерри еще раз ударил Ореста прикладом в лицо и открыл камеру. Из проема вырвался целый осиный рой, но он пробежал прямо сквозь них и через несколько секунд вышел, неся на руках девушку. Джерри бережно положил ее на пол – живой скелет, облепленный засохшими экскрементами.

– Привет, София. Сейчас мы отвезем тебя домой, – сказал он.

Затем сгреб Ореста в охапку, швырнул его в камеру и запер дверь.

Тетя Франческа подбежала, чтобы обнять Амалу, и та наконец потеряла сознание.

Отъезд. Наши дни

78

Франческа вызвала полицию, и Джерри задержали, поскольку из Израиля пришло известие о том, что его документы фальшивые. Наутро после обнаружения ее племянницы у Франчески с Металли состоялась очень напряженная встреча, но в глубине души магистрат радовался, что Амала жива – как и София Вулло, которая, однако, находилась в критическом состоянии. На ней Микеле Дзеннаро почти год проверял свою власть, крепление привязи к лодыжке, что закончилось некрозом, и действие осиного пути. Полагая, что она умерла от анафилактического шока, Дзеннаро бросил ее в холодильную камеру среди отбросов. В листовом металле камеры имелось отверстие, куда стекала вода из канализации, что позволило Софии не умереть от жажды. Чем она питалась, еще предстояло выяснить следствию, но все немногочисленные возможности выглядели тошнотворно. Франческа договорилась, чтобы ее перевели в хорошую частную клинику, заплатив за лечение из собственного кармана.

Амале сделали операцию на ключице и заменили имплантом кость, разрушенную переломом и инфекцией. Было ясно, что она никогда уже не сможет играть в теннис и у нее останется неприятный шрам, но в остальном серьезных проблем со здоровьем девушка избежала. Она ничего не помнила о последнем дне заключения и изумлялась интересу своей тети, с которой никогда особо не общалась, но которая теперь навещала ее каждый день. В больнице Сандей с руганью накинулась на Франческу, обвиняя ее, что та утаивала информацию о ее дочери и подвергала опасности ее жизнь.

– И ты связалась с этим наемником! – вопила она. – С этим израильским солдатом, убийцей!

«Нападок невестки не выдержала бы ни одна святая», – подумала Франческа.

Микеле Дзеннаро вызволили из холодильной камеры в критическом состоянии из-за сотен осиных укусов, но он не умер. На предварительном допросе он отказался отвечать на вопросы и потребовал внести в протокол, что, по его мнению, магистрат, полиция и вся семья Кавальканте состоят в великом заговоре с целью скрыть существование хищников. Металли назначил психиатрическое освидетельствование, надеясь, что Дзеннаро признают вменяемым, чтобы приговорить его к пожизненному заключению. Он воочию видел несчастную Софию Вулло и не сомневался, что она до конца жизни будет являться ему в кошмарах.

Джерри поместили в гражданскую больницу, где он оправился от ранений под полицейской стражей.

Через два дня Франческа посетила Джерри в тюремном лазарете. Они разговаривали за ширмой, которая предназначалась для того, чтобы в некотором роде защищать конфиденциальность беседы между адвокатом и клиентом. Его туловище и шея были забинтованы, и он выглядел немного бледным и похудевшим, но в остальном таким же расслабленным, как обычно.

– Как ты?

– Хорошо, спасибо. Здесь недурно кормят. – Джерри поднял книгу, которую читал, оказавшуюся учебником по геологии. – А когда читаешь, тебе везде хорошо.

– Хочешь стать еще и знатоком камней?

– Учитывая, что я не смог отличить жадеит от пластика… Мне принес его Ренато.

– Знаю, он поделился со мной, что ты рассказал ему о… Чезаре.

– Я проиграл пари, а я плачу по своим долгам. Он прослезился.

– А ты?

– Я притворился, что тронут, чтобы его не расстраивать. Мне он нравится.

– Ты знал его в детстве?

– Видел на маминых похоронах. Как поживает стая?

Франческа отвезла собак все в ту же ветеринарную клинику. Медсестра с радостью взяла их на попечение.

– Хорошо. Скучаешь по ним?

– Они помогают мне понять себя. Почему ты не заявила на меня в полицию за убийства?

– Осторожно, здесь могут быть микрофоны… Это незаконно, но…

– Их нет.

– Ты уверен?

Джерри поднял бровь.

– Ладно. – Франческа села в изножье койки. – Я думала об этом. Знаю, ты спас мою племянницу, но я считаю хладнокровные убийства непростительными. Однако я знаю и то, кого ты убил. И ты не виноват, что родился психопатом, ведь твой отец был отнюдь не святым.

– А моя мать задавила его грузовиком.

– В общем, я оставляю все на твоей совести. В том числе Феррари.

– Феррари?

– Вчера он скоропостижно скончался от инсульта. Я знаю, что его тоже убил ты, хотя и не понимаю, каким образом. Ты что-то нахимичил с его лекарствами?

– Хорошая версия.

Франческа поняла, что настаивать на ответе бесполезно, да и по большому счету ее это не особенно волновало.

– Не жалеешь, что оставил в живых Дзеннаро?

– Нет. Я знаю разницу между душевнобольными и извращенцами. И потом, мне любопытно, что из него вытащат психиатры.

– Человек, превратившийся в убийцу, за которым охотится. Интересный феномен.

– И предостережение всем, кто хочет проникнуть в разум убийц. Там не самое приятное место.

– Ты уже говорил мне это… о самом себе.

Джерри не возразил, продолжая улыбаться.

Франческа сняла с блузки пушинку.

– Послушай… Израиль потребовал твоей экстрадиции из-за истории с поддельными документами. Поскольку тебя так или иначе собирались депортировать, суд не станет возражать. Но если ты объявишь, кто ты на самом деле, они не смогут этого сделать. Ты ведь так и не отказался от итальянского гражданства, и мы можем это использовать.

– Нет, меня все устраивает.

– Точно?

– Да. Я уже сказал, кто я.

– Джерри.

– Джерри. Скоро я уеду, но, если что-то понадобится, звони. У тебя есть моя визитка.

Франческа, в свою очередь, улыбнулась, чувствуя необъяснимый прилив нежности к этому убийце – одно из многих противоречий.

– Не обижайся, Джерри, но я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

79

Франческа не могла знать, что этот ее визит станет последним, иначе, возможно, сказала бы ему что-то большее или даже совершенно иное. В тот же вечер она впервые после возвращения в Италию пригласила к ужину гостей – Металли и Самуэле с Альфредо, который на этот раз явился без формы. Франческа познакомилась с ним во время ареста Дзеннаро, потому что Альфредо руководил действиями полиции и обыском бывшего мебельного рынка. Будучи единственной, кто не понес ни пулевых, ни каких-либо еще ранений, она была вынуждена оставаться там до глубокой ночи и тысячу раз объяснять, что произошло, умалчивая обо всем, что случилось до последнего дня.

Между ней и Альфредо чувствовалась легкая натянутость: Франческе было неловко, потому что она знала, что это Альфредо доложил о ней Металли, а ему – потому что Франческа была начальницей его парня. Ужин принес примирение с магистратом, и Франческа даже открыла несколько коробок с посудой и столовыми приборами, которые оставались запечатанными с ее прибытия в Италию.

Примерно в то время, когда они перешли к кофе, агенты тюремной полиции перевезли Джерри из лазарета в аэропорт Пратика-ди-Маре, откуда американский военный самолет без опознавательных знаков доставил его в Тель-Авив. Здесь Джерри приняли под конвой полицейские в штатском, погрузили в автомобиль с затемненными окнами и отвезли в Институт Г. Фойерштейна, где их сменил военный отряд. Джерри снова обыскали и конвоировали в палату, похожую на маленькую квартирку с решетками на окнах и постоянно включенными камерами даже в туалете.

Стоило Джерри войти, как на него напала мохнатая стая, прибывшая за несколько часов до него, и три собаки средних размеров, не покидавшие тюрьмы. Не в силах пошевелитьcя, Джерри опустился на большой полусдутый пуф, пока собаки прыгали от радости.

Несмотря на постоянную смену конвойных, с самого отбытия из Италии от Джерри не отходил один и тот же пожилой чиновник. За все это время они не обменялись ни словом, но, оставшись наедине, сочли момент подходящим.

– Как прошел отпуск? – спросил чиновник.

– Напряженно и интересно, – ответил Джерри, отплевываясь от шерсти. – Как твоя жена?

– Восстанавливается после операции. Спасибо, что спросил.

Джерри одарил его улыбкой Чарльза Мэнсона[68]:

– Скучал по мне?

– Только не я. Отдохни как следует, потому что через несколько дней ты вернешься в строй. У нас есть проблема, которую ты можешь решить.

– А если я откажусь?

– О следующем отпуске можешь забыть. – Чиновник вышел и запер дверь камеры. – До скорого.

Джерри вздохнул и позволил собакам погрести его под собой.

Благодарности

В написании этого романа мне помогала замечательная команда поддержки. Прежде всего хочу поблагодарить мою жену Ольгу. Как я люблю повторять, Ольга прекрасно обошлась бы без меня, тогда как я без нее давным-давно бы умер. Затем – Джулию, Пьеро, Стефанию, Вирджинио, Тамару и весь остальной клан.

Благодарю Данте Карамеллино за советы, Луиджи Патти – за подбадривание, мою помощницу Валентину Мисгур – за первые вычитки, моего терпеливого агента Лауру Гранди, моего коллегу и друга Карло Караббу и всех в Harper Collins: незаменимого Оскара Аличикко, редактора этого романа, с которым мы увлеченно распотрошили каждую строчку, Веронику Димарио – за заботу о тексте, профессора Паоло Лукку – за помощь с еврейским языком и иудейской религией и художественного редактора Рикардо Фальчинелли – за обложку.

В вопросах ветеринарной медицины я полагался главным образом на «Атлас методов общей хирургии собак и кошек» Марка М. Смита и Дона Р. Уолдрона, а во всем, что касается ос, – прежде всего на «Пособие по прикладной энтомологии» Альдо Поллини.

В обоих случаях я допустил кое-какие вольности, как и в отношении ломбардской топографии. Ни Конки, ни Читта-дель-Фьюме не существует, как не было и описанного мной пожара в тюрьме Кремоны, тогда как наводнение вдохновлено разливом Танаро[69] в 1994 году. Другие книги, которые оказались мне полезны, – это «Паранойя» Дэвида Дж. Лапорта и «Энциклопедия еврейских мифов, магии и мистицизма» Джеффри У. Денниса. Названия глав соответствуют некоторым из наиболее известных скаутских терминов. Мне не пришлось их изучать, потому что я состоял в бойскаутах в Кремоне, и это был познавательный и увлекательный опыт.

Однако самое большое спасибо я, как всегда, хочу сказать вам, мои читатели. И вы, раз уж дочитали до конца, заслужили маленький бонус.

Переверните страницу, и приятного вам чтения.

С. Д. Меццанотте, Пергола, август 2022 г.

Прощание. Тридцать лет назад

Лейтенант карабинеров Массимо Бьянки дожидался на обочине провинциальной дороги в Пьяченцу, куря одну сигарету за другой и гася окурки в пепельнице автомобиля. Еще недавно он просто выбросил бы мусор в окно, но супружеская жизнь его изменила. Бьянки стал больше спать – когда позволял сын, – старался следить за языком и частенько возвращался домой к ужину, вместо того чтобы до двух часов ночи торчать в казарме. Мало-помалу его когти и клыки пообтесались, и он смирился со своим преображением. Конкуренция стала менее интересной, а борьба – более утомительной.

В нескольких метрах перед ним остановился «фиат-фиорино» и помигал фарами. Бьянки подошел к открытому окну со стороны водителя. Парочку, сидящую в фургончике, будто соскребли с асфальта после лобового столкновения с грузовиком и склеили соплями – особенно мужчину, казавшегося еще более огромным из-за гипсового корсета и рассеянно оглядывающегося по сторонам. Итала была сплошь покрыта бинтами и пластырями, но пребывала в здравом уме. Как она рассказала Бьянки, когда крыша «Квисисаны» обвалилась, они выбрались из гостиницы до прибытия спасателей.

– Да вы прямо-таки воплощение здоровья, – заметил Бьянки.

– Это потому, что мы призраки, – отозвалась Итала.

Локателли хмыкнул.

Бьянки протянул ей папку с новыми паспортами для обоих и новым водительским удостоверением для нее. Документы были выписаны на чужие имена.

– Не знаю, надолго ли они сгодятся, но пока что можете быть спокойны.

– Надеюсь, к тому времени мы раздобудем другие. Спасибо за все, что ты сделал с моим трупом, – ответила Итала. – Кем она была?

– Бродяжкой, умершей от цирроза. Вылитая ты.

– Да иди ты на хрен.

– Тело никто не затребует. Стало быть, все бросаешь и уезжаешь с этим чурбаном?

– Я ничего не бросаю, потому что мне больше нечего бросать.

– У тебя вроде как есть сын.

– Был, но эти отношения не сложились ни для меня, ни для него. Я стану думать о нем каждый день, но это к лучшему… А вот тебя мне будет не хватать.

Бьянки задержал дыхание, чтобы не прослезиться.

– Зато ты разделалась с этим мерзавцем. Ты молодец, хотя никто об этом никогда не узнает.

Итала кивнула:

– Того-то мне и надо. Пусть мое имя забудут вместе с именем Окуня. Хочу, чтобы эта история закончилась навсегда. – Она пожала ему руку. – Возможно, однажды я вернусь тебя повидать.

– Не вернешься.

В кои-то веки Бьянки оказался прав.

Сноски

1

Акт I, сц. 2, перевод М. Столярова.

2

Città (ит.). – город. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Måneskin (с 2016) – итальянская рок-группа, победители «Евровидения-2021».

4

Чтения (англ.).

5

Сексуальный преступник (англ.).

6

Трепан – хирургический инструмент для сверления костей.

7

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник, крупнейший представитель метафизической живописи.

8

«МС» – итальянские сигареты, выпущенные на рынок в 1969 году в качестве более дешевой альтернативы «Мальборо».

9

Оссобуко – итальянское блюдо из телятины с овощами.

10

Alfetta – автомобиль седан, производившийся итальянской компанией Alfa Romeo в 1972–1987 годах.

11

Пингвинами в итальянской полиции называют неопытных сотрудников-новичков.

12

Падре Пио, или Пий из Пьетрельчины (1887–1968), – священник и монах из ордена капуцинов, почитаемый как католический святой.

13

Зогар – каббалистический трактат, мистико-аллегорический комментарий к Торе.

14

Рамон – эрозионный кратер в пустыне Негев.

15

Турецкий унитаз, он же чаша Генуя – напольный унитаз, предполагающий сидение на корточках при пользовании им.

16

Мезуза – свиток пергамента с фрагментом основной молитвы «Шма», прикрепляемый к косякам дверей в еврейских домах.

17

Речь идет о песне «Into My Arms» австралийского рок-музыканта Ника Кейва с альбома «The Boatman’s Call», записанного им с его группой The Bad Seeds в 1997 году.

18

Декстер – серийный убийца, герой одноименного американского сериала («Dexter», 2006–2013), основанного на романе Джеффри Линдсея «Дремлющий демон Декстера» («Darkly Dreaming Dexter», 2004).

19

«Шиворот-навыворот» («Vice Versa», 1882) – комический фантастический роман британского писателя-юмориста Томаса Энсти Гатри, писавшего под псевдонимом Ф. Энсти.

20

«Застенчивая Виолетта» («Violetta la timida», 1963) – подростковый роман итальянской писательницы Джаны Ангисоллы (1963).

21

Офис открытого типа (англ.).

22

«В диких условиях» (англ.) – драматический фильм 2007 года американского режиссера Шона Пенна по одноименному роману Джона Кракауэра, герой которого отвергает материальные ценности современного общества и бежит от цивилизации, чтобы поселиться среди дикой природы.

23

Угощайся (англ.).

24

Спритц – слабоалкогольный итальянский коктейль (просекко, битер и содовая).

25

«Побег из Шоушенка» («The Shawshank Redemption», 1994) – американский драматический фильм Фрэнка Дарабонта о побеге из тюрьмы несправедливо осужденного заключенного, основанный на повести Стивена Кинга «Рита Хейуорт и спасение из Шоушенка» (1982).

26

«Ротари-клуб» принадлежит к международной неправительственной ассоциации Rotary International, объединяющей профессионалов и бизнесменов для осуществления гуманитарных проектов и развития этических стандартов в профессиональной сфере.

27

«Сто один далматинец» («The Hundred and One Dalmatians», 1956) – сказочный роман британской писательницы Доди Смит о приключениях собак.

28

«Тигры Малайзии» («Tigre della Malesia», 1883–1884) – название, под которым был впервые опубликован приключенческий роман итальянского писателя Эмилио Сальгари «Тигры Момпрачема» («Le Tigri di Mompracem», 1900).

29

Падел – вид спорта, смесь большого тенниса, пинг-понга и сквоша.

30

Кремона славится кондитерскими изделиями, в особенности традиционным итальянским лакомством торроне, или нугой, которая считается символом города.

31

Палата для новорожденных (англ.).

32

Бабагануш – ближневосточная закуска, состоящая главным образом из пюрированных готовых баклажанов, смешанных с приправами и тхиной.

33

Трэп – поджанр хип-хопа с грязным звучанием и широким использованием синтезаторов и барабанов; в треках преобладают мрачные сюжеты из уличной жизни.

34

Фритто мисто – ассорти из жареной рыбы и даров моря.

35

«Молодой Франкенштейн» («Young Frankenstein», 1974) – американская пародийная комедия Мела Брукса, обыгрывающая сюжеты классических черно-белых фильмов ужасов; упомянутый ниже Джин Уайлдер играет в ней главную роль Фредерика, внука Виктора Франкенштейна.

36

«Отец-хозяин» («Padre padrone», 1977) – фильм братьев Паоло и Витторио Тавиани, экранизация одноименного автобиографического романа Гавино Ледды, повествующего о борьбе молодого человека со своим суровым патриархальным отцом.

37

Геральдическая лилия и трилистник – эмблема скаутского движения.

38

Сэр Роберт Стефенсон Смит Баден-Пауэлл (1857–1941) – британский военачальник, основатель скаутского движения.

39

SIP – итальянская телекоммуникационная компания, в 1994 году была переименована в TIM.

40

Videotel – итальянская видеотекс-система для интерактивного обмена данными.

41

Калабрия – итальянская административная область, известная коррумпированностью местных органов власти.

42

«Черная мордашка» («Faccetta Nera», 1935) – итальянский фашистский марш.

43

Мацерация – размягчение, вымачивание и последующее отторжение поверхностного слоя кожи (эпидермиса).

44

Ape Car – трехколесный скутер-грузовик, производившийся итальянским машиностроительным концерном Piaggio.

45

Флорентийский монстр – прозвище предполагаемого серийного убийцы, совершившего семь или восемь двойных убийств в провинции Флоренция в период с 1968 по 1985 год. Монстр из Фолиньо – прозвище итальянского серийного убийцы Луиджи Кьятти (р. 1968), совершившего убийства двоих детей в окрестностях Фолиньо в период с 1992 по 1993 год.

46

Черная чемерица, или кукольник (лат.).

47

Дживс – персонаж популярного цикла комедийных романов и рассказов (1915–1930) английского писателя П. Г. Вудхауса о приключениях молодого английского аристократа Берти Вустера и его камердинера Дживза.

48

Альберто Джакометти (1901–1966) – швейцарский скульптор, живописец и график.

49

Бароло – итальянское красное вино, производимое в Пьемонте.

50

«Кьюанон» («QAnon») – распространенная в США теория заговора, возникшая среди ультраправых во времена президентства Дональда Трампа, согласно которой Соединенными Штатами правит тайная могущественная клика сатанистов-педофилов.

51

«Итальянский дом» (фр.).

52

«Баретта» («Baretta», 1975–1978) – американская многосерийная полицейская драма о необычном полицейском Тони Баретте.

53

Фернет – крепкий горький ликер.

54

Qui Si Sana – букв.: здесь выздоравливают (лат.).

55

Треббия – река в Северной Италии, приток По; вдоль ее побережья находится заповедник парка Флувиале, или Речного парка.

56

Gulietta – модель легкового автомобиля итальянской автомобильной компании Alfa Romeo.

57

До 1981 года в Италии существовал закон, согласно которому насильник освобождался от уголовной ответственности, если женился на своей жертве. Если изнасилованная девушка не соглашалась на брак, она считалась «падшей» и опозоренной.

58

Да свершится справедливость, даже если мир погибнет (лат.).

59

«Похищение Ганимеда» (ок. 1531–1532) – картина итальянского художника Позднего Возрождения Антонио да Корреджо.

60

«Игра престолов» («Game of Thrones», 2011–2019) – американский фэнтезийный сериал по мотивам цикла романов «Песнь льда и огня» Джорджа Р. Р. Мартина; действие происходит в вымышленном мире, напоминающем средневековую Европу, со всей сопутствующей параферналией.

61

Relais & Châteaux – международная ассоциация престижных отелей и ресторанов.

62

Gambero Rosso – итальянский журнал, публикующий винный и ресторанный рейтинги.

63

Методика «Дорожка Кнейпа» – процедура хождения по ванночкам, наполненным водой контрастной температуры.

64

Елизаветинский воротник – ветеринарный воротник в форме усеченного конуса, не позволяющий животному грызть и расчесывать повреждения или повязки на теле.

65

До дна (яп.).

66

Модернариат – современный антиквариат.

67

Имя Джада в переводе с итальянского языка означает «жадеит».

68

Чарльз Миллз Мэнсон (1934–2017) – американский серийный убийца, преступник и создатель деструктивной секты «Семья», члены которой, подчиняясь его приказам, совершили в 1969 году в Калифорнии ряд жестоких убийств.

69

Танаро – река в Италии, правый приток По, протекающая по территории областей Пьемонт и Лигурия.

Content

Сандроне Дациери
Зло, которое творят люди

Рейд. Наши дни

Букалон. Тридцать два года назад

Берлога. Наши дни

Охота. Наши дни

Сожженный. Тридцать лет назад

Полет. Наши дни

Бивак. Наши дни

Буфет. Тридцать лет назад

Добыча. Наши дни

Младшенький. Тридцать лет назад

Стая. Наши дни

Грязь. Тридцать лет назад

Волк. Наши дни

Ответ. Тридцать лет назад

Обещание. Наши дни

Отъезд. Наши дни

Благодарности

Прощание. Тридцать лет назад

Сноски