Лучано Мекаччи

Беспризорные

Бродячее детство в Советской России

(1917–1935)

Редактор И. Г. Кравцова

Корректор Л. А. Самойлова

The translation of this work has been funded by SEPS

Segretariato Europeo per le Pubblicazioni Scientifiche

Перевод книги выполнен при поддержке Европейского секретариата научных публикаций (SEPS)

© 2019 Adelphi Edizioni S.p.A. Milano

© И. Д. Боченкова, перевод, 2023

© Клим Гречка, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

Безжалостна мощь голода, едва плотина отделяет человека от его хлеба. Естественная и добрая потребность в пище превращается в силу, уничтожающую миллионы жизней, заставляющую матерей поедать своих детей, силу жестокости и озверения.

Василий Гроссман. Всё течёт…[1]

Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!

Федор Достоевский. Братья Карамазовы (глава «Великий инквизитор»)[2]

Введение

«Он заговорил о том, о чем не следовало упоминать ни в шутку, ни всерьез, о чем полагалось молчать». Так писал Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» об одном из героев, который распускал слухи о сыне товарища Сталина[3]. Впрочем, в советское время многие темы были под запретом, их не следовало касаться, поскольку это грозило серьезными неприятностями. Одна из таких тем – детская беспризорность[4], о ней десятилетиями предпочитали не говорить – ни среди друзей, ни дома, в кругу семьи. Однако в двадцатые годы XX века все было иначе: беспризорность широко обсуждалась, проводились публичные диспуты, конференции, конгрессы, создавались педагогические и психологические труды. О детях, которые остались сиротами, пережили войну и революцию, голод и разруху, бродили по городам и селам голодные, грязные, оборванные, об этих детях снимали кинофильмы, писали романы, повести, стихи. Почти во всех отчетах европейцев и американцев, побывавших в России после революции, упоминалось об этом явлении, но только в книге «Беспризорные» эмигранта Владимира Зензинова, которая вышла в 1929 году по-русски в Париже и вскоре была переведена на основные европейские языки, трагедия беспризорных впервые была представлена западному читателю как яркое свидетельство неудач Советского государства в создании нового общества[5].

В начале 1930-х годов появляются статьи, книги, кинофильмы, посвященные успехам в борьбе с беспризорностью, достигнутым благодаря программам перевоспитания беспризорных в советских учреждениях и помощи сиротам. Примером таких успехов считаются школа-коммуна для трудновоспитуемых подростков имени Ф. М. Достоевского, созданная в Петрограде в 1918 году, и колонии, возглавляемые известным педагогом Антоном Семеновичем Макаренко. В них прославляется перевоспитание беспризорников и возвращение их к активной общественной жизни. Фильм Николая Экка «Путевка в жизнь» (1931) и книгу А. С. Макаренко «Педагогическая поэма» (1933–1935) можно считать моделью «воспитательного романа» эпохи социалистического реализма: герой-беспризорник становится пионером[6], затем комсомольцем и в итоге вливается в ряды зрелых и сознательных советских граждан.

31 мая 1935 года вышло постановление Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) о ликвидации детской беспризорности и безнадзорности: отныне об этом явлении допускалось говорить исключительно в контексте его окончательного искоренения. К теме беспризорности вернулись только в середине 1960-х годов, о ней снова заговорили, стали появляться книги и кинофильмы, где на первый план выдвигалось позитивное влияние советской системы на общественный и моральный облик гражданина[7].

Через книги и кинофильмы принципы советской педагогики, как правило, распространялись и в западных странах. Представляя после Второй мировой войны итальянское издание «Педагогической поэмы», Лучо Ломбардо Радиче, известный математик и один из лидеров итальянских коммунистов, заметил, что работа Макаренко, скорее является примером для итальянской школы и ее реформаторов, а не анализом социальных и правовых проблем, поскольку речь идет о явлении, оставшемся в прошлом. По его словам, в Советском Союзе смогли «победить беспризорность; увеличилось количество школ, щедро оснащенных всем необходимым, и прежде всего всецело изменились люди и их отношения, изменилась социальная среда, окружающая школу, даже в самой отдаленной глубинке»[8].

На новом этапе – он начался в конце 1980-х годов и продолжается до сих пор – исследования беспризорности как явления проводятся в соответствии с историческим подходом, свободным от государственной цензуры и идеологических ограничений. После распада Советского Союза в конце 1991 года был открыт доступ ко многим государственным и частным архивам. В России, Беларуси и Украине выходят статьи, монографии, докторские диссертации, документально раскрывающие различные (социальные, политические и педагогические) аспекты этого явления[9].

Но изучение психологических и поведенческих особенностей беспризорных, их жизни в семье, на улице, в детских домах оказывалось второстепенным по сравнению с анализом исторических и социально-политических причин, породивших беспризорность. В этой книге мы используем иной подход, исследуя беспризорных через их мысли, язык, эмоции и чувства, и поэтому даем слово самим героям, основываясь на их свидетельствах, а также рассказах и репортажах русских и иностранных писателей, созданных в 1920-х и начале 1930-х годов прошлого столетия. В результате, надеемся, сложится полная картина, изображающая различные стороны жизни беспризорных: побеги и бродяжничество, попрошайничество и воровство, проявление агрессии и саморазрушение, вплоть до настоящего психического и физического насилия (и убийств), проституция и наркомания.

С 1972 по 1978 год я проходил стажировку в Москве и намеревался глубже изучить тему беспризорности, рассчитывая на помощь российских психологов. Меня интересовал не столько воспитательный подход, изложенный в работах Макаренко, сколько более узкий психологический аспект, о котором я знал из работ Льва Выготского, главным образом из сборника статей под редакцией Александра Лурии 1930 года, где приводились результаты исследований речи и интеллекта беспризорных[10]. Но как только я задавал какой-либо вопрос на эту тему, разговор сразу переходил в иное русло. В январе 1972 года Лурия подарил мне экземпляр старого издания своей книги, которая к тому моменту стала библиографической редкостью. Сегодня мы знаем, что, как видно из другой его работы об эмоциях и конфликтах, опубликованной на английском языке в 1932-м, а на русском появившейся лишь в 2002 году[11], Лурия выполнял эти исследования в том числе и для «контроля» таких форм поведения, которые по советским канонам считались социальным отклонением. Для Лурии это, вероятно, было нелегко, поскольку сталинские репрессии коснулись и его лично: сестра Лидия как жена «врага народа», расстрелянного в роковом 1937 году, была арестована и содержалась в печально известной Бутырской тюрьме в Москве, а затем попала в лагерь, из которого вернулась через год благодаря хлопотам отца, добившегося пересмотра дела[12]. Александру Лурии, психологу с мировым именем, чинили препятствия в научных исследованиях и всячески притесняли в начале 1950-х годов, поскольку он не примкнул к сторонникам теории Павлова (в 1950 году на объединенной сессии Академии наук и Академии медицинских наук СССР, вошедшей в историю как Павловская сессия, учение Павлова о физиологии мозга было объявлено единственно верным в соответствии с принципа-ми советского диалектического материализма), а также по подозрению в причастности к искусно сфабрикованному советскими властями «делу врачей» в 1952 году. Не следует забывать о том, что в 1930-е годы Лурия уже подвергался нападкам за проводимую совместно с Выготским разработку культурно-исторической теории в психологии. Кроме того, в той самой книге Лурии 1930 года главу о беспризорных написала его сотрудница Анна Миренова, расстрелянная в 1945 году за «участие в контрреволюционной группе» на Бутовском полигоне, в двадцати километрах к югу от Москвы, массовые захоронения на котором были обнаружены лишь в начале девяностых годов[13].

В эпоху застоя, в период бесцветного правления Брежнева, цензура была не только официозной – люди и сами избегали некоторых тем, старались быть осторожными: можно сказать, эта самоцензура стремилась изменить, перекроить прошлое, и даже настоящее тонуло в прошлом, о котором предпочитали не вспоминать. Значительно позже я понял, что молчание Лурии и друзей моего московского периода не свидетельствовало о проявлении конформизма: так залечивалась глубокая рана, которую им было трудно выразить словами.

С другой стороны, феномен беспризорности является частью куда большей проблемы, затронувшей миллионы детей в Советской России, о которой хорошо сказал Доминик Фернандес в своей речи по случаю избрания русского писателя Андрея Макина членом Французской академии: «Едва родившись, вы уже были сиротой. И тем, кто жалел вас, представляя себе малыша, лишенного опоры, которая была у других детей, вы бы ответили, что в России в то время, учитывая двадцать шесть миллионов погибших на войне и бесчисленных жертв сталинских репрессий, было по меньшей мере пятьдесят миллионов сирот. Сиротство было тогда обычным делом»[14].

Николай Асеев

За синие дни

В Крыму расцветают черешни и вишни,

там тихое море и теплый прибой.

А я, никому здесь не нужный и лишний,

не знаю, как быть и что делать с собой.

А я пропадаю за милую душу,

за милую душу, за синие дни;

ночую без крыши и сплю без подушек,

скитаюсь без цели, живу без родни.

На Курском вокзале – большие составы,

доплаты за скорость платить не могу.

А мне надоело стрелять у заставы,

на темном подъезде на желтом снегу.

Уже декапод нажимает на рельсы,

уходит на юг, как и в прошлом году…

Смотри, беспризорник, вернее нацелься,

ныряй под вагон на неполном ходу.

Залягу жгутом в электрический ящик,

от сажи и пыли, как кошка, рябой;

доеду – добуду краев настоящих,

где тихое море и теплый прибой.

Доеду – зароюсь в горячий песочек,

от жаркого солнца растает тоска;

доеду – добуду зеленую Сочу,

зеленую Сочу и Нову Аскань.

Нас пар не обварит и смерть не задушит,

бригада не выгонит из западни.

Мы здесь пропадем за милую душу,

за милую душу, за синие дни.

1927[15]

1. Кукушкины дети

Одним из первых свидетельств о трагической судьбе российских детей во время и после Первой мировой войны является, пожалуй, рассказ американской журналистки Луизы Брайант, посетившей Россию в августе 1917 года вместе с мужем, Джоном Ридом, автором знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир»:

С первых дней войны, начавшейся почти четыре года назад, ситуация для детей стала невыносимой. Транспортная система, и прежде не слишком эффективная, погрузилась в хаос, как только началась мобилизация. Четыре года дети в городах не получают полноценного питания, потому что молоко и другие товары первой необходимости не доставляются из сельских районов. В деревнях дети поначалу не сильно страдали, но по мере продолжения войны и разрухи их тоже не миновал Царь Голод… Эти создания, по нашим меркам еще дети, у них печальные лица стариков… бледные, несчастные лица, поношенные башмаки, потрепанная одежда красноречиво свидетельствуют об их страданиях[16].

Актриса и режиссер Анна (Ася) Лацис в 1919 году приехала в расположенный к югу от Москвы город Орёл, где начала работать в местном театре в труппе Всеволода Мейерхольда. Увиденное в городе произвело на нее сильное впечатление:

На улицах Орла, на рыночных площадях, на кладбищах, в разрушенных домах я видела множество брошенных детей: беспризорников. Среди них были дети с черными лицами, немытые месяцами, в рваных телогрейках, из которых клочьями торчала вата, в длинных и широких штанах, подвязанных веревкой. В руках у них были колья и железные прутья. Они всегда сбивались в группы и подчинялись главарю, воровали, грабили, убивали. Одним словом, это были банды разбойников, жертвы мировой и Гражданской войны. Советское правительство предпринимало усилия, чтобы поймать беспризорников и поместить в колонии, но они снова убегали[17].

Йозеф Рот, путешествуя по России в 1926 году, описывал похожую ситуацию в репортаже для газеты «Франкфуртер цайтунг»:

Бездомные дети в живописных лохмотьях бродят, бегают, сидят на улицах… Беспризорные, живущие свободой и бедой[18].

Начинание Лацис по привлечению беспризорных к театральным постановкам оказалось недолговечным. Марк Шагал также пытался возвращать беспризорников к нормальной жизни, занимаясь с ними живописью и рисунком.

Наркомпрос предложил мне учительствовать в детской колонии имени III Интернационала, что находилась у них в Малаховке[19]. В таких колониях жило человек по пятьдесят сирот. Работали там увлеченные своим делом воспитатели, мечтавшие воплотить в жизнь самые передовые педагогические теории.

Этим сиротам хлебнуть пришлось немало. Все они – беспризорники, битые уголовниками, помнившие блеск ножа, которым зарезали их родителей. Оглушенные свистом пуль, звоном выбитых стекол, никогда не забывавшие предсмертных стонов отца и матери. На их глазах выдирали бороды их отцам, вспарывали животы изнасилованным сестрам.

Дрожа от холода и голода, оборванные, они скитались из города в город на подножках поездов, пока одного из тысячи не подбирали и не отправляли в детдом.

И вот они передо мной.

Жили дети по отдельным деревенским домам и собирались вместе только на уроки.

Зимой домики утопали в снегу, ветер гнал поземку, свистел и завывал в трубах.

Дети все делали сами, по очереди стряпали, пекли хлеб, рубили и возили дрова, стирали и чинили одежду.

По примеру взрослых они заседали на собраниях, вели диспуты, обсуждали друг друга и даже учителей, пели хором «Интернационал», размахивая руками и улыбаясь.

И вот их-то я учил рисованию.

Босоногие, слишком легко одетые, они галдели наперебой, каждый старался перекричать другого, только и слышалось со всех сторон:

«Товарищ Шагал! Товарищ Шагал!»

Только глаза их никак не улыбались: не хотели или не могли.

Я полюбил их. Как жадно они рисовали! Набрасывались на краски, как звери на мясо.

Один мальчуган самозабвенно творил без передышки: рисовал, сочинял стихи и музыку.

Другой выстраивал свои работы обдуманно, спокойно, как инженер.

Некоторые увлекались абстрактным искусством, приближаясь к Чимабуэ и к витражам старинных соборов.

Я не уставал восхищаться их рисунками, их вдохновенным лепетом – до тех пор, пока нам не пришлось расстаться.

Что сталось с вами, дорогие мои ребята?

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю о вас[20].

Малаховская школа-колония стала последним местом работы Марка Шагала в России: летом 1922 года он уехал из страны и поселился в Париже (в Россию он вернется только в 1973 году).

Скептически относился к перевоспитанию беспризорных Вальтер Беньямин, который приехал навестить свою возлюбленную Асю Лацис и провел в Москве декабрь 1926 и январь 1927 года, он писал, в частности, следующее:

Но все еще можно встретить запущенных, безымянно-жалких беспризорных. Днем они по большей части встречаются поодиночке, каждый на своей боевой тропе. По вечерам же они собираются в команды перед ярко освещенными фасадами кинотеатров, и приезжим говорят, что в одиночку с такими бандами лучше не встречаться.

Чтобы справиться с этими совершенно одичавшими, недоверчивыми, ожесточенными детьми, педагогам не оставалось ничего другого, как самим идти на улицу. В каждом московском районе уже несколько лет есть «детские площадки». Ими заведуют воспитательницы, у которых редко бывает больше одного помощника. Как она найдет общий язык с детьми своего района – ее дело. Там раздают еду, устраивают игры. Сначала приходит человек двадцать или сорок, но если руководительница находит нужный подход, то через пару недель площадку могут заполнить сотни детей. Ясно, что традиционные педагогические методы не дали бы в работе с этими массами детей ничего. Чтобы вообще дойти до них, быть услышанными, необходимо следовать как можно ближе и как можно яснее речи самой улицы, всей коллективной жизни[21].

Не менее интересно свидетельство убежденного коммуниста Данте Корнели: он бежал из Италии, в 1922 году приехал в Россию, а в 1935-м оказался в лагере по обвинению в троцкизме, испытал все превратности судьбы, окончательно вышел не свободу лишь в 1960 году. Он описывает ситуацию в Москве 1922 года, когда властям было «нелегко поддерживать общественный порядок: налеты, грабежи и разного рода насилие стали обычным делом», а «в некоторых районах, где часто слышались перестрелки, солдаты и милиция систематически проводили облавы». Его поразил вид беспризорных:

Более всего меня поразил и запомнился на всю жизнь вид беспризорников, голодных бездомных детей, несчастных, нередко больных, которые бродили в городах и по всей стране, как стадо животных. Большинство из них совсем еще дети, самым старшим не больше шестнадцати лет. Все они были из Поволжья, население которого – сорок миллионов человек – пострадало от страшной засухи в 1921 году. Часто их собственные родители понуждали их бежать из деревень, где они наверняка умерли бы от голода. Словно прокаженные, вызывающие у всех отвращение, черные от грязи, оборванные, они бродили по улицам и рынкам в поисках пищи. Ночью они забирались в лавки, в заброшенные полуразрушенные дома. Там они ночевали, тесно сгрудившись, чтобы согреться[22].

В первой половине 1920-х годов беспризорных насчитывалось сотни тысяч: наивысший показатель примерно в семь миллионов был достигнут в 1922 году (в 1926 году все население СССР составляло чуть более 147 миллионов человек). В 1922 году каждый месяц в Москву прибывало не менее тысячи детей[23].

В марте 1924 года в Москве прошла Первая конференция по борьбе с беспризорностью. На открытии конференции выступила Надежда Константиновна Крупская, педагог и жена В. И. Ленина. Презрительно опровергая «иностранную антисоветскую пропаганду», которая считала беспризорность самым вопиющим свидетельством провала заявленной архитекторами большевистской революции программы создания «нового человека», Крупская возлагала ответственность за это явление на самодержавие и буржуазную политику, но в то же время признавала его серьезность.

Товарищи, у меня здесь вырезка из «Форвертс»[24], в которой рассказывается, что на улицах Москвы за последнее время подобрано более одной тысячи детских трупов. Это сообщение произвело колоссальное впечатление в широких кругах Европы. «Форвертс» сделала это сообщение средством своей агитации против Советской России. Автор этой заметки говорит, что вот Россия, она помогает германским детям, но у нее у самой детские трупы валяются по улицам столицы, в Москве. И в прикрытой форме доказывается, что режим буржуазный гораздо лучше советского режима, советский режим неизбежно-де ведет к гибели ребят, ведет к таким ужасным условиям, что остается только одно – подбирать детские трупы по улицам. Так ли это?

Посмотрим, откуда берется у нас беспризорность и что мы можем сделать для ликвидации ее. Я думаю, что не стоит опровергать этих нелепых слухов о трупах, валяющихся по улицам Москвы. Корни этих слухов ясны. Никаких трупов нет, конечно. Но мы не скрываем, что у нас налицо имеется громадная беспризорность в очень тяжелой форме.

Завершая выступление, Крупская выразила надежду: «Это – работа не одного дня. Планомерная работа в этой области, несомненно, приведет к тому, что беспризорность в Советской России будет играть все меньшую роль и сведется на нет»[25].

К началу 1930-х годов число беспризорных уменьшилось, но не свелось на нет, их все еще можно было встретить на улицах городов. В своем путеводителе по Москве 1934 года Этторе Ло Гатто, «отец» итальянской русистики, не мог не отметить:

Среди разного московского сброда было когда-то свое место и у «беспризорных» (или брошенных) детей… Язва «беспризорщины», которая в последовавшие за революцией годы была бедствием, подобным нашествию саранчи, почти полностью затянулась, но отдельные вспышки болезни еще очевидны. Особенно в межсезонье становится заметно, что есть еще брошенные дети, то есть, когда город еще или уже не покрыт снегом, и самое время для работ то по ремонту путей, то по благоустройству дорог, и тут и там рабочие разжигают костры под асфальтовыми котлами. Главным образом по вечерам вокруг этих еще теплых котлов собираются погреться маленькие изгои, уже не сироты мировой или Гражданской войны, а, возможно, дети, сбежавшие из дома или изгнанные из деревни в процессе коллективизации[26].

Андре Жид во время своей поездки в Россию в 1936 году также встретил множество беспризорных и с сожалением отметил: «Я очень надеялся, что беспризорников больше не увижу»[27].

Беспризорным начала 1920-х годов, как правило, было от семи до пятнадцати лет, то есть в середине 1930-х годов они уже не были детьми. Но к предыдущей волне добавилась новая, хотя и не такая большая, как первая, – она состояла из детей «врагов народа», родители которых были сосланы в лагеря или расстреляны. Еще одна волна связана с Великой Отечественной войной: это дети, чьи родители погибли на войне, и дети, покидавшие свои дома от голода и отчаяния.

Что же стало с выросшими беспризорниками? Вопреки браваде сталинской пропаганды – мол, эти дети, живущие свободой и бедой, перевоспитаны и стали полноценными членами советского общества – судьба большинства из них была незавидной: они, как правило, пополняли ряды уголовников, а многие попадали в лагеря – об этом Александр Солженицын рассказал в романе «Архипелаг ГУЛАГ»: в лагерях детей, которым было не больше двенадцати лет, заключенные называли «малолетками». Вот как он описывает малолеток:

Они и на воле хорошо понимали, что жизнь строится на несправедливости. Но не все там было обнажено до последней крайности, иное в благопристойных одеждах, иное смягчено добрым словом матери. На Архипелаге же малолетки увидели мир, каким представляется он глазам четвероногих: только сила есть правота! только хищник имеет право жить! Так видим мы Архипелаг и во взрослом возрасте, но мы способны противопоставить ему наш опыт, наши размышления, наши идеалы и прочтенное нами до того дня! Дети же воспринимают Архипелаг с божественной восприимчивостью детства. И в несколько дней дети становятся тут зверьми! – да зверьми худшими, не имеющими этических представлений (глядя в покойные огромные глаза лошади или лаская прижатые виноватой собаки, как откажешь им в этике?). Малолетка усваивает: если есть зубы слабей твоих – вырывай из них кусок, он – твой![28]

Знаменитый ученый Дмитрий Лихачев, специалист по древнерусской литературе, в 1928 году был арестован и заключен в Соловецкий лагерь особого назначения, первый в советской системе исправительно-трудовых лагерей для политических и уголовных преступников на Соловецких островах. Вот как он вспоминает свое первое утро в лагерном бараке:

На верхних нарах лежали больные, а из-под нар к нам потянулись ручки, прося хлеба. И в этих ручках тоже был указующий перст судьбы. Под нарами жили «вшивки» – подростки, проигравшие с себя всю одежду. Они переходили на «нелегальное положение» – не выходили на поверки, не получали еды, жили под нарами, чтобы их голыми не выгоняли на мороз, на физическую работу. Об их существовании знали. Просто вымаривали, не давая им ни пайков хлеба, ни супа, ни каши. Жили они на подачки. Жили, пока жили! А потом мертвыми их выносили, складывали в ящик и везли на кладбище.

Это были безвестные беспризорники, которых часто наказывали за бродяжничество, за мелкое воровство. Сколько их было в России! Дети, лишившиеся родителей, – убитых, умерших с голоду, изгнанных за границу с Белой армией, эмигрировавших. Помню мальчика, утверждавшего, что он сын философа Церетели. На воле спали они в асфальтовых котлах, путешествовали в поисках тепла и фруктов по России в ящиках под пассажирскими вагонами или в пустых товарных. Нюхали они кокаин, завезенный во время революции из Германии, нюхару, анашу. У многих перегорели носовые перегородки. Мне было так жалко этих «вшивок», что я ходил, как пьяный – пьяный от сострадания. Это было уже во мне не чувство, а что-то вроде болезни. И я так благодарен судьбе, что через полгода смог некоторым из них помочь[29].

Ситуация, в которой оказались беспризорные во время Первой мировой войны, Гражданской войны, голода 1921–1922 годов, великого голода начала 1930-х годов, сталинских репрессий и, наконец, Великой Отечественной войны, характеризовалась первичной потребностью в пище и способами ее удовлетворения: попрошайничество, воровство, убийства. Не случайно в 1922 году врачи Лидия и Лев Василевские в своей небольшой, но ценной книге о голоде, охватившем Россию в то время, вспомнили знаменитое высказывание Томаса Гоббса:

Голод вообще плохой учитель, и рядом с отмеченными выше примерами… высокой жалости и любви к ребенку часто наталкиваешься на примеры противоположные, когда человек человеку волк[30].

Спустя всего десять лет после выступления Крупской на московской конференции в 1924 году на смену идее перевоспитания пришли репрессивные решения. Переломным моментом стало постановление Центрального исполнительного комитета (ЦИК) и Совета народных комиссаров (СНК) СССР «О мерах борьбы с преступностью несовершеннолетних» от 7 апреля 1935 года: был понижен возраст уголовной ответственности за кражу, причинение насилия, телесных повреждений, увечий, убийство и отменена возможность применения к несовершеннолетним мер медико-педагогического характера.

Несовершеннолетних начиная с 12-летнего возраста, уличенных в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или в попытках к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания[31].

Возраст уголовной ответственности начиная с двенадцати лет был внесен лично Сталиным в проект постановления, подготовленный Генеральным прокурором СССР Андреем Вышинским, который будет выступать государственным обвинителем на московских процессах 1936–1938 годов. Через несколько дней, 20 апреля 1935 года, в органы прокуратуры и суды всего СССР был направлен секретный циркуляр, в котором разъяснялось, что «к числу мер уголовного наказания» относится и «высшая мера уголовного наказания (расстрел)». Число беспризорных, расстрелянных на основе этих правовых актов, неизвестно, но свидетельства и документы указывают на то, что пули и раньше использовались для «ликвидации» одетых в лохмотья детей. Наконец, в постановлении от 31 мая 1935 года отмечалось, что массовая беспризорность в стране ликвидирована.

Конечно, некоторые беспризорные находили свой путь и возвращались к нормальной жизни. В 1967 году журналист Михаил Лещинский опубликовал ряд очерков о судьбах беспризорных, материалы для которых он собирал несколько лет. Лещинским двигал интерес, желание выяснить, что за ребенок стоит рядом с Лениным на первомайской демонстрации на Красной площади в 1919 году, – его можно увидеть в документальной хронике, снятой в тот праздничный день. Кто это был? Беспризорный, как можно заключить по его внешнему виду? Но что с ним стало потом? Книга Лещинского, дополненная в 1985 году, изобилует «чудесами»: это трогательные и вместе с тем восторженные истории про выросших детей, которые, будучи брошенными, бедствовали, жили в голоде и нищете, но, пройдя трудный и извилистый путь, в итоге добились успеха благодаря своей целеустремленности, а также помощи Советского государства. Истории мальчиков и девочек, вчерашних беспризорников, ставших офицерами, высокопоставленными чиновниками, партийными руководителями, писателями, актерами, музыкантами. Самой удивительной оказалась история ребенка, стоящего рядом с Лениным. Это был Николай Петрович Дубинин, известный советский биолог и генетик, лауреат Ленинской премии, академик Академии наук СССР. Лещинский показал, как «ребенок, который мог легко погибнуть в беспризорниках, благодаря заботе партии, благодаря заботе Ленина стал настоящим советским человеком».

Дубинин рассказал Лещинскому о своем пути от сироты и беспризорного до ученого с мировым именем; позже он вернется к этому трагическому периоду в воспоминаниях, его книга под названием «Вечное движение» выйдет в 1973 году. Отец Дубинина, начальник учебно-минного отряда, погиб в самом начале Гражданской войны, осенью 1918 года. Коля в возрасте двенадцати лет вместе с матерью и двумя малолетними братьями и сестрой переехал из Кронштадта, где он родился и жил, на родину матери, в село Спасское Самарской губернии. Но тяжелая жизнь и голод в Поволжье вынуждают Колю уйти из дома в поисках пропитания. Он едет в Самару и попадает в приемник-распределитель, куда собирали беспризорных детей. Здесь, по его словам, «жили двойной жизнью», одна шла на глазах воспитателей, а другая была тайной, с иерархией сильных и слабых, с издевательствами вожаков над малышами. Оттуда Коля и еще двое ребят сбежали:

Так, в тамбурах и на крышах, меняя поезда, побираясь на станциях, дней за десять – двенадцать доехали мы до Москвы. Она показалась нам тогда громадной, мрачной. […]

В это время трудно было жить в Москве всем, а нам, беспризорным ребятам, особенно. По ночам мы прятались от холода в канализационных котлах или в подвалах. По утрам вылезали измазанные, грязные. Днем разными путями добывали себе еду и на ночь опять залезали в свои норы. Ночевали в центре, где-то в районе Никитских ворот, бывали на Неглинной, на Лубянской площади и в других местах[32].

Утром 1 мая 1919 года Коля и его товарищи оказались на Красной площади, где их внимание привлекла большая черная машина. Их хотели прогнать, но человек, сидящий в машине, – а это был Ленин – разрешил им остаться и даже сфотографировался с ними.

Через несколько десятилетий после публикаций книги Лещинского и автобиографии Дубинина, когда официальная история Советского Союза стала пересматриваться, подверглась сомнению и правдивость рассказа Коли о его личном и социальном преображении. Нападки на Дубинина, умершего в 1998 году, усилились после распада СССР. Так рухнул миф о беспризорном, поднявшемся на вершину советской науки. Свидетельств ряда бывших партийных руководителей и бывших сотрудников советских органов госбезопасности (ВЧК и ГПУ), которые признали в улыбающемся ребенке рядом с Лениным Колю Дубинина, оказалось недостаточно: выяснилось, что этот ребенок – не Коля. Дубинин-генетик был известен как «Лысенко номер два», преемник того самого Трофима Лысенко, который развязал кампанию против ученых-генетиков в Советском Союзе и фактически задушил биологическую науку своей псевдонаучной теорией о модификации наследственных признаков под воздействием внешней среды. Борьба Лысенко с «буржуазной лженаукой» генетикой стала причиной смерти в тюремном заключении в 1943 году Николая Ивановича Вавилова, ученого с мировым именем, и репрессий выдающихся генетиков, таких как Владимир Эфроимсон[33].

Судьбы сотен тысяч беспризорных неизвестны. Даже если некоторые из них, вероятно, спаслись благодаря силе духа, упорству или удаче, чаша весов склоняется на сторону тех, кому выбраться не удалось. Почти в каждом номере журнала, издаваемого обществом «Друг детей» в 1920-е годы, публиковались списки, которые сегодня кажутся нам невозможными. Родители или государственные учреждения надеялись найти пропавших детей, указывая их имя и возраст, а иногда только имя, потому что возраст был неизвестен, – и это в терзаемой холодом и голодом бескрайней России. Голый список, безо всяких прикрас – мы приводим здесь его начало – напечатан в сентябрьском номере за 1929 год. Поразительно, в нем маленькие Александр Духно и Мария Крайнова, им по пять лет, и Михаил Навашин, которому, как указано, от шести до десяти лет[34].

Помогите найти детей!

Список детей, разыскиваемых родственниками, госучреждениями и организациями

1. Адамович Юзеф Генрих., 14 лет, Виленская губерния, потерялся в городе Смоленске

2. Альховские: Иван, Прасковья, Елизавета, Иван, Самарская губерния

3. Абеселевич Легат, Самарская губерния

4. Баянов Петр, 13 лет, Самарская губерния

5. Берестенкова Лидия, 13 лет, Херсонский уезд

6. Бутчины: Иван, 10 лет, Наталия, 9 лет, Нежин

7. Блиновы: Павел, 9 лет, Анна, 13 лет, Самарская губерния

8. Болтов Семён, 10 лет, Конотопский округ

9. Ватаманов Викт. Павл., Самарская губерния

10. Вахтеров Ефим, 12 лет, Самарская губерния

11. Германовы: Александр, Иван, Андр., Самарская губерния

12. Горелова Пелагея, 15 лет, Конотопский округ

13. Губанова Евгения, 10 лет, Самарская губерния

14. Духно Александр Павл., 5 лет, потерялся в Москве, родом из Самарской губернии

15. Журавлева Анаст. Кирил., Самарская губерния

16. Зайцевы: Егор, 10 лет, Алексан., 12 лет, Пугачевский уезд Самарской губернии

17. Зубахин Ив. Ант., 15 лет, Донбасс

18. Исаенко Александр, Иван Андр., Самарская губерния

19. Козлитинов Далмат Лукич, 15 лет, Владикавказ. Ушел из дому в 1921 г.

20. Крайнова Мария, 5 лет, Саратовская губерния

21. Калугин Мих. Петр., 13 лет, пропал в Харькове около 3 месяцев назад

22. Кириллины: Егор, 13 лет и Дмитрий, 12 лет, Самарская губерния

23. Лисецкие: Теофил 16 лет [и еще один ребенок, без имени], 14 лет, пропали в Ковеле в 1915 г.

24. Леонтьевы: Александр, 11 лет, Васил., 9 лет, Матвеевка, Бугуруслан

25. Люшина Евдокия, 16 лет, Самарская губерния

26. Леонтьевы-Львовы: Анна, 14 лет, Мария, 13 лет, Павловка, Самарская губерния

27. Лапаев Павел Максим., 9 лет, Самарская губерния

28. Лаухина Екат. Сем., Самарская губерния

29. Мошко: Антонина, 12 лет, Анна, 11 лет, Тимофеевка, Крым. В 1921 г. потерялись на вокзале в Харькове

30. Мельниковы: Виктор, 14 лет, Антонина, 16 лет, Павловка, Тульская губерния, пропали в Сочи в 1922 г.

31. Митрофанов Ив. Сем., 16 лет, Самарская губерния

32. Мазепов-Батков Мих. Сем., 14 лет, Самарская губерния

33. Мартынов Иван Петрович, 11 лет, Самарская губерния

34. Мамунякова Анисья, Самарская губерния

35. Масленнековы: Александр и Василий, Самарская губерния

36. Маркина-Кучкакова Натал. Ефрем., 11 лет, Пугачевский уезд

37. Навацкие: Стефан и Фаддей Андр. Потерялись в 1921 г. на границе

38. Нестеренко Иван Егоров., 14 лет, Донбасс

39. Навашин Михаил, 6–10 лет, Самара

40. Нафиков Закия, 11 лет, Башкирия

41. Патрикеевы: Прокофий, 11 лет, Мих., 7 лет, Самарская губерния

42. Павловы: Николай, 14 лет, Василий, 13 лет, Люся, 7 лет, Харьковская губерния

Как могли власти, специальные комиссии по борьбе с беспризорностью, найти детей, полагаясь на такие общие данные? Дети часто знали свое имя, но не фамилию или назывались вымышленным именем, чтобы их не нашли и не отправили обратно в семью. Кроме того, нередко власти записывали ребенка под фамилией, связанной с местом, где его нашли. Например, беспризорный мог быть записан как Борис Казанский, потому что его нашли на Казанском вокзале в Москве. Все, кто изучал беспризорность в 1920-е годы, предостерегали, что нельзя полагаться на приводимую ими статистику именно из-за недостоверности анкетных данных[35].

У Ильи Эренбурга есть роман «В Проточном переулке», написанный осенью 1926 года, где он называет беспризорных «ничьими» или, точнее, «кукушкиными детьми», оставленными родителями в другом «гнезде» в надежде, что кто-то позаботится о них, как это делает кукушка, когда откладывает яйца. Эренбург какое-то время жил в московском переулке, вынесенном в заглавие романа; в основу повествования положены личные впечатления писателя:

Не знаю почему, Проточный переулок тогда был облюбован ворами, мелкими спекулянтами, рыночными торговцами. В ночлежке «Ивановка» собиралось жулье. В домишках, розовых, абрикосовых, шоколадных, с вывесками частников, с выдранными звонками, с фикусами и поножовщиной, шла душная, звериная жизнь последних лет нэпа. Торговали все и всем, ругались, молились, хлестали водку и, мертвецки пьяные, валялись как трупы в подворотнях. Дворы были загажены. В подвалах ютились беспризорные. Милиционеры и агенты угрозыска заглядывали в переулок с опаской[36].

В центре Москвы, недалеко от Арбата, в подвале дома под номером десять в Проточном переулке находят приют четверо беспризорных: Журавка (он же атаман), Чуб, Хлепин и Кирюша. На двух верхних этажах в коммунальных квартирах живут разные типажи – бакалейщик, скрипач, бывшая баронесса, – живут среди грез, коварства, интриг и супружеских измен. Но проблема только в них, в проклятых беспризорниках: они украли окорок у бакалейщика, и тот решает наглухо закрыть выход из подвала, замуровать детей заживо (в основу романа лег реальный случай, описанный в газетах).

Петька, маленький сын баронессы, предупреждает детей. Те убегают из переулка, садятся на поезд, идущий на юг. С беспризорными убегает и Петька. В пути они видят людей, непохожих не тех, что жили в Проточном переулке: почтенные граждане едут в уютных вагонах, пьют чай с пирожными, читают книги и обмениваются любезностями, предвкушая отдых на южных курортах. Но когда на остановке дети осмеливаются попросить копеечку, за ними гонятся, их избивают, а Кирюша умирает от побоев («Били его вкусно, как только что перед этим попивали чай»). Нигде нет спасения беспризорным. Милые и интеллигентные пассажиры поезда относятся к беспризорным так же, как самодовольный бакалейщик в Проточном переулке: «Единственный выход для государства – это истребить всех» – такую фразу можно найти в парижском издании книги, но ее убрали, как и несколько фрагментов романа, из более поздних изданий, опубликованных в Риге и Москве[37].

Анатолий Васильевич Луначарский, первый нарком просвещения РСФСР с 1917 по 1929 год, выступал за гуманный подход. В своей речи 8 февраля 1925 года по случаю выставки «Революция, жизнь и труд» в Москве он говорил о картинах Федора Богородского из цикла «Беспризорные»:

Упомяну сейчас только одну фамилию, которую я до сих пор не слышал, художника, которого я не знаю, но работы которого меня порадовали. Он обещает много, принимая во внимание его молодость. Я говорю о картинах, изображающих беспризорных детей и принадлежащих молодому художнику Богородскому. Это превосходные вещи. Мне кажется, что они крепко сработаны. А между тем это очень молодой мастер, – вернее, даже не мастер, а подмастерье. Самое же лучшее то, что здесь мы в самом деле видим перед глазами действительность, настоящий опыт художественного социально-психологического анализа. Это вздор, когда начинают говорить, что художник не должен быть психологом. Художник-психолог вовсе не уходит от материализма. Ведь живописец не может рыться в так называемой «душе» человеческой. Что на самом деле он дает? Он дает внешность, наружность. Он дает чистую материю, то, что относится к тому «поведению», которое изучает как раз наша новая научная психология. Мы должны знать человека. Это основной материал для нас. Мы должны стремиться к тончайшему познанию человека через его внешние проявления. Человеческое чувство, настроение очень трудно учесть непосредственно, но то, как оно отражается в физиономии, в позе, в самой конструкции всего внешнего облика, имеет огромное показательное значение. И вот суметь чисто зрелищными путями представить нам какой-нибудь социальный тип, чтобы перед вами как будто распахнулись двери, и вы сразу осознали, сразу увидели, как переплетались социальные пути, соединялись линии, создавались условия, чтобы дать именно такой тип, – это и есть высокое искусство. Для этого нужно суметь выбрать объект. Вот когда мы смотрим на эту серию лиц беспризорных детей Богородского, мы как будто видим самое нутро тех, которые сейчас растут волчатами. В будущем они, быть может, испытав все эти неласковые прикосновения судьбы, по-разному выйдут на разную дорогу. Одни выкуют необычайно острый ум, гибкость, хладнокровие, самостоятельность и волю, другие окажутся отщепенцами, антисоциальным элементом, а третьих скосит судьба, сделав жертвами туберкулеза, идиотизма и т. д. И молодой Богородский умеет показать нам все это. Его прекрасные этюды нужно издать как иллюстрации к хорошему трактату о том, что из себя представляет такое социальное явление, как детская беспризорность[38].

Богородский ходил по Москве: краски города, золото тысячи куполов смешивалось с серо-черными пятнами беспризорников:

Я никогда не забуду картину, увиденную мною в 1922 году у храма Христа Спасителя. Над Москвой просыпалось морозное утро. В розовом небе кудрявились голубые дымы. Иней посеребрил провода, и снежные сугробы завалили улицы. И вот на фоне темного, огромного собора показалась группа людей. Конвойные… […] с обнаженными шашками вели десяток беспризорных малышей. Они ежились от холода, семеня полубосыми ногами…[39]

Там в саду при долине

Там в саду при долине

Звонко пел соловей.

А я, мальчик, на чужбине

Позабыт от людей.

Позабыт, позаброшен

С молодых юных лет.

Я остался сиротою,

Счастья, доли мне нет.

Ах, умру я, умру я,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

И никто не узнает,

И никто не придёт.

Только ранней весною

Соловей пропоёт.

Пропоёт и засвищет

И опять улетит.

И никто не узнает,

Где сиротка лежит…

Граждане, подайте копеечку

маленькому мальчику

беспризорному! Дяденька,

дяденька, тетенька, подай

копеечку, а? а?

Позабыт, позаброшен…

(свистит)

Тетенька!

Счастья доли мне нет.

Ах, умру я, умру я,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.[40]

2. Бежать

Подальше от фронта, где идут бои с немцами. Подальше от земель, политых кровью в Гражданской войне, в столкновениях красных с белыми. Подальше от охваченных голодом территорий. В период с конца 1914 и до начала 1922 года тысячи мужчин и женщин, детей и стариков перемещаются по бескрайним просторам России в надежде найти безопасное место и пропитание. В людской толпе на вокзалах больших и малых городов от Вятки до Казани, от Нижнего Новгорода до Москвы, на волжских причалах Самары и Саратова выделяются беспризорные. Самостоятельный народец, живущий без взрослых: только дети и подростки, мальчишки и девчонки. Они бегут из родного дома, где у них на глазах умерли родители, где не осталось ни крошки хлеба. Бегут из детских домов, чтобы самим не умереть от холода и голода, или из колоний, где к жестокости товарищей примешивается равнодушие воспитателей.

Рассказ беспризорного

В одной из книг 1925 года приводятся краткие автобиографии беспризорных. Среди прочих там есть автобиография мальчика, имя которого не указано. Рассказ начинается неуверенно, однако далее появляется множество подробностей о событиях, которые запечатлелись в памяти героя повествования, начиная с 1914 года и позднее.

МОЯ ЖИЗНЬ

Насколько я помню, я родился на западе, в городе Варшаве[41]. Семья моя была большая: она состояла из троих братьев моих и двоих сестер, бабушки и дедушки. Кроме того, у нас были люди, которые проживали временно. Жизнь моя в Варшаве была хорошая. После смерти дедушки мы уехали из Варшавы и приехали в Волынскую губернию, в город Локачи[42]. Дом, в который мы приехали, принадлежал нам, он находился на окраине города. Вокруг него был роскошный сад, занимавший большое пространство; в нем росли разные фрукты и цветы. Ко мне часто приходили мои товарищи, которых я так любил, что я не забыл и сейчас. Я с ними играл во всевозможные игры, какие только знал; качался с ними на качелях и гулял по саду. Работы я в то время не делал никакой. Но когда мне исполнилось девять лет, меня записали в школу. Когда я стал учиться в школе, то играть приходилось мало, так как надо было исполнять школьные работы. Но зима незаметно проходила, и вновь наступало лето, и я по-прежнему занимался играми. Так счастливо и свободно проходили мои детские годы до девяти лет. Дальше жизнь изменилась и пошла иначе.

Когда мне было десять лет, в это самое время началась война.

Мы жили близко у австрийской границы – 60 верст. И вот 1914 года, 8 июня, в нашем городе был какой-то праздник. После службы народ весь вышел из церкви и стал собираться и говорить о новой войне; все решили готовиться к войне: стали собирать хлеб, стали собирать разные фрукты из своих садов, стали продавать свое имущество. Некоторые стали даже зарывать в землю. На что это нужно было – не знаю.

И вот 20 июля[43] началась война. Люди вечером не стали ходить по улице, весь день шел военный обоз и ехало много солдат. Тут была конница и пехота; они везли пушки и пулеметы, тут и бронированные автомобили, и танки, и прожектора. Народ с удивлением смотрел на эти чудовища. Вечером по улицам города не было видно ни живой души; изредка стали слышны выстрелы орудий. Это было далеко, выстрел слышался в виде грома, но гром все увеличивался и увеличивался. Наконец стало так слышно, что даже стали стекла окон лопаться. Я в большом страхе лег спать. Не проспал я и часу, как вдруг разбудил меня ужас. Я поднялся и увидел, что весь город горит, и услышал страшный гул выстрелов орудий.

Это был тот час, когда враг начал войну и начал наступать на наш город. Я кинулся к маме и папе; их не было. Я их стал искать и нашел только в амбаре. Они собирали вещи в дорогу, чтобы было с чем бежать от войны. Папа меня одел и посадил на телегу, на телеге сидел мой брат и сестра; потом папа пошел за остальными моими сестрами и братом, но не успел дойти до ворот, как снаряд упал перед ним и разорвался, и он не успел их захватить оставшихся дома.

Мы двинулись в путь, оставив дома двоих сестер и одного брата. Ночь была темная, так что не было видно, куда ехать; мы выехали за город и направились к мосту, чтобы переехать реку Буг. Но тут скопилось так много телег, что нельзя было увидеть моста, а вдобавок еще снаряд попал на мост и разбил его, так что переехать нельзя было никак.

А между тем повозок стало больше накопляться, так что стали друг друга давить, толкать в воду, потому что всякому хотелось уехать скорей, а дороги не было видно и моста не было. Тут поднялся стон, крик, плач. Народ все наезжал и наезжал; исхода не было никакого. Народ пустился переезжать реку без моста; так сделали и мы и переехали реку.

Между тем стало светать, но бой не утих. Только отъехали от города, как он загорелся весь, и снаряды стали долетать до нас. Один снаряд разорвался около нашей телеги, а около телеги шла мама, и ее контузило. Она захворала посреди дороги и целый день была без памяти, а вечером умерла среди глухого леса. Хоронить не пришлось так, как хоронят всегда, по обычаю, но доехали до деревни и там сделали гроб и похоронили. Деревня была пустая, не было ни людей, ни животных. При похоронах присутствовали только мы, до тех пор, пока перед нами выросла большая могила. Это был самый тяжелый случай из моей жизни: его я не забуду никогда.

Похоронив маму, мы поехали дальше и приехали в город Киев. Тут мы сели на поезд и поехали дальше быстрее. Через две недели мы приехали в далекую страну – Сибирь; мы остановились в городе Челябинске.

Тут мы завели кое-какое хозяйство, и жизнь пошла немного лучше, но часто я вспоминал свою мать, и свою родину, и своих товарищей, и мне становилось скучно. Я стал ходить в школу. С родины известий не было никаких. Я стал помогать отцу в разных нетяжелых работах. Так мы жили здесь хорошо до 1918 года.

В 1918 году настал страшный голод, и жизнь наша пошла иначе. Мы стали голодовать, хлеба у нас совсем не стало, и мы стали получать в кооперативе на весь день три четверти фунта черного хлеба. Необходимо было ездить за хлебом; при этом мне пришлось проехать всю Сибирь, начиная от моего города Челябинска до Иркутска.

В этом путешествии я узнал эту страну, ее богатства и ее жизнь. Но вот настал 1919 год. Люди стали умирать с голоду, и ни у кого не стало хлеба. Мы тоже стали терпеть голод. Все хозяйство, которое было заведено за четыре года, мы стали продавать, потому что нужно было чем-нибудь питаться. В школу я не стал ходить. Голод стал истреблять всех, и не только людей, но даже домашних животных, начиная от коровы и кончая кошкой. Люди стали есть то, что они никогда и не думали есть: мясо ели собачье и кошачье, вместо хлеба стали есть землю и разную траву; из них я помню два сорта: лебеду и бересту. В таких условиях приходилось жить не только нам, но и всем крестьянам и городским людям.

Настал 1921 год. Голод не перестал. В это время мой папа захворал с голоду болезнью – цынгой. Так как я был самый старший, то мне надо было лечить папу и зарабатывать на питание для отца, сестры и брата. Трудно стало жить нам, а мне еще труднее. Сколько я ни бился и ни старался, вылечить отца мне не удалось. И вот в день 1 мая люди стали праздновать рабочий праздник; а у меня в этот день случилось несчастье. Отец мой, пролежавши два месяца, не мог дальше вытерпеть и умер 1 мая 1922 года. Мне тогда было 14 лет и мне пришлось его похоронить. При похоронах участвовали моя сестра и брат и еще знакомые.

По смерти отца осталось хозяйство – две лошади и корова; всем им нужно было дать есть и пить, но когда совсем не стало нисколько хлеба, мне пришлось продать одну лошадь, а потом и корову. Жизнь моя стала ужасно тяжела, я не знал, что делать и как мы трое будем жить. Но нашлись у нас добрые соседи, которые стали нам помогать. Сестра моя была младшая, и ее взяла одна знакомая учительница и увезла в город Киев. Мы остались только двое с братом; нам еще стало скучнее, чем было прежде. Доехала ли она или нет – неизвестно; я никакого известия не имею и до настоящего времени. Голод не переставал, кроме того, в народе стали распространяться тиф и холера. Эти два врага еще хуже стали губить людей. От тифа народ умирал целыми сотнями. Но больше всего умирали на вокзалах и по детским домам, по общежитиям, а о больнице и говорить нечего. Вначале я его страшно боялся, тифа, но потом так привык, что стал и сам ходить смотреть на умерших, нет ли кого знакомого. Но это не привело к доброму. Я захворал тифом; я не знаю, как я захворал и как меня привезли в больницу. По рассказу брата, меня привезли на санитарном автомобиле и положили. Моего брата забрали в детский дом, а всё хозяйство и имущество забрал отдел социального обеспечения и только дал квитанцию, что выдаст тогда, когда мне будет 16 лет.

Так расстроилась вся наша семья: отец помер, мать тоже, сестра уехала, бабушка и дедушка остались на родине, я лег в больницу, брат – в детский дом. Как брат жил без меня, не знаю. Я в больнице пришел в сознание спустя четыре недели, но ходить не мог, потому что от лежания у меня стали гнить бока, и сидеть не мог, потому что не было силы, и, кроме того, я страшно хотел есть, а паек был мал. Я время от времени с большим трудом поднимался и вспоминал прежнюю жизнь и все свои несчастные случаи, и заливался слезами и проклинал свою судьбу, а между тем на моих глазах люди помирали и на их места клали других. Ко мне часто приходил мой родной брат и приносил мне хлеба, хотя и он сам получал мало, но все-таки он уделял мне свою порцию. Спустя два месяца меня выписали из больницы и отправили в детский дом, в котором находился мой брат. Жизнь моя в детском доме была очень скверная. Кроме того, голод не переставал.

И вот 26 декабря в наш детский дом пришла телеграмма, что мы поедем в город Киев. В это время по всей губернии нашей стали собирать всех из детских домов; совершенно не стало нигде хлеба и нечем было детей питать. Как было сообщено, так и сделали. 29 декабря мы сели на поезд, который назывался сан… (В этом месте в рукописи у мальчика неразборчиво[44].)

Поезд был большой, всех детей было 800 человек. Этот отъезд меня утешил, потому что мы с братом едем в Киев, ближе к родине. Но затем настал день очень печальный – путь наш изменился: нам сообщили, что мы не поедем в Киев, а поедем на север, в Вологодскую губернию. Я думал, что я поеду на родину, а оказалось, наоборот, еще дальше уеду от родины, на далекий север.

Тут я опять вспомнил все свои несчастные случаи, которых я так много перенес, а между тем уже настала ночь. Мы оба с братом лежали на полках в вагоне и, глядя в окно на звездное небо, горько плакали; нам жалко было покидать этот город, в котором мы прожили 4 года спокойно и привыкли к нему и к его условиям. Ночь была лунная, в вагоне все спали, только мы с братом не спали, как вдруг сильный толчок нарушил ночную тишину; это прицепили паровоз, и он быстро помчал нас к северу. Перед нами замелькали огни, и мы, глядя на тысячи городских огней, прощались с городом Челябинском. На ходу поезда мы заснули. Утром нас разбудил воспитатель со звонком в руках; я поднялся на локтях и взглянул в окошко: передо мной были поля, и леса, и деревни. Все было покрыто белым снегом.

Прошло две недели, и мы с братом ознакомились с товарищами и с жизнью. Так я провел Рождество и Новый год. И вот настал день нашего приезда на место назначения. 15 января мы приехали в Вологодскую губернию, на станцию Лузу. Здесь нас приняли хорошо, дали нам усиленное питание. Тут мы прожили три дня. Когда нас стали распределять по губерниям и по уездам и волостям, то меня с братом назначили в Лайму к зырянам[45]. На этом я опять задумался; мне опять жалко было расставаться со своими товарищами, с которыми так хорошо сдружился. Я узнал, как далеко предстоит мне новое путешествие – 500 верст от железной дороги и от города Великого Устюга.

И вот я простился с товарищами и тронулся в путь. Зима здесь была холодная, мороз до 35 градусов, но я был одет хорошо, мороза не боялся. Ямщик, который меня вез, рассказывал мне разные рассказы про эту страну и обычаи народа. Проехавши две недели, я приехал в деревню Выжег[46]; это была маленькая деревня, в ней была маленькая деревенская церковь и правление, но школы здесь не было никакой, потому и жители этой местности были непросвещенные и некультурные. Здесь я прожил всю зиму и, наконец дождался весны.

Когда проснулся лес, я часто уходил в лес и там среди природы вспоминал родной край и отца, и мать, сестру, родных и товарищей и прежние годы и сильно скучал. Мне хотелось видеть городскую жизнь. Часто я писал письма на родину товарищам, но ответа не получал.

Вот и лето прошло, прошло незаметным образом, и настала осень. Хлеб был собран, я узнал из газет, что голод перестал и что хлеба хватит и можно ехать.

В один прекрасный день к нам пришла телеграмма, чтобы все голодающие ехали на свои места. Эта новость меня настолько утешила, что я не знал от радости, где я нахожусь. Я сразу стал думать, что я снова увижу городскую жизнь и буду смотреть на движение поездов, а еще больше меня утешило, что путь наш был назначен через Москву и мне удастся посмотреть этот красивый исторический город. Когда я узнал об этом, то всем каждый день, каждый час и каждую минуту стал говорить об этом.

И вот настал час моего отъезда. Мы с братом и воспитательницей поехали к реке Лузе, чтобы сесть на пароход, доехать до станции железной дороги и там сесть на поезд. Приехавши на место, мы парохода не застали, и пришлось ждать целые сутки. В этом ожидании у меня вовсе не хватило терпения, я только и глядел в ту сторону, откуда должен прийти пароход. Настал вечер; солнце стало садиться за реку, как вдруг послышался свисток и пришел пароход.

Через два дня я уже был на станции Лузе. Тут также пришлось ждать поезда, и мы прождали до часу ночи. И вдруг вдали я заметил два огня; они приближались. Это мчался поезд. Как только я зашел в вагон, окружили прежние товарищи. Ночь была темная, и мы собрались в кружок и при свечке стали разговаривать, кто как провел это время и как скучал по родине. Долго мы разговаривали, что не заметили, как перед нами был город Вятка. Через несколько дней мы приехали в Сергиево[47]. Я долго любовался этим городом.

На вокзале я узнал, что до Москвы осталось 60 верст, и мы с товарищами стали смотреть, не видно ли Москвы. Мы стали замечать, что нам попадаются разные заводы; подъехав поближе, мы уви-дели много разных фабрик и множество церквей и постепенно увидели Москву, которую я так давно мечтал увидеть. Наконец исполнилось мое желание. Как только поезд остановился, я позабыл и брата и пошел хотя немного посмотреть на Москву. Но как только я вышел за вокзал, я не знал, куда устремить свой взор: я смотрел, как движутся трамваи и экипажи. Но мне жалко было брата, что он будет тревожиться обо мне. Простояли мы три для на Ярославском вокзале, и не было известно, куда мы дальше поедем. Дорога наша предстояла на родину, в Польшу, но так как проезда туда не было, то нас решили задержать в Москве. Это меня не опечалило.

Через несколько дней нам сказали, что мы поедем в Москву, в Зачатьевский монастырь, в детский дом[48]. Как сказали, так и сделали. В один пасмурный день нам заказали два трамвая, и мы, все 59 человек, сели и приехали на улицу Остоженку. Как только мы сошли с трамвая, мы увидели каменную ограду, а в ней церковь. Тут нас приняли хорошо, первым долгом нас вымыли в бане[49]. Познакомились с здешней жизнью, и сразу нас распределили по группам, мы стали вести занятия.

Здесь и чувствовал себя, что, может быть, жизнь моя улучшится. И действительно, стало лучше. Но только я тем недоволен бываю, что моего брата, с которым я так много перенес несчастий и никогда не покидал, теперь перевели в другой детский дом, и мне часто бывает без него скучно. Но в общем жизнь моя в Москве стала лучше. Все-таки я часто вспоминаю свою родину и мать, и отца, и сестру, и братьев, которых я оставил и уже не видал шесть лет. Их я не могу забыть и не забуду никогда. Я думаю, как бы поступить в школу и выйти в свет человеком.

А это все было и прошло, дальше не знаю, что будет[50].

Ад поездов, хаос вокзалов

В поездах и на станциях в те годы творилось невообразимое. Канадский журналист Фредерик Артур Маккензи посетил Россию и побывал во многих городах, в том числе в охваченных голодом губерниях Поволжья, в период с сентября 1921 по январь 1923 года. Вот как он описывал увиденное:

Везде в Поволжье в конце 1921 года встречались небольшие группы людей, бредущих сквозь снег к большим городам. У каждой группы была телега, запряженная верблюдом или лошадью. На телеге сложены одеяла, шубы, прочие немудреный скарб; немощные и больные лежали сверху.

Часто лошадь, реже – верблюд умирали от голода. Иногда группа останавливалась, чтобы оставить на обочине дороги одного из своих, умершего в пути. Дороги были усеяны трупами.

Эти путники – беженцы, они бросили свой дом и хозяйство и ушли куда глаза глядят в поисках пропитания. Они плохо себе представляли либо вовсе не представляли, куда идут. Они знали лишь, что, оставшись, ОБРЕЧЕНЫ на смерть. Они МОГЛИ выжить, перебравшись куда-нибудь.

Они заполонили вокзалы не только в голодающих губерниях, но и в городах за сотни миль от них, куда приехали для того, чтобы убедиться, что им некуда пойти и нечего делать. Они наводнили Казанский вокзал в Москве. Захлестнули сортировочную станцию в Уфе. Практически на всех станциях юга России ими забиты залы ожидания, коридоры, площадки у буфетов и лестниц. Кучи тряпья стали их постелью, их домом. У некоторых были прекрасные шали и драгоценности, символы былого благополучия; но ни шали, ни драгоценности тогда не ценились.

Татары и башкиры – татарина можно узнать по круглой шапке, – немцы и славяне теснились все вместе. Они ходили по поездам, выпрашивая еду у пассажиров. Старались подобраться как можно ближе к людям в станционных буфетах. Если за обедом ты поднимал глаза, перед тобой стояла призрачная фигура, указывающая костлявой рукой на оставленный тобой кусок хлеба, безмолвно умоляя о подаянии.

Там были подростки, высокие и худые, худые сверх всякого представления о худобе человека западного, одетые в лохмотья, грязные. Были старухи, некоторые сидели прямо на земле, оцепенев от голода, бед и несчастий. Вокруг бегали дети, пытаясь затеять игру. Некоторые из них потеряли родителей. Другие женщины как могли старались заменить им мать. Бледные матери пытались накормить пустой грудью умирающих малышей. Если бы среди нас появился новый Данте, он написал бы новый «Ад», побывав на одном из этих вокзалов.

Люди умирали в ожидании поездов: умирали не единицы – умирали десятками, сотнями. Дети умирали, как мухи. Умирали в поездах, умирали на станциях. Женщины выползали на улицу и падали замертво. Смерть стала настолько обыденной, что ты ее не замечаешь. […]

Печальные сцены, когда на станцию прибывал поезд. Люди бросались к вагонам третьего класса. Все места были немедленно заняты, все пространство забито, коридоры, тамбуры переполнены. Дети разлучались с родителями, которых они, возможно, больше никогда не увидят. Старики обречены на верную смерть. Люди забирались на буфера, на крыши вагонов. Охрана пыталась их стащить. Только самым сильным и везучим удавалось как следует зацепиться. Поезд трогался, люди бежали за ним, цепляясь за подножки, пытаясь взобраться наверх. А вслед неслись рыдания, отчаянные рыдания женщин, оставшихся на перроне[51].

Страшное описание пассажиров теплушки дает Борис Пильняк в романе «Голый год», опубликованном в 1922 году. Действие романа происходит в 1919-м.

Люди, человеческие ноги, руки, головы, животы, спины, человеческий навоз, – люди, обсыпанные вшами, как этими людьми теплушки. Люди, собравшиеся здесь и отстоявшие право ехать с величайшими кулачными усилиями, ибо там, в голодных губерниях, на каждой станции к теплушкам бросались десятки голодных людей и через головы, шеи, спины, ноги, по людям лезли вовнутрь, – их били, они били, срывая, сбрасывая уже едущих, и побоище продолжалось до тех пор, пока не трогался поезд, увозя тех, кто застрял, а эти, вновь влезшие, готовились к новой драке на новой станции. Люди едут неделями. Все эти люди давно уже потеряли различие между ночью и днем, между грязью и чистотой и научились спать сидя, стоя, вися. В теплушке вдоль и поперек в несколько ярусов настланы нары, и на нарах, под нарами, на полу, на полках, во всех щелях, сидя, стоя, лежа, притихли люди, – чтобы шуметь на станции. Воздух в теплушке изгажен человеческими желудками и махоркой[52]. Ночью в теплушке темно, двери и люки закрыты. В теплушке холодно, в щели дует ветер. Кто-то хрипит, кто-то чешется, теплушка скрипит, как старый рыдван. Двигаться в теплушке нельзя, ибо ноги одного лежат на груди другого, а третий заснул над ними, и его ноги стали у шеи первого. И все же – двигаются… Человек, у которого, должно быть, изъедены легкие, инстинктивно жмется к двери, и около него, отодвинув дверь, люди, мужчины и женщины, отправляют свои естественные потребности, свисая над ползущими шпалами или приседая, – человек изучил во всех подробностях, как это делают, – все по-разному[53].

Во время остановок на маленьких станциях путники могли сделать передышку. Беспризорники же, целыми днями ожидавшие прибытия поездов, наконец-то могли выклянчить кусок хлеба или забраться в поезд.

Умберто Дзанотти Бьянко, делегат и полномочный представитель итальянского Комитета по оказанию помощи русским детям, побывал в 1922 году в Поволжье, на Украине и в Крыму. Сохранился дневник, на страницах которого Дзанотти Бьянко много говорит о том, что происходило на станциях во время остановки поезда.

На станциях чумазые и оборванные дети жалобным тоном выпрашивают: «Дядя, подай хлебушка». Дети от двух до шести лет и старше, хоть их попрошайничество стало привычным, всегда вызывают глубокую печаль. Лица у них худые, изможденные, без улыбки. Еще большую жалость испытываешь к детям, которые ничего не выпрашивают, а ползают под вагонами, собирая остатки завтраков, яблочную кожуру, дынные корки, яичную скорлупу. Мимо проходит старик, идет к ребенку. У него нет верхней губы, зубы обнажены. Он тоже что-то шамкает.

Из окна спального вагона сын «товарища», румяный и веселый, глядит на своих братьев-попрошаек и машет перед ними вилкой; дети собираются в кружок и смотрят на него большими, внимательными глазами…

Поезд отправляется. Ребенок сидит на подножке вагона. – Ты куда? В Курск. Зачем? Милостыню просить. А где твоя мать? Умерла. Сколько тебе лет? Восемь. А твой отец? Дома. Что он делает? Не знаю. – Россия завтрашнего дня[54].

Беспризорные забирались на подножки и буфера вагонов, устраивались под вагонами в своеобразных ящиках или клетках для перевозки собак. Ехали на крышах с чужими взрослыми, безразличными к их бедам, или в одиночку, под ледяным ветром, снегом или дождем.

Виктор Авдеев, известный писатель, автор повестей и рассказов о беспризорниках, описал в автобиографической повести «Моя Одиссея» свои злоключения и скитания по стране, постоянные переезды из города в город на поезде. Виктор долгое время был беспризорным, он рано осиротел и вместе с братом попал в интернат в Новочеркасске, на юге России. В повести четырнадцатилетний герой и его друг Валентин (Валет, Валя) пытаются устроиться в собачьей клетке в скором поезде «Сочи – Москва», стоящем на одной из станций:

– Иди за мной, – дернул меня за рубаху Валет, и мы очутились на другой стороне экспресса в полной темноте. – Сейчас найдем собачий ящик, залезем – и как в купе: полный фасон.

Я мысленно простился с белым светом. Спотыкаясь о шпалы, мы тронулись вдоль состава, заглядывая под вагоны. Однако в поезде имелось всего два собачьих ящика, и оба предусмотрительно были заперты кондукторами, а может быть, просто в них везли более счастливых, чем мы, пассажиров – каких-нибудь нэпманских пуделей или фокстерьеров.

– Не повезло нам, Валя, – обрадованно сказал я. – Ну да ты не горюй. Заночуем тут, а там, глядишь, какой товарнячок подвернется. Мне тетя всегда говорила: тише едешь – дальше будешь.

– Подумаешь: собачатники заняты, – присвистнул Валет. – Видишь, под вагонами рессоры? На них дунем. Сядем на ту вот железину под колесной осью, а держаться за трубу – и пожалуйста. Только, как поезд тронется, не смотри вниз на рельсы, а то голова может закружиться… Да что ты дрожишь, как цуцик?

Уж не думал ли Валет, что я летучая мышь или овод и могу уцепиться даже за голую стену? Чуть ли не на четвереньках забрались мы под вагон, в потемках я больно стукнулся обо что-то головой. Фу, до чего же тут неудобно и вообще противно: ни осмотреться, ни разогнуть спину, все приходится делать на ощупь. Расспрашивать Валета было некогда: вот-вот отправится поезд. По неопытности я сел лицом к паровозу, а надо бы спиною, как устроился мой товарищ, чего я впопыхах не разглядел.

Удары станционного колокола, давшего отправление составу «Сочи – Москва», отозвались у меня в душе погребальным звоном, и я еще судорожнее вцепился руками в какие-то железки. Едва экспресс набрал скорость, как поднявшийся от движения ветер стал срывать со шпал пыль, мелкие камни и кидать мне в глаза, в нос, руки. Я зажмурился, сцепил зубы. Поезд летел без остановок на маленьких станциях, снизу мы видели только стремительное, угрожающее мелькание шпал. Меня насквозь продуло: оказывается, каким пронзительным может быть августовский ветер! Пока мы достигли узловой, у меня было иссечено все лицо, во рту и ушах полно земли, а сам я оглох от колесного грохота[55].

Теплушки – это отапливаемые товарные вагоны, переоборудованные под перевозку людей и лошадей, как правило, для переброски войск в России. Теплушки массово использовались также для перевозки депортируемых, беженцев и заключенных. В 1926 году Народный комиссариат путей сообщения организовал сеть таких поездов (от двадцати до сорока, по разным источникам)[56] для сбора беспризорных на железнодорожных станциях. Накормив и вымыв беспризорников в вагоне-приемнике, их отправляли в детские дома. Однако часто случалось, что у детских домов не хватало ни места, ни возможностей принять всех детей. Тогда беспризорных возвращали в поезд и везли на новое место. Вагоны-приемники для беспризорных действовали довольно долго: с марта по август 1930 года только на Казанский вокзал Москвы прибыло около 7000 детей.

Американская журналистка Дороти Томпсон была поражена находчивостью беспризорных, а об их познаниях железнодорожной жизни заметила следующее:

Они – завзятые путешественники, им известны все хитрости. Мне рассказывали, что иногда можно увидеть группу, ждут Петра или Ивана и ищут его под поездом. «Странно, его там нет… Он писал, что приедет на этом поезде… наверное, опоздал», – говорит один из них, и все уходят ждать следующего поезда. У них есть свои места сбора, пароли. Если у приюта хорошая репутация, им это известно; они направляются туда всей группой и «сдаются», чтобы пережить там зиму. Но если у приюта дурная слава, они ведут против него войну и, как правило, побеждают. Директор одного из московских детских домов говорил, что 475 надзирателей, приходящихся на тысячу детей, не могли за ними уследить: они убежали и даже забрали с собой его сына![57]

В ноябре 1927 года Томпсон отправляется в Москву по заданию газеты «New York Evening Post», чтобы сделать репортаж по случаю десятой годовщины революции. В честь этого события в столице были организованы масштабные мероприятия, на которые съехались гости со всего мира. Поскольку беспризорные могли омрачить насаждаемый пропагандой образ процветающего коммунистического общества, на железнодорожных путях, ведущих в Москву, установили блокпосты, чтобы иностранцы не увидели трагедию беспризорничества. Предпринятые меры, скорее всего, оказались не слишком успешными, ведь журналистке встретились в городе десятки беспризорных.

На юг!

В романе Александра Неверова «Ташкент – город хлебный», опубликованном в 1923 году, подростки Мишка и Трофим едут в город Ташкент в Узбекистане, там – как говорят – хлеб очень дешев. Мишка, уехавший из Лопатина в Бузулукском районе, где свирепствовал голод, уже проехал сотни верст и потерял в пути своего спутника, маленького Сережку, умершего от тифа. По дороге Мишка встречает Трофима, на котором из одежды лишь короткий мешок из грубого холста. Мишка и его новый спутник с трудом забираются на крышу поезда:

Шибко рвал киргизский ветер Мишку с Трофимом, все хотел сбросить в безлюдную степь. И когда глядели они на согнутых баб с мужиками, залепивших вагонные крыши, думалось им: плывут они по воздуху, над землей, над степью, и никто никогда не достанет их, никто не потревожит. Только один раз больно сжалось Мишкино сердце – мужик напротив крикнул:

– Умерла!

Головой около Мишкиных ног лежала косматая баба кверху лицом и мертвыми незакрытыми глазами смотрела в чужое далекое небо. Тонкий посиневший нос, неподвижно разинутый рот с желтыми оскаленными зубами охватившей тревогой перепутали Мишкины мысли, больно ударило затокавшее сердце.

Трофим поглядел равнодушно.

Так же равнодушно и мужики повесили бороды, думая о своем. Один из них сказал:

– Бросить надо, чтобы греха не вышло!

– Куда?

– С крыши.

Мишка напружинился.

[…] Тревожно оглядывая мертвую, шепнул Мишка украдкой Трофиму;

– Кто она?

– Голодная.

– Кинут ее?

– Нельзя днем кидать – увидят…

[…] На станции мужики торопливо попрыгали. Остались на крыше вагонной только Мишка с Трофимом да мертвая баба с желтыми оскаленными зубами. Полный месяц, высоко поднявшийся над станцией, мягким светом обнял мертвое тело, заглянул в разинутый рот. Мишке сделалось страшно, но Трофим спокойно сказал:

– Мы не будем прыгать. Прыгнешь если, на другую крышу не скоро сядешь. Останешься на этом месте, хуже будет. Ты боишься мертвых?

– А ты?

– Чего их бояться, они не подымутся…

[Поезд ненадолго останавливается, затем трогается снова]

– Холодно! – сказал Трофим. – Давай обоймемся.

Мишка расстегнул мокрый пиджак, и Трофим под рогожкой крепко обнял его вздрагивающими руками, прижимая живот с животом, грудь с грудью.

Так же крепко обнял и Мишка товарища, стягивая полы пиджака на Трофимовой спине; и холодной, мглистой ночью, дыша друг другу в лицо, спасая друг друга от смерти, ехали они на вагонной крыше маленьким двухголовым комочком, слитые в одну непреклонную волю, в одно стремление – сберечь себя во что бы то ни стало[58].

У Неверова был личный опыт, он сам проделал тот нелегкий путь, по которому тысячи отчаявшихся ехали на юг. Неверов был из Самарской губернии, наиболее пострадавшей от голода в Поволжье, и осенью 1921 года он решил поехать в Ташкент, Самарканд и другие узбекские города, чтобы раздобыть пропитание для жены и троих маленьких детей (один из них вскоре умрет). Вместе с ним в Среднюю Азию поехали брат Петр и друг, писатель Николай Степной, который позже опишет это путешествие, вспоминая эпизоды, отразившиеся в романе Неверова. Неверов взял с собой для обмена на зерно «самовар, мясорубку, экономическую печку, двое сломанных часов, полдюжины рюмок, восемь тарелок, бритву, помазок, мыльницу, «золотое яичко», отнятое у ребятишек, женины галоши и великолепный сафьяновый бумажник»[59]. С той же целью Мишка в романе взял с собой старую бабушкину юбку.

Неверов вернулся в Самару, а позднее, в начале 1922 года, переехал в Москву, где и умер в конце 1923 года в возрасте тридцати семи лет. Повесть «Ташкент – город хлебный» стала в России одной из популярнейших книг для юношества, ее перевели на многие языки, но с середины 1930-х годов, когда советское правительство ради сохранения своей репутации стало подвергать цензуре и запрещать любые произведения, иллюстрирующие драму беспризорных, и до конца 1950-х годов повесть не переиздавалась. Не помогло и то, что предисловие к одному из изданий написал Федор Раскольников, герой Октябрьской революции, принимающий активное участие в строительстве нового государства, но в 1939 году признанный «врагом народа» за открыто антисталинскую позицию. Более того, повесть Неверова была запрещена не только в Советской России: в нацистской Германии в 1933 году его книгу сожгли в костре запрещенных книг. Цензура действовала даже после «оттепели». Когда в 1968 году узбекский режиссер Шухрат Аббасов представил на рассмотрение худсовета экранизацию повести Неверова, ему пришлось вырезать отдельные сцены для того, чтобы фильм выпустили в прокат, но, к счастью, полную версию удалось спасти. Премьера полной двухсерийной версии кинокартины состоялась только в 2013 году, ей предшествовал показ – в качестве доказательства того, что это не выдумка, не романтизированная история – страшных кадров документальной кинохроники о беспризорных, хранившейся все эти годы в секретных архивах бывшей ВЧК[60].

Помимо голода, беспризорные страдали, конечно же, и от холода: «…летом у них была главная забота – добыть хлеб, зимой добавлялась еще одна – спастись от холода», – вспоминает Алексей Кожевников, в 1922–1924 годах воспитатель одного из московских приемников-распределителей, впоследствии писатель. «Никто не ждет так сильно лета, никто не любит его так, как ждут и любят беспризорники»[61].

С первым весенним солнцем они отправлялись на юг. Когда кончалось лето, возвращались в большие города, чтобы перезимовать в приемнике-распределителе или в детском доме: там можно согреться и прокормиться. А весной снова отправлялись в путь. Эти «сезонные бродяги» (сезонники) после первых поездок хорошо знали области, по которым пролегал их путь. В голове у них была карта железных дорог, по которым они периодически ездили то в одну, то в другую сторону, и станций, где можно было «запастись провизией» (прося милостыню или воруя) или перезимовать. В середине 1920-х годов Маро (псевдоним М. И. Левитиной) в своей книге обобщила имеющийся на тот момент материал о беспризорности и заметила, что у этих детей и подростков формируется особое географическое представление о Советском Союзе:

Волны детей направляются в Крым, на Кавказ, в Ташкент. Не устроившись там, они возвращаются, но не в исходный пункт, не на родину, а в центральные губернии или на Украину. Беспризорный ребенок и подросток изучил своеобразно географию Союза, изучил ее на опыте, действенно. Для этого беспризорного родина, как одно место, почти пустой звук[62].

Найти ночлег

Для беспризорных, сошедших с поезда в Москве, Казани или в каком-то другом городе, главная проблема заключалась в том, где укрыться от холода и переночевать. В начале 1920-х годов холодными зимними вечерами улицы были пусты: не у кого попросить милостыню, да и грабить некого. У вокзалов, среди почерневших от копоти сугробов, шныряли лишь беспризорники, озабоченные поиском места для ночлега. Список мест, где можно было переночевать, длинный: вагоны стоящих в тупике поездов, брошенные на реках баржи, подъезды и подвалы домов, старые деревянные бараки, да просто улица, а если повезет – улечься под балконом, в мусорном баке, на кладбище и так далее; или свернуться калачиком под деревом, где поутру найдут замерзшее, припорошенное снегом тело (многие дети, как свидетельствуют фотодокументы, таким образом погибали). Любимым местом ночлега у беспризорных были асфальтовые котлы, которые в те годы в большом количестве стояли на улицах Москвы. Вечером, когда рабочие уходили, беспризорные собирались вокруг горячих котлов, чтобы погреться, а когда котлы остывали, забирались внутрь, чтобы переночевать, тесно прижавшись друг к другу. Беспризорные и вожделенный асфальтовый котел – один из характерных образов того времени, его можно увидеть на фотографиях и в рассказах, например в «Асфальтовом котле» Виктора Авдеева. «Небось видал на улицах котлы, в которых асфальт варят? Ваш брат беспризорник частенько в них ночует. Вот туда свалим всех скопом, разведем огонь и… переплавим», – говорит один из героев повести[63].

Им, беспризорным, приходилось нелегко, особенно по ночам, когда патрульные отряды, состоявшие, как правило, из сотрудников ЧК, а с 1922 года – ГПУ, а также членов организаций по «борьбе с беспризорностью», рабочих и комсомольцев, пытались выманить их из укрытий. 25 марта 1926 года в газете «Правда» появилась статья, описывающая один из ночных рейдов и передачу задержанных детей в приемник-распределитель. Патрульный отряд возглавляла Ася Калинина, руководитель Совета по оказанию помощи голодающим детям, молодая большевичка в характерной кожанке, вооруженная револьвером.

В вечерней пронизывающей изморози угасающе мелькают пожелклые дуговые фонари. У подъезда вокзала насторожилась группа сотрудников МОНО, милиционеры, комсомольцы. Тихо переговариваются, стараясь быть неуслышанными ни носильщиками, ни шмыгающими всюду беспризорными.

Полторы тысячи комсомолок и работниц мобилизовано. Всю ночь работать по городу придется.

Из серо-промозглого тумана вырисовывается большое пятно идущей массы. Начальник ОДТООГПУ делает распоряжения.

– Стрелки охраны – цепью по путям. Группы работниц – по отдельным тупикам к запасным составам, – разъясняет районный инспектор-женщина МОНО.

– Товарищи, подход к беспризорным должен быть особо мягким, непринудительным. Мы берем милицию и железнодорожную охрану только как путеводителей, знающих обстановку и места скопления беспризорных. Всеми силами стараться уговорить ребят идти за нами в приемники.

Точно в сражении двинулись. Идут… Оцепляют первый состав… Хлопают двери вагонов…

Вот маленький темный комочек вывалился из вагона, юркнул под колеса, покатился через пути. За ним ринулся комсомолец.

– Стой… да погоди же ты… шкет… Эй, товарищ!

– Пусти! – заячье-детский вскрик. – Ступай к чертям! Опять облава!.. Сволочи!..

На помощь мчалась девушка в красной косынке. Выхватила и закрыла собой малыша, как наседка.

– Товарищ, нельзя так с детьми… вы забыли инструкцию…

Беспризорный исподлобья глядел на обоих и пытался захныкать.

– Да-а-а… Обормот! Инструкции не знаешь, – подхватил он упрек девушки.

– Я… что ж… Я только схватил его, – смущенно оправдывался комсомолец. – Потому бежит, как белка… Не рассчитал.

По составам мелькают огоньки. Это со свечками в руках девушки осматривают вагоны, полки, под лавками.

В дежурке ГПУ «накапливается материал». Окруженные комсомолками и работницами вваливаются туда группы «изъятых» малышей. Чудовищные лохмотья, страшные, бледно-грязные лица, трясущиеся от холодной дрожи обрывки рукавов, подкладки. Вот привели черного от угольной пыли, со скомканным гневом лицом малыша, похожего на подземного гнома.

– Ваваа… га… вв-авв… – глухо мычал он.

И вдруг прыжком бросился на милиционера.

– Берегись! – раздался девичий крик, – у него нож! Всю дорогу мне грозился… Глухонемой…

– Как это он вас не ударил? – удивляются отнимающие у озверевшего глухонемого нож. – Они это разом…

– Не знаю, – сконфуженно говорит девушка комсомолка. – Я дорогой спокойно с ним говорила, – понял видно…

Вводят веселого, жизнерадостного мальчугана, с розовощеким, хоть и грязноватым лицом. Заячья шапка придает ему особо мягкий, пушистый вид.

– Пустите, – улыбаясь говорит он, – я сейчас вернусь сам. Вот только шамовку отнесу, что послали меня купить.

В руках у него кусок ситного и колбаса.

– Вот ей-богу вернусь. Ну что я – не понимаю, что в приемнике лучше, чем здесь валяться? А если не отнесу вот это, что купил, – вором меня будут в «шпане» считать. Пустите.

– Где ты его взяла? – спрашивает Калинина девушку.

Та, распахнув от волнения пальто, сообщает о только что выдержанной схватке.

– С женщиной он был, корзину какую-то нес… Я его спрашиваю: «Это кто тебе будет, мать?» Он спутался… Она сперва говорит: «Тетка», а потом: «Вещи он нанялся мне отнести». Ну, вижу, что врет, я его и прихватила, а она скрылась.

– «Разыгрывала» она, – весело улыбаясь, признается этот беспризорник, чистенько и аккуратнее других одетый. – Никакая она мне не тетка.

На расспросы, что за вещи нес, отшучивается, артистически строя невиннейшее личико, и занимает разговор.

– Куда меня хотите послать? В ночлежку не пойду – там шпана дерется. В приемник – пойду.

– А ты был у нас в приемнике? – спрашивает Калинина.

– Ни разу, – не сморгнув, с невинным лицом отвечает беспризорник. – А что там, хорошо?

– Лучше, чем здесь-то.

– Работать буду?

– Да, научат работать.

– И учиться буду?!

– Да, там и школа для тебя будет.

– Вот хорошо-то! – восторженно восклицает беспризорник. – И работать, и учиться! Ведите в приемник!

– А ты никогда так и не был в приемнике? – внимательно вглядывается в него Калинина.

– А где он? На какой улице? – парирует мальчуган.

– Ну, «клеишь» [врешь], – кончает игру в прятки Калинина, снимая с него шапку.

– И шапка из приемника, и стрижка вот наша.

Невинная розовая мордашка становится сразу хитро-лукавой. Чтобы скрыть некоторое смущение, он запускает зубы в хлеб, погружая лицо в мякиш.

– Это – самый тяжелый вид беспризорника, – объясняет Калинина столпившимся вокруг нее удивленным работницам и комсомолкам. – Его чистый, аккуратный вид – результат его власти над целой группой беспрекословно преданных ему беспризорников, которых он жестоко эксплуатирует. Сам – не ворует: ему приносят украденное. Сам – не просит: ему дают долю из собранного. Где бы он ни был: в приемнике, в труддоме, в тюрьме – ему всегда готов его паек.

– Ну-с, – треплет его по щеке Калинина, – опять снова к нам? Как зовут тебя?

– Иван, а может Алексей.

– А фамилия?

– Да у меня… сорок фамилий. Хочешь все назову, – выбирай.

– Сколько ж тебе лет?

– Тышу! И с хвостиком.

– Где родился?

– В Питере. В Зимнем дворце.

– Родители кто?

– Николай Романов был. А может, кто-нибудь ему помогал, – не помню хорошо[64].

– Много с таким работы будет, – подавляя вздох, говорит девушка, глядящая на виртуоза широко открытым жадным взором жалости и сострадания.

В приемнике, куда их вводят группами, все мобилизовано, приготовлено, и служащие, точно на часах, стоят около своих дверей. Вот стук, и в распахнутые двери вваливается целая группа беспризорников, приведенная двумя девушками.

– Ну и беда с ними! – падает на стул одна из работниц. – Не идут, разбегаются. Шесть человек так и убегло…

И, приложив руки к пылающим щекам, девушка, точно теряя силы, говорит:

– А как оскорбляли… Какие ужасные вещи они говорили всю дорогу! Какие гадости они знают!..[65]

Ночное патрулирование было успешным, если оно ограничивалось районами – например, вокзалами, – где находили ночлег в основном новички. Но более опытные беспризорники знали укромные места. Они прятались под землей, в канализационных тоннелях, и жили там как в катакомбах. Алексей Кожевников в рассказе «У тепла» описал излюбленные укрытия московских беспризорников – вокзальные подземелья.

У вокзала, как и у корабля, есть свой трюм – подпольный этаж. Он весь в земле, глубиной сажени в две и больше. У него ни окон, ни электричества, в нем полная, поистине кромешная тьма. Вокзальный трюм пуст, посредине его идет широкий коридор, направо и налево от него камеры. В этих камерах поставлены батареи парового отопления.

Люди редко спускаются в вокзальный трюм. Иногда лишь пройдет механик проверить трубы, и быть бы трюму пустым, глухим, темным, как могильный склеп, но забота о тепле сгоняет сюда беспризорников, и здесь, в земле, под тяжестью вокзальных громад, у батарей парового отопления бурлит жизнь, идет борьба за тепло этих батарей.

В каждой камере ночует определенная группа друзей и товарищей; они все вместе и ведут борьбу за нее. Случается, другая группа спустится в трюм раньше и займет чужую камеру. Приходят хозяева, и начинается свалка… Борьба идет в полной темноте у горячих, обжигающих труб… Гудит тогда, ухает вокзальный трюм своими большими пустотами, глотками каменных коридоров. Камеру занимают победители, побежденные идут в более холодную или тесную, часто ночуют на улице, в вокзальных уборных.

Новичку извне нелегко добиться теплого места: один он не победит целой шайки, и только с согласия ее он может рассчитывать на кусочек горячей трубы.

Кроме борьбы между собой, беспризорники еще ведут постоянную борьбу за тепло с вокзальной администрацией. Раза три-четыре в неделю вокзал делает облавы на свой трюм.

К часу ночи наверху собирается группа, молодцов с десять. Солдаты проверяют затворы у винтовок, агенты приготовят револьверы, пожарник – большой пылающий факел, захватят с собой Мироныча, бывшего табельщика при постройке вокзала (он знает все пути в трюме, все ловушки), и начнут спускаться по узкой каменной лестнице вниз. Мироныч командует:

– Направо! Налево!..

[…] Открывают первую дверь, суют впереди себя факел и винтовочное дуло… Бояться, что будет нападение, но беспризорные не пытаются нападать, они слишком слабы против вооруженных людей. Они намерзлись за день и теперь спят в обнимку с трубами. По жарким телам расползлись вши и грызут. Ребята во сне скребут свою кожу ногтями.

– А ну, вставай, вставай! – гикает бравый солдат.

Беспризорники вскакивают с дикими глазами, но, видя, что ничего особенно страшного нет, хотят всего только освободить трюм, начинают свертывать пожитки…

– Винт, винти, пошевеливайся! – прогоняет солдат и трясет еще непроснувшихся.

Выходят не спеша, надевают опорки, ищут барахло, пытаются укрыться в дальних углах.

– Принимай их, я буду высаживать! – кричит солдат, хватает за руки, за шею и вытаскивает босых, разопревших в холодный коридор, на камни и лужу воды.

– Один!..

– Другой!..

– Пятый!.. – считает солдат.

– Все!.. пошли дальше.

Идут в другую камеру, первых ведут с собой. Они начинают дрожать, им холодно, просят отпустить, обещают больше никогда не пользоваться теплом, но облава только покрикивает:

– Знаем, знаем. Мы вон всех в Муур представим…

– За что, за какое дело, укажи дело?!

– Муур найдет.

– Навяжет. Не навяжет, мы чисты.

Высаживают из второй и третьей камер. Толпа увеличивается, шумит, многие начинают неистово ругаться. Гудит трюм и ухает.

Все следующие камеры уже разбужены… Одни там убегают от облавы в боковые проходы. Плещется под их ногами вода. Кругом шорох, будто тысячи крыс движутся в темноте. Другие лежат, ждут облавы. Они согласны и в Муур и куда угодно, лишь бы еще немножко полежать у тепла, захватить его с собой.

Скоро освободят все камеры, беспризорников набралось почти около сотни; трудно держать их охране, и она злится, грозит оружием.

– Пусти, пускай, какое право имеешь арестовывать!

– Тише! – катится по трюму гик охраны.

– Идем, идем! – волнуются беспризорники.

Несколько человек вырываются и бегут.

– Стой, стой!

Но они бегут.

Готов ухнуть предупреждающий выстрел, но Мироныч говорит:

– Не убежат, в конце их захватим…

[…] В трюме остался агент, Мироныч и факельщик. Они идут в последнее место.

В стороне от главного коридора, – нужно идти по целой сети узких и путаных проходов, – установлена одна батарея. Проход в нее настолько узок, что разойтись двоим повстречавшимся трудно. За этой батареей могут поместиться два человека. Облава знает это, но редко заходит.

– Двое, пусть лежат…

У этой батареи давно уже спит беспризорник Ванька Губан. Он отбил ее у всех, кто пытался занять, и теперь никого не пускает. За эту батарею было больше всего борьбы и драк; каждый не раз думал о ней, когда его выгоняли от тепла на снег в час ночи под частые звездочки. Но трудно осилить Губана. Парень невысок, и годов ему четырнадцать-пятнадцать, не больше, а биться с ним – надо много смелости. Широк Губан непомерно и толст. У него длинные, костлявые руки, кулаки – как шары на штанге, и работает он ими не хуже паровозных шатунов. У Губана короткая шея, крепко вбитая между крутых плеч. Голова лобастая и широкие челюсти, усаженные здоровыми, чуть желтоватыми зубами. […] Никого не боится Губан в тюрьме, с опаской поглядывает на одного Гришку Жихаря[66].

Гришка – беспризорный, приехавший издалека, с Дальнего Востока, он знает «какую-то нерусскую борьбу», возможно боевое искусство, и легко одерживает верх над другими ребятами. Гришка и Губан устраивают поединок за самую лучшую в подземелье батарею. Когда после жестокой схватки они входят в дальнюю камеру, то видят там женщину, которая кормит грудью младенца, лежащего у нее на коленях: «Подняла женщина глаза на избитых Губана и Жихаря. Оба они молча повернулись и пошли обратно в широкий коридор, потом на пути и проспали ночь в пустом холодном вагоне. Прижимались ночью и грели один другого: незачем было бороться и враждовать, тепло было занято по праву».

Обнимающиеся беспризорники часто встречаются в рассказах тех лет, на фотографиях, запечатлевших их спящими на обочине дороги или в мусорном баке. На одной из фотографий беспризорный, просящий милостыню, так крепко обнимает своего товарища, что они кажутся одной фигурой. Возвращаясь к Губану: тщательно скрываемая доброта и человечность его натуры напоминает других персонажей литературы 1920-х годов, посвященной беспризорникам, и даже внешне он похож на главного героя фильма Николая Экка «Путевка в жизнь», вожака беспризорников Мустафу по кличке Ферт, которого сыграл актер Йыван Кырля (Кирилл Иванович Иванов)[67].

Детские дома и приемники-распределители

Советское правительство делало все возможное, чтобы помочь населению регионов, пострадавших от голода, особенно детям, но этих мер по ряду причин оказалось недостаточно: транспортные трудности и, следовательно, доставка товаров первой необходимости, плохая организация и профессиональная некомпетентность руководящих органов в провинции; расточительство, коррупция и произвол в распределении ресурсов. Более эффективными, поскольку они выполняли адресную помощь, были гуманитарные миссии иностранных организаций (Американская администрация помощи (АРА), Итальянский Красный Крест, Папская миссия, благотворительная организация «Save the Children» и т. д.), которые в начале 1920-х годов начали помогать населению, страдающему от голода, уделяя особое внимание детям[68].

Для помощи беспризорным, прибывавшим в города, как правило, по железной дороге, создавались специальные учреждения. В приемнике-распределителе детей мыли, стригли, кормили. Затем их отправляли либо в детские дома, либо в семьи, которые их усыновляли (нередко для получения положенных по закону льгот), либо – с 1923 года – в колонии или трудовые коммуны.

Фрэнк Альфред Голдер и Линкольн Хатчинсон, сотрудники Американской администрации помощи (АРА), организации по оказанию помощи Советской России в ликвидации голода, прямым текстом рассказывают о том, что они увидели в различных приемниках для беспризорных, которые им удалось посетить.

Симбирск, 10 сентября 1921 года… Первым местом, которое мы посетили, был «детский приемник», где подобранных на улице детей с улиц моют и присматривают за ними перед тем, как перевести в другие подобные центры или в другие регионы России. Отсюда уже отправлена группа детей в Новгород, еще одна скоро отправится в Витебск. В этом доме сейчас шестьсот детей, и многие еще хотели бы попасть сюда. Втроем или вчетвером, если не больше, дети спят на одной раскладушке под одним одеялом. Мы стали свидетелями пронзительной истории двух татарчат, которые не понимали ни слова по-русски, и когда воспитательница, не говорящая по-татарски, попыталась разделить их, чтобы накормить, они вцепились друг в друга и отчаянно плакали, как будто она хотела их обидеть. Здесь, как и в других частях губернии, пострадавшей от голода, распространена практика, когда матери отводят своих детей на рыночную площадь или к дверям приютов и оставляют их там. Из этого «приемника» мы идем в приюты. В общей сложности в городе Симбирске в приемниках и детских приютах 21 000 детей получают по маленькому кусочку черного хлеба из грубой муки и немного водянистого супа.

Самара, 15 сентября 1921 года… Утро началось с осмотра государственных учреждений. Первым местом, которое мы посетили, был «приемник-распределитель». Здание было построено до войны как приют для пятидесяти детей; сегодня он принимает более шестисот. Дети во дворе, на полу, на деревянных скамьях, один на другом, больные и здоровые вместе, в грязных, отвратительных лохмотьях. На такое огромное количество детей только десять маленьких мисок для супа и пятьдесят деревянных ложек. Их питание – водянистая овсянка и полфунта черного хлеба в день.

Самара, 25 сентября 1921 года… Сегодня мы осмотрели все «приемники»; условия там просто ужасающие. Дома, которые изначально были рассчитаны на тридцать – сорок детей, теперь вмещают в пятнадцать раз больше. В одном доме мы увидели детей, сидящих на полу, тесно прижавшись друг к другу, и узнали, что они спят прямо там, где сидят, без кроватей и одеял. В других местах пол был усеян кучами грязных, вонючих тряпок, скрывавших трупы маленьких детей с такими старыми и морщинистыми лицами, что они были похожи на мумии. Одним приютом, где жили девочки в возрасте от двенадцати до семнадцати лет, руководил юноша двадцати двух лет[69].

Отчет Аси Калининой

О том, каковы были условия жизни в детских домах и приютах, можно судить по тому, что написала со всей честностью Ася Калинина в своем секретном отчете. В 1920–1921 годах она участвовала в организации мероприятия под названием «Неделя ребенка» на юге России, целью которого было распространить распоряжения центральных органов, касающиеся образования и воспитания детей, а также собрать запасы зерна для детей Москвы и Ленинграда. В мероприятии приняли участие 25 человек, среди которых были воспитатели, персонал детских домов, агитаторы и технический персо-нал. Они отправились на юг на поезде, в составе которого был специальный агитвагон, оборудованный для пропагандистских целей (агитаций), где можно было в том числе смотреть фильмы (в данном случае это был фильм под названием «Дети – цветы жизни»). Искренне преданная «борьбе с беспризорностью» (это выражение часто встречалось в заголовках книг и газетных статей, названиях конгрессов и так далее, пока в середине 1930-х годов на смену слову «борьба» пришло слово «ликвидация»), Калинина неизбежно представила в своем докладе картину горя, насилия и запустения.

Война, голод и эпидемии с каждым часом все больше и больше уносят в могилу отцов и матерей. Количество сирот и беспризорных детей растет с ужасающей быстротой. Дети, как это наблюдается во всех, не только голодных, но производящих: Костромской, Пензенской, Ярославской, Псковской, Тамбовской и многих других губерниях, десятками ходят голодные, холодные по миру, за подаянием, научаются разврату, обворовывают и наводят панику и ужас на села и деревни. С тем же фактом детской бездомности и заброшенности встречаемся и во всех недавно освобожденных от фронта местностях – по Дону и Кубани. Детская беспризорность за последнее время достигла ужасающих размеров. Дети неорганизованные, беспорядочной массой идут куда-то на юг, где они знают, что там и тепло и сытно. По дороге они соединяются, образуя настоящие эшелоны, раскидывают на больших узловых станциях целые лагери. Так, на станции Тихорецкой осенью с/г. [сего года] был такой лагерь в 300 человек детей, в Пятигорск прибыло сразу 500 человек детей. Этот детский поток с каждым днем все увеличивается и принимает страшный, грозный характер. В поисках за выходом из создавшегося положения начальником эвакуационного пункта Кавказского фронта был отдан совершенно неприемлемый приказ поставить заградительные отряды и не пропускать ни одного такого ребенка в пределы Кавказа. Такие же заградительные отряды поставлены и на Дону и в других губерниях, и ребенок попадет здесь как в мышеловку: куда бы ни бросился, он всюду встречает орудие.

Ребенок становится диким, звереет, начинает изыскивать возможности пробить эту брешь каким бы то ни было путем, хотя бы тоже оружием. Местные продорганы отказываются кормить этих детей, а милиция и железнодорожные власти, подбирая эту голодную, оборванную, озверевшую массу, нередко в количестве 100–130 человек, как это случается в Ростове, Кубани (материалы «Недели ребенка») и других городах, препровождают их в отдел народного образования. Наробраз не в силах справиться с этой детской лавиной, и дети целыми сутками простаивают у ворот отдела, поют, желая разжалобить, «Интернационал» и здесь же спят на тротуарах, на лестницах.

Есть еще одна группа детей, 20 тысыч человек, перед которыми государство в долгу и которые начинают властно требовать внимания и заботы о себе, – это питомцы б[ывших] воспитательных домов Петербурга и Москвы, рассеянные по Петроградской, Новгородской, Псковской, Тульской и Калужской губерниям. Крестьяне, и так обремененные своими семьями, отказываются кормить этих детей, собирают их иногда, как в Тульской, Калужской губерниях или, например, в Малоярославском уезде, десятками и приводят их в отдел народного образования.

Исполком приказывает, грозя арестом, немедленно принять этих детей. Отдел бессилен это сделать, и самое большее, что он мог сделать, открыл детский дом на 500 человек детей, а остальные дети остаются у крестьян (материал СЗД), а те, озлобленные, начали травить, как мышей, этих несчастных детей. Смертность среди этих детей за последний месяц приняла совершенно исключительные, катастрофические размеры. Не лучше и положение тех детей, которые попадают в детские дома, так как они представляют собой кошмарное зрелище. Это какие-то этапные пункты, перегруженные сверх всякой нормы. Детские дома, открытые на 40–50 человек детей, принуждены вмещать 150 и 200 человек (материал «Недели ребенка»). Детей кладут по шести-восьми человек на одну кровать, и то это в лучшем случае; обычно же (это наблюдается в Саратовской, Тамбовской губерниях, в Кирсановском уезде, на Дону и Кубани) дети ложатся или на голый пол, или на охапки соломы, на стружки, которые меняются крайне редко и все кишат паразитами, заживо съедающими детей (материал ОДО НКП). Ни о каком оборудовании здесь не может быть и речи. Целые дни дети проводят, сидя в лохмотьях, прямо на голом полу. Посуды нет, дети едят из каких-то грязных баночек от консервов или из-под мази, часто подобранных ими с улицы; ложек нет, и дети едят суп без ложек, прямо руками, делая из них лодочки. Острый недостаток кухонной посуды заставляет персонал, как это наблюдается в Курской, Ростовской, Пензенской и других губерниях, готовить на обед зачастую только один суп, в две-три смены, и, таким образом, приготовление одного лишь обеда отнимает целые сутки, в течение которых дети, как голодные зверьки, часами простаивают у дверей кухни, ожидая своей очереди, толкаются, кричат, дерутся, рвут свою долю из рук, едят, обжигаясь и давясь. Ужина дети не имеют, и это в то время, когда столовая для служащих советских учреждений вполне удовлетворительно оборудована и кончает свою работу в два часа.

Неужели посуда для общественных столовых более необходима, чем для детских учреждений?

Всюду в Орловской, Вятской, Псковской губерниях, в Барнауле, в Нижегородской, Челябинской (материал OДO) дети разуты, раздеты, и это неудивительно, так как цифровые данные из OДO Наркомпроса с достаточной яркостью показывают, что иного и ждать нельзя. Так, ткани на каждого ребенка в 1920 году выдано по шести вершков вместо шестнадцати аршин, одна катушка ниток на каждые двадцать девять человек вместо одной катушки на ребенка, ползолотника ваты вместо одного фунта, одна пара холодной обуви на тридцать девять человек и одна пара валенок на триста двадцать человек, одно одеяло на три тысячи сто двадцать четыре человека вместо испрашиваемого одного одеяла на сорок три человека, одна пара чулок на двести шестьдесят четыре человека вместо шести пар, как требовалось, на десять человек. Никогда нет даже и одной перемены белья. Так, в Орловской губернии (материал отдела охраны детства) на каждые пять тысяч человек детей была выдана одна пара обуви и 0,031 аршина мануфактуры. В Оренбургском уезде (материал отдела охраны детства) дети едва прикрываются какими-то лохмотьями, ходят полуголыми и стыдятся показаться новому человеку. Летом было легче: детей просто раздевали донага, белье стиралось и здесь же сушилось на солнце. Но зимою, когда температура в комнатах везде не выше 3 градусов, сделать это немыслимо, и белье не сменяется по три-четыре месяца. Оно имеет вид грязной серой тряпки, до того ветхой, что расползается при одном поползновении вымыть его. Обуви нет абсолютно. Кое-где в детских домах приладили деревянные колодки, обмотав каким-то отрепьем ноги ребенка, но это счастливое исключение. В других губерниях, как в Барнаульской, Курской, Саратовской (материал отдела охраны детства НКП), буквально нечем обмотать, нет никаких лохмотьев, и дети бегают босые, отмораживая и ознобляя руки и ноги. От ознобления тело ребенка покрывается язвами. К этому надо прибавить еще, что всюду дети страдают чесоткой, и тело ребенка – сплошная язва, сплошные струпья, сплошь усеянные вшами. Ребенок гниет и разлагается заживо. Ночью, когда зуд становится нестерпимым, когда боль достигает пределов, ребенок кричит и стонет от ужаса и боли. В Пензе, например, в коллекторе мальчик шести лет сошел с ума оттого, что его заела вошь. Сначала он ловил и ку-сал ее, ел; потом в его больном воображении вошь достигла таких чудовищных размеров, что он не мог с ней бороться и целые дни кричал и бился в судорогах. Холод в детских домах кошмарный; детские комнаты нигде в Симбирской, Саратовской, Пензенской, Донской, Владимирской, на Кубани и других губерниях (материал отдела охраны детства и «Недели ребенка») не отапливаются. По углам целые сугробы снега; освещения нет никакого, нет керосина, нет электрических лампочек, и детей даже 15–16-летних уже в пять часов укладывают спать. И все это ночью под своими грязными вшивыми лохмотьями кричит и стонет, а уже рано утром пробуждается и занимается считанием вшей на своей рубахе и конкурирует в их количестве со своими товарищами. Воздух в детских комнатах ужасный. Уборных нет, и дети все делают здесь же, в комнатах, или даже на кроватях. Дети до такой степени пропитываются этим смрадом, что, когда они случайно попадают на свежий воздух, им делается дурно. Всюду, не только в голодающих губерниях, как Казанской, Владимирской, но и производящих – Тамбовской, Пятигорской, Челябинской (материал ОДО) и других дети буквально голодают, получая пайки ниже всякой голодной нормы; так, например, в Курске получают четверть фунта хлеба, и не ржаного, а из проса или, как в Ярославской губернии, из кострицы (материал «Недели ребенка» СЗД) – суррогат, который отравляет весь организм и который признан абсолютно негодным даже для скота. Овощи если где дети и получают, то гнилые, промерзшие и совершенно негодные к употреблению. И это неудивительно, когда в самом центре и Наркомпроде, где работа идет во всероссийском масштабе, делу детского питания уделено так мало внимания, что здесь существует только стол детского питания, которым ведает один человек. Детская смертность огромная: так, в Курске врачами было заявлено сотрудникам агитвагона по проведению «Недели ребенка», что в распределителе пять человек должны умереть от голодной смерти в ближайшие дни. Заявление врачей из Уфимской губернии от 8 декабря с/г. [сего года] за № 7586 ярко рисует весь ужас детского положения. Из Белоозера, Череповецкой губернии (материал ОДО) поступила просьба отдела распустить детей «по миру», так как нечем кормить. В Аткарске, Саратовской губернии, ответственные работники говорили, что лучше вывести детей из детских домов за город и там их расстрелять, чем так их мучить. Стыдно даже говорить о какой-либо воспитательной работе среди такого ужаса и кошмара. Дети ничего решительно не делают, старшие дети занимаются развратом, играют в карты, курят, пьют «николаевскую»[70], девочки 16–17 лет торгуют собой. Но все это меркнет перед тем ужа-сом детской развращенности и полного духовного обнажения, в котором находятся так называемые морально-дефективные дети[71]. На местах смотрят на этих детей как на настоящих преступников, вредных для общества, с которыми все равно ничего нельзя сделать, и применяют к ним те же меры воздействия, как и к взрослым преступникам. Также сажают их в тюрьму, бьют и гонят. Среди этих детей много сифилитиков: так, в Екатеринодаре на 290 человек детей в доме для морально-дефективных приходится 60 детей-сифилитиков (материал «Недели ребенка»). И эти часто талантливые дети, только с особо повышенной чувствительностью, буквально гибнут, заживо схороненные. И здесь, даже в Москве, в приюте на Подкопаевском, положение этих детей ужасное. Письма детей от 21 ноября 1920 года Тутаева и Смирнова – Подкопаевского приюта (материал СЗД) с достаточной яркостью говорят это: «Ведь мы заброшены, как щенки, которые родятся слепые, ведь мы здесь воровать научимся. Скажите всем ребятам, что кто сюда попадет, то все равно калекой будет на весь век»[72].

Свой рассказ об условиях жизни беспризорных детей, которыми она занималась около десяти лет, Калинина завершила недвусмысленными словами: «Нет нужды описывать, в каком состоянии тогда были голодающие дети; об этом и теперь слишком тяжело вспоминать. Этот ужас никогда и нигде не должен повториться»[73].

Фабрики людей

Столкнувшись с проблемой беспризорных детей, такие политические деятели, как Н. К. Крупская и А. В. Луначарский, стремились использовать гуманный социально-педагогический подход, тогда как другие советские государственные деятели считали более целесообразным исправительное воздействие. В начале 1920-х годов эти два подхода в «борьбе с беспризорностью» сталкивались меж собой, и победила (предсказуемо) линия на принудительное перевоспитание. Ф. Э. Дзержинский, с 1917 года основатель и бессменный руководитель ВЧК, органа безопасности Советского государства, содействовал созданию коммун или колоний, куда отправляли беспризорников и малолетних преступников[74]. Живя в коммуне, дети учились читать и писать, осваивали ремесло, кроме того, им прививалось уважение к моральным и социальным нормам и законам государства. Фильм Н. Экка «Путевка в жизнь», вышедший в 1931 году, повествует о раннем этапе одной из таких коммун, Болшевской трудовой коммуны ОГПУ № 1, созданной в 1924 году неподалеку от станции Болшево Ярославской железной дороги, примерно в тридцати километрах к северо-востоку от Москвы[75]. А. С. Макаренко в «Педагогической поэме» описал атмосферу коммун, энтузиазм воспитателей и бунтарство подростков, свой педагогический опыт, где были успехи и неудачи[76]. Но историю этих колоний нельзя отделять – как это делалось в прошлом – от личных историй, политических взглядов и педагогических концепций их руководителей. Болшевская коммуна была создана в 1924 году на основании приказа за подписью Генриха Ягоды, заместителя председателя ОГПУ (новое название ВЧК). Руководство коммуной было поручено Матвею Самойловичу Погребинскому. Погребинский участвовал в Первой мировой войне, после ранения и лечения в госпитале вступил в Красную армию, затем оказался в рядах ВЧК – ОГПУ – НКВД, до 1928 года был начальником трудовой коммуны. О своей работе в коммуне Погребинский рассказал в книге под названием «Фабрика людей» (1929), сюжет которой лег в основу фильма Николая Экка «Путевка в жизнь». Но 28 марта 1937 года Ягоду, который занимал должность наркома внутренних дел, был главой НКВД и генеральным комиссаром государственной безопасности, арестовали. 15 марта 1938 года Генрих Ягода был расстрелян по приговору, вынесенному на третьем Московском процессе, последнем из показательных процессов Большого тер-рора в СССР. Погребинский – в то время начальник Управления НКВД по Горьковскому краю (области) – покончил жизнь самоубийством (застрелился из табельного оружия) 4 апреля 1937 года, на следующий день после официального сообщения в газетах об отставке народного комиссара Г. Г. Ягоды. Череда смертей на этом не закончилась. В Болшеве у Погребинского был ученик, Алексей Погодин – юноша, отсидевший в тюрьме за серию краж. После реабилитации он возглавил трудовую колонию НКВД в Сарове Горьковской области. Узнав о смерти Погребинского, Погодин имел смелость организовать похороны своего учителя. Когда Погодина арестовали, он не стал дожидаться оглашения приговора и в тюрьме покончил с собой[77].

Как обычно случалось с «врагами народа», пострадала и семья Погребинского: жена Анастасия была арестована, содержалась в московской Бутырской тюрьме, приговорена к восьми годам исправительно-трудовых работ и до 1945 года находилась в Акмолинском лагере жен изменников родины (А.Л.Ж.И.Р), печально знаменитом лагере в поселке Акмол в Казахстане. В том же лагере находилась и ее невестка Эмилия, чей муж Константин, брат Матвея Погребинского, был расстрелян по обвинению в шпионаже в апреле 1938 года. Чтобы дети Матвея и Анастасии (сын Нинел четырнадцати лет и дочь Майя семи лет) не попали в детский дом или ГУЛАГ, их взяли к себе родственники и воспитывали в разных семьях. Книга Погребинского «Трудовая коммуна ОГПУ» (другое название – «Фабрика людей») изымалась из библиотек; изъятые книги помещались в спецхран или уничтожались. Имя Погребинского перестали упоминать, Болшевская коммуна была закрыта, если о трудовых коммунах и говорили с гордостью, то только о тех, которыми руководил Макаренко, избежавший сталинских репрессий. Матвей Погребинский остался в памяти как прототип главного героя, организатора трудовой коммуны в фильме Экка, в характерной шапке-кубанке, которую он всегда носил (как на фотографии с Максимом Горьким), но теперь он воспринимался не как реальный человек, а как порождение режиссерского воображения[78].

Может, потому, что режим в колонии был слишком жесткий, напоминающий военную дисциплину, или потому, что слишком сильна была тяга подростков к приключениям и соблазнам больших городов, но ребята часто сбегали на свой страх и риск даже из таких учреждений (к их выбору Макаренко относился с уважением, смешанным с горечью). Можно предположить, что беспризорные предпочитали свободу суровым фабрикам «новых людей», будь то колония или лагерь.

Попытки возвращения домой

Весной 1922 года, поскольку ситуация в стране улучшилась, а голоду, казалось, пришел конец, многих детей стали вывозить из Москвы в родные места. Но если в некоторых случаях родители писали и просили вернуть им детей, в целом возвращение домой было для детей новой травмой: некоторые за это время потеряли одного или обоих родителей, еды было мало, а дома, школы, больницы – все было в руинах. В апреле 1922 года воспитательница, сопровождавшая детей из Чувашии, сама родом из этого региона, писала Асе Калининой:

До сего времени […] мы живем в Шихранах, в Центральном приемнике, – обыкновенная 8-аршинная изба без нар и форточек. Кроватей нет. Спим на голом полу. Задыхаемся в пыли и духоте. Сначала нас было 50 человек, а теперь 26. Гужевая повинность совершенно прекращена, так что подвод не дают. Говорят, будем жить до 15 мая. Что с нами будет? И теперь нас не узнать. Все худые, больные и грязные. У детей понос. Двух сегодня положили в больницу. Поля Сергеевна ушла пешком на другой же день – она живет недалеко отсюда. Анна ушла сегодня. Столуемся все от «Последгол». Выписали сало, масло, молоко сгущенное, мясо. Каждый день едим по разу горячий обед: суп с мясом и кашу. Ах, мои милые, куда мы попали! В ад кромешный после рая. Всего не опишешь. Самочувствие отвратительное. Посмотрю на детей – ужас берет: худые, грязные. Сегодня девочки выстирали свое белье кое в чем – посуды нет. До 15-го числа с ума можно сойти. Всего не напишешь. Страшно тяжело. Сердце болит. Голова болит. М. Арх. и дети ваши»[79].

Тем не менее приюты были последней надеждой для тех родителей, которые видели, что дети чахнут день ото дня, или боялись умереть, оставив детей одних, быть может, в маленькой избе в забытой богом деревне.

Нередко родители сами отдавали детей в приют, знакомым или даже незнакомым людям с разными оговорками и оправданиями, чтобы не волновать детей. Были и своеобразные «профессионалы» в этом деле: они ходили по деревням и обещали родителям за определенную плату отвезти детей в приют, однако потом забывали о своем обещании, оставляя детей где придется.

Достаточно прочитать строки, написанные врачами Лидией и Львом Василевскими (действие происходит в 1922 году), свидетельствующие о таком отношения родителей:

Как комплектуется эта армия, можно видеть из любопытной однодневной переписки, произведенной в одном из уфимских приемников. Оказалось, что из начального числа в 1.054 беспризорных детей приемника 124 были местные жители, 201 привезены из уезда и брошены родителями, 395 пришли в город пешком и 394 прибыли поездом.

Графа «брошенные родителями» занимает вообще заметное место в скорбной летописи детского голодания (и беспризорности). Иногда родители открыто подбрасывают детей в учреждения, заявляя: «делайте с ребенком что хотите» – иногда же, гораздо чаще, делают это тайком. Часто матери при этом обманывают детей, уходя якобы на время и бросая их на произвол судьбы, иногда даже отбирая при этом у маленьких все платье и оставляя их в лохмотьях. […]

Детей то подбрасывают на большой дороге – даже зимой, – то, уходя собирать милостыню, бросают детей в нетопленой избе, где потом находят их замершими, то убивают детей, чтобы избавить их от мук голода. Были даже случаи, когда родители зарывали своих обессиленных голодом крошек живыми в снегу, на берегу реки[80].

Дети, брошенные родителями или бежавшие в города, как уже отмечалось, не могли сказать, откуда они родом, часто знали только свое имя или говорили, что не знают, опасаясь, что их отправят обратно в семью. Многие были неграмотны, говорили не на русском, а на своем родном языке – одном из многочисленных языков народов России. Когда они понимали, что приемник-распределитель и детский дом – совсем не то прекрасное место, каким они себе его представляли, они бежали и оттуда. Нередко дети, возвращенные домой из московских приютов, снова убегали и собирались в группы на московских вокзалах. Был какой-то постоянный круговорот: из деревни в город, из приюта на улицу, и наоборот. Если учесть, что в этот круговорот были вовлечены сотни тысяч детей и подростков, становится понятно, что контроль и забота о них были поистине титанической задачей, выходящей далеко за рамки имеющихся скудных ресурсов молодого Советского государства. Где взять для всех одежду, обувь, кровати, одеяла, хлеб и молоко, когда в каждом крупном городе были десятки тысяч беспризорных? К примеру, в Челябинске их насчитывалось 48 000, в Оренбурге – 55 000, в Симбирске (с 1924 года переименован в Ульяновск) – 36 000, в Уфе – 50 000–60 000 и т. д.[81]

Случалось и так, что семья не радовалась возвращению ребенка, поскольку им самим нечего было есть, и тогда мучения начинались по новой: дети – к тому времени подростки, имевшие опыт жизни в городе, на вокзале, в приемнике-распределителе – снова садились на поезд и возвращались в беспризорную жизнь, при этом они часто становились легкой добычей преступного мира и, как следствие, неизбежно оказывались в тюрьмах и лагерях.

В Москву!

Приехав в Москву, беспризорники сталкивались с обманутыми надеждами и искали пристанища в других городах, но, убедившись, что и там не лучше, возвращались в столицу. Ася Калинина отмечала в своем докладе, что любимым местом для них оставалась Москва. А в годы НЭПа в этом мегаполисе, вернувшемся к бурной экономической и торговой жизни, наличие беспризорных казалось нелепым парадоксом. Этот парадокс язвительно высмеивает Михаил Булгаков в рассказе, датированном январем 1923 года: на Тверской улице, в центре Москвы, ошеломленные граждане, раскрыв рты, идут за мальчиком и дивятся на него, как на доселе невиданное чудо: у него на животе не было лотка со сладостями и папиросами, он не дрался со сверстниками, не курил, не ругался скверными словами и был прилично одет. Это был какой-то «сверхъестественный мальчик»:

Нет, граждане. Этот единственный, впервые встретившийся мне мальчик шел, степенно покачиваясь и не спеша, в прекрасной уютной шапке с наушниками, и на лице у него были написаны все добродетели, какие только могут быть у мальчика 11–12 лет.

Нет, не мальчик это был. Это был чистой воды херувим в теплых перчатках и валенках. И на спине у херувима был р-а-н-е-ц, из которого торчал уголок измызганного задачника.

Мальчик шел в школу 1-й степени у-ч-и-т-ь-с-я[82].

Другой известный советский писатель, Константин Паустовский, в автобиографической «Повести о жизни» с горечью и иронией вспоминал, как его покоробила инициатива некоего Функа, который наладил производство сапожного крема и развернул рекламную кампанию, призывая москвичей им пользоваться. Нелепость, даже насмешка: тысячи беспризорных шлепали по улицам Москвы заскорузлыми босыми ногами и понятия не имели, зачем эта «идеальная чистота», обещанная нэпманом Функом.

В главе «Ночные поезда» грустной и светлой «Книги скитаний», шестой книги автобиографического цикла «Повесть о жизни», написанной в 1963 году, Паустовский вспоминает эпизод конца 1924 года: встречу с группой беспризорных в ночном пригородном поезде, на котором он возвращался из Москвы в Пушкин в компании с Александром Зузенко, бывшим капитаном дальнего плавания.

Москва была полна беспризорными. Их вылавливали, увозили в колонии, но они снова возникали на улицах и рынках, ходили стаями, играли в карты в глухих закоулках, спали в подъездах и в пустых асфальтовых котлах, воровали, выпрашивали папиросы и пели по трамваям блатные песни, отбивая такт деревянными ложками.

Вплотную с беспризорными я встретился в ночном пригородном поезде. Это случилось поздней осенью перед жестокими морозами 1924 года.

Однажды мы с Зузенко вошли в плохо освещенный вагон. Ярко светили только фонари на платформе. Их свет проникал внутрь вагона сквозь забрызганные дождем окна. Дождь лил холодный, упорный, с ознобом. В углу вагона шевелилась груда серого тряпья.

– Нетопыри! – сказал Зузенко.

Это были беспризорные. Они лежали вповалку на полу, прижавшись друг к другу, прикрывая собой самого маленького мальчика лет восьми. Свет фонаря падал на него, и первое, что я заметил, это его большие глаза без слез, а потом – дрожь, ужасную неудержимую дрожь его высохшего маленького тела. Он дрожал так, что в ответ на его дрожь позванивало расшатанное стекло в окне вагона. Лежавшие по сторонам мальчишки натягивали на него полы своих рваных «клифтов».

«Клифтами» или «жакетами» называлась одежда беспризорных – кофты или пиджаки с чужого, взрослого плеча, – длинные, ниже колен, с болтающимися рукавами. От времени, пыли и грязи «клифты» приобретали одинаковый мышино-серый цвет и блестели, будто смазанные маслом.

В рваных, обвисших карманах этих «клифтов» хранилось все имущество беспризорников – «марафет»[83], ножи, папиросы[84], корки хлеба, спички, засаленные карты и обрывки грязных бинтов. Под «клифтами» даже не было истлевших рубах, а желтело озябшее зеленоватое тело, расчесанное в кровавые полосы.

– Не трусить, Царевич, – проговорил осипшим голосом мальчик постарше. – В Мытищах отогреемся.

Вошел кондуктор, посветил на беспризорников фонарем, выругался и прошел мимо.

Мы сели поодаль. В вагоне, кроме нас, почти не было пассажиров. А те немногие, что вошли, сидели тихо и будто ничего не замечали.

– А ну, пацаны! – вдруг сказал Зузенко. – Желающие покурить – вали сюда!

Встал и подошел только мальчик постарше. Остальные – их было трое – продолжали лежать.

Мальчик сел на скамью против нас, поджал босые ноги, жадно закурил, длинно сплюнул и сказал, поглядывая на слабо блестевший морской герб (так называемый «краб») на фуражке Зузенко:

– Ты, моряк, красивый сам собою…

– Заткнись, пацан! – оборвал Зузенко.

Но мальчик, глядя в сторону, вдруг запел во весь хриплый детский голос:

Позабыт, позаброшен

С молодых, юных лет,

Я остался сиротою,

Счастья, доли мне нет!

– Ты это брось! – повторил Зузенко. – Не до шуточек. Дружок твой пропадает вконец.

– Это Шурка Царевич, – объяснил беспризорник. – А я зовусь Летчик.

– Есть предложение, – так же спокойно сказал Зузенко. – Нельзя его так оставлять.

– Ага! – равнодушно ответил Летчик и высморкался в длинный, как труба, черный рукав. – Второй день горит, аж светится.

– Так вот! Айда к нам в Пушкино. У нас дача. Одну комнату протопим, переживете несколько дней, а там видно будет. Дальше будете действовать по своему усмотрению. Нельзя такого пацанчика загубить.

– А вы нас не зацапаете?

– Балда! – сказал, всерьез обидевшись, Зузенко. – Я капитан дальнего плавания. Понял? А это писатель.

– Шамовку дадите? – спросил Летчик. – На всех, на четверых?

– А ты, видно, и вправду дурак!

– Счас! – ответил Летчик и подсел к своим.

Они долго шептались, потом Летчик вернулся и небрежно сказал:

– Братва соглашается.

У меня на даче пустовало пять комнат. Рядом с моей была самая большая. Она обогревалась той же печкой, что и моя. Никого и ни о чем не надо было спрашивать, – хозяин дачи жил в Москве, и я видел его всего один раз.

Когда мы привели на дачу беспризорных, печка была еще теплая от утренней топки.

В кладовой валялись старые полосатые тюфяки. Мы расстелили их на полу около печки. Беспризорники расселись на тюфяках, закурили и притихли. Я принес Шурке-Царевичу подушку и медвежью шкуру. Мальчики молча смотрели на меня. Я уложил Шурку. Тогда Летчик сказал:

– Обовшивеет этот медведь.

Я промолчал. Мальчики тоже молчали, чем-то подавленные.

Зузенко принес со своей дачи австралийский усовершенствованный примус и вскипятил воду для чая в большом щербатом чайнике. Шепнув мне, что идет за доктором, Зузенко снова ушел. Беспризорники было забеспокоились, но я сказал им, что капитан ушел за шамовкой.

Шурка дышал с тоненьким свистом. Я потрогал его лоб, – от него тянуло палящим жаром.

Через час Зузенко привел старенького доктора-армянина. Он никак не мог протереть озябшими руками старомодное пенсне в черепаховой оправе и все время сокрушено повторял:

– Ой, скандал, скандал! Какой скандал!

Ко времени его прихода беспризорники напились чаю и уснули, сбившись гурьбой на одном тюфяке. Никто из них не проснулся.

Доктор выслушал Шурку, сморщился и объявил, что у мальчика двухстороннее воспаление легких и его надо немедленно отправить в больницу.

На даче у Зузенко были хозяйские большие салазки. Капитан возил на них дрова и воду.

Пока Зузенко ходил за салазками, я налил доктору чаю. Он обхватил стакан обеими руками, чтобы согреть пальцы, и долго молчал. Пенсне вздрагивало у него на переносице, сползало и несколько раз чуть не упало на пол. Доктор снял его, поднес почти вплотную к старческим выпуклым глазам и спросил:

– Как это случилось?

– Что? С мальчиком?

– Нет! Как это случилось, что тысячи детей выкинуты, как котята, на улицу?

– Не знаю.

– Нет! – сказал он твердо. – Вы знаете. И я знаю. Но мы не хотим думать об этом.

Я промолчал. О чем говорить! Это безнадежно. Что толку переливать из пустого в порожнее!

– Вот скандал! – повторил доктор, криво усмехаясь. – Уход нужен. Только уход. А эти мальчики опоздали перекочевать на юг. Надо дать знать, чтобы их взяли в колонию. Иначе они пропадут.

Зузенко притащил салазки. Мы закутали Шурку чем могли, в том числе и медвежьей шкурой, уложили на салазки и осторожно повезли в больницу.

Я хотел разбудить Летчика, но он, так же как и все остальные мальчики, спал тяжелым сном и не проснулся, хотя во сне все время вертелся и яростно чесал грудь.

Мы ушли, но дачу не заперли, чтобы не напугать мальчиков, когда они проснутся.

Возвратились мы на рассвете. Дождь стих. Из леса тянуло острым водянистым холодом.

На даче было пусто. Беспризорники исчезли. На переплете книги «Голый год» Бориса Пильняка, лежавшей на столе, было криво и крупно написано: «Шурка Балашов, отец умерши, мати потерялась».

– Ну что ж! – вздохнул Зузенко. – Улетели чижи. От своих филантропов. Я всегда считал, что свобода сильнее страха смерти. Пацаны это тоже понимают.

Шурка Балашов умер через четыре дня.

Долго после его смерти я не мог избавиться от чувства вины перед ним. Зузенко говорил, что никакой вины нет, что я – гнилой интеллигент и неврастеник, но под кожей на скулах у капитана ходили твердые желваки, и он без конца курил.

Мальчика похоронили в мелкой могиле на краю кладбища. Все время шли дожди, сбивали гнилые листья и засыпали ими низкий могильный горб. Сейчас я, конечно, его уже не найду, но приблизительно знаю, где похоронено маленькое, беспомощное существо, совершенно одинокое в своем страдании.

Далее Паустовский вспоминает свои ежедневные поездки из Пушкино в Москву, в редакцию газеты «На вахте». Уходил он рано утром, еще затемно, и возвращался домой поздно вечером. Утомленный этой рутиной, однажды вечером он упал на вокзале, поскользнувшись на полу, разбил голову и опоздал на последнюю электричку:

…просидел всю ночь в пустом вагоне на путях вблизи вокзала. Голова у меня трещала, мутилась, и я жалел, что рядом нет беспризорных. Все-таки с ними было бы легче. Из-за своей слабости я чувствовал себя таким же беспризорным, как и они[85].

В этом непрерывном, неустанном странствии пешком и на поездах по бескрайней России, раздетые и босые, беспризорные напоминают слепцов Брейгеля или пилигримов Бродского:

Увечны они, горбаты,

голодны, полуодеты,

глаза их полны заката,

сердца их полны рассвета.

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними…[86]

Это не просто физическое странствие из одного места в другое, с севера на юг, из деревни к морю. Бегство и скитание становятся внутренним движением. Именно душевное смятение преобладает в жизни Москвы Ивановны Честновой, главной героини романа Андрея Платонова «Счастливая Москва». Она тоже была сиротой, беспризорницей; теперь она зрелая женщина и видит сновидение, «неопределенное и грустное»:

…она бежала по улице, где жили животные и люди, – животные отрывали от нее куски тела и съедали их, люди впивались и задерживали, но она бежала от них далее, вниз, к пустому морю, где кто-то плакал по ней; туловище ее ежеминутно уменьшалось, одежду давно содрали люди, наконец остались торчащие кости, – тогда и эти кости начали обламывать попутные дети, но Москва, чувствуя себя худой и все более уменьшающейся, терпеливо убегала дальше, лишь бы никогда не возвращаться в страшные покинутые места, откуда она убежала, лишь бы уцелеть, хотя бы в виде ничтожного существа из нескольких сухих костей… Она упала на жесткие камни, и все, кто рвал и ел ее в бегстве, навалились на нее тяжестью[87].

Сергей Есенин

Папиросники

Улицы печальные,

Сугробы да мороз.

Сорванцы отчаянные

С лотками папирос.

Грязных улиц странники

В забаве злой игры,

Все они – карманники,

Веселые воры.

Тех площадь – на Никитской,

А этих – на Тверской.

Стоят с тоскливым свистом

Они там день-деньской.

Снуют по всем притонам

И, улучив досуг,

Читают Пинкертона

За кружкой пива вслух.

Пускай от пива горько,

Они без пива – вдрызг.

Все бредят Нью-Йорком,

Всех тянет в Сан-Франциск.

Потом опять печально

Выходят на мороз

Сорванцы отчаянные

С лотками папирос.

1923[88]

3. Попрошайничать

Мало стоять с протянутой рукой, прося подаяние Христа ради, на хлеб копеечку. Беспризорники, прибывавшие на вокзалы больших городов, в Москву, Казань или Одессу, вскоре понимали, что даже в попрошайничестве есть свои правила и иерархия. В сборнике статей «Нищенство и беспризорность»[89], опубликованном в 1929 году, приводятся полевые исследования, интервью и статистические данные, показывающие, что попрошайничество только на первый взгляд казалось спонтанным приемом, к которому вынужденно прибегали голодные дети. На самом деле это была организованная практика с сетью «филиалов», каждый из которых имел определенную задачу, отведенную для работы территорию и своего главаря. Любое вторжение на чужую территорию влекло за собой кровавые разборки.

Один из самых интересных аспектов касается «специализации» беспризорных: эти категории, или группы, имели свое название, как правило жаргонное. Согласно опросу, проведенному в 1925–1928 годах в колониях Московской области среди более чем тысячи детей и подростков, наиболее распространенными категориями были марафоны (одиночки, бродящие по трамвайным остановкам и собирающие по копейкам), бегуны (идущие по пятам за намеченным прохожим), категория «певцы, музыканты, акробаты, ложкари», окусывалы (выпрашивающие в столовых, вокзальных буфетах, пивных и т. п.) и складчики (берущие милостыню не только деньгами, но и продуктами, и одеждой). Реже встречались такие группы, как стрелки, седоки или сидни (сидящие на улице на одном месте и выпрашивающие подаяние); за неимением специального названия выделяется категория нищих «с трудовой установкой» (выпрашивают подаяние путем оказания мелких услуг – отворить дверь магазина, поднять оброненную вещь, отряхнуть пыль, снег и так далее); поводыри (стоят рядом со слепыми); богомолы (просящие милостыню на церковной паперти); могильщики (просящие на кладбищах); филоны (филон на сленге – симулянт, симулируют болезни); горбачи (побирающиеся с сумой, низко согнувшись и склонив голову)[90].

Этот пестрый мир юных нищих-«профессионалов» был очень динамичным и разномастным, в нем уживались беспризорные из разных этнических групп, говорящие на разных языках, с разной внешностью и привычками (в основном русские, а также татары, белорусы, украинцы, евреи, поляки, чуваши и т. д.). Кроме того, различные категории имели свои «сезонные» предпочтения для занятия попрошайничеством: например, складчики – осенью и зимой, богомолы – весной и летом, филоны – весь год, за исключением лета, когда они, вероятно, перемещались на юг. Больше всего зарабатывали филоны – от 5 до 10 рублей в день, а средний дневной заработок окусывал, складчиков и некоторых других категорий составлял максимум 50 копеек[91].

Поводыри, хоть и зарабатывали немного (рубль, полтора рубля в день), задевали писателей за живое. В рассказах, посвященных беспризорным, часто встречается эпизод, в котором главными героями являются нищий слепец и его спутник. В первой части романа Вячеслава Шишкова «Странники», написанного в 1928–1930 годах, рассказывается о жизни двух беспризорников, Фильки и Амельки, ставших товарищами по несчастью. История начинается со странствий Фильки.

Родители Фильки померли от тифа один за другим на одной неделе. А вскоре убрались его дед и тетка. Четырнадцатилетний Филька обезумел. Забыв кладбищенские страхи, он два дня сидел на могиле отца и матери, плакал, уткнувшись лицом в раскисшую от дождя глину:

– Ну, куда я теперича, а?!. Ну, куда же?!

Утешать Фильку некому: у всякого полна охапка горя. Только кудластый, весь в перьях, Шарик искренне сочувствовал Фильке: он торчал возле него на погосте, то повиливал хвостом, стараясь притвориться радостным, довольным жизнью, то со вздохом опускал голову и, тявкнув раз-другой, принимался выть. Шарику тоже жилось несладко.

Но случилось так, что повстречался с Филькой слепой прохожий, старик Нефед. Он дал парнишке большой кусок хлеба. Голодный Филька с жадностью сожрал кусок, сказал:

– Деда, дай еще, хоть корочку: Шарик у меня вот тут, собака.

– На, на, – проговорил охотно дед. – «Блажен, иже и скоты милует…» В псалтыри сказано.

Шарик проглотил корку не жевавши. Дед огладил Фильку с головы до ног, будто глазами ощущал, сказал.

– Вот что, парнишка… Теперича я тебя всего вижу. Кожа да кости в тебе и голова шаршавая, нечесаная. Вот, пойдем, води меня за батог, сыты будем. Петь можешь?

– Научишь, так почему не петь? Я в согласье идти… Возьмем и Шарика… С ним повадней.

И стали они ходить втроем из села в село, из города в город.

Дед научил Фильку прекрасным песням и стихирам. У Фильки сильный, складный голос: дед же был великий по пенью мастер: он умел в песне пускать слезу, мог и устрашить слушателей грозным ревом, а когда надо, голос его лился рекой, широко и плавно. […]

Пришли они в богатый степной город – и прямо на базар. Площадь ломилась от множества приехавших крестьян; горы арбузов, помидоров, баклажан и всякой овощи веселили глаз, обещали вкусную сытость на всю зиму.

Слепец встал с Филькой в сторонке, безглазо покрестился на колокольный звон, спросил Фильку:

– Девки с молодайками подле нас стоят?

– Стоят.

– Заводи утробный стих.

И резко, дружно хватили в два крепких голоса:

А вы, гой еси ангеля крылатые!

Вы небесный рай нам отверзайте,

А вы праведные души пропущайте,

А вы грешные души задержайте!

Слепец запрокинул лохматую голову к небу, потряс сивой бородой и ударил в землю посохом:

А котора душа тяжко согрешила,

Во утробе младенца погубила,

Ей не будет во век прощенья —

За дитя своего погубленье,

На втором суду ей не бывати,

Самого Христа в очи не видати…

Ой, горе, горе тебе, девка, молодая баба!!

Голос певца звучал грозно, угрожающим было сухое, изрытое оспой лицо его; Филька искусно вплетал в стихиру свой ясный, звонкий голос. […]

Филька оглаживает Шарика, злобно косится в сторону собачьего обидчика и сердитым голосом заводит:

Что есть у нас три печали великие,

Как-то нам те печали миновать будет?

Тут уверенно и крепко, устрашая толпу, подхватывает дед Нефед:

Первая печаль, как умереть будет?

А вторая печаль: не вем, когда умру.

А третья печаль: не вем, где на том свете обрящуся.

Ой нет у меня добрых дел и покаяния,

Нет чистоты телесные и душевные…

Парнишка, обидевший верного Шарика, – это Амелька, еще один бродяга, который в итоге уговаривает Фильку отправиться вместе на поиски удачи. Филька бросает слепого старика, но всегда будет помнить его как «хорошего дедушку», первого взрослого, кто ему помог[92].

Среди беспризорных было немало людей с физическими недостатками, сенсорными нарушениями и умственной отсталостью, но всегда находились товарищи, которые им помогали, как описывает Алексей Кожевников в рассказе 1925 года «Слепец Мигай и поводырь Егорка-Балалайка».

Мигай давно, с тех самых пор, как эвакуировался на Украину и ехал в одном вагоне с чувашскими детьми, получил трахому. На Украине он жил на хуторе, где была пыльная работа: молотьба, бороньба. Выело глаза пылью, трахомой веки вывернуло, и зрачки налились кровью.

За мигающие без остановки глаза парня прозвали Мигаем, из Сидорки Мигая сделали.

Узнал Мигай, что урожай в Чувобласти, и уехал с Украины, решил он разыскать свою матку, которая во время голода уехала с грудным братишкой Еремкой в места сытные и хлебные.

Сидит Мигай на Московском вокзале, а с ним товарищ Егорка-Балалайка. Егорка провожает Мигая с Украины в Чувоблсасть. Дока парень – недели не живет в Москве, а завел товарищей.

– Егорка, ты это? – спрашивает Мигай.

– Я, я, не узнаешь?

– Не узнаю, ходуном в глазах… Свет уходит, карусель кругом. Пошел и забрел под лестницу, вывели ладно… Своди меня.

Егорка берет Мигая за руку и ведет в уборную. Сводил и усадил в дальний угол, что б не путался парень под ногами у пассажиров.

– Рвет… Темень облегает густая, – жалобится Мигай и руками продирает гнойные глаза, думает вернуть им свет.

– Не тронь ты глаза, хуже будет, руки грязные, – советует Егорка.

[…]

– Егорка, помочи мне глаза, рвет… Ой… о… о…

Егорка смочил слюной Мигаевы глаза и спросил:

– Отошло?

– Лучше.

– Ну посиди, а я побегу. Петь ведь не выйдешь?

– Не знаю, не под силу мне петь, свет гаснет. Недолго ты?

– Нет, нет, скоро…[93]

Егорка возвращается и решает остаться с Мигаем: он будет его поводырем. Они обитают в Москве на площади трех вокзалов, и пока Егорка с другими ребятами ворует дрова, Мигай стоит на вокзале у стенки и поет, прося подаяние. Когда милиционер прогоняет Мигая с вокзала, он покорно переходит на площадь, дожидаясь Егорку, и все мечтает вернуться в родную деревню.

Скорее всего, в основу рассказа Кожевникова легла история, свидетелем которой он стал. В богатой фотодокументации, собранной в 1920-х годах по всей России, можно видеть беспризорных с сенсорными и моторными проблемами. Так, на одной из фотографий представлены два мальчика с грустными лицами, явно собирающиеся в путь: один из них слепой, опирается на длинную палку, второй его сопровождает.

Беспризорные, которые, как Мигай и Егорка, пели и просили милостыню, вызывали сострадание у прохожих на улицах или пассажиров в трамваях. Они выучивали песни в процессе устной переда-чи, что позволяло импровизировать и варьировать основной текст, затрагивающий определенные темы (любовь, тюрьма, наркотики). Наиболее типичным примером этого является песня соловья на могиле беспризорника. Маро (М. И. Левитина), детально изучив жизнь беспризорных, посвятила целую главу этим песням, «отражению жизни». Больше всего поразила исследовательницу как раз песня соловья, в которой, согласно варианту, записанному в Харькове инспектором местной комиссии по делам несовершеннолетних, беспризорный, не в силах вынести тяжелую жизнь, предпочитает умереть:

Холод и голод,

Он меня изнурил,

Но ведь я еще молод —

Все с терпением сносил.

Вот нашел уголочек,

Да и тот не родной,

Надоела жизнь такая

И решил искать покой[94].

В 1923 году возле ресторанов, как вспоминал Илья Эренбург, «можно было увидеть нищенок, беспризорных; они жалобно тянули: «Копеечку». Копеек не было: были миллионы («лимоны») и новенькие червонцы»[95]. Именно в ресторанах к беспризорным относились, пожалуй, хуже всего: сидящие за столом предпочитали бросить остатки еды собаке, а не беспризорному. И снова Эренбург, из воспоминаний 1924 года:

В Гомеле, в вокзальном буфете, висело изречение: «Кто не трудится, тот пусть и не ест». За столиками обедали пассажиры спального вагона. Здесь же бродили беспризорные в надежде на подачку. Один пассажир протянул девочке тарелку с остатками мяса в соусе: «Жри!» Подбежал официант (или, как тогда говорили, гражданин услужающий) и, вырвав из рук девочки тарелку, вытряхнул кусок мяса, картошку на лохмотья, заменявшие девочке платье. Я возмутился; никто меня не поддержал. Девочка плакала и поспешно ела. Я видел в Гомеле спичечную фабрику; директор, бывший рабочий, раненный в боях против Деникина, больной, работал с утра до ночи: не было клея для намазки коробок; он повторял: «Стране нужны спички…» Гомельские юноши говорили о боях в Гамбурге, о стихах Маяковского, о будущем. А перед моими глазами стояли тупые, равнодушные физиономии в вокзальном буфете и затравленный ребенок…[96]

Проведенные в конце 1920-х годов исследования беспризорных показали, что дети постепенно обучались наиболее подходящим способам поведения в зависимости от окружающей обстановки или людей, у которых они просили подаяние. Некоторые подростки, имевшие большой опыт попрошайничества, даже разработали свои сложные методики:

В отдельных, сравнительно редких, случаях и притом исключительно у интеллектуально полноценных подростков можно отметить не только известную выучку, навыки для собирания подаяния, но и наличие определенных психических качеств (наблюдательность, сообразительность, распределение внимания и т. д.), которые помогают им значительно увеличить заработок. Вот как, например, описывают эти несовершеннолетние способ выпрашивания милостыни в буфетах, столовых: 1) никогда не следует подходить сразу, как только посетитель сел за стол, так как голодный неохотно подает, лучше всего подходить в промежутке, когда он кончил первое и ждет второго; подходить после второго также не следует, потому что посетитель начинает торопиться; 2) не следует подходить сзади, так как, вздрогнув от неожиданности, посетитель в первый момент откажет, а уже потом не захочет менять своего решения, лучше подходить к нему спереди или сбоку, но так, чтобы, прежде чем начать просить, успеть попасть в поле его зрения; 3) необходимо заранее определить, с каким посетителем имеешь дело, в этом помогает наблюдение за тем, как он одет, какие у него чемоданы, какую марку папирос он курит и т. д., в зависимости от посетителя «делается физиономия и приспосабливается голос»; 4) у толстого надо просить весело, если только он не страдает одышкой, так как тогда он сердитый, у худого – «скучным, плаксивым» голосом; 5) если посетитель сидит с дамой и не разговаривает с ней за едой, просить надо у него, так как это жена и она, наверно, не подаст, если с дамой разговаривают и шутят, надо просить у нее, тогда мужчина, скорее всего, подаст; 6) если сидит за столом компания, то просить надо у первого того, кто заказывал официанту, так как он будет расплачиваться, следовательно, у него деньги[97].

Впрочем, и на улице люди не отличались терпимостью к просящим милостыню беспризорным. Грязные и оборванные, они вызывали отвращение. Гарри Гринволл в книге, задуманной в 1929 году как «фильм о России», так описывал беспризорных: «…они ходят в лохмотьях; иногда старое рваное пальто с чужого, взрослого плеча – единственная одежда, прикрывающая грязные ноги мальчишки одиннадцати-двенадцати лет. Ноги эти босые или в обмотках из войлока или даже из газет, привязанных к ногам бечевкой»[98].

Когда милиции или сотрудникам приюта удавалось уговорить беспризорников помыться, их вели в общественную баню, к неудовольствию тех, кто в это время там мылся. Яркое свидетельство мы находим у бывшего беспризорного по фамилии Воинов: в его беллетризованной автобиографии, вышедшей в Лондоне в 1955 году, рассказывается о такой коллективной помывке под присмотром двух воспитателей. Следует отметить, что это начало 1930-х годов, а не время послереволюционного хаоса, но беспризорные никуда не делись, и жизнь их не изменилась.

Наше внезапное появление в бане вызвало панику среди присутствующих. В предбаннике одни только раздевались, другие, совершенно голые, уже сняли одежду и, вверив ее пожилому банщику, собирались войти в баню. Увидев нас, они, словно ошпаренные, подбежали к стойке, схватили свои вещи и стали поспешно одеваться. Весть о нашествии беспризорных особенно напугала тех, кто уже находился в купальнях; были слышны крики, грохот падающих тазов с водой и шарканье босых ног. Вскоре в раздевалку прибежали встревоженные голые люди, кое-кто был еще в мыле. Протискиваясь через толпу, они совали номерки в руки пожилому банщику, чтобы получить свою одежду как можно скорее.

– Товарищи! Дайте пройти. Я старый больной человек, я страдаю ревматизмом…

– К черту ревматизм!

– Эй, друг, верни мне хотя бы брюки!

– Куда ты суешь этот сверток? Это мое!

– Да не напирайте так! Умереть можно!

– Кому пришло в голову привести этих негодяев в общественную баню? Не лучше ли их в Тереке утопить?

Со всех сторон неслись отчаянные крики напуганных посетителей, опасавшихся за свою одежду. Но как бы они ни спешили, мы были проворнее. Пока одни из нас группировались, чтобы блокировать выходы, другие молниеносно набивали карманы.

Воспитатели, раздавая тычки и грозя палками, в конце концов сумели навести порядок. Последние посетители покидали заведение, проклиная себя за то, что выбрали именно этот день для посещения бани. Те из наших, кто успел что-то схватить, убежали и были уже далеко. Остальные сняли одежду, отдали ее банщику для дезинфекции и вошли в баню, где клубился густой пар. Другой банщик налил нам на ладони немного жидкого мыла; мы тут же размазали его по телу, чтобы не потерять ни капли. В центре стояли каменные лавки, на которых убежавшие купальщики оставили веники и тазы. Поскольку веников и тазов на всех не хватало, мы принялись драться за них, брызгались водой и хлестали вениками друг друга.

В раздевалке на полу было свалено наше продезинфицированное тряпье. Как тут найти свою одежду? Парни покрепче пытались схватить самое лучшее, другие в спешке одевались, выхватывая то, что попадалось под руку. Мне повезло, я нашел свои брюки. А вот пиджак нет: пришлось довольствоваться чужим, таким тесным, что он никак не застегивался, на локтях были дыры; рубашки и вовсе не нашел[99].

Не всегда беспризорные вели себя дерзко и навязчиво. Они могли появиться неожиданно, попросить копеечку или немного еды и тут же исчезнуть, получив желаемое либо не получив ничего. Они походили на диких животных, которые опасливо подходят к жилью человека, берут пищу и убегают в свое укрытие. Афроамериканский поэт Лэнгстон Хьюз, посетивший Советский Союз в 1932–1933 годах, неоднократно сталкивался с беспризорными. Вот что ему довелось наблюдать в Ташкенте:

Однажды с балкона, куда я вышел взять дрова для печки, я увидел, как к моей гостинице подошли два беспризорника, маленькие белокожие бродяги в огромных мужских пальто длиной до пят.

– Хлеб, – сказал один из них, показав на свой рот. Я бросил ему хлеб, оставшийся у меня от обеда, и куриное крылышко. После этого каждый день, в течение месяца или больше, эти двое приходили примерно в одно и то же время, стояли на дороге и смотрели на мой балкон, дожидаясь меня. Они никогда не заходили в гостиницу, и, стоило мне бросить им еду, сразу исчезали. Я не знал их имен, но они не были азиатами. Когда они снимали шапки, чтобы положить в них то, что я для них оставил, я видел их взлохмаченные пепельно-русые головы. Они говорили по-русски, во всяком случае, «хлеб» и «спасибо» произносили по-русски[100].

Молодая переводчица Хьюза рассказала ему, что ее мать сталкивалась с подобным в начале 1920-х годов. Прошло десять лет, но ситуация не изменилась.

Холодной зимой стайка мальчишек каждый день подходила к окну, чтобы взять хлеб, который старушка клала для них на подоконник. Они никогда не заходили внутрь. Даже не подходили слишком близко к дому, если дверь была открыта, опасаясь быть пойманными. Ночевали они на железнодорожном вокзале. Их одежда напоминала лохмотья. В конце зимы этой добросердечной старушке удалось подружиться с их главарем, подростком четырнадцати лет. Однажды она уговорила его зайти в дом, чтобы согреться и выпить чашку горячего чая. Постепенно эти мальчишки перестали бояться ее. Но однажды утром, весной, когда стало тепло и можно было снова отправляться в дорогу, они зашли попрощаться. Они робко протянули в подарок старушке, которая была так добра к ним, красивую дорожную сумку, которую, по их словам, украли на вокзале у иностранки[101].

Плевком и укусом

Были беспризорные куда менее робкие. Одним из хорошо зарекомендовавших себя методов попрошайничества был, например, плевок. Вот как описывает это Хьюз:

Некоторые беспризорники хорошо отработали технику, позволяющую им добиваться желаемого от бедолаги-прохожего даже средь бела дня. Одним из их самых известных и устрашающих приемов было «пригрозить плевком», и это, как правило, срабатывало. Бытовало мнение, что все беспризорные больны, а струпья и язвы на их теле не от грязи, это симптомы страшных венерических болезней. Беспризорные знали, что так думают почти все, и беззастенчиво пользовались этим. Мальчишка-беспризорник, одетый в лохмотья, неожиданно возникал перед прохожим на людной улице и хрипло шептал: «Дай пять рублей, или плюну тебе в рожу! У меня гнилая болезнь». Обычно мальчик, виртуозно умеющий плеваться, получал пять рублей[102].

Подобный эпизод есть и в упомянутой повести Шишкова. Главный герой – Клоп-Циклоп: так зовут беспризорника, потерявшего один глаз – его выклевал журавль. Он и Амелька отправляются в город на «охоту». Однако сначала Инженер Вошкин, еще один беспризорный, прозванный так за свою изобретательность и умение мастерить, преображает лицо Клопа-Циклопа.

Вслед за Амелькой убежал и Клоп-Циклоп. Искусный Инженер Вошкин превратил его лицо в мерзкую отталкивающую харю: немножко натертого кирпича, немножко сажи, чуть-чуть какой-то желтоватой дряни, чуть-чуть собственной слюны – и краски трех цветов готовы. Лицо одноглазого отрепыша стало маской пораженного проказой.

Утренний воздух свеж и вкусен. Сквозь голубоватое от снега, насыщенное светом пространство гудел литым металлом колокол: было воскресенье.

Прельщенный этим звоном и собственной затеей карапузик Клоп-Циклоп ушел в город и больше не возвращался.

С ним случилось вот что.

В узком переулке он атаковал благочестивую старушку, принадлежавшую, судя по старомодной лисьей шубе с куньим воротником, к бывшему купеческому кругу. Она, осиянная благостью молитвы, безмятежно култыхала на больных ногах из церкви, неся в руки узелок с просвиркой и кутьей[103]. Как вдруг из-за угла – страшный, обезображенный мальчишка:

– Ваш кошелек!!

Старуха впопыхах влезла в сугроб и закричала сиплым басом.

– Заткнись! Народу нет!.. – угрожающе загнусил мальчишка. – Я сифилитик… Видишь? Укушу – через два часа твой нос провалится. Даешь трешку?!

Когда Клоп-Циклоп оскалил пасть, чтоб куснуть бывшую купчиху, старуха от ужаса лишилась языка, сунула мальчишке бумажный рубль и замычала. Парнишка вырвал у нее узелок и пошел прочь, пожирая на ходу кутью.

– Почин есть, – бубнил он про себя.

Воодушевленный столь легко доставшимся ему успехом, он атаковал и другую жертву. Эта жертва – тоже женщина и тоже из купеческого круга, но не бывшего, а существующего ныне, попросту – базарная торговка.

– Ваш кошелек!

– Чего та-ко-е?

– Кусну – и через два часа стропила в носу провалятся.

– А вот посмотрим, у кого скорей провалится, – и краснощекая тетка, бойко изловчившись, сгребла налетчика за шиворот.

Клоп-Циклоп рванулся так, что затрещала на нем зеленая кацавейка, но тетка, подкрепившаяся ради праздника винишком, видимо, имела порядочную силу. Клоп-Циклоп заорал «караул!» и бросил узелок с недоеденной кутьей. Потом стал всячески божиться, что он парнишка хотя и одноглазый, но вполне здоровый, глаз ему выклюнул журавль, а морду нечаянно разрисовал приятель-озорник. Тетка, пыхтя и не говоря ни слова, волокла его. Тогда Клоп-Циклоп стал жалко плакать и молить о пощаде, взывая к милосердию базарной торговки.

Но появился милиционер, тетка подозвала его, и Клоп-Циклоп был доставлен куда надо[104].

От попрошаек до уличных торговцев

Постепенно освоившись в городе, где волею судьбы они оказались, дети бросали попрошайничество и принимались торговать. Излюбленными местами были рынки. К примеру, в Москве маленькие торговцы предпочитали оживленный Сухаревский рынок, в простонародье Сухаревку. В ходе исследования, проводимого на этом рынке в мае 1925 года, за три часа среди прилавков было выявлено 123 беспризорника:

Внешний вид у беспризорных на рынке за небольшим исключением (12 человек из 123) самый неприглядный. Одеты они в рваные рубахи, штаны, более 80 % босых. Чистота тела также весьма и весьма относительна. В одежде беспризорного на рынке обращает внимание не ее рваный вид (она состоит преимущественно из клочков тряпья), а то, что большинство беспризорных одеты в теплые ватные фуфайки, пальто и т. п. Последнее обстоятельство указывает на то, что они, видимо, выходя на рынок, не оставляют своего имущества на месте ночлега, а несут его с собой, потому что у них нет определенного жилища. Они не знают, где проведут ночь и время отдыха[105].

Исследователи пытались определить возраст беспризорных, опираясь на их ответы, а также на ряд физиологических характеристик, например рост и оволосение на лице у мальчиков: большинству было от десяти до шестнадцати лет, выявлено 17 детей младше десяти лет, у многих определить возраст оказалось невозможно. Дети и подростки предлагали на продажу разнообразные товары, каждый «продавец» на чем-то «специализировался»: вода, квас, конфеты, шоколад, килька, мешки, сапоги, грибы, крем для обуви, ремни, сигареты и прочее – все, что им удалось украсть. В зависимости от того, какой товар они продавали, дети демонстрировали определенное поведение и придерживались групповых правил. Так, продавцы конфет делили меж собой зоны рынка и рьяно защищали свою территорию от посягательств дру-гих беспризорных. Они также договаривались о ценах, обязуясь не снижать их, чтобы не допустить нечестной конкуренции. А вот продавцы воды свободно ходили по рынку и не особо заботились о ценообразовании: одни продавали стакан воды за одну копейку, другие предлагали два стакана за те же деньги; были и те, кто просил две копейки за один стакан. Продавцы грибов или крема для обуви вели себя робко, самыми нахальными были разносчики воды.

Со временем число беспризорных, торговавших на улице, главным образом на вокзалах и рынках, уменьшалось, но полностью они не исчезли. В статье 1930 года, озаглавленной «Кто они», описывается жизнь части юных граждан страны, непохожих на радостных пионеров в белоснежных рубашках с красным галстуком, которые благодарят Сталина за счастливое детство (как на одном из самых знаменитых плакатов того времени).

Их много – один, два, десять, сто, тысяча…

Вы встретите их на улицах советских городов: маленького газетчика, чистильщика с повозочкой и маленькую торговку с лоточком.

Каждый имеет свою профессию, свою специальность, каждый выкрикивает свой товар или предлагает свои услуги.

Почти на каждом углу улицы более или менее крупного города вы слышите:

– Газеты! «Рабочая Москва»! «Пролетарий»! «Звезда»! «Коммуна»!

Другие приглашают вас почистить «желтые, белые, коричневые».

Третьи хватают вас за фалды вашей одежды, за руки и предлагают вам подвезти вашу поклажу или поднести корзиночку.

Четвертые, мотаясь с тротуара на тротуар, предлагают вам сладости, иголки для примусов и бумагу от мух.

Нередко это дети десяти, двенадцати и даже ниже лет.

Все эти Петьки, Ваньки, Паньки, Вальки изо дня в день мелькают у нас перед глазами, и мы относимся совершенно безразлично к их существованию и еще безразличнее к их деятельности.

Встречаются горячие головы, которые вопят о беспризорности, разврате, упрекают кого угодно, но сами палец о палец не ударят, чтобы конкретно помочь в изживании этого зла.

Неоднократно поднимались вопросы об организации клуба для детей-газетчиков, чистильщиков сапог; однако все эти предложения остаются только благими намерениями, а на деле мы имеем вот что:

Вот Викентий Гаврилов, ему 11 лет, послушаем его:

– Что школа, в ней толку нет! Дома недостаток, пошел газетой торговать, оно и прибыльно, и деньги всегда есть, учиться я не прочь, да чтобы ремеслу какому учиться, а то это зря всё.

Кто не знает на Башиловке Оську Кина. Он отчаянный парень, за всякие профессии берется. Иногда промышляет и другими делами: может и в карман залезть, может и в кооператив, а больше газетой торгует.

– Что ж делать, – говорит он, – коли из школы прогнали, а на работу никак не попадешь.

Но особенно сильное впечатление производит Лева Газин – курчавые волосы стоят торчком, карие глазенки умно щупают навязчивого дядю, носик с горбинкой почти соприкасается с губой, зато, когда губы приходят в движение, верхняя губа свободно может уцепиться за крючковатый носик. И вот этот самый Лева Газин продавал «Одесские известия» на большой Дерибасовской, потом прискучило это занятие, поехал в Харьков, там приобрел себе ящик с подставкой и ходил желтые, черные чистить, одновременно учась лихо отбивать дробь щетками по деревянному ящику. Теперь он уже в Москве. Профессий много поменял – на всю Москву кричал о свежей «Вечерке», пытался попасть в детдом, почему-то ему это не удалось. Ходил с ящиком чистить, и снова за старое… за газеты взялся. Матери и отца Лева не знает, и сам точно не может сказать, сколько ему лет. Живет он здесь в Москве у какой-то тети, которой отдает наторгованные деньги[106].

Вот как шестнадцатилетний подросток (В.) описывает свою жизнь в стенгазете трудовой колонии:

Нас было человек тридцать «на путях», т. е. на железной дороге. Летом мы спали на вольной волюшке, на траве, а зимой уж совсем другое. На «бан», т. е. на станцию, мы не ходили, так как там была враждебная нам партия мальчиков. И если кто из нас появлялся на вокзале, то его немедленно же выгоняли оттуда, кто пинком, кто под бок, кто по уху. В свою очередь, если мы ловили кого-нибудь из чужих на путях, то и ему влетало тоже под бока. И так пришли ненасытные дни долгой осени. Мы выбрали с теплой обшивкой выгон и заняли его, как свою хорошую квартиру, с чувством хозяина. Работали мы следующим образом: лишь утро настает, брали с собой мешки и уходили в парк к паровозам. Там у нас были знакомые механики, которые давали нам уголь за пачку-другую папирос. Набравши каждый почти по полному мешку, мы уносили и продавали. Это старшие мальчики. У младших, или, как мы их называли, «пацанов», была своя обязанность и работа. Один оставался в вагоне, подметал его и топил до самого вечера. Остальные шли на разживу пропитания. Вот приходит на станцию поезд Минск – Харьков. Не успеют пассажиры вылезть из вагонов, как уже «пацаны» там рыскают. Это они ищут хлеба. Находят на столах сало, кусочки колбасы, яблочко и т. д. Этим и жили. Но бывает и так, что какой-нибудь пассажир слишком поспешит и забудет какой-нибудь узел, чемодан, корзинку. Через десять минут бежит в вагон – напрасно. Там его вещей давно нет. А вечером после такой удачи кокаин, карты, спирт, куски и груды самого разнообразного хлеба. Приходят охранники, угостят их на славу, дадут папирос и до свиданья! Под утро только в вагоне делается тихо, и все засыпают. Вот как я жил «на воле»[107].

Беспризорные шли на все, чтобы разжиться копеечкой: воду, набранную, возможно, в общественных туалетах, продавали стаканами жаждущим, особенно летом; охотились на разную живность, чтобы продать их мясо (голуби) или снять шкуру (кошки) и продать на рынке как ценный мех. Одни покупали билеты в театр и, как опытные спекулянты, сбывали их перед спектаклем; другие продавали цветы, фрукты или бутерброды, а на вырученные деньги покупали сигареты, чтобы перепродать их, приумножая барыши.

Воровство и попрошайничество процветали в больших городах, таких как Москва, Петроград/Ленинград, Казань, но, когда начиналась зима, беспризорные отправлялись «работать» на юг. Чаще всего они выбирали Одессу. Происходящее в этом городе хорошо описано в статье, вышедшей в газете «Правда» от 29 февраля 1924 года:

Каждый год осенью на улицах, бульварах, базарах и в порту Одессы появляются со всех концов Советского Союза сезонные толпы беспризорных детей.

Это новый у нас тип странствующих из города в город беспризорных детей, ставших уже профессиональными бродягами – трампами.

Дети-трампы у нас в Одессе уже большое бытовое явление. Их насчитывается несколько сот, не считая тех трех тысяч беспризорных, которые нашли приют в детских домах. Живут они своей особой жизнью, никем не контролируемые, и только часть их, всего до 200, пользуется изредка приютом в специальных детских ночлежках.

Дети-трампы знают себе цену и не нуждаются ни в каком постороннем попечении. Группами по нескольку человек они ютятся в развалинах домов, оставшихся после бомбардировки города французским флотом и взрывов немецких артиллерийских парков. В подвалах развалин трампы нередко обитают целыми общежитиями. Никакому жилотделу, ни им самим нет дела друг до друга.

Детей-трампов объединяют не только жилищные условия, но и борьба за пропитание со всеми ее сопутствующими специфическими условиями. Как правило, их питает попрошайничество и мелкое воровство. Торговцы в будках и на базарах не знают никакого спасения от удивительно организованных детских налетов. В теплые дни на бульварах от них нет никакого прохода, их приставания назойливы и их ничем не отогнать прохожему.

Нередко трампы-мальчики занимаются уличной торговлей папиросами, газетами, чисткой сапог. Но не у всех у них есть соответствующие «вооружение» – деньги и инструмент, а только у наиболее развитых и не потерявших еще связи с внешним миром.

Среди трампов обычное явление – сводничество и сутенерство. Матросы с иностранных пароходов находят в их лице незаменимых проводников по злачным мечтам, они знают, где лучше и где хуже, рекомендуют с видом знатоков. Милиция обнаруживала не раз целые притоны в развалинах домов с особой организацией детей-трампов.

Нынешняя суровая зима отразилась пагубным образом на этих беспризорных трампах. Развились болезни – чесотка, стригущий лишай, сифилис и др. Многие из них погибли, часть перетерпела, часть ходит в ночлежки, часть попадает в детские дома. Но те, что остаются на воле, приобретают новые навыки, организуются и пополняют поредевшие за годы революции ряды босячества-люмпен-пролетариата.

Бороться с беспризорничеством детей-трампов на месте нет сил, нет средств. В губернии и так уже содержится в детских домах более 20 тысяч детей. Но, кроме того, дети-трампы неуловимы, они избегают попадать в детские дома, им дороже стало вольное жилье, вольный заработок. Лишь в сильные морозы часть менее устойчивых трампов посещали детские ночлежки, устроенные нарочно, чтобы связаться с ними и оказать им какую-нибудь помощь.

Нужны какие-то особые меры для борьбы с бродяжничеством детей, и, по-видимому, в первую очередь необходимо принять эти меры в Одессе, в которой традиции старого бродяжничества грозят вновь возвратиться[108].

Именно в это время Бабель живо рассказывает о своей Одессе, которая стала еще колоритнее благодаря беспризорным, сопровождающим иностранных матросов в притоны и злачные места. Интересно, какой язык или жесты использовали беспризорники, чтобы объяснить, где лучше, а где хуже. В сценарии фильма «Блуждающие звезды», написанном в 1926 году по мотивам романа Шолома-Алейхема, Бабель, вероятно, имел в виду одесских беспризорников:

Сквозь ветви озаренных солнцем деревьев виден котел для выварки цемента. В котле, спутавшись, перемешавшись грязными телами, спят беспризорные ребята. Один из них проснулся, чихнул, протянул к небу черные, тонкие руки и подмигнул пьяному, прислонившемуся к котлу[109].

С одесского кичмана

С Одесского кичмана

Сорвались два уркана,

Сорвались два уркана тай на волю.

В Вапняровской малине они остановились,

Они остановились отдохнуть.

Товарищ, товарищ, болять мои раны,

Болять мои раны в глыбоке.

Одна вже заживает,

Другая нарывает,

А третия застряла у боке.

Товарищ, товарищ, скажи моей ты маме,

Шо сын ее погибнул на посте.

И с шашкою в рукою,

С метелкою в другою,

И с песнею веселой на губе.

Товарищ малахольный зароеть мое тело,

Зароеть мое тело в глыбоке.

И с шашкою в рукою,

С метелкою у другою

И с песнею веселой на губе.

За що же ж мы боролись,

За що же ж мы страждали,

За що ж мы проливали нашу кровь?

Они же там пируют,

Они же там гуляют,

А мы же подавай им сыновьев![110]

4. Воровать

Любой, кто шел по улице, сворачивал на рынок или ждал трамвая, завидев группу беспризорных, не на шутку боялся быть ограбленным. Хотя не все беспризорники поголовно были ворами, в обывательском представлении, в специальных исследованиях, в программах перевоспитания беспризорного идентифицировали с вором практически машинально. Неудивительно, что в рассказах о беспризорных всегда присутствует эпизод о ловкости и сноровке маленьких воришек.

Попав из деревни в город, эти дети сначала просили милостыню, потом занимались торговлей и, наконец, осваивали «профессию» вора. Исследование Николая Озерецкого, проведенное в 1929 году на более чем тысяче беспризорных, оказавшихся в московской комиссии по делам несовершеннолетних, показывает, что виновниками краж были те, кто постарше, в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет, имевшие за плечами определенный опыт[111]. Старшие ставили младших, неопытных, на караул или учили их отвлекать жертву. Беспризорники редко действовали в одиночку, часто вдвоем или втроем, иногда сбивались в банды. На авантюры их толкала не только необходимость раздобыть еду или какие-то вещи для себя или для перепродажи; таким образом беспризорные удовлетворяли естественную для их возраста потребность в забавах и приключениях: для них это было нечто похожее на игру.

Вот как описывала Дороти Томпсон банды беспризорных в 1928 году:

Они наводили ужас на лавочников, торгующих яблоками и каштанами, пирожками с мясом и дешевой одеждой. Стаями налетали они на рыночные прилавки и лоточников, расставивших свои корзины на земле; один, как молния, нападал на продавца, другой рассыпал товар, третий подбирал добычу, и все дружно исчезали, прежде чем лавочник или лоточник успевали оправиться от неожиданности и позвать милицию[112].

Аналогичную сцену мы находим у Гринвелла:

Они слоняются по улицам и высматривают какого-нибудь старого или немощного человека, которого можно с легкостью ограбить. Видят, к примеру, толстую старуху, продающую на улице яблоки: плоды лежат на грубо сколоченном столе. Двое подбираются к торговке – один справа, другой слева, еще двое залезают под стол. Затем, по условному сигналу, когда торговка отвлекается на покупателей, те мальчишки, что под столом, внезапно поднимаются, опрокидывая спинами стол, – яблоки катятся по земле; те, что за спиной у торговки, выхватывают у нее из кармана деньги, шустро подбирают с земли яблоки, а затем все четверо разбегаются в разные стороны. В другой раз я видел, как человек держал в руках деньги, собираясь заплатить таксисту. К нему неспешно направились двое: один остановился перед мужчиной, а другой подошел со спины и, отвлекая, похлопал его по плечу; в этот момент мальчишка, стоявший впереди, выхватил у бедолаги деньги, и оба мальчика убежали прочь[113].

Воровское ремесло

В повести Шишкова «Филька и Амелька» много говорится о воровском ремесле как основном занятии беспризорных, благодаря которому они выживали. В диалоге главных героев, порой драматическом, перечисляются различные виды краж. Филька не верит, что его друг – вор, он считает его хорошим и предупреждает, что за воровство можно оказаться в тюрьме. Но Амелька открывает ему глаза на суровую реальность, в которой они живут; а тюрьмы он не боится – его уже дважды арестовывали, он отсидел шесть месяцев. Урок Амельки заканчивается воспоминанием об одном печальном эпизоде:

– А все-таки занятна наша жизнь, – как ни в чем не бывало, спокойным тоном начал Амелька. – Ведь у нас, у воров, сколько специальностей разных. Например, домушники – квартиры обчищают, рыночники – на рынках орудуют, чердачники – насчет белья по чердакам, майданщики – по железным дорогам доход имеют, по вагонам шарят, – вот к ним мы и хряем с тобой… [А то есть еще сидорщики – те мешки у пассажиров прут. Да мало ли. Ширмачи например. И в каждой, понимаешь, шайке… В моей например… то есть… да, – смутился Амелька, – то есть в каждой шайке есть исполнители, есть руковод, значит – вожак, и есть прислуга вроде служба связи, по-военному называются «стремачи»: одни караулят, другие выслеживают. Вот, брат, вот, Филька…] Такие-то дела. Например, некоторые имеют доходу по пятьдесят вшей, то есть по пятьдесят червонцев, в месяц. Факт. Ростовщики тоже есть, кулачки такие. Он, чертов сын, многих в лапах держит: в долг дает, а потом процент требует. У него свои агенты: не отдашь – убьют. У одного такого дьявола сыру было головок двадцать, в пещере жил. Он на них сидел, ими швырялся и пакостил на них, черт его душу знает. Ну, все-таки пришили его: башку напрочь. Да, да, паршивая наша жизнь! Это верно, да.

Амелька говорил теперь крикливо, раздраженно, как бы бичуя самого себя. Филька внимательно слушал и неодобрительно крутил головой.

– Ты бы в детдом старался. Там, толкуют, шибко хорошо…

– А ты был там? Ну так и молчи! – вспылил Амелька. – Вот я был, так и знаю. Парнишке надо ремеслу учиться, а ему банку с лягушками да золотых рыбок по ученью в нос суют, называется аквариум, да игрушки, чтобы из глины ляпал, да какие-то кубики из картонки, черт их не видал. Нет, детдом нам не с руки… Да я и устарел для этого.

В таких разговорах они пересекли железнодорожное полотно и пошли вдоль путей.

– Помню, в детдоме один парнишка был, ну, прямо еж! Уж как его приручить хотели, – нет! Написал на доске в классе «исплататоры», все бросил, забился в уборную, за печку. Он там от скуки целыми днями считал, сколько поездов пробежит, – дом был возле железной дороги, – сколько галок пролетит, сколько пьяных пройдет, все считал. А потом повесился[114].

Были и беспризорные, специализирующиеся на парочках. В автобиографии Коли Воинова есть эпизод, в котором описывается налет на влюбленных. Этот отрывок свидетельствует о том, как беспризорные держали в страхе добропорядочных граждан и как относилась милиция к малолетним воришкам.

Чтобы раздобыть одежду, беспризорные использовали проверенный временем способ: раздевали несчастных прохожих, оказавшихся на улице поздно вечером. Вообще-то, люди старались не входить из дома в ночное время, а, главное, держались подальше от тихих безлюдных улиц и городских окраин. Если на тебя напали, бесполезно кричать и звать на помощь – никто не поможет, не откроет двери или окна. Напрасно искать защиты у милиции: с наступлением ночи милиционеры сидели по своим участкам. Между милицией и беспризорными шла постоянная война; днем они ловили нас, а ночью мы устраивали засады, часто нанося им удары в спину. Ночь принадлежала беспризорным.

Однажды вечером Мишка пригласил меня на дело с другими ребятами. Конечно, я, не раздумывая, согласился, потому что дело, в котором участвуют большие ребята, казалось мне прибыльным и важным. На улице было очень тихо, темно, луны на небе не видно. Слышен лишь хруст снега под ногами. Мы прошли несколько кварталов, потом спрятались в подворотне и стали ждать. Где-то через полчаса увидели парочку, медленно направляющуюся в нашу сторону. Мужчина что-то оживленно рассказывал своей спутнице. Они остановились и сели на скамейку неподалеку от нас.

– Иди, Коля, – прошептал мне один из подростков. – Сейчас повеселимся.

Я вышел из подворотни и направился к ним.

– Угости сигареткой, товарищ.

Парень, обнимавший девушку, испугался, но, увидев, что перед ним ребенок, облегченно вздохнул.

– Отстань!

– Дай закурить, друг!

– Дай ему, – сказала девушка, – иначе он не отстанет.

– Вот, бери и уходи. – Парень торопливо сунул мне в руку сигарету.

– А прикурить?

– Ну, хватит, надоел! Вали отсюда! – закричал он.

– Ладно, тогда рубль дай.

– Что же это такое! – закричал молодой человек, теряя терпение. – Ты оставишь нас, наконец, в покое?

– Пошевеливайся! – крикнул я. – Думаешь, хорошо мне стоять тут на морозе?

– Нет, ты когда-нибудь видела нечто подобное? Ну все, хватит! – И он замахнулся, чтобы ударить меня. Этого и ждали остальные ребята. От подворотни отделилось четыре тени.

– В чем дело, товарищ? Ребенка бьете?

– Нехорошо жадничать. Рубля ему жалко! Ладно, давай пальто!

– Но, товарищи…

– Пальто, – сказал Тришка, наставив на парня нож. – Живо!

Парень понял, что сопротивляться бесполезно. Дрожа всем телом, он начал снимать пальто. Тришка выхватил пальто у него из рук и, довольный, надел.

– Теперь пиджак, – сказал другой мальчик.

– Товарищи, – пробормотал юноша, – как же я пойду домой? Сжальтесь надо мной! Ведь я заболею.

– Живо! Видишь, мы тоже раздеты, и ничего. Шевелись, или я тебя проткну. Дома-то наверняка есть еще одежда!

После пиджака и брюк мы перешли к рубашке и ботинкам. Когда жертва была полностью раздета, настала очередь девушки. Сняв и с нее всю одежду, мы их отпустили. Эти двое, совершенно голые, убежали в разные стороны, а мы, смеясь, смотрели им вслед[115].

Любимым приемом беспризорных было напасть вдвоем или втроем на одинокую женщину, легкомысленно гуляющую поздним вечером. В книге советского детского писателя Николая Огнева «Дневник Кости Рябцева», опубликованной в 1927 году, друг Ванька ведет Костю в подвал, где скрываются беспризорные, а после объясняет ему, как действуют налетчики.

Ванька мне тут рассказал, что в этом подвале живут «сшибчики»[116]. Они так делают: один прячется в воротах, другой гуляет по улице как милый. Как идет какая-нибудь барыня с ридикюлем, сейчас же который гуляет по улице бросается со всего размаха ей в ноги, а другой из ворот вылетает, выхватывает ридикюль, и оба дралка. Есть и просто воруют из карманов. А то лазают по квартирам. Некоторые и по-русски говорить не умеют, только по-татарски, а воруют не хуже[117].

Если ограбление не удавалось, рассказывает Коля Войнов, следовало быть готовым к неизбежным побоям и тюрьме.

Приключения наши не всегда заканчивались хорошо. Однажды, когда мы с Мишкой сильно проголодались, мы пробрались в большой кооперативный магазин, и, пока кассир был занят с покупателем, Мишка выхватил из кассы пригоршню банкнот. К несчастью, в толпе покупателей случайно оказался милиционер. Он схватил нас обоих и потащил к выходу, сопровождаемый одобрительным гулом толпы: «Молодец!.. Меньше будет этого сброда! Пусть зададут им хорошенько!»

В милиции нас отметелили кулаками, потому что плети или ремни осуждались как «буржуазная дикость», и бросили на ночь в камеру, где мы немного отошли от побоев. На следующий день нас вернули в детский дом[118].

Трамваи и поезда

Транспортная ситуация в таком крупном городе, как Москва, после революции оставалась ужасной еще очень долго. Надежда Мандельштам, приехавшая в Москву с мужем в марте 1922 года, отмечала:

Москва росла не по дням, а по часам, но не вверх – домами и пристройками – ничего не строилось, только ветшало и разваливалось, а людьми, со всех краев земли стремившимися в Москву. Кое-как налаживался городской транспорт, но еще по огромному городу ходили главным образом пешком, да еще ездили на «ваньках»[119].

Трамвайные остановки были излюбленным местом карманников. Беспризорники ловко шныряли среди желающих проехать остановку-другую. Один толкал и отвлекал жертву в толпе штурмующих трамвай, другой в суматохе запускал руку в карман пальто или пиджака. Гораздо реже карманники орудовали в салоне трамвая, поскольку это было куда рискованнее. Если вора поймают с поличным, ему несдобровать – вряд ли пассажиры проникнутся к нему сочувствием, как минимум еще и побьют до прихода милиции. Впрочем, пассажиры всегда были настороже. Хьюз вспоминает: «Впервые я узнал о беспризорниках в Москве, где меня предупредили, что эти бездомные мальчишки воруют в трамвае кошельки. Ничего подобного со мной не случилось, но я опасался татуированных подростков, когда они подходили ко мне слишком близко»[120]. Умению воровать на остановках или в трамваях опытный беспризорный обучал новичка. Коля – новичок, он учится у Мишки, бывалого карманника.

Еще Мишка рассказал мне, как работают карманники в трамваях. На дело ходила целая банда, чтобы, если кого-то поймают, остальные могли ему помочь. Это случалось всегда в начале месяца, когда у людей, получивших зарплату, еще были деньги. Бессмысленно было идти на дело в конце месяца: в карманах у людей были лишь паспорта и документы.

Мы делали свою работу в час пик, людей было столько, что они висели на подножках трамвая. В первый раз мне показалось, что работать в такой толпе невозможно, но Мишка подбодрил: «В толпе разденешь сукина сына, он и не заметит». В трамвае мы протискивались вперед, нащупывая у граждан бумажники и кошельки. Просто засунуть руку в карман беспризорными не одобрялось: это считалось устаревшим приемом. Лучшим методом было засунуть кусочек бритвенного лезвия под ноготь большого пальца так, чтобы край лезвия немного торчал наружу. Обнаружив бумажник во внутреннем кармане гражданина, один из нас прижимался к нему и толкал. В этот момент карман рассекался снизу. При следующем толчке, который происходил с противоположной стороны, бумажник выскальзывал из кармана в руки нового владельца. Даже если другой пассажир что-то замечал, он обычно помалкивал и не поднимал тревогу, опасаясь неприятных для себя последствий[121].

Воровство в поездах было более авантюрным, как рассказывает Коля в центральной главе автобиографического романа («Работа на железной дороге»), из которой мы также узнаем, что бывало с воришками и с ловившими их контролерами.

Однажды вечером мы лежали на траве у реки, и Мишка сказал, что город ему надоел, и предложил утром уехать.

– Куда поедем?

– Куда угодно. Попробуем на метеостанцию или к лесникам. Они не такие подозрительные, как здешний народ. И денег заработаем.

План Мишки мне понравился, мы обсуждали его целую ночь. Мишка рассказывал мне длинные истории о своих путешествиях и приключениях, и, слушая его, я представлял себе жизнь на новом месте, среди новых людей, и был уверен, что на новой работе я заслужу его уважение.

На следующее утро на вокзале мы запрыгнули в последний вагон поезда и устроились в тамбуре. Я смотрел, как остается позади мой родной город, в раскрытое окно врывался ветер, и сердце мое пело от счастья. Но Мишка не разделял моего восторга, он стоял, прислонившись к стене, и равнодушно курил. Вдруг его лицо озарилось, и он подмигнул мне. «Смотри во все глаза! Идем!»

Мы шли по коридору, переходя из одного вагона в другой. Раньше я «работал» на поездах, но с ребятами моего возраста, хватая все, что попадалось под руку. Я понял, что Мишка хочет использовать более утонченные приемы, и с любопытством следил за ним. Засунув руки в карманы, он с безразличным видом шел по коридору, а его полуприкрытые глаза шарили меж тем по купе. Поезд был битком набит, и требовался немалый опыт, чтобы мгновенно оценить, есть ли в купе интересный багаж, где он лежит и кто его хозяин. Чемодан, на первый взгляд, может показаться привлекательным, но потрепанный вид его владельца – интеллигента без гроша в кармане – говорит о том, что внутри мы не найдем ничего, кроме старой одежды.

Опытные пассажиры знали, что нет такого места, где можно надежно спрятать свои вещи от воров, и были очень осторожны, иногда привязывали тюки и чемоданы к себе веревкой или садились на них. Нам не было дела до пассажиров в «жестких» вагонах, с деревянными скамьями без обивки: там ехали крестьяне, рабочие, студенты и интеллигенция. Конечно, иногда среди них мог оказаться спекулянт, который вез ткани, обувь и другие ценные товары и который хотел казаться неприметным. Но чаще мы находили своих «клиентов» в «мягких» или «международных» вагонах: инженеры, командированные, партийные шишки и разные «ответственные работники».

Не успели мы дойти до «международного» вагона, как увидели идущего навстречу контролера, и, не желая встречаться с ним, мы развернулись и побежали в противоположную сторону. Мишка торопливо открыл дверь, выскочил на подножку, перемахнул через перила и одним прыжком оказался на крыше. От этих акробатических упражнений на полном ходу поезда у меня перехватило дыхание; руки и ноги стали ватными. Но выбора не было: я преодолел свой страх оказаться под колесами поезда, собрал все силы и тоже прыгнул. Лежа на крыше, я лихорадочно цеплялся за трубу, чувствуя, что в любой момент могу упасть.

– Вижу, ты научился лазать по крышам! Держись крепче, а то ветром сдует, – сказал Мишка, запросто вытянувшись на спине. – Зимой так на крыше не полежишь, – продолжил он, прикуривая сигарету и щурясь от сильного солнечного света. – Помню, как однажды…

– Да знаю я, тысячу раз так делал, – перебил я, раздраженный его покровительственным тоном.

– А если делал, почему цепляешься за трубу?

Я разжал руки и тоже лег на спину. Мишка улыбнулся.

– Делать то делал, но не зимой. Минус тридцать – это тебе не шутка. Как-то ехали мы зимой в Ленинград, и тут зашли в поезд менты и давай шнырять. Пришлось лезть на крышу, ветер такой, что до костей пробирает. Крыши обледенели, руки болят, соскальзывают. Мы замерзли, боялись, что в любой момент соскользнем вниз. Упасть нельзя, потому что в то время официально заявили, что «беспризорность ликвидирована», а это означало либо лагерь, либо расстрел. Кто-то умер от холода и скатился вниз. Однажды на станции менты окружили поезд и хотели нас поймать. Мы бросились в разные стороны, как крысы, а они открыли по нам огонь. Люди врассыпную, бабы кричат. Я прыгнул в сугроб, соскользнул под вагон, переполз по рельсам и убежал. Многих наших убили или покалечили. Я тогда для себя решил: никаких поездок зимой. А летом одно удовольствие.

В сумерках Мишка пошел на разведку, я ждал его на крыше. Вскоре он вернулся, довольный. «Нашел местечко. Сегодня поживимся!» – весело сказал он, потирая руки. Когда стемнело, мы приступили к работе. Мишка достал из кармана крепкую веревку, обвязал один конец вокруг моей талии, закинул петлю на трубу, а другой конец привязал к себе. Велев мне крепко держать веревку, он ринулся вниз головой в темноту и заглянул в окно. «Сукины дети, еще не спят, придется подождать», – сказал он, когда я втащил его наверх.

Мы подождали с полчаса, затем началась операция. Мишка достал из кармана крючок, на одном конце которого был кожаный ремешок в виде рогатки, закрепил его на руке и снова спустился вниз. Я держал веревку изо всех сил и вдруг почувствовал рывок, натянувший ее до предела. Мишкины ноги судорожно задергались, и вдруг рядом со мной упал большой чемодан. В грохоте поезда я услышал крик, доносившийся из купе.

– Видал? – пробормотал Мишка, растянувшись на крыше и глубоко вздохнув. – Подцепил крючком и вытянул на раз.

Крики в купе стали громче.

– И чего кричат? – Мишка посмотрел вниз. – Из окна торчит лысая голова и кричит не по-нашему.

– Врежь ему хорошенько, чтоб замолчал.

– Пусть покричит! Не видать ему больше чемодана! – злорадствовал Мишка. – Давай ори во всю глотку! Ты ведь ничего подобного не видел, правда? Ладно, – сказал он, развязывая узел на веревке, – идем. Здесь опасно. Эта лысая башка всех переполошила.

Поезд летел сквозь тьму, а мы, перепрыгивая с крыши на крышу, добрались до последнего вагона. Жаль было расставаться с дорогим кожаным чемоданом, но пришлось выбросить его, связав содержимое в узлы. По опыту мы знали, что ограбить иностранца – это не то что ограбить обычного советского гражданина, и что наверняка милиция уже нас ищет…

Нечего было бояться, пока поезд не остановился, никто не стал бы искать нас на крыше поезда в темноте. В то время беспризорные предпочитали орудовать на перевалочных станциях. Как кочевники, нигде подолгу не задерживались, переезжали с места на место по железной дороге. Обычно контролеры предпочитали с нами не связываться и, зави-дев нас, просто предупреждали пассажиров следить за своими чемоданами. Они знали, что беспризорные не ездят в одиночку и что мы можем отомстить. Если беспризорного доставляли в милицейский участок, новость быстро распространялась. Неважно, поймали Ваньку или Петьку: важно, что это был один из нас. Рано или поздно арестовавший беспризорного получит нож в спину или попадет под поезд.

Вдали появились огни – мы приближались к станции. С узлами на спине мы спустились с крыши, а когда поезд стал замедлять ход, спрыгнули на рельсы и побежали по насыпи[122].

Как залезть в квартиру

Квартирные кражи были явлением частым, но очень рискованным, потому что хозяева могли в любой момент поймать воришку. Необходимо было соблюдать максимальную осторожность и иметь пути отхода, то есть хорошо готовиться к делу. В рассказах самих героев часто упоминаются хитрости, к которым прибегали мальчишки: если поймают, нужно объяснить, как они оказались в квартире и что у них не было намерений ее обокрасть. В Болшевской трудовой коммуне, как вспоминает ее директор Матвей Погребинский в книге «Фабрика людей» (1929), бывший беспризорный Мишка Ходок однажды вечером рассказал о своем методе ограблений.

Вот раз пошел я на Кудринскую площадь. Там на углу дом такой есть, раньше богатейший буржуй жил, а теперь, видать, народ советский. Хожу, значит, по коридору, слышу шумит примус. Взошел наверх, примусочек притушил, да с покупочкой вниз. Только я успел выйти со двора и поравняться с кооперативом, а за мной мужчина бежит, здоровый такой. Тут мои ноги загудели, запросились: «Бежим, дескать, Мишка а то засыпемся», а голова сообразила, поумней она ног, значит, ну, и сообразил – ножки попридержал я, остановился и в конце кооператива поглядываю. Пальто-то у меня широкое, а под ним примусок к поясу привешен, не видно его. Повернулся даже, так прямо на гражданина посмотрю и опять в окошечко. Гражданин поглядел на меня, видит за спиной у меня бидон, в котором молоко разносят, ну и подозрения никакого, прошел мимо. Вот, братцы, выходит так – на все соображение нужно. Не захвати я бидончик, тут и пропал бы. А то так бывает: в квартиру зайдешь, начнешь работать, а тут хозяин нагрянет, а у меня бидончик, имею, стало быть, оправдание, молоко, дескать, продаю, а для крепости у меня в бидоне две кружечки молочка, водичкой разведенные[123].

В колонии

Беспризорные воровали везде, даже в колониях, куда их помещали на перевоспитание: старшие тащили у младших кусок хлеба или потрепанную одежонку, мальчики воровали у девочек. Не говоря уже о педагогах, которых обкрадывали с завидной регулярностью. Но поскольку добыча в любом случае была скудной, воспитанники, в нарушение дисциплины, утром уходили в ближайший город или деревню «работать» на рынках, на улицах, в квартирах. К вечеру они возвращались обратно и кутили, разжившись краденым: еда, алкоголь, сигареты, наркотики. В 1926 году трудовую колонию для беспризорников и несовершеннолетних преступников, которую возглавлял А. С. Макаренко, перевели из Полтавской области в Куряжский монастырь под Харьковом. Там уже была детская колония, которую Макаренко предстояло реорганизовать. В учреждении, где работало сорок педагогов и жило около четырехсот ребят, был полный беспорядок, настоящее «бандитское гнездо», как вспоминал позднее Макаренко в «Педагогической поэме». Вот что он увидел, когда приехал осмотреть колонию в Куряже:

Мы вошли в спальню. На изломанных грязных кроватях, на кучах бесформенного мусорного тряпья сидели беспризорные, настоящие беспризорные, во всем их великолепии, и старались согреться, кутаясь в такое же тряпье. У облезшей печки двое разбивали колуном доску, окрашенную, видно, недавно, в желтый цвет. По углам и даже в проходах было нагажено. Здесь были те же запахи, что и на дворе, минус ладан[124].

Во время знакомства с колонией Витька Горьковский из команды Макаренко рассказывает о том, как ведут себя старшие – «глоты» (это слово, означающее «жадный», «алчный», в переносном смысле использовалось для названия кулаков-эксплуататоров, а также криминальных авторитетов):

Витька вдруг прищурился и рассмеялся:

– А теперь знаете, что они изобрели, гады? Пацаны их боятся, дрожат прямо, так что они делают: организаторы, понимаете! У них эти пацаны называются «собачками». У каждого несколько «собачек». Им и говорят это утром: иди, куда хочешь, а вечером приноси. Кто крадет – то в поездах, а то и на базаре, а больше таких – куда там им украсть, так больше просят. И на улицах стоят, и на мосту, и на Рыжове. Говорят, в день рубля два-три собирают. У Чурила самые лучшие «собачки», – по пяти рублей приносят. И норма у них есть; четвертая часть – «собачке», а три четверти – хозяину. О, вы не смотрите, что у них в спальнях ничего нету. У них и костюмы, и деньги, только все попрятано. Тут на Подворках есть такие дворы, и каинов сколько угодно. Они там каждый вечер гуляют[125].

Вожаки

Вне колоний, в группах беспризорников, промышляющих карманными кражами и воровством, была жесткая иерархия. Об этом нам рассказывает Коля Воинов. Недавно освоивший воровское мастерство, после первой неудачной попытки ограбления он чудом избежал расправы.

Позже я узнал, что среди беспризорных были «вожаки», юноши в возрасте семнадцати-восемнадцати лет. Мои спасители были как раз из этой категории. Они, «вожаки», не воровали, а посылали младших «на работу» и присматривали за ними. Просто одетый, «вожак» смешивался на рынке с толпой и, увидев наметанным глазом хорошую возможность, отправлял мальчика «работать». Ребенку легче остаться незамеченным в толпе. Вожак наблюдал издалека. Если у мальчика все получалось, он делился добычей с «вожаком»; если его же воришка был пойман, «вожак» спешил ему на помощь. Сцена разворачивалась так:

– Товарищ, тебе не стыдно бить ребенка? Ты что, с луны свалился? Разве ты не знаешь, что в Советском Союзе бить детей запрещено?

– Не лезь не в свое дело. Я схватил его за руку в своем кармане.

– Ты с ума сошел! Мальчик тебя просто толкнул, а ты стал его бить. Как тебе не стыдно, товарищ!

Обиженный гражданин начинает возмущаться. Поднимается суматоха, подходит милиционер. «Свидетель» жалуется на «культурную отсталость» народа: ведь он защищает слабых и детей. Часто дело заканчивалось тем, что милиционер делал выговор жалобщику, а если «вожак» не унимался, мог даже доставить потерпевшего в отделение милиции. Законопослушные граждане знали, что приятели беспризорника будут мстить, поэтому часто избегали открытого противостояния[126].

Беспризорные чтили и в то же время боялись своего «вожака». Он был для них как отец или старший брат: если его арестовывали либо он уезжал в места более доходные и безопасные, группа переживала кризис и надеялась, что вскоре появится новый «вожак».

Язык беспризорных

Единственное психологическое исследование беспризорных, выполненное с использованием надлежащей научной методологии, провел в 1926–1927 годах Александр Лурия и его сотрудники из Академии коммунистического воспитания. Результаты были изложены в книге «Речь и интеллект деревенского, городского и беспризорного ребенка», опубликованной в 1930 году[127]. Лурия принадлежал к кругу психологов, сформировавшемуся вокруг Льва Выготского, который в те годы занимался исследованием высших психологических функций и разрабатывал теорию, впоследствии названную культурно-исторической: в ней подчеркивалось влияние исторических, социальных и культурных факторов на развитие человеческого разума. В то же время Лурия проводил эксперименты, разрабатывая метод, который мог быть использован для расследования различных преступлений, от кражи до убийств. Метод основывался на регистрации двигательной активности, связанной со словами, произносимыми подозреваемым в ответ на нейтральные или значимые слова, связанные с преступлением, – своеобразный детектор лжи. Среди испытуемых были и беспризорные. Можно отметить два результата, представляющие особый интерес для психологии. Во-первых, ответы деревенских и городских детей были достаточно однотипны и в целом отражали условия, в которых жили данные группы детей, тогда как ответы беспризорных демонстрировали большое разнообразие. Не выявлялась группа преобладающих слов. Например, если на слово «дом» большинство деревенских детей отвечали «амбар» или «сарай», то беспризорные давали разные ответы: «мама», «изба», «комната», «кошка» и т. д. Второй результат выявил характеристику, которая объединяла беспризорных и делала их отдельной социальной группой: это сленг. Слова из разных языков – русского, украинского, узбекского, татарского и других – смешивались со словами и выражениями преступного мира. Непонятный жаргон нередко оказывался мощным препятствием для людей, которые интересовались положением этих детей и стремились к диалогу с ними. Матвей Погребинский в книге «Фабрика людей», передавая речь беспризорных, часто использует сноски, чтобы объяснить значение ряда терминов. Первый, с которым мы сталкиваемся на страницах его книги, термин «фраер», объясняется как «тот, кто ничего не понимает в воровском мире: простак». Сегодня из литературы о ГУЛАГе нам хорошо известно это слово из уголовного (блатного) жаргона: фраер – человек неопытный и наивный, тот, кого можно легко обмануть, потенциальная жертва бандитов, сидевших в исправительно-трудовых лагерях. Ряд страниц в книге Маро (М. И. Левитиной) также отводится жаргону беспризорных, как для того, чтобы отметить их особенность, так и для того, чтобы помочь работникам детских учреждений общаться с беспризорниками в детских домах, колониях и тюрьмах. Маро приводит как уже существующие слова, значение которых было изменено, так и настоящие неологизмы, например используемые для обозначения чисел или различных категорий воров[128].

Кража яблока или тряпья, которым можно прикрыть тело, могла восприниматься как спонтанное действие начинающего беспризорника, но на самом деле воровство было настоящей профессией, для которой, как показано в автобиографии Воинова, требовалось обучение, и его беспризорные проходили либо в банде, либо в тюрьме. В повести Шишкова Филька оказывается на «курсах воровства» и изучает связанную с этим терминологию.

Когда он шел в реке умываться (Филька всегда умывался с мылом), его внимание обратила группа беспризорников: они то прятались в кустах, то сходились в кучи и, проделав какую-то игру, быстро разбегались.

– Это что? – спросил он.

– Фабзауч, – ответили ему со смехом.

Филька стоял столбом и ничего не понимал. Потом догадался, что это своеобразные курсы воровства. Какой-то незнакомый Фильке шкет сдавал экзамен на «ширмача», его звали Костя Шарик, он был толстенький, лет тринадцати подросток, с красивой, круглой, быстроглазой мордочкой и пухлыми губами, одет он в матросскую рубашку и черные, в заплатках, брюки-клеш. Босой. Он ловко вырезывал у товарищей карманы, проворно «ставил ширму», т. е. передавал краденое соседу, а тот – другому беспризорнику. Костю Шарика схватывали «мильтоны», но улик не было, он выходил из воды сух, как гусь. Подошедший к Фильке Степка Стукни-в-лоб давал ему, как спец, исчерпывающие объяснения.

– Гляди, гляди, крутится. Это он в трамвае карманы режет. Видишь, барыню обчистил? Видишь, часы у гражданина снял? Гляди, гляди, перетырку делает. Видишь, двое с задней площадки винта дают?

Филька тут узнал, что внутренний карман называется «скуло», левый карман зовется «левяк», «квартиры» – это карманы брюк, «сидор» – мешок с вещами, «скрипуха» – скрипучая корзина с крышкой[129].

Владение жаргоном было одним из испытаний, которым подвергались новички, желающие влиться в группу. Это была проверка: настоящие они беспризорники или шпионы. М. И. Левитина пишет:

Когда подросток приезжает в другой город, то его начинают расспрашивать об известных ребятах, потом о тех местах, где находится розыск, комиссия, ГПУ и т. п. Затем «пробуют» его на жаргон. И лишь установив, что он во всем осведомлен и заслуживает доверия, вводят его в организацию[130].

При обучении воровскому делу новичкам объясняли основное правило: воровать только на своей территории и никогда не лезть в дела другой банды. Если же такое случалось, вспыхивали ожесточенные разборки, либо мстители приходили в логово беспризорных, нарушивших одну из главных заповедей. В той же повести Шишкова к Амельке пришли делегаты от соседней банды беспризорных, чтобы заключить мир и уладить все раздоры. Это похоже на дипломатическую встречу. В итоге соглашение достигнуто, и Амелька полушутя предлагает гостям чайку, но те предпочитают папиросы «Волга-Дон». Когда делегация уходит, Амелька замечает, что прилично одетые гости были из «красивых», хотя им бы не понравилось это определение, потому что так назывались беспризорные, попадавшие в детдом. Говоря о главе делегации, Амелька замечает: «…Я его знаю. Он из „красивых“. Три года в детдоме жил. Говорят, на рабфак готовится. Звать Санька Книжный»[131].

Не все могли воровать, у кого-то не оставалось другого выбора, кроме как попрошайничать или заниматься проституцией. В книге Воинова есть Тимка – несчастный мальчишка, который потерял ногу после того, как, совершив ограбление, прыгнул с поезда, пытаясь уйти от преследователей; теперь он ходит по городу на костылях и попрошайничает. Тимка встречает Колю и приглашает его переночевать «у него дома», в подвале полуразрушенного здания, где ютится он и еще двое беспризорных. Первый – «неуклюжий, болезненный мальчик лет четырнадцати, с короткими кривыми ногами и взъерошенными светлыми волосами. Бледное лицо с курносым носом покрыто веснушками, а под сонными, тусклыми глазами – синюшные круги». Второй тоже не лучше. Тимка поясняет: «Два сопляка, которые не могут заработать себе на жизнь. Воровать так и не научились. Черт, и как они до сих пор живы! Я уже два года как без ноги, ведь приспособился, а это отребье только ходит попрошайничает»[132].

Жизнь Чайника

Весьма показательна история Чайника, вора-беспризорника, о котором в газете «Правда» в начале 1924 года вышла длинная статья, явно преследующая пропагандистские цели.

Кто такой Чайник

Чайник – прозвище, данное ему его соратниками по скитанию. Одно время при помощи чайника Чайник во время отправки поездов играл на вокзале, и не плохо, роль «пассажира», и под предлогом «посмотреть за вещами» уносил их в вокзальное подземелье, откуда уже вся компания малышей переправляла добычу на Сухаревку.

Семилетним его мать привезла на Александровский вокзал[133], посадила на скамейку и издалека следила за ним, а перед вечером сказала: «Иду на базар за белой булкой». Так и остался он на вокзале в ожидании матери и белой булки. Перед закрытием вокзала его нашли под скамейкой спящим, а во рту, точно соска, торчала изгрызенная морковь.

С этого дня началась самостоятельная жизнь Чайника. О матери забыл, неделями не выходил из пределов вокзала и кормился подаяниями пассажиров.

Робость перед людьми, городским шумом медленно одолевалась. Долго Чайник шарахался от трамвая и наконец освоился с Москвой.

Чайник обжился. Он пел в вагонах пригородного сообщения и практиковался в мелком воровстве в поездах всех направлений. Весной Чайник экспортировал себя в Крым и приютился у крестьянина пастухом. Ел, пил, пас скот и молча грелся на солнышке, редко возобновляя в памяти свой вагонный репертуар. Он с упоением глотал и захлебывался своей жизнью. Он рос, рос физически и духовно. Непрерывные разъезды сталкивали его с разнообразными людьми. Несловоохотливый, он медленно, обдумывая, отвечал на задаваемые вопросы, но больше слушал и прислушивался.

Осенью Чайник, весь загорелый, переправлял себя снова в Москву.

– Чайник, даешь пять! А в Крыму что?

– Что в Крыму? На лето взяли, а на зиму прогнали. У вас что?

– Промышляем…

Чайник ходил по дворам и кормил себя, работая помощником по распилке дров.

В Александровском подземелье

Пришла зима. В Александровском подземелье, где паровые трубы проложены, Чайник нашел себе теплый приют. Здесь ютились все: попрошайки, воришки, малолетние проститутки-кокаинисты. В это темное, зловонное подземелье ни один из служителей вокзала не заглядывал, и никто не подозревал о ночном пребывании беспризорных детей.

Случайно в МОНО узнали об Александровском подземелье, снарядили экспедицию, на вокзале заручились согласием ж-д ГПУ, нашли ход, без верхнего платья опустились в подземелье. Жуть обдала всех! С одним фонарем впереди в узком проходе, перебираясь через трубы сквозь тьму, при частых поворотах прошли более пятнадцати саженей. Дышать становилось тяжело и трудно – отсутствовал кислород. Женщина-инспектор выбыла из строя – она лишилась сознания, упала в обморок, ее душила рвота. Ее вынесли наверх, экспедиция продолжалась. Снова одолели в темноте пройденное расстояние, и перед нами в стене вырос овальный канал, по которому растянулась паровая труба. В этом канале можно было только ползать. Первым с фонарем пополз дружинник ДЧК тов. Шаги-Ахметов, за ним агент ГПУ, последним на четвереньках я полз. Несколько минут ползания в канале лишили меня сил и способности дышать. Я сообщил товарищам и, не поворачиваясь, ибо места не было, как рак, ногами вперед, пополз назад к выходу из канала. Ко мне присоединился и агент ГПУ, и только дружинник, тов. Шаги-Ахметов, юркий подобно кошке, полз вперед вдоль канала с уже потухшим фонарем.

Мы полустояли у входа в канал. Глухие крики разбуженных беспризорных детей едва доносились до нас. Для поддержки связи с дружинником мы жгли спички, которые гасли не догорая.

Около двадцати ребятишек были найдены дружинником в канале. Их вывели наверх, и среди них был Чайник. Лица, умытые грязью. Ни одной нотки негодования, ни одной мольбы. Недоумевая, они нас разглядывали всех, точно спрашивали:

– Зачем нас будили?

Пока шла беседа с Чайником, кто-то из остальной группы вынул из кармана мяч, и он пошел по рукам.

Совсем дети! Дети, у которых большой практический опыт в жизни, жизнь которых наполовину проходит в подземелье, играли с мячом. А двенадцатилетний малыш по кличке Зайчик вынул из бокового кармана своих тряпок пустую бутылку, ранее, видимо, наполненную самогоном, и каждый, чмокая, приставлял ее к своим губам.

Их собрали всех в зал.

– В детский дом пойдете?

– В хороший детский дом, где работают, пойдем, больше никуда не пойдем, – и, бросив нас среди зала, снова затеяли какую-то игру.

В детском доме

Чайника направили в детский дом. В короткий срок работы его были выставлены как образчики крупного достижения в работе над беспризорным элементом. Тут была сложная лепка и красочные рисунки. Чайник усиленно занимался, строил планы своего будущего, но моментами все рушилось: медлительный темп, казарменное однообразие жизни детского дома вызывали внутренний протест его бурных наклонностей, устремленных к постоянным движениям и смене впечатлений.

– Тошнота, – жаловался Чайник, – хоть работу какую организовали артелью…

И Чайник сбежал. Бежал на улицу, не задумываясь о последствиях, и через определенный промежуток времени снова возвращался, дабы снова сбежать.

– Где же теперь Чайник?

Навсегда

Я его недавно встретил в МОНО. Он сидел в приемной и курил, сквозь зубы часто плевал и несколько свысока оглядывал очереди из таких же, как и он, оборвышей.

Была тут видавшая виды детвора в одном нательном, почерневшем от грязи белье, с привязанными тряпками до колен, босиком, но с остатками пальто на голом теле, в мешках вместо верхнего платья и галошами «великан» на ногах. Некоторые сами пришли, иные милицией привезены и ждали в приемной определения в детские дома.

Чайник был всех их старше, а поэтому и держался в приемной независимо.

– Чайник, дай по-ку-рить.

– Чайник, оставь бычка!

– Отстаньте…

– Да-ай, да-ай…

Чайник был не в духе. Волновала предстоящая встреча в приемной, где его знали, знали как одаренного, но опустившегося мальчугана.

Его узнали и как старого знакомого повели в кабинет заведующего.

– А… явился… Ну, здравствуй, добро пожаловать. Мы тебя ждали. Не забыл нас? Где ж твое честное слово? Ты свое обещание дал при свидетелях. Или забыл?

И град упреков чуткой пожилой женщины, говорящей с ним, как равная с равным, был для него болью довольно-таки чувствительной.

– Я не мог так жить, – весь краснея, защищался Чайник.

– Почему ты не пришел ко мне? Ну, расскажи, где был…

Чайник серьезно, здраво, точно взрослый, рассказывал о своем житье-бытье.

– А надолго ты к нам? – не глядя на него, спросила заведующая.

– Навсегда.

– Почему?

Чайник слегка призадумался.

– Почему?.. Раньше мы были без друзей, а теперь знаем, что Ленин о нас писал. И у вас на стене висит – и Чайник прочел вслух строку: «Записывайтесь в друзья детей».

– Есть друзья, лучше будет жить. Потому и пришел навсегда. Навсегда…[134]

В истории Чайника прослеживаются суровые реалии беспризорной жизни: уход матери, скитания по поездам, воровство, душное подземелье в качестве жилища, детский дом и бегство оттуда. Но у этой истории счастливый конец. Чайник останется «навсегда» в детском доме, чтобы расти вместе с товарищами и стать честным и сознательным советским гражданином. О светлом будущем можно судить по упоминанию Ленина и его заботе о беспризорных. Структура статьи в «Правде» следует принципу гегелевской диалектики, переосмысленной в марксистско-ленинском ключе: первый этап – страдание; второй этап – отрицание и восстание; третий этап – освобождение, ознаменованное заботой Ленина и советских учреждений. Начинается своего рода идеализация беспризорных, выбирающих правильный путь, по которому ведут их – не только метафорически – добровольцы из Наркомпроса или милиции. Макаренко тоже отмечал, что их романтизация возникает во вто-рой половине 1920-х годов:

Почему-то в нашей литературе и среди нашей интеллигенции представление о беспризорном сложилось в образе некоего байроновского героя. Беспризорный – это прежде всего якобы философ, и притом очень остроумный, анархист и разрушитель, блатняк и противник решительно всех этических систем[135].

Макаренко, несомненно, уловил этот дух в литературе, стремившейся облагородить бедных дьяволят. Он опасался, что беспризорность останется темой для рассказов и романов и не будет восприниматься как проблема социальная, для устранения которой необходима систематическая и действенная работа Советского государства. В «Педагогической поэме» рассказ о жизненном пути беспризорных диалектичен: воспевается торжество коллективного труда, хоть и случаются неудачи и приходится бросать упрямцев – всякое бывает в судьбе человека…

В очереди

Налеты беспризорных особенно участились в годы НЭПа, когда в стране вновь стали циркулировать деньги, появились продукты питания и различные товары. Для борьбы с беспризорностью советское правительство принимало меры, которые со второй половины 1920-х годов становились все более жесткими, но с их помощью беспризорность удалось ограничить, не искоренить. В начале 1930-х годов беспризорные никуда не делись, хотя, конечно, их стало меньше, чем десять лет назад. О брошенных детях больше не говорилось (книги о беспризорных перестали выходить, а ежемесячный журнал «Друг детей», публиковавший исследования и интервью на эту тему, был закрыт в 1933 году), поскольку новые постановления советского правительства не способствовали обсуждению социальных проблем, очерняющих образ Советского Союза. Однако в те годы по стране прокатилась новая волна беспризорности, причиной которой стали последствия принудительной коллективизации, начатой в 1929 году, голод 1932 и 1933 годов, а также период Большого террора: снова десятки тысяч детей осиротели, стали бродяжничать или были отправлены в детские дома и исправительно-трудовые лагеря. Чтобы понять драматизм тех лет, стоит обратиться к страницам книги «предателя» Коли Воинова:

Зима 1932/33 года была страшной. Не только мы, беспризорные, но и все население городов и сел голодало. В самом разгаре шла коллективизация. Крестьян насильно загоняли в колхозы и отнимали у них все: скот, зерно, рабочий инвентарь. Запасы продовольствия в городах кончались; не было ни мяса, ни молока, ни хлеба, ни картошки. Голодные люди стояли день и ночь в длинных очередях перед хлебными лавками. Хлеб пекли из овсяной муки и картошки, он был похож на вязкую глину…

Зимой 1932/33 года наша «работа» стала еще трудней и опасней, нам пришлось проявлять больше изобретательности, чем раньше. Я купил охотничий нож и всегда носил его с собой, привязав ремешком к запястью. В те времена украсть кусок хлеба могло стоить жизни, и редко кто из нас шел на это безоружным. Когда-то людные рынки теперь опустели. На прилавках лежала свекла, иногда буханка хлеба из муки и опилок. Оголодавшие, мы были готовы на все. За нами охотились, как за бешеными собаками; рыская по городу, мы и в самом деле походили на бешеных собак. Разве кто-то пожалеет нас, если мы крадем последний кусок хлеба у голодающих? Только наша сплоченность как стаи волков нас выручала. Вся наша жизнь крутилась вокруг одной задачи: достать корку хлеба, чтобы не умереть с голоду.

Тысячи беспризорных бродили по дорогам, собирались на железнодорожных вокзалах, умирали на обочинах. Деревенские дети, попавшие в приют, радовались миске водянистого супа и куску кислого хлеба, ведь дома им приходилось есть траву и коренья. Со всех концов России беспризорные стремились на юг, надеясь найти пропитание в этом некогда хлебородном краю. За последние два года ряды беспризорных пополнили главным образом дети крестьян, которые были арестованы и депортированы или умерли от голода в результате принудительной коллективизации. Нас, беспризорных, трудно чем-либо удивить, однако мы были потрясены рассказами детей об ужасах, постигших деревню. Многие из тех, кто пришел оттуда, не успели привыкнуть к лишениям беспризорной жизни и не имели достаточно сил, чтобы перенести тяготы тех страшных лет. Они умирали тысячами[136].

Затем началась эпоха Большого террора: люди внезапно исчезали и что-либо узнать о них было практически невозможно. Близкие делали все, чтобы разыскать их в тюрьме или хотя бы узнать, что они в лагере, живы. Анна Ахматова описала в поэме «Реквием» горе близких, стоящих в тюремной очереди, «в страшные годы ежовщины»[137]. Подобные переживания испытали и беспризорные: к страданиям этих детей добавилась боль тех, кто видел, как их родителей увозит в ночь «черный ворон», и, возможно, встретиться им уже было не суждено (известные эпизоды сталинского террора, о которых в беллетризованной форме рассказывается в книге Юлии Яковлевой «Дети Ворона»)[138].

Коля Воинов оказался в детском доме в городе Орджоникидзе (ныне Владикавказ) на юге России. Каждое утро он ходит в школу, где учатся «нормальные» дети, те, у кого есть дом и мама с папой. Один из одноклассников, Володя, приглашает Колю к себе домой – посмотреть книги и пообедать вместе. Коля смущен: наверное, Володя не сказал родителям, что его друг – оборванец, беспризорный. Он не привык есть за столом со скатертью, чистыми тарелками и столовыми приборами, но родители Володи не осуждают его, и Коля вновь обретает домашний очаг. Правда, ненадолго. Однажды ночью отца Володи, инженера и коммуниста, арестовывают за «саботаж» на производстве: он возглавляет один из цехов крупного металлургического завода «Электроцинк». Так Володя становится сыном «врага народа»: товарищи начинают избегать его, а один учитель даже советует ему больше не приходить в школу, потому что любого, кто с ним связан, могут обвинить в заговоре против Советского государства. У Володи остался единственный друг – бывший беспризорник Коля. Володя и Коля вместе идут в тюрьму, отнести отцу Володи передачу.

Когда мы подошли к тюрьме, сквозь снежную завесу в желтоватом свете уличных фонарей я увидел длинную, темную, неподвижную очередь: она начиналась у ворот тюрьмы и исчезала в темноте. Встав в хвост, мы заметили, что там стояли одни женщины. И не было обычного гомона, гула, который обычно бывает в очереди: время от времени тишину нарушал лишь чей-то кашель. Говорить было не о чем, и в этом молчании таилось что-то пугающее. Пока мы продвигались к тюремной стене, я почувствовал нечто, чего никогда не испытывал раньше. Еще совсем недавно я ненавидел всех этих людей, которые были не из «моего» мира, моих «врагов». Но сейчас мне было их жаль. «Это люди, которых я раньше грабил», – думал я, глядя в темноте на эти фигуры, заметенные снегом. Мы медленно продвигались вперед, но очередь не уменьшалась. Одна за другой, одинокие фигуры занимали за нами место, прижимая к себе свертки и сумки. Перед нами стояла молодая девушка в поношенном пальто. Она куталась в шаль, закрывающую голову и плечи, растирала руки и дула на пальцы. Под мышкой у нее был крошечный пакет. В свете фонаря я разглядел ее грустное, заплаканное лицо со снежинками на ресницах.

Наконец подошла наша очередь. Володя назвал свою фамилию и протянул в окошечко дежурному НКВД пакет. После этого мы ушли.

– Когда суд? – спросил я.

– Еще не известно.

– Дай мне знать, пойдем вместе[139].

Суд был тяжелым, отец Володи отказался подтвердить признание, которое он подписал в тюрьме. Семья так ничего о нем и не узнала. Володе с матерью и сестрой пришлось переехать в другой город. Больше Коля никогда их не видел. Это был конец 1937 года.

Мурка

Тишина ночная,

Только ветер воет,

А в развале собрался совет.

Это хулиганы,

Злые уркаганы,

Собирали срочный комитет.

С ними была баба,

Звали ее Мурка.

Хитрая и ловкая была.

Даже злые урки

Все боялись Мурки —

Воровскую жизнь она вела.

Как-то вечерочком

Встретились два урки

И один другому говорит:

«Мы ее поймали,

В кожаной тужурке

Там за переулочком лежит».

Здравствуй, моя Мурка,

Здравствуй, дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай.

Ты зашухерила

Всю нашу малину

И теперь «маслину» получай!

Разве тебе плохо

Жилось промеж нами,

Разве мало было барахла?

Ах, что с тобою стало,

С лягавыми связалась

И пошла работать в Губчека.

Раньше ты носила

Туфли из «Торгсина»,

Лаковые туфли на «большой».

А теперь ты носишь

Рваные калоши

И чулок нет пары ни одной.

Здравствуй, моя Мурка,

Здравствуй, дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай!

Ты зашухерила

Всю нашу малину

И теперь «маслину» получай![140]

5. Убивать

Член партии эсеров Питирим Сорокин, который летом 1917 года был личным секретарем председателя Временного правительства Александра Керенского, а позднее в США стал одним из крупнейших социологов XX века, в 1922 году написал книгу, сыгравшую решающую роль в его высылке из России[141]. Книга называлась «Голод как фактор: влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь», она была уничтожена на этапе типографского набора, не успев увидеть свет. Сорокин, по сути, не ограничился нейтральным научным исследованием, как Лидия и Лев Василевские в своей «Книге о голоде», опубликованной в том же 1922 году[142], а проанализировал тему всесторонне, с точки зрения физиологии и истории, социологии и психологии, однако этот анализ был воспринят как контрреволюционный. Наиболее трагичные страницы касались конфликта, возникающего между двумя первичными биологическими механизмами, двумя инстинктами, или рефлексами (Сорокин, работавший в Психоневрологическом институте Бехтерева, использовал именно эту терминологию): с одной стороны, инстинкт голода, обеспечивающий выживание, с другой – инстинкт групповой самозащиты, направленный на выживание группы и сохранение ее целостности, так называемые «родительские», или «стадные», рефлексы. Когда первый инстинкт не удовлетворен, он дегенерирует и одерживает верх над инстинктом групповой самозащиты. В качестве доказательства этого положения Сорокин приводит из истории, начиная с древнейших времен, множество примеров людоедства и эндоканнибализма (в отношении членов собственной семьи или социальной группы), а также примеры убийства и людоедства на почве голода в современной ему России начала 1920-х годов. Конечно, это не могло не омрачать образ революционной страны[143].

Осенью 1921 года Сорокин с группой исследователей побывал в Поволжье, его экспедиция длилась двадцать дней и проходила по Самарской и Саратовской губерниям. Трагедия, открывшаяся его глазам, казалось, сошла со страниц готического романа, представляла собой плод больной фантазии.

После полудня мы добрались до деревни N. Селение словно вымерло. Избы стояли покинутые, без крыш, с пустыми глазницами окон и дверными проемами. Соломенные крыши изб давным-давно были сняты и съедены. В деревне, конечно, не было животных – ни коров, ни лошадей, ни овец, коз, собак, кошек, ни даже ворон. Всех уже съели. Мертвая тишина стояла над занесенными снегом улицами, пока мы не увидели сани, с легким скрипом приближавшиеся к нам. Сани тащили двое мужчин и женщина. На санях было мертвое тело. Протащив сани короткое расстояние, они остановились и измученно свалились на снег[144].

Они отнесли тело в амбар, где на полу уже лежало десять трупов, в том числе три детских. Запирая дверь, один из мужчин прошептал:

– Запирать надо… Воруют.

– Воруют… что?

– Да чтобы есть. Вот до чего мы дошли. В деревне охраняют кладбище, чтобы не растащили трупы из могил.

– А были ли убийства с этой целью? – заставил себя спросить я.

– В нашей деревне нет, но в других были. Несколько дней назад в деревне Г. мать убила ребенка, отрезала ему ноги, сварила и съела. Вот до чего мы дошли[145].

Сорокин закончил свой рассказ о трех неделях, проведенных в Поволжье, библейской цитатой:

Проклят ты будешь в городе и проклят будешь в поле. Прокляты да будут плоды тела твоего, плоды земли твоей, приплод вола и шерсть овец твоих. Господь ниспошлет тебе проклятие, беды и болезни. И ты пожрешь плоды тела своего, плоть твоих сыновей и дочерей[146].

Аналогичную картину представил в своей книге журналист Георгий Попов:

Внутри [изб] картина непередаваемого ужаса. Жалкие лачуги, полумертвые рядом с мертвецами! Зрелище жалкое и отталкивающее: в одном углу сидит грязная, страшная, напуганная фигура и грызет кусок кожи. Белки глаз жутко выделяются на фоне иссиня-черного тела. Взгляд странно бегающий. Едва ли в нем осталось что-то человеческое. На полу валяется полусгнивший труп собаки, рядом – еще теплые внутренности какого-то другого животного. В воздухе стоит зловоние. Для тех, кто заходил в эти лачуги, истории о матерях, убивающих своих детей, чтобы съесть их, не кажутся вымыслом. Я читал судебные протоколы, написанные местными писарями, где незатейливым языком деревенской бюрократии в лаконичных выражениях излагались очень тяжелые факты. Думаю, я могу утверждать, что в Уфимской губернии по крайней мере в одной деревне из пятидесяти есть каннибал. Крестьяне рассказывают об этих трагедиях без малейших эмоций. Еще один признак отчаяния, вызванного голодом: каннибалов не всегда строго наказывают, максимум – приговаривают к каторжным работам на уральских рудниках. Правда, нередко в таких случаях в официальных отчетах встречается фраза, которая многое объясняет: «…где они вскоре умерли»[147].

Правительство могло возразить, что это откровенная антикоммунистическая пропаганда с целью распространения на Западе мнения: «коммунисты едят детей». Действительно, к этому образу часто прибегали в западной прессе в те годы, он стал ключевым элементом в нападках на советское общество[148]. Однако именно официальные источники сообщали о случаях каннибализма, в газетах того времени часто встречалась подобная информацию. Сорокин использовал в своей работе сообщения прессы начала 1920-х годов:

В Москве в 1920 году муж убил жену, варил из ее тела суп, делал жаркое, из ног – студень. Аналогичный же случай был в 1919 году (по сообщению П. Г. Вельского) в Минской губернии, где двое детей убили третьего и исподволь ели его. «В Бузулукском уезде, в селе Есиповка, одна крестьянка изрубила труп семилетней дочери и употребила его в пищу. В селе Андреевка голодающими съеден труп женщины. Трупы воруются из амбаров, ночью раскапываются могилы и вырываются трупы» (Красная газета. 1921. 31 декабря). «В Тагауровской волости (в Башкирии) башкир Ишбульда вместе с женой зарезали и съели труп 10-летней дочери. Немного погодя исчез и другой их ребенок. Такой же случай зарегистрирован в Стерлитамакском уезде» (Петроградская правда. 1922. 5 января). В Поволжье в 1921–1922 годы пришлось ставить патрули на кладбищах, откуда таскали трупы для еды, а сами сообщения об убийстве других людей для еды стали столь частыми, что нет надобности и возможности их выписывать (см. например: Петроградская правда. 1922, 10 февраля, 26 марта, 12 мая: Известия ЦИК. 1922. 29 января). Поистине, сходные причины порождают сходные следствия. (А еще говорят, что «история не повторяется»). […]

Благодаря любезности П. Г. Вельского мне удалось ознакомиться с делом № 1143 (2104) комиссии о несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных действиях, от 25 июля 1918 года. Обвиняемые – Н. Г. Яковлев (11 лет) и А. Г. Яковлева (8 лет). Они убили двух своих братьев-близнецов в возрасте 1 года 8 месяцев. Мать – посудомойка лазарета, отец умер. В протоколе значится, что они сильно голодали. «9 июля мать, возвратясь из лазарета, ничего не принесла им. 10 июля мать ушла в лазарет, а Николай с сестрой стали сговариваться, чтобы убить братьев. Сестра стала настороже, а Николай взял палку и сначала убил Шуру, снес в лес и зарыл, а потом убил Васю, снес на то же место, руками выкопал вторую ямку и зарыл, зарыл плохо, ножки были видны, поэтому закрыл их тем черным, чем крышу закрывают». На вопрос: почему же он убил братьев, Николай ответил: «Рассердили они нас, надоели, нас из-за них не кормили». Эту мысль внушили ему отчасти со стороны. Некто Власенков, приходивший к его матери, «в беседе с Николаем часто говорил ему, что если Николаю и Анне живется плохо, если их плохо кормят, то только потому, что приходится кормить их младших братьев, если бы их не было, то Николая с сестрой кормили бы лучше». 9 июля произошло дальнейшее ухудшение питания, 10-го последовала реакция – убийство. Слабые тормоза удержать не могли.

Это дело – одно из тысячи дел такого рода в наши дни. И в прошлом, и в настоящем при слабости противодействующих тормозов одна и та же причина – голод – вызывала и вызывает одни и те же последствия[149].

В газете «Правда» от 24 января 1922 года вышла статья под названием «Людоедство»:

В голодных местах

Самара, 20 декабря

В Пугачеве арестованы две женщины-людоедки из села Каменки, которые съели два детских трупа и умершую хозяйку избы. Кроме того, людоедки зарезали двух зашедших к ним переночевать старух.

В Большой Гущине Пугачевского уезда в правление потребобщества доставлено 10 фунтов вареного человеческого мяса, добытого на кладбище. Мясом этим питалось 10 семей.

В Любимовке Бузулукского уезда обнаружено человеческое тело, вырытое из земли и частью употребленное в пищу.

В Словенке Пугачевского уезда крестьянка Голодкина разделила между оставшимися тремя детьми тело умершей 13-летней дочери. Кисти рук умершей были похищены сиротами Сплаевыми.

В Ефимовке Бузулукского уезда женщина зарезала 8-летнюю дочь, внутренности выбросила, а тело изрубила и уложила в сундук.

Людоедство и трупоедство принимают массовые размеры[150].

Тема голода красной нитью с 1920-х годов, включая голод на Украине в начале 1930-х годов и Великую Отечественную войну, проходит сквозь историю России и Советского Союза. Страшные страницы в блокадном дневнике Дмитрия Лихачева воскрешают в памяти образы, поразившие нас в дневниках и газетных публикациях, вышедших за десять – двадцать лет до войны:

У валявшихся на улицах трупов обрезали мягкие части. Началось людоедство! Сперва трупы раздевали, потом обрезали до костей, мяса на них почти не было, обрезанные и голые трупы были страшны.

Людоедство это нельзя осуждать огульно. По большей части оно не было сознательным. Тот, кто обрезал труп, – редко ел это мясо сам. Он либо продавал это мясо, обманывая покупателя, либо кор-мил им своих близких, чтобы сохранить им жизнь. Ведь самое важное в еде – белки. Добыть эти белки было неоткуда. Когда умирает ребенок и знаешь, что его может спасти только мясо, – отрежешь у трупа… […]

Я думаю, что подлинная жизнь – это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие – злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. […]

Только умирающий от голода живет настоящей жизнью, может совершить величайшую подлость и величайшее самопожертвование, не боясь смерти. И мозг умирает последним: тогда, когда умерла совесть, страх, способность двигаться, чувствовать у одних и когда умер эгоизм, чувство самосохранения, трусость, боль – у других[151].

В отличие от Сорокина, Лидия и Лев Василевские в «Книге о голоде» 1922 года не перечисляют случаи каннибализма и некрофагии, о которых сообщалось в прессе, но останавливаются на значимых, на их взгляд, психологических аспектах. Они отмечают, что такое поведение, вызванное голодом, неудовлетворяемым в течение долгого времени, распространяется подобно эпидемии, как своего рода «психическая инфекция». Подобное происходило, например, в Башкирии, где, как пишут Василевские, по официальным сведениям, до 1 июля 1922 года (голод начался годом раньше) наблюдалось около двухсот случаев людоедства и две тысячи случаев трупоедства[152]. Убийство ребенка с целью накормить семью или продать мясо на рынке, выкапывание с этими же целями трупа постепенно становилось «нормальным», перестало приводить в ужас и даже оправдывалось теми, кого не коснулось во время голода это безумие. На сохранившихся фотографиях вид людоедов ужасает: скелеты, обтянутые кожей; безразличный взгляд – как у шизофреников в психиатрических лечебницах XIX века. Лидия и Лев Василевские были потрясены тем, что в этих бесчинствах участвовали дети – не в роли жертв, а в качестве активных исполнителей.

Самым жутким явлением в области детского голода оказывается детское трупоедство и людоедство. Соответственная глава о людоедстве вообще отнесена нами к концу очерка, здесь же мы только расскажем один выдающийся факт этого рода.

Что в орбиту людоедства в качестве пассивных, так сказать, участников голодный быт втягивает детей, это перестало быть исключительным: именно ради детей родители и идут обычно на этот ужас. Детей-то и кормят человечиной, как последним источником пищи, обезумевшие отцы и матери. То семья с голода поедает труп умершего младшего своего члена, то отец, не видя другого выхода, зарезывает ребенка у соседа и приносит, по его жуткому выражению, «говядины» детям, то родители под покровом ночи похищают часть трупа с кладбища и кормят им своих детей.

Но исключительность описываемому эпизоду придает то обязательство, что тут подростки выступили в качестве активных, самостоятельных людоедов, и притом объединившись для этой цели в шайку.

Состав этой последней – двое мальчиков 13 лет и одна девочка 14 лет. Один из мальчиков и девочка – брат и сестра, и, что типично для громадного большинства всякой детской дефективности, они – круглые сироты. Есть сведения, не установленные точно, что и покойные родители их были тоже людоеды; если так, то психическая зараза и здесь идет от взрослых.

По мнению наблюдавшего за детьми врача, они пошли на этот ужас, толкаемые любопытством: фактор, вообще очень сильный в происхождении этого явления. А затем «втянулись» в людоедство, как втягиваются люди в пьянство и разврат.

Многие наблюдатели вообще утверждают, что ребенка, раз попробовавшего человечины, уже неудержимо тянет в эту пропасть, что людоедство – это безумная и властная страсть, что людоеда можно сразу узнать по непередаваемому выражению его глаз. Едва ли человеческое мясо обладает какими-нибудь особыми свойствами, производящими переворот в психике; гораздо естественнее объяснить это тем, что страдания от голода, толкающие на людоедство, помрачают рассудок еще до момента людоедства. Во всяком случае, и для нашего времени беспримерны эти трое детей, заманивающие свои жертвы к себе в избу, ночью, во сне, душащие их веревкой и затем поедающие их.

Такими жертвами оказались двое маленьких детей и одна девушка 17 лет.

Юных людоедов пришлось поскорее увезти из древни во избежание самосуда сельчан; соседи особенно были возмущены, когда узнали, что у детей даже и крайности не было: в избе нашли 4 пуда лебедовой муки и лебедовой мякины.

Детское людоедство – последнее звено в запутанном клубке сложных явлений, куда входят и детский голод, и беспризорность, и преступность детская, и детский психоз[153].

Дальнейшая судьба детей-каннибалов из имеющихся на сегодняшний день документов неясна. Можно предположить, что кому-то удалось вырваться из этого ужаса и пополнить ряды беспризорных. Вполне вероятно, что беспризорные, ставшие свидетелями каннибализма и некрофагии или видевшие изуродованные трупы, носили с собой эти страшные образы всю жизнь. В сознании ребенка умереть от голода, быть убитым, чтобы утолить чей-то голод, или убить кого-то с той же целью, вероятно, представлялось нормальным. Таким образом, убийство ради выживания становилось допустимым поведением даже для ребенка. По сравнению с общим количеством преступлений, от краж и грабежей до нанесения телесных повреждений, процент убийств был невелик, но тем не менее поразительно, что из 29 257 преступлений, совершенных беспризорными в 1924 году в России (не считая Москвы), отмечено 118 убийств, из них 20 были совершены детьми в возрасте от десяти до одиннадцати лет и 22 – детьми младше десяти лет[154].

Не только голод мог толкнуть беспризорного напасть на человека и даже его убить. Часто нож шел в дело из-за мести, предательства или в ходе разборок конкурирующих банд. В автобиографическом романе Коли Воинова описывается, что в таких случаях происходило.

В Орджоникидзе было два детских дома. В нашем, имени «Третьего Интернационала», нас было от ста пятидесяти до двухсот, мальчиков и девочек в возрасте от шести до шестнадцати лет. Главного воспитателя прозвали Медведь. Это был высокий, суту-лый человек с длинным, невыразительным, рябым лицом. Глядя на него, никогда нельзя было понять, о чем он думает или в каком он настроении. Выражение его маленьких серых глаз всегда было жестким и безразличным. Он старался хорошо выглядеть, носил китель, брюки галифе, начищенные сапоги, и всегда ходил, надутый от важности, с тростью[155].

Однажды Колю и его приятеля Мишку поймали за воровство на складе и привели обратно в детский дом, из которого они сбежали.

– Как вам не стыдно, бездельники! – прогремел Медведь, вставая из-за стола и направляясь к нам. – Где ваша благодарность государству, которое вас кормит? Думаете, мы будем терпеть ваши выходки? Да я тебя порву на куски…

И он ударил меня так, что я чуть не потерял сознание. Я зашатался, как от головокружения, и, падая, вцепился в скатерть, утягивая ее за собой вместе со стоявшей на столе тяжелой чернильницей. Медведь потерял самообладание и принялся пинать меня тяжелыми сапогами. Прикрыв голову руками, я звал на помощь. Мишка выбежал в коридор и пронзительно свистнул. Ребята живо собрались, вооруженные палками, бутылками, камнями, всем, что попалось под руку. Медведь испугался, он знал, что дети его ненавидят. Оставив меня лежать на полу, он вышел к детям и умолял его выслушать: да, он виноват, он вышел из себя, но это больше не повторится; он даст всем дополнительную пайку хлеба; ему очень, очень жаль, и все такое.

Но на этом история, конечно, не закончилась.

Однажды ночью, когда мы вернулись домой, никто не спал, все были возбуждены.

– Зарезать его! Хватит, натерпелись!.. Убить его! Сначала морят голодом, потом еще и калечат!

Выяснилось, что один из ребят нашел ключ, открыл комнату Медведя и украл буханку хлеба и банку варенья. Кто-то на него донес, и Медведь избил вора до полусмерти.

– Кто этот предатель? – спросил Мишка.

– Пока не знаем, Сенька и Васька шпионят.

Эти были тут старожилами и самыми отчаянными из нас, их уважали и всегда слушались. Вскоре Сенька и Васька вернулись, волоча за собой мальчика лет двенадцати, тот извивался и кричал.

– Вот он, крыса, – крикнул Сенька. – Федька его со школы знает. Донес на своих родителей. Их арестовали, а его в пример классу поставили. Бдительный! Донес на врагов народа! Да заткнись ты, – и Васька схватил его за горло.

– Что будем с ним делать? – спросил Сенька.

– Убить его! Убить доносчика! – закричали все.

– Навались, ребята!

И Васька с силой ударил мальчишку по спине, толкнув на середину комнаты. Ребята подхватили его, подняли, перевернули на спину, а потом изо всех сил бросили на пол. С глухим стоном мальчик упал на спину, тело его задергалось. Кто-то пнул его, тело осталось недвижимым. Он был мертв.

– С этим покончено, – сообщил Сенька. – Теперь очередь Медведя.

В последующие дни старшие ребята обсуждали, как избавиться от нашего мучителя. Все знали, что он частенько ночует у любовницы, а на рассвете тайком возвращается в приют. Было решено устроить ему засаду, а Сенька и Васька вызвались добровольцами. В ту ночь, когда они ушли на дело, никто в нашей комнате не спал. Напряженные и молчаливые, мы ждали их возвращения. Они вернулись на рассвете, по выражению их лиц мы поняли, что дело сделано. Сенька растянулся на кровати.

– Все, ребята. Медведь занимается своими делами на том свете[156].

Донос, предательство были немыслимы в кодексе чести этих мальчишек: неужели у кого-то хватит смелости отдать в руки милиции, ВЧК или ГПУ голодного, раздетого и босого товарища? Как и Мурка из известной песни, предатель-беспризорник не избежит сурового наказания.

Кирпичики

Где-то в городе, на окраине,

Я в убогой семье родилась.

Горе мыкая, лет пятнадцати,

На кирпичный завод нанялась.

Трудно было мне время первое,

Но потом, проработавши год,

За веселый гул, за кирпичики

Полюбила я этот завод.

На заводе том Сеньку я встретила,

И бывало, заслышу гудок,

Руки вымою и бегу к нему

В мастерскую, накинув платок.

Каждую ноченьку с ним встречалися,

Где кирпич образует проход…

Вот за Сеньку-то, за кирпичики

Полюбила я этот завод.

Тут война пошла буржуазная,

Огрубел, обозлился народ.

И по винтику, по кирпичику

Растащили кирпичный завод.[157]

6. Заниматься проституцией

Весной 1933 года Жорж Сименон совершил путешествие по Черному морю. Посещение Одессы и Батуми и встреча с местными жителями оставили глубокие впечатления, о которых писатель рассказал в серии репортажей, опубликованных в газете «Le Jour». Позднее на их основе Сименон напишет роман «Les Gens d’en face»[158]. Читая статьи Сименона, можно заметить, что в отношении беспризорных ситуация не сильно изменилась по сравнению с началом 1920-х годов. В Батуми сопровождающая писателя переводчица Соня не без доли цинизма говорит о том, что ожидает встреченную ими девочку.

– Что делает этот ребенок? – спросил я Соню, указывая на пятилетнюю девочку, спящую на полу.

– Она спит.

– Это я вижу. Разве у нее нет родителей?

– Вероятно, нет.

– Умерли?

– Или потерялись… Есть люди, которые теряют в дороге детей, иногда специально…

– Что ее ждет?

– Ничего хорошего… Уверена, она уже ворует и удовлетворяет любопытство мужчин…

– И много таких детей?

– Они повсюду… Спят где придется… Едят что найдут… Это сорняки… Что вы хотите от детей кулаков? Ходят из губернии в губернию в надежде прокормиться.

Соня одета в маленькое черное платье хорошего покроя. Ее друзья носят льняные брюки, белые рубашки, легкие туфли-эспадрильи. Они умеют читать и писать, знают наизусть Маркса и учатся управлять машинами.

– Почему об этих детях никто не заботится?

– Есть детские дома, но они оттуда убегают… В их теле уже порок…

Даю вам честное слово, так и сказала, глядя на эту пятилетнюю девочку, которая спала на полу, положив голову на руки.

Все так, ничего не поделать. А еще Соня и ее товарищи не едят белый хлеб и редко видят мясо. Если вдобавок нужно заботиться обо всех этих детях улицы…

– Через несколько лет все будет иначе…

Конечно! Соня права! Пройдет несколько лет, и останутся только Сони. И Россия будет замечательной страной![159]

Итак, согласно общепринятому мнению, причиной деградации были не ужасные материальные условия, а пресловутый «порок в теле». Бельгийский дипломат Жозеф Дуйе, живший в России, а затем в Советском Союзе с 1891 по 1926 год, до ареста и высылки из страны, в 1928 году выпустил в Париже книгу «Moscou sans voiles», перевод которой (в дореволюционной орфографии) под названием «Москва без покровов» был издан в том же году в Риге. Это резкое осуждение советского строя легло в основу знаменитого комикса бельгийского художника Эрже «Тинтин в Стране Советов». Дуйе знакомит нас с «безнравственностью» беспризорников и воспитанников детских домов.

Безнравственность детей начинается с самого раннего возраста. В 12 или 14 лет они уходят парами или группами: девочка и несколько мальчиков. Последние достают средства к существованию, девочка занимается хозяйством и служит супругой для всей банды. Если мальчики ничего не украли за день, девочка, как последний ресурс, посылается на ночь… Эти условия жизни приводят к тому, что все эти дети почти без исключения заражены венерическими болезнями, что было засвидетельствовано врачами различных иностранных миссий, которыми я руководил[160].

Посещая детский приют в Новочеркасске, городе, расположенном примерно в сорока километрах к северо-востоку от Ростова-на-Дону, Дуйе и профессор Арманди из итальянского Красного Креста были шокированы:

…Мы вошли и очутились в очень грязной, полутемной комнате, заставленной столами и как будто похожей на столовую. Мы почувствовали, что задыхаемся от отвратительных запахов, вызывающих рвоту, и должны были вынуть из кармана платки, чтобы зажать рот и нос. Профессор Арманди почувствовал себя дурно и попросил меня пройти в другие комнаты, но в этот момент я заметил, что под одним из столов что-то двигается. Мы наклонились и в полумраке комнаты увидели с ужасом с одной стороны девочку и мальчика, с другой – двух мальчиков от 10 до 11 лет, предающихся занятию, которое нельзя описать приличными словами. Профессор Арманди громко закричал, но вдруг заметил, что под другими столами происходило то же самое. Десятки детей в возрасте от 10 до 14 лет превратили эту столовую в дом терпимости. […] Никого. Повсюду пусто. Дети оставались предоставленные самим себе: одни играли, другие дрались, а третьи занимались тем, что нас так поразило в первой комнате. […] Мы посетили с профессором Арманди и другое, и третье, всего пять таких учреждений, и там мы увидели нечто еще худшее, чем в первых. Я отказываюсь описать то, что мы видели. Прибавлю только, что в день нашего посещения в Новочеркасской клинике было из этих приютов более 10 беременных девочек. Среди них были девочки 13 лет[161].

В своей беллетризованной автобиографии Коля Воинов также рассказывает о сексуальной жизни беспризорных. Старшие мальчики и девочки по ночам убегали в близлежащий сквер.

В детском доме было трудно уединиться, но иногда находился укромный уголок во дворе, в сарае или под навесом. Мальчикам не разрешалось находиться в комнатах девочек, и наоборот, но, как и все прочие правила, это тоже нарушалось. Мальчики пробирались в комнаты девочек, а девочки – в комнаты мальчиков. Только старшие подростки занимались любовью[162].

К раннему сексуальному развитию у девочек примешивался ярко выраженный материнский инстинкт:

Малыши считались смертельными врагами, но только в детском доме; на улицах мы работали все вместе. В приюте старшие девочки часто заботились о младших, шести или семи лет, потерянных и несчастных. Они защищали их, утешали, кормили, а иногда даже чинили и стирали их одежду. Хотя к любым проявлениям сентиментальности было принято относиться с грубой насмешкой и презрением, никто никогда не смеялся над девочками, которые помогали малышам. Их забота была для нас чем-то особенным. В какой-то степени эти малыши были и «нашими» тоже. Нежность и забота, которых нам всем не хватало и которыми эти девочки одаривали малышей, трогали нас, хотя мы и не осознавали этого.

Большинство девочек в приюте были не лучше мальчиков, на некоторых осталось куда больше следов бродячей жизни. Резкий голос, грубые манеры, лохмотья, нечёсаные волосы, бледные, распутные лица, часто преждевременно состарившиеся, неряшливые, привыкшие к постоянной ругани и дракам – такими были наши брошенные девочки.

На «работе» они нисколько не уступали мальчишкам в смелости и отваге[163].

В повести Шишкова «Филька и Амелька» описан инстинкт защитника, возникающий у мальчиков по отношению к девочкам, особенно когда они, сами того не желая, становятся матерями. Одна из главных героинь повести – Майский Цветок: о ней заботятся беспризорники, живущие в трущобах у баржи на реке, приносят еду и молоко. Амелька приводит Фильку, новичка в компании, к Майскому Цветку:

– Здравствуй, Майский Цветок, – проговорил Амелька.

– Здравствуй, – послышался женский голос.

При свете стоявшего на ящике застекленного фонарика Филька разглядел: дощатые нары, на нарах – прикрытая ветошью солома, на соломе – маленькая женщина, она кормила грудью ребенка.

– Вот тебе, Майский Цветок, сиська резиновая для парнишки, вот сливы, вот пряники. А это вот конь ему и кукла.

– Спасибо, – ответила женщина, – спасибо. Вон на ящике, видишь; мне много натащили всего. Вон вина красного бутылка. Да я не пью. Пейте.

Амелька спросил женщину:

– А где твоя лисья шуба? Покажи новенькому свою лисью шубу.

– А нешто не видишь? Вон висит.

Амелька, конечно, видел. Он снял шубу и подал ее Фильке.

– Подивись. Краденая, конечно. По-нашему – темная.

Филька пощупал потертую одежину, сказал:

– Бархат, надо быть. Вот так шуба!

Амелька самодовольно засопел, повесил шубу и с хвастливостью добавил:

– У нас все роскошно. Не иначе.

Филькины глаза привыкли к полумраку. Он внимательно рассмотрел женщину. Она лежала в синеньком ситцевом платье, в лакированных, больших, не по ноге башмаках и с браслеткой на худой, как палочка, руке. Она показалась Фильке подростком, с желтым худощавым лицом, – правда, приятным и ласковым. Хороши задумчивые темные глаза ее: в них была и непонятная скорбь, и что-то детское, обиженное, такое знакомое Фильке. Она глядела новичку в лицо, пытаясь приветствовать его улыбкой и не умела этого сделать.

– Который же год тебе? – несмело спросил Филька.

Она молчала. За нее ответил Амелька:

– Ей скоро четырнадцать. А вот могла все-таки раздвоиться, дитю родить. Три недели тому назад[164].

Майский Цветок хотела сделать аборт, но ребята ее отговорили: позвали повитуху, родился ребенок. Но обоих ждала незавидная судьба. Холодным осенним утром их нашли в палатке мертвыми.

Становилось светло. По бледному небу куда-то спешили заблудившиеся трепаные обрывки октябрьских туч.

Природа печальная и блеклая. Унылая поляна, полуобнаженные деревья и кусты. Угрюмая, чужая, злобная река, и за рекой – побуревшие, однообразные степи.

«Все цветки облетели, отцвели, – какой-то скрытной глубиной сокрушенно подумал Филька. – И Майский Цветок отцвел»[165].

Среди беспризорных нередко случалось, что девушка оказывалась беременной, не зная, кто отец ребенка (ровесник? взрослый?). Хотя аборты были легализованы в ноябре 1920 года (запрет был вновь введен в июне 1936-го), в рассказах о беспризорниках часто встречается, что девушки сами хотели детей и в случае беременности не помышляли об аборте, даже если бы потом пришлось отдать ребенка в приют. Ситуация переживалась с каким-то внутренним надрывом, как у Зины в романе-автобиографии Воинова.

– Тебе холодно, Зина? – спросил Тимка.

– Все ворочаюсь и ворочаюсь. Никак заснуть не могу… не знаю, что и придумать, – сказала она… – Вот жизнь собачья! Хоть бы этот проклятый ребенок уж поскорее родился! Да куда там! Я так больше не могу.

Она казалась очень юной, лет четырнадцати, хотя ее исхудалое измученное лицо было желтоватым, с горькими складками у рта. В ее впалых, с лихорадочным блеском глазах, несмотря на страдальческое выражение, было что-то детское. Как и все жильцы подвала, укрыта она была лохмотьями.

– Не волнуйся, вот родится ребенок, тебе сразу станет лучше… – улыбнулся Тимка.

– Знавала я одну, так она богу душу отдала, – сказала Зина, тяжело вздохнув и посмотрев на нас в поисках участия.

– Может, ты его не хочешь, – сказал Тимка, желая ее подбодрить.

– Больше я на такое не пойду, – сказала Зина. – С меня хватит! – И она слабо улыбнулась.

– Не жаль тебе будет оставлять малыша?

– Почему я должна жалеть этого чертова ребенка? – мрачно сказала Зина, как будто разговаривала сама с собой. – Мало я за него страдала? Отдам в приют, пусть там о нем заботятся! Там ему будет лучше.

Вдруг лицо ее исказила гримаса боли. Она стиснула зубы, запрокинула голову, подтянула живот руками и замерла.

– Так лучше. Прилягу, иначе опять начнется, – пробормотала она.

Утром нас разбудили стоны Зины. Она лежала, свернувшись калачиком на груде грязной соломы, обхватив руками живот, и стонала. Лицо у нее заострилось, а широко распахнутые глаза смотрели неподвижно с выражением боли и ужаса.

– Тебе плохо? – Тимка наклонился к ней.

– Я думаю, началось… Я не знаю, – стонала Зина.

– Слушай, Зина, – сказал Тимка. – Может, надо пойти в больницу, пока не поздно?

Зина молча покачала головой.

– Послушай, тебе надо в больницу. Я тебя отведу.

Она резко привстала с груды соломы.

– Я не хочу туда. Хочешь избавиться от меня, гаденыш? – закричала она пронзительно. – Я никуда не пойду. Лучше умереть здесь. Эти мерзавцы убьют меня! – И она снова упала на солому, сотрясаемая рыданиями[166].

Тимка и Коля оставляют Зину одну: что с ней случилось дальше, родился ли ребенок здоровым или умер, неизвестно. Приехав в город, Коля садится на поезд, идущий в Ростов-на-Дону: больше он своих товарищей не увидит.

Проблема ранней половой жизни с самого начала была одной из основных в борьбе с беспризорностью. На Первом Всероссийском съезде «Детская дефективность, преступность и беспризорность», проходившем в Москве с 24 июня по 2 июля 1920 года, эта тема была в центре многочисленных выступлений. Участниками съезда стали около шестисот врачей, педагогов и психологов, а также представителей государственных учреждений. Съезд открыла представитель Отдела охраны детства Народного комиссариата просвещения А. И. Елизарова (Ульянова), следом за ней выступил А. В. Луначарский, речи также произнесли писатель Максим Горький, невропатолог и дефектолог Г. И. Россолимо. Академик Владимир Бехтерев и доктор Пунина выступили с докладом на тему «Вопросы пола среди беспризорного детства. Детская проституция и борьба с нею»[167]. В докладе приводятся результаты исследования, проведенного в Петрограде в 1919–1920 годах в приемнике-распределителе для девочек. Было обследовано 1000 девочек и девушек в возрасте от восьми до семнадцати лет, задержанных за воровство, спекуляцию, мошенничество и беспризорность. Анализ, проведенный доктором Пуниной, основывался на исследовании степени разрыва гимена (девственной плевы) и наличии венерических заболеваний. Полная или частичная дефлорация была обнаружена в 542 случаях, главным образом (441 случай) у девочек в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет, также 57 девочек в возрасте от десяти до тринадцати лет, у которых девственная плева была повреждена. Отмечено 60 случаев сифилиса и гонореи[168].

Девушка в группе беспризорников чувствовала себя безопаснее, если ее брал под защиту старший товарищ, хотя это налагало на нее определенные обязанности: она становилась его личной «шмарой» («шлюхой» на блатном жаргоне), но могла оказывать услуги и кому угодно, за плату.

О приобщении к улице рассказывает и Фердинанд Оссендовский в вышедшем в 1930 году на польском языке романе «Ленин», весьма неоднозначной книге, беллетризованной биографии вождя революции, содержащей яркие примеры авторского произвола. История Любки отражает судьбу многих молодых девушек в те времена. Ее выгнали из детского дома, потому что она тайно ходила в церковь, что противоречило «принципам комсомольцев». На нее донес ее «товарищ» Колька, потому что посещавшая церковь Любка не поддавалась на его недвусмысленные уговоры. Так девушка оказалась на Дмитровке, где ей встретилась группа беспризорных, недавно приехавших в Москву, и один из них делает ей предложение.

– Буду о тебе заботиться! – произнес черный, как цыган, подросток, щипая Любку за бедро.

– Хорошо! – ответила она, кривясь от боли. – Покажу вам Москву.

Жизнь ее научила, что без опеки нельзя прожить даже одного дня. И что покровительство нужно покупать.

– Будем жить с тобой, – добавил подросток. – Зовут меня Семен, называй меня Сенькой… Но помни, если мне изменишь, забью! […]

– Слушай, Любка! – шепнул черный подросток. – Видишь этого старого потаскуна? Уже два раза на тебя оглядывался… О! Еще… видишь? Глаз прищурил. Ну, пройдись около него. Может, заработаешь…

Девчонка энергичным шагом догнала старого человека с красным лицом и оглянулась на него заговорщически.

Она скрылась в воротах. Он пошел за ней. Вскоре они пошли вместе. Любка крикнула:

– Сенька, где тебя ждать?

– На Красной площади! – откликнулся он и махнул рукой[169].

Даже в официальной прессе начала 1920-х годов часто говорилось о таком явлении, как детская проституция. И это не придуманные врагами советской власти истории. Позже, в 1930-е годы, говорить о подобном явлении, дискредитирующем советский строй, будет уже опасно.

В одной из статей, опубликованной в журнале «Друг детей» в 1927 году, описывались истории двадцати трех девочек-беспризорных в возрасте от десяти до семнадцати лет, проживавших в одной из коммун Одессы, являющиеся свидетельством того, что проституция была широко распространена. Вот яркий пример:

Случай 23. 16 лет. С 1921 года на улице и все шесть лет не покидала ее. Ночевала на улице и зиму и лето. Жила все эти годы в земляной пещере на Жеваховой горе (окрестности Одессы). Жила там с тремя девочками и двумя мальчиками. Согревались зимой в пещере тем, что зажигали керосиновый фонарь, добытый ими путем кражи у железнодорожника. Пол пещеры выстилали соломой, сами покрывались рядном. Ночью, чтобы не так было холодно, лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу. Мальчики с утра уходили в город, воровали там и вечером возвращались домой с пищей для девочек. Ели все эти годы в подавляющем большинстве случаев только один раз в день, вечером. Были и неудачные дни, когда вся коммуна оставалась без еды. Девочки оставались в пещере в плохую погоду, в другие дни они тоже выходили на промысел. Проституцией девочка занимается с 13 лет, до этого времени существовала попрошайничеством. В большинстве случаев половые сношения были с ворами. Однажды другие беспризорные девочки повели ее в один воровской притон, и она там заразилась сифилисом[170].

Нередко стражи порядка становились пособниками проституции, как отмечает Дуйе:

Есть в Ростове-на-Дону маленький сквер. Вечером десятки девочек от 10 лет окружают там прохожих, предлагая им свои жалкие маленькие тела за кусок хлеба или несколько копеек. Все это происходит возле будки, где находится охранитель советской безопасности, с которым девочки делят свои заработанные гроши. Пол полицейской будки служит брачной постелью, и стоит это 20 коп. Перед будкой выстраивается целый ряд пар, ожидая своей очереди[171].

В другой статье, вышедшей в журнале «Друг детей» в 1925 году, где рассказывается про опрос, проведенный на вокзале в Харькове, автор отмечает, что в исследованной выборке мальчики начинали заниматься проституцией рано – между семью и девятью годами, то есть раньше, чем девочки. Только двум девочкам-беспризорным было восемь лет, остальные приобщились к проституции не раньше десяти. У этих девочек уже целый букет венерических заболеваний: Борисова (одиннадцать лет, сифилис), Михайлова (неполных двенадцать лет, гонорея) и так далее. Затем два случая, повергающие автора в отчаяние: Нина Скокова и ее сестра Манька.

Эти дети – уже уроды.

Нина Скокова. Ей всего одиннадцать лет, а за спиной у нее три года проституции. С улицы ее не сманишь. Ее пытались взять в семью. Ничего не вышло, ушла. С ней сестра ее, Манька. Этой – девятый год. Тоже проститутка. Так же как и Нинка, свыклась с улицей и не уйдет с нее. Обе курят. Знают, что такое кокаин. У старшей детское тело обезображено воровской татуировкой. Сейчас Нина поплатилась за свою испорченность. Попала под трамвай. У нее сорвана кожа с правой стороны лица и головы. Страшно обезображена. Лежит в больнице и дико ругается: требует, чтобы ее выпустили на улицу[172].

Чтобы показать бандитскую жизнь в Москве, в одной из книг 1924 года приводится дерзкое высказывание шестнадцатилетней девушки, которая с тринадцати лет занималась воровством и проституцией. Ее трижды судили, но она неизменно возвращалась к прежним занятиям и ничуть не раскаивалась: «Когда есть деньги – люблю понюхать, покурить… Нравится такая жизнь… Никогда ей не изменю»[173]. Следует отметить, что в случае с беспризорными проституция не является перверсией, как утверждал ряд европейских психиатров и криминалистов в начале XX века, изучающих взрослую проституцию; она возникла в определенных социальных и психологических условиях – для многих из этих детей занятие проституцией было вынужденным средством в противостоянии холоду и постоянному голоду; и, чтобы понять это явление, достаточно вспомнить слова из легенды о Великом инквизиторе Достоевского: «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели».

Интересно, как проституция беспризорных вписывалась в сексуальную революцию, произошедшую после 1917 года, когда поднимались вопросы равноправия полов, признания гомосексуализма, легализации абортов; когда женщины выходили на улицы с криками «Долой стыд!», а нудисты купались на берегу Москвы-реки у храма Христа Спасителя. Конечно, это явление не подходило ни под одну из двух оценок сексуальности, представленных первой советской женщиной-дипломатом Александрой Коллонтай в знаменитой статье 1923 года, обращенной к молодежи: «Эрос бескрылый» (голый инстинкт воспроизводства, телесное влечение пола) и «Эрос крылатый» (любовь, влечение тела, перемешанное с духовно-душевными эмоциями). Коллонтай искренне надеялась, что коммунистическая молодежь выберет Эроса крылатого и, по ее словам, вооружит свой колчан новыми стрелами: «…окрепнет уважение к личности другого, умение считаться с чужими правами, разовьется взаимная душевная чуткость, вырастет стремление выявлять любовь не только в поцелуях и объятиях, но и в слитности действия, в единстве воли, в совместном творчестве»[174].

Проституция беспризорных, скорее, лежит в той плоскости, где сексуальность маркируется агрессией, проявляемой взрослым в отношении ребенка. В условиях нищеты и убогости беспризорные дети становятся еще более беззащитными и беспомощными. Это плоскость извращенного сознания Ставрогина и Свидригайлова – персонажей романов Федора Достоевского.

Следует добавить, что в 1920-е годы было много случаев изнасилования. Эти истории, естественно, использовались западной печатью для антисоветской пропаганды, стремления показать пороки, аморальность нового социалистического общества. Неудивительно, что в книге «Le Bolchevik dans l’alcôve» («Большевики в алькове»), изданной в Париже в 1929 году, были собраны рассказы советских авторов (Глеб Алексеев, Александра Коллонтай, Борис Лавренёв, Пантелеймон Романов, Лидия Сейфуллина, Сергей Семенов), описывающих новые сексуальные нравы, а также глава о судебных процессах по изнасилованиям. Самым известным из этих процессов было «Чубаровское дело», по названию Чубарова (ныне Транспортный) переулка на Лиговке в Ленинграде: 21 августа 1926 года двадцать семь человек (в основном в возрасте от 17 до 25 лет) совершили групповое изнасилование, жертвой которого стала двадцатилетняя Любовь Б. В результате семерым был вынесен смертный приговор (двое из них были помилованы), остальных сослали в Соловецкий лагерь (часть из них в 1927 году попали под амнистию по случаю 10-летия Октябрьской революции). Дело получило такой резонанс, что термин «чубаровщина» стал нарицательным для обозначения групповых изнасилований (а хулиганов называли «чубаровцы»). С заключенными на Соловках встречался отбывавший там срок Д. С. Лихачев. По воспоминаниям ученого, «чубаровцы» занимали в лагере привилегированное положение: согласно лагерным порядкам, уголовники договаривались с охранниками и командовали другими заключенными, в частности «политическими» и «интеллигентами»: были «нарядчиками», – как пишет Лихачев, – то есть давали наряды на работу[175].

Беспризорные рано или поздно попадали на Соловки или в другие лагеря системы ГУЛАГа. Малолеток, сопляков выбирали себе заключенные, особенно блатари, бандиты, их ярко описали Шаламов и Солженицын. Шаламов не стеснялся в выражениях: «Блатари все – педерасты. Возле каждого видного блатаря вьются в лагере молодые люди с набухшими мутными глазами: „Зойки“, „Маньки“, „Верки“ – которых блатарь подкармливает и с которыми он спит»[176]. Использование уничижительного имени (в данном случае Зоя, Мария и Вера соответственно) позволяет понять, какова была природа «отношений» между бандитом и этими подростками. Беспризорные, которые занимались проституцией до того, как попали в лагерь, возможно, привыкли к подобному типу сексуальных отношений. Настоящий психологический шок от сексуального насилия, нередко связанного с проявлением садизма, испытали «дети врагов народа», отправленные в лагеря вслед за отцами и матерями, и молодые гомосексуалисты, считавшиеся изгоями. Проклятие их было не в том, что они оказались в лагере, а в том, что, согласно жесткой тюремной иерархии, они считались «опущенными», то есть находились на самой нижней ступени по ряду причин: неуважение к законам преступного мира, физическая привлекательность – особенно у подростков, либо уголовное преследование за мужложество (вновь введенное в 1934 году Уголовным кодексом РСФСР). Они, как неприкасаемые, спали в углу тюремной камеры или в отдельном бараке, выполняли всю черную работу, их вещи трогать запрещалось – прикоснувшийся сам становился опущенным. Позволялось к ним прикасаться лишь в процессе (пассивного) полового акта, к которому их склоняли, метафорически и буквально[177].

По словам правозащитника Валерия Чалидзе, опущенные появились в конце 1930-х годов, когда в лагерь стали попадать дети от двенадцати лет и старше, которые не могли противиться жестокому обращению и унижению со стороны взрослых бандитов[178].

Маруся отравилась

Вот вечер вечереет.

Все с фабрики идут.

Маруся отравилась:

В больницу повезут.

В больницу привозили

И клали на кровать.

Два доктора с сестрицей

Старались жизнь спасать.

«Спасайте не спасайте,

Мне жизнь не дорога.

Я милого любила —

Такого подлеца»

Пришли ее подружки,

Хотели навестить.

А доктор отвечает:

«Без памяти лежит».

Пришла ее мамаша,

Хотела навестить.

А доктор отвечает,

Что при смерти лежит.

Пришел и друг любимый,

Хотел он навестить.

А доктор отвечает:

«В часовенке лежит».

Входил милой в часовню,

Там черный гроб стоит,

А в этом черном гробе

Марусенька лежит.

«Маруся, ты Маруся,

Открой свои глаза.

А если не откроешь,

Умру с тобой и я!»

«Маруся, ты Маруся,

Открой свои глаза».

А сторож отвечает:

«Давно уж померла».

А вечер вечереет.

Колышется трава.

Маруся отравилась.

Маруся померла.[179]

7. Употреблять наркотики

Деньги требовались беспризорным не столько для покупки еды, которую они всегда могли украсть, сколько для удовлетворения первичной страсти – игры в карты, а еще для приобретения сигарет, водки и кокаина, которые они употребляли в большом количестве, вернувшись в свои норы после тяжелого дня, когда им приходилось рыскать, убегать, драться на улицах, рынках и вокзалах. В азартные игры они играли постоянно. Если деньги заканчивались, они занимали, обещая вернуть при первой возможности, или отдавали то немногое, что у них было: старый пиджак, поношенные ботинки. На Соловках, вспоминал Лихачев, подростки играли в карты, проигрывая свои фамилии и малые сроки, меняя их на большие, поскольку ни внешне, ни по «одежде» заключенных было не отличить друг от друга[180]. Есть фотографии, рисунки, на которых мы видим, как беспризорники увлеченно играют в карты прямо на земле. Когда карт не было, они делали колоду сами: вырезали из газеты или куска картона, рисовали масть и цифры, как делали в лагерях блатные – уголовники, которые «каждую ночь собирались для своих карточных поединков». Варлам Шаламов описывает в одном из рассказов кустарное изготовление игральных карт. «Расположение и форма узоров столетиями были одинаковыми – уменье собственной рукой изготовить карты входит в программу „рыцарского“ воспитания молодого блатаря»[181]. Опыт игрока давал, можно сказать, преимущество беспризорному, попавшему в лагерь.

Карточная игра не обходилась без сигарет и водки. Особенно сигарет, которые беспризорные курили с раннего возраста: «Все они, в любом возрасте, всегда курят», – сообщала Томпсон в своей книге о «новой России»[182]. Этот факт отмечался в статистических исследованиях в 1920-е годы, но по отношению к мальчикам вообще, как беспризорным, так и нет. Лев Василевский писал: «За последние годы курение распространяется с ужасающей быстротой, в особенности среди рабочей молодежи городов. Начинают курить дети с неокрепшим еще организмом, 12–14 лет. За неимением табаку, курят махорку и всякую дрянь, что еще вреднее действует на здоровье»[183].

Махорка – сорт очень крепкого и более дешевого табака, к которому у блатных выработалась настоящая зависимость, как мы знаем из другого рассказа Шаламова, где он описывает нетерпение, с которым заключенный ждет посылку из дома в надежде, что найдет там хоть немного табака: «Я буду курить, буду угощать всех, всех, всех, а прежде всего тех, у кого я докуривал весь этот год»[184].

Поделиться окурком было знаком уважения к ближнему. «Окурок дружбы» – так называется глава одного из самых проникновенных романов о беспризорном детстве, «Беспризорный круг» Виктора Горного, опубликованного в 1926 году. Главный герой Фомка Кучум и его сестра Манька после смерти отца уходят из дома с благословения матери на поиски удачи:

Вы теперь уж на своих ногах: тебе восемь, а Маньке семь лет, – прокормить себя сами сможете. Ступайте, куда ваши глазаньки глядят и где солнышко вас сможет пригреть. На свете не без хороших людей. А я останусь с этими, с малышами. Какой мне дадут пансион, так и то с трудом прокормлю их.

Приехав в Москву, они ведут обычную жизнь беспризорников, к ним прибивается Епишка Кулак:

Пока Манька с Кучумом сидели на мусорном ящике недалеко от Курского вокзала, Кулак пошел к остановке трамваев.

Трамвай уже зашипел перед очередью. Епишка подлетел к гражданину и сказал серьезно:

– Гражданин, в вагоне курить нельзя, дайте я брошу вашу папироску.

– Разве я сам не могу?

– Нет, дайте я! – почти выхватывая ее из рук, сказал Епишка.

– На, брось… – согласился гражданин, хватаясь за ручку трамвая.

Окурок оказался все же солидным. Гражданин успел только выкурить половину. Это Епишку утешило. Он поглядел на золотую фабричную марку, оторвал мокрый конец, размочаленный в зубах окурок – все равно что клад какой, который надо держать осторожно.

Кучум с Манькой сидели на зеленом ящике и от нечего делать тарабанили по нему пятками. […]

– Давайте все курить вместе, – говорит он. – Чтобы дружба наша была крепкая. Чтобы не покидать друг друга, как ты, Кучум, хотел это сделать со мною, хотел оставить меня в погребе… Так не годится… Давайте курить из одной папиросы[185].

Злоупотребление наркотиками являлось серьезной социальной и психологической проблемой. В период с середины 1910-х до начала 1920-х годов наркотики были широко распространены, что привело к серьезным случаям физической и психологической зависимости и заставило врачей, юристов, психиатров, психологов и педагогов заняться этим вопросом. В брошюре 1922 года Н. В. Зандер дает краткий социологический обзор этого явления:

В прежние времена наркомания была печальным уделом имущих классов, интеллигенции; теперь же громадное большинство больных – из малокультурного слоя, подростки, главным образом, дети, спекулирующие на Сухаревке и на улицах. Сухаревка же и окружающие ее места являются местом снабжения наркоманов всеми видами наркотиков: там можно получить сколько угодно морфия, кокаина, хлорала и т. п.[186]

Наиболее распространен был кокаин. Он шел в больших количествах в основном из Германии, через Эстонию и Латвию. О его популярности пишет Василевский:

«Белый порошок», «марафет» все более распространяется, отчасти как замена спирта, не только среди подонков столиц и особенно среди проституток и их «котов», но и среди советских служащих, врачей и особенно актеров[187].

Кокаин широко популярен и среди подростков. На уже упоминавшемся съезде «Детская дефективность, преступность и беспризорность» отмечалось, что в колониях для несовершеннолет-них появились «жильцы» нового типа: кокаиновые наркоманы. В упомянутой книге Н. В. Зандер говорилось о «чрезвычайном развитии» кокаиновой зависимости не только среди взрослых, но прежде всего среди детей[188], и это явление обсуждалось в различных исследованиях о поведении беспризорных, проводимых в начале 1920-х годов. Интересны в этом отношении биографии, собранные Маро. Например, биография 16-летнего Г., отпетого уголовника.

Сирота. Отец был дворником. Убит поездом. Причина смерти матери не выяснена. Г. жил у сестры, торговал. Один брат сапожник, другой – парикмахер.

Г. один год учился в школе, был исключен, так как не хотел учиться. Он помогал сестре торговать.

В 1916 году был помещен в приют, где он жил до революции. Работал затем у брата в мастерской. Потом его отдали в детдом. Оттуда сбежал: «делать там нечего было», как объясняет он причину побега. Жил в ночлежке. Заболел сифилисом, лечился в больнице. Потом опять пошел в ночлежку, торговал папиросами; в это время начал красть. Сидел 56 раз в допре. Половой жизнью живет с 13 лет, педераст, кокаинист, нюхал уже по 3 грамма в течение четырех месяцев.

Интересы его: учиться не любит, любит хорошо поесть, даже с шампанским, поиграть на бильярде, посещает цирк, оперу. Пребывание в тюрьме переживает спокойно, бравирует им, отвечает на вопрос: считает ли он его справедливым? «Раз заслужил, надо отбывать – поделом мне».

В камере он весел, танцует, шутит, пользуется большим авторитетом среди остальных. Способности ниже средних, память недурна[189].

В жизни беспризорников и юных бандитов секс и кокаин были тесно связаны, как отмечает Маро в своей книге, где она приводит песню, которую можно назвать «колыбельной хулигана»:

Спи мой миленький малютка,

Баюшки-баю!

Подрастешь, карманщик будешь,

Бросишь мать свою.

Ты найдешь себе девчонку,

Будешь с нею жить.

Воровать для нее ты будешь,

Будешь ей носить.

По ночам по ресторанам

Будешь с ней ходить,

А в другом своей кармане

Кокаин носить[190].

И еще одна песня на ту же тему:

Ужасно шумно в доме Соломона:

За кокаином в очередь стоят.

Один кричит: дай четвертушку!

Другой кричит: давай полняк!

Все урки там попразднично одеты,

В руках все держат длинны мундштуки.

Из загашника выначивают нюхару.

«А ну-ка, Костя, на, нюхни!»[191]

По словам Маро, песня записана пятнадцатилетним подростком, мать которого содержала кокаинный притон, а сам он торговал крадеными вещами. Беспризорные добывали наркотики либо за счет выручки от краж, либо в обмен на свои услуги в качестве наркодилеров на службе у взрослых банд. Подвалы и трущобы, где они ночевали, идеально подходили для укрытия «товара», как писал Курцио Малапарте в своих репортажах из России[192]. Оттуда подростки расходились торговать по известным злачным местам Москвы, как, например, пользующаяся дурной славой Труба (Трубная улица) и Сухаревский рынок.

В дневнике Кости Рябцева говорится: «А беспризорные, по Ванькиным словам, и жить без марафета не могут»[193]. Кокаин был не только наркотиком, способным прогнать тоску, но и средством разделить с товарищами радости и печали. В повести Шишкова «Филька и Амелька» одна из глав называется «Разгульная тризна», и без кокаина на этом пиру не обошлось. Тризну, или поминки, справляли по хромоногому Спирьке Полторы-ноги. Похоронив мальчика у реки, беспризорники, собравшиеся к вечеру у перевернутой баржи, служившей им укрытием, пили водку и нюхали кокаин, на этом гулянье меж ними вспыхнула драка и пролилась кровь. Как писал Шишков в примечании к первому изданию романа[194], это реальное событие, однако его описание в последующих переизданиях подверглось цензуре, как и описания жуткой «пляски смерти»:

[А общий угар под баржей и возле баржи растет и крепнет. Все пьяней, все крикливей, все задирчивей становятся голоса гуляк. Визг и хохот девчонок звучит раздражающе нагло и нахально. Животная похоть мало-помалу начинает лихорадочно трясти всю баржу от кряжистых орясин до сопливых малышей. В подкрепление к водке, к пиву и наливкам приходит морфий, кокаин, махра, угар чадит и расплывается, свечи догорают, костер потух, все темней и темней, все нелюдимей становится под баржей.

Многие более взрослые и сильные уже изрядно накачались, озорная ж мелюзга прикидывалась пьяной, довольно удачно подражали взрослым. Поэтому баржа казалась запьянцовским, при большой дороге, разбойничьим вертепом.

Инженер Вошкин был тоже вполпьяна, но для потехи мальчонка притворялся совершенно пьяным. Он, как и Шарик, перебегал от кучки к кучке, всех тормошил, опрокидывал все, что попадало под ноги, пьяно падал сам, кричал пронзительно:

– Отдайте, сволочи коричневые, мой фокус к телескопу! Подлюги! Змеи!.. Мамынька!.. К Майскому Цветку хочу… Сентяп-октып-нояп!.. Машка! Дунька!.. Сонька!.. Ша-ша-шарррик!]

Филька заметил, что в гульбе принимает участие, пожалуй, меньше половины баржи. Многие, набегавшись за день в поисках удовольствия и хлеба, крепко спали. Иные же, как ни старалась, не могли уснуть: они затыкали уши, зарывались с головой в отрепья, однако пьяный гвалт не давал им забыться в сне. Они вскакивали, ругались, швыряли в пьяниц чем попало, грозили ножами. В ответ на это шпана волокла их за ноги к своим, принуждала выпить водки, давала зуботычины. Какому-то мирно спящему двое пьяных оборванцев «ставили мушку»: между пальцев ноги вложили клочок бумаги, подожгли и убежали. Спящий вскочил как полоумный.

– Ах, паразиты легавые… Убью! – закричал он, хватаясь за опаленную ступню. [– Воры, ширмачи!.. Погоди, погоди, дождетесь… Все в кичеване будете!

Филька сочувственно спросил его:

– Больно ногу-то?

– Неужто нет… Это Амелькина шайка гуляет… Накрыли кого-нибудь…

– Это какая шайка? – простодушно спросил Филька.

– Эх ты, тюха, – с презрением ответил ему оборвыш и лег на свое место. – Столь времени живешь, а не видишь. Фатюй… Деревня-матушка.

Филька обиделся, хотел вступить с мальчишкой в спор.]

В это время рявкнула, разинула свое хайло гармошка, ударил барабан: свист, топот, гик прошел под баржей.

Все, кто не спал, кто не упился всмерть, высыпали к погасшему костру; веселые руки зажгли новые костры, и возле них, на сыром после дождя лугу, взвихрилась пляска.

И гвалт, и пляска, и блеск костров плыли сквозь ночь к окраинам города.

Но в городе шла своя деловая жизнь: город тоже гудел работой, хлопотливой суетой, далеким шумом замолкающих трамваев, над городом в рыхлых остатках ушедшей тучи отражались потоки электрических огней.

Пляска голодранцев коротка, быстра, пьяна. Тлен, лохмотья, ветошь стлались по воздуху в вихре дьявольского танца. Девчонки, бесстыдно вздымая рвань подолов, вертелись волчками, вызывающие, оголенные, нахальные. Исковерканные гиканьем, свистом, гримасами лица танцоров были отечны, болезненны, дряблы, в грязи, копоти, ссадинах, кровоподтеках, они отливали каким-то синевато-желтым отсветом, в каждом движении мускулов лица сквозила злобность, тупое презрение к жизни, бахвальство, животная похоть, ярь. Если б не возбужденные водкой сверкающие искры глаз, лица стали бы безжизненными масками и пляска – танцем мертвецов.

[Но вот блеснули, звякнули ножи, и несколько пар, играя клинками, лихо крутятся, и гикают, и свищут.

– Давай воровскую! Хряй во всю!..

– Винти!

– Давай удалей!..

– Рой землю каблуками!

– Режь!..

– Эх, ша́хи-ма́хи-разнема́хи!.. Сыпь!

Барабан, и дудки, и гармошки с азартом бьют, горланят, гавкают, дудят. От гопота, от гама ветер ходит по долине, к нему вздымаются костры. Но мало-помалу усталость косит силу, как траву. Тише, тише, медленней, в глазах темно.

Первыми падают девчонки. За ними – карапузики, подростки, парни. То здесь, то там нарастает «мала куча» с свинячьим хрюканьем, гоготаньем, визгом. Костры постепенно меркнут, стихает и всеобщий гвалт.][195]

Песня заключенного

Сижу я целый день скучаю,

В окно тюремное гляжу.

А слезы катятся, братишки,

Потихоньку,

По исхудалому лицу.

Сижу я целый день в халате,

Одни сплошные да рукава,

Ношу я шапку порванну на вате,

Чтоб не зазябла голова.

Ах, что ж ты ходишь перед тюрьмою?

Ах, что ж ты мучаешь меня?

Катись ты ум-па, ум-па, ум-па,

Ум-па, ум-па-па.

И даже дальше от меня![196]

8. Мучить

Первые беспризорники, отправленные в лагеря в конце 1920-х годов, были одиноки, растеряны и быстро становились объектом жестокого обращения и издевательств со стороны взрослых. О том, какая участь им была уготована, свидетельствует приведенный в главе 1 отрывок из «Воспоминаний» Д. С. Лихачева[197]. С 1935 года, после указов, вводящих уголовную ответственность для несовершеннолетних наряду со взрослыми, возросло количество беспризорных, которых милиция задерживала и отдавала в руки правосудия с последующей отправкой в лагеря или тюрьмы для малолетних преступников. В секретном донесении на имя Сталина и Молотова от 28 февраля 1940 года народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Берия и прокурор СССР Михаил Панкратьев рапортовали о выполнении правительственных постановлений 1935 года и подвели итог пятилетней работы по ликвидации беспризорности: «За это время резко сократилось количество беспризорных детей в городах, на железной дороге и т. д., но количество безнадзорных и осужденных за совершение преступлений несовершеннолетних возросло…» Далее приводится таблица по годам: судебными органами осуждено несовершеннолетних в возрасте от 12 до 17 лет (не уточняется, сколько из них попали в лагерь или остались в «обычной» тюрьме) – в 1935 году 6725 человек, увеличиваясь до 20 166 в 1938 году (почти втрое), затем этот показатель снижается в 1939 году до 13 286 человек. Задержанные за безнадзорность в 1936 году составили 156 000, в 1938 году их число возросло до 175 000 и за первую половину 1939 года составило 91 000[198]. Опыт, приобретенный в больших городах, в том числе и такой, как воровство, проституция, драки и даже убийства, использовался ими для выживания в новом круге ада. Малолетки, будь то бывшие беспризорники или преступники, у которых была семья, были для своих сокамерников подобны вшам, кишевшим в грязной поношенной одежде заключенных: «Мука, – как писал Шаламов, – которая мешает [человеку] спать и борясь с которой он в кровь расчесывает свое грязное тело»[199]. Буквально как к насекомым относился к малолеткам старик Ц., мстивший им за буйные забавы и разнузданный произвол, о чем писал Солженицын в романе «Архипелаг ГУЛАГ»: «Старик Ц. ненавидел их устойчиво. Он говорил: „Все равно они погибшие, это для людей чума растет. Надо их потихоньку уничтожать!“ И разработал способ: поймав украдкой малолетку, валить его на землю и давить ему коленями грудь, пока услышится треск ребер – но не до конца, на этом отпустить. Такой малолетка, говорил Ц., уже не жилец, но ни один врач не поймет в чем дело. И Ц. отправил так несколько малолеток на тот свет, пока самого его смертно не избили»[200]. Что же делали эти дети, чтобы вызвать такую ненависть? Воровали еду у стариков и инвалидов, матерились, издевались над старыми и больными, придумывали жестокие забавы, кричали, бегали, толкались. Вот что пишет Солженицын:

Вот при съеме с работы они вбиваются в колонну взрослых зэков, измученных, еле стоящих, погрузившихся в какое-то оцепенение или в воспоминания. Малолетки расталкивают колонну не потому, что им надо стать первыми, – это ничего не дает, а просто так, для забавы. Они шумно разговаривают, постоянно всуе поминают Пушкина («Пушкин взял», «Пушкин съел»), матерятся в Бога, в Христа и в Богородицу, выкрикивают любую брань о половых извращениях, никак не стесняясь пожилых женщин, стоящих тут, а тем более молодых. За короткое лагерное время они достигли высочайшей свободы от общества. – Во время долгих проверок в зоне малолетки гоняются друг за другом, торпедируя толпу, валя одних людей на других («Что, мужик, на дороге стал?»), или бегают друг за другом вокруг человека как вокруг дерева, тем удобнее дерева, что еще можно им заслоняться, дергать, шатать, рвать в разные стороны.

Это и в веселую-то минуту оскорбительно, но когда переломлена вся жизнь, человек заброшен в далёкую лагерную яму, чтобы погибнуть, уже голодная смерть распространяется в нем, мрак стоит в его глазах, – нельзя подняться выше себя и посочувствовать юнцам, что так беззатейливы их игры в таком унылом месте. Нет, пожилых измученных людей охватывает злоба, они кричат им: «Чтоб вас чума взяла, змееныши!», «Падлюки! Бешеные собаки!», «Чтоб вы подохли!», «Своими бы руками их задушил!», «Хуже фашистов зверье!», «Вот напустили нам на погибель!». (И столько вложено в эти крики инвалидов, что если бы слова убивали – они бы убили.) Да! Так и кажется, что их напустили нарочно – потому что и долго думая лагерные распорядители не изобрели бы бича тяжелей. […] Так и кажется, что по христианской мифологии вот такими должны быть чертенята, никакими другими![201]

Сплоченность малолеток, окрепшая в жизни на улице, в коммунах и тюрьмах для несовершеннолетних, в лагерях только упрочилась. Солженицын отмечает:

Но вот интересно! – вступая в борьбу жестокого мира, малолетки не борются друг против друга. Друг во друге – не видят они врагов! Они вступают в эту борьбу – коллективом, дружиной! Ростки социализма? внушение воспитателей? – ах, не бормочите, лепетуны! Это снисходит на них закон воровского мира. Ведь воры – дружны, ведь у воров – дисциплина и паханы. А малолетки – это воровские пионеры, они усваивают заветы старших[202].

Малолетки признают только силу, только если перед ними такой же, как они. Об этом откровенно пишет Солженицын: «Малолетки безумышленны, они вовсе не думают оскорбить, они не притворяются: они действительно никого за людей не считают, кроме себя и старших воров! Они так ухватили мир! – и теперь держатся за это»[203].

Бесчеловечность закона

Беспризорные столкнулись с тем, что произвол и насилие в отношении беззащитных практикуются как раз теми, кто должен воспитывать уважение к закону. Серьезный случай издевательств воспитателей над беспризорными стал достоянием общественности после того, как в «Комсомольской правде» от 30 августа 1927 года вышла большая статья о Покровском приемнике в Москве (известном как Покровка), одном из самых крупных в то время. Тридцать пять содержавшихся там беспризорных подписали письмо в газету, началось расследование случившегося: троих мальчиков девяти и десяти лет обвинили в том, что они украли у директора кольцо и продали его, чтобы купить сигареты и сладости; за это воспитатели их жестоко избили и угрожали отправить в Соловецкий лагерь. Мало того: обнаружилась настоящая «комната пыток» (так буквально говорится в статье), куда часто отправляли детей. В статье показана страшная картина из жизни беспризорных в приемнике, предназначенном для их содержания и перевоспитания.

Комнатой пыток называли ребята комнату педагогов – братьев Балагушиных. Там криком, кулаками и резиновой палкой велись допросы. Оттуда часто – плач и крик. Это «жандарм» и «палач» (как прозвали ребята «активных» педагогов) делают свое дело. […] В пустой спальне я видела совершенно голого мальчика, острые ребра которого упирались в голые доски. Он лежал на животе и спал, на лице с разводами недавних слез жило что-то тревожное, больное. Сон на голых досках, как видно, был нелегким.

«Заставляют спать без простыней и одеял, раздевают догола… Раздевают всю спальню за ерунду», – писали в заявлении ребята. В жизни – страшнее слов. По три дня оставляют наказанных без белья и без постели, по неделям – без постельного белья. Так воспитывают холодом и голодом.

«За малейший проступок оставляют без обеда и заставляют часами ждать из-за одного целых 130 человек. Всегда обед дают холодный, а также и ужин. Хлеб дают плесневелый, чаю нет уже целых три недели, белье не меняют месяцами, и бани нет совсем. Всегда ребята голодные, хоть и дают есть, но пища не годится. В некоторых семьях дают свиньям то, что мы едим»[204].

В статье иронично толковалось воспитание в Покровском приемнике со ссылкой на Маркса («бытие определяет сознание»), обыгрывалось созвучие слов «бытие» и «битье»:

«Бытие определяет сознание». В данном случае и бытие и «битье» определило творчество ребят. В жизненных передрягах куется беспризорник. Он смотрит на мир несколько скептически, ему многое «все равно»[205].

Ликвидация беспризорности, ликвидация воспитателей

В 1930-е годы расправа с беспризорными, начало которой положило Постановление от 8 апреля 1935 года «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних», в значительной степени переплеталась с участившимися цензурными вмешательствами, а зачастую и с физической расправой над советскими писателями, описывающими жизнь этих детей и сирот в целом. Трудно не отметить это совпадение.

Например, история Григория Белых, одного из воспитанников детской колонии ШКИД, школы-коммуны имени Достоевского, созданной в 1918 году в Петрограде Виктором Николаевичем Сорока-Росинским, талантливым педагогом, преданным делу образования и перевоспитания подростков[206]. В соавторстве с Леонидом Пантелеевым (псевдоним Алексея Ивановича Еремеева), также бывшим беспризорным и бывшим воспитанником школы-коммуны, Белых написал в 1927 году приключенческую повесть «Республика ШКИД». Друзья сами послужили прототипами героев: Белых носит в повести имя Григорий Черных, прозвище Янкель, Алексей Еремеев – Ленька Пантелеев, а директор Сорока-Росинский выведен под именем Виктор Николаевич Сорокин и прозвищем Викниксор[207].

Повесть подверглась резкой критике со стороны Н. К. Крупской, написавшей в «Правде» разгромную рецензию. По мнению вдовы Ленина, используемый в школе педагогический подход был пагубно индивидуалистским, являлся отходом от марксистских принципов формирования настоящего советского гражданина и больше напоминал замшелую семинарию («…А на деле – не в Чухломе какой-нибудь, а в Ленинграде процветает советская бурса, руководимая людьми, работа которых ничего общего с задачами, поставленными советской властью, не имеет. […] Бурс, хотя бы они и называли себя советскими детдомами, нам не надо»)[208]. Эта коммуна, выбравшая имя Достоевского, и уже в этом проявившая инициативу и независимость (в издании 1930 года книга называлась «Республика беспризорников»), конечно, не соответствовала советским идеалам, как трудовые коммуны Погребинского и Макаренко, возникшие по инициативе ВЧК. Сорока-Росинский вскоре был переведен на другую работу, он готовил воспитателей для работы с беспризорными и трудными детьми; Белых и Пантелеев продолжали писать книги, их «Республика ШКИД» неоднократно переиздавалась. 27 декабря 1935 года Белых был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности на основании пункта 10 статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР. Считается, что Белых написал, или, по другим сведениям, хранил стихи о Сталине сатирического содержания – преступление, подпадающее под статью о «контрреволюционной пропаганде» и «антисоветской агитации». «Но никакой пункт 58-й статьи, – писал Солженицын, – не толковался так расширительно и с таким горением революционной совести, как Десятый. Звучание его было: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти… а равно и распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания»[209]. Осужденный на три года, Белых умер от туберкулеза 14 августа 1938 года в Ленинграде в пересыльной тюрьме. Пантелееву тоже предъявлялись различные обвинения. Кроме того, в 1936 году не стало Горького, который высоко ценил книгу «Республика ШКИД» и благодаря своему авторитету в какой-то мере защищал авторов. Таким образом, открывалась дорога для критики психолого-педагогического подхода, изложенного в книге. Был самый разгар Большого террора, а декларируемая «ликвидация беспризорности» сопровождалась изъятием книг об этом явлении, которое, в сущности, никуда не делось. В номере газеты «Правда» от 4 июля 1937 года А. С. Макаренко выступил поборником новой советской школы, скинувшей остатки буржуазной педагогики, способной энергично создавать «нового человека». Жизнь беспризорных нужно описывать не такой, какой она была на самом деле, а такой, какой она должна быть. Таким образом, Макаренко прямо осуждал то, что, на его взгляд, являлось психологическим и романтическим флером в популярных книгах о беспризорниках: «Некоторые наши авторы интересуются не вопросом о формировании характера человека, а только тем, насколько необычайна, остроумна и привлекательна анархическая поза беспризорного»[210]. В качестве отрицательных примеров он приводил повесть «Правонарушители» (1922) Лидии Сейфуллиной[211], «Дневник Кости Рябцева» (1927) Николая Огнева[212], «Республика ШКИД» (1927) Григория Белых и Леонида Пантелеева (последняя была названа «историей педагогической неудачи») и «Утро» (1933) Ивана Микитенко[213]. Также вразрез с «прогрессивной» точкой зрения Макаренко шли рассказы и повести, в которых автор, изображая детей, «дает картину, лишенную богатства красок и подлинной жизненности». Объектом этой критики стали «Наши знакомые» (1936) Юрия Германа[214], «В городе Бердичеве» (1934) и «Муж и жена» (1935) Василия Гроссмана[215], «Дорога на океан» (1935) Леонида Леонова[216].

Примечательна история Василия Гроссмана. С октября 1935 года писатель был в отношениях с Ольгой Михайловной Губер, женой его близкого друга, писателя Бориса Губера. Когда Губера приговорили к высшей мере наказания за «участие в контрреволюционной террористической организации», Ольгу тоже арестовали как жену «врага народа». Гроссман поспешил оформить опекунство над ее сыновьями, чтобы те не оказались в дет-ском доме, и направил в НКВД письмо с просьбой освободить Ольгу на том основании, что она уже несколько лет фактически была женой Гроссмана, а не Бориса Губера. Ольгу освободили. Такова была «жизненная ситуация» в России 1930-х годов, и, конечно, Макаренко не мог об этом не знать. Впрочем, если не вдаваться в подробности биографии авторов, в их творчестве это также нашло отражение.

В рассказе «В городе Бердичеве» юная Клавдия Вавилова, суровый комиссар Красной армии, познает радость материнства и преображается, постепенно оттаивает, но эта метаморфоза в итоге оказывается эфемерной, поскольку Вавилова оставляет своего новорожденного сына в бедной многодетной еврейской семье, чтобы вернуться к товарищам и всецело посвятить себя борьбе. Внутренний конфликт матери и комиссара, его болезненное разрешение ярко переданы на страницах рассказа, одного из самых ярких в творчестве Гроссмана. Сироты и беспризорные настолько бросались в глаза, настолько были у всех на виду, что самые чуткие писатели не могли пройти мимо этой темы. Тем не менее в официальном искусстве ее предпочитали замалчивать, и свидетельством тому судьба экранизации рассказа Гроссмана: фильм, снятый в 1966 году режиссером Александром Аскольдовым, отец которого Яков Лазаревич Аскольдов, участник Гражданской войны, был расстрелян в 1937 году, признали идеологически вредным. Все материалы отправили на хранение в Госфильмофонд, и только в 1988 году фильм «Комиссар» вышел в прокат, с триумфом прошел по экранам во многих странах, собрав целую коллекцию наград[217].

Книга «Республика ШКИД» также много лет была под цензурой: только в 1960 году ее переиздали, она вновь обрела популярность среди молодежи, не в последнюю очередь благодаря фильму, снятому режиссером Геннадием Полокой в 1966-м. Красноречивым свидетельством успеха фильма стало письмо, написанное в редакцию газеты «Комсомольская правда» учениками одной из харьковских школ. «Недавно всем классом мы посмотрели кинофильм „Республика ШКИД“. Мы часто вместе ходим в кино. А потом спорим о просмотренных фильмах. Одним нравится, другим нет. Но „Республика ШКИД“ понравилась всем без исключения. Почти все читали эту книгу. Очень хочется знать, что с героями ШКИДа»[218]. Газета переслала письмо Пантелееву, тот ответил на него длинной статьей, где вспоминал события 1920-х годов. Он раскрыл настоящие имена героев и рассказал о том, что случилось с ними после школы. Что касается героя по прозвищу Янкель, Пантелеев лишь сообщил, что под этим именем выведен его «друг и соавтор Гриша Белых», чья повесть «Дом веселых нищих» была наконец-то переиздана «после долгого перерыва». Больше ни слова о причине столь долгого молчания и о печальной судьбе бывшего воспитанника школы-коммуны. Это не было малодушием старого друга Леньки, скорее благоразумием, продиктованным продолжающейся – хоть и косвенной – цензурой в отношении Белых, а также других писателей, запрещенных в сталинскую эпоху. Как видно из многолетней переписки Пантелеева с Лидией Чуковской, начавшейся еще в 1920-е годы, когда оба они были студентами, и продолжающейся до 1987 года, Пантелеев всегда стремился сохранить память о своем друге Григории Белых. Он категорически отверг предложение переиздать «Республику ШКИД» без имени друга, занимался переизданием его книг и на протяжении всей жизни поддерживал рано осиротевшую дочь Белых Татьяну. Несмотря на официальную реабилита-цию в 1957-м, Белых еще долго оставался запрещенным писателем. В 1958 году Чуковская сетовала на то, что в библиотеке Института мировой литературы в Москве не дают читать книги Белых (среди них, к сожалению, была одна, написанная в соавторстве с Евгением Пайном, писателем-сатириком, расстрелянным в 1940 году в возрасте тридцати двух лет по обвинению в троцкизме). В 1961 году Белых снова внесли в советский Index librorum prohibitorum[219] из-за рассказа «Белогвардеец», где новичок в ШКИД Толя Коренев, как подлый белогвардеец, ополчился на коммунистов и евреев, считая их двумя сторонами одной ненавистной медали и адресуя эпитет «еврей» самому Ленину как страшное оскорбление. Не в последнюю очередь благодаря мужеству Лидии Чуковской, хранительницы памяти о терроре, произведения Григория Белых были переизданы, и в 1965 году «Дом веселых нищих» вновь появился на прилавках книжных магазинов[220].

В Красной армии и милиции

Отсутствие у беспризорных эмпатии к «другим» – следствие их тяжелого жизненного опыта – во взрослой жизни становилось психологической характеристикой, идеальной для слуг Советского государства, таких как солдаты на передовой или сотрудники тайной полиции. По этому поводу историк Орландо Файджес писал: «Благодаря системе ценностей, формирующей коллективизм в противовес слабым семейным связям, детские дома стали одним из основных мест вербовки сил для НКВД и Красной армии»[221].

О бывших беспризорных, отправленных на фронт в годы Второй мировой войны, есть интересное свидетельство итальянского журналиста Индро Монтанелли. Во время советско-финляндской войны Монтанелли в качестве специального корреспондента газеты «Коррьере делла Сера» находился в Финляндии и публиковал патетические статьи о героизме финских войск. В начале июля 1941 года он написал резкую статью о советских десантниках, заброшенных на вражескую территорию. Крайне неопытные («для некоторых это был первый полет и первый прыжок»), они почти все разбились при приземлении или были расстреляны, едва коснувшись земли. Монтанелли довелось увидеть выживших солдат. Это были совсем юнцы, «ничьи дети», годные для пополнения рядов Красной армии, поскольку сумели пережить голод, показав тем самым, что у них «здоровая и сильная конституция». Так что «беспризорников мобилизовали, завербовали в ряды десантников, узаконив их разбойную деятельность и выдав им взамен военную форму».

Внимание Монтанелли особенно привлек один из них, семнадцатилетний юноша.

Передо мной стоит Иван Буртко, типичный урка. Своих родителей он никогда не знал, слышал, что они были из зажиточных украинских крестьян, а он помнит только Москву, Тверской бульвар, где его в первое время приютил старый уличный музыкант, где-то между памятником Гоголю и памятником Пушкину. Иван высокий, почти с меня ростом, и даже красивый. Под густыми светлыми волосами у него низкий лоб, перерезанный двумя шрамами, и жгуче-черные, блестящие, вечно беспокойные глаза. Он сухопарый, живой, мускулистый, на нем новая, с иголочки, из хорошей ткани форма. На ногах высокие сапоги, тоже хорошего качества. Хотя он в группе самый молодой, сразу заметно, что он вожак. Все называют его паха [пахан], что соответствует нашему гуаппо[222] и означает в общем самый властный, самый сильный и самый жестокий. Надзиратели рассказали, что приходится постоянно за ним следить, потому что он вечно ссорится с товарищами и от слов немедленно переходит к делу. Если его угощают сигаретой, сплевывает на землю и отворачивается. Странный он тип, этот беспризорник.

Впрочем, и остальные не лучше. У них нет ни гражданского образования (лишь немногие умеют читать и писать), ни военного. Они настоящие дикари, манера их поведения заставляет сомневаться в том, что у них есть какие-либо чувства. Но они храбрые и верные своему слову солдаты. Они не понимают, что обречены. Несколько тысяч уже убиты. Единственный вопрос сейчас – хочет ли Сталин, посылая их в качестве десантников, использовать беспризорников для того, чтобы выиграть войну, или хочет воспользоваться войной, чтобы избавиться от беспризорников. Кажется, более вероятно второе[223].

В органах госбезопасности также было немало бывших беспризорников, перевоспитанием которых занимались в колониях, созданных ВЧК и НКВД (вспомним трудовые коммуны, руководимые Погребинским и Макаренко). Леннард Джерсон отмечал, что беспризорные, «ожесточенные в борьбе за выживание и изолированные от остального общества, к которому они, как правило, относились подозрительно и враждебно, в определенном смысле были чужаками на своей земле. В отношении беспризорных, не имеющих связей с семьей или общиной – таких, как поляки, латыши, китайцы и другие иностранцы, которых вербовали на службу ВЧК в период Гражданской войны, – можно было не сомневаться, что они выполнят данные им приказы без жалости или раскаяния»[224]. Согласно мнению Роберта Конквеста:

Большинство детдомов мало чем отличались от тюрем для малолетних, но при всем том немало детей, выросших в детучреждениях, курируемых тайной полицией, сделали потом почетную карьеру; другие из них попали под власть преступного мира, а третьи по чудовищной иронии судьбы превратились в пригодный человеческий материал для использования на работе в самом НКВД. И те относительно человечные детучреждения, которые курировались ВЧК 20-х годов, тоже готовили фундамент для будущей работы своих воспитанников в тайной полиции. По рассказам, в Белореченской детской колонии около Майкопа (на Северном Кавказе) «половину ее обитателей-мальчиков по достижении ими шестнадцати лет посылали в спецшколы НКВД, где готовили будущих чекистов. Отбирали их из наиболее антисоциальных преступных элементов[225].

На самом деле, у нас нет соответствующих документов, подтверждающих такие заявления. Личные дела сотрудников различных органов (ВЧК, НКВД, ГПУ и т. д.), по которым можно установить, были ли эти сотрудники в прошлом беспризорными или сиротами, недоступны, поэтому можно рассматривать лишь косвенные источники.

По мнению историка Бориса Ковалева, бывшие беспризорные, работавшие в органах госбезопасности, выполняли вспомогательную работу (сторожа, кладовщики и т. д.), а не следственные задачи[226] не в последнюю очередь потому, что большинство из них не имело специальной подготовки, и, кроме того, – возможно, это более важный момент – далеко не все они присягали на верность партии. Вероятно, политический сыск использовал беспризорных в качестве осведомителей о том, что происходит на улицах и в воровских притонах, где они часто находили убежище[227]. Но повышение от стукача до сотрудника органов, конечно, не было автоматическим, поскольку для этого требовались другие качества, которыми беспризорные изначально не обладали. Прежде всего, соблюдение законов государства, то есть перерождение – происходящее в колониях – «морали» беспризорного в «мораль» советского гражданина, представляющую собой совокупность принципов, во имя которых к нарушителю законов дозволялось применять физическое и психическое насилие. Дозволение, которое, прежде чем стать формальным, поддерживаемым государством, должно укорениться в сознании индивидуальном. Впрочем, это условие, как часто бывало, с легкостью переворачивалось: кто был палачом, вскоре мог стать жертвой. Но беспризорным чужда эта круговая порука государственной морали. Их мир, как и мир преступников, не объединялся с миром «других». Таким образом, похоже, что механизм «мучитель – мучимый», который, по Достоевскому, характеризует человека («люди и созданы, чтобы друг друга мучить»)[228], нельзя применить к психологии беспризорных. Когда они издевались над бедным стариком, ставили ему подножку в лагерном бараке, для них это было игрой: это было безусловно злое действие, но без злого умысла.

Конечно, были и исключения, но, вопреки утверждениям Михаила Лещинского, рассмотревшего в своей книге судьбы бывших беспризорников 1920-х годов[229], истории нескольких десятков человек, сделавших блестящую государственную и военную карьеру, не могут служить обобщением для миллионов других, сгинувших в неизвестности.

Один из «положительных героев», судьбу которых проследил Лещинский, – подполковник советской милиции, сотрудник Одесского уголовного розыска Давид Михайлович Курлянд (1913–1993). Его имя приобрело всенародную известность благодаря российскому телесериалу «Ликвидация» 2007 года. Главный его герой – Давид Маркович Гоцман, начальник отдела по борьбе с бандитизмом Одесского уголовного розыска (прототипом которого стал Курлянд). В сериале мы видим бедно одетого мужчину с неухоженной бородой; с одной стороны – это умный и проницательный сыщик, ведущий непримиримую борьбу с разгулом преступности, с другой – обычный человек, задумчивый и печальный характер которого уходит корнями в его сиротское прошлое. Примечательно, что он усыновляет маленького Мишку, беспризорника лет десяти, который ночует на улице и мало что помнит о себе. Давид Курлянд не был беспризорным, но Лещинский включил его историю в свою книгу, поскольку она похожа на истории многих бездомных детей, оказавшихся в детском доме. Вот как описывает Курлянд это время в своем дневнике:

Далекой зимой 1920 года, когда еще кое-где продолжалась Гражданская война и свирепствовали голод, холод, разруха, когда смерть заглядывала в каждый дом, в каждую квартиру, в каждую семью, умер мой отец. Мать, вся опухшая от голода, не сумела нас, оставшихся троих детей, как-нибудь прокормить. Я был в семье самый младший, мне тогда было семь лет, и я оказался в детском доме… Находился там около трех лет – 1920–1922 годы. И только после окончания Гражданской войны, когда старший брат был демобилизован из Красной армии и вернулся домой, он забрал меня из детского дома…[230]

В тринадцать лет Давид начал работать сапожником, потом печником, завхозом на соевом заводе, на текстильной фабрике и в пожарной охране. Наконец, в 1934 году, в возрасте двадцати одного года он стал сотрудником одесской милиции. Он сделал головокружительную карьеру, дослужился до должности заместителя начальника Одесского уголовного розыска и в 1963 году вышел в отставку. Профессионализм Курлянда, как подчеркивают те, кто изучал его биографию, во многом был обусловлен глубоким знанием законов и modus operandi преступного мира: эти познания он получил, общаясь с преступниками, с детьми улиц, с бывшими воспитанниками детских домов. В одном из интервью Анатолий Давидович Курлянд заметил, что в конце 1940-х годов отцу пришлось бороться с тем бедствием, которое напомнило ему детство и которое с новой силой заявило о себе в Одессе: «Армию воров и бандитов постоянно пополняли „дети войны“ – беспризорники. Уровень бандитизма буквально зашкаливал»[231].

Еще один «положительный» пример – персонаж из мемуаров Евгении Гинзбург. Из бывших беспризорников начальник Тасканского лагеря на Колыме по фамилии Тимошкин. Жизнь у асфальтовых котлов на московских улицах его многому научила, он знал подход ко всем заключенным, будь то уголовники или политические. В остальном его невежество было абсолютным. Он с искренним удивлением относился к самым простым фактам, например, к информации о том, что Земля вращается вокруг своей оси. Но никакой жестокости по отношению к заключенным не проявлял.

[Тимошкин] оригинальный это был начальник! В блюстители закона он перековался из бывших беспризорников. В голове его царил самый немыслимый ералаш, но сердце было добрейшее. Всю систему наказаний он полностью передоверил режимнику, так как не мог перенести, если кто-нибудь из доходяг заплачет. Сам же он с увлечением занимался хозяйством лагеря, старался подбросить лишний кусок в лагерный котел, пускал ради этого в ход всю свою изворотливость, используя опыт молодых лет, когда он состоял в других отношениях с Уголовным кодексом, чем на теперешней должности[232].

Непроходящее чувство

Чувства, составляющие неотъемлемый компонент психической жизни беспризорных, – затаенная ненависть и обида. В автобиографическом романе Коля Войнов много пишет о неприязни беспризорных к «другим», тем, кто не был частью их мира. Коля хорошо помнил, что он испытал, присоединившись к группе беспризорных:

…Я чувствовал, что беспризорники – это одно, а весь остальной мир – нечто иное и враждебное. Я начал понимать своих товарищей: их враждебность, обиду и ненависть, их недоверие ко всем, кто был за пределами нашего мира. Впервые в жизни я почувствовал пропасть, отделяющую меня, беспризорного, от всех людей, которые жили не так, как я[233].

Со временем Коля начинает общаться с «другими», знакомится с Володей и его семьей, его поражает судьба отца Володи: того арестовали, осудили и посадили в тюрьму. Его отношение меняется, у него появились друзья по несчастью из «другого мира», он с сочувствием воспринимает их трагедии: взрослых забирают куда-то ночью, потом убивают выстрелом в затылок или отправляют на долгие годы в лагерь, а детей – в детский дом. Но однажды в разговоре друг Мишка резко и жестоко высказывает Коле свое мнение:

– И что? Сколько Володей ты видел? Пусть все эти сволочи едят друг друга, шпионят друг за другом; это их дело, и нас оно не касается. Они сами во всем виноваты… Плевать мне на них! – раздраженно выкрикнул Мишка. – Хорошо им или плохо, не наше дело их жалеть. Они заслужили это, ищейки и чекисты проклятые. Мы тут ни при чем. Они выкинули нас на улицу, а теперь ловят. Кто заставил нас воровать? Кто разрушил нам жизнь?

Я хотел объяснить Мишке, что все не так просто. Стал рассказывать ему об изменениях в детских домах, о воспитателе Феде и его стараниях сделать из нас приличных людей.

– Говоришь, они заботятся о нас! Заботятся! – Мишка с досадой усмехнулся. – Они хитрые, берут нас в поездки, пытаются купить нас за кусок хлеба. Почему они заботятся о нас? Кто за этим стоит? Те же, кто забрал наших родителей! – Он говорил, все больше приходя в ярость. – Они видят, что не могут сломить нас голодом или лагерями, поэтому решили заманить куском хлеба. Думаешь, этот трюк сработает? – крикнул он хриплым голосом. – Нам не нужна их забота! Они думают, я забыл? Нет, я знаю, кто виноват, знаю, кому надо перерезать горло. Они бросили нас умирать в дерьме, но мы выкарабкались. Они прогоняли нас, как бешеных собак, но мы все еще здесь. Дети оказались слишком умными. Они сбились в стаи, теперь нам нечего бояться. Настал наш черед. Будем их грабить, избивать и наслаждаться жизнью, пока живы!»[234]

Коля дает точный психологический портрет Мишки:

Он умел себя контролировать, никогда не терял самообладания. На любой вызов он отвечал невозмутимостью. У него не было слабостей, ничто не могло сломить его. Из разговоров других членов банды я понял, что методы Мишки им не нравились, но тем не менее все безоговорочно подчинялись ему. Их привлекали его решительность и самообладание[235].

Такой тип личности вырабатывался годами. С ранних лет беспризорные привыкали жить одним днем, здесь и сейчас, не задумываясь о прошлом и будущем. Эту установку, этот принцип четко выразил Амелька в повести Шишкова: «…будущего не существует, есть только „сегодня“ и „вчера“»[236]. Им приходилось бороться за сегодня, забыв о том, что было вчера, и не зная, что будет завтра: бесполезно строить иллюзии. Когда дерешься за корку заплесневелого хлеба или место в грязном мусорном баке, думаешь только о настоящем.

Во взрослых можно было легко распознать бывших беспризорных. Детство наложило отпечаток на их поведение: не робость и не бравада, а равнодушие и решимость. Ничего их не касалось, ничего не трогало. Когда Коля стал красноармейцем и оказался в учебном центре в Сумах, где были строгие армейские правила, он вспомнил о детстве, проведенном в детдомах и трудовых коммунах. К счастью, там ему попались родственные души: «Скоро я убедился, что это место не для меня, и мое мнение разделяли другие ребята из „нашего круга“. В первый же вечер я познакомился с десятью. Мы быстро сошлись, стали собираться вместе и обсуждать, что делать»[237]. Если в лагерях детей считали назойливыми вшами, то теперь их, взрослых, пополнивших ряды Красной армии, боялось собственное начальство. Освобожденный из немецкого плена Коля снова оказался в лагере для советских военнопленных под Версалем, командовал которым жесткий и неумолимый капитан Красной армии по фамилии Иванов, а женской частью – некто Люция Пестова. Но для таких, как Коля, это ничего не значило: «Бывшие беспризорные по-прежнему представляли собой единую группу, сплоченную и вооруженную; они наслаждались полной свободой, у них было много привилегий, их боялись даже Иванов и Люция Пестова»[238].

Владимир Маяковский

Беспризорщина

Эта тема

еще не изóранная.

Смотрите

котлам асфальтовым в зев!

Еще

копошится

грязь беспризорная —

хулиганья бесконечный резерв.

Сгинули мать

и отец

и брат его

в дни,

что волжский голод прорвал.

Бросили их

волгари с-под Саратова,

бросила их

с-под Уфы татарва.

Детей возить

стараемся в мягком.

Усадим их

на плюшевом пуфе.

А этим, усевшимся,

пользуясь мраком,

грудные клетки

ломает буфер.

Мы смотрим

своих детишек

в оба:

ласкаем,

моем,

чистим,

стрижем.

А сбоку

растут болезни и злоба,

и лезвие финки

от крови рыжó.

Школа —

кино америколицее;

дав

контролерше

промежду глаз,

учится

убегать от милиции,

как от полиции

скачет Дугла́с.

Таких

потом

не удержишь Мууром —

стоит,

как в море риф.

Сегодня

расти

деловито и хмуро

столбцы

помогающих цифр!

Привыкшие

к щебету ангела-ротика,

слов

беспризорных

продумайте жуть:

«Отдайте сумку, гражданка-тетенька,

а то укушу,

а то заражу».

Меж дум,

приходящих,

страну наводня,

на лоб страны,

невзгодами взморщенный,

в порядок года,

месяца,

дня

поставьте лозунг:

– Борьба с беспризорщиной.

1926[239]

Эпилог

В газете «Известия» от 26 февраля 1926 года появилась статья с призывом бороться с беспризорностью. В ней содержалось обращение к советским писателям внести свой вклад в эту кампанию[240].

Мы уверены, что тт. писатели, всегда чуткие к страданию, откликнутся на наш призыв: помогите беспризорным детям.

Ал. Алтаев, Мих. Герасимов, С. Городецкий, П. Дорохов, В. Кириллов, И. Кубиков, А. Серафимович, Эдв. Шолок.

Вносим 40 руб.

Вызываем тт. В. Вересаева, Ал. Толстого, А. Яковлева, Ю. Слезкина, Л. Гроссмана, А. Воронского, В. Пильняка, В. Иванова, В. Маяковского, Андрея Белого, В. Полонского, С. Ауслендера, А. Свирского, М. Козырева, А. Новикова, П. Низового, Н. Каринцева, П. Романова, В. Лидина, А. Эфроса, А. Новикова-Прибоя, С. Малашкина, Н. Любарского, В. Ютанова, Вагина, В. Львова-Рогачевского, П. Когана, Ю. Соболева, Е. Зозулю, И. Касаткина, В. Казина, В. Наседкина, А. Насимовича, В. Катаева, А. Мариенгофа, Н. Асеева, С. Третьякова, Е. Никитину, Л. Сейфуллину, Н. Никитина, Я. Блюмкина, В. Инбер, О. Мандельштама, Я. Окунева, Н. Мендельсона, Н. Бродского.

Мы не знаем, откликнулись ли эти писатели на призыв. Мы знаем, что многие из них были расстреляны как «контрреволюционеры», «террористы» и «враги народа»: Сергей Ауслендер в 1937 году, Яков Блюмкин в 1929 году, Павел Дорохов в 1938 году, Михаил Герасимов в 1937 году, Иван Касаткин в 1938 году, Михаил Козырев в 1942 году, Владимир Кириллов в 1937 году, Василий Наседкин в 1938 году, Андрей Новиков в 1941 году, Борис Пильняк в 1938 году, Сергей Третьяков в 1937 году, Александр Воронский в 1937 году. Осип Мандельштам умер в пересыльном лагере в 1938-м. Леонид Гроссман в 1948 году попал в число ученых, обвиненных в «космополитизме». Что касается Владимира Маяковского, он сошел со сцены, покончив жизнь самоубийством в 1930 году.

Говоря о том, как сложились судьбы бывших беспризорных в тот же период, ограничимся упоминанием воспитанников Болшевской коммуны, ставшей знаменитой благодаря фильму Николая Экка «Путевка в жизнь»: половина из них, которым на тот момент было лет тридцать и которые трудом искупили свою вину, в начале 1938 года нашли смерть на Бутовском полигоне под Москвой[241].

Роман Якобсон писал, что в России целое поколение растратило своих поэтов[242]. Та же участь постигла миллионы детей.

Символическое значение беспризорных для истории Советской России содержится в эпилоге к роману Пастернака «Доктор Живаго», где автор рассказывает (идет война, 1943 год) о злоключениях бельевщицы Тани, «из беспризорных, неизвестных родителей», но в действительности внебрачной дочери Юрия Живаго и Лары. На фронте генерал-майор Евграф Живаго, брат Юрия, случайно встречается с Таней и просит ее рассказать о себе: «Я, естественное дело, туда-сюда, отнекиваться. Чем похвалиться? Беспризорная. И вообще. Сами знаете. Исправдомы, бродяжество. А он ни в какую, валяй, говорит, без стеснения, какой тут стыд»[243]. В заключительных строках, вспоминая знаменитое стихотворение Александра Блока «Мы – дети страшных лет России»[244], Пастернак приходит к неизбежному выводу: если во время революции эти слова понимались в переносном смысле, фигурально, «и дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны», то теперь «все переносное стало буквальным, и дети – дети, и страхи страшны, вот в чем разница»[245]. И кукушкины дети, ничьи дети, тоже не были метафорой.

Фотоматериалы

Регионы России, пострадавшие от голода 1921–1922 годов; черным цветом выделены губернии Поволжья и юг России, где отмечены наименьшие показатели урожайности зерна в 1921 году (менее 100 кг с гектара). Из французского журнала «Новая Европа» (L’Europe Nouvelle) от 17 декабря 1921

Дети в приюте Камышина на юге Саратовской губернии. 1921

Голод в Поволжье. Группа людоедов перед трупами. Пугачевский уезд Саратовской губ. 1921 или 1922. © Государственный центральный музей современной истории России, далее: © ГЦМСИР

Почтовая карточка «К голоду в России». 1921. Столовая для детей в Саратове. Кухня содержится Французским отделением Международного союза помощи детям. Подпись: «Пожертвовав 12 франков, вы дадите возможность кормить одного ребенка месяц. Пожертвовав 100 франков, спасете ему жизнь». Фото из личной коллекции автора

Врачебно-питательный поезд. Самара, 1921

Дети, накормленные благодаря Международной организации «Save the Children Fund» (Фонд спасения детей). Саратов, 1921. https://www.savethechildren.org.uk/about-us/our-history

Фото В. Савельева из журнала «Прожектор» от 29 февраля 1924

Беспризорные в пути. Обложка журнала «Огонек» от 19 сентября 1926

Беспризорные на одном из вокзалов Москвы. 1922

Дети в одном из московских приемников-распределителей

Девочка собирает зерна на станции. https://topwar.ru/11351-rossiya-vo-mgle-1921–1923-gody-glazami-zapadnyh-fotokorrespondentov

Беспризорные. Москва, 1922. © ГЦМСИР

Беспризорные – продавцы папирос. Москва, 1923. https://topwar.ru/11351-rossiya-vo-mgle-1921–1923-gody-glazami-zapadnyh-fotokorrespondentov

Беспризорные. Начало 1920-х годов. https://topwar.ru/11351-rossiya-vo-mgle-1921–1923-gody-glazami-zapadnyh-fotokorrespondentov

У асфальтового котла. Из книги: Беспризорные. Иллюстрированный литературно-художественный сборник (Л., 1926)

Детская еврейская колония имени III Интернационала в подмосковной Малаховке. 1921. В центре – директор колонии Борух Шварцман, слева от него – Марк Шагал. Энциклопедический словарь Малаховки. Том 2 (М., 2014)

Занятия с бывшими беспризорниками. Москва, 1925. © ГЦМСИР

Беспризорники в общежитии у приемника слушают радио. Москва, 1925. © ГЦМСИР

Ночлежка беспризорных на Смоленском бульваре. Москва, 1926. © ГЦМСИР

Двое беспризорников на улице у печи. Шаболовский детский дом. Москва, 1925. © ГЦМСИР

Кутеж беспризорных в подвале. Из книги: Глатман Л. Г. Пионеры и беспризорные (М.-Л., 1925)

Максим Горький (сидит в центре) и Антон Макаренко (стоит в центре) с воспитанницами Куряжской трудовой колонии под Харьковом. 1928

Слева направо: Глеб Бокий (один из руководителей ВЧК – ОГПУ – НКВД и основателей системы ГУЛАГ), Максим Горький и Матвей Погребинский (сотрудник ВЧК – ОГПУ – НКВД, основатель и руководитель Болшевской трудовой коммуны в 1926–1928) во время посещения Соловецкого лагеря в 1929 году. Альбом фотографий Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН). © Музей истории ГУЛАГа

Ася Давыдовна Калинина, председательница Комиссии помощи беспризорным детям. Фото В. Савельева из журнала «Прожектор» от 29 февраля 1924

Беспризорники на параде. 1925 © ГЦМСИР

Сотрудники НКВД с бывшими беспризорными. 1 мая 1927. Фото из личной коллекции автора

Григорий Белых (слева) и Леонид Пантелеев, авторы книги «Республика ШКИД» (1927). https://rg.ru/2016/08/18/pochemu-imia-odnogo-iz-avtorov-respubliki-shkid-ischezlo-s-oblozhki.html

Н. К. Крупская и В. И. Ленин с племянниками на обложке журнала «Друг детей». Январь 1928. Ленин на праздновании 1 мая 1919 года на Красной площади в Москве, справа от него – мальчик-беспризорный. Из книги: Дубинин Н. П. Вечное движение (М., 1989)

Актер Йыван Кырла (Кирилл Иванович Иванов). в роли беспризорника Мустафы в фильме Николая Экка «Путевка в жизнь» (1931). https://ru.kinorium.com/20942/

Реклама книги Мишеля д’Эрбиньи о папской миссии помощи голодающим детям России в журнале «Orientalia Christiana». Апрель 1925

Список сокращений

ARA – American Relief Administration. Америаканская администрация помощи (АРА), действовала в 1919–1923 гг., наиболее известна участием в оказании помощи Советской России в ликвидации голода 1921–1923 гг.

ВЛКСМ (комсомол) – Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи. Молодежная организация Коммунистической партии Советского Союза, создана 29 октября 1918 г.

ВЧК (Чека) – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР, специальный орган безопасности Советского государства. Создана 7 (20) декабря 1917 г. Упразднена 6 февраля 1922 г. с передачей полномочий ГПУ при НКВД РСФСР.

ГПУ – Государственное политическое управление при НКВД РСФСР. Спецслужба учреждена 6 февраля 1922 г. 15 ноября 1923 г. ГПУ преобразовано на союзном уровне в ОГПУ при Совете народных комиссаров СССР.

ГубЧК (Губчека) – Губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лагерей. Подразделение НКВД СССР, МВД СССР, Министерства юстиции СССР, осуществлявшее руководство местами заключения в 1930–1959 гг.

ДЧК – Детская чрезвычайная комиссия по борьбе с беспризорностью.

МОНО – Московский отдел народного образования.

МУР (Муур) – Московский уголовный розыск (Московское управление уголовного розыска).

Наркомпрод – Народный комиссариат продовольствия (1922–1925).

Наркомпрос (НКП) – Народный комиссариат просвещения (1918–1946). Преобразован в Министерство просвещения РСФСР.

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР (1934–1943). Центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка, а также по обеспечению государственной безопасности. В 1946 г. преобразован в МВД СССР.

НЭП – Новая экономическая политика (1921–1928).

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление (1923–1934). Позднее вошло в состав НКВД СССР. Специальный орган государственной безопасности СССР.

ОДД – Общество «Друг детей». Добровольное общество в помощь школе, учреждениям и организациям по коммунистическому воспитанию детей. Создавалось в 1920-е гг. на базе деткомиссий (Комиссии по охране интересов детей). Много занималось борьбой с беспризорностью, с 1925 по 1933 г. выходил журнал «Друг детей». Прекратило деятельность в 1935 г.

ОДО – Отдел детского обеспечения.

ОДО НКП – Отдел детского обеспечения Народного комиссариата просвещения.

ОДТО ОГПУ – Окружной дорожно-транспортный отдел ОГПУ.

Последгол (последствия голода) – Центральная комиссия по борьбе с последствиями голода 1921 г. Создана в 1922 г. вместо Помгола (помощи голодающим), председатель – М. И. Калинин.

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Союзная республика в составе СССР (1922–1991).

СЗД – Совет защиты детей при Наркомате просвещения [в промежуточный период: при Наркомате социального обеспечения] РСФСР (с 1920 г.: Всероссийский Совет). Комиссия по защите и помощи детям, особенно в районах, пострадавших от голода и Гражданской войны. Действовал с 4 января 1919 по 25 марта 1921 г.

СССР – Союз Советских Социалистических Республик, сокращенно – Советский Союз. Государство в Евразии, существовавшее с 1922 (30 декабря) по 1991 г.

ЦК ВКП(б) – Центральный комитет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Единицы измерений

Аршин – 0,7112 м. Старорусская единица измерения длины.

Верста – прим. 1067 м. Старорусская единица измерения расстояния.

Вершок – 4,4 см. Старорусская единица измерения длины.

Золотник – 4,26 г. Единица измерения массы русской системы мер.

Пуд – 16,38 кг. Единица измерения массы русской системы мер.

Сажень – 2,13 м. Старорусская единица измерения расстояния.

Фунт (русский фунт) – 0,4095 кг. Единица измерения массы русской системы мер.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить:

Константина Акутина (Москва), родственника Матвея Погребинского – за любезно предоставленные сведения и неопубликованные документы, связанные с историей семьи.

Бориса Ковалева (Санкт-Петербург), Алексея Подурца (Саров) и Марию Заламбани (Болонский университет) – за исчерпывающие ответы на мои вопросы исторического характера.

Джанкарло Маджиулли и Алессию Баллинари – за высокий профессионализм в работе над текстом для первого итальянского издания.

Особую благодарность приношу Мауриции Калузио (Миланский католический университет), которая внимательно прочитала рукопись, сделав важные замечания и уточнения. В частности, представленные здесь переводы стихов и песен заметно выиграли от ее лексических и стилистических поправок.

Я признателен Ирине Боченковой за внимательный и компетентный перевод книги на русский язык.

Наконец, я благодарен Александру Эткинду (Центрально-Европейский университет, Вена) за помощь в появлении русского перевода и очень рад, что моя книга выходит в Издательстве Ивана Лимбаха, которым руководит Ирина Кравцова. По удивительному стечению обстоятельств в этом российском издательстве не так давно вышла книга моего хорошего друга, известного писателя Роберто Калассо (1941–2021)[246], директора миланского издательства «Адельфи», выпустившего итальянское издание «Беспризорных».

От переводчика

Я написал роман. Батуми настоящий. Люди настоящие. История настоящая. Или лучше скажем так: каждая отдельная деталь правдива, но вот их совокуп-ность ложна…

Нет! Совокупность правдива, а каждая деталь ложна…

И вообще, я не это хочу сказать. Это роман, вот так! Разве этого слова недостаточно?

А что касается меня, то я предпочитаю писать романы, а не объяснять их.

Жорж Сименон

Лучано Мекаччи – психолог и писатель, в прошлом профессор Флорентийского университета, заинтересовался темой беспризорности в постреволюционной России еще в начале 1970-х годов. Он был одним из немногих молодых специалистов, кому удалось побывать за железным занавесом: Мекаччи проходил стажировку в Москве, сначала в Институте психологии и педагогики, затем в Институте психологии РАН. Именно в то время он познакомился с Александром Романовичем Лурией, известным советским психологом из круга Выготского, и получил от него в дар небольшую книгу об исследовании речи и интеллекта беспризорных, что стало отправной точкой в изучении темы.

На протяжении многих лет Лучано Мекаччи собирал материал – в основном это рассказы и репортажи русских и иностранных писателей, хронологически близкие описываемому явлению, то есть созданные в двадцатых и начале тридцатых годов XX века. Его подход к теме заключался в том, чтобы сложить картину, где будут представлены разные стороны жизни беспризорных: побеги и бродяжничество, попрошайничество, воровство, убийства, проституция и наркомания.

Несомненный интерес книги в том, что в ней рассматриваются забытые авторы и редко переиздаваемые произведения художественной литературы 20–30-х годов. Собран большой объем материала: литература – кинематограф – публицистика. Ряд произведений, которые цитирует Лучано Мекаччи, был переведен на итальянский язык практически одновременно с выходом их в России (И. Эренбург, С. Семенов, Л. Сейфуллина), что свидетельствует об интересе в Италии к литературе молодой советской республики; далее следует период «затишья», когда русских авторов переводили мало и избирательно – это послевоенные десятилетия вплоть до 80-х годов (А. Макаренко, Р. Якобсон, Б. Пастернак); и далее – новый всплеск интереса в конце 90-х – начале 2000-х годов и новые переводы на итальянский язык русских авторов (А. Ахматова, М. Булгаков, И. Бабель, А. Платонов, В. Шаламов, В. Гроссман, Л. Чуковская). Ряд текстов (А. Кожевников, В. Авдеев, В. Шишков) Мекаччи дает в своих переводах, сделанных по первым журнальным публикациям.

Для меня как для переводчика большим подспорьем в работе стало то, что автор предоставил в мое распоряжение оригинальные цитаты на русском языке, избавив меня от необходимости искать их в редких изданиях 20–30-х годов или выполняя обратный перевод. Замечу, что многие цитаты я выверяла по публикациям, доступным в сети, главным образом на предмет опечаток и купюр. Цитируемые иностранные авторы в отсутствие опубликованного русского перевода переводились с итальянского языка (и сверялись с оригинальным текстом). Так, например, в книге обильно цитируется дневник Николаса (Коли) Воинова «Вне закона: автобиография советского беспризорника», который вышел в Лондоне в 1955 году. Этот дневник не был переведен на русский язык, про его автора практически ничего не известно, а те сведения, которые он сам о себе сообщает, имеют слабую степень достоверности. Такие источники должны подвергаться тщательному источниковедческому анализу.

Несмотря на ценные комментарии и приводимую автором библиографию научных исследований беспризорничества, книга Лучано Мекаччи – не по разряду исторических трудов. Скорее, это художественный коллаж, запечатлевший взгляд человека, ведомого интересом к выбранной теме. Не будучи профессиональным историком, он поднял огромный пласт материала на русском (нередко самостоятельно переводя интересующие его тексты) и других европейских языках, чтобы рассказать нам о нас то, что мы и сами давно знали, но, возможно, забыли.

Ирина Боченкова,

кандидат исторических наук

Ярославль

декабрь, 2022

Примечания

1

Гроссман В. С. Все течет… Франкфурт-на-Майне: Посев, 1970. С. 97–98. (Итал. издание: Grossman V. Tutto scorre… / Trad. it. di Gigliola Venturi. Milano: Adelphi, 1987. P. 110).

2

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. Т. 8. М.: Гослитиздат, 1958. С. 318. (Итал. издание: Dostoevskij F. I fratelli Karamazov / Trad. it. di Agostino Villa. Torino: Einaudi, 1949. Vol. I. P. 382).

3

Гроссман В. С. Жизнь и судьба. Куйбышев: Книжное изд-во, 1990. C. 89. (Итал. издание: Grossman V. Vita e destino / Trad. it. di Claudia Zonghetti. Milano: Adelphi, 2008. P. 89–90.)

4

Явление называется «беспризорность» (или «беспризорщина», как у Владимира Маяковского). Различают понятия «безнадзорный», то есть ребенок, за развитием и воспитанием которого отсутствует должный контроль со стороны родителей и/или социальных институтов, но который имеет место жительства или временного пребывания, и «беспризорный», то есть ребенок без постоянного местожительства. Другие выражения, используемые в этой связи: «бездомные дети», «уличные дети» или «дети улицы», «заброшенные дети». Также необходимо упомянуть термин «шпана» (хулиган), которым часто обозначали беспризорного в двадцатые и тридцатые годы. Например, «Шпана» – так называется в русском переводе сборник новелл Пьер Паоло Пазолини, герои которых – римские подростки из бедных районов. Интересно отметить, что в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова (работа над романом была начала в 1928–1929 гг. и продолжалась вплоть до смерти писателя в 1940 г., а первое полное издание вышло в 1967 г.) один из главных героев, поэт Иван Бездомный (настоящее имя – Иван Николаевич Понырёв), в ранней редакции 1931 г. имел псевдоним Беспризорный (см.: Белобровцева И. З., Кульюс С. К. Роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Комментарий. М.: Книжный клуб, 2007. С. 151). В работах итальянских журналистов, писателей и историков начала XX в. использовались разные варианты: беспризорные (Беппе Фенольо, например, в романе «Партизан Джонни» так описывает членов банды Мути: «…совсем зеленые, несчастные беспризорные, выброшенные на улицу из проклятых сиротских приютов», см.: Fenoglio B. Romanzi e racconti / A cura di Dante Isella. Torino: Einaudi Gallimard, 1992. P. 562) и беспризорники (Индро Монтанелли в статье, опубликованной в 1941 г. в газете «Коррьере делла Сера», см.: Montanelli I. I besprizorniki // Corriere della sera, 8 luglio 1941). О заимствовании из русского языка термина «беспризорные» см.: Bruni A. Sul russismo «besprizorni». Un forestierismo sintomatico di Beppe Fenoglio // Lingua nostra. 1995, № 56. P. 56–62; Fanfani M. Per la storia d’una voce scomparsa [besprizorni] // Ibid. P. 62–86.

5

Зензинов В. М. Беспризорные. Париж: Современные записки, 1929. Итальянский перевод Нины Романовской (1861–1951) вышел в 1930 г. См.: Zenzinov V. Infanzia randagia nella Russia bolscevica / Тrad. it. di Nina Romanowski. Milano: Bietti, 1930. Итальянский перевод, как и переводы на французский, английский и немецкий языки, не всегда соответствует оригиналу, неточности проявляются чаще всего в терминологии.

Владимир Михайлович Зензинов (1880–1953) – политический деятель, революционер, член партии эсеров, участник революции 1905 г., Февральской и Октябрьской революций 1917 г. Выступал против большевиков, был арестован, выслан в Китай, в 1919 г. эмигрировал в Европу и обосновался в Париже, в 1940 г. ухал в Нью-Йорк, где провел остаток жизни. Благодаря переводу книги Зензинова впервые на итальянском языке появилось детальное описание беспризорности как явления, отдельные упоминания о котором мы найдем в статьях и книгах о Советской России, выходивших в двадцатые и тридцатые годы XX в. (см. статьи Арнальдо Бруни и Массимо Фанфани выше, в примеч. 2. Одно из наиболее интересных свидетельств того времени – глава «Ничейные дети» в книге Мирко Ардеманьи «Россия пятнадцать лет спустя», изданной в Милане в 1933 г. См.: Ardemagni M. Russia quindici anni dopo. Milano: Istituto Editoriale Nazionale, 1933. (Cap. 11 «I figli di nessuno». P. 158–181.) Ардеманьи в 1931 г. был корреспондентом итальянской газеты «Народ Италии» (Il Popolo d’Italia) в России.

6

Всесоюзная пионерская организация была создана 19 мая 1922 г. Пионерское движение возникло на основе уже существовавшего в России скаутского движения, переработанного на основе коммунистической идеологии. В детской организации состояли дети и подростки в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Пионеры нередко участвовали в проектах по перевоспитанию и социальной реинтеграции беспризорников.

7

Мы будем часто ссылаться на тексты, которые подвергались цензуре или изымались из обращения, поскольку представляли беспризорность жестко и реалистично, без ясной перспективы избавления от нее, или потому, что авторы оказались среди «врагов народа». Ярким примером является иллюстрированный литературно-художественный сборник «Беспризорные», выпущенный под редакцией Израиля Самойловича Рабиновича ленинградским рабочим издательством «Прибой» в 1926 году. Автор вступительной статьи Злата Ионовна Лилина (1892–1929), журналистка и педагог, убежденная сторонница формирования «нового советского человека», участница левого крыла большевистской партии, из которой была исключена в 1927 г. Damnatio memoriae, «проклятие памяти», стирание из исторический памяти, обрушилось, когда Григория Евсеевича Зиновьева, бывшего Председателя исполнительного комитета Коммунистического интернационала и бывшего мужа Лилиной, расстреляли в августе 1936 г. за антисоветскую троцкистскую деятельность. Их сына как сына «врагов народа» расстреляли в 1937 г., а книги покойной Лилиной были запрещены и изъяты из советских библиотек. Рассмотренный нами экземпляр из фондов Публичной библиотеки вскоре после распада Советского Союза оказался в одном из московских букинистических магазинов. В предисловии не хватает страниц, они заметно обрезаны, фамилия Лилиной на титульном листе и в оглавлении замазана несмываемыми чернилами, имеется штамп органов цензуры: «Проверено, 1936».

Тема беспризорных вскоре оказалась под запретом, за этим бдительно следила цензура. Мария Заламбани из Флорентийского университета опубликовала в 2009 г. книгу о цензуре и литературной политике в СССР. См.: Zalambani M. Censura, istituzioni e politica letteraria in URSS (1964–1985). Firenze: Firenze University Press, 2009. В частности, в главе «Запретные темы» (Gli argomenti tabù) цитируется документ 1925 г. «Перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в целях охранения политико-экономических интересов СССР». Читаем: «Запрещается публиковать: статистические данные о брошенных детях [беспризорные элементы], о безработных и о контрреволюционных налетах на правительственные учреждения». Zalambani M. Censura… P. 145.

8

На итальянский язык «Педагогическую поэму» А. C. Макаренко перевел Леонардо Лагецца, предисловие написал Лучо Ломбардо Радиче. См.: Makarenko A. Poema pedagogico / Trad. it. di Leonardo Laghezza, introduzione di Lucio Lombardo Radice. Roma: Edizioni Rinascita, 1952. У Ломбардо Радиче, заявляющего о победе над беспризорностью, был предшественник: десятилетиями раньше Джон Дьюи после своей поездки в Россию в июле 1928 г. писал: «…уличные мальчишки, герои множества историй, теперь исчезли с улиц больших городов». См.: Dewey J. Impressions of Soviet Russia and the revolutionary world Mexico-China-Turkey. New York: New Republic, 1929. P. 25. В книге целиком воспроизводится репортаж, публикуемый отдельными статьями в американском журнале The New Republic в ноябре и декабре 1928 г. Об отзывах Дьюи, часто восторженных, о советском обществе и советской школе см.: Siciliani de Cumis N. L’inattualità del Dewey «sovietico» // Studi sulla formazione. 2003. VI. 1. P. 118–126; Szpunar G. Dewey e la Russia sovietica. Prospettive educative per una società democratica. Roma: Homolegens, 2009.

9

Одно из последних наиболее полных исторических исследований по теме: Славко А. А. История беспризорного и безнадзорного детства в России (конец 1920-х – начало 1950-х гг.). Чебоксары: Перфектум, 2012. О ситуации в Поволжье, на Урале и в Белоруссии см.: Рябинина Н. В. Детская беспризорность и преступность в 1920-е гг. (по материалам губерний Верхнего Поволжья). Учебное пособие. Ярославль: Ярославский государственный университет им. П. Г. Демидова, 1999; Блонский Л. В. Ликвидация детской беспризорности периода НЭПа в СССР: нижневолжский опыт. Саратов: Наука, 2009; Корнилов Г. Е., Лаврова И. А. Беспризорность на Урале в 1929–1941 гг. Екатеринбург: Издательство АМБ, 2009; Маслова О. Б. «Мы окружены целым морем детского горя…» Ликвидация массовой детской беспризорности в Советской России в 1920-е гг. (на материалах Ставрополья и Терека). Пятигорск: ПГЛУ, 2011; Соловьянов А. П. Социальная защита несовершеннолетних в БССР (1921–1930 гг.). Минск: Белорусская наука, 2013; Детская беспризорность на Южном Урале в 1920-е гг. Сборник документов и материалов. Отв. ред. Р. Н. Сулейманова. Уфа: Гилем, 2013; Лаврова И. А. Проблемы ликвидации детской беспризорности в СССР (на примере Урала в 30-е гг. XX в.). М.: Спутник+, 2019. Большой интерес представляет монография Светланы Гладыш, см.: Гладыш С. Д. Дети большой беды. М.: Звонница-МГ, 2004.

Кроме того, в последнее десятилетие защищено множество диссертаций по теме, в частности, о том, как эта проблема решалась в конкретных регионах или городах (диссертации или их авторефераты доступны в каталоге Российской государственной библиотеки в Москве: http://www.rsl.ru/).

Феномен беспризорности, вновь возникший в постсоветской России, отразился в новейших публикациях, что привело к сопоставлению прошлого и настоящего не только с исторической, но и с социально-политической точки зрения. Большой интерес, в частности, вызвал роман Сергея Волкова «Дети пустоты», в котором описана жизнь российских беспризорников нового века, напоминающая истории беспризорников двадцатых годов века минувшего. Волков С. Ю. Дети пустоты. М.: АСТ, 2011. Сравнительно-исторический подход использовался и на конференции, состоявшейся в Екатеринбурге 31 мая 2006 г., материалы которой были опубликованы в сборнике: Беспризорность и безнадзорность: исторический опыт и современность. Тезисы докладов и сообщений научно-практической конференции 31 мая 2006 г. Екатеринбург, 2006. Назовем также монографии, вышедшие на английском языке: Fujimura C. K., Stoecker S. W., Sudakova T. Russia’s Abandoned Children: An Intimate Understanding. Westport, Conn.: Praeger, 2005; Kelly C. Children’s world. Growing up in Russia, 1890–1991. New Haven-London: Yale University Press, 2007; Displaced children in Russia and Eastern Europe, 1915–1953. Ideologies, identities, experiences. / Ed. by Nick Baron. Leiden-Boston: Brill, 2017.

Новейшие исследования российских ученых, несомненно, очень важны для изучения темы, однако отметим, что весомый вклад в изучение исторических, политических и юридических аспектов беспризорности в двадцатые и тридцатые годы внесли следующие работы: Ball A. M. And now my soul is hardened. Abandoned children in Soviet Russia, 1918–1930. Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1994; Caroli D. L’enfance abandonnée et délinquante dans la Russie soviétique (1917–1937). Paris: L’Harmattan, 2004. О беспризорных в сороковые годы есть большое исследование Ольги Кучеренко. См.: Kucherenko O. Soviet street children and the Second World War. Welfare and social control under Stalin. London: Bloomsbury, 2016.

Феномен беспризорности представляет интерес не только для истории, социологии, психологии и литературы, но является частью более широкого круга вопросов о том, как это явление воспринималось современниками и как оно отразилось в коллективной памяти советских людей, подобно личным, семейным, коллективным переживаниям таких событий, как аресты, расстрелы, ссылки и лагеря. Речь идет о предмете исследования, которым занимается историческая психология на стыке методологии психологического анализа и исторического исследования, не сводя исторический факт лишь к его психологической интерпретации (изучение «менталитета», коллективной памяти в историческом контексте появилось как научный подход в первой половине XX века в работах таких психологов и историков, как Морис Хальбвакс и Люсьен Февр).

Интерес к советскому менталитету, изучение которого помогает нам лучше понять трагедию беспризорных, проявился как в дневниках, документальных свидетельствах и художественных произведениях о периоде сталинизма, увидевших свет после распада Советского Союза, так и в научных исследованиях по этой теме. Говоря об историографии вопроса, вспомним следующие работы: Ferretti M. La memoria mutilata. Milano: Corbaccio, 1993; Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s. / Ed. Véronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen. Trans. Carol A. Flath. New York: New Press, 1995; Fitzpatric Sh. Everyday Stalinism: Ordinary life in extraordinary times. Soviet Russia in the 1930s. New York-Oxford: Oxford University Press, 1999. (Русское издание: Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы. М.: РОССПЭН, 2001.) Idem. Tear off the masks! Identity and imposture in twentieth-century Russia. Princeton, N.J., London: Princeton University Press, 2005. (Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М.: РОССПЭН, 2011); Yurchak A. Everything was forever, until it was no more. The last Soviet generation. Princeton, N. J., Oxford: Princeton University Press, 2006. (Юрчак А. В. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014); Hellbec J. Revolution on my mind. Writing a diary under Stalin. Cambridge, MA, London: Harvard University Press, 2006. (Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017. Пер. С. Чачко); Hosking G. Rulers and victims. The Russians in the Soviet Union. Cambridge, MA, London: Harvard Belknap Press of Harvard University Press, 2006. (Хоскинг Дж. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. М.: Новое литературное обозрение, 2012. Пер. В. Артемова); Figes O. The whisperers. Private life in Stalin’s Russia. New York: Metropolitan books, 2007; Paperno I. Stories of the Soviet experience. Memoirs, diaries, dreams. Ithaca-London: Cornell University Press, 2009. (Паперно И. А. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах. Опыт чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2021); Etkind A. Warped mourning. Stories of the undead in the land of the unburied. Stanford, CA: Stanford University Press, 2013. (Эткинд А. М. Кривое горе. Память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2016. Авториз. пер. В. Макаровой.)

10

Речь и интеллект деревенского, городского и беспризорного ребенка. Экспериментальное исследование / Под ред. А. Р. Лурия. Л.: Гос. изд-во РСФСР, 1930.

11

Luria A. The nature of human conflicts or emotion, conflict and will. An objective study of disorganization and control of human behaviour. New York: Liveright, 1932. В русском издании книги (Лурия А. Р. Природа человеческих конфликтов. Объективное изучение дезорганизации поведения человека / Под ред. В. И. Белопольского, с предисл. Майкла Коула. M.: Когито-Центр, 2002), текст которой опубликован по рукописи из личного архива автора, есть примечание (c. 109), отсутствующее в английском издании 1932 г., где автор благодарит влиятельных руководителей Московской прокуратуры того времени Михаила Острогорского и Федора Шумяцкого за учреждение специальной научной лаборатории. Целью лабораторных исследований было создание «машины правды», своеобразного детектора лжи, используемого в судебной системе – инструмента, которым, по мнению ряда ученых (см.: Cole M. and Levitin K. The autobiography of Alexander Luria. A dialogue with The Making of Mind. Part II Luria in retrospect. New York-London: Psychology Press, 2006. P. 260), очень интересовался генеральный прокурор Андрей Вышинский, выступавший государственным обвинителем на трех московских процессах эпохи Большого террора в 1936–1938 гг. Согласно другому мнению, именно Вышинский яростно критиковал достоверность результатов, полученных с помощью метода, разработанного Лурией (см.: Варламов В. А. Детектор лжи. М.: ПЕР СЭ-Пресс, 2004).

12

Лидия Романовна Лурия (1908–1991) была замужем за Михаилом Григорьевичем Герчиковым, 1895 года рождения, занимавшим должность замнаркома Народного комиссариата совхозов СССР и начальника главного управления Народного комиссариата земледелия. После расстрела мужа 7 октября 1937 г. за «участие в троцкистской террористической организации» Лидия как «член семьи изменника Родины» была приговорена к восьми годам заключения в исправительно-трудовых лагерях и пяти годам ссылки. Из Бутырской тюрьмы ее перевели в Карагандинский лагерь (Карлаг) в Центральном Казахстане, откуда через год с небольшим она была освобождена благодаря отцу. Роман Альбертович Лурия, профессор и доктор медицины, врач, известный в кругах правительственной номенклатуры, обратился к одному из своих пациентов, генеральному прокурору Андрею Вышинскому, с просьбой об освобождении дочери (по воспоминаниям Елены Лурии. См.: Лурия Е. А. Мой отец А. Р. Лурия. М.: Гнозис, 1994. С. 77). Ирину Сукальскую, дочь Лидии от первого брака, родившуюся в 1931 году, хотели отдать в детский дом как члена семьи «врага народа», но благодаря вмешательству Романа Альбертовича девочка смогла остаться с бабушкой и дедушкой. См. воспоминания Ирины Юрьевны Сукальской о Лидии Романовне Лурия: https://dnnmuseum.ru/лидияромановна-лурия-1908–1991/

13

Анна Миренова, 1901 года рождения, была арестована 10 февраля 1945 г., осуждена 9 ноября и расстреляна 9 декабря того же года. Соломон Григорьевич Левит, 1984 года рождения, создатель Медико-генетического института в Москве, где Лурия вел исследования высшей психической деятельности с применением близнецового метода, был также расстрелян как «враг народа» 29 мая1938 г. на Бутовском полигоне. Основные биографические сведения приводятся на сайте общества «Мемориал» в разделе «Жертвы политического террора в СССР»: https://base.memo.ru/, в базе данных которого насчитывается более 3 000 000 записей.

14

Fernandez D. Réponse au discours de réception de M. Andreï Makine. 15 dicembre, 2016 (https://www.academie-francaise.fr/reponse-au-discours-de-reception-de-m-andreimakine). Опыт сиротской жизни прослеживается во всех произведениях Андрея Макина, начиная с известного романа «Французское завещание», см.: Makine A. Le testament français. Paris: Mercure de France, 1995. (Итал. издание: Il testamento francese / Trad. it. di Laura Frausin Guarino. Milano: Mondadori, 1997), и до недавнего «Архипелага другой жизни», см.: L’archipel d’une autre vie. Paris, Éditions du Seuil, 2016. (Итал. издание: L’arcipelago della nuova vita / Trad. it. di Vincenzo Vega. Milano: La nave di Teseo, 2017.) На русском языке роман «Французское завещание» опубликован в № 12 журнала «Иностранная литература» за 1996 год, перевод с французского Ю. Я. Яхниной и Н. Д. Шаховской. Книги Андрея Макина на русском языке в России официально не издавались.

Тема сиротства была актуальна в советской литературе и кино, к ней продолжали обращаться и в более позднее время. Вспомним трилогию Анатолия Приставкина (1931–2008), действие которой происходит в годы Второй мировой войны. В повести «Солдат и мальчик» (Приставкин А. И. Солдат и мальчик. Повести. М.: Советский писатель, 1982) рассказывается о встрече сироты Васьки, воспитанника детского дома, и солдата Андрея, который уходит на фронт. В автобиографической повести «Ночевала тучка золотая», впервые опубликованной в журнале «Знамя» № 3, 4 в 1987 г. (итал. издание: Pristavkin A. Inseparabili. Due gemelli nel Caucaso / Trad. it. di Patrizia Deotto. Milano: Guerini e Associati, 2018), самом известном произведении, изданном впоследствии миллионными тиражами, рассказывается о близнецах Кольке и Сашке, которых в 1944 г., во время депортации чеченцев в Среднюю Азию, переводят из детского дома в подмосковном Томилине в трудовую колонию в Чечне; во время перестрелки между русскими и чеченцами Сашка погибает, а Колька спасает от верной смерти чеченского мальчика Алхазура, выдав его за своего брата. Третья повесть, «Кукушата, или Жалобная песнь для успокоения сердца», впервые была напечатана в 1989 г. в журнале «Юность» (№ 11, 12), а затем вышла отдельной книгой (Приставкин А. И. Кукушата, или Жалобная песнь для успокоения сердца. M.: Энтраст Трейдинг, 2015), это история про детей из подмосковного детского дома.

Среди фильмов последних десятилетий следует упомянуть: «Ночевала тучка золотая» (1989) Суламбека Мамилова по роману А. И. Приставкина; «Итальянец» (2005) Андрея Кравчука – история мальчика из провинциального российского детдома, который не хочет, чтобы его усыновила итальянская бездетная пара, и сбегает на поиски родной матери; и «Нелюбовь» (2017) Андрея Звягинцева – рассказ о ребенке в современной Москве: семейная пара на грани развода хочет отправить сына в детский дома, и мальчик от отчаяния пускается в бега, как когда-то беспризорники.

15

Асеев Н. Н. За синие дни (1927) // Асеев Н. Н. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2: Стихотворения и поэмы 1927–1930 гг. М.: Художественная литература, 1963. C. 51–52. В интернете есть различные музыкальные интерпретации этих стихов (например, под названием «Беспризорник» в исполнении бард-группы «Уленшпигель». См.: http://bard.ru.com/php/search_song.php?name=4916).

Николай Николаевич Асеев (1889–1963), поэт, представитель футуризма, затем член группы ЛЕФ, близкий друг Владимира Маяковского. Автор поэмы «Сенька беспризорный» (1925). См.: Асеев Н. Н. Сенька беспризорный. Л.: Молодая гвардия, 1926.

16

Bryant L. Six red months in Russia. An observer’s account of Russia before and during the proletarian dictatorship (1918). London-West Nyack: The Journeyman Press, 1982. P. 251–253 (Chapter «Russian children». P. 251–258). Цитата из книги Луизы Брайант (1885–1936) «Шесть красных месяцев в России» (глава «Русские дети»). На русский язык книга Брайант не переведена.

17

Lacis A. Revolutionär im Beruf. München: Rogner & Bernard, 1971. (Итал. издание: Lacis A. Professione rivoluzionaria / A cura di Eugenia Casini-Ropa, prefazione di Fabrizio Cruciani. Milano: Feltrinelli, 1976. P. 79.) Ася (Анна Эрнестовна) Лацис (1891–1979) – актриса и театральный режиссер. Закончила гимназию в Риге, училась сначала в Петербурге в Психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева, а в 1915–1916 гг. – в Москве в студии Ф. Комиссаржевского. В 1918–1919 гг. руководила в Орле детским театром эстетического воспитания, где ставила пьесы, в которых играли детдомовцы и беспризорники. В 1971 г. в Германии вышла книга воспоминаний Лацис «Революционер в профессии», Лучано Мекаччи дает из нее цитату по итальянскому изданию 1976 г. Русский вариант воспоминаний (литературная запись Юрия Карагача) под названием «Красная гвоздика» появился позднее (1984). Как уточняет в предисловии народный писатель Латвийской ССР А. Григулис, «предлагаемые читателю воспоминания „Красная гвоздика“ отличаются от всех опубликованных ранее книг Анны Лацис» (Лацис А. Красная гвоздика. Рига: Изд-во «Лиесма», 1984. С. 4). В 2018 г. книга была переиздана в Москве. См.: Лацис А. Красная гвоздика. М.: Издание книжного магазина «Циолковский», 2018. В первом русском издании воспоминаний Анны Лацис этот отрывок звучит так: «С детдомовцами, посещавшими театр, особых забот не было, они перерождались на глазах, проявляя готовность подчиняться доброй воле преподавателя-друга, который осторожно направлял их, помогая найти себя. Но что делать с беспризорниками? Их ловили, водворяли в колонии, но, привыкнув бродяжничать и не желая никому подчиняться, они снова убегали. Я стала часто ходить на городской рынок, надеясь хоть кого-нибудь увлечь театром. Однажды, собравшись с духом, я подошла к небольшой группе оборванцев. Чувствовалось, что они беспрекословно подчиняются главарю – верзиле лет четырнадцати. Вид у него был прямо-таки экзотический: на голове тюрбан, из ватных брюк торчали клочья грязной ваты. Я стала рассказывать, что в городе открыт интересный детский театр, где можно играть, танцевать, рисовать, и пригласила: приходите посмотреть. <…> Не удалась и вторая попытка: беспризорники стали размахивать кольями и железными прутьями, сквернословить. Кто-то швырнул в меня тяжелую железяку, но вожак на лету отбил «снаряд», и он, по счастью, задел только ухо. Но я решила не отступать, приходила снова и снова, стараясь пробудить в мальчишках хоть какой-то интерес к нашей студии. Наконец заметила, что кое-кто начинает прислушиваться» (Лацис А. Красная гвоздика. С. 11).

18

Roth J. Reise in Russland // Frankfurter Zeitung, September 1926 – Januar, 1927. (Reisen in die Ukraine und nach Russland / Hrsg. J. Bürger. München: Beck, 205. P. 125, 180, 181.) Итал. издание: Roth J. Viaggio in Russia / Trad. it. di Andrea Casalegno. Milano: Adelphi, 1981. P. 36, 67). Рот Йозеф (1894–1939) – австрийский писатель и журналист, с августа 1926 по январь 1927 г., получив задание от немецкой газеты «Франкфуртер цайтунг» (Frankfurter Zeitung), путешествовал по Советской России и написал серию репортажей. Эти репортажи, переведенные Андреа Казаленго на итальянский язык, вышли в 1981 г. в Милане отдельной книгой «Путешествие в Россию». На русском языке репортажи Рота 1926 г. полностью не издавались. Эссе «Русская улица» из октябрьского номера «Франкфуртер цайтунг» опубликовано в русском переводе на сайте издательства Ад Маргинем: https://admarginem.ru/2021/05/08/russkaya-ulitsa-kazhetsya-mne-seroj-jozef-rot-v-rossii/

19

Поселок, расположенный к юго-востоку от Москвы, в настоящее время входит в состав городского округа Люберцы Московской области.

20

Шагал М. Моя жизнь. М.: Эллис Лак, 1994. Пер. Н. Мавлевич. Цит. по изданию: Шагал М. Моя жизнь. СПб: Азбука, 2014. С. 183–185. (Итал. издание: Chagall M. La mia vita / Trad. it. di Massimo Mauri. Milano: SE, 1998. P. 175–77.)

21

Benjamin W. Städtebilder. Frankfurt: Suhrkamp Verlag, 1963. (Итал. издание: Immagini di città / Trad. it. di Marisa Bertolini, con una nota di Peter Szondi. Torino: Einaudi, 1971. P. 15–16.) Цит. по: Беньямин В. Московский дневник. M.: Ад Маргинем Пресс, 2012. C. 218–219. Пер. С. А. Ромашко.

22

Corneli D. Il redivivo tiburtino. Un operaio italiano nei lager di Stalin / А cura di Antonio Carioti, con in appendice note e lettere di Corneli, Terracini e Braccini. Firenze: Liberal Libri, 2000. P. 13–14 (впервые опубликовано в 1969 г. в издательстве La Pietra, Милан). Корнели Данте (1900–1990) – итальянский антифашист, писатель, член Коммунистической партии Италии с 1921 г. В 1922 г. застрелил секретаря местного фашистского комитета и был вынужден бежать. Через Вену и Берлин добрался до Петрограда, где жил некоторое время, затем переехал в Ростов-на-Дону, а позднее – в Москву. Арестован в 1936 г., десять лет провел в лагерях, затем на поселении, освободился лишь в 1960 г. В 1970 г. вернулся в Италию, где прожил до самой смерти. Работы Корнели не переведены на русский язык. См.: https://ru.openlist.wiki/Корнели_Данте_Николаевич_(1900)

23

В научной энциклопедии, составленной ведущими исследователями истории советских спецслужб, читаем: «В 1921 году в воспитательных учреждениях для детей, оставшихся без родителей, насчитывалось до 541 тыс. человек. К 1922 количество беспризорных на улице достигло 7 млн человек» (ВЧК, 1917–1922. Энциклопедия / Авт. – сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. Изд. 3-е, доп. и испр. Москва: Вече, 2017. C. 143). В 1926 г. население Советского Союза составляло 147 027 915 жителей, из них 100 891 244 человека только в России. См.: Всесоюзная перепись населения 1926 года. M.: ЦСУ Союза ССР, 1928. Т. IX. С. 2–13; Т. XVII. С. 2–32. Подсчет численности беспризорных в начале двадцатых годов разнится в зависимости от источников по разным губерниям и городам России, но в целом эта цифра всегда высока: от четырех до семи миллионов. Наиболее актуальную картину дают А. Н. Кривоносов и А. А. Славко. См.: Кривоносов А. Н. Исторический опыт борьбы с беспризорностью // Государство и право. 2003. № 7. С. 92–98 (приводится оценка Н. К. Крупской, согласно которой беспризорных насчитывалось более двух миллионов еще в начале 1930-х гг.); Славко А. А. История беспризорного и безнадзорного детства в России (конец 1920-х – начало 1950-х годов). Чебоксары: Перфектум, 2012. C. 115–150.

24

«Форвертс» (Vorwärts) – газета Социал-демократической партии Германии, основана в 1876 г.

25

Речь Н. К. Крупской // Борьба с беспризорностью. Материалы 1-й Московской конференции по борьбе с беспризорностью 16–17 марта 1924. M.: Работник просвещения, 1924. C. 8–11.

26

Lo Gatto E. Mosca. Milano: Giacomo Agnelli, 1934. P. 183–184. В книге «Мои встречи с Россией» Этторе Ло Гатто вспоминает о встрече с группой бывших беспризорных в одном из приютов Ростова Великого. См.: Lo Gatto E. I miei incontri con la Russia. Milano: Mursia, 1976. Р. 136–138. Русский перевод: Ло Гатто Э. Мои встречи с Россией. М.: Кругъ, 1992. Пер. И. В. Дергачёвой.

27

Gide A. Retour de l’U.R.S.S. suivi de Retouches à mon Retour de l’U.R.S.S. Paris: Gallimard, 1936–1937. Итал. издание: Gide A. Ritorno dall’U.R.S.S. seguito da Postille al mio Ritorno dall’U.R.S.S. / Trad. it. di Giuseppe Guglielmi, introduzione di Alfonso Berardinelli. Torino: Bollati Boringhieri, 1988. P. 74 (dall’Appendice «I besprizorni», P. 74–75). Русский перевод: Жид А. Возвращение из СССР // Фейхтвангер Л., Жид А. Москва, 1937. М.: Концептуал, 2021. Пер. А. Лапченко. (См. приложение «Беспризорники».)

28

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг 1918–1956. Опыт художественного исследования: В 3 кн. Части III, IV. Екатеринбург: У-Фактория, 2006. C. 363 (см.: Часть III. Глава 17 «Малолетки». C. 359–376). Итал. издание: Solženicyn A. Arcipelago Gulag / A cura di Maurizia Calusio, trad. it. di Maria Olsufieva. Milano: Mondadori, 2017. P. 733 (Cap. I marmocchi. P. 730–44).

О детях и подростках в лагерях см.: Якир П. Детство в тюрьме. London: Macmillan, 1972. Англ. издание: Yakir P. A childhood in prison / Ed. by Robert Conquest. New York: Coward, McCann & Geoghegan, 1973 (пятнадцатилетний Петр Якир, сын видного советского военачальника Ионы Эммануиловича Якира, расстрелянного в 1937 г. за контрреволюционную деятельность, попал в колонию для малолетних преступников, где пробыл с перерывом на войну до 1953 г.; позже стал известным диссидентом и правозащитником, снова был арестован и умер от алкоголизма в 1982 г.); Дети ГУЛАГа, 1918–1956 / Сост. Виленский С. С. и др. Серия «Россия XX век: Документы». М.: Международный фонд «Демократия», 2002 (содержит 516 исторических документов, постановлений правительства, свидетельств и т. д. о детях, попавших в детские дома, колонии и лагеря, о беспризорных и о детях «врагов народа»; части этой фундаментальной работы, с добавлением интересных интервью и комментариев, входят в книгу: Children of the Gulag / Ed. by C. A. Frierson, S. S. Vilensky. New Haven-London: Yale University Press, 2010); Эпплбаум Э. ГУЛАГ. М.: Corpus, 2015. Пер. Л. Ю. Мотылёв. См. главу 15 «Женщины и дети». (Оригинальное изд.: Applebaum A. Gulag. A history of the Soviet camps. London, Allen Lane, 2003; итал. изд.: Applebaum A. Gulag. Storia dei campi di concentramento sovietici / Trad. it. di Luisa Agnese Dalla Fontana. Milano: Mondadori, 2004); Chlevnjuk O. The history of the Gulag. From collectivization to the Great Terror. New Haven: Yale University Press, 2004; Fürst J. Between salvation and liquidation. Homeless and vagrant children and the reconstruction of Soviet society // The Slavonic and East European Review. 2008. LXXXVIII. P. 232–258; Figes O. The whisperers…; Caroli, Dorena. Cittadini e patrioti. Educazione, letteratura per l’infanzia e costruzione dell’identità nazionale nella Russia sovietica. Macerata: EUM, 2011. P. 131–165; Craveri M. et Losonczy A.-M. Enfants du Goulag. Paris: Belin, 2017.

29

Лихачев Д. С. Книга беспокойств: воспоминания, статьи, беседы. М.: Новости, 1991. C. 102–103. (Итал. изд.: Lichacëv D. La mia Russia / Trad. it. di Claudia Zonghetti. Torino: Einaudi, 1999. P. 132–133.)

30

Василевская Л. А., Василевский Л. М. Книга о голоде. Популярный медико-санитарный очерк. Петроград: Книга, 1922. С. 79. Лев Маркович Василевский (1874 или 1876–1936) – русский поэт и театральный критик, врач. Во время Гражданской войны был тяжело контужен и почти лишился слуха. Отойдя от литературной работы, занимался пропагандой санитарно-гигиенических знаний, гигиены труда, написал ряд статей и книг о наркомании, сексуальности, проституции, абортах и беспризорности. См.: Василевский Л. М. Голгофа ребенка. Беспризорность и дети улицы. Л.—М.: Книга, 1924; Он же. Дурманы (наркотики). Москва: Новая Москва, 1924; Он же. Беспризорность и дети улицы. Харьков: Юношеский сектор издательства «Пролетарий», 1925; Он же. Гигиена женского труда. Л., 1925; Он же. Аборт как социальное явление. Днепропетровск: Космос, 1927 и т. д.

31

Постановление от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» // Известия, Правда. 8 апреля 1935. Текст документа и его проект с дополнениями и пометками, сделанными рукой Сталина, а также секретный циркуляр Прокуратуры СССР и Верховного суда СССР приводятся в сборнике «Дети ГУЛАГа» (Дети ГУЛАГа…, цит. C. 182–183). В 2009 г. Евгений Яковлевич Джугашвили, внук Сталина (Яков – сын Сталина от первого брака), подал в суд на радио «Эхо Москвы» за распространение ложной, по его мнению, информации о том, что Сталин собственноручно подписал указ, разрешающий расстреливать детей с двенадцатилетнего возраста. Московский суд отказался удовлетворять претензии Джугашвили. См.: https://ru.wikipedia.org/wiki/О_мерах_борьбы_с_преступностью_среди_несовершеннолетних. Как сообщает Александр Орлов, бывший разведчик, майор госбезопасности, бежавший в США в 1938 г., – однако официальных документов, подтверждающих его показания, нет – Сталин якобы приказал в начале 1930-х гг. убивать без суда беспризорных, пойманных за разграбление продовольственных складов или железнодорожных вагонов, а также тех, у кого будут обнаружены венерические заболевания. См.: Orlov A. The secret history of Stalin’s crimes. New York: Random House, 1953. P. 39–40, 53. Рус. пер.: Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. М.: Всемирное слово, 1991.

32

Дубинин Н. П. Вечное движение. О жизни и о себе. M.: Политиздат, 1973. C. 15.

33

Лещинский М. Я. Дважды рожденные. Очерки о судьбах бывших беспризорников 20-х годов. М.: Современник, 1985 (1-е изд. – 1967) С. 12. О ребенке, сфотографированном с Лениным, см.: с. 6–29. О личности Дубинина и его роли в развитии генетики в СССР см.: Сойфер В. Н. Загубленный талант. История жизни одного лауреата. Washington, D. C., 2004 (самиздат). Отдельные главы опубликованы в журнальном варианте. См.: Сойфер В. Н. Загубленный талант. Главы из книги // Континент. 2005. № 123. В книге Сойфера ставится под сомнение «беспризорная жизнь», которую Дубинин якобы вел в детстве. Валерий Николаевич Сойфер (р. 1936) – биофизик, биолог и генетик, один из самых известных советских ученых-диссидентов, содействовал возрождению генетики в России после эпохи Лысенко, в 1988 г. эмигрировал в США. Его книга посвящена «российским генетикам старшего поколения, чьим талантам не суждено было полностью раскрыться из-за преступного тоталитаризма большевистской системы».

34

Друг детей. 1925. № 9. Список пропавших детей приводится на 2-й и 3-й сторонках обложки журнала. Имена и отчества даются полностью или сокращенно, как в оригинале.

35

См.: Озерецкий Н. И. Нищенство и беспризорность несовершеннолетних // Нищенство и беспризорность / Под ред. Е. К. Краснушкина, Г. М. Сегала и Ц. М. Фейнберг. М.: Мосздравотд, 1929. C. 116–226 (интересный сборник, выпущенный Московским кабинетом по изучению личности преступника и преступности при Мосздравотделе, куда вошли статьи разных авторов об условиях жизни и психологии беспризорных); Ball A. M. And now my soul is hardened… P. 103–135.

36

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Кн. 3 // Новый мир. 1961. № 9–11; Итал. издание: Erenburg I. Uomini anni vita. Vol. III / Trad. it. di Giovanni Crino. Roma: Editori Riuniti, 1962. Он же. Люди, годы, жизнь. Т. 1. M.: Советский писатель, 1990. C. 459–462. Эренбург вспоминает о создании композиции романа «В Проточном переулке» и упреках в адрес автора после первой публикации 1927 г.

37

Эренбург И. Г. B Проточном переулке. Париж: Геликон, 1927. Итал. издание: Erenburg I. Nel vicolo Protocny / Trad. it. di Susanna Iris Féline. Milano: Corbaccio, 1930 (Milano: dall’Oglio, 1965. P. 260). В парижском издании романа на с. 193 читаем: «Единственный выход для государства – это истребить всех». Эта фраза есть в итальянском переводе Сузанны Ирис Фелин, как в издании 1930, так и 1965 г., но отсутствует в рижском издании (Рига: Грамату Драугс, 1927) и в различных переизданиях (Эренбург И. Г. Собр. соч.: В 8 т. Т. 2. M.: Художественная литература, 1991. C. 677). Описание смерти Кирюши навеяно реальным событием, свидетелем которого Эренбург стал во время своей поездки на юг России: «В поезде пассажиры поймали воришку, мальчика лет двенадцати; все на него кинулись, били. Я до сих пор вижу детское лицо в крови…» (См.: Он же. Люди, годы, жизнь. Кн. 2 // Новый мир, 1961. № 9–11; Люди, годы, жизнь. Т. 1. M.: Советский писатель, 1990. C. 247).

38

Луначарский А. В. «Беспризорные дети» Богородского (1925) // Богородский Ф. С. Воспоминания. Статьи. Выступления. Письма / Сост. С. В. Разумовская. Л.: Художник РСФСР, 1987. C. 106–107.

39

Богородский Ф. Как я писал «Беспризорников» (1959) // Богородский Ф. С. Воспоминания… C. 109. Федор Семенович Богородский (1895–1959) – советский живописец, в 1924 г. вступил в Ассоциацию художников революционной России, самую влиятельную художественную группировку 1920-х гг.; один из ведущих представителей социалистического реализма. Нужно отметить, что в своих воспоминаниях, написанных незадолго до смерти, Богородский затронул еще одну запретную тему: он упомянул храм Христа Спасителя, символ православной России, возведенный в благодарность за победу над Наполеоном в 1812 г. и взорванный 5 декабря 1931 г. для строительства на этом месте Дворца Советов (проект не был реализован из-за начала Великой Отечественной войны).

40

Тексты песен, представленные в этой книге, взяты из приложения к компакт-диску «Yulia sings songs of Russian street urchins. Pesni besprizornikov» (Smithsonian Folkways Recordings, Wahisngton, D. C., 2007; https://www.youtube.com/watch?v=RkEMpvnvVWM&t=837s). Песни исполняет русско-американская художница Юлия Запольская (1919–1965), которая в детстве жила в центре Москвы на Арбате и слышала, как поют беспризорные. В 1944 г. Юлия вышла замуж за молодого американского дипломата Томаса П. Уитни, но смогла покинуть Советский Союз только в 1953 г. Ее счита-ют одной из лучших исполнительниц русских песен и романсов.

В песне «Там в саду при долине» беспризорник просит милостыню. Слова сопровождаются ритмичным перестуком металлических ложек – так делали беспризорники на улице, в трамваях и на поездах. Эту песню, которая является одной из самых известных и имеет несколько вариаций (см., например, текст, опубликованный в книге: Глатман Л. Г. Пионеры и беспризорные. М.-Л.: Молодая гвардия, 1925. C. 20), ее можно услышать также в фильме Николая Экка «Путевка в жизнь». Тексты песен беспризорников см. также: Галкин А. Песни беспризорных детей. Саратов: Тип. Балаковского Горсовета, 1926; Маро (Левитина М. И.). Беспризорные: Социология. Быт. Практика работы. М.: Новая Москва, 1925. C. 201–225. Маро – псевдоним Марии Исааковны Левитиной (1881–?), педагога, автора и переводчика трудов по педагогике, которая много писала о беспризорности и преступности среди несовершеннолетних. Она также автор брошюры «Работа с беспризорными: Практика новой работы в СССР», первого отчета о работе колонии им. Горького, директором которой был А. С. Макаренко (Харьков, 1924).

Итальянский коммунист Этторе Ванни, воевавший в Испании и проживший несколько лет в России, писал об этих песнях: «В России существует множество „запрещенных“ песен. Я слышал их на Украине, в Мо-скве, в Крыму – одним словом, везде. Беспризорники, брошенные дети, сочиняют их и поют, от деревни к деревне, от тюрьмы к тюрьме, от города к городу; проникновенные, печальные песни. В них рассказывается о драме разрушенной семьи, об оставленном на станции ребенке, а поезд увозит его родителей, сосланных в Сибирь „проклятой советской властью“» (Vanni E. Io, comunista in Russia. Bologna: Cappelli, 1950. P. 49). Некоторые из этих песен и баллад стали особенно популярными в последние годы (их можно найти на YouTube). Следует упомянуть также «Песенку беспризорника» Булата Окуджавы (1924–1997), известного поэта и композитора, осиротевшего в 13 лет. Отец был расстрелян в 1937 г. как троцкист, а мать провела 9 лет в лагерях. Песня написана к фильму «Кортик» (1973) режиссера Николая Калинина, это вторая экранизация одноименного романа Анатолия Рыбакова (1911–1998), повествующего о юных пионерах. Сцена встречи с беспризорниками, в которой звучит щемящая песенка Окуджавы «У Курского вокзала / Стою я, молодой, / Подайте Христа ради / Червонец золотой»: https://www.youtube.com/watch?v=ItVQkJaRgN4&ab_channel=dundurey

41

До 1918 г. часть Польши входила в состав Российской империи.

42

Волынская губерния (Волынь) – историческая область на северо-западе Украины, в то время территория России.

43

В другой редакции – 10 июня. См.: Гринберг А. Рассказы беспризорных о себе. М.: Новая Москва, 1925. С. 130. – примеч. пер.

44

В другой редакции – санпотяг (санитарный поезд; укр.). См.: Гринберг А. Рассказы беспризорных о себе. С. 137. – примеч. пер.

45

Зыряне, или коми, – финноугорский народ в России, коренное население Республики Коми.

46

В другой редакции – Вымск. См.: Гринберг А. Рассказы беспризорных о себе. С. 138. – примеч. пер.

47

Сергиев Посад – город на северо-востоке Московской области, примерно в 70 км от Москвы по железной дороге. В Сергиевом Посаде находится крупнейший мужской монастырь, важный религиозной центр Русской православной церкви – Троице-Сергиева лавра. В советское время город дважды менял название (Сергиево с 1919 г., Загорск с 1930 г.), историческое имя возвращено городу 22 сентября 1991 г.

48

Московский монастырь Зачатия Богородицы (Зачатьевский монастырь) – женский монастырь Русской православной церкви, был частично закрыт в 1918 г. и окончательно в 1927 г. Здесь в числе прочих учреждений помещалась тюрьма и детская колония. В 1919 г. детские приюты Зачатьевского монастыря были переданы в ведение Наркомпроса и реорганизованы в детский городок и приемник МОНО. При этом на протяжении нескольких лет община монастыря фактически продолжала существовать по соседству, и, более того, насельницы работали в детском городке. Об этом учреждении, как и о других детских домах, приемниках-распределителях, колониях и проч. в Москве, краткие, но точные сведения см. в разделе «Дети» на сайте https://topos.memo.ru (имеются также фото и указание местоположения на карте Москвы).

49

О состоянии общественных бань и их роли в атмосфере Москвы начала XX в. см. главу «Бани» в книге: Гиляровский В. А. Москва и москвичи. М.: Советский писатель, 1935. С. 299–353 (СПб.: Азбука, 2016. С. 356–397). Итал. издание: Giljarovskij V. Mosca e i moscoviti / A cura di Giulia Marcucci, prefazione di Stefano Garzonio, trad. it. di Caterina Garzonio. Pisa: Felici Editore, 2013. (Cap. I bagni pubblici. P. 361–404.)

50

Рассказы беспризорных. Рассказы, написанные беспризорными / Под ред. А. Гринберг. М.—Л.: Молодая Гвардия, 1925. С. 19–27. Еще одну публикацию этого текста под названием «Моя биография» см.: Гринберг А. Рассказы беспризорных о себе. М.: Новая Москва, 1925. С. 130–142. (Раздел III «Рассказы из Зачатьевского приемника».) В предисловии Гринберг пишет, что в сборнике собрано около 70 рассказов, написанных беспризорными московских детских приемников – Покровского и Зачатьевского, в 1922–1923 гг. У данного рассказа под номером 60 указано авторство: А. С. Поташ.

Анна Филипповна Гринберг (1882–?) – детская писательница, редактор книг, посвященных беспризорным. О ней см.: Писательницы России (материалы для биобиблиографического словаря). / Сост. Ю. А. Горбунов; http://book.uraic.ru/elib/Authors/Gorbunov/sl-4.htm

Автобиографические рассказы беспризорных были опубликованы также и в других книгах (см., например: Беспризорные / Сост. И. С. Рабинович. Л.: Прибой, 1926), в различных периодических изданиях, в частности в журнале «Друг детей», или творчески переработаны в художественных произведениях авторами, которые сами в детстве были беспризорными. Некоторые из этих текстов будут упомянуты позже. См. также: Caroli D. Salve, cara nonna Nadežda Konstantinovna Krupskaja… Autobiografie di bambini e giovani abbandonati (Besprizornye) in URSS (1927–1936) // Slavia. 2000. IX. № 3. P.146–182 (письма беспризорных к Крупской).

51

MacKenzie F. A. Russia before dawn. London: T. Fisher Unwin, 1923. P. 151–52. Фредерик Артур Маккензи (1869–1931) на основе своего журналистского опыта написал также книгу о борьбе с религией и Церковью в Советской России. См.: Idem. The Russian crucifixion. The full story of the persecution of Religion under Bolshevism. London: Jarrolds, 1930.

Уроженец Квебека, канадский шотландец по происхождению, Маккензи в разные годы работал корреспондентом британской, американской и даже японской прессы. В 1921–1926 гг. был корреспондентом «Chicago Daily News» в России и в странах Северной Европы. См.: Зашихин А. Н. Ф. А. Маккензи и его «Россия перед рассветом» (1923) // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. Архангельск, 2012. На русском языке книги Маккензи не издавались.

52

Махорка – сорт дешевого табачного сырья, в основном отходы сигаретного и сигарного производства с примесью табачных листьев и стеблей, суррогат табака.

53

Пильняк Б. А. Голый год / Сост. К. Андроникашвили-Пильняк. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2003–2004. Т. 1. C. 144–145. Итал. издание: Pil’njak B. L’anno nudo / Trad. it. di Pietro Zveteremich, prefazione di Cesare Giuseppe De Michelis. Torino: Utet, 2008. P. 196. Произведения Бориса Андреевича Пильняка (1894–1938), расстрелянного по безосновательному обвинению в шпионаже против Советского Союза, стали переиздаваться лишь после 1975 г.

54

Zanotti-Bianco U. Diario dall’Unione Sovietica 1922 // Nuova Antologia. CXII. 1977. P. 377–489 (цит. P. 456–457, 481). См. также его работы: La carestia in Russia e l’opera del Comitato italiano di soccorso ai bambini russi. Roma, Comitato italiano di soccorso ai bambini russi, 1922; Una notte sul Volga (1922) // Tra la perduta gente. Prefazione di Aldo Maria Morace. Soveria Mannelli: Rubbettino Editore, 2006. P. 51–60.

Об Умберто Дзанотти Бьянко (1889–1963) см.: Zoppi S. Umberto Zanotti Bianco. Patriota, educatore, meridionalista: il suo progetto e il nostro tempo. Soveria Mannelli: Rubbettino Editore, 2009. Cazzola P. Umberto Zanotti-Bianco e i Russi. Filantropia e impegno sociale // Quaderni piemontesi. 2006. XXXV. P. 131–140; Pescosolido G. Umberto Zanotti-Bianco e il suo impegno a favore delle minoranze oppresse nell’Europa dei nazionalismi // Archivio storico per la Calabria e la Lucania. 2010. LXXVI. P. 125–132.

Архив Умберто Дзанотти Бьянко и его миссии в России хранится в Associazione Nazionale per gli Interessi del Mezzogiorno (ANIMI) в Риме.

55

Авдеев В. Ф. Моя одиссея. М.: Молодая гвардия, 1969 (1-е изд. – 1960). C. 139–140. Виктор Федорович Авдеев (1909–1983) – русский советский писатель, родился в казачьей семье в станице Урюпинской (ныне город Урюпинск Волгоградской области), попал вместе с братом в интернат, долго был беспризорным, скитался по стране. Увлекшись литературным творчеством, приехал в Москву, окончил Литературный институт имени А. М. Горького.

56

Ball A. M. And now my soul is hardened… P. 178–179 (note 11, p. 297).

57

Thompson D. The new Russia. New York: Henry Holt and Company, 1928. P. 250–251. Дороти Томпсон (1893–1961) – известная американская журналистка и радиоведущая.

«Новая Россия» – травелог, каркас которого собран из статей, опубликованных в «New York Evening Post». Материалы о России Томпсон собирала в течение ноября 1927 г., не выезжая из Москвы. В столице она вела богемный образ жизни, вращалась в кругах дипломатической элиты, но при этом интересовалась и условиями, в которых жили крестьяне и пролетариат. В Москву Томпсон приехала из Берлина в компании немецких коммунистов. В общей сложности она провела в Москве полтора месяца, возвратившись в Берлин в начале декабря. «Новая Россия» не вышла в то время по-русски, так как Томпсон была далека от положительной оценки советской власти; не переведен травелог и в постсоветское время. См.: Щерби-нина О. И. Травелог Дороти Томпсон «Новая Россия»: История одной командировки в СССР // Литература двух Америк. 2017. № 3. С. 55–66.

58

Неверов А. С. Ташкент – город хлебный. M.: Детская литература, 1983. C. 77–80. Книга переведена на многие языки. Есть два итал. издания: Nevièrov A. Tashkent, paese di cuccagna / Trad. it. di Mario Giuliancolo. Ferrara: Edizioni Schifanoia, 1930; Tachkent, città d’abbondanza / Trad. it. di I. Basili, prefazione di Umberto Barbaro. Roma: D. De Luigi, 1945.

Александр Сергеевич Неверов (1886–1923) – русский писатель и драматург, родился в Самарской губернии. Во время голода 1921–1922 годов вместе с массой голодающих бежал из Поволжья в Самарканд «за хлебом». Произведения Неверова о голоде в Полном собрании его сочинений в 7 томах составляют отдельный том, см.: Т. 4. Голод. Рассказы и пьесы 1921–1922. М.—Л.: Земля и Фабрика, 1926.

59

Повесть о путешествии, написанная Николаем Степным (1878–1947), впервые была опубликована в 1924 г. Переиздана в сборнике, посвященном А. Неверову. См.: Степной Н. А. Поездка в Среднюю Азию // Александр Неверов. Из архива писателя. Исследования, воспоминания. Сборник. / Ред. – сост. В. П. Скобелев, Н. И. Страхов. Куйбышев: Куйбышевское книжное издательство, 1972. C. 92–96.

60

О Раскольникове см.: Medvedev R. Let History Judge. The Origins and the Consequences of Stalinism / Ed. by David Joravsky and G. Haupt. New York: Knopf, 1972. P. 256–257, 329–331, а также: Медведев Р. А. К суду истории. О Сталине и сталинизме. М.: Прогресс, 1990.

Шухрат Аббасов рассказывает об истории создания и судьбе фильма «Ташкент – город хлебный» в интервью «Этот фильм достался мне особой ценой», дано информационному агентству «Фергана» 20.01 2014, см.: www.fergananews.com/articles/8019

61

Кожевников А. В. Шпана. Из жизни беспризорных. 2-е изд., доп. М.—Л.: Госиздат, 1929. На сайте ЛитМир: https://www.litmir.me/br/?b=553220

Алексей Венедиктович Кожевников (1891–1980) – русский советский писатель и мемуарист, приверженец социалистического реализма, писал романы и рассказы для детей.

62

Маро. Беспризорные… C. 107.

63

Авдеев В. Ф. Асфальтный котел // Авдеев В. Ф. Ленька Охнарь. Повести. М.: Молодая гвардия, 1957. C. 32. Этот рассказ, вместе с рассказами «Трудовая колония» и «Городок на Донце», иллюстрирует жизнь Леньки, беспризорного, отец которого был убит во время Гражданской войны.

64

В ироничном ответе беспризорного намек на царя Николая II.

65

Сергеев А. Облава // Правда. 25 марта 1926. № 68. С. 1.

66

Кожевников А. В. У тепла // Шпана… На сайте ЛитМир: https://www.litmir.me/br/?b=553229&p=1

67

Йыван Кырла (Кирилл Иванович Иванов) – советский актер театра и кино, марийский поэт, родился в 1909 г. в бедной крестьянской семье, рано осиротел (отца убили кулаки за активное участие в работе комбеда), был пастухом, батрачил, просил милостыню. По комсомольской путевке направлен на рабфак при Казанском университете, где проявились его незаурядные артистические способности. Осенью 1929 г. получил направление на актерское отделение Государственного техникума кинематографии. Снимался во многих фильмах. 18 апреля 1937 г. в гостинице города Йошкар-Ола Кырла повздорил и подрался со студентом Николаем Гороховым: скандал разгорелся из-за того, что Кырла разговаривал с девушкой, актрисой П. Л. Мусаевой, на марийском языке. Бытовой скандал обернулся трагедией. По официальным данным, Кырла был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей и умер в лагере на Урале в июле 1943 г. См.: Сануков К. Н. Йыван Кырла: «Путевка в жизнь» и «Путевка»… в смерть // Наши земляки: пути и судьбы. Йошкар-Ола: Мари Книга, 2011. С. 259–265; Йыван Кырла (Иванов Кирилл Иванович) // Писатели Марий Эл: биобиблиографический справочник / Сост. Г. Сабанцев, Ю. Соловьев и др. Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 2020. С. 149–152.

68

Petracchi G. La missione pontificia di soccorso alla Russia 1921–1923 // Santa Sede e Russia da Leone XIII a Pio XI. Roma: Libreria Editrice Vaticana, 2002. P. 122–180. Автор приводит список организаций, предоставлявших помощь Советской России, с указанием количества детей и взрослых, которым помощь была оказана. О папской миссии см. также работу католического епископа Мишеля д’Эрбиньи: D’Herbigny M.-J. L’aiuto pontificio ai bambini affamati della Russia. Roma: Pontificio Istituto Orientale, 1925. Об американских миссиях см.: Golder F. A. and Hutchinson L. On the trail of the Russian famine. Stanford: Stanford University Press, 1927; Hiebert P. C. and Miller O. O. Feeding the hungry. Russia famine 1919–1929. Scottdale, Pa.: Mennonite Central Committee, 1929; Patenaude B. M. The big show in Bololand. The American Relief Expedition to Soviet Russia in the famine of 1921. Stanford: Stanford University Press, 2002. (Болос – прозвище, данное большевикам в дипломатических кругах Европы, поэтому Россия называется Бололенд, земля Болосов); Black lebeda. The Russian famine diary of ARA Kazan District Supervisor J. Rives Childs, 1921–1923 / Ed. by J. H. Cockfield. Macon: Mercer University Press, 2006. О работе британской организации Save The Children см.: Breen R. Saving Enemy Children. Save the Children’s Russian Relief Organisation, 1921–1923 // Disasters. 1994. 18. P. 221–237. Работу организации координировал Лоуренс Вебстер, одним из первых шагов стала раздача еды детям в Саратове 25 октября 1921 г.; редкие кадры кинохроники под названием «Famine. The Russian famine of 1921» можно увидеть здесь: https://www.youtube.com/watch?v=hIJirOk7O6w

Об итальянской миссии Дзанотти-Бьянко см. примеч. 11 к этой главе. О миссии итальянского Красного Креста (май – сентябрь 1922) см.: Carbone E. Stalingrado prima di Stalingrado. L’intervento della Croce Rossa Italiana a Caricyn (primavera – estate 1922) // Zapruder. 2017. № 44. P. 96–100.

69

Golder F. A. and Hutchinson L. On the trail… P. 44, 57, 70–71. Также свидетельства о состоянии детских домов см. у Георгия Попова: Popoff G. Sous les étoile des Soviets. Paris: Plon, 1925. P. 174–175; Istrati P. Vers l’autre flame. La Russie nue. Vol. 3. Paris: Lés Editions Rieder, 1929. P. 118–124.

70

Марка водки, производившейся в Николаеве на юге Украины.

71

В российской и советской психолого-педагогической литературе конца XIX – начала XX в. выражение «моральная дефективность» использовалось для перевода выражения moral insanity, используемого в психиатрии для обозначения психической патологии, характеризуемой нарушениями аффективно-эмоциональной сферы и социальных отношений без когнитивных нарушений. Эту патологию выявляли почти у всех беспризорных: «В группу беспризорных включаются различные типы детей – правонарушители, трудновоспитуемые, беспризорные. В общем, состав этой группы довольно полно охватывает категорию так называемых морально дефективных» (Выготский Л. С. Moral insanity // Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. T. 5. Основы дефектологии. M.: Педагогика, 1983. C. 150). Выготский подверг критике концепцию, согласно которой моральная дефективность – это органическое заболевание, заостряя внимание на влиянии среды и социума. Сегодня мы могли бы обозначить moral insanity как совокупность неадаптивных и трансгрессивных особенностей поведения, типичных для социопатического расстройства личности. В 1920-е гг. в советской психологии, педагогике и криминалистике шли горячие споры между сторонниками органической и социальной концепции, объясняющей личностные особенности и поведение беспризорных со всеми вытекающими последствиями в плане проведения реабилитационных и коррекционных мероприятий (см. Caroli D. L’enfance abandonnée…).

72

Калинина A. Д. Десять лет работы по борьбе с детской беспризорностью. М.—Л.: Московский рабочий. 1928. C. 51–56, 72. Ася Давыдовна Калинина (1884–1945) – одна из видных организаторов борьбы с голодом, была председателем Чрезвычайной комиссии по борьбе с детской беспризорностью при Моссовете, активно участвовала в работе по социальному обеспече-нию детей-сирот, созданию советских детских учреждений.

73

Калинина A. Д. Десять лет… C. 72.

74

О роли органов госбезопасности в борьбе с беспризорностью см., в частности, работы Алана Болла, Дорены Кароли и Андрея Славко. О личности Феликса Дзержинского (1877–1926) см.: Ратьковский И. С. Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса». М.: Алгоритм, 2017. По поводу разногласий о мерах, принимаемых Наркомпросом, помимо вышеупомянутых работ о беспризорных, необходимо учитывать всю литературу, посвященную формированию нового человека в послереволюционной России. Эта тема затрагивалась в историографии и раньше, однако она требует пересмотра в свете новых документов, доступных после открытия архивов в начале 90-х гг. прошлого века и позже. В дополнение к двум фундаментальным работам Шейлы Фицпатрик (Fitzpatrick Sh. The Commissariat of Enlightenment. Social Organization of Education and Arts under Lunacharsky. Cambridge: Cambridge University Press, 1970; Idem. Education and Social Mobility in Soviet Union 1921–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979) см. также: Berelovich V. La soviétizazion de l’école russe, 1917–1931. Lausanne: L’Age d’Homme, 1990; Caroli D. Cittadini e patrioti…

75

О советском кино и беспризорных см.: Piretto G. P. Il cammino verso la vita, Nikolaj Ekk e i besprizorniki redenti sullo schermo sovietico // L’albero spezzato. Cinema e psicoanalisi su infanzia e adolescenza / A cura di M. Regosa. Firenze: Alinea Editrice, 2003. P. 101–110; Scalzo D. Il «Poema pedagogico» di Makarenko e «Verso la vita» di Ekk // Slavia. 2006. XV. № 3. P. 5–88; Беляева Г., Михайлин В. «По приютам я c детства скитался»: перековка беспризорников в советском кино // Отечественные записки. 2014. № 2 (59). C. 227–252. В последней статье также уточняется, что за основу фильма Николая Экка «Путевка в жизнь» (1931) взята история Болшевской трудовой коммуны ОГПУ № 1 под руководством Матвея Погребинского, а не Трудовой колонии имени Горького под руководством Антона Макаренко. Поскольку с конца 1930-х гг. стало опасно упоминать фамилию Погребинского, репрессированного как «враг народа», прототип фильма Экка был забыт, и считалось, что история, рассказанная в фильме, связана с колонией Макаренко.

76

Об Антоне Семеновиче Макаренко (1888–1939) имеется обширная литература, часто отличающаяся агиографическим подходом. Начиная с 1970-х гг. можно отметить более взвешенный историко-теоретический подход (см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Макаренковедение). Среди западных ученых наибольший вклад в изучение биографии и наследия советского педагога внесли Гётц Хиллинг (Götz Hillig) из Германии, Никола Сичилиани де Кумис (Nicola Siciliani de Cumis) и Дорена Кароли (Dorena Caroli) из Италии. Библиографию работ Хиллинга см.: Хиллиг Г. В поисках истинного Макаренко. Русскоязычные публикации (1976–2014). Полтава: ПНПУ им. В. Г. Короленко, 2014. См. также: Siciliani de Cumis N. Il «Poema pedagogico» come «romanzo d’infanzia». Pisa: Edizioni ETS, 2002; Caroli D. Anton S. Makarenko e la famiglia collettiva sovietica // Cittadini e patrioti… P. 209–231. В последние годы, особенно после выхода документального фильма Елены Чавчавадзе «Семейные тайны Антона Макаренко» (2005), возобновился интерес к различным сторонам жизни и внезапной смерти Макаренко.

Среди действующих лиц «Педагогической поэмы» следует вспомнить Семена Карабанова, прототипом которого в жизни был Семен Афанасьевич Калабалин (1903–1972), бывший воспитанник Трудовой колонии имени Горького, ставший талантливым воспитателем и педагогом, продолжателем дела Антона Семеновича Макаренко. Калабалин написал автобиографическую книгу о детстве и юности. См.: Калабалин С. А. Бродячее детство. М.: Молодая гвардия, 1968.

77

Гладыш С. Д. Дети большой беды… С. 168.

Алексей Николаевич Погодин (1892–1937) – управляющий Саровской трудколонией НКВД, был арестован 16 июня 1937 г., приговор вынесен 21 августа, расстрелян 29 августа 1937 г. Источник: Книга памяти Нижегородской обл.; https://lists.memo.ru/d26/f385.htm

78

О Матвее Самойловиче Погребинском (1895–1937) до недавнего времени было крайне мало информации (одно из немногих упоминаний см.: Медведев Р. А. К суду истории…). Также см.: Гладыш С. Д. Дети большой беды… В статье А. М. Подурца «Как Саров не стал Погребинским» (https://sarpust.ru/2013/03/kak-sarovne-stal-pogrebinskom/) рассказывается о намерениях переименовать город Саров в Погребинский в знак признания заслуг Матвея Погребинского в деле перевоспитания подростков. См. также: Подурец А. М. М. Погребинский. «Фабрика людей» (https://sarpust.ru/2014/01/m-pogrebinskij-fabrika-lyudej/), где факсимильно воспроизведена книга: Погребинский М. С. Трудовая коммуна ОГПУ (другое название – «Фабрика людей») / Под ред. М. Горького // Библиотека «Огонек». № 454. М.: Огонек, 1929, ставшая библиографической редкостью. Лещинский приводит воспоминание сына Погребинского, Нинеля, о том, что в детстве, когда его мама лежала в больнице, няней у него была бывшая беспризорница, воспитанница Болшевской коммуны Валентина по прозвищу Пышка. См.: Лещинский М. Я. Дважды рожденные. М.: Детская литература, 1980. C. 300–308. На кадрах кинохроники, снятых в Болшеве в 1922 г., видно, как десятки бездомных детей привозят на грузови-ках, моют, стригут, одевают и кормят, а на последних секундах в кинохронике появляется Погребинский, видео см.: http://soviethistory.msu.edu/1921-2/homeless-children/homeless-children-video/homeless-children-1926-1927-1927/

Трудовой коммуне Болшево, расположенной примерно в тридцати километрах к северу от Москвы, посвящена книга, написанная коллективом авторов под редакцией М. Горького, К. Горбунова, М. Лузина. См.: Болшевцы. Очерки по истории Болшевской имени Г. Г. Ягоды трудкоммуны НКВД. М.: ОГИЗ «История заводов», 1936. Книга объемом почти 600 страниц была напечатана тиражом пятьдесят тысяч экземпляров, но вскоре была изъята из библиотек (нетронутый экземпляр сохранился в Российской государственной библиотеке в Москве), поскольку в ней содержались положительные отзывы о Ягоде, Погребинском и прочих деятелях, которые через год впали в немилость. Отмечено, что в немногих сохранившихся экземплярах вырваны иллюстрации, стерты имена, вырваны страницы, очевидно, чтобы владельца экземпляра не обвинили в сотрудничестве с «врагами народа» (см.: Юдина С. Памяти болшевцев – воспитанников Трудовой коммуны // 30 октября 2013. № 116. С. 9–11). Многие беспризорные, воспитанники коммуны, были расстреляны в 1938 г. (см. об этом в Эпилоге). Андре Жид посетил Болшевскую коммуну в 1936 г. и посвятил ей главу в своем «Возвращении из СССР» (итал. пер.: Gide A. Ritorno… P. 72–73).

79

Калинина A. Д. Десять лет… C. 78–79.

80

Василевская Л. А., Василевский Л. М. Книга о голоде… C. 75, 77.

81

Василевский Л. М. Беспризорность и дети улицы… C. 5. Из документа Святого престола от 10 ноября 1922 г. следует, что в течение последнего года различные гуманитарные организации оказали помощь 4 809 644 детям (см.: Petracchi В. G. La missione pontificia… P. 174).

82

Булгаков М. A. Столица в блокноте (III. Сверхъестественный мальчик) // Накануне. 20 января 1923; Он же. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. M.: Художественная литература. 1989. C. 254. Итал. издание: Bulgakov M. La capitale nel blocnotes (III. Un ragazzo soprannaturale) / trad. it. di Emanuela Guercetti // Romanzi e racconti. Milano: Mondadori, 2000. Р. 1086.

83

Жарг. кокаин.

84

Папиросы – самые дешевые сигареты, табачное изделие с длинным бумажным мундштуком, часто без фильтра.

85

Паустовский К. Г. Ночные поезда (1960) // Паустовский К. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. M.: Художественная литература, 1981. C. 426–430. Обратите внимание на отсылку к роману Бориса Пильняка «Голый год» и на слова Зузенко о свободе.

86

Бродский И. А. Пилигримы (1958) // Бродский И. А. Соч.: В 7 т. Т. 1. СПб.: Пушкинский фонд, 1998. С. 21.

87

Платонов А. П. Счастливая Москва // Новый мир. 1991. № 9. Итал. издание: Platonov A. Mosca felice / A cura di Serena Vitale, trad. it. di Ornella Discacciati e Serena Vitale. Milano: Adelphi, 1996. P. 98–99. Над романом Платонов работал в 1932–1936 гг., о происхождении имени Москва в начале романа рассказывается так: «В детском доме девочка Москва Честнова находилась уже два года, здесь же ей дали имя, фамилию и даже отчество, потому что девочка помнила свое имя и раннее детство очень неопределенно. Ей казалось, что отец звал ее Олей, но она в этом не была уверена и молчала, как безымянная, как тот погибший ночной человек. Ей тогда дали имя в честь Москвы <…>».

В романе «Чевенгур» (написан между 1927 и 1929 г., но полностью опубликован в СССР только в 1988 г. в журнале «Дружба народов», а затем отдельным изданием в составе «Избранного») главные герои у Платонова – сироты или беспризорные, они – «прочие» («Они – безотцовщина <…> Они нигде не жили, они бредут»), главный герой романа – Александр Дванов – не помнит ни матери, ни отца, который покончил с собой, как и другой персонаж – Соня, тоже сирота.

88

Стихотворение Сергея Есенина «Папиросники» было написано в 1923, опубликовано в 1927 г. (см.: Есенин С. А. Полн. собр. соч.: В 7 т. M.: Наука, Голос, 1995. T. 4. C. 188–189). Есенин также посвятил беспризорным поэму «Русь бесприютная» (Там же. Т. 2. С. 98–101), написанную в 1924 г. после посещения колонии для беспризорников в Авлабари, районе старого Тбилиси в Грузии.

«Нат Пинкертон – король сыщиков» – так называлась серия детективов, популярная в первые десятилетия XX века. «Пинкертоновщиной» называли детективно-приключенческую литературу и увлечение детективными романами, героями которых были Ник Картер и Шерлок Холмс, а также Нат Пинкертон, прототипом которого послужил американский сыщик Алан Пинкертон (1819–1884). В молодости Есенин увлекался чтением этих романов. Николай Бухарин призывал советских писателей создать «Красного Пинкертона» – приключенческую литературу для пропаганды революционных идей. Об увлечении Пинкертоном в России писал Борис Дралюк. См.: Dralyuk B. Western Crime Fiction Goes Est. The Russian Pinkerton Craze 1907–1934. Leiden-Boston: Brill, 2012.

89

Озерецкий Н. И. Нищенство и беспризорность… С. 116–226.

90

Там же. С. 201–203. Озерецкий описывает виды нищенства, известные еще со времен царской России, ссылаясь на очерки Алексея Свирского, исследующего «босяцкую жизнь» (см.: Свирский А. И. Погибшие люди. Т. 3: Мир нищих и пропойц. СПб, 1898), и других авторов.

91

Там же. С. 208. Озерецкий приводит таблицу «специальностей» нищих и среднего дневного заработка в благоприятное и неблагоприятное время года.

92

Шишков В. Я. Филька и Амелька // Красная Новь. 1930. №°4–6. Это первая часть повести «Странники», написанной в 1928–1930 гг. и посвященной актуальной для того времени проблеме беспризорности. См.: Он же. Странники. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1931; (2-е изд., перераб. автором, 1932). Текст первой части был переиздан отдельной книгой в Париже. См.: Он же. Филька и Амелька. Повесть из быта беспризорных. Париж: Библиотека иллюстрированной России, 1933. Вячеслав Шишков (1873–1945), возможно, из-за критики в его адрес переработал текст, убрав из него большие куски, при подготовке третьего издания 1936 г. Именно это издание позднее переиздавалось. (Он же. Рассказы. Странники. M: Изд-во «Правда», 1986. C. 97–558.) Цитаты здесь и далее даны по первой публикации в журнале «Красная Новь». Выражение «Блажен, иже и скоты милует» не из Псалтыри, а из Книги Притчей Соломоновых (см.: Прит 12, 10).

93

Кожевников А. В. Слепец-Мигай и поводырь Егорка-Балалайка // Шпана… цит. по: https://www.litmir.me/br/?b=553220&p=1

94

Маро. Беспризорные… C. 209–210.

95

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь… Т. 1. C. 429. Червонец («червонное», т. е. высокопробное золото) – здесь: банкнота, выпущенная в РСФСР в ходе денежной реформы 1921–1924 гг., обеспеченная тем же количеством золота, которое содержалось в монете 10 рублей эпохи правления императора Николая II. Выпускались (ограниченно) и золотые монеты номиналом в один червонец с изображением крестьянина-сеятеля на аверсе и герба РСФСР на реверсе.

96

Там же. C. 434.

97

Озерецкий Н. И. Нищенство и беспризорность…, цит. C. 210–211.

98

Greenwall H. J. Mirrors of Moscow. London-Bombay-Sidney, G. G. Harrap & Co Ltd., 1929. P. 184. На русский язык работа Гарри Гринволла «Зеркала Москвы» не переведена.

99

Voinov N. Outlaw: The Autobiography of a Soviet Waif. London: Harvill Press, 1955. P. 34–35. Книга Николаса Воинова «Вне закона: Автобиография советского беспризорника» не переведена на русский язык, достоверных сведений об авторе не имеется. Николас (Коля) Воинов – псевдоним. Как рассказывает о себе автор, он – бывший беспризорник, родился в 1923 г. Мать умерла вскоре после родов, отца арестовали, когда мальчику было шесть лет. Дальше был детский дом, жизнь на улице вместе с другими беспризорниками, приемник-распределитель. Во время Великой Отечественной войны юношу призвали в Красную армию. В 1942 г. попал в плен и был отправлен в концентрационный лагерь на британском острове Олдерни, оккупированном нацистами. После высадки союзников в Нормандии в июне 1944 г. и эвакуации пленных с острова Колю перевели в Борегар (Beauregard), лагерь для военнопленных и перемещенных лиц под Парижем. Когда командование лагерем было возложено на советских офицеров и распространились слухи, что русских солдат будут судить как «предателей», Коля с группой товарищей решил бежать. Они добрались до Парижа, где им оказали помощь русские эмигранты и сочувствующие французы. Книгу он решил издать, взяв псевдоним.

100

Hughes L. I wonder as I wander. An autobiographical journey. New York: Thunder’s Mouth Press, 1986. P. 150–151, 153 (интересен весь раздел, посвященный беспризорным: Hooligans of the road. P. 148–55). Первая книга Лэнгстона Хьюза (1902–1967) о жизни в СССР «Негр смотрит на советскую Среднюю Азию» была опубликована в 1934 г. См.: Hughes L. A Negro Looks at Soviet Central Asia. Moscow-Leningrad: Co-operative publishing society of foreign workers in the USSR, 1934. См. также: Chioni Moore D. Langston Hughes in Central Asia // Steppe. 2007. № 2. P. 34–43. Вместе с Хьюзом путешествие по Центральной Азии совершил и британский писатель Артур Кёстлер (1905–1983), который оставил воспоминания об этом периоде, они вошли во второй том его автобиографии «Незримые письмена», см.: Koestler A. The Invisible Writing: The Second Volume of an Autobiography, 1932–1940. London: Collins with Hamish Hamilton, 1954. Итал. издание: Koestler A. La scrittura invisibile. Autobiografia 1932–1940 / Trad. it. di Paola Tonon. Bologna: Il Mulino, 1991. На русском языке фрагменты книги опубликованы в журнале «Иностранная литература» (2002. № 7). Пер. с англ. и вступление Л. Сумм.

101

Hughes L. I wonder as I wander… P. 153.

102

Там же.

103

Просвира (просфора) – богослужебный литургический хлеб, употребляемый в православии. Кутья – ритуальное (поминальное, а также рождественское) блюдо славянских народов. Представляет собой кашу из злаков (обычно из риса), заправленную жидким медом или сиропом с добавлением изюма, сухофруктов, орехов.

104

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь. 1930. № 6. С. 97–98.

105

Куфаев В. И. Опыт обследования беспризорников на Сухаревском рынке в Москве // Друг детей. 1926. № 2. C. 16–24. Исследование было выполнено группой научных сотрудников и студентов отделения социально-правовой охраны несовершеннолетних Московского института педологии и дефектологии. Расположенный на северной окраине Москвы, Сухаревский рынок представлял собой смесь барахолки и рынка, где можно было найти все что угодно, в том числе немало краденого. Он был очень популярен, по воскресеньям там толкалось множество покупателей и зевак, становившихся легкой добычей для многочисленных воров и карманников.

106

Игольников Л. Кто они? // Друг детей. 1930. № 7. C. 6–7.

107

Маро. Беспризорные… C. 103–104.

108

Г. Ф. Дети «трампы» (от нашего одесского корреспондента) // Правда. 29 февраля 1924. C. 6. Tramp – бродяга, босяк (англ.).

109

Бабель И. Э. Блуждающие звезды // Бабель И. Э. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. СПб: Азбука, 2012. С. 269. Итал. издание: Babel’ I. Stelle erranti // Tutte le opere / A cura e con un saggio introduttivo di Adriano Dell’Asta e uno scritto di Serena Vitale. Trad. it. di Gianlorenzo Pacini. Milano: Mondadori, 2006. P. 704.

110

Песня «С Одесского кичмана» стала очень популярной после того, как ее исполнил в 1928 г. для спектакля о воровской жизни Леонид Утесов (1895–1982), известный эстрадный певец и музыкант. Его версия отличается от версии Юлии Запольской. Существуют десятки вариантов исполнения и текста, основанного на фольклорных каторжных песнях о побеге из тюрьмы. Сам Утесов также исполнял песню в разных вариантах, в том числе во время войны в антифашистском варианте. Подробнее об истории создания см.: Сидоров А. От одесского кичмана до берлинского. История песни (https://stihi.ru/2013/11/23/3910); Сидоров А. А. Блатные песни. Сборник / Сост. и коммент. Ф. Жиганец. Ростов-на-Дону: Феникс, 2001.

111

Озерецкий Н. И. Нищенство и беспризорность… C. 164.

112

Thompson D. The new Russia… P. 245–246.

113

Greenwall H. J. Mirrors of Moscow… P. 184–185.

114

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь. 1930. № 6. C. 83–84. Текст, заключенный в цитате в квадратные скобки […], как и некоторые другие фразы, был удален или изменен в последующих изданиях, вероятно, из-за критического описания социальных условий послереволюционной России. Жаргонные слова, описывающие «специализацию» беспризорных, иногда имеют разное значение в зависимости от контекста, в котором они используются. Например, майданщик (мн. майданщики; от слова майдан – открытая площадка, площадь, базар в южных районах России) может означать «тюремный ростовщик и продавец водки арестантам» (см.: Тонков В. А. Опыт исследования воровского языка. Казань: Татполиграф, 1930. C. 19).

115

Voinov N. Outlaw… P. 40–41.

116

«Сшибчики – мелкие уличные воришки… от слова «сшибать»: один падает к ногам идущего человека, сшибает его, а другой выхватывает вещь» (Тонков В. А. Опыт исследования… C. 15).

117

Огнев Н. Дневник Кости Рябцева. М: Теревинф, 2012. С. 41–42. Дневник, вышедший в 1927 г., состоит из двух частей; в издание 2012 г. включена только первая часть, которая сопровождается интересным историческим комментарием. Николай Огнев – псевдоним Михаила Григорьевича Розанова (1888–1938), детского писателя и педагога. Розанов основал в Москве первый детский театр, в 1921–1924 гг. работал учителем в коммунах Москвы. По мотивам произведений писателя в 1981 г. вышел трехсерийный телевизионный художественный фильм «Наше призвание» (режиссер – Геннадий Полока).

118

Voinov N. Outlaw… P. 40–41.

119

Мандельштам Н. Я. Вторая книга // Мандельштам Н. Я. Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург: Гонзо, 2014. С. 102. Итал. издание: Mandel’štam N. Le mie memorie, con poesie e altri scritti di Osip Mandel’štam / A cura di Serena Vitale. Milano: Garzanti, 1972. P. 142.

«Ваньки» (пренебр., устар.) – городские извозчики с бедной упряжью и плохой лошадью.

120

Hughes L. I wonder as I wander… P. 151.

121

Voinov N. Outlaw… P. 39.

122

Ibid. P. 70–73.

123

Погребинский М. С. Фабрика людей… C. 13–14.

124

Макаренко A. С. Педагогическая поэма / Под ред. С. Невской. M: ИТРК, 2003. C. 409. Итал. издание: Maka-renko A. Poema pedagogico / A cura di Nicola Siciliani de Cumis. Roma: l’Albatros, 2009. P. 353.

125

Там же. C. 478.

126

Voinov N. Outlaw… P. 25.

127

Речь и интеллект… (Наиболее важные разделы в этом исследовании: А. Я. Лурия «Речевые реакции ребенка и социальная среда» и А. Н. Миренова «Ассоциации и комплексы беспризорного ребенка»).

128

Погребинский М. С. Фабрика людей… C. 13–14; Маро. Беспризорные… C. 170–173. Существует обширная литература, посвященная блатному жаргону в России. Помимо классической работы: Лихачев Д. С. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. 1935. № 3–4. C. 47–100, cм. также: Тонков В. А. Опыт исследования… цит; Чалидзе В. Н. Уголовная Россия. Нью-Йорк: Хроника-Пресс, 1977. C. 345–374; Собрание русских воровских словарей: В 4 т. / Сост. и примеч. В. Козловского. New York: Chalidze Publications, 1983 (содержит словари, изданные в России и Советском Союзе, с разделом, посвященным детскому блатному языку). О лагерном жаргоне см.: Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу: В 2-х частях. М.: Просвет, 1991. (Итал. издание: Rossi J. Manuale del gulag. Dizionario storico / А cura di Francesca Gori e Emanuela Guercetti. Napoli: L’ancora del mediterraneo, 2006.)

129

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь. 1930. № 4. C. 40. Стукни-в-лоб: «Он, стервец, свою мамашку топором по лбу вдарил, оттого зовется Степка Стукни-в-лоб» (Там же. C. 57).

130

Маро. Беспризорные… C. 172–173.

131

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь, 1930. № 4. C. 64.

Рабфак (рабочий факультет) – учреждение системы народного образования в СССР, готовившее рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения; существовало с 1919 г. до начала 1940-х гг.

132

Voinov N. Outlaw… P. 87–88.

133

Так назывался в 1912–1917 гг. Белорусский вокзал.

134

Кунин Д. Без друзей // Правда. 2 марта 1924. С. 5.

Общество «Друг детей» (ОДД) было создано по инициативе Н. К. Крупской в 1924 г. на базе комиссий по охране интересов детей (деткомиссий), которые до 1930 г. занимались в основном борьбой с беспризорностью. Общество издавало ежемесячный журнал «Друг детей» (1925–1933). Прекратило деятельность в 1935 г.

135

Макаренко А. С. Педагогическая поэма… C. 473.

136

Voinov N. Outlaw… P. 44–46.

137

Анна Ахматова работала над поэмой «Реквием» в 1938–1940 гг.: «В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде». Итал. издание: Achmatova A. Rekviem // La corsa del tempo. Liriche e poemi / A cura di Michele Colucci. Torino: Einaudi, 1992.

В «Нобелевской лекции» Иосиф Бродский, говоря об истории России в XX веке, заметил: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор».

Термином «ежовщина», или Большой террор, называют период массовых политических репрессий в СССР, который начался в 1937 г. с назначением Н. И. Ежова на пост главы НКВД. Преемник Генриха Ягоды, расстрелянного в марте 1938 г., Николай Ежов, в свою очередь, был расстрелян 4 февраля 1940 г. Мы упоминаем о нем главным образом в связи с положением детей-сирот в Советской России. В 1933 г. Ежов удочерил пятимесячную девочку Наталью, которая после ареста приемного отца и смерти приемной матери в шестилетнем возрасте в 1939 г. снова попала в детский дом в Пензе и получила фамилию приемной матери – Хаютина. Эта история легла в основу рассказа «Мама», написанного Василием Гроссманом в 1960 г. Итал. издание: Grossman, Vasilij. Il bene sia con voi! / Trad. it. di Claudia Zonghetti. Milano: Adelphi, 2011. P. 93–107.

См. также: Павлюков А. Е. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007.

138

Яковлева Ю. Ю. Дети ворона. (Серия «Ленинградские сказки».) M: Самокат, 2019.

139

Voinov N. Outlaw… P. 118–119.

140

Одна из самых популярных в России блатных песен. Принято считать, что вначале это был городской романс, в котором не было никаких бандитских реалий. Известный сегодня «уголовный» вариант появился в 1920-х гг. и разошелся по России в различных вариантах (их более двадцати; здесь приводится текст из сборника песен в исполнении Юлии Запольской). Мурка – уменьшительный вариант имени Мария. Часто можно встретить информацию, что в основу песни положена история Маруси Климовой, внедренной в одесскую банду сотрудницы МУРа, Московского уголовного розыска.

141

Сорокин П. А. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. Петроград: Колос, 1922; Англ. издание (Sorokin P. Hunger as a factor in human affairs / Edited by Thomas Lynn Smith, trad. Elena Sorokina. Gainesville: The University Presses of Florida, 1975) представляет собой неполный перевод русского издания 1922 г., около десяти экземпляров которого сохранилось. Полное переиздание на русском см.: Сорокин П. А. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь / Вступит. ст., сост., коммент., подгот. к печати В. В. Сапова и B. C. Сычевой. М.: Academia & LVS, 2003. Интернет-публикация: https://www.e-reading.club/bookreader.php/1027950/Sorokin_-_Golod_kak_faktor.html

О Питириме Сорокине (1889–1968) см.: A long journey. The autobiography of Pitirim A. Sorokin. New Haven: Conn. College & University Press, 1963. Русское издание: Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография / Пер. с англ., общ. ред., сост., предисл. и примеч. А. В. Липского. М.: Изд. центр «Терра»; Московский рабочий, 1992. См. также: Василенко В. В. «…Я видел голод и знаю теперь, что это значит»: П. А. Сорокин о голоде 1921 г. // Гуманитарные и юридические исследования. 2016. № 3. С. 34–43.

142

Василевская Л. А., Василевский Л. М. Книга о голоде…

143

Одним из первых романов, описывающих пагубные последствия голода в постреволюционной России, был роман-дневник Сергея Семенова (1893–1942) «Голод» (1922), написанный от лица 15-летней девочки и описывающий голод 1919 г., во время которого погиб отец Семенова. Роман выдержал девять изданий. Итал. издание: Semiònof S. La fame / Trad. it. di S. Vincenzi. Milano: Edizioni Delta, 1929.

Точных данных о последствиях голода 1921–1922 гг., от которого в основном пострадали Поволжье, Северный Кавказ и Восточная Украина, нет. Опираясь на исследование Андреа Грациози, можно сказать, что пострадало не менее 20–25 миллионов человек и около полутора миллионов умерло как от голода, так и от сопутствующих болезней, главным образом тифа. См.: Graziosi A. L’Urss di Lenin e Stalin. Storia dell’Unione Sovietica, 1914–1945. Bologna: Il Mulino, 2007. P. 158. См. также: Зима В. Ф. Голод 1921–1922 годов в Советской России: власть и церковь. М.: Собрание, 2015.

144

Сорокин П. А. Дальняя дорога… C. 138–139.

145

Там же. C. 139.

146

Там же. C. 140 (Втор 28, 16; 28, 18; 28, 53).

147

Popoff G. Sous les étoile… P. 211–212. Попов Георгий Константинович (1899–?) – во введении к книге автор сообщил о себе немногочисленные биографические данные: «…уроженец Прибалтийского края… ездил в Советскую Республику в качестве корреспондента американского газетного синдиката Hearts-Press и Frankfurter Zeitung, имея заграничный паспорт. Я поехал в Россию, чтобы объективно рассказать о том, что я увижу; моему намерению остаться объективным и не изменил, несмотря на ужасное разочарование, постигшее меня в России, – или, лучше, чтобы не оскорблять этого дорогого мне имени, – в „Союзе социалистических советских республик“. В Советской Республике я был два раза, в 1922 и 1923 гг. Во второй раз я был арестован Чекой… удалось освободиться лишь с величайшим трудом, благодаря заступничеству иностранных журналистов в Москве и протесту заграничной прессы…»

148

На эту тему см. исследование Стефано Пивато «Коммунисты едят детей. История легенды» (Pivato S. I comunisti mangiano i bambini. Storia di una leggenda. Bologna: Il Mulino, 2013).

149

Сорокин П. А. Голод как фактор… М.: Academia & LVS, 2003. C. 182, 188. Документальные свидетельства см.: Калинина А. Д. Десять лет… C. 70–71; D’Herbigny M.-J. L’aiuto pontificio…; Patenaude B. M. The big show in Bololand… (глава «Tales of cannibalism». P. 262–270).

150

Статья «Людоедство» вышла в газете «Правда» от 24 января 1922 г. (№ 17. C. 4), под рубрикой «В голодных местах». Некоторые из этих фактов Анатолий Ма-риенгоф (1897–1962) приводит в романе «Циники», изданном в берлинском издательстве «Петрополис» в 1928 г. (в России роман был опубликован в 1988 г.; см.: Мариенгоф А. Б. Циники // Мариенгоф А. Б. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. Кн. 1. M.: Книжный клуб «Книговек», 2013), без ссылки на источник. Итал. издание: Mariengof A. Cinici / A cura di Victor Zaslavsky, trad. it. di Federica Zamperini. Palermo: Sellerio, 1986. Не упоминается первоисточник и в монографии, посвященной творчеству писателя. См.: Хуттунен Т. Имажинист Мариенгоф: Денди. Монтаж. Циники. М.: Новое литературное обозрение, 2007. Исключение составляет фраза «Каннибализм и трупоедство принимает массовые размеры», где дается ссылка на «Правду». (См.: Циники… C. 110.) В книге Мариенгофа приводятся и другие случаи, взятые, скорее всего, из газетной хроники 1922 г. В экранизацию романа (1991) режиссер Дмитрий Месхиев не включил эпизоды каннибализма.

Важным свидетельством является книга Льва Василевского. См.: Василевский Л. М. Жуткая летопись голода: (Самоубийства и антропофагия) / Очерк врача Л. М. Василевского. Уфа: Уф. губполит-просвет, 1922. См. также: Вьюгин В. Ю. Вежливые людоеды и грубые антропофаги: СССР, до и после (к истории одной социальной метафоры) // Этнографическое обозрение. 2014. № 6. С. 42–63.

151

Лихачев Д. С. Книга беспокойств: воспоминания… C. 309. С. 313–358. (Из главы «Блокада».) Блокаде Ленинграда посвящена обширная научная и художественная литература. См., например: Яров С. В. Блокадная этика: представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг. М.: Центрполиграф; СПб.: Русская тройка-СПб., 2013. Ломагин Н. А. В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НКВД и письмах ленинградцев. М.: Яуза, 2019.

152

Василевская Л. А., Василевский Л. М. Книга о голоде… C. 176.

153

Там же. С. 81–83. Заключительные главы книги посвящены социальным последствиям голода: «Голод и психика», «Самоубийства» и «Трупоедство и людоедство» (Там же. С. 152–183). Авторы рассматривают также «суррогаты хлеба» и описывают различные способы получения муки из трав, растений и кореньев, в том числе лебеды (Там же. С. 91–151). В книге Владимира Зензинова «Беспризорные» приводятся случаи трупоедства и людоедства, большей частью взятые из книги Лидии и Льва Василевских; также упоминается «техника» арканщиков – мужчин, которые ловили детей на улицах силками, убивали их, резали и продавали мясо на рынке (Зензинов В. М. Беспризорные… С. 89–93).

154

Куфаев В. И. Юные правонарушители. М.: Новая Москва. 1924. C. 119–127.

155

Voinov N. Outlaw… P. 20.

156

Ibid. P. 41–43.

157

«Кирпичики» – русская «дворовая» песня, классический городской романс начала XX века. По количеству перепевов и переделок песня не знает себе равных в городском фольклоре, существует не менее пятидесяти ее версий: бедная пятнадцатилетняя девушка идет работать на кирпичный завод и там влюбляется в молодого рабочего, но с началом Первой мировой войны люди, лишенные самого необходимого, тащат с завода все, что можно; работы нет, счастью влюбленных конец. По мнению Роберта Ротштейна (см.: Rothstein R. A. The quiet rehabilitation of the Brick Factory. Early soviet popular music and its critics // Slavic Review. September, 1980. Vol. 39. Issue 3. P. 373–388) и других исследователей русского фольклора (Неклюдов С. Ю. «Все кирпичики, да кирпичики…» // Шиповник. Историко-филологический сборник к 60-летию П. Д. Тименчика. М.: Водолей Publishers, 2005. C. 271–303), музыка была написана для постановки в театре Мейерхольда спектакля «Лес» по пьесе А. Н. Островского, премьера которого состоялась в январе 1924 г. Мелодия стала так популярна, что поэт Павел Герман сочинил на нее «Песню о кирпичном заводе». Практически сразу пошла волна фольклорной переработки текста и пародийных версий, где производственная тематика уступала любовной линии. Лишь в 70-е гг. XX века популярность «Кирпичиков» стала спадать.

158

Существует два перевода на русский язык: «В доме напротив» (1991) и «Люди, живущие по соседству» (2011). См. также примеч. 1. – примеч. пер.

159

Simenon G. Mes apprentissages. Reportages 1931–1946 / Edité par Francis Lacassin. Paris: Omnibus, 2001. P. 916. (Статья под названием «Nettoyage par le vide» была опубликована в газете «Le Jour» от 27 апреля 1934 г.) Эпизод не вошел в его роман «Les gens d’en face» (Paris: Fayard, 1933). Есть два перевода на русский язык. См.: Сименон Ж. В доме напротив. Л.: Мансарда, СП «Смарт», 1991. Пер. Н. Фарфель; Он же. Люди, живущие по соседству. Часовщик из Эвертона. Харьков – Белгород: Клуб семейного досуга, 2011. Пер. Ю. Котовой, О. Ивановой. Итал. издание: Simenon G. Le finestre di fronte / Trad. it. di Paola Zallio Messori. Milano: Adelphi, 1985.

160

Douillet J. Moscous sans voiles (Neuf ans de travail au pays des Soviets). Paris: Editions Spes, 1928. P. 110 (Дуйе Ж. Москва без покровов. Девять лет работы в Стране Советов. Рига: Саламандра, 1928. C. 73. (В русском переводе опущены или изменены некоторые слиш-ком резкие выражения о жизни беспризорных.)

Эрже – псевдоним бельгийского художника Жоржа Проспера Реми (1907–1983), автора комиксов о приключениях молодого репортера Тинтина. Комикс «Les aventures de Tintin reporter du „Petit Vingtième“ au pays de Soviets» («Тинтин в Стране Советов») публиковался в бельгийском детском журнале «Пти вентьем» (Petit Vingtième) в 1929–1930 гг., в 1930 г. появился в виде альбома. В дальнейшем, в 1930-е гг., Эрже решил отозвать альбом из обращения. Это единственное из приключений Тинтина, которые Эрже не перерисовывал в последующие годы. В 1973 г. альбом вышел в цикле «Архивы Эрже»; в 1981 г. было выпущено факсимильное издание, которое сразу же стало бестселлером (100 000 проданных копий за один год). Итал. издание: Tintin nel paese dei Soviet / A cura di Jean-Marie Embs e Philippe Mellot, con la collaborazione di Philippe Goddin. Milano: Rizzoli Lizard, 2016.

На илл. 75 и 76 показаны беспризорники. Перед шеренгой босых, полураздетых и голодных детей, ожидающих куска хлеба, Тинтин комментирует: «Еще одна беда современной России. Толпа брошенных детей бродит по городу и округе, живет воровством и попрошайничеством». Человек в униформе раздает детям хлеб, но только тем, кто утверждает, что он – коммунист; остальных прогоняет пинком под зад.

161

Дуйе Ж. Москва без покровов… C. 74.

162

Voinov N. Outlaw… P. 38.

163

Ibid. P. 38–39.

164

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь, 1930. № 4. C. 45–46.

165

Там же // Красная Новь, 1930. № 5. C. 70. В последующих переизданиях повитуха не упоминается.

166

Voinov N. Outlaw… P. 90–92.

167

Вопросы пола среди беспризорного детства. Детская проституция и борьба с нею // Детская дефектность, преступность и беспризорность. По материалам I Всероссийского съезда, 24 июня – 2 июля 1920 г. М.: Государственное издательство, 1922. С. 25–28.

168

Там же. С. 26.

169

Оссендовский А. Ф. Ленин. М.: Директ-Медиа, 2015. С. 461–463. Итал. издание: Ossendowski F. A. Lenin / Trad. it. di Leonardo Kociemski, introduzione di Marcello Veneziani. Roma: Ciarrapico, 1981. P. 409–410. (Перевод частично изменен.) О личности Оссендовского и его трудах по фальсификации истории, в том числе и об этой книге, писал Виталий Иванович Старцев (1931–2000) – советский и российский историк, доктор исторических наук, специалист по истории России начала XX века. См.: Старцев В. И. Немецкие деньги и русская революция: Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. СПб.: Крига, 2006.

170

Шевелева Е. Беспризорные девочки // Друг детей. 1927. № 3. C. 19–24. (Цит. С. 23.)

171

Дуйе Ж. Москва без покровов… C. 70.

172

Шура Д. Детская проституция // Друг детей. 1925. № 9. C. 17–19. (Цит. С. 18.)

173

Родин Д. П. Воры // Преступный мир Москвы. Сб. статей под ред. и с предисл. проф. М. Н. Гернета. М.: Право и жизнь, 1924. C. 148.

174

Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу! (Письмо к трудящейся молодежи) // Молодая гвардия. 1923. № 3. C. 111–124.

О «сексуальной революции» в послереволюционное время в России см.: Fracassi C. Aleksandra Kollontaj e la rivoluzione sessuale. Il dibattito sul rapporto sessuale nell’URSS degli anni venti. Roma: Editori Riuniti, 1977; Kollontaj A. Largo all’Eros alato! / A cura di Luigi Cavallaro. Genova: Il Melangolo, 2008.

Множество работ на тему сексуальной революции в России появилось после распада Советского Союза, см.: Naiman E. Sex in public. The incarnation of early Soviet ideology. Princeton: Princeton University Press, 1997; Healey D. Homosexual desire in Revolutionary Russia. The regulation of sexual and gender dissent. Chicago and London: The University of Chicago Press, 2001; Carleton G. Sexual revolution in Bolshevik Russia. Pittsburgh, Pennsylvania: University of Pittsburgh Press, 2005; Кон И. С. Клубничка на березке. Сексуальная культура в России. M.: Время, 2010; Грейг О. И. «Долой стыд!» Сексуальный Интернационал и страна Советов. M.: Алгоритм, 2015; Каррер д’Анкосс Э. Александра Коллонтай. Валькирия революции. M.: Политическая энциклопедия, 2022. Пер. А. Петрова.

175

О «чубаровщине» как примере западной антисоветской пропаганды см.: Le Bolchevik dans l’alcôve. Paris: Éditions Baudinière, 1929. (L’affaire «Tchoubaroff». P. 259–266); Naiman E. Sex in public… (Chapter 7. «The case of Chubarov alley. Collective rape and utopian desire»); Найман Э. «Чубаровское дело»: групповое изнасилование и утопическое желание // Советское богатство: статьи о культуре, литературе и кино. СПб.: Академический проект, 2002. C. 52–82; Чубаров И. «Чубаровское дело»: теория, политика и коллективная чувственность на закате раннесоветской эпохи // Гендерные исследования. 2017. № 22. С. 58–76. См. также: Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб.: Логос, 1995. C. 159.

176

Шаламов В. Т. Жульническая кровь (1959) / Колымские рассказы // Шаламов В. Т. Собр. соч.: В 6 т. T. 2. М.: Книжный клуб ТЕРРА, 2004. C. 20–21. Итал. издание: Šalamov V. I racconti di Kolyma / А cura di Irina Sirotinskaja, trad. it. di Sergio Rapetti. Torino: Einaudi, 1999.

177

О беспризорных и в целом несовершеннолетних в лагерной системе ГУЛАГа см. примеч. 13 к главе 1. О сексуальной жизни в лагерях см.: Керсновская E. A. Сколько стоит человек. Повесть о пережитом. М.: Фонд Керсновской, 2001. Итал. издание: Kersnovskaja E. Quanto vale un uomo / A cura di Elena Kostioukovitch, trad. it. di Emanuela Guercetti, postfazione di Valeriu Pasat. Milano: Bompiani, 2009; Гинзбург Е. С. Крутой маршрут. New York: Possev-USA, 1985; Mogutin Y. Gay in the Gulag // Index of Censorship. 24 (1). 1995. P. 66–69; Kuntsman A. «With a shade of disgust». Affective politics of sexuality and class in memoirs of the Stalinist Gulag // Slavic Review. 2009. LXVIII. P. 308–328. О преследовании за гомосексуализм см.: Healey D. Homosexual desire in Revolutionary Russia…

178

Чалидзе В. Н. Уголовная Россия… C. 111.

179

«Маруся отравилась» – популярная песня, относящаяся к бытовому городскому романсу, первая вер-сия которой датируется 1912 г., а автором музыки часто указывается Яков Пригожий. Песня дошла до наших дней в различных версиях, основная тема – история молодой девушки, покончившей с собой из-за предательства возлюбленного. В 1927 г. Владимир Маяковский написал стихотворение с таким же названием (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 3: Стихотворения, 1927 – первая половина 1928 г. М.: Наука, 2014. С. 174–180. Итал. издание: Majakovskij V. Marusia si è avvelenata // Opere / A cura di Ignazio Ambrogio, trad. it. di Bruno Carnevali. Vol. III. Roma: Editori Riuniti, 1972. P. 292–299). Об истории песни см.: Неклюдов С. Ю. Почему отравилась Маруся? (https://www.ruthenia.ru/document/545633.html; текст воспроизводится по версии из коллекции Юлии Запольской.)

180

Лихачев Д. С. Воспоминания… C. 179. О беспризорных, переведенных на Соловки: «Подростки, которых собирали на вокзалах, по улицам из асфальтовых котлов, из ящиков под пассажирскими вагонами и т. д., каждый раз при опросах называли себя иными фамилиями, проигрывали в карты малые сроки и меняли их на большие, имели одинаковые приметы, если эти приметы заносились в дело. Мне приходилось уговаривать подростков не менять своих фамилий, пока их не заберут в колонию. Но они боялись колоний, подозревали обман, и поэтому только часть их, отобранных для колонии, попадали туда. Но зато, когда колония стала действовать и слух о хороших условиях в ней прошел по островам, подростки стали охотно соглашаться поступить туда, и мне уже пришлось меньше ходить за ними и записывать о них сведения».

181

Шаламов В. Т. На представку (1956) / Колымские рассказы… // Шаламов В. Т. Собр. соч.: В 6 т. T. 1. C. 48, 49.

182

Thompson D. The new Russia… P. 248.

183

Василевский Л. М. Дурманы (наркотики). Москва: Новая Москва, 1924. C. 56. См.: Васильев П. А. Нарко-тизм в Петрограде – Ленинграде в 1917–1929 гг. Пути решения социальной проблемы // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. СПб., 2010. С. 16–24; Vasilyev P. Medical science, the State, and the construction of the juvenile drug addict in early Soviet Russia // Social Justice. 2012. XXXIX. P. 31–52; Артеменко Н. А., Петрище Т. Л. Наркомания в 1920-е гг. Медицинские, правовые и социокультурные аспекты проблемы // Вестник Витебского государственного медицинского университета. XIV (6). 2015. C. 93–103. В 1930-е гг. употребление нарко-тиков и наркомания стали табуированной темой в советской литературе. Исключение составляет роман М. Агеева (псевдоним Марка Леви) «Роман с кокаином», который был напечатан на русском языке в Париже в 1934 г., а в России только в 1989 г. в журнале «Даугава», а затем отдельной книгой (Агеев М. Роман с кокаином. M.: TERRA, 1990). В романе рассказывается, как молодой человек Вадим Масленников постепенно попадает в зависимость от кокаина: анализ сосредоточен на экзистенциальных разочарованиях главного героя. Итал. издание: Ageev M. Romanzo con cocaina / A cura di Serena Vitale. Milano: Mondadori, 1984.

184

Шаламов В. Т. Посылка (1960) / Колымские рассказы // Шаламов В. Т. Собр. соч.: В 6 т. T. 1. C. 63.

185

Горный В. Беспризорный круг: повесть. Л.: Прибой, 1926. C. 13, 2–27. Виктор Горный – псевдоним журналиста и писателя Виктора Афанасьевича Савина (1900–1975).

186

Зандер Н. В. К вопросу о чрезвычайном развитии наркомании (особенно кокаинизма) среди взрослого и преимущественно детского населения и о мерах борьбы с этим социальным бедствием. M., 1922. С. 1–2.

187

Василевский Л. М. Дурманы… C. 68–69.

188

Зандер Н. В. К вопросу о чрезвычайном…

189

Маро. Беспризорные… C. 193–194.

190

Там же. C. 210.

191

Там же. C. 211.

192

Malaparte C. Io in Russia e in Cina. Firenze: Vallecchi, 1958. («В конце двадцатых годов полиция часто изымала в логовах „беспризорников“ большое количество опиума и героина». P. 39.) Травелог «Я в России и в Китае» – самое позднее из «советских» произведений Малапарте, вышедшее посмертно, описывает второй и последний визит писателя в СССР в 1956 г. по пути в маоистский Китай. Впервые Малапарте посетил Россию как журналист в 1929 г. См.: Голубцова А. В. «Русский миф» в произведениях Курцио Малапарте // Studia Litterarum, 2022. Т. 7. № 1. С. 170–183.

193

Огнев Н. Дневник… C. 27.

194

В примечании, опущенном в переизданиях повести «Филька и Амелька» (См.: Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь, 1930. № 5. C. 64), Шишков писал, что эпизод убийства мальчика действительно имел место и описан в книге: Шахунянц Г. В. К трудовой коммуне! Опыт построения Первой московской труд. коммуны для беспризорных. M.: Новая Москва, 1926. C. 14.

195

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь, 1930. № 5. С. 65–67. Текст, заключенный в квадратные скобки, опущен в поздних переизданиях.

196

Приведенная здесь версия в исполнении Юлии Запольской имеет множество вариаций в народной традиции. В фильме «Педагогическая поэма» (1955), снятом по мотивам книги А. С. Макаренко режиссерами Алексеем Маслюковым и Мечиславой Маевской, группа беспризорников играет музыку, на которую положена эта песня.

197

Лихачев Д. С. Книга беспокойств… C. 102–103.

198

Дети ГУЛАГа… С. 327.

199

Шаламов В. Т. В бане (1955) / Колымские рассказы // Шаламов В. Т. Собр. соч.: В 6 т. T. 1. C. 63.

200

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг… C. 359–376.

201

Там же. С. 370.

202

Там же. С. 354.

203

Там же. С. 370.

204

Стасий В. Борьба с конкретными носителями зла // Комсомольская правда. 30 августа 1927. Вып. 196. C. 4. Покровский приемник был открыт в 1921 г. в бывшей богадельне и детском приюте Покровской общины сестер милосердия на Бакунинской (бывш. Покровской) улице. Рассказ и фото см.: https://topos.memo.ru/article/244+155

205

Там же. С. 9.

206

О Викторе Николаевиче Сорока-Росинском (1882–1960), директоре ШКИД, см.: Шендерова Р. И. Знаменитый универсант Виктор Николаевич Сорока-Росинский. Страницы жизни. СПб.: Факультет философии и искусств СПбГУ, 2010.

207

Первое издание: Белых Г., Пантелеев Л. Республика ШКИД. М.—Л.: ГИЗ, 1927. (В настоящее время существует множество других изданий.)

О Григории Белых (1906–1938) см. на сайте Международного Мемориала, раздел «Списки жертв политического террора в СССР» (https://base.memo.ru/person/show/2777480), и на сайте «Клуб „Виниксор“», посвященном прототипам героев книги (www.vicnicsor.narod.ru). См. также: Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов, 1917–1991. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т культуры и искусств, 2003. C. 50; Успенская А. В. Белых Григорий Георгиевич // Русская литература XX века. Прозаики. Поэзия. Драматурги. Библиографический словарь. T. 1. А – Ж. М.: ОЛМА-Пресс Инвест, 2005. C. 200–201.

Леонид Пантелеев (1908–1987) – помимо книги, написанной в соавторстве с Белых, автор произведений для детей и юношества. Повести «Часы» (1928) и «Ленька Пантелеев» (1939) о жизни беспризорных неоднократно переиздавались. О Пантелееве см.: Путилова Е. О. …Началось в республике Шкид. Очерк жизни и творчества Л. Пантелеева. Л.: Детская литература, 1986.

Анализ полемики вокруг книги Белых и Пантелеева рассматривается в статье: Козлов Д. С. «Республика Шкид» и Школа имени Достоевского в контексте педагогических дискуссий 1920–1960-х гг. // Детские чтения. 2016. Т. 10. № 2. C. 88–104.

208

Крупская Н. К. Воскресшая бурса // Правда. 30 марта 1927. С. 7. Чухлома – город, районный центр в Костромской области, в 1926 г. насчитывал 2200 жителей (http//: mojgorod.ru/kostrom_obl/chuhloma/index.html).

209

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг… C. 74.

210

Макаренко А. С. Детство и литература // Правда. 4 июля 1937. С. 4. Или: Он же. Педагогические соч.: В 8 т. Т. 7. М.: Педагогика, 1986.

Джан Пьеро Пиретто отмечал: «Педагогический принцип автора [ «Педагогической поэмы»], основанный на важности коллективизма, предусматривал, в полном соответствии с эпохой, организацию радости как импульса для счастливого завтра. В отличие от Станиславского, Макаренко посвятил себя политической карьере, стремясь к авторитету и власти. Он получил их благодаря вакууму, образовавшемуся в результате чисток и гонений в педагогической среде…» См.: Piretto G. P. Quando c’era l’URSS. 70 anni di storia culturale sovietica. Milano: Raffaelle Cortina, 2020. P. 198–199.

211

Лидия Николаевна Сейфуллина (1889–1954) – русская советская писательница и педагог. Член правления Союза писателей СССР (с 1934). Автор ряда повестей и пьес, популярных в 1920–1930-е гг. Повести «Правонарушители» и «Перегной» перевел на итальянский язык в 1920-е гг. Этторе Ло Гатто. См.: Seifullina L. Humus: romanzo. I trasgressori della legge: racconto / Trad. it. di Ettore Lo Gatto. Milano: Monanni, 1928. См.: Lo Gatto E. I miei incontri… P. 136–139.

212

О Николае Огневе см. примеч. 7 к главе 4.

213

Иван Кондратьевич Микитенко (1897–1937) – украинский советский писатель и драматург, автор произведений о беспризорных, таких как повесть «Уркаганы» (1928) и роман «Утро» (1933). В октябре 1937 г. был объявлен «врагом народа», а через две недели неожиданно обнаружен мертвым с пулевым ранением. Было объявлено о «самоубийстве» писателя. Его книги находились в спецхране и не переиздавались вплоть до середины 1950-х гг.

214

Юрий Павлович Герман (1910–1967) – советский писатель, драматург, киносценарист. В романе «Наши знакомые» (1936) описывается история рано осиротевшей девочки Тони Старосельской, действие романа начинается в январе 1925 г. в Ленинграде.

215

Василий Семенович Гроссман (1905–1964), см. о нем примеч. 21 к этой главе.

216

Леонид Максимович Леонов (1899–1994) – русский советский писатель и драматург, один из самых известных писателей советской эпохи. Основное действие романа «Дорога на океан» (1935) разворачивается в 1930-е гг.

217

Рассказы «В городе Бердичеве» (1934) и «Муж и жена» (1935) входят в издание: Гроссман В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М.: Аграф-Вагриус, 1998. О событиях, лежащих в основе рассказа «В городе Бердичеве», и усыновлении детей Бориса Губера см.: Garrard J. and Garrard C. The bones of Berdichev. The life and fate of Vasily Grossman. New York: Free Press, 1996. Итал. издание: Garrard J. e Garrard C. Le ossa di Berdiсev. La vita e il destino di Vasilij Grossman / Trad. it. di Roberto Franzini Tibaldeo e Marta Cai. Genova-Milano: Marietti 1820, 2009.

218

Статья «Где вы, герои „Республики ШКИД“?», опубликованная в 1967 г. в «Комсомольской правде», вошла в сборник рассказов Л. Пантелеева. См.: Пантелеев Л. О маленьких и больших. Л.: Детская литература, 1979. С. 291–294.

219

Каталог запрещенных книг (лат.). – примеч. пер.

220

Рассказ «Белогвардеец» (1933) переиздан: Пантелеев Л., Белых Г. Шкидские рассказы. Белых Г. Дом веселых нищих. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 1999. См. также: Пантелеев Л. – Чуковская Л. Переписка (1929–1987). М.: Новое литературное обозрение, 2010. Эта книга важна для понимания атмосферы сталинской эпохи.

Отметим также другие произведения Лидии Корнеевны Чуковской (1907–1996), в том числе «Софья Петровна». См.: Чуковская Л. К. Софья Петровна. Спуск под воду: Повести. М.: Московский рабочий, 1988; Она же. Записки об Анне Ахматовой. В 3-х т. M: Согласие, 1997. Итал. издание: Čukovskaja L. K. Incontri con Anna Achmatova, 1938–1941 / Trad. it. di Giovanna Moracci. Milano: Adelphi, 1990. Леонид Пантелеев был другом отца Лидии, К. И. Чуковского (1882–1969), поэта, переводчика, детского писателя, и С. Я. Маршака (1887–1964), также известного писателя и поэта: сталинские репрессии коснулись и этого круга интеллигенции.

221

Figes O. The whisperers… P. 341.

222

Гуаппо (итал. guappo) – термин, связанный с южноитальянской криминальной субкультурой, обращение в неаполитанском диалекте, означающее – в зависимости от контекста – храбрец, хулиган, бандит, хвастун, сутенер и т. д. – примеч. пер.

223

Montanelli I. I besprizorniki… P. 3.

О советских десантниках-парашютистах и их неудачах в Финляндии писал А. Г. Бармин (1899–1987), советский разведчик и дипломат, «невозвращенец», сбежавший в 1937 г. в Париж, а затем в США. См.: Barmine A. One who survived. The life story of a Russian under the Soviets. New York: Putnam, 1945. Итал. издание: Barmine A. Uno che sopravvisse. La vita di un russo sotto il regime sovietico / Prefazione di Max Eastman, trad. it. di Alice Pavese. Bari: Laterza, 1948. «Вместо радостной встречи финских рабочих, жаждущих разорвать оковы капитализма, советские десантники, приземлившиеся в тылу у финнов, получили пулю от негодующих граждан всех классов, которые защищались от армии советского тоталитаризма» (цит. по итал. изданию. P. 418). Монтанелли вернется к термину «беспризорники» после окончания Второй мировой войны, описывая бродящих по городам итальянских детей, условия жизни которых мало чем отличались от жизни русских детей после революции: «Беспризорники – потому что живут на улице и, если улыбнется им удача, находят скудные средства к существованию. В их мошенничестве, в отличие от взрослых, есть что-то жалкое и трогательное». (См.: Montanelli I. Besprizorniki // Corriere d’informazione. 15–16 gennaio 1946. P. 1). Работы Монтанелли на русский язык не переведены.

224

Gerson L. D. The secret police in Lenin’s Russia. Philadelphia: Temple University Press, 1976. P. 129.

225

Конквест Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. London: Overseas publication interchange, 1988. C. 426. Пер. И. Коэна и Н. Май.

Два детских дома, дошкольный и школьный, появились в станице Белореченской в апреле 1923 г. До 1937 г. она носила имя Дмитрия Петровича Жло-бы (1887–1938), красного командира, расстрелянного по ложному обвинению в период Большого террора (подробная информация по истории Белореченской воспитательной колонии на сайте: https//:www.vsoshbvk.ru).

226

Личное сообщение Бориса Николаевича Ковалева (23 и 31 декабря 2017 г.).

227

О том, какими методами чекисты принуждали беспризорных становиться осведомителями, читаем у С. П. Мельгунова: «В мае 1920 г., – рассказывает С. O. Маслов, – в Москве была арестована группа детей (карманных воров) в возрасте от 11 до 15 лет. Их посадили в подвал и держали изолированно от других, но всю группу вместе. „Чрезвычайка“ решила использовать арест вовсю. От детей стали требовать – сначала угрозами и обещаниями награды, выдачи других карманных воров. Дети отзывались незнанием. После нескольких бесплодных допросов в камеру, где сидели дети, вошло несколько служащих, и началось жестокое избиение. Били сначала кулаками, потом, когда дети попадали, их били каблуками сапог. Дети обещали полную выдачу. Так как фамилии товарищей дети не знали, то их возили каждый день по улицам в автомобилях, трамваях, водили на вокзалы. Первый день дети попробовали никого не указать. Тогда вечером было повторено избиение еще более жестокое, чем прежде. Дети начали выдавать. Если день был неудачный и ребенок не встречал или не указывал товарища по ремеслу, вечером он был избиваем. Пытка тянулась две недели. Дети, чтобы избежать битья, начали оговаривать незнакомых и невинных. Через три недели их перевезли в Бутырскую тюрьму. Худые, избитые, в рваном платье, с постоянным застывшим испугом на личиках, они были похожи на затравленных зверьков, видящих неминуемую и близкую смерть. Они дрожали, часто плакали и отчаянно кричали во сне. После 2–3-недельного сидения в Бутырской тюрьме дети снова были взяты в „чрезвычайку“. Долгие тюремные сидельцы говорили мне, что за все время их ареста, за всю жизнь, за время даже царской каторги, они не слыхали таких отчаянных криков, как крики этих детей, понявших, что их снова везут в подвал, и не испытывали такой жгучей злобы, как от этого издевательства над ворами-детьми. Тюрьма плакала, когда обезумевших и воющих детей вели по коридорам, потом по двору тюрьмы» (Мельгунов С. П. Красный террор в России. Нью-Йорк: Brandy, 1979. C. 138). Итал. издание: Mel’gunov S. P. Il terrore rosso in Russia (1918–1923) / A cura di Sergio Rapetti e Paolo Sensini. Milano: Jaca Book, 2010. P. 190–191.

Жозеф Дуйе (Douillet J. Moscous sans voiles… P. 109–110; Дуйе Ж. Москва без покровов… C. 72–73) и Владимир Зензинов (Зензинов В. Беспризорные… C. 192) также упоминают о сотрудничестве беспризорных с милицией. Следует, кроме того, вспомнить, что среди тех, кто сотрудничал с немецкими оккупационными войсками в СССР во время Великой Отечественной войны, было много беспризорных подростков, понуждаемых как условиями жизни, так и страхом перед гитлеровскими войсками. В отчете абвера от 20 июня 1940 г. читаем: «…исполнителями диверсионных актов будут задействованы не взрослые агенты, а специально обученные подростки от 10 до 16 лет. На их подготовку потребуется гораздо меньше средств и времени. В России они не имеют никаких документов, ими забиты все крупные прифронтовые вокзалы и станции, отношение к ним военных и охраны участливое и снисходительное. Поэтому появление их у объектов диверсии не вызывает подозрений. Вышеназванная категория бездомных подростков, потерявших родителей, в большом количестве скопилась и на занимаемой вермахтом территории, а также в концлагерях, в детских домах, приютах, городах и селах» (Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг. Типы и формы. Великий Новгород: НовГУ, НовМИОН, 2009. C. 314–315).

228

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 8. Л.: Наука, 1978. С. 328. Итал. издание: Dostoevskij F. L’idiota / Trad. it. di Alfredo Polledro. Torino: Einaudi, 1994. P. 391.

229

Лещинский М. Я. Дважды рожденные…

230

О Курлянде см.: Лещинский М. Я. Дважды рожденные… C. 106–110. Отрывок из дневника взят из онлайн-издания «Факты и комментарии» от 15 марта 2013 г., интервью с Анатолием Курляндом (см.: https://fakty.ua/ru/159454). Телесериал «Ликвидация» (реж. Сергей Урсуляк) выложен на YouTube. Гольцмана – Курлянда играет актер Владимир Машков, беспризорника Мишку Карася – молодой актер Николай Спиридонов. В третьей серии есть эпизод, отсылающий к фотографии, запечатлевшей Ленина и беспризорного мальчишку на Красной площади: в Одессу прибыл маршал Жуков, он фотографируется с солдатами, в это время из толпы выходит Мишка, смело встает рядом с прославленным военачальником и улыбается в камеру.

231

Интервью с Анатолием Курляндом. Онлайн-издание «Факты и комментарии» от 15 марта 2013 г.: https://fakty.ua/ru/159454

232

Гинзбург Е. С. Крутой маршрут… C. 535.

233

Voinov N. Outlaw… P. 28.

234

Ibid. P. 130.

235

Ibid. P. 140.

236

Шишков В. Я. Филька и Амелька… // Красная Новь, 1930. № 6. C. 95.

237

Voinov N. Outlaw… P. 199.

238

Ibid. P. 233.

239

Маяковский В. В. Беспризорщина (1926) // Маяковский В. В. Собр. соч.: В 8 т. T. 5. M.: Изд-во «Правда», 1968. C. 76–78.

Дуглас Фэрбенкс (1883–1939) – американский киноактер эпохи «немого кино». Стал популярен в России после выхода фильмов «Знак Зорро» (1920), «Робин Гуд» (1922), «Багдадский вор» (1924), «Дон Ку, сын Зорро» (1925). По опросам, проводившимся в то время, Фэрбенкс был кумиром русских детей, полюбивших его за смелость и отвагу. См.: Brooks J. The press and its message: images of America in the 1920s and 1930s // Russia in the era of NEP. Explorations in Soviet society and culture / Edited by S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch and R. Stites. Bloomington and Indianopolis: Indiana University Press, 1991. P. 237; Youngblood D. Movies for the masses: Popular cinema and Soviet society in the 1920s. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 52; Levitina M. L. «Russian Americans» in Soviet films. Cinematic dialogues between US and USSR. London: I. B. Tauris & Co., 2016; Piretto G. P. Quando c’era l’URSS… P. 98–100.

240

Обращение к писателям было опубликовано в газете «Известия» от 26 февраля 1926 г. (№ 47. C. 3).

241

Гладыш С. Д. Дети большой беды… C. 168–172. (Было арестовано более 400 сотрудников коммуны, многих из них расстреляли.); Юдина С. Памяти болшевцев… (В статье приведены биографии 14 бывших беспризорных, которые были расстреляны.)

242

Якобсон Р. О. О поколении, растратившем своих поэтов // Якобсон Р., Святополк-Мирский Д. Смерть Владимира Маяковского. Берлин: Петрополис, 1931. C. 7–45. Итал. издание: Jakobson R. Una generazione che ha dissipato i suoi poeti. Il problema Majakovskij / A cura di Vittorio Strada. Torino: Einaudi, 1975.

243

Пастернак Б. Л. Доктор Живаго // Новый мир. 1988. № 4. С. 48–128. (Цит. С. 103.) Итал. издание: Pasternak B. Il dottor Živago / Trad. it. di Pietro Zveteremich. Milano: Feltrinelli, 1957. P. 664.

В романе есть места, где упоминается беспризорность. Вот что спрашивает Лара у Евграфа, брата Юрия: «Мне потребуется ваш совет по одному страшному, гнетущему поводу. Речь об одном ребенке… Скажите, если бы в каком-нибудь воображаемом случае было необходимо отыскание детских следов, следов сданного в чужие руки на воспитание ребенка, есть ли какой-нибудь общий, всесоюзный архив существующих детских домов и делалась ли, предпринималась ли общегосударственная перепись или регистрация беспризорных?» (Там же. C. 95).

У героини романа сироты Тани странная фамилия – Безочередева. Герои обсуждают ее происхождение:

«– Какая варварская, безобразная кличка Танька Безочередева. Это во всяком случае не фамилия, а что-то придуманное, искаженное. Как ты думаешь?

– Так ведь она объясняла. Она из беспризорных, неизвестных родителей. Наверное, где-то в глубине России, где еще чист и нетронут язык, звали ее безотчею, в том смысле, что без отца.

Улица, которой было непонятно это прозвище и которая все ловит на слух и все перевирает, переделала на свой лад это обозначение, ближе к своему злободневному площадному наречию» (Там же. C. 102).

244

Строки Александра Блока (1880–1921) взяты из стихотворения «Рожденные в года глухие…», написанного 8 сентября 1914 г.: «Рожденные в года глухие / Пути не помнят своего. / Мы – дети страшных лет России – / Забыть не в силах ничего». Итал. перевод: Quelli che sono nati in tempi oscuri // Blok A. Poesie / Trad. it. di Angelo Maria Ripellino. Milano: Guanda, 1975. P. 387.

245

Пастернак Б. Л. Доктор Живаго… C. 107.

246

Калассо Р. Литература и боги. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. Пер. с итал. А. В. Ямпольской. – примеч. пер.

Content

Лучано Мекаччи
Беспризорные
Бродячее детство в Советской России
(1917–1935)

Введение

Николай Асеев За синие дни

1. Кукушкины дети

Там в саду при долине

2. Бежать

Рассказ беспризорного

Ад поездов, хаос вокзалов

На юг!

Найти ночлег

Детские дома и приемники-распределители

Отчет Аси Калининой

Фабрики людей

Попытки возвращения домой

В Москву!

Сергей Есенин Папиросники

3. Попрошайничать

Плевком и укусом

От попрошаек до уличных торговцев

С одесского кичмана

4. Воровать

Воровское ремесло

Трамваи и поезда

Как залезть в квартиру

В колонии

Вожаки

Язык беспризорных

Жизнь Чайника

В очереди

Мурка

5. Убивать

Кирпичики

6. Заниматься проституцией

Маруся отравилась

7. Употреблять наркотики

Песня заключенного

8. Мучить

Бесчеловечность закона

Ликвидация беспризорности, ликвидация воспитателей

В Красной армии и милиции

Непроходящее чувство

Владимир Маяковский Беспризорщина

Эпилог

Фотоматериалы

Список сокращений

Единицы измерений

Благодарности

От переводчика

Примечания