Джонатан Сантлоуфер

Потерянный Ван Гог

Посвящается Нико Джою Томпсону

и его родителям

Дории Сантлоуфер

и Дугласу Лайлу Томпсону

Во что превратилась бы жизнь, если бы мы ни на что не осмеливались?

Винсент Ван Гог – в письме Тео Ван Гогу от 29 декабря 1881 г.

Прошлое не умирает. Оно даже не проходит.

Уильям Фолкнер

Искусство – это ложь, которая делает нас способными осознать правду.

Пабло Пикассо

Серия «Роман с искусством»

Jonathan Santlofer

THE LOST VAN GOGH

Печатается с разрешения литературного агентства Nova Littera SIA.

Перевод с английского Александра Яковлева

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской, и чья деятельность в России запрещена.

Copyright © 2024 by Jonathan Santlofer

© Яковлев А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Париж

Август 1944 года

За то, чем он сейчас занимался, его могли расстрелять.

В комнате было душно: окна закрыты, шторы опущены. Он нанес тонкий слой клея на кальку при свете одной-единственной лампы. Затем наложил кальку на картину, разгладил мягкой тряпкой, и калька прилегла к поверхности, повторив отпечаток каждого мазка под собой. Это был ключевой этап: бумага отделяла старое от нового.

Дожидаясь, пока бумага подсохнет, он вытряхнул сигарету из мятой синей пачки «Gitanes», закурил и затянулся; дым был едким и горьким.

Как все последние пять лет, подумал он.

Несколько минут он настраивал дешевый бакелитовый радиоприемник, который снабдил антенной, чтобы можно было слушать Би-би-си, а иногда и его любимую американскую музыку. Хотя прослушивание иностранных радиостанций приравнивалось к уголовному преступлению, ему было все равно; это уже не имело значения. В этот вечер ему повезло: звучало трио King Cole, голос солиста струился гладко, как шелк, несмотря на помехи.

Он подпевал, имитируя слова, которых не понимал: «итс онли апэйпа мун…» – затем проверил поверхность картины: еще не высохла. Инструкция гласила, что этот новый пластичный клей создает прочное соединение, которое в будущем можно будет легко удалить.

Под прозрачной бумагой изображение казалось призрачным, но он никогда его не забудет. Из всех картин, которые он закрасил, эта была самой важной.

В очередной раз потрогав поверхность, он решил, что пора. Нанеся на бумагу слой белой краски на водной основе и создав таким образом чистую поверхность, он установил холст на мольберт. Ему пришла мысль нарисовать клоуна в стиле Руо[1] или какой-нибудь простой рисунок, но потом он достал из бумажника старую фотографию своей жены Жозетт, сделанную пять лет назад – до того, как мир разорвался на куски. Свет драматично падал лишь на одну половину лица женщины, вторая была скрыта во тьме.

Не выпуская сигарету изо рта, он налил в баночку льняного масла и добавил несколько капель кобальтового осушителя. Хотя он знал, что от этого краска впоследствии потрескается. Но сейчас важнее было сэкономить время. Перебрав оставшиеся тюбики с краской, он распределил маленькие капли по своей импровизированной палитре: марс черный, титановый белый, жженая умбра, неаполитанский желтый, немного драгоценного венецианского красного из почти выжатого тюбика. Все это он присыпал мраморной пылью для более быстрого высыхания.

Придвинув лампу поближе, он начал работать – быстро, самой большой кистью, наносил черный и умбру, заполняя теневую сторону лица. Для светлой стороны он смешал белый и неаполитанский желтый и быстро наложил его.

Маленькой заостренной кисточкой он добавил несколько изящных мазков, образовавших нос, глаза и рот, затем смешал киноварь с большим количеством белого, чтобы получился розовый, и закрасил губы, пытаясь запечатлеть слабую обнадеживающую улыбку Жозетт.

В радиоприемнике теперь шли одни помехи, но он не отрывался от картины. Погрузившись в работу, он рисовал тени под носом и подбородком, маленьким штрихом обозначил ресницы… Нужно было спешить, артиллерийская канонада звучала все ближе.

Несколькими широкими мазками он выделил лоб и верхнюю часть носа. Затем добавил светлые блики в уголках губ и жирной белой точкой – убедительную слезинку в глазу. Ее не было на фотографии, но Жозетт так часто плакала в последние четыре года, что он мог нарисовать ее слезы по памяти.

На этом он закончил. Не было смысла трудиться над картиной, которая однажды будет уничтожена. Он перевернул ее, написал на обороте «1944», вытер руки и поставил картину перед вентилятором.

Потом он еще пару минут крутил ручку настройки радиоприемника – на этот раз, чтобы найти станцию Сопротивления и зашифрованную инструкцию, куда доставить картину.

1

Нью-Йорк, Стэнфордвилл

Наши дни

«Антикварный амбар» представлял собой два этажа, набитые старой мебелью, посудой, лампами, детскими колясками, поеденной молью одеждой, стопками заплесневелых книг и журналов. В воздухе витала пьянящая смесь плесени и пыли. Но здесь, среди хлама, был предмет, который Талли подрядился найти.

Несколько человек слонялись вокруг, роясь в чужом мусоре. Талли подошел к прилавку и, выудив из кармана пачку жевательной резинки, принялся рассматривать старые предвыборные значки.

– Вам помочь? – спросил старик. Ему было за семьдесят, редеющие волосы собраны в пучок на затылке, фланелевая рубашка, джинсовый комбинезон, верх которого был украшен нашивками и булавками – Grateful Dead, Jefferson Airplane[2], Джоан Баэз, Джими Хендрикс, радуги и знаки мира. Живой экспонат музея Вудстока.

– Почем вот эта? – Талли указал на значок Макговерна/Шрайвера[3].

– О, это ценная штука, – оживился старый хиппи. – Не могу расстаться с ней меньше чем за десять баксов.

Талли предложил пять, сошлись на шести. Потрогав свою бейсболку и накладные усы, чтобы убедиться, что они еще на месте, Талли попросил пакет.

– Это обойдется вам еще в пять центов, – сказал старый хиппи. – За экологию же боремся.

– Куда ж деваться, – откликнулся Талли и улыбнулся пошире.

– Я Кэл, – сообщил старик и протянул руку с потрескавшимися грязными ногтями. Сделав усилие над собой, Талли пожал ее и поведал антиквару свою легенду про жену, которая решила обставить дом в «стиле сороковых». Нет ли у хозяина каких-нибудь картин той эпохи?

Кэл повел Талли на второй этаж, где показал несколько пейзажей в рамках, стоявших на пыльном полу; все это было не то.

– Жена хочет какой-нибудь портрет, – сообщил он, на что Кэл ответил, что только что продал последний.

– Вот досада, – Талли и впрямь чуть не выругался и, с трудом взяв себя в руки, спросил: – Что за портрет, интересный?

– Э-э, женский, в основном, в черно-белых тонах.

– Черт возьми… Очень похоже на то, что ищет моя жена.

– Да там ничего особенного, – отозвался Кэл, – но женщине, которая его купила, понравилось.

Так, покупатель – женщина.

– Знакомая?

– Нет. – Старик поправил комбинезон. – Но я знаю ее подругу, она местная, постоянно приходит, декоратор, половину домов в округе обставила антикварными безделушками.

Пока Талли ломал голову, как выудить из Кэла побольше информации, не вызывая подозрений, тот вдруг сказал, что покупательница взяла еще и лампу.

– Настоящий Маккой[4], – добавил он и пустился в рассказ о гончарной компании начала прошлого века в Огайо, о том, как вазы носили имя владельца, о различных цветах: «горчичный, бирюзовый, цвета слоновой кости…»

Поугукав требуемое количество раз, Талли спросил, остались ли у Кэла еще такие вазочки. Старый хиппи показал несколько штук, и Талли купил две: зеленую и горчично-желтую. Пока Кэл заворачивал их, Талли добавил подробностей о своей выдуманной жене и недавно купленном доме, который тоже был выдуман, но нуждался в опытном дизайнере, «вот таком, как эта ваша местная девушка, которая уже помогла стольким людям».

Порывшись в стопке визитных карточек рядом с кассовым аппаратом, старик протянул ему одну из них.

Шэрон Макинтош, дизайнер интерьера.

Черт возьми, подумал Талли, обожаю захолустье.

Кэл даже вызвался немедленно ей позвонить и достал сотовый.

Талли отправил в рот новую порцию жвачки и позволил старому хиппи обрадовать Шэрон известием, что он нашел ей нового клиента.

2

Нью-Йорк, Бауэри

Наши дни

Лучи утреннего солнца проникали сквозь стеклянную стену, падали на палитру и на незаконченные картины, стоявшие у стен моей студии в Бауэри: мои новые работы для предстоящей выставки, первой за четыре года, да еще в галерее Маттиа Бюлера, одной из лучших галерей Нью-Йорка. Даже не думал, что судьба подарит мне второй шанс. А все благодаря моему другу Джуду, искусствоведу и эксперту-аукционисту, который знает всех в мире искусства; он лично привел галериста Маттиа Бюлера ко мне в студию и расхваливал меня как мог.

Мои новые картины представляли собой смесь человеческих фигур, деталей интерьера и частей города, которые я видел из окон; я отступил от абстракционизма, которым был известен, но все еще искал что-то, что вывело бы работы на другой уровень и выделило их в ряду других.

Обмакнув кисть в ярко-красный кадмий, я очертил обнаженную фигуру, которая занимала большую часть шестифутового холста. У меня не было уверенности, что Аликс понравится это творение. Картину я писал с нее, но переделывал столько раз, что сбился со счета. Аликс жаловалась и предлагала мне найти другую модель, но это было бы уже не то. С ней никто не мог сравниться.

Прошел год с тех пор, как мы встретились в Италии. Свел нас сумасшедший случай, и я был рад, что вернулся в Нью-Йорк, и просто счастлив, что мы с Аликс живем вместе. Ну, не совсем вместе. Ночевала она чаще всего здесь, но сохранила за собой квартиру в Мюррей-Хилл в качестве «запасного аэродрома».

Взглянув еще раз на картину – я слегка закрасил лицо, сделав его неузнаваемым и таинственным – я на мгновение задумался. Есть что-то в Аликс, чего я до сих пор не знаю. Не сказать, чтобы я сам был открытой книгой; я мало кого подпускаю к себе, на этот факт указывала каждая из моих бывших подруг. Но об Аликс мне хотелось знать все. И быть с ней все время; когда она уходила, я сразу же начинал по ней скучать. Вот как сейчас, когда она отправилась навестить мать. Раз в две недели она отправлялась в центр по уходу за больными стариками в Стэнфордвилле, в двух часах езды от города.

Поработав еще час, я снял пластиковые перчатки, сунул кисти в банки с растворителем и снял рабочую одежду. Когда я, помыв руки, надевал чистую рубашку, скрипнул грузовой лифт, и послышался голос Аликс: «Я дома!» Слова, которые меня всякий раз волновали.

Я обнял ее, и она прижалась к моей груди.

– Я скучал по тебе, – признался я и добавил, посмотрев на ее лицо: – Что-нибудь не так?

– Мама… – ответила Аликс. – Иногда она совершенно меня не узнает.

Я обнял ее покрепче, и она ответила на объятье, но через минуту высвободилась и через силу улыбнулась.

– Шэрон передает привет самому красивому мужчине Нью-Йорка, – сказала она.

– Так надо найти его и передать, – ответил я. Аликс рассмеялась и стала развивать эту тему. Ее старая подруга Шэрон слишком молода, чтобы жить одной «в этом одиноком старом доме», нет ли у меня подходящего знакомого, с кем ее можно было бы свести, вот, например, Рон?

– Хочешь свести ее с эгоистичным самовлюбленным художником?

– Ну, нет, это бремя не для нее, это я сама… – И она погладила меня по щеке.

– Ха! – только и сказал я, а потом увидел какие-то пакеты рядом с ее сумкой и спросил, что там такое.

Из одного пакета Аликс достала лампу и объяснила, что она сделана из старой маккоевской вазы, ценная коллекционная вещь, по словам владельца антикварного магазина, старого хиппи, у которого на все есть своя история.

– А там?

Опустившись на колени, Аликс развернула картину, затем отнесла ее в гостиную и поставила на длинный обеденный стол. Это был небольшой портрет молодой женщины, половина ее лица была нарисована белой краской на почти черном фоне.

– Как тебе? – спросила она.

Манера письма уверенная, и отблеск в глазах женщины художник изобразил очень правдоподобно. Я посмотрел на обратную сторону. Подписи не было. Только дата, 1944 год, хотя картина выглядела старше, подрамники потрескались, холст был сильно испачкан.

– Старый хиппи не сказал, чья это работа?

– Нет, он купил ее на распродаже недвижимости и ничего о ней не знает. Но он отдал ее всего за двадцать пять долларов, и мне она понравилась, смотри, какой у женщины смелый взгляд…

– Да ничего… – пробормотал я.

– Высокая оценка творца! – засмеялась Аликс и пожаловалась, что Шэрон не позволила ей купить для меня костюм стиляги сороковых годов.

– Благослови ее Господь. – Я рефлекторно осенил себя крестным знамением – все, что осталось от моего католического воспитания.

В памяти всплыло кладбище в Джерси-Сити: промозглым весенним днем я год назад стоял на могиле отца, обнимая маму, а она, маленькая и хрупкая, прижималась к своему шестифутовому детине, и новый пастор из церкви Святой Марии произносил двухминутную прощальную речь «скромному человеку, любившему семью и друзей», которая лишний раз доказывала, что он не был знаком с моим отцом.

Осмотрев картину повнимательнее, я заметил, что краска на ней сильно потрескалась, и предложил Аликс отреставрировать ее, если уж она ей небезразлична.

– Хотелось бы узнать о ней побольше, прежде чем вкладывать в нее деньги, – неуверенно произнесла она и спросила, как продвигается моя работа. Мы перешли в студию, где она показала, какие картины ей нравятся, а какие – не очень, всегда тактично поясняя почему. Я внимал. У нее хороший глаз, и вообще она профессионал, готовилась защищать диссертацию по искусствоведению.

После этого мы ели мои фирменные баклажаны с пармезаном (одно из немногих блюд, которые я умею готовить). Аликс налила себе вина, а я пил «Пеллегрино». Потом Аликс перенесла купленную картину в спальню и водрузила ее на телевизор. Мы забрались в постель, включили телевизор и посмотрели старый фильм нуар, один из моих любимых, «Из прошлого», историю о том, как прошлое может вернуться, чтобы разрушить настоящее.

Когда кино закончилось, Аликс рассказала о поездке к маме и снова загрустила. Она ткнула пальцем в татуировку с изображением Бейоннского моста у меня на предплечье, я напряг мышцы, и мост расширился, и она рассмеялась: больше года прошло, а ее это все еще забавляло. Татуировку я сделал в пятнадцать лет, вместе со словами «Килл-Ван-Калл» – мы с пацанами назвали свою шайку по названию канала, проходившего под мостом, где мы пили пиво, курили травку и думали, где бы найти приключений.

Я обнял Аликс, поцеловал ее, и мы выскользнули из одежды. Свет сквозь жалюзи падал на ее волосы и золотистый пушок на щеках, который я ласкал, а она играла с вихрами у меня на затылке и говорила, что мне нужно подстричься. Потом мы не спеша позанимались любовью и заснули в объятиях друг друга.

Через какое-то время – может, через две минуты или через два часа – Аликс начала разговаривать во сне, и я проснулся. Она всегда бормочет во сне, когда расстроена. Видимо, поездка к матери далась тяжело. Я погладил ее по щеке и прошептал: «Все будет хорошо». Она перевернулась на живот, и я гладил ее по спине, пока ее дыхание снова не выровнялось. Я посмотрел на часы – почти три часа ночи – поднялся и пошел в туалет, а на обратном пути случайно задел телевизор, и картина свалилась на пол.

Аликс вскинулась на постели.

Я прошептал: «Ничего страшного», и она снова заснула, а мне не спалось. Подняв картину с пола, я отнес ее в гостиную и водрузил на деревянный стол. Не считая городского шума, сирен, мусоровозов, автомобильных гудков и сигнализации, в Бауэри было так тихо, как никогда.

Я снова обратил внимание, как сильно потрескалась краска. Когда я дотронулся до нижнего угла картины, один кусочек даже отвалился. Я наклонился, вглядываясь в открывшееся под ним светлое пятно.

3

Утром картина лежала там, где я ее оставил. Аликс была в университете. Осмотрев при свете дня то место, которое я случайно отколол ночью, я увидел, что под краской было что-то вроде бумаги, и у меня возникло искушение отколоть еще. Но нужно было дождаться Аликс, и я занялся заметками, которые делал для лекции о Сезанне. Я любил этого художника, хоть он и оказался не на той стороне в знаменитом деле Дрейфуса. Если выбирать художников, основывая суждения на фактах биографии, список окажется слишком коротким. Каждые несколько минут мой взгляд возвращался к странной картине, и как только Аликс вернулась домой, я показал ей открывшийся участок. Она наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе.

– Так ты думаешь, под краской что-то есть?

– Ты не хочешь это выяснить?

Аликс на мгновение задумалась, потом сказала, что ей не впервой выбрасывать на ветер двадцать пять долларов, сделала несколько снимков картины на память и отдала мне ее на растерзание.

Мы перенесли картину в мою студию, где я выбрал самый острый мастихин, постоял с ним несколько секунд в нерешительности, затем подсунул его под краску в нижнем углу, где был отвалившийся кусок. Лезвие легко отколупнуло еще один кусочек краски, и мы чуть не стукнулись лбами, пытаясь рассмотреть, что под ним.

– Погоди, – Аликс сходила за увеличительным стеклом. – Это точно бумага, – подтвердила она мою догадку и велела мне продолжать.

Я провел ножом под краской, отслоив еще несколько фрагментов. Аликс сделала еще один снимок, и я продолжил работу.

Когда я удалил примерно четверть краски, вместо нижней половины лица женщины был ясно виден слой бумаги. Она была тонкой, как калька, и выкрашена в белый цвет.

– Кто-то приложил немало усилий, но пока непонятно зачем, – произнес я и, поспешив вернуться к работе, снял вместе с краской немного кожи у себя с костяшек пальцев.

Аликс поморщилась и отвела меня в ванную, где я смыл кровь, а она наложила антибактериальную мазь и пару пластырей. Она разглядела у меня пятнышко крови на футболке, и мне пришлось оголить торс. Аликс немедленно похлопала меня по спине и спросила: «Как дела, Мона?» – обращаясь к татуировке Моны Лизы, занимающей большую часть моей спины. Татуировку я сделал в честь своего прадеда и его печально известной кражи.

Переодевшись, я вернулся к работе, стараясь выполнять ее осторожней. Дело шло медленно. Больше часа ушло на то, чтобы удалить остальную часть лица женщины. Наконец, белая бумага была вся очищена от краски. Но под ней также проступали бугры и выступы.

– Там определенно что-то есть, – произнесла Аликс – Продолжай.

Я взял плоский мастихин подлиннее, осторожно провел им под бумагой и приподнял.

4

– Там другая картина! – воскликнула Аликс, и мы оба уставились на несколько обнажившихся дюймов густой краски, в основном темно-синего цвета с вкраплениями зеленого.

Я снова подсунул мастихин под бумагу, но на сей раз она порвалась. Я отложил нож в сторону и осторожно потянул пальцами бумагу, оторвав еще один кусочек, примерно в квадратный дюйм. Тогда я принялся кропотливо отрывать кусочки бумаги дюйм за дюймом. Работа пошла еще медленнее, бумага с трудом отклеивалась от нижнего слоя краски, но я не сдавался. Аликс стояла рядом, фотографировала и подбадривала меня. Наконец, обнажилась нижняя половина картины.

– Это что, коровы?

Я оторвал еще несколько дюймов бумаги, и мы оба затаили дыхание, когда открылись пиджак, жилетка и рубашка, нарисованные такими тяжелыми, выразительными мазками, что стиль невозможно было не узнать – но ведь этого не может быть…

– Продолжай, – выдохнула Аликс, делая еще один снимок; руки у нее дрожали.

Я снял большую часть бумаги, оставалась только большая неровная полоса, скрывающая верхнюю треть картины. Поставив картину вертикально на стол, я откинулся на спинку стула, и мы стали разглядывать – оба практически разинув рты – портрет рыжебородого мужчины со знакомым изможденным лицом и затравленным взглядом.

– Этого не может быть, – повторяла Аликс. – Разве это возможно?

Я сказал, что не знаю, и вернулся к работе. Под последними кусочками бумаги открылись волосы, светло-рыжие с желтыми и зелеными вкраплениями; каждый волос был прописан жирным мазком, будто вылеплен.

В нескольких местах еще торчали несколько упрямых кусочков бумаги, но картина была видна теперь практически полностью – лицо, борода, переливчатый синий фон, а внизу полоска земли и две маленькие коровы.

– Осмелюсь предположить, Ван Гог? – спросила Аликс, переводя взгляд с картины на меня. – Но это же невозможно, правда? – Она еще раз сфотографировала портрет, потом отложила телефон и придвинула мой ноутбук. Постучав немного по клавиатуре, она повернула ноутбук в мою сторону.

– Вот, все известные автопортреты Ван Гога, по годам, с указанием места нахождения. – Она просмотрела все тридцать восемь картин, поочередно увеличивая их изображения, и прочитала вслух подпись под последней: «Возможно, это последний автопортрет Ван Гога, написанный в 1889 году, коллекция музея Орсе, Париж». – Аликс оторвала взгляд от экрана и повторила: «Возможно».

Я сравнил портрет на экране с тем, что стоял перед нами на столе. Сходство было поразительным.

– На картине нет знаменитой подписи «Винсент», – заметил я.

Аликс напомнила, что Ван Гог, как и многие другие художники, подписывал картины только перед отправкой на выставку или продажей, поэтому многие остались неподписанными. Потом она долго осматривала картину, разглядывая каждый дюйм под увеличительным стеклом и перечисляя различные атрибуты живописи Ван Гога. Аликс отнесла портрет к «позднему стилю, если можно назвать что-либо им созданное поздним, ведь он умер в тридцать семь лет», и продолжала говорить о том, как много он успел сделать. «Больше двух тысяч работ за всю жизнь, большинство всего за одно десятилетие, семьдесят – за последние месяцы жизни!» – сообщила она, ссылаясь на письма, которые Винсент писал своему брату Тео. Потом спросила, читал ли я эти письма, и узнав, что нет, настоятельно посоветовала это сделать.

Я обещал непременно прочитать их. Аликс продолжала изучать картину, сосредоточенно постукивая пальцем по губам, что не мешало ей читать мне лекцию о смерти Винсента.

– Он ведь застрелился? – спросил я.

– Так считается, но точно никто не знает. Свидетелей не было, пистолет был найден только в девяностых, если это вообще тот пистолет. К тому же мольберт Ван Гога, его холст и краски пропали в тот же день, как будто кто-то скрывал следы преступления.

– Думаешь, его убили?

Аликс сказала, что это одна из версий, есть и другие: несчастный случай или самоубийство.

– Но дело не в этом. Любопытно описание похорон, которое сохранилось в письме его молодого друга-художника Эмиля Бернара. – Аликс откинулась на спинку стула и закрыла глаза. – Тело Винсента лежало в ореоле желтых цветов, рядом с его последними полотнами, пейзажами и натюрмортами, а также двумя автопортретами… Вот оно, два автопортрета! – Она открыла глаза и указала на экран ноутбука. – Этот и еще один, который так и не нашли. Либо картина потерялась, либо кто-то ее забрал. – Аликс оглянулась на недавно обнаруженный автопортрет. – Может быть, это он, потерянный Ван Гог?

Мне очень не хотелось занудствовать, но я высказал предположение, что картина может быть подделкой.

– Тогда зачем прятать ее под другой картиной? Слишком много возни, чтобы скрыть подделку, – резонно ответила Аликс. – Что-то еще я читала или слышала недавно о поддельных Ван Гогах… но сейчас уже не помню. Переволновалась.

Я заверил, что она еще вспомнит это, и мы поговорили о том, как подтвердить подлинность картины. Это можно было сделать в одном из аукционных домов. Я даже предложил обратиться на шоу Би-би-си «Fake or Fortune», где исследуют произведения искусства и их происхождение.

Аликс эта идея не понравилась. Она не хотела участвовать в телешоу или в рекламе, сказав, что выбирает аукционный дом. Вернее, выберет один из них и позвонит туда завтра утром.

– Дайте мне хоть одну ночь помечтать, что это подлинник.

– Пожалуйста, – ответил я, но сам подумал о другом: а вдруг картина краденая?

5

В своей синей в белую полоску ночной рубашке, без макияжа, с мокрыми после душа волосами, собранными сзади в пучок, Аликс выглядела лет на шестнадцать. Она уже держала сотовый возле уха.

– Очень хорошо… Спасибо, до встречи. – Она положила телефон на стол и повернулась ко мне. – Все, договорилась.

Я отставил кружку с кофе и протер глаза, пытаясь прогнать сонливость. После нашего вчерашнего открытия я скачал девятисотстраничную биографию Ван Гога за авторством Стивена Найфе и Грегори Уайт-Смита вместе с собранием писем художника и читал далеко за полночь. Я спросил Аликс, о чем она договорилась, и она объяснила, что речь идет о встрече, которую ей назначили в аукционном доме Нижнего Ист-Сайда через знакомую, коллегу-аспирантку.

– Ее зовут Дженнифер. Ты просто ее никогда не видел, иначе бы запомнил. Она очень красивая, и к тому же умная. Мы недавно подружились, – Аликс в хорошем темпе рассказала, что Дженнифер подрабатывает в аукционном доме, новом и очень крутом; он находился возле старой синагоги на Элдридж-стрит, всего в шести или семи кварталах от нашего обиталища, хотя я там никогда не был. – Дженнифер свела меня со специалисткой по постимпрессионизму из этого аукционного дома, мисс Ван Страатен, которая готова встретиться со мной сегодня днем. – Аликс решила забежать за картиной после занятий, а перед этим заглянуть к себе на квартиру забрать почту. Мне удалось прервать ее, предложив свои услуги в доставке картины прямо сейчас, до начала ее занятий, но Аликс отказалась.

– Покажу ее специалистке, если она сходу не скажет, что это подделка, – сказала она и попросила упаковать наш шедевр.

Я отнес картину в свою студию и измерил: где-то двадцать на семнадцать дюймов. Посмотрев еще раз на лицо Ван Гога, я накрыл его листом пергаментной бумаги и слоем пузырчатой пленки, затем нашел большую дорожную сумку, уложил туда картину и наложил туда еще пленки для сохранности.

Вошла Аликс, вся из себя нарядная: шелковая блузка, черные брюки, туфли на высоких каблуках.

– Мне кажется, если хорошо одеваешься, люди воспринимают тебя всерьез. – Она подняла ногу и показала красную подошву. – Моя единственная пара лабутенов, – вздохнула Аликс. – Они меня покалечат, но смотрятся хорошо.

Плохо понимая, о чем речь, я охотно согласился, что вид великолепный, и наклонился погладить ей ногу. Она ласково убрала мою руку.

– Мне пора на занятия, а перед этим мы с Дженнифер договорились встретиться за кофе.

Я показал ей сумку и то место, куда спрячу картину, когда уйду на лекцию. Мне не нравилось оставлять портрет там, где его кто-нибудь мог увидеть. За то время, что я здесь прожил, ко мне в квартиру только один раз влезли, но я не хотел рисковать.

– У тебя усталый вид, – сказала Аликс и провела рукой по моей щеке.

Я признался, что полночи читал о Ван Гоге и о том, что его отец и дед были пасторами, и как он учился на пастора, но потерпел неудачу, и о его трудной жизни и борьбе… хотя я умолчал, как много у меня общего с этим художником: его тоже не понимали и не поддерживали родители, да и его искусство значило для меня очень много. Впрочем, Аликс уже знала много о нем и слишком много обо мне: о моей жизни, пьянстве, постановке на учет в полиции – о том пути саморазрушения, на который я когда-то встал, и о том, кем я мог бы стать, если бы не нашел дороги в искусство.

– «Поступай правильно и не оглядывайся назад, и все сложится хорошо», – процитировал я. – Из письма Винсента брату. Я прочитал их штук тридцать.

– Осталось всего две тысячи, – улыбнулась Аликс, накинула шарф и обещала позвонить после того, как специалистка аукционного дома сообщит, подлинный Ван Гог попал нам в руки или это подделка.

6

Вот бы все дела были такими простыми.

Талли смотрел на извилистое шоссе Таконик Парквей – в утреннем свете деревья вдалеке сливались в бледно-зеленые пятна. Настроение было хорошее, информация добывалась легко. В качестве награды себе Талли развернул очередную пластинку жвачки и отправил в рот – привычка, выработавшаяся после того, как он бросил курить в четвертый или пятый раз в жизни.

Шэрон Макинтош оказалась хорошенькой – длинные блестящие волосы, мешковатые джинсы и свободная джинсовая рубашка не могли скрыть ее форм.

– Извините за вторжение, – сказал Талли с хорошо отработанной улыбкой. На нем был новый костюм, очки а-ля Джон Леннон в тонкой оправе, усы а-ля Дэвид Кросби, бейсболку он снял, а песочно-седые волосы по-мальчишески взъерошил, чтобы выглядеть как можно более безобидно. С той же целью он изобразил легкую сутулость. Занятия актерским мастерством давали свои плоды.

– Кэл говорит, что вы тут самый лучший специалист, – произнес он и начал плести улыбающейся Шэрон про дом, который недавно купил в Ред-Хуке (недалеко, но и не слишком близко; подробности он уточнил в Гугле по пути сюда), и что хочет обставить его в стиле «ранней Америки», и между прочим добавил, что разведен и детей у него нет.

После экскурсии по дому Шэрон сварила кофе, они сели за кухонный стол, и она принялась задавать вопросы о его новом доме и записывать его с ходу придуманные ответы. Он рассказал о керамике Маккоя, упомянув несколько деталей, которые узнал у Кэла, и о том, что сам он ищет вазы, из которых можно сделать светильники.

– Вы шутите! – воскликнула Шэрон. – Моя подруга Аликс только что купила маккоевскую лампу у Кэла.

– Теперь моя очередь сказать: вы шутите? У меня есть знакомая по имени Аликс, которая коллекционирует такую керамику. Может быть, у нас есть общие знакомые?

– Моя Аликс – это уменьшительное от Алексис. – Она заглотила наживку.

– Ну да! Как и моя.

– Алексис Верде?

– А, нет. – Огорчение на лице. – Алексис Берковиц. Но все равно совпадение. Я имею в виду, что они обе коллекционируют керамику Маккоя. Ваша Аликс живет здесь?

– В городе. Мюррей-Хилл, – уточнила Шэрон и спросила, знает ли он, где это, и он сказал «нет», хотя знал. Талли с улыбкой слушал ее объяснения, что это в Ист-Сайде на Манхэттене, в районе тридцатых улиц. Вот как он умеет заставить людей рассказывать ему то, о чем он даже не спрашивал. Затем он пошел к своей (взятой напрокат) машине, и вернулся с двумя вазами от Маккоя.

– Я купил это для Аликс, Берковиц, а не Верде. Так ведь, да? Как «зеленый» по-итальянски? – Она кивнула, и теперь он знал, как пишется эта фамилия. – Но вы очень милая, и я хочу, чтобы одна из них осталась у вас.

Шэрон стала отказываться, но он настаивал, и она в конце концов выбрала зеленую и предложила ему еще чашечку кофе, но он уже получил то, за чем пришел, и сказал, что ему пора. Она напомнила, что ждет по электронной почте фотографии его нового дома, и Талли пообещал вскорости их выслать. Непременно.

Через два часа, припарковав машину на открытой стоянке, он стоял на Манхэттене, наблюдая за зданием в Мюррей-Хилл, адрес которого легко нашел в Интернете, но Алексис Верде пока не появлялась.

Он уже успел поговорить с привратником, который подтвердил, что Верде здесь живет, но ее нет дома. Теперь, с противоположной стороны Тридцать Второй улицы, он смотрел на здание, наблюдая, как один консьерж сдает смену, а другой заступает. Потом он увидел приближавшуюся по улице блондинку и сверился с фотографиями, которые нашел в Фейсбуке и Инстаграме. Талли подошел на несколько шагов ближе, встал за перегородкой автобусной остановки и проследил, как Верде направилась к подъездной дорожке здания, где остановилась поболтать со швейцаром. Он наблюдал за их пантомимой: ее легкой улыбкой, игривой ухмылкой привратника – потом она скрылась в здании. Талли выждал десять минут, затем направился к дому, приготовив речь для Алексис Верде: «Старый друг Шэрон, только что о вас говорили…»

Он собирался перейти улицу, когда она вышла из здания, перебирая толстую стопку конвертов и журналов. Она была еще красивее, чем на фотографиях, стройная и стильная, из тех девушек, которые не обращают на него внимания, что сейчас очень кстати. Она направилась в центр города по Лексингтон-авеню, и он последовал за ней. Улица была многолюдной, и идти за блондинкой, держась за спинами нескольких человек, было легко.

Талли увидел, как Верде положила половину почты в сумку, а остальное выбросила в урну и пошла дальше. Дав ей отойти, он натянул пластиковые перчатки и достал почту из мусора, заработав брезгливый взгляд от какой-то хорошо одетой женщины. Просмотрев объявления для жильцов, он нашел адресованное конкретно Алексис Верде и убедился, что это действительно она. Остальное он выбросил обратно в урну и пошел дальше, глядя, как элегантная блондинка переходит улицу: черные брюки, туфли на высоких каблуках, легкий светло-серый шарф тянется следом, как дымок.

На светофоре загорелся красный; Талли все же бросился через дорогу, уворачиваясь от машин, но, когда он выбрался на другую сторону, Верде уже исчезла. Обшаривая глазами улицу и ругаясь, Талли добежал до угла, где успел заметить ее у входа в метро.

Стоя в нескольких шагах от нее на платформе, он краем глаза наблюдал за ней, подождал, пока подойдет поезд и она сядет в него. Талли зашел следом. Свободные места были, но она не стала садиться, и он тоже встал, спиной к ней, но так близко, что чувствовал запах ее духов. На подходе к станции поезд резко затормозил, и он потерял равновесие; Верде протянула руку и спросила, все ли с ним в порядке, ее голос едва было слышно за скрежетом открывающихся и закрывающихся металлических дверей, и поезд снова тронулся.

Он кивнул и отошел, чтобы она не запомнила его, хотя он добавил к своему костюму темные очки и другую бейсболку. Талли стал смотреть на красочную рекламу средства от угрей – и зря: рука непроизвольно потянулась к щеке, где оставались следы подростковых оспин – повод для насмешек, настолько обидных, что он погрузился в воспоминания и чуть не потерял Верде, когда она вышла на следующей остановке.

На улице солнце сияло так ярко, что даже в темных очках приходилось щуриться; люди шли быстро, и она тоже. Талли окинул взглядом мешанину зданий Бауэри, новых, старых, чугунных, с впечатляющими фасадами и богато украшенными деталями, замедлил шаг, лавируя между посетителями, толпящимися в кафе перед гостиницей, и у него мелькнула мысль: хорошо бы посидеть здесь с этой блондинкой, а не бегать за ней.

Она остановилась и заглянула в здание со стеклянным фасадом, и Талли, добравшись туда, сделал то же самое. Он запомнил название: «Новый музей» – и окинул взглядом модернистскую башню в форме зиккурата[5]. Это напомнило ему об одном из его любимых курсов в местном колледже – «История западного искусства».

Верде перешла улицу, и он последовал за ней, подождал, пока она вставляла ключ в разрисованную дверь большого кирпичного здания. Когда дверь за ней закрылась, он проверил звонки – никаких имен, только номера – и отошел, давая ей несколько минут на срочные дела.

На углу двое молодых парней явно приторговывали наркотиками перед зданием Миссии Бауэри[6]. Талли рассеянно понаблюдал за ними и пошел обратно к дому. Он уже готов был нажимать все звонки подряд, репетировал свою историю о ее подруге Шэрон, когда дверь распахнулась, и он столкнулся с блондинкой лицом к лицу. Талли попятился, но она успела разглядеть его, и он тоже заметил холщовую сумку у нее на плече, которой у нее раньше не было. Как раз подходящий размер для картины.

– Вам помочь? – спросила она.

Талли отрицательно покачал головой, погладил усы, чтобы убедиться, что они еще на месте, и пошел прочь, не решаясь оглянуться.

Несколько секунд он раздумывал, затем вернулся к зданию Миссии. Подозвав двух юных наркоторговцев, Талли сказал им, что ему нужна «вон та сумка» и указал на блондинку, которая уже успела отойти на полквартала. Он вручил каждому торчку по пятидесятидолларовой купюре и пообещал еще столько же, если они вернутся с сумкой.

Талли успел потратить три пластинки жевательной резинки и бессчетное количество раз посмотреть на часы, прежде чем парни вернулись с пакетом: прошло целых семнадцать минут.

– Что так долго? – не удержался он.

Один нарик сказал, что им пришлось подыскать подходящее место. Другой, приняв позу из хип-хопа, добавил:

– Пришлось уронить тело на пол, чувак.

– Что? – У Талли пересохло в горле. – Она… хоть жива?

– Она не хотела отдавать эту гребаную сумку!

– Она тут, в переулке неподалеку… – добавил другой.

Талли дал им еще по пятьдесят баксов, и они исчезли. Пытаясь привести мысли в порядок, он запустил руку в сумку, нащупал край чего-то прямоугольного и твердого, и разорвал пузырчатую пленку ровно настолько, чтобы увидеть край холста.

Метро до Квинса было переполнено. Талли стоял, повторяя про себя слова того типа.

«Пришлось уронить тело на пол, чувак».

Господи, они что, убили ее? Это совсем не то, чего он хотел. Его дело – искать, а не убивать людей. Талли крепче вцепился в поручень, прижимая сумку к груди. Но он же ни в чем не виноват, правда? Он только сказал им забрать сумку, а не убивать Верде!

Вернувшись в свой маленький офис в Лонг-Айленд-Сити, он достал картину, снял еще несколько дюймов пузырчатой пленки и окаменел. Это была не та картина, за которой он охотился. Вот дерьмо! Он добыл не ту картину! Как такое могло случиться? Он содрал оставшуюся пузырчатую пленку, перевернул картину, чтобы сравнить обратную сторону с фотографией, которую ему прислали: все совпадает, дата, 1944 год, даже пятна на холсте.

Оборотная сторона совпадает. А лицевая нет. Какого хрена?

Талли посидел несколько минут, вспоминая уроки по истории западного искусства. Это было давно, и он мало что помнил, но художника на картине невозможно было забыть или с кем-нибудь спутать.

Быстрый поиск в Интернете подтвердил его догадки. Ни одна из картин не соответствует в точности, но как похоже… Талли выудил из ящика стола старую пачку сигарет, прикурил и затянулся. Опять сорвался, но это сейчас не важно; нужно подумать, разобраться во всем этом.

Талли вытащил из стопки комикс про Джимми Олсена, первый в серии. Он обошелся ему почти в четыреста долларов на eBay – больше, чем он когда-либо тратил на один комикс, но оно того стоило, это коллекция, которую он считал своим пенсионным фондом. Но и это сейчас не имело значения.

Он снова посмотрел на картину и сделал дрожащими руками пару снимков на мобильный телефон. В голове у него постепенно созревал план.

7

Аликс лежала на диване с заплывшим глазом, а я прижимал пакет со льдом к ее щеке.

– Если бы я там был, я бы их прикончил!

Я никогда никого не убивал, хотя в этот момент, кажется, мог бы. Аликс с пакетом льда у щеки в который раз объясняла, как пара добрых самаритян помогла ей подняться и проводила домой, и что с ней все в порядке, но я все не мог успокоиться.

– Я в порядке, – повторяла Аликс. – Я знаю, уличный мальчик в тебе просто умирает от желания свернуть кому-нибудь шею, но успокойся, пожалуйста.

– Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы… – выдохнул я.

– Но я в порядке. – Она приложила палец к моим губам. Я еще раз глубоко вздохнул и в третий раз предложил позвонить в полицию.

– И что мы скажем? Что на меня напали и забрали картину, которая может быть мировым шедевром, или подделкой, или краденой, или все сразу. Ты сам-то хочешь, чтобы эту картину нашла полиция?

Я уступил в этом вопросе, но предложил ей хотя бы обратиться к врачу.

– Маленький сопляк ударил меня разок, и все. Клянусь, если бы их было не двое…

– Да, ты крутая.

– Но как они узнали, что она у меня?

– Это могло быть просто ограбление, – сказал я.

– Они забрали простую холщовую сумку, а не сумочку от «Прада». Ясно же, они что-то знали.

Это верно: как местные хулиганы узнали, какую сумку брать?

– Меня не волнует, что какой-то мелкий воришка меня ударил. Ну, обидно, но дело не в этом. Мне хотелось быть человеком, который обнаружил мировой шедевр!

Я попытался утешить ее, предположив, что картина могла быть подделкой и стоила немного.

– Тогда почему ее украли? – спросила Аликс, и это был еще один хороший вопрос. – Как ты думаешь, это все? Наше открытие пропало навсегда?

Может быть, да. Может быть, и нет, но я понятия не имел, как найти эту картину. Потом мне пришла в голову в голову идея, и я потянулся за сотовым.

– Погоди-ка. – Порывшись в списке контактов, я нашел нужный номер.

– Кому ты звонишь?

– Человеку, который умеет искать.

8

Джон Вашингтон Смит откинулся на спинку эргономичного кресла, единственной новой вещи в его офисе в центре Манхэттена. Кресло было еще и данью его больной спине. Спину он повредил на предыдущем задании. Ну, не совсем задании. Фактически он ушел в самоволку и чуть не погиб. А если бы он тогда остался жив, но не добился успеха, его выгнали бы из Интерпола.

Положив руки на прожженную окурками столешницу, Смит окинул взглядом пару деревянных стульев с твердыми спинками и потертый кожаный диванчик, оставленный предыдущим арендатором – единственную мебель в выделенном ему помещении.

Над столом в рамке висел его диплом Колледжа уголовного правосудия имени Джона Джея, рекомендация Интерпола за двадцатилетнюю работу аналитиком по кражам произведений искусства и лицензия частного детектива штата Нью-Йорк, срок действия на два года, один из которых почти прошел.

За единственным окном сверкали рекламные щиты Таймс-сквер, мигающая вывеска «Кока-Колы», непрерывно шумели такси, автобусы, автомобили, грохотала бесконечная стройка: прямо напротив, через дорогу, возводили новую гостиницу. Хотя Смит вырос на Манхэттене, он никак не мог привыкнуть к этому шуму после мертвой тишины штаб-квартиры Интерпола во французском Лионе и однокомнатной квартиры-студии, в которой жил после развода.

Смит думал о звонке Люка Перроне. В последний раз они виделись, когда Смит терял сознание и чуть не умер. То дело завершилось успешно, картина, которую они искали, вернулась на свое законное место. Но дело было засекречено, да и благодарности ему не выразили, только что с работы не выгнали. А потом он понял, что работа эта ему окончательно опостылела, и променял ее вот на это.

Глотнув кофе, Смит ввел было «ПЕРРОНЕ» в календарь на смартфоне, затем стер запись. Лучше не вести никаких заметок. Он разговаривал с Перроне так, словно выкраивал ему по дружбе часок в своем напряженном расписании. Хотя в действительности никаких дел у него не намечалось, если не считать ежедневной тренировки и свидания с женщиной, с которой он познакомился в фитнес-клубе.

Это было всего лишь третье свидание с тех пор, как он вернулся в Нью-Йорк, и, хотя Смиту нравилось считать себя независимым и самодостаточным человеком, чему он научился, пока рос в манхэттенских «домах Баруха», в последнее время ему было одиноко. Он даже скучал по своему офису Интерпола, аналитикам и агентам со всех частей света, всех религий и цветов кожи, так что, казалось, никто не замечал, что он черный. Странно, но здесь, в одном из самых расово разнообразных городов мира, он чувствовал себя по-другому. Это было постоянной темой для разговоров, пока он рос со своей белой матерью-одиночкой: его отец умер сразу после третьего дня рождения сына, оставив лишь смутное воспоминание о темнокожем мужчине, который держал его за руку, когда он учился ходить, в голове крутились обрывки фраз вроде «Но вахала», что на нигерийском сленге означает «Не беспокойся».

Смит допил кофе, смял стаканчик и выбросил его в мусорное ведро.

Перроне ничего толком не сказал: «картина, возможно, ценная, возможно, подделка, возможно, краденая». Возможно. Слово, которое Смиту не нравилось. Он гордился своей способностью принимать решения и предпринимать действия.

Он просмотрел несколько папок на ноутбуке – старые дела Интерпола, личные контакты в мире искусства, легальном и подпольном, ссылки на базы данных о кражах произведений искусства – и открыл одну из них, Art Loss Register, источник последних новостей об украденных произведениях искусства и антиквариате. Ему попалась заметка о возвращении бронзовой скульптуры, украденной из швейцарского музея двадцать лет назад. Это было одно из его первых дел, хотя он и остался в тени. Так часто бывает в Интерполе. Аналитики работают, собирают всю информацию, а затем передают ее местным правоохранительным органам, которым достается вся слава. К этому он должен был привыкнуть, но так и не привык.

Вторая статья на сайте привлекла его внимание: полиция Испании задержала группу поддельных картин, скупщик и покупатели убиты при аресте, трое погибших, личности не установлены. Вся торговля крадеными произведениями искусства – рискованная игра, которая, как он знал по собственному опыту, часто заканчивается катастрофой.

Если Перроне наткнулся на важную подделку или украденный шедевр, он, скорее всего, опять пустился в эти опасные воды, о чем не мог не знать по предыдущему случаю. Готов ли он снова туда окунуться? А готов ли Смит? Не вопрос. Он-то был готов с того момента, как согласился на эту должность. Его готовили к чему-то крупному, по крайней мере, так говорилось, но до сих пор заданий было немного, и они были сравнительно небольшими – перехват украденных произведений искусства в доках и аэропортах, отслеживание теневых денег для заказной кражи.

Терпение, говорили ему. Не самая сильная его сторона…

Поднявшись из-за стола, Смит взял двадцатифунтовую гантель и выжал ее десяток раз, прокручивая в голове разговор с Перроне.

Положив на пол гантель, он потянулся за мобильником, поколебался, затем взял другой, одноразовый[7]. Нужно было сообщить работодателям о Перроне и его картине. Возможно, ценной. Возможно.

9

На следующее утро мы с Аликс сидели бок о бок на потертом кожаном диванчике в офисе Смита, который состоял из единственной комнаты в офисном здании на Таймс-сквер, с подмокшими стенами, потрескавшимся линолеумом на полу и окном, из которого открывался вид на рекламные щиты и мигающую вывеску «Кока-Колы» высотой в пять этажей. Выглядело это явно хуже, чем работа в отделе краж произведений искусства в Интерполе, но я знал, что Смита там недооценивали, и понимал, почему он оттуда ушел. В последний раз мы общались по телефону с год назад, когда он только обосновался в Нью-Йорке. Разговор получился каким-то неловким, мы закончили тем, что надо бы как-нибудь встретиться и выпить пивка, но так и не собрались. Слишком тяжелые воспоминания были связаны с нашим знакомством, да и знакомство было вынужденным, так что не было смысла притворяться старыми приятелями. Хотя только его имя пришло мне на ум, когда я стал искать, к кому обратиться.

По дороге я перечислил Аликс все плюсы и минусы этого варианта, и она решила, что попробовать стоит. Так что мы рассказали Смиту, как картина попала к Аликс, как мы обнаружили второй слой и как у Аликс ее отняли. Она показала Смиту фотографии на мобильном телефоне, сделанные во время удаления верхнего слоя, и Смит быстро просмотрел их.

– Я отправляю это на свой телефон, – сказал он и сделал это, не дожидаясь согласия Аликс, затем вернул ей телефон. Мы еще ни о чем не договорились, и его самонадеянность уже начинала меня раздражать.

Рассказывая о нападении, Аликс сняла темные очки.

– Ну и фингал, – проговорил он, знакомым жестом сдвинув на переносицу свои темные очки в тонкой серой оправе. Да и очки были все те же. Смит по-прежнему выглядел так, словно проводил все свободное время в спортзале: бычья шея, закатанные рукава рубашки открывали мощные бицепсы. Стрижка тоже не изменилась, только морщин на лице, кажется, прибавилось.

– Вы можете описать грабителей? – поинтересовался он.

– Один белый, другой черный, оба молодые, хотя все произошло так быстро… Они подошли ко мне сзади и схватили сумку. Я не отпускала ее, и один из них меня ударил.

Меня передернуло, а Смит спросил, говорили ли они что-нибудь, и Аликс ответила, что нет, но потом вспомнила:

– Подождите, когда я упала, они, должно быть, подумали, что я отключилась, и один сказал: «Пошли к миссии».

– Миссия, – задумчиво повторил Смит.

Единственной миссией, которая пришла мне в голову, было здание Миссии Бауэри, через дорогу от моего лофта, и Смит сделал себе пометку.

– Ну что ж, – подытожил он, когда мы закончили рассказ. – Имеется несколько очевидных вещей, заслуживающих внимания. Во-первых, эта миссия, потом антикварный магазин на севере штата, хотя я не уверен, что это нам о чем-то скажет, потому что парень явно не знал, что продает, иначе он никогда бы это не продал. Во-вторых, женщина в аукционном доме. Нам нужно узнать, кому она рассказала о том, что Алексис придет с картиной. Она знала, что именно вы принесете?

– Нет, – ответила Аликс, но Смита этот ответ не устроил.

– Что-то же вы сказали?

– Только то, что это картина по ее специальности.

– Итак, вы не сказали, чья это картина, но вы сузили область предположений. – Смит сделал еще одну пометку, затем спросил, сколько всего было постимпрессионистов, хотя после двадцати лет работы арт-аналитиком в Интерполе он и сам должен был знать.

– В принципе пять, – ответила Аликс. – Ван Гог, Гоген, Сезанн, Сера и Тулуз-Лотрек.

– Все это известные художники, их работы стоят очень дорого. – Смит сунул в рот сигарету.

– До сих пор не бросил? – Я живо вспомнил, как он чадил в номере парижского отеля.

– Бросал. Не возражаете? – Он закурил, не дожидаясь ответа. – Итак, те хулиганы, которые на вас напали… Вероятно, им заплатили, чтобы они отняли картину, и я надеюсь, что это так. Если же это просто пара случайных бродяг, то открыв пакет и увидев, что это какая-то дурацкая картина, они разозлились и выбросили ее. Она могла уже сгореть с прочим мусором на перерабатывающем заводе.

– Господи! – воскликнула Аликс.

– Не хотел вас пугать, но это не исключено.

– Итак, что ты предлагаешь? – спросил я.

– Пока что я исхожу из предположения, что этим ребяткам велели забрать сумку, и тот, кому они ее отдали, и есть тот, за кем мы охотимся, хотя он – или она – могли давно скрыться.

– То есть мы останемся ни с чем? – Голос Аликс дрожал.

– Нет. Может, они и скрылись, но все мы оставляем после себя какой-то след, – философски заметил Смит и попросил Аликс рассказать историю нападения еще раз, но начать пораньше. И она начала с того момента, как забрала картину из лофта, и еще раз повторила, как хулиганы забрали картину у нее. Смит сделал себе еще несколько пометок и несколько раз останавливал ее, уточняя, где именно она была, когда они напали, и заметила ли она кого-нибудь до или после. Сперва Аликс ничего не могла вспомнить, потом ей вспомнился мужчина перед нашим домом в Бауэри.

– Он нажимал на кнопку звонка или собирался это сделать. Я спросила, не нужна ли ему помощь. Не помню, что он сказал, и вообще не обратила на него внимания. Все мысли были о предстоящей встрече в аукционном доме.

– Можете его описать? – Смит объяснил Аликс, как правильно представить себе тот момент, когда она выходила из дома.

Она закрыла глаза.

– Да, я вижу его… лет под сорок, в темных очках. Он был какой-то невзрачный… Подождите, у него были усы, я вижу, как он их поглаживает и… Подождите, на нем были перчатки. Перчатки из латекса!

– Итак, он хорошо подготовился, – хмыкнул Смит.

– Но ведь о картине никто не знал! – воскликнула Аликс. – Она была скрыта под другой картиной, пока мы ее не обнаружили.

– Это еще не значит, что об этом никто не знал. – Смит сцепил руки на столе. – Ну что ж, можно попытаться найти этого парня. Кроме того, есть смысл поговорить с антикваром и специалисткой из аукционного дома и, может быть, получится найти хулиганов, укравших картину. Если они околачивались перед Миссией Бауэри, то это был не первый и, вероятно, не последний раз. Итак… – Он нацарапал что-то у себя в блокноте и показал нам его. – Моя дневная ставка плюс расходы.

Я был ошеломлен. Не ценой – цена-то была честной – а скоростью, с которой он принял наше дело. Но ведь именно за этим я к нему и пришел?

– Какого рода расходы? – поинтересовался я.

– Поездки. Еда. Лабораторные анализы.

– У тебя что, своя лаборатория?

– Я знаю, к кому обратиться. – Смит посмотрел на меня поверх очков и спросил, устраивают ли меня условия; в его голосе звучала ирония.

Мне уже хотелось отказаться от его услуг. Я вспомнил, каково было работать со Смитом. Хотя тогда он не оставлял мне выбора, угрожал уничтожить меня, если я не буду сотрудничать. Теперь выбор был за мной. Мы могли бы, например, уйти и сделать вид, что я к нему не обращался. Я посмотрел на Аликс, спрашивая взглядом ее мнение о цене, которую запросил Смит за свои услуги, и она ответила взглядом: «Почему бы и нет?»

Я мог бы придумать дюжину причин, почему нет; но Смит заговорил раньше меня, обращаясь к Аликс.

– Перроне говорил, что вы искусствовед и эксперт в этой области?

– Пока учусь, – ответила она.

– Так, навскидку, где, по-вашему, можно найти максимум информации о картинах Ван Гога?

– Навскидку – музей Ван Гога в Амстердаме.

Смит повернулся к своему компьютеру и начал печатать. Я спросил, не ищет ли он кураторов музея.

– Нет. Смотрю рейсы на Амстердам. Эконом или бизнес-класс?

Аликс, вытаращив глаза, посмотрела на меня, затем снова на Смита.

– Вы серьезно?

– А вы? – парировал он.

Она спросила, когда поедем, и Смит принялся перечислять на пальцах:

– Сначала нужно съездить в этот ваш пригород, потом проверить Миссию Бауэри и попытаться разыскать грабителей и этого вашего незнакомца в перчатках. Итого пять или шесть дней, ну, для верности, неделя. Начиная, скажем, со вторника. Ну, как, готовы? – Его пальцы застыли над клавиатурой, было видно, что ему не терпится. Но почему? У него что, других дел нет?

– А как же твои прочие дела?

– Только что закончил одно, а следующее пришлось отложить на три недели. Времени должно хватить. – лицо Смита было непроницаемым, а вот он меня, кажется, видел насквозь. – Я не обязан этим заниматься, Перроне. Я делаю это по дружбе.

Вот как? Не знал, что он так хорошо ко мне относится…

– У меня аспирантура, – произнесла Аликс, – и работа.

Я добавил, что тоже преподаю и рисую картины для выставки.

– Итак, ни один из вас не хочет взять отпуск на несколько дней, чтобы заняться делом, которое, как вы только что сказали, может оказаться одним из величайших художественных открытий в мире? – Смит сцепил пальцы и откинулся на спинку стула. – Ну, я и один могу съездить, если хотите.

Нет, мне этого не хотелось. Если Смит что-нибудь раскопает, мне хотелось при этом присутствовать, и Аликс, конечно, относилась к этому так же. Мы с ней обменялись взглядами.

– Ну, сейчас я для Эстель практически все делаю на удаленке, – сказала она, имея в виду арт-дилера, у которой подрабатывала. – И занятия в аспирантуре почти все самостоятельные… Так что, даже если мы ничего не узнаем об этой картине, я смогу повидать места, где жил и работал Ван Гог, а это не помешало бы для диссертации… – Она снова посмотрела на Смита. – Как думаешь, сколько мы пробудем в Амстердаме?

– Зависит от обстоятельств.

– От каких? – спросил я.

– Смотря что найдем. Может, найдутся ниточки, которые нужно будет отследить.

– Что думаешь? – обратилась ко мне Аликс, хотя уже было ясно видно, что она рвется в Амстердам.

Я взял небольшой тайм-аут, чтобы все взвесить: лекции и предстоящая выставка с одной стороны, экскурсия в музей Ван Гога с другой – и нужна ли мне она. Мы уже решили не обращаться в полицию, а в одиночку нам не справиться. Я посмотрел на Смита: он откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой, и сидел с видом полнейшего равнодушия. Но я чувствовал, что он ждет и хочет, чтобы мы сказали «да», но что-то меня останавливало. Затем Аликс сжала мою руку и кивнула, и я подумал, какого черта, ну слетаем в Амстердам. Что в этом плохого?

10

Ощущая прилив адреналина, Смит ухватил гантель и сделал несколько упражнений, попутно обдумывая то, что Перроне и его девушка только что ему рассказали.

Всего несколько лет назад был найден очередной «потерянный» шедевр, «Сальватор Мунди» Леонардо, и, хотя в подлинности этой картины имеются сомнения, она все равно была продана на аукционе за колоссальные 450 миллионов долларов. И о том, что эта картина прошла мимо них, сожалели теперь все коллекционеры произведений искусства, и даже Интерпол, независимо от того, подлинник это или нет.

Теперь вот потерянный Ван Гог. Сказочная фантазия? Не совсем. Каждый аналитик из отдела искусства в Интерполе знал историю о том, что похожая картина была на похоронах художника, а затем исчезла, хотя это так и не было доказано.

Смит опустил гантель, у него появилась идея. Вернувшись к своему компьютеру, он проверил реестр утрат произведений искусства, на сей раз на предмет Ван Гога. Сообщений о пропаже картин не поступало, но небольшой рисунок из частной коллекции был идентифицирован как подлинник Ван Гога, а две картины, ранее считавшиеся подделками, были недавно аутентифицированы. Имелась также история о картине Ван Гога «Сбор оливок», которая якобы была продана тайно авторитетным нью-йоркским музеем искусств Метрополитен. Сделка состоялась в семидесятых годах, но всплыла эта история лишь недавно. Наследники владельца картины утверждают, что музей продал картину тайком, потому что его сотрудники знали о незаконных обстоятельствах, связанных с ее приобретением: она была украдена у еврейского коллекционера. Как и к большинству предметов искусства, похищенных нацистами, имелась купчая на 50 тысяч рейхсмарок, которые поступили на банковский счет коллекционера (но счет затем был заблокирован, а средства конфискованы).

Смит сделал себе пометку, затем просмотрел фотографии с телефона Алексис Верде и поместил их в файл. Он заархивировал файл, зашифровал его и отправил своему начальству электронным письмом.

Ему перезвонили меньше чем через минуту.

11

Мы решили разделять и властвовать. Вернее, разделиться, а там как получится. Аликс отправилась в «Антикварный амбар» и к своей подруге Шэрон, а мы со Смитом направили стопы в аукционный дом Нижнего Ист-Сайда. Присутствие Смита рядом вызывало в памяти наши парижские злоключения, хотя здесь не было запаха свежеиспеченных багетов и приглушенного звона церковных колоколов. Здесь скрежетали мусоровозы, гремели крышки канализационных люков, двигались толпы людей: старые, молодые, черные, белые, латиноамериканцы, азиаты, рабочие, пешеходы и бегуны, некоторые изобиловали татуировками и пирсингом.

Наша первая цель, Миссия Бауэри, располагалась сразу за современным Новым музеем со стеклянным фасадом, единственным институтом современного искусства на Манхэттене, детищем мечты Марсии Такер, бывшего куратора музея Уитни, которую когда-то уволили за ее радикальное мышление: выставлять женщин и цветных на музейных выставках! Я познакомился с ней на одной вечеринке в Сохо, когда только окончил художественную школу. Я был дерзким двадцатилетним юнцом, готовым покорять мир искусства. Марсии тогда было за шестьдесят, она была легендой, безумно харизматичной, блестящей, забавной и кокетливой. Я заметил ее татуировки и, по пьяной лавочке, недолго думая, задрал на себе рубашку, чтобы показать ей свою Мону Лизу. Неделю спустя она прислала мне книгу «Сильно татуированные мужчины и женщины», для которой написала введение. Это была первая серьезная книга о татуировках как искусстве, которая, возможно, послужила причиной повального увлечения татуировками, вскоре охватившего мир искусства, а вскоре и весь остальной.

Ее уже не было на свете, но я часто вспоминал о ней, готовясь к своей выставке, и жалел, что не могу с ней посоветоваться.

Смит обернулся и вывел меня из задумчивости, хлопнув по плечу. Миссия Бауэри находилась всего в нескольких шагах от нас, ее красные двойные двери были недавно выкрашены, а кирпичный фасад казался выскобленным дочиста. У входа стояли несколько пожилых мужчин и была припаркована машина «скорой помощи»; больше никого.

Я оглядел улицу в поисках молодых людей, которые подходили бы под описание нападавших на Аликс. В этот момент двери здания открылись, и вышел представительный мужчина с темной кожей и серо-стальными волосами. Он оказался местным пастором.

Смит спросил, не известно ли пастору о каких-нибудь наркоторговцах, которые могли бы использовать окрестности миссии в качестве места встречи.

– Наркотики? Здесь? Перед миссией? – пастор рассмеялся. Когда я рассказал ему, что на Аликс напали неподалеку и один из нападавших упомянул его заведение, его смех стих, но, когда я описал парней, он сказал: – Это может быть кто угодно.

– То есть вообще без понятия? – спросил Смит, и пастор обиженно промолчал.

Я попробовал другой подход: расспросил его о делах Миссии и о том, долго ли он там работает, и пастор рассказал о христианских ценностях и служении голодным и бездомным, и мы вместе посмеялись над тем, что раньше в этом здании располагалась фабрика гробов. Потом Смит снова стал наседать на него, предъявив свое удостоверение частного детектива, и на этом разговор закончился.

– Это мог быть кто угодно, – повторил пастор и исчез за красными дверями, не проронив больше ни слова.

– Похоже, терпение и доброжелательность не вписываются в его христианские ценности, – сказал Смит, но я предположил, что пастор оберегал свою паству так же, как организация анонимных алкоголиков защищает своих участников. Его можно было понять.

Мы немного побродили вокруг, посмотрели, не появится ли кто-нибудь из юнцов, подходящих под описание Аликс, но окрестности миссии пустовали, как будто слухи нас опередили, и вероятно, так оно и было. Окончательно осознав, что найти двух случайных парней в Бауэри практически невозможно, я сказал это Смиту. Смит согласился и предложил выпить кофе, поэтому мы сделали небольшой крюк до Мотт-стрит, сердца «маленькой Италии»: кафе, рестораны, песни Дина Мартина прямо на улице. Мы купили по стаканчику «эспрессо» и выпили его, шагая по Бауэри к Манхэттенскому мосту. Я сказал, что арки и колоннада моста схожи с архитектурой площади Святого Петра в Ватикане, за что Смит обозвал меня профессором.

Перейдя Канал-стрит и преодолев несколько полос встречного движения, мы направились в Чайна-таун – еще один мир рынков, ресторанов, овощных и фруктовых киосков и еще большего количества музыки, но здесь воздух сотрясала китайская попса.

Вычурный, в мавританском стиле, фасад синагоги на Элдридж-стрит здесь выглядел какой-то величественной ошибкой. На мгновение я словно вернулся во Флоренцию, где искал дневник своего прадеда. Я взглянул на Смита, пытаясь понять, почувствовал ли он то же самое, но он уже прошел мимо синагоги и искал взглядом аукционный дом.

Мы нашли его, только подойдя поближе и прочитав надпись: «Аукционный дом Нижнего Ист-Сайда», выгравированную на маленькой медной табличке. Это простое низкое здание напоминало гараж – одноэтажный, с двойными стальными дверями. Я нажал кнопку домофона, назвал свое имя, посмотрел в камеру наблюдения и услышал, как двери со щелчком открылись.

Приемная резко контрастировала с фасадом: белые стены и полированный бетонный пол, стулья-тюльпаны Ээро Сааринена, письменный стол из толстой плиты белого мрамора. Единственным цветным пятном в комнате были алые ярко накрашенные губы сидевшей за столом молодой женщины в сером костюме. Она спросила у нас документы. Я дал ей свои водительские права, а Смит, к моему удивлению, показал свое старое удостоверение сотрудника Интерпола.

Служащая напомнила, что мы пришли на полчаса раньше и что мисс Ван Страатен сейчас занята. Тогда я решил убить время в синагоге по соседству. Смит уже устроился в кресле-тюльпане, тычась в своем телефоне, и отказался ко мне присоединиться.

На улице у меня возникло знакомое ощущение, что за мной следят, и я на мгновение остановился и оглядел улицу. Но вокруг были только быстро идущие прохожие – большинство в наушниках или уткнувшись в мобильники – так что мне оставалось лишь присоединиться к ним.

12

Старый дом Шэрон в викторианском стиле был прекрасен, но, усаживаясь за деревянный стол и глядя на свою подругу, Аликс подумала, что никогда не смогла бы жить одна в такой глуши.

Она уже успела побывать в «Антикварном амбаре» и поговорить со старым хиппи, который помнил ее и картину. Аликс разговорила его, и он рассказал ей о мужчине, который хотел что-нибудь точно такое же, и продавец поведал ему не только о продаже картины, но и о Шэрон, и о том, где она живет, и устроил им встречу!

– Ну, да, мы говорили о декорировании, – объяснила Шэрон. – Он недавно купил дом и занимается его отделкой, приятный мужик. Хотя он с тех пор не давал о себе знать, но еще напишет, надеюсь.

Так вот в чем дело, Шэрон понравился этот тип. Аликс хотелось крикнуть: «Шэрон, ты живешь у черта на куличках и впустила в свой дом незнакомого мужчину?» Вместо этого она рассказала своей подруге правду, по крайней мере, частично – что синяк под глазом был не «несчастным случаем», а что на нее напали, а картину украли.

– О боже, какой ужас! Слава богу, что ты жива осталась!

Аликс перевела разговор на того мужчину, который собирался обставлять свой дом, и он, по описанию Шэрон, да и Кэла, оказался похож на того типа, с которым Аликс чуть не столкнулась у подъезда.

– Кому понадобилась картина из антикварного магазина? – спросила Шэрон, пристально глядя на Аликс. – Ты ведь о чем-то не договариваешь?

Аликс не терпелось рассказать подруге всю правду, но она сдержалась. Чем меньше людей будет знать о картине, тем лучше.

– Должно быть, что-то в ней такое было, – проронила она, а потом вновь заговорила о мужчине, который так непринужденно выудил из Кэла сведения о них обеих.

– Он подарил мне вот это, – призналась Шэрон, указывая на зеленоватую вазу, стоявшую на шкафу в столовой.

– Ты к ней прикасалась?

– Да почти нет. А что?

Аликс попросила одолжить ей вазу на время, и Шэрон, снова заподозрив неладное, спросила, что происходит.

– Тебе лучше не знать, – произнесла Аликс, но пообещала потом все рассказать. Она завернула вазу и сунула ее под мышку.

На улице, садясь в машину, Аликс сказала, как бы невзначай:

– Если он с тобой свяжется, дай мне знать.

– Мне уже начинать бояться? – спросила Шэрон.

– А, нет, – ответила Аликс, заводя машину. – Ничего страшного.

На шоссе Таконик машин было не слишком много, и Аликс возвращалась в хорошем настроении, поглядывая на только что распустившиеся деревья, окаймлявшие шоссе, и слушая музыку – подаренный Люком микс. Аликс даже начала напевать, когда зазвонил ее сотовый телефон. Настроение сразу испортилось, едва она увидела номер.

– Мне казалось, мы договорились, когда мне можно звонить.

– Ты так на это смотришь? Договор – это я люблю.

Аликс вздохнула. Не ошиблась ли она, когда пошла на это? Ее уже давно мучил этот вопрос.

– Любишь договоры – так соблюдай их. Как ты себя чувствуешь, лучше?

– Не так чтобы очень… Я просто хотел сказать: можешь на меня рассчитывать.

– Я позвоню тебе завтра… как договорились. – Аликс нажала «отбой» и, смахнув выступившие слезы, постаралась сосредоточить внимание на дороге. Плакать глупо. Нельзя давать волю эмоциям.

«Можешь на меня рассчитывать».

Она подумала, что сказал бы Люк, если бы узнал, представила себе осуждающее выражение его лица. Ну почему она не рассказала ему, ведь хотела же. Да хоть бы и сейчас…

Аликс нажала автоматический набор номера, послушала мелодию звонка и прервала вызов. Нет, сейчас она не готова.

Через пару секунд Люк перезвонил.

– Ты мне звонила только что?

– Нет… Кажется, села на телефон случайно…

– Так это твоя попка мне звонила? Как это мило с ее стороны! Да и сама она…

– Ой, перестань, пожалуйста.

– У тебя все нормально? – спросил Люк. – Голос какой-то напряженный.

Люк слишком хорошо ее знает. Надо было все ему рассказать. Она обязательно расскажет. Потом.

– У меня все хорошо. Я за рулем, вот и все.

Он спросил, как продвигается дело, и Аликс поведала ему про вазу.

– Расскажу подробней, когда встретимся.

– Я люблю тебя, – сказал Люк.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она, задрожав от чувства вины, что не сказала ему. Но ведь это ради его блага, чтобы его уберечь…

Эта мысль тут же вызвала в памяти события прошлого года. Она и тогда думала, что оберегает Люка, и из-за этого их обоих чуть не убили.

13

Внутренняя обстановка синагоги меня разочаровала. Я ожидал какого-то великолепия, но прихожая была совершенно унылой: низкий жестяной потолок, флуоресцентное освещение, неказистые отопительные трубы. Женщина средних лет в узорчатой блузке спросила, не желаю ли я присоединиться к экскурсии, и, хотя я не желал, было похоже, что она просто так не отвяжется. Я согласился.

Для начала нам – мне и трем женщинам – показали боковую комнату со старыми плакатами на иврите и идиш, напомнившими мне плакаты русского конструктивизма или дегенеративного искусства. Возле них я готов был задержаться, но экскурсовод потащила нас дальше, к ковчегу, единственной красивой части зала. Она указала на резную плевательницу и подробно рассказала о ранней еврейской миграции из Германии, России и Польши, рассказав о преследованиях и погромах. Потом она повела нас наверх по узкой лестнице с низким потолком, призывая обратить внимание на оригинальную отделку из дерева и обои, хотя мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не удариться головой.

Верхний этаж был совершенно из другого мира. Большой и открытый, с высоким сводчатым потолком, залитый естественным светом, в который вливался свет от красивых ламп в форме тюльпанов и от огромной люстры. Я оглядел ряды скамей с искусной резьбой, и словно вернулся в церковь Святой Марии в Бейонне, где я сидел, зажатый между своими родителями, ощущая запах маминых духов и пивного перегара отца. Отогнав сентиментальные детские воспоминания, я стал рассматривать одну из многочисленных мраморных колонн, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не мраморной.

– Это все искусственное? – спросил я.

Экскурсовод кивнула. Заправляя волосы за ухо и улыбаясь, она объяснила, что иммигранты хотели построить самую роскошную синагогу, какую только могли, но мрамор был слишком дорогим, и поэтому они наняли мастеров, чтобы подделать его. Я как раз делал мысленную заметку попробовать что-нибудь искусственное в своих картинах, когда она открыла ковчег.

– Бархат настоящий, – сказала она. – Здесь помещаются двадцать четыре Торы.

Я осмотрел искусственный мрамор и нарисованный занавес в стиле trompe l’oeil, что по-французски означает обман зрения, способ убедить зрителя в том, что они видят нечто реальное, хотя это не так. Эта мысль показалась мне странно ироничной и как будто о чем-то напомнила.

– Работа Кики Смит. – Экскурсовод указала на окно-розетку, и я поднял взгляд; оно было современным и не похожим ни на что другое в синагоге. Художница была современная, я с ней был знаком. Гид объяснила, что фотографий оригинального окна у них не нашлось, и поэтому наняли художника, чтобы он сделал по-своему. Я посмотрел на огромный синий круг и звезды и вспомнил недавно прочитанные слова Ван Гога:

«Когда у меня возникает острая потребность в – как бы это назвать – религии, я выхожу на улицу и рисую звезды».

Я сфотографировал круглое окно, продолжая думать о словах Винсента, когда снова почувствовал, что за мной не просто наблюдают, а чуть ли не дышат в затылок. Вздрогнув, я оглянулся, осматривая синагогу, но в ней было тихо и практически пусто.

14

Итак, вот он поднимается по лестнице синагоги, идет вразвалочку, узкие черные джинсы и ботинки «челси», поношенная кожаная куртка, как у самого хиппового парня на свете, и держится так, словно весь мир обязан ему жизнью. Здесь жарко, радиаторы шипят, ты потеешь в куртке, но снять ее не можешь, как и кепку, натянутую до самых темных очков. Ты держишься чуть поодаль, наблюдаешь, слушаешь, гид рассказывает об оригинальных полах и отделке из дерева, «двадцать лет на реставрацию», и улыбается ему. Она что, флиртует? Она думает, что он удостоит ее вниманием? Ты подходишь ближе, становишься прямо у него за спиной; до него можно просто руками дотронуться, даже пальцы судорогой свело в карманах.

«Это все искусственное?» – спрашивает он экскурсовода, и ты следишь за его взглядом и видишь, что дерево выкрашено под мрамор. Тут он оглядывается, и ты отворачиваешься, но недостаточно быстро, и на мгновение вы оказываетесь лицом к лицу. Ваши глаза практически встречаются; они у него большие, темные и пронзительные. Но ты не будешь описывать его глаза, тебе нужно рассказать только, что он видел и что делал.

Ты отступаешь назад, слышишь, как гид говорит: «Обратите внимание на гравированные дверные ручки», и на миг тобой овладевает желание оторвать одну из них и забрать с собой. Опустив голову, но продолжая наблюдать за ним, ты проводишь рукой по гладкому дереву скамей, задаваясь вопросом: «С какой целью он пришел сюда? Есть ли здесь что-то такое, о чем тебе следует узнать и доложить?»

Он смотрит на витражное окно со звездами на синем фоне и фотографирует на мобильный телефон, и ты притворяешься, что делаешь то же самое, но на самом деле фотографируешь его.

Когда он спускается по узкой, наклонной лестнице, ты скользишь за ним и тебе приходит в голову, как легко было бы столкнуть его вниз. Но ты здесь только для того, чтобы наблюдать. Затем ты выходишь за ним на улицу и останавливаешься, когда он, как и ожидалось, заходит в здание по соседству. На сей раз ты не идешь за ним: можно будет узнать подробности позже.

15

Я вернулся в аукционный дом, и мы со Смитом проследовали за молодой женщиной с кроваво-красными губами по широкому белому коридору. В открытых кабинках по обе стороны сидели, склонившись над компьютерами, сотрудники, а в конце виднелось большое, как театральный зал, помещение с пустой сценой.

– Аукционы полностью виртуальные, – сказала наша провожатая и собиралась добавить что-то еще, но посмотрела на что-то за нашими спинами и промолчала.

Там стояла женщина в черном платье без рукавов.

– Аника Ван Страатен, – представилась она. – Рада вас приветствовать.

Она протянула руку для крепкого рукопожатия. Большой серебряный браслет сверкал у нее на бицепсе, и десяток маленьких висел на запястье. Она бросила взгляд на нашу провожатую.

– На этом все, – сказала она, и девушка шарахнулась в сторону так, что чуть не упала.

В противоположность блондинкам из виденных мной ранее аукционных домов, Ван Страатен была смуглой. Темные глаза, темные брови, зачесанные назад темные волосы – в целом довольно эффектная и даже красивая. На вид ей было немного за сорок, хотя взгляд повидавших мир (и даже уставших от него) глаз заметно ее старил.

– Да, мы почти все делаем в виртуальном режиме, – подтвердила она. Говорила она чуть отрывисто, но акцент я не смог определить. – Вот это, в принципе, зал для торгов, но мы больше не проводим очных аукционов, так что теперь он у нас просто для вида.

– Арт-бизнес, шоу-бизнес – везде одно и то же, – заметил Смит.

– Никак не могу согласиться. – Ван Страатен пронзила его взглядом. – Искусство – очень серьезный бизнес, и я не могу представить, что в отделе хищений произведений искусства Интерпола приравнивают его к каким-то шоу.

Смит проигнорировал ее комментарий и спросил, как долго она здесь работает.

– Меньше года, – ответила она и повела нас к себе в кабинет. – Это временно. Меня наняли, чтобы помочь аукционному дому перейти на следующий уровень.

– Ван Страатен, – произнес Смит. – Это немецкая фамилия?

– Нет. Голландская. А что?

– Так просто, – сказал он так, словно у него была дюжина причин.

Кабинет Ван Страатен был весь белым – стены, стол из люцита и все остальное. На столе имелись только ноутбук, сотовый телефон и большая стеклянная пепельница. За ним – крутящееся кресло, в которое она уселась, указав нам на два одинаковых стула, не крутящихся. Смит рассказал ей о нападении, из-за которого Аликс пропустила назначенную встречу, и о причине нашего появления. Аукционистка слушала, сложив перед собой на столе сильные, покрытые венами руки.

– Понятно. Я была удивлена, когда мисс Верде не появилась, и раздражена, что она потратила мое время впустую. Теперь я понимаю. Это очень печально, – произнесла она, хотя лицо ее не выражало ни тени огорчения и вообще оставалось непроницаемым.

Смит спросил, записывала ли она время встречи в календарь. Ван Страатен ответила, что не пользуется этой опцией.

– Я записываю время встречи на бумажках. – Она указала на блок стикеров на столе. – Потом избавляюсь от них. Так проще.

И не оставляет следов, подумал я. Но если ей не нравится бумажный календарь, почему она не пользуется виртуальным?

– Кто-нибудь еще знал, что мисс Верде собирается к вам прийти? – спросил Смит.

– Никто, кроме Дженнифер, которая устроила эту встречу. Моя ассистентка была в отпуске, поэтому я сама разговаривала с мисс Верде. Но беседа была очень короткой. Она сказала, что хочет показать мне какую-то картину. Вы знаете, что это за картина?

– Она вам не сказала этого?

– Только то, что это было что-то из моей области, поэтому я предположила, что это кто-нибудь из постимпрессионистов. Ван Гог или, – она откашлялась, – Гоген или Лотрек.

Руки ее продолжали неподвижно лежать на столе, но сквозь стол из люцита было видно, как она покачивает ногой.

– Итак, кроме вас, никто не знал о визите мисс Верде?

Смит наклонился, взял со стола блок, затем сунул его обратно.

– Я уже ответила на этот вопрос. Почему вы его повторяете?

– Потому что на нее напали, и я занимаюсь этим делом.

– Этим делом занимается Интерпол?

– Нет… Это по дружбе.

– И вы думаете, что нападение было как-то связано с ее визитом сюда?

– Мы просто проверяем все контакты мисс Верде в день ограбления.

– Понимаю. – Ван Страатен посмотрела на меня. – А вы как связаны с этим делом?

– Я тоже друг мисс Верде.

Несколько секунд она рассматривала меня, затем надела очки для чтения, отвернулась и начала печатать. – Как я вижу, вы художник, у вас готовится выставка в галерее Маттиа Бюлера.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что это очень хорошая галерея. – Она несколько раз перевела взгляд с меня на экран компьютера и обратно. – Знакомы ли мне ваши работы?

– Если вам приходится спрашивать, то нет, – усмехнулся я.

– Насколько я понимаю, вы смешиваете абстракционизм, аллегоричность и добавляете немного немецкого экспрессионизма, не так ли?

Я ответил, что работаю сейчас в стиле Бекмана и Киршнера.

– Итак, вы поклонник «энтартете кунст»? – Она посмотрела на меня поверх очков взглядом экзаменатора.

– Да, «дегенеративного искусства».

– Вижу, вы в теме.

– Я преподаю историю искусств, так что знаком с этим термином. Выставка прошла в… – Я замолчал, пытаясь вспомнить дату.

– В 1937 году, – подсказала она. – Около 650 предметов, картин, скульптур, гравюр, все они были конфискованы нацистами из немецких музеев. Более двух тысяч украденных произведений искусства были выставлены на всеобщее обозрение с насмешливыми комментариями на стенах вокруг… «оскорбление немецкой женщины, еврейская тоска по дикости, расовым идеалом дегенеративного искусства стал негр!» – Она остановилась и перевела дыхание. – Вам повезло, что вы занимаетесь своим искусством в наше время, мистер Перроне. Вас могли уволить с преподавательской должности, запретить выставлять и продавать ваши работы, и даже вообще запретить творить, как художникам-«дегенератам».

Я ответил, что я вообще везунчик, и она продолжила говорить о выставке.

– Как вы, наверное, знаете, это была сенсация. Немцы выстроились в очередь, более двух миллионов человек посетили выставку за первые шесть недель. В отличие от другой параллельной выставки, Große Deutsche Kunstausstellung.

– «Великое немецкое искусство», – перевел я.

Она одобрительно кивнула. Смит начал было что-то говорить, но она перебила его.

– Да, это как раз было шоу, санкционированное государством, скучная выставка портретов, пейзажей и персонажей немецких мифов, которую мало кто удосужился посмотреть. Забавно, не правда ли – нацисты ожидали, что люди осудят «дегенеративное» творчество, и некоторые так и делали, говорят, даже плевали на произведения искусства – но они толпой шли на него посмотреть. В конечном итоге, нацисты помогли прославить искусство, которое ненавидели. – Ван Страатен достала из темно-красной сумочки с золотой подкладкой пачку сигарет «Данхилл». – Не возражаете?

Она открыла пачку и предложила нам. Смит взял сигарету, и она достала старинного вида зажигалку, латунную или даже золотую. Смит наклонился, чтобы прикурить.

– «Дер Рёмер»? – прочитал он вслух выгравированную надпись на зажигалке.

– Да… подарок. – Она закрыла зажигалку и бросила ее обратно в сумочку.

– Что стало дальше с работами выставки дегенеративного искусства? – спросил я.

– Большая часть была уничтожена. В 1939 году нацисты сожгли почти пять тысяч произведений искусства во дворе Берлинской пожарной части. В 1942 году еще больше произведений искусства было сожжено на территории музея Же-де-Пом в Париже.

– Вы действительно настоящий эксперт, – сказал Смит. – Я думал, что вы специализируетесь на постимпрессионизме.

– Моя специализация – Ван Гог, который оказал большое влияние на дегенеративное искусство, вернее, на немецкий экспрессионизм.

Смит еще раз спросил, кто в аукционном доме мог знать о визите Аликс.

– Только я, – ответила она.

– Только вы, – повторил он, потом похвалил ее сигареты, поблагодарил, встал, и мы откланялись.

На улице нам пришлось кричать, чтобы расслышать друг друга сквозь грохот, который производила разбивавшая тротуар ремонтная бригада.

Я сказал, что Ван Страатен наверняка первым делом предположила, что Аликс принесет Ван Гога. Смит согласился, но не счел это предосудительным:

– Их всего пятеро, так что один из пяти – не самая плохая вероятность.

– Но она снова заговорила о нем, когда упомянула дегенеративное искусство.

– Ни фига себе «упомянула» … Целая лекция!

– Но интересная ведь, – возразил я. – Интересно и то, что она знала, в каком отделе Интерпола ты работаешь, и чем я занимаюсь. Она наводила справки.

– Все так делают… Да, кстати, и нам бы не мешало. – Смит потыкался в телефоне. – «Дер Рёмер». Зажигалка производилась во Франкфурте, в Германии, в 1940-х годах. Пишут, что очень редкая. – Он оторвал взгляд от сотового. – И еще одну вещь могу сказать… Она не голландка.

– С чего ты взял?

– За двадцать лет работы в такой международной организации, как Интерпол, и ты бы научился распознавать акценты, Перроне. Я разберусь с этим, если еще раз ее встречу. А пока что попробую навести о ней справки.

Он еще раз заглянул в телефон и сказал, что ему пора. Когда я спросил, куда он спешит, Смит ответил, что я у него не единственный клиент.

– Ты же только с нами собирался работать? – удивился я, но он уже зашагал прочь под грохот отбойных молотков.

16

Отправив копии удостоверений личности своих визитеров по нужному адресу, Аника Ван Страатен откинулась на спинку стула, стянула ботинки и помассировала ступни. Сколько лет мне еще заниматься этим, подумала она. Перед ее мысленным взором пронеслась вереница образов: соляные шахты, хранилища, контрольно-пропускные пункты на границах, Национальная безопасность, фотография дедушки, стоящего на коленях… Она выпрямилась. Столько, сколько потребуется.

Мысли вернулись к недавним посетителям. Агент Интерпола Смит и художник Люк Перроне, который собирается выставляться в галерее Бюлера. Какое отношение они имеют к этому делу? Пока не ясно. А тут еще эта девушка, Алексис Верде, и ограбление…

Она закурила и провела большим пальцем по выгравированному на зажигалке названию. Не то чтобы подарок, это она сама взяла себе на память, вроде талисмана. Хотя она не была ни сентиментальной, ни суеверной.

Поигрывая браслетами на руке, Аника вспоминала разговор и сердилась на себя за то, что слишком разговорилась, чуть не проболталась, что подозревала – да что там – знала наверняка, о какой картине говорит Алексис Верде. Хуже того, позволила втянуть себя в разговор о дегенеративном искусстве, выпендривалась, как это глупо и непохоже на нее. Благоразумие и сдержанность превыше всего.

Телефон на столе завибрировал, пришло сообщение: картинка получена подробности позже.

Слишком долго приходится ждать, подумала она. Она стерла сообщение, подумала и набрала номер Диспетчера. Желательно, чтобы он был готов, чисто на всякий случай.

17

Дженнифер перелила красное каберне в стеклянный кувшин и поставила его на стол. Обстановка в доме в Верхнем Ист-Сайде была идеальной, хотя она часто представляла себе другую квартиру, в Амстердаме, и картины, которые все время появлялись и исчезали. Все там было временным, и Дженнифер боялась, что и она тоже, хоть и старалась удержаться, делая все, о чем он просил.

Она старательно разложила столовое серебро на льняной скатерти. Он научил ее любить красоту.

Она подумала об Аликс и найденной картине «по нашей теме». Заново прокручивая в голове весь разговор, Дженнифер вспоминала, как расспрашивала ее, прощупывала, давила, поддразнивала. «Кто-нибудь из старых мастеров? А, нет, ты же сказала, по нашей теме… Акварель Сезанна, вроде тех, что мы видели в музее современного искусства? Ой, Аликс, ну скажи!»

Но Аликс снова отказалась, хотя Дженнифер чувствовала, как ей хочется поделиться информацией.

«Лотрек? Гоген? Что-нибудь с Таити или Мартиники? Теплее? Мне же ты можешь сказать, Аликс? Ну, кому я могу проболтаться? Строго между нами, ну?»

И хотя в конечном счете Аликс так и не раскололась, она сказала достаточно: не Сезанн, не Лотрек и не Гоген. Итак, кто остался? Сера или Ван Гог. Из общения с Аликс Дженнифер уже знала, что та не была поклонницей Сера.

Проделав эти умозаключения, Дженнифер поняла, что делать. Сначала она вывела Аликс на Ван Страатен, затем рассказала ему. Сделав себя незаменимой, бесценной.

И вот только что Аликс звонила еще раз и расспрашивала о своем предыдущем звонке. «Я тебе говорила, что именно собираюсь показать в аукционном доме?» Дженнифер притворилась растерянной и рассеянной, как будто совсем забыла о том пустяковом первом звонке. Но после второго разговора с Аликс пересказала ему каждое слово.

Продолжай в том же духе, велел он, и она пообещала, что так и сделает.

Накрыв стол и разложив столовое серебро, она окинула взглядом стену с черно-белыми гравюрами в рамках: Макс Бекман, Эрнст Барлах, Отто Дикс.

Все «дегенераты». Все очень дорогие. Потом надо будет прихватить их с собой.

Услышав звук ключа в замке, она взяла бокал вина и поспешила к двери.

– Дорогуша, – произнесла она.

– Чувствуется, ты глотнула бургундского, – заметила Аника Ван Страатен.

– Глотни и ты, у нас будет одинаковый вкус. – Дженнифер подала ей бокал.

Аника отпила немного вина.

– Ну что, – сказала Дженнифер. – Как прошел твой день? Расскажи мне все.

18

Аликс расхаживала взад-вперед: поездка в пригород взволновала ее, а мои вопросы разозлили.

– Я не говорила Ван Страатен, что это за картина! Я просто сказала: картина.

– Хорошо. Но судя по всему, она знает.

– Значит, ей кто-то другой сказал!

Я молча подождал, пока Аликс назовет имя, и она назвала.

– Дженнифер. Это единственный человек, который что-то знал.

– Ты ей сказала, кто художник?

– Нет, конечно нет. Я просто сказала, что это что-то очень важное. Я уверена, что не называла имени художника.

– Так что именно ты ей сказала? Вспомни точно!

– Перестань меня допрашивать!

Я отступил назад, подняв руки в знак мира.

– «Нет искусства более высокого, чем любить других». Это слова Ван Гога.

– Ты становишься занудой, – вздохнула Аликс. – И это раздражает.

Я извинился. Все окей, ничего страшного не случилось. Но так ли это было? Может, уже потянулась цепочка событий? И десятки людей знают об этой картине, и все они готовы пойти на ограбление, чтобы заполучить ее? И не только на ограбление?

– Возможно, я действительно слишком много сказала Дженнифер, – задумчиво произнесла Аликс. – Сейчас позвоню ей и все выясню.

Я попросил ее не делать этого, но она не послушалась.

– Дженнифер ничего не знает. Она успела забыть про этот звонок, – сообщила Аликс, поговорив с подругой, и принялась рассказывать, как она познакомилась с Дженнифер, как подружились и как Дженнифер интересуется практически всем, о чем заговаривает Аликс.

– Хорошо, хорошо, расскажи лучше, как съездила к другой подруге.

Аликс подробно описала, как выглядит, со слов Шэрон, тот мужчина, что нашел ее через антикварный магазин, и как он похож на того типа, которого она видела у нашего дома. Плюс ваза, которую она взяла у Шэрон и уже успела передать Смиту, чтобы он отправил ее в лабораторию для снятия отпечатков пальцев.

Я поцеловал ее в щеку и сказал, что она молодец.

– Не надо вот этого покровительственного тона!

– Да разве я смею? – ответил я и спросил, сказал ли продавец антикварного магазина, где он купил картину.

– Он сказал, что скупил старые вещи сразу из нескольких домов, но не был знаком ни с кем из первоначальных владельцев. Все прошло через вторые-третьи руки – родственники, дети и внуки освобождали дома от старья. В конце концов он насторожился, и мне пришлось сказать, что я хотела бы еще одну такую же картину. Он сказал, что постарается присмотреть. Ну, и все.

Было очевидно, что продавец не знал секрет картины. Но мы до сих пор не знали, была ли она подлинной. Аликс была уверена, что это так, и приводила в доказательство свой потихоньку заживающий синяк под глазом.

– Вот и твой друг Смит взялся за это дело. Значит, он тоже так считает.

– Да какой там друг… – проворчал я, чтобы хоть что-нибудь возразить. Аликс пожала плечами.

– Гораздо интереснее, как автопортрет Ван Гога, исчезнувший более ста лет назад, попал в окрестности Нью-Йорка?

19

Париж

Август 1944 года

Когда картина высохла, художник обернул ее чистыми тряпками, положил в специально сконструированный винный ящик с двойным дном, поставил туда несколько бутылок дешевого бордо и две книги: «Смерть в кредит» Селина и «Удел человеческий» Мальро. Обе ему нравились, хотя первый автор был антисемитом, второй – ярым борцом Сопротивления. Затем он нашел еще четыре полупустые винные бутылки, доверху наполнил их водой, закупорил пробками и положил отдельно в сумку.

На улице было жарко и душно. Сады Тюильри заросли, уличные фонари по дороге к Сене не горели. Отдаленные выстрелы и взрывы гранат сливались с громом; вспышки молний, от которых у него по коже пробегали мурашки, на доли секунд освещали темноту, деревья, статуи, группы немецких солдат, которые пробегали вдали. Где-то поблизости собирались члены Сопротивления, готовясь помочь освобождению города. Быстро шагая, он миновал темное здание Оранжереи. Монументальные фрески Моне с водяными лилиями еще оставались там: картины были слишком большими, чтобы нацисты могли их украсть, но им не составило бы труда уничтожить их. Было известно, что Гитлер приказал разнести Париж вдребезги перед сдачей, заложив динамит под Нотр-Дам, Дом инвалидов и каждый из самых почитаемых памятников города. Художник прикоснулся к кресту у себя на шее и помолился, чтобы войска союзников оказались здесь вовремя и предотвратили это варварство. Но сейчас главной его заботой было спасти ту единственную картину, которую он нес под мышкой.

Осторожно ступая по металлическому мосту Искусств, поврежденному воздушными бомбардировками, он перешел на другой берег. Там стояла группа немецких солдат с пистолетами, автоматами и снайперскими винтовками. Он поприветствовал их кивком и отдал им сумку с вином. Явно измученные и равнодушные ко всему, они не поблагодарили его, не обыскали, не спросили документы. Он быстро прошел мимо них в проулок между домами и старыми парижскими отелями.

На широкой улице Жакоб впереди показалась баррикада, там было еще больше немецких солдат; командир с рацией нервно расхаживал взад-вперед. Художник пошел в обход по боковым улочкам, пока не выбрался к церкви Сен-Сюльпис, где срезал путь через небольшой парк к улице Фюрстемберг. Перед зданием стояли два немецких солдата. Пригнувшись, он пробрался к задней стене и там, придерживая свой ящичек, перебрался через низкую каменную стену.

Некогда тщательно ухоженный сад одичал, дорожки, вымощенные галькой, были усеяны бутылками и окурками. Он хорошо знал это место, бывший дом и мастерскую великого французского художника Эжена Делакруа, ныне музей. На стене его студии много лет висела репродукция «Свободы, ведущей народ». Художник мысленно представил картину с изображением женщины, несущей французский флаг, и поднялся по лестнице к задней двери с сердцем, бьющимся, как пойманная птица.

Дверь была не заперта. Внутри с потолка во всю стену свисал флаг с черной свастикой – такой же, какой немцы вывесили на вершине Эйфелевой башни и над Отель де Виль – эту картину он не забудет никогда. Рядом с флагом висела карта Парижа, утыканная разноцветными булавками, и длинный стол, заваленный бумагами и телеграммами: очевидно, это место использовалось как штаб-квартира Третьего рейха, и похоже, его покидали в спешке. Он обратил внимание на голые крючки на стенах: больше половины картин исчезло, и это неудивительно; он видел несколько картин Делакруа, хранящихся в Же-де-Пом.

Послышался звук шагов, и он настороженно оглянулся.

Женщина была невысокой и крепкой на вид, блузка застегнута до шеи, плечи подбиты ватой, глаза выглядывали из-под берета, лицо измазано пеплом. «Николь Мине», – прошептала она пароль. Это было имя известного бойца Сопротивления, и художник ответил условленным отзывом – также именем бойца Сопротивления: «Симона Сегуэн».

«Вив ля Резистанс!» – сказала она и забрала у него ящик. Затем она сделала ему знак следовать за ней, но на верхней площадке они услышали шаги внизу, и она велела ему подождать и спустилась по лестнице одна.

По телу художника пробегала дрожь, хотя ночь была жаркой. Больше они никого не ждали; и услышав звуки борьбы и сдавленный вопль, он бросился вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Внизу боец Сопротивления, тяжело дыша, сжимала в руке нож; рукава ее блузки были запачканы кровью, а под ней лежал немецкий солдат. Его форма была залита кровью, которая казалась черной в лунном свете.

Не проронив ни слова, она передала художнику нож и исчезла. Он знал правила. Если один боец Сопротивления совершал убийство, другой избавлялся от оружия. Переступив через тело, он спрятал нож в куче мусора, затем стянул с мертвого солдата ботинки. Его собственные ботинки почти совсем износились, и он забросил их в кусты и надел новые, почти по ноге и все еще теплые.

Перебравшись через каменную стену, он пошел переулками обратно. Художник понятия не имел, куда отправилась картина, но он выполнил свою работу. Ценная картина сменила обличье и теперь находится на пути в безопасное место.

20

Нью-Йорк, Бауэри

Наши дни

Было слишком раннее утро, чтобы вид Смита, сидящего у меня на диване, мог меня обрадовать. Он сидел, непринужденно расставив ноги, и рассказывал нам с Аликс, как он раздобыл информацию об Анике Ван Страатен.

– Пока я получил самые простые сведения: транспортные средства, страховки, места работы. Подходящими инструментами можно будет копнуть глубже.

– А у тебя есть эти инструменты? – спросил я. Как-то уж слишком уютно он устроился в моем лофте, на моем диване, потягивая кофе, приготовленный Аликс. Он был здесь настолько неуместен, что у меня все зудело от дискомфорта. Я невольно задался вопросом, как он снова оказался в моей жизни, хотя и знал ответ: я сам его пригласил.

Он сунул руку в карман брюк-карго, достал маленький блокнотик, перевернул страницу и прочитал: «Ван Страатен почти десять лет работала в ведущем аукционном доме Нидерландов под названием AAG».

– Я о нем слышала, – сказала Аликс.

– Ван Страатен, похоже, умеет работать, – произнес Смит.

– «Похоже»? – переспросил я.

– Это слова директора AAG, парня по имени Де Фриз. Это он так сказал, не я. Тебя это устраивает, Перроне? – Смит взглянул на меня поверх очков, и это был один из тех редких случаев, когда мне довелось увидеть его глаза, темные и пронзительные; казалось, они видели меня насквозь. – Де Фриз сказал, что она была неутомимым работником – когда была на месте. Очевидно, она брала слишком много отгулов, больничных, отпускных и прочих выходных без объяснения причин. Он сказал, что, если бы она не была таким отличным сотрудником, он бы ее уволил. А потом она, ни с того ни с сего, уволилась сама.

– А до этого? – спросила Аликс.

– Нашлось что-то похожее на семейный бизнес Ван Страатенов в Берлине – в сфере искусства, кстати – но, похоже, он закрылся во время или после войны. Где она еще работала, я не смог найти. До AAG ничего, а это большой промежуток времени.

– Сколько ей лет? – спросила Аликс.

– Хороший вопрос, – ответил Смит. – Ни даты, ни места рождения я не нашел.

– Странно.

– Стерто. Просто стерто. Я использовал стандартные поисковики: Intelius, CheckPeople, TruthFinder. Ничего, но и судимостей тоже нет. Затем несколько программ Интерпола, снова ничего.

– Женщина без прошлого, – усмехнулась Аликс.

– У каждого есть прошлое, – без выражения ответил Смит.

– Но почему она пытается его скрыть? – спросил я.

– В наши дни можно убежать, но уже невозможно долго прятаться. Все где-то находится, – сказал Смит. – Я начинаю составлять досье.

Да, досье – это сильная сторона Смита. Я знал, что у него есть досье на меня, моего прадеда, моих родителей, даже на нескольких моих бывших подружек. Есть ли у него что-нибудь на Аликс, спросил я себя. Да что там спрашивать – конечно есть.

Аликс вызвалась поговорить с Ван Страатен, чтобы «прощупать» ее.

– Дружеская беседа двух профессионалов в области искусства. Лично принесу извинения за то, что не пришла.

– Пока не надо, – покачал головой Смит. – Дайте мне еще немного покопаться. За это вы мне и платите.

Платим? Никаких денег мы ему еще не давали, да он и не заговаривал про аванс.

– Есть какие-нибудь новости по вазе, по отпечаткам пальцев? – спросила Аликс.

– Пока нет, лаборатория должна скоро ответить.

Я поинтересовался, что это за лаборатория, и Смит поинтересовался, какая мне разница. В общем-то, почти никакой. Но мне было любопытно: он все еще пользуется старыми знакомствами в Интерполе?

Смит проигнорировал мой вопрос.

– Если мы получим разборчивые отпечатки, я для начала пропущу их через IAFIS.

– Система поиска отпечатков ФБР?

– Ты сменил профессию за то время, что мы не виделись, Перроне, или просто выпендриваешься перед своей девушкой?

Очевидно, я немного выпендривался.

– Мне просто интересно, есть ли у тебя связи в ФБР, – сказал я.

– Есть, но они мне не нужны. Интегрированная автоматизированная система идентификации по отпечаткам пальцев Бюро доступна, если у вас есть разрешение, лицензия или подходящая цифровая программа.

– Которая у тебя есть?

– У меня остались кое-какие базы данных Интерпола, а также связи. Вас устраивает такой ответ, агент Перроне?

– Устраивает, если ФБР и Интерпол не против.

Смит снова приподнял очки и бросил на меня устрашающий взгляд. Я ответил ему тем же. Мы вернулись к нашему старому соперничеству. Все, что он говорил, меня раздражало, и судя по всему, он чувствовал то же самое по отношению ко мне.

Он сменил блокнот на сотовый, что-то напечатал, затем убрал его.

– Что-нибудь важное? – спросил я как бы невзначай.

– Очень, – ответил он в тон. – Молока надо будет купить.

– Кофе нечем разбавить? Ты же вроде пьешь только черный.

Тут я уже схлопотал грозный взгляд не только от Смита, но и от Аликс. Тогда я решил сменить тему и заговорил об Амстердаме: когда мы туда доберемся и какие у Смита планы.

– У меня назначены встречи с людьми, имена которых я не могу разглашать, но вы их все равно не знаете. Скажем так: эти люди в курсе, какие предметы в настоящее время продаются на всех рынках, включая теневой. Если ваша картина была где-то выставлена или была продана в течение последних нескольких недель, эти люди узнают. Пока что она нигде не засветилась, это я могу сказать точно. Узнаю больше, когда встречусь с ними в Амстердаме.

Я был удивлен. Мне казалось, он мало что успел сделать. Я спросил, чем нам с Аликс следует заняться. Тогда Смит спросил у Аликс, будет ли она встречаться с кураторами в музее Ван Гога.

– Я работаю над этим, – произнесла она, затем спросила о фотографиях картины, которые она сделала, о тех, которые он скопировал на свой телефон, и о том, что он с ними делал.

– Прямо сейчас они просто для справки. В дальнейшем посмотрим. Недавно я ими воспользовался. – Смит пояснил, что ходил в музей Метрополитен посмотреть тамошний автопортрет Ван Гога, чтобы сравнить его с фотографиями. – Сказать по правде, он не очень-то похож на то, что вы нашли.

– Потому, что это более ранняя работа, – вскинулась Аликс.

– Всего год разницы.

Его комментарий спровоцировал лекцию размером с горную лавину о разнообразии картин Ван Гога, о том, как быстро он их создавал и как быстро развивался его стиль.

– Я просто сказал.

– Что ты хотел сказать? Что мы нашли подделку?

– Я этого не говорил, и я понятия не имею. Я просто хотел посмотреть картину из Метрополитен-музея для сравнения. Когда вы видели ее в последний раз?

21

Аликс приняла вызов Смита.

Мы подошли к огромному зданию в стиле боз-ар, которое я видел так много раз. С крыши Музея искусств Метрополитен свисали баннеры с объявлениями о проходящих сейчас выставках: «Медичи: портреты и политика», «Сюрреализм без границ», «Кубизм и традиция Trompe l’oeil». Первое название вызвало в памяти прошлогоднюю поездку во Флоренцию и всю эту неожиданную трагедию, а слова «trompe l’oeil» вернули меня всего на день назад, к колоннам из искусственного мрамора в синагоге на Элдридж-стрит. В обоих случаях мне казалось, что за мной наблюдают, на что мне ой как следовало обратить внимание во Флоренции…

– Как говорил наш препод в художке, «два миллиона квадратных футов пространства, способного вместить восемь полноразмерных футбольных полей или сорок Белых домов», – припомнил я свой первый визит в музей двадцать два года назад.

– Вот как? – откликнулась Аликс, поднимаясь по широкой каменной лестнице. – Слушай, а почему ты все время задираешь Смита? Это что, обычный мужской способ общения? Вы как два маленьких мальчика.

Я признался, что у нас была трудная история общения, которая больше походила на ссору; выработалась привычка, от которой нелегко избавиться.

– А еще мне не нравится, что он швыряет нам какие-то объедки вместо информации, и вообще весь из себя засекреченный.

– Он же сказал, что расскажет, когда узнает больше, – это прозвучало так, как будто Аликс защищала его.

– Плохо ты его знаешь, – буркнул я.

– Ты сам предложил к нему обратиться.

Она была права.

Аликс не пустила меня в египетское крыло и к картинам эпохи Возрождения, а повела по тускло освещенным коридорам с гравюрами, через галерею скульптур со знаменитым «Мыслителем» Родена, пробираясь сквозь школьные экскурсии, семьи и группы туристов. Потом я ненадолго отстал, чтобы посмотреть на «Даму с попугаем» Эдуарда Мане – все чопорное, правильное и викторианское, за исключением наводящего на размышления наполовину очищенного апельсина у ног дамы. Аликс вернулась за мной, и я поделился с ней соображением, как ловко в музее повесили «Женщину с попугаем» Курбе на одной линии с картиной Мане – обе картины на одну и ту же тему, но совершенно разные: обнаженная женщина Курбе, судя по всему, испытывает оргазм, когда попугай кусает ее за палец.

– Кто про что… Насмотрелся? – Аликс взяла меня под руку и протащила по залам с картинами импрессионистов, не останавливаясь, пока мы не достигли места назначения. Зал был переполнен по понятной причине: вся стена была увешана картинами Ван Гога. Я улучил минутку, чтобы взглянуть на автопортрет Гогена, затем на знаменитые подсолнухи Ван Гога, колючие лепестки и семена, похожие на зубы в разинутой пасти, такие красивые и свирепые одновременно, что было трудно отвести взгляд, но Аликс не позволила мне долго задерживаться и повела к коробке из оргстекла в центре зала.

Сначала мы осмотрели оборотную сторону картины, потемневшую старую работу с изображением женщины, чистящей картошку, но скоро перешли к лицевой, где Ван Гог написал свой автопортрет в соломенной шляпе, ради которого мы и пришли.

Я не видел его много лет, и теперь, с моей новообретенной одержимостью Ван Гогом, словно увидел впервые. Лицо, сложенное из десятков мелких мазков, точек и тире, золотые блики в сине-зеленых глазах Винсента, нос, щеки и шея, вылепленные желтыми мазками…

– Он привел все в движение… – сказал я, – как итальянские футуристы.

А Аликс отметила оптическое смешение, которое Ван Гог позаимствовал у импрессионистов: «два цвета по соседству создают третий», а также влияние пуантилизма Сера и использования чистого цвета фовистами для создания формы: «вся история современного искусства в одной картине».

В выражении лица художника сквозила печаль, его глаза встречались со взглядом зрителя. Я словно наяву услышал его слова: «Я хочу трогать людей своим искусством. Хочу, чтобы они сказали – он чувствует глубоко, он чувствует нежно».

– Здесь есть все, – говорила Аликс. – Цвет, мазок, такие же, как на нашей картине. Смит совершенно неправ! Правда, здесь все более схематично, но Ван Гог написал эту картину двумя годами ранее, а не одним, кстати, и тогда он еще экспериментировал. В нашей картине те же элементы, но она более зрелая.

Я согласился, заметив, что Смит работал арт-аналитиком, а не историком искусства.

– И почему он не позвал нас с собой, когда ходил смотреть картину? Такой умный?

Аликс велела мне прекратить видеть везде заговоры и перестать спорить со Смитом, раз уж мы собираемся с ним работать, но мне, помимо прочего, было непонятно, почему он до сих пор не попросил денег.

– Я думаю, счет он выставит нам в конце, – предположила Аликс.

В конце чего, интересно? Чем кончится это дело? Я размышлял над этим вопросом, когда вдруг почувствовал, что за мной наблюдают – как тогда в синагоге. Я оглядел зал, заполненный туристами, но не смог заметить никого, кто изучал бы меня, а не картины.

22

Гораздо проще следить, когда они вдвоем, Крутой Перец и Королева Выпускного, как ты их про себя называешь. Ты фотографируешь их с другой стороны зала. Двойной портрет у двусторонней картины. Щелк. Добавим сопроводительный текст. Отошлем. Телефон в карман, ты подходишь ближе, но не слишком близко. Ты в камуфляже: старый плащ, который давно следовало выбросить, воротник поднят, вязаная шапочка надвинута до бровей – но все равно на глаза им попадаться нельзя. К счастью, они практически не смотрят по сторонам, только на картину.

Ты смотришь на автопортрет Гогена, знаменитого заклятого врага Ван Гога – он изобразил себя на ярко-красном фоне, угловатое высокомерное лицо, самоуверенное и даже напыщенное, но все же лучше, чем самоуничижение Винсента. Ты оглядываешься как раз в тот момент, когда Крутой Перец вдруг начинает озираться. Он что, спиной почувствовал твой взгляд?

Ты присоединяешься к группе туристов и выходишь из зала. На сегодня достаточно. Ты переходишь по коридору в зал американских модернистов начала девятнадцатого века и фотографируешь «Портрет немецкого офицера» Марсдена Хартли 1914 года, весь в символах и шифрах, скрывающих нетрадиционные наклонности художника. Ты в шутку посылаешь снимок ему, потому что знаешь: пару лет назад он продал подлинник одному знакомому коллекционеру, а здесь, в престижном нью-йоркском музее Метрополитен, висит подделка, ведь он скопировал ее и подменил оригинал благодаря жадности одного охранника; тому щедро заплатили, но он не успел потратить эти деньги.

23

Сообщение от Смита пришло как раз в тот момент, когда мы выходили из музея Метрополитен: отпечатки пальцев готовы.

Больше того, он уже выяснил, что они принадлежат одному частному детективу из Квинса и отследил его местонахождение по телефону. Нужно встретиться, написал Смит. Что мы и сделали.

В закусочной на Корт-сквер в Лонг-Айленд-Сити было не очень многолюдно, но шумно: клиенты гомонили в кабинках, официантки выкрикивали заказы, из музыкального автомата пел Lil Nas X.

Смит показал того, кто нам нужен, и мы приступили к делу. Аликс подсела к нему в кабинку и поставила на стол маккоевскую вазу. Тот тип так и застыл с вилкой в руке, не донеся до рта кусок яичницы.

Мы со Смитом наблюдали за происходящим из кабинки напротив, с трудом разбирая слова сквозь шум.

– Вы думали, я умерла? – произнесла Аликс.

– Что? Нет. Я надеялся… даже молился, чтобы вы остались живы.

Аликс подвинула вазу поближе и прочитала со своего мобильного телефона: «Два четких отпечатка принадлежат Джеймсу Талли, частному детективу, 2123, Двадцать Четвертая авеню, Лонг-Айленд-Сити. Это, должно быть, вы. К тому же вы подходите под описание, данное владельцем «Антикварного амбара», а также дизайнером Шэрон Макинтош, ну, и мной». Эту часть разговора мы отрепетировали, дальше ей предстояло импровизировать. Но Аликс была хорошей актрисой, мне ли не знать.

– Вы сегодня без усов? – продолжала она. – Некогда было?

Смит наклонился к проходу, похлопал меня по руке и одними губами сказал «пошли», но я остановил его, прошептав: «Она справится».

– Вы наняли этих ребят, чтобы ограбить меня. Это не просто ограбление, это нанесение телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах, – говорила Аликс. – Итак, где картина?

– Я доставил ее клиенту. Что дальше? – Талли смерил ее взглядом. – Вы не из полиции, на кого вы работаете?

Аликс проигнорировала вопрос.

– Я верю, что вы не хотели, чтобы я пострадала, поэтому даю вам шанс объясниться. Кто клиент? Кто вам поручил найти картину?

Талли что-то пробормотал, но его слова потонули в грохоте музыкального автомата.

– Я пошел, – сказал Смит, вскакивая и размахивая своим интерполовским удостоверением; я бросился за ним.

На этом беседа закончилась. Талли метнулся прочь, толкнув меня на официантку, зазвенели разбитые тарелки, расплескался чей-то кофе, послышались крики.

Талли выбежал на улицу, Смит за ним, мы с Аликс следом.

– Я бы его раскрутила, – бросила Аликс на бегу. – Не надо было влезать, Смит все испортил!

На улице дул сильный ветер, начинался дождь. Смит поймал Талли на краю парковки у закусочной и прижал его к машине.

– Придержи его, – кивнул Смит, тяжело дыша, когда мы с Аликс подбежали, и я взял Талли под руку. Аликс стояла рядом, кипя от злости.

– Куда вы меня ведете? – взвыл Талли.

– К тебе в офис, – ответил Смит.

– Откуда вы…

– Интерпол знает все, дружок.

Офис Талли представлял собой полуподвальное помещение с маленькими окнами. Мебель состояла из деревянного стола, стула и кушетки. Повсюду валялись комиксы.

Я спросил, не Бэтмен ли с Суперменом его клиенты, а Смит швырнул его на диван и навис над ним, как Невероятный Халк, сошедший с одной из страниц.

– Ребята, кто вы, черт возьми, такие? – простонал Талли.

– Тебе сказали: Интерпол, – ответил Смит. – А теперь ты давай расскажи нам про тех пацанов, которых ты нанял, чтобы избить вот ее.

– Я попросил их забрать сумку, вот и все. Двое случайных парней с улицы.

– Кто твой клиент?

– Мы никогда не встречались. Задание пришло через Интернет.

– Теневой Интернет, – уточнил Смит, и Талли кивнул. – Ты когда-нибудь разговаривал с ними? – Даже сев рядом с Талли, Смит казался в два раза больше.

– С какой стати я должен тебе это говорить?

– Либо мне здесь и сейчас, либо в штаб-квартире Интерпола. Если и там не скажешь, отправим к федералам. Выбирай.

– Дважды. Я говорил с ними два раза. Об условиях и первом платеже. Затем передал картину.

– Ты знал, что этот предмет – картина, – сказал Смит. – Ты видел ее?

– Нет. Зачем мне это? Я оставил ее в условленном месте. Вот и все.

– Мне нужны контакты клиента: номер телефона, адрес электронной почты.

– Это был одноразовый звонок, чувак.

– Позвонишь еще раз, – приказал Смит. – Скажешь, что у них проблемы, что вам нужно поговорить. Интерпол отследит звонок.

– Они меня убьют!

– Интерпол тебя прикроет.

На мой взгляд, Смит легкомысленно разбрасывал как угрозы, так и обещания, пользуясь своей бывшей работой.

Последовала долгая пауза; стояла тишина, если не считать стук дождя по маленьким окнам, затем Талли сказал:

– Они утверждают, что не получили картину.

– Ты ее зажал? – спросил Смит.

– Нет! Ни в коем случае. Я ее доставил в назначенное место. Либо клиент получил ее и лжет, чтобы не выплачивать мне остаток денег, либо кто-то другой добрался туда раньше них и забрал ее. Когда вы, ребята, появились в закусочной, я подумал, что вы – это они. Они говорят, что я что-то скрываю, угрожают убить. Мне надо залечь на дно!

– Если они захотят тебя найти, то найдут, – успокоил его Смит. – Делай, что я говорю, свяжись с ними. Мы отследим звонок и выйдем на них раньше, чем они до тебя доберутся. Интерпол тебя прикроет, – повторил Смит, хотя я не представлял себе, как именно.

24

– Не люблю встречаться на публике, – сказала Аника Ван Страатен. Хотя на них, в общем-то, никто не обращал внимания: бар в центре Манхэттена был в этот час переполнен. Она разглядела небольшие фрагменты своего отражения в зеркале бара, заклеенного старыми купюрами – долларами, пятерками, десятками – по меньшей мере пятьдесят штук было приклеено к зеркалу и стене возле него, мятых и скручивающихся, вместе с выцветшими фотографиями боксеров, Тайсона и Али. Над зеркалами были установлены маленькие телевизоры, все три показывали бейсбол. Там же висело напечатанное на бумаге объявление: «Давайте не будем обсуждать здесь политику».

– Неужели тебе не нравится это местечко? – спросил ее спутник. Его привлекательная когда-то внешность успела изрядно поблекнуть: волосы поредели, линия подбородка округлилась, живот упирался в поручень бара. Он повернулся на барном стуле, его голос был едва слышен за громкой музыкой. – Я прихожу сюда каждый раз, когда бываю в Нью-Йорке.

Он допивал третье пиво. Как непрофессионально, подумала она. Сама она едва притронулась к своему бокалу белого вина.

– Знаешь, я как-то вечерком перекинулся парой слов с владельцем этого заведения, Джимми Гленном, лет пять-шесть назад. Легенда. Теперь его уже нет, а заведение продолжает жить; это вселяет какую-то надежду, правда?

Нет, не вселяет, подумала она, но промолчала.

С этим человеком она познакомилась шесть лет назад на другом задании, он был посредником от другой организации. Ей никогда не забыть тех событий: например, как горел ящик с произведениями искусства – подпольный дилер уничтожал улики. Правда, в конце концов он поплатился своей жизнью, но и Ван Страатен чуть не рассталась со своей.

Заиграла другая песня, и мужчина начал подпевать: Sittin’ on the dock of the bay, изображая плохой южный акцент и хлопая ладонями по стойке бара, увешанной газетными вырезками и фотографиями боксеров. Потом он замолчал, чокнулся своей бутылкой пива с ее бокалом и сказал: «Зарплату выплатили». Это означало, что задание получило одобрение.

Наконец-то, подумала она.

– Товар, как ты понимаешь, был выбран достаточно серьезный, чтобы он мог заинтересовать Торговца.

Она кивнула. Организация ее собеседника и несколько других много лет пытались поймать Торговца, но ни одна операция не увенчалась успехом.

– Он ищет новые связи, – заметил он. – Здесь, в Штатах.

– Вы и раньше подбрасывали ему приманки, но он не клюнул.

– На этот раз клюнет. Бизнес в Европе идет медленно. Ему нужны контакты здесь, в Штатах, где люди приучены не скупиться. Ты же следишь за распродажами картин, аукционами… Почти все покупатели – американцы.

Конечно, она это знала; это был ее бизнес.

– Ну, что мне доложить им, Охотник? – спросил он. – Ты в деле?

Ван Страатен, она же Охотник, не спешила с ответом.

– Нужно подумать, – произнесла она, думая о предстоящем аукционе, который она организовывала; хотя она мысленно согласилась взяться за это дело, как только с ней связались, и уже обдумывала, кого хочет видеть в своей команде. – Кроме того, у меня есть кое-какие условия.

– Например?

– Руководить операцией буду я.

– Вряд ли это будет возможно.

– Тогда вы знаете мой ответ, – сказала Ван Страатен, прикидывая шансы. Отказаться от участия в поимке такой крупной рыбы, как Торговец, она никак не могла. Но и она была им нужна. Его организация обратилась к ней, независимому оператору, не связанному ни с одним агентством – именно поэтому она им и понадобилась.

– Я, конечно, передам, но ничего не обещаю. Я всего лишь брокер…

– Да, я знаю, – произнесла она и изобразила улыбку. – Мне не нужны титул и почести, но в команде я должна быть главной, иначе опять ничего не получится.

– Как скажешь, передать-то я передам. Перед нашими и словечко замолвлю. А вот за остальных не могу сказать.

Охотник знала, кого он имел в виду под остальными – ФБР, которое сейчас было перегружено проблемами иностранного и внутреннего терроризма. Бюро в этом деле охотно уступит Интерполу инициативу, а вместе с ней лавры или шишки. А Интерполу – конторе ее собеседника – сейчас нужно доказать, что они что-то могут.

– Я могу подождать, – Ван Страатен знала, что они-то ждать не могут, они уступят или упустят: уступят ей или упустят Торговца. – Но долго тянуть не советую.

25

Вставив наушники, под напев Дайны Вашингтон «Cry Me a River» я направился по Двадцать Третьей улице на запад, в сторону Гудзона. День был пасмурный, над городом висели свинцовые тучи, но у меня было хорошее настроение. Я шел на деловую встречу, связанную с моей предстоящей выставкой. Моя выставка. Какое прекрасное словосочетание, как оно мне нравится…

Бывшее царство складов, автостоянок и проституток на Девятой авеню уступило место художественной галерее Челси и галерее Маттиа Бюлера, расположенной недалеко от Одиннадцатой авеню, в одном квартале от шумного шоссе и спокойной реки. Скорее мини-музей, чем галерея: четыре этажа, соединенные зарешеченным лифтом и бетонными лестничными пролетами, шесть выставочных залов с белыми стенами и деревянными полами – в общем, галерея вполне заслуживала звания храма искусства, места поклонения картинам. И скоро люди придут сюда поклоняться моим. Неужели правда придут?

Администратор, андрогинный молодой человек, сказал, что Бюлер меня ждет, и проводил в кабинет, шикарный, хотя и неброский, с жемчужно-серыми стенами, панорамным видом на реку и самым мягким кожаным диваном, на который я когда-либо водружал свою задницу.

Маттиа Бюлер – невысокий опрятный мужчина лет шестидесяти, с загорелой кожей, сединой в волосах и глазами аляскинской лайки – один голубой, другой карий – встречая меня, приподнялся из-за стола. С легким, но заметным акцентом неторопливо выговаривая слова, он спросил, как двигаются мои картины, и я ответил, что двигаются они легко, что было чистой правдой. Я даже с места на место их легко переношу.

В обстановке офиса доминировал поразительный автопортрет Макса Бекмана почти в натуральную величину: художник, одетый в смокинг, стоял с лукавым видом, держа в руках сигарету. Картина была прислонена к стене, словно ее оставили там на время; так она производила еще большее впечатление.

– Знаете, до прихода Гитлера к власти Бекман был самым известным в Германии художником модерна, – сказал Бюлер. – Этот портрет был таким популярным, что ему отвели отдельное помещение в Национальной галерее Берлина. Через год нацисты убрали его и отправили на свою выставку Entartete Kunst.

– Дегенеративное искусство, – кивнул я, вспомнив недавний разговор с Аникой Ван Страатен.

– Для меня большая честь иметь здесь такую картину, и мне будет грустно расставаться с ней.

Думаю, комиссионные от продажи за двадцать-тридцать миллионов долларов помогли бы ему пережить эту потерю. Эта картина была лишь одной из многих, которые он продавал втихомолку, благодаря чему имел возможность рисковать, устраивая выставки малоизвестным художникам вроде меня.

– Каталог вашей выставки скоро отправится в типографию, – сообщил Бюлер, а затем рассказал о критике, которому он оплатил отзыв о моем творчестве. Это известие подстегнуло во мне желание поскорее закончить картины, и я был рад, когда разговор перешел на предстоящий банкет в Одеоне по случаю его дня рождения.

– Конечно, вы приглашены.

Это меня удивило. Ежегодная вечеринка по случаю дня рождения Бюлера была желанным приглашением в мир искусства. Там, несомненно, будет много арт-дилеров, критиков, известных художников и богатых коллекционеров. Думать не думал, что попаду на это мероприятие.

– Обязательно приду. Как раз вернусь из Амстердама к этому времени, – ответил я, зная о его способности открывать двери, которые передо мной никогда бы не открылись.

Он записал на листке бумаги имена нескольких дилеров, с которыми посоветовал встретиться в Амстердаме.

– Это места, где могли бы быть представлены ваши работы. Я отправлю каждому из них по несколько фотографий ваших картин и дам им знать, чтобы они ждали вас.

Я поблагодарил Бюлера и шел из галереи, чувствуя себя счастливчиком: поездка в Амстердам открывала передо мной волнующие перспективы.

26

Офис Талли был еще больше загажен, чем в прошлый раз: стаканчики из-под кофе и обертки от жевательной резинки на столе, повсюду стопки комиксов. Смит убрал несколько штук с дивана, освобождая себе место.

– Осторожно! – воскликнул Талли.

– Они что, дорогие? – удивился Смит.

– Смеешься? Это мой индивидуальный пенсионный фонд!

– Вот как, – произнес Смит и перешел к делу. Он сказал Талли, что пришла пора ему связаться с клиентом. Начальство действительно поручило ему надавить на Талли, чтобы тот вышел на своих заказчиков, но действовать предстояло наудачу. Интерпол не мог отследить этот звонок, он не располагал ни аппаратурой, ни полномочиями для этого. И Смиту приходилось угрожать и блефовать: другого способа заставить Талли сделать то, что нужно, у него не было.

– Сомневаюсь, что это электронное письмо куда-нибудь попадет. – Пальцы Талли, застывшие над ноутбуком, слегка дрожали.

– Это уже моя забота, – ответил Смит и в очередной раз повторил легенду про способность Интерпола отследить любую электронную почту. Нависнув над Талли, он продиктовал сообщение: «Возникла проблема. Нужно поговорить». Он проследил, как Талли набирает URL.onion и сообщение, затем нажимает «Отправить». Смит представил, как письмо, крутясь, исчезает в черной воронке, чтобы трижды перескочить на случайные серверы через глубины прокси-даркнета и достичь, наконец, сайта назначения.

– Молодец. – Он похлопал Талли по спине.

– Эй, а ты помнишь, что клиент меня ищет?

– Не волнуйся. Чем больше мы узнаем о них, тем больше я смогу защитить тебя. Звони… Сделай это сейчас, – потребовал Смит.

Талли поднес трубку к уху и набрал номер.

– Не отвечают. Просто вызов идет, и все.

– Подожди немного.

– Я же говорил, они скинули телефон. Так я и думал.

Смит велел ему позвонить еще раз. Они подождали. Талли нервно постукивал пальцами по телефону.

– Ну, хорошо, – сказал Смит еще через минуту.

Талли прервал вызов и сунул в рот пластинку жвачки. Руки у него тряслись так сильно, что Смиту стало немного стыдно за то, что он использовал этого парня и при этом лгал ему.

– И что теперь? – спросил Талли.

– Подождем, – ответил Смит и стал бродить по комнате, потом даже полистал старый «Зеленый фонарь» и «Болотную тварь» второго издания, которые, по словам Талли, были не особо ценными – «а то я бы не разрешил тебе их трогать».

Талли нервничал: то поднимался, то снова садился, кидал в рот одну жевательную резинку за другой. Все это действовало Смиту на нервы, и когда ему, наконец, надоело, он велел Талли связаться с ним, если клиент ответит.

– Все, что угодно, одно предложение, одно слово – сразу звони мне в любое время суток – сказал он на прощанье. – Помни, я всегда рядом. Интерпол не дремлет.

Потом он ушел. Он, как мог, выполнил поручение.

27

Встав на цыпочки, Талли выглянул в полуподвальное окно своего офиса: мимо уверенной походкой прошли ноги Смита. Повернув голову и прижавшись щекой к стеклу, он проследил, как Смит сворачивает за угол, потом отступил от окна и улыбнулся. Все получилось.

Смит не знал, что у Талли был другой номер, личный, который его клиент предоставил «только для экстренных случаев». А тот, по которому он только что звонил, наверняка был заброшен; тут он не солгал. Талли посмеялся над тем, как он обставил сотрудника Интерпола – если Смит действительно там работал, в чем Талли не был уверен. Он плохо понимал, чего добивается Смит, но сейчас это было не важно. Он разыграл Смита, и тот купился. Все, что Талли было нужно – это немного времени.

Что касается электронного письма, он правда отправил его, хотя предполагал, что его клиент к этому времени уже забросил этот адрес. Тем не менее, не исключено, что Смит действительно мог узнать по нему местоположение клиента. Поэтому теперь нужно было действовать быстро. Теперь нужно было сделать настоящий звонок.

Сдвинув комиксы в сторону, он сел за стол, положил перед собой блокнот и набросал несколько слов, зачеркнул их и попробовал еще раз. Не совсем правильно. А должно быть идеально – история, план, каждое слово. Он составил еще одно простое предложение и произнес его вслух, отрабатывая интонацию. «У меня к вам предложение». Слова были правильные, но тон не такой. Нужно менее агрессивно, попроще. Талли откашлялся и попробовал еще раз. Теперь лучше. Он немного помедлил, собираясь с духом, набрал номер и закрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Ведь это его большой шанс, который нельзя упустить.

28

После утренних занятий и продолжительной беседы с научным руководителем Аликс захотелось подышать свежим воздухом и выпить кофе из ее любимого автомата через дорогу, рядом с парком. Сделав глоток, она оглянулась на особняк с облицовкой из известняка, массивный и похожий на гробницу. Здесь располагалась Библиотека искусств Стивена Чжана, бывший дом Джеймса Бьюкенена Дьюка, президента Американской табачной компании. Эта библиотека, посвященная искусству, за последние два года стала вторым домом Аликс.

В библиотеке было тихо, слышались лишь шаги и тихий шелест переворачиваемых страниц. Устроившись в кабинке с ноутбуком, Аликс зашла на сайт музея Ван Гога, просмотрела автопортреты художника и остановилась на последнем. Худой, похожий на привидение Винсент, зеленые тени на лице контрастируют с красно-оранжевым цветом бороды и волос, сине-зеленые нити пиджака взлетали, создавая спиралевидный, почти галлюцинаторный фон, – этот автопортрет мало чем отличался от того, который она нашла.

Аликс прочла статьи на сайте. Картина была написана в маленьком городке Овер-сюр-Уаз, где Винсент провел последние семьдесят дней жизни, создавая более одной картины в день. Там, очевидно, была написана и ее картина. Просматривая автопортреты, она вспомнила лекцию, которую читал здесь приглашенный реставратор из музея Ван Гога – рассказ о пятилетней работе по аутентификации картин Ван Гога.

Аликс просмотрела рабочий стол, нашла свои заметки с лекции и имя лектора: Финн де Йонг. Высокий, светловолосый, бородатый красавчик. Она тогда подошла к нему после лекции, чтобы поблагодарить, и он сразу же предложил ей выпить с ним. Аликс удивилась и отказалась – в ресторане ее уже ждал Люк. Но де Йонг не расстроился и сказал, что будет рад пообщаться, если она когда-нибудь приедет в Амстердам.

Скоро она там будет. И ей нужен его опыт, его навыки аутентификации.

Найти адрес электронной почты музея было несложно. Аликс начала печатать письмо, но передумала. Наверное, это не очень хорошая идея; электронное письмо кто-нибудь может прочитать. Аликс запомнила телефонный номер музея и решила, что лучше позвонить и сообщить де Йонгу, что она придет и у нее есть к нему дело.

29

Ты уже начинаешь терять терпение, когда дверь библиотеки распахивается, и она выходит: развевающийся шарф, расстегнутая куртка, торопливая походка. Она пересекает Пятую авеню и направляется прямо к тебе.

Но ты начеку. Пара шагов с сторону, и ты скрываешься за плакатом на автобусной остановке, наклонив голову. Когда она проходит мимо, ты поднимаешь глаза и видишь, что она направляется в парк.

Выждав минуту, ты идешь за ней.

30

Аликс бросила телефон в сумку. Опять он позвонил в неурочное время. Бесит, что он не хочет выполнять одно простое условие. Не пора ли уже покончить с этим? Или уже слишком поздно? Но она ничего ему не должна и не давала никакого повода.

Аликс перешла Пятую авеню, направляясь по улице, которая вела в парк. Небо было темно-синим, до заката оставалась еще пара часов, и парк был самым подходящим местом, чтобы спокойно подумать, что же ей делать.

На покатой лужайке Сидар-Хилла она остановилась и стала наблюдать за детьми, карабкающимися по большим каменным выступам, потом прошла дальше в глубину парка. Эмоции не утихали. Что-то надо с этим сделать. Она же установила рамки. Если он не может уважать ее личные границы, то все. С нее хватит.

Приняв решение и почувствовав себя увереннее, она пошла дальше, любуясь красотой Центрального парка – бледно-зелеными лужайками, цветущими вишнями – и свернула на тропинку, которая вела в Рэмбл, волшебное место, где она в детстве часто гуляла с мамой. Было еще светло, еще несколько человек шли в ту же сторону.

Пройдя всего несколько ярдов, Аликс оказалась в лесной чаще; узкая дорожка была вымощена щепками и огорожена деревянными перилами. Трудно было поверить, что она находится в центре Нью-Йорка, что все это создано человеческими руками.

Глубоко вздохнув, она почувствовала, как мучившая ее тревога улетучивается под пение птиц и кваканье лягушек в ближайшем ручье. Она остановилась, чтобы посмотреть, как бежит по камням вода, полюбовалась толстым черным стволом большого дерева, закрывавшего большую часть неба, и тут услышала шум и чье-то пыхтение неподалеку. Оглянувшись, Аликс увидела парочку, занимающуюся сексом.

Пора выбираться отсюда. Аликс свернула на другую тропинку, как ей казалось, ведущую к выходу, но тропинка уперлась в берег озера, за которым возвышались городские здания. Солнце уже начинало садиться. Зря она пришла в этот парк, да еще в это место именно в этот час. Это все из-за того проклятого звонка.

Аликс торопливо пошла в противоположном направлении, пытаясь убедить себя, что зря испугалась. Скоро она выйдет на городские улицы, нужно только добраться до деревянного моста, он вон там… Она уже почти бежала, сердце колотилось в груди, боковое зрение улавливало какие-то мелькающие тени среди деревьев. Где-то поодаль заухала сова. Здесь есть совы? Уханье было каким-то ненастоящим, как будто человек пытался изобразить сову.

Аликс остановилась и, медленно поворачиваясь на месте, осмотрела все вокруг.

– Алло? – позвала она. – Эй! – И снова пошла, ускоряя шаг, по сужавшейся между выступами скал тропинке.

Увидев знакомый мост, она практически пробежала по нему и, выбравшись наконец на людную аллею, замедлила шаг, переводя дыхание. Поняв, где она находится, Аликс направилась к выходу из парка.

Городской шум, гул моторов, гудки и крики – эти чудесные звуки успокаивали и радовали душу. Аликс чувствовала себя глупо: сперва зачем-то пошла в парк, потом непонятно чего испугалась. Она достала свой сотовый, ей хотелось услышать голос Люка.

– Эй, как ты вовремя, – произнес Люк. – Я тут как раз собирался уходить.

– Ах, да. Точно, ты же собирался.

– Что-нибудь случилось? У тебя какой-то странный голос. Мне остаться дома?

– Нет. Все в порядке. Просто хотела сказать, что при встрече надо будет кое о чем поговорить.

– У меня проблемы? – спросил Люк со смешком.

– Нет, – Аликс тоже рассмеялась. Проблемы, скорее, были у нее. Нужно сказать ему правду. Пора уже. Да и устала она от секретов.

31

Мы с Джудом встретились где обычно, на Десятой авеню, в кафе, где издавна собираются любители искусства. Моего друга невозможно не заметить издалека: худощавый, привлекательный, с копной преждевременно поседевших волос. Его часто принимали за Джима Джармуша, хотя и не в мире искусства, где он был известным критиком и экспертом номер один на художественных аукционах по всему миру. Лондон, Париж или Дубай – он бывал везде, где люди создавали или продавали произведения искусства. Джуд сидел, как обычно, на центральной банкетке напротив бара, с бокалом белого вина.

Мы поговорили о его делах – только что вернулся с Венецианской биеннале – потом о моих – собираюсь в Амстердам – два крутых парня, везунчики по жизни.

– Тебе не помешает кое с кем познакомиться в Амстердаме, – сказал он, просматривая список контактов. Джуд был знаком с художниками, дилерами и коллекционерами по всему миру. – А, вот, Каролин Кахилл. Я познакомился с ней на художественной ярмарке. Я отправлю тебе ее контактную информацию и сообщу ей, что ты приедешь. Она известная голландская художница, знает там всех и о Ван Гоге тоже знает все. Одна знаменитая картина Ван Гога принадлежала ее дедушке или, может быть, прадедушке. Не помню точно, но слышал, что она вела за нее долгую и упорную борьбу.

– С кем? – спросил я, и Джуд объяснил, что картина была похищена во время войны.

– Каролин сама расскажет. Она тебе понравится. – Потом он предложил свести меня с парой голландских арт-дилеров, но я ответил, что у меня уже есть три контакта от Бюлера.

– Рекомендации от могущественного Маттиа Бюлера! – Джуд поднял брови. – К ним нужно прислушиваться.

– Ты как-то странно это сказал. Тебе не нравится Бюлер?

– Не в этом дело. Я же сам тебя с ним познакомил, помнишь? Просто его уровня невозможно достичь, не раздавив попутно несколько человек.

– Итак, ты свел меня с человеком, который собирается меня раздавить.

– Тебя? Не так-то это просто. – Он поднял свой бокал. – За тебя и Маттиа Бюлера.

После этого нас несколько раз прерывали, сначала какой-то бесцеремонный коллекционер из Техаса, затем какой-то дилер, потом художник, за ним куратор – все хотели поговорить с Джудом. Когда мы наконец остались одни, и Джуд допил свое вино, а я допил «пеллегрино», он напомнил, что мне имеет смысл связаться с Каролин Кахилл, и мы распрощались.

Когда я вернулся домой, Аликс лежала в постели и смотрела на канале Criterion старый фильм, который я видел давным-давно. Я разулся и сел рядом.

– Он уже знает, что она жива?

– Как? Она жива? – Аликс шлепнула меня по плечу.

– Извини, я не знал, что ты в первый раз смотришь.

– Я догадывалась, что полицейский влюбился в портрет Лоры. Теперь ты все испортил.

Я снова извинился, поцеловал Аликс, и она спросила, как прошла встреча с Джудом.

– Замечательно, – я рассказал ей о художнице, с которой он посоветовал мне познакомиться в Амстердаме, и о голландских арт-дилерах, с которыми устраивал мне встречу Маттиа Бюлер. Потом она рассказала, что хочет встретиться с реставратором картин в музее Ван Гога, экспертом по аутентификации.

Вот интересно, полюбопытствовал я вслух, что Смит собирается делать в Амстердаме, с кем встречаться. Аликс была уверена, что он нам скажет, а я сомневался.

– Слушай, а о чем ты хотела поговорить? – вспомнил я.

– Ой… Уже забыла… – Аликс, прикусив губу, покачала головой. – Не помню. Наверное, что-то не очень важное.

– Правда?

– Правда. – Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня, просияла улыбкой и бросилась целоваться. Когда ее язык оказался у меня во рту, мне стало все равно, о чем она умолчала и скажет ли об этом когда-нибудь.

32

Ты смотришь на здание, на пятый этаж, где горит свет, и ты знаешь, что она дома, знаешь, где она была, тебе даже удалось немного с ней позабавиться, жаль, что маловато.

Ты закуриваешь сигарету, затягиваешься, тебе надоела эта слежка, вообще, зачем он тратит на это мое время. Может, он пытается занять тебя ерундой, убрать с поля? Он ведь знает, что слежка – это не твой уровень, ты его коллега в главном и партнер во всех смыслах этого слова. Но ты проглотишь и это, ты сделаешь все, о чем он просит, потому что у тебя есть цель.

Бросив взгляд в другую сторону, ты видишь Крутого Перца, и он тоже тебя видит, но это не имеет значения. Он тебя не знает. Ты идешь ему навстречу, даже решаешься взглянуть ему в лицо, проходя рядом, ваши взгляды на мгновение встречаются, хотя он тебя не видит, смотрит куда-то в себя и даже напевает, вставив в уши наушники. Он счастлив. Недолго ему осталось радоваться. Ты идешь дальше, оборачиваешься и видишь, как он отпирает входную дверь. Ты отмечаешь время и отсылаешь сообщение, что он дома, что они оба дома и останутся на ночь.

Ты возвращаешься на свое место на тротуаре и поднимаешь глаза, представляя, как они целуются, раздеваются, и чувствуешь легкое возбуждение и зависть, даже, пожалуй, ревность.

Хватит на сегодня слежки. Пора домой, у тебя своих забот полно.

33

В лофте Люка не было места, которое принадлежало бы исключительно ей, и Аликс устроилась на кожаном диване в смежной гостиной. Вот почему она, несмотря на расходы, сохранила за собой квартиру в Мюррей-Хилл.

Во всяком случае, сегодня утром она на несколько часов осталась одна: Люк ушел читать свои лекции. Аликс нравилось быть здесь одной, хотя она уже не представляла себе жизни без Люка. Поэтому нужно было сказать ему правду. Аликс упрекала себя за то, что не сказала ему прошлой ночью, не смогла подобрать слов. Но она скажет, обязательно.

Прикинув, что в Амстердаме рабочий день уже близится к концу, Аликс перечитала заготовленный текст, вычеркнула одно предложение, заменила пару слов и набрала номер музея. Когда ей ответили, она попросила соединить ее с Финном де Йонгом. Он ответил практически сразу.

– Алексис, как приятно вас слышать!

– Я не была уверена, что вы меня помните, мистер де Йонг.

– Не помнить вас? Это невозможно! Но почему «мистер»? Зовите меня просто: Финн. Я вас очень прошу. Хотя, между прочим, для многих уже «доктор».

Аликс начала излагать заготовленную речь: хотелось бы обсудить кое-что в связи с Ван Гогом, ей попала в руки картина, похожая на его поздний автопортрет и, кажется, подлинник. Все это Аликс проговорила очень быстро.

– Я понимаю, что это, должно быть, звучит надуманно. Если бы кто-нибудь обратился ко мне с такой историей, я бы, наверное, рассмеялась.

– Я не смеюсь, – сказал де Йонг.

Аликс сказала, что уже за одно это ему благодарна, но повторила, что картина может оказаться подделкой, и именно поэтому она к нему обратилась.

– Вы хотите, чтобы я ее аутентифицировал? – спросил он, и Аликс подтвердила.

– Я понимаю, что это процесс длительный, но…

– Естественно, мне нужно будет ее увидеть, – ответил де Йонг. Аликс сказала, что приедет в Амстердам и покажет ему фотографии картины – особо подчеркнув, что именно фотографии, а не саму картину.

– Да это же чудесно! Я покажу вам наш город. Весной здесь прекрасно!

Он произнес это так, словно она назначила ему свидание. Неужели он не воспринял ее слова всерьез? Аликс вновь перевела разговор на картину, и когда де Йонг попросил прислать фотографию, она выбрала несколько, в том числе одну из тех, где портрет был виден полностью, и отправила ему.

Де Йонг замолк, Аликс расслышала только его вдох «на том конце провода». Она спросила, получил ли он фотографии, и он ответил, что да.

– Я понимаю, что поверхность плохо видно, но посмотрите на детали, там можно разобрать мазок и почерк. Видите?

– Да.

– И?

– Пока не могу точно сказать.

Аликс попросила его поделиться хоть какими-нибудь соображениями.

– Ну, первой мыслью было, что это, наверное, подделка, но, конечно, мне нужно будет посмотреть непосредственно картину, – заговорил де Йонг и рассказал о других поздних автопортретах, одном в похожем пиджаке и жилетке, и другом Винсенте без бороды, которые он лично аутентифицировал для музея в Осло.

– Я знаю эту картину, – сказала Аликс. – Винсент подарил ее своей матери. А что вы думаете про письмо Эмиля Бернара, в котором упоминается предпоследний автопортрет?

– Письмо, написанное убитым горем молодым человеком сразу после похорон друга, не может считаться доказательством существования картины.

Может быть, и так, хотя Аликс знала, что некоторые искусствоведы согласны с ней в том, что второй автопортрет существовал и исчез. Но она не стала спорить. Ей нужна была помощь Финна, требовался его опыт.

– Мы сможем обсудить это подробнее, когда вы приедете в Амстердам. – Де Йонг сделал паузу. – Я хочу вам кое-что показать… – Он замолчал, и когда Аликс спросила его, что именно, ответил, что даст ей знать, когда увидит ее картину.

Она уже собиралась рассказать ему остальную часть истории и признаться, что картины у нее нет, когда он вдруг спросил:

– Скольким людям ты рассказала о картине?

– Кроме моего парня, никто ее не видел, – ответила она. Правда ведь, видели только она и Люк.

– Твой парень. Я понимаю. Он тоже приедет в Амстердам?

– Да, но он будет занят встречами с галеристами. Он художник, у него скоро важная выставка и… – Аликс замолчала, почувствовав, что говорит лишнее.

– Хорошо. Лучше, если это останется между нами, по крайней мере, пока.

– Да, – с готовностью согласилась она. Вообще-то, она сама хотела попросить, чтобы он держал эту новость при себе. Но почему он это сказал?

34

Амстердам, Музей Ван Гога

Увеличив фотографии пальцами, Финн де Йонг еще раз просмотрел их. Хотя так, по снимкам, трудно было судить определенно, было невозможно просто отмахнуться ни от них, ни от Алексис Верде. Аспирантка престижного Нью-Йоркского института искусств, женщина с наметанным глазом, к тому же красавица. Его жена, с которой он собирался разводиться, обвиняла его в том, что он позволил сексу управлять своей жизнью и разрушил их брак. Он действительно пытался затащить в постель каждую встреченную хорошенькую женщину, это факт.

Финн отогнал соблазнительные фантазии с участием Алексис Верде, заполонившие его разум, вздохнул и мысленно вернулся к состоявшемуся разговору. «Первой мыслью было, что это, наверное, подделка», – сказал он ей. Соврал он ей.

Он ввел свой пароль на сайте музея, набрал в поиске имя Эмиля Бернара и прочитал письмо, которое Бернар написал другу после похорон Винсента, в частности, описание последних полотен художника, включая два автопортрета, один из которых исчез после похорон.

Финн просмотрел фотографии, присланные Алексис Верде, сравнивая их с описанием Бернара. Несколько недель назад он, возможно, отмахнулся бы от них, но не сейчас, не после встречи с Оливье Туссеном и просмотра его эскиза.

Они познакомились на недавней конференции по сохранению произведений искусства в Париже – обычная тусовка с произнесением докладов, включая его собственный, с которым он уже больше года выступал на разных мероприятиях. Финн собирался уходить, когда к нему подошел Туссен, сообщив, что хочет показать ему что-то важное. Конечно, какой-нибудь хлам, обнаруженный на чердаке или в чулане, решил Финн и пытался отделаться от Туссена, но тот настаивал, объясняя, что проделал долгий путь из своего родного города Овер-сюр-Уаз, чтобы найти опытного реставратора. Де Йонг нехотя прошел за ним в конец коридора, где Туссен развязал портфель и достал небольшой эскиз на плотном картоне. Увидев этот карандашный рисунок, Финн похолодел.

– Вы согласны, что набросок нуждается в консервации? – спросил Туссен.

– Да, – выдавил из себя Финн, обретя дар речи, и указал на несколько трещин и осыпающийся край. – Я могу вам с этим помочь.

Обратив внимание на то, что мужчина скрытничает, он спросил, не краденая ли это вещь. Туссен отшатнулся.

– Нет, месье! Я просто хочу сохранить это в тайне. – Туссен объяснил, что эскиз долгие годы хранился в его семье, как подарок художника его прадедушке.

Подарок от самого художника! Стараясь сдержать волнение, де Йонг представил себе, что это может означать: ранее неизвестный Ван Гог, крупное открытие и крупная распродажа. Если это подлинник, надо убедить владельца расстаться с ним.

– Понятно, – сказал Финн, – Мне нужно будет проверить эскиз на подлинность.

– Это подлинник, месье, я гарантирую. И могу это доказать, у меня дома хранится дневник моего прадеда.

Финн медленно кивнул, а Туссен продолжал рассуждать о том, как бы ему найти специалиста, который взялся бы произвести консервацию эскиза.

– Может быть, вы?

– Да! – решительно ответил Финн, хотя не мог выполнить эту работу сам. Но он знал реставратора, с которым уже много лет вел дела – свободный художник, который не задавал лишних вопросов. Еще раз взглянув на набросок, Финн поднял телефон, чтобы сфотографировать его, но Туссен остановил его.

– Нет! Я не хочу, чтобы о картине знали – меня начнут уговаривать продать ее, и что еще хуже, могут попытаться украсть.

Финн пообещал, что никому не скажет и что сделает всю работу сам.

Это было меньше недели назад. Финн не сидел сложа руки. Он связался со своим независимым реставратором и дал знать об эскизе одному деловому партнеру. Первый был готов выполнить работу, а второй согласился внести аванс на покупку эскиза, как только тот будет аутентифицирован, чем Финн и занимался профессионально, публично, а иногда и в частном порядке.

Де Йонг откинулся на спинку стула, вспоминая набросок Туссена – он был почти идентичен картине на снимках Алексис Верде! Очевидно, рисунок был подготовительным наброском к картине – если, конечно, они оба настоящие. Но это как раз не было проблемой. Финн мог бы подтвердить подлинность обоих, а его деловой партнер – продать.

Беглый просмотр последних аукционных цен показал, что портрет доктора Гаше работы Ван Гога был продан в 1990 году на аукционе за 83 миллиона долларов. В 2022 году на аукционе Christie’s выставили картину Ван Гога, которая была продана за 117 миллионов долларов. Работы Ван Гога, сделанные за последние два года его жизни, продавались по высокой цене почти на каждом аукционе. Финн попробовал представить, сколько стоили бы вместе на аукционе последний автопортрет художника и сделанный к нему эскиз. Наверное, где-то порядка двухсот миллионов.

Он предложит Туссену несколько миллионов долларов. От такого человек из среднего класса в маленьком французском городке не сможет отказаться. Нужно только заручиться согласием коллеги.

Де Йонг посмотрел на часы. Он уже опаздывал на обязательный инструктаж технологической компании, которая сотрудничала с музеем Ван Гога, чтобы подсолнухи Винсента и остальные его творения не выцвели. Звонок партнеру придется отложить.

Пригладив руками волосы и поправив галстук, Финн прошел через помещения для консервации – столы для обработки, помещения для хранения инструментов и оборудования. Он на секунду остановился посмотреть на работу реставратора, который снимал пожелтевший лак с натюрморта. Это делается тщательно и медленно, как и все в консервации. Ошибиться нельзя: снимешь краску вместе с лаком, и все пропало.

Этот реставратор проработал в музее целую вечность: хороший исполнитель, который ничем другим не занимался. В отличие от Финна, который в свои тридцать шесть был самым молодым членом команды реставраторов и дослужился до административной должности. Коллеги ехидничали: это потому, что специалист из него никудышный, и его пришлось повысить в должности, чтобы он не портил произведения искусства. А Финна все устраивало, ему не хотелось тратить свою жизнь на кропотливую и низкооплачиваемую работу.

Он прошел в лекционный зал: тихо, но так, чтобы его появление было замечено – и сел в заднем ряду, где стал просматривать фотографии Алексис. Инструктор что-то бубнил о новых методах консервации и оборудовании, но они не представляли для де Йонга никакого интереса.

Через десять минут он выскользнул из дома и быстро зашагал через Музейную площадь – обширную лужайку, по краям которой стояли три главных музея. Но там было слишком много туристов, чтобы спокойно поговорить по телефону. Финн прошел между двумя рядами цветущих вишневых деревьев; они роняли лепестки, которые он, не замечая, давил ботинками. На улице он нашел уединенное место и, наконец, позвонил, рассказал своему коллеге о картине Алексис Верде и поразительно похожем на нее эскизе Туссена, затем отправил ему одну из фотографий. Партнер неожиданно равнодушно отнесся к этой находке, хотя и готов был приобрести обе работы.

Получив добро, Финн позвонил Туссену и сообщил ему, что приедет в Овер-сюр-Уаз для начала консервации. Затем он направился обратно в свой офис. Открывавшиеся возможности: совершить две крупные сделки и затащить Алексис Верде в постель – подняли ему настроение. Ничто так не нравилось ему, как совмещать приятное с полезным.

35

Итак, дело сдвинулось с мертвой точки. Никаких фактов Смиту не предоставили, просто сказали прийти на условленное место и встретиться с каким-то человеком.

Он поднялся по бетонным ступенькам на углу Двадцать Восьмой улицы и Десятой авеню. Пару десятилетий назад этот район кишел проститутками и наркоторговцами, но сейчас Хай-Лайн стал вполне приличной туристической достопримечательностью.

Наверху перед ним открылась широкая полоса голубого неба; некогда заброшенная линия железной дороги превратилась в общественный парк, окаймленный рекой с одной стороны и городом с другой. Некоторые здания стояли так близко, что Смит видел людей, которые лежали в постели или готовили кофе у себя на кухне – мало кто загораживал шторами или жалюзи желанный вид на реку.

Смит присоединился к потоку людей, направляющихся на юг, как ему было велено, и попытался расслабиться, но у него это не получилось, несмотря на располагающую обстановку: прохладный ветерок с реки, круизные лайнеры и парусные лодки на воде, красивые, как на открытке.

Смит посмотрел на центр города, затем на новый небоскреб Хадсон-Ярдс, город в городе, самодостаточный город-государство, жителям которого не нужно было выходить за его границы.

Пройдя еще немного, он оказался в назначенном месте – возле фрески художника Джордана Кастила, изображавшей две человеческие фигуры во всю стену. Смит сделал вид, что читает пояснительную табличку. Вскоре рядом с ним остановился какой-то мужчина и произнес:

– Впечатляющая картина.

– Э-э, да. А вы… любитель искусства? – произнес Смит условную фразу.

– Только в случае необходимости, – прозвучал отзыв.

– Давайте пройдемся, – предложил мужчина, и они влились в людской поток.

Взглянув на мужчину искоса, Смит решил, что тому далеко за сорок, и он, скорее всего, руководитель среднего звена Интерпола. Короткая стрижка выдавала в нем бывшего военного.

– Мне сказали, что вы подходите для этой работы, но вы не обязаны соглашаться на нее сразу. Это опасная работа.

– Мне объяснили про опасность.

– Да что они знают про опасность… Вы служили в армии?

– Не имел удовольствия, – ответил Смит и тут же упрекнул себя за иронию. Собеседник посмотрел на него с подозрением.

– Я был морским пехотинцем. Восемь лет. До сих пор храню парадную форму.

Верю, подумал Смит, представляя, как тот время от времени достает форму и надевает ее. Вот только пуговицы, должно быть, трудно застегивать из-за отросшего брюшка.

– Я не так давно в организации, – признался агент. – Знаете, здесь более пятисот разновидностей растений и деревьев. – Он указал на гроздья маленьких белых цветов. – Дикий молочай, Euphorbia corollata, произрастает в Нью-Йорке и является фаворитом парка Хай-Лайн.

– Что вы говорите…

– Серьезно. Протяженность парка составляет ровно 1,45 мили, от Вашингтон-стрит до Тридцать Четвертой. Вы знаете, как раньше называли Десятую авеню?

Смит покачал головой. Он что, должен был знать?

– Авеню смерти. Товарный поезд, который раньше проезжал по Десятой авеню, погубил сотни пешеходов. Если бы не общественный резонанс, он все еще ездил бы здесь и сбивал людей. Общественный резонанс – мощный инструмент… – заметил бывший морской пехотинец и указал на другое растение. – Северный девичий папоротник. Вам нравится это название?

– Э-э, да, конечно, – ответил Смит.

Агент наклонился ближе и заговорил тише:

– Данный субъект десятилетиями избегал ареста, перемещая свою штаб-квартиру из одного европейского города в другой, каждый раз на шаг опережая полицию. Согласно нашим агентурным данным и информации технических средств, сейчас он действует в Амстердаме, но это только местоположение. Нам нужно доказать, чем он занимается… Вот тут-то и вступаете вы. – Агент сделал паузу. – Если вы готовы взяться за это задание.

Смит кивнул. Он готовился к этому весь год.

– Вы войдете с ним в контакт, чтобы заманить в ловушку.

– Как девочка-барабанщица?

– Кто?

Смит начал объяснять, что это роман Джона Ле Карре, а также фильм, даже два фильма, даже телесериал, но бывший морпех перебил его.

– Вы будете отчитываться перед национальной и муниципальной полицией, местными правоохранительными органами в Амстердаме. В операции будет участвовать еще один член нашей организации. Команда небольшая, уровень секретности максимальный. Руководитель команды – независимый, но опытный человек. Они сами выйдут с вами на связь. – Агент указал на другую группу цветов и принялся перечислять их названия, давая Смиту время подумать. Задание прояснялось: Смиту предстояло проникнуть в логово преступников высокого уровня, с высокой степенью риска.

– А картина? – спросил он. – Она у них?

– Вам все объяснят. Но ваша задача – получить картину и публично вернуть ее законным владельцам.

«Значит, это пиар-схема Интерпола», – подумал Смит, но вслух сказал только:

– Понятно.

На самом деле понятного было мало; ему сказали не так уж много.

Какое-то время они шли молча. По реке проплывал экскурсионный катер, монолог экскурсовода из громкоговорителя гулко, но невнятно разносился над водой.

– Мы ждем ваш ответ через двадцать четыре часа.

– Я уже согласился на эту работу.

– Это было до того, как вы узнали всю информацию. А теперь?

– Я в деле, – ответил Смит, хотя слова о «всей информации» были очень большим преувеличением. Он давно подписался на это: перестать быть кабинетным работником, стать действующим агентом, игроком, войти в руководство Интерпола, в конце концов.

– Сработайте как следует, и это не останется незамеченным.

– Можете не уговаривать. Я уже согласился.

– Кто-нибудь знает, что вы все еще работаете на нас?

– Нет. Все думают, что я частный детектив.

Агент кивнул, а потом заговорил так тихо, что Смиту пришлось чуть ли не прижаться к нему, чтобы расслышать.

– Понимаете, Интерпол не может позволить себе огласку в случае провала. Если что-нибудь пойдет не по плану, нам нужно будет дезавуировать любую связь с этой операцией, поскольку наша организация так не работает.

– Что я должен сказать Перроне и Верде?

– Они нашли картину случайно. Они в этом деле лишние.

– Но что я им скажу? Они мои клиенты.

Бывший морской пехотинец опустил очки и посмотрел на Смита, прищурившись.

– У вас нет клиентов, аналитик Смит. Вы не настоящий частный детектив, значит, они для вас ненастоящие клиенты. Избавьтесь от них.

Смит сделал глубокий вдох.

– А что с Талли?

– Его клиент и есть ваш объект. Можно сказать, что он оказался не в том месте в нужное время. Ему повезет, если он выкарабкается из этого дела живым. Но это не наша забота, да и не ваша. Он выполнил свою задачу. Как и ваши клиенты. – Подняв темные очки на лоб, бывший морской пехотинец посмотрел на реку. – Красивый вид, не правда ли?

36

В булочной на Мэдисон толпились молодые мамаши из Верхнего Ист-Сайда, няни и яппи, которые не любили готовить, и все они запасались дорогими полуфабрикатами, как и Дженнифер: ее корзинка была наполнена орехами, сыром и рулетиками из индейки, тушеным мясом по-немецки, лососем в глазури и салатом из капусты.

Аника перегнулась через нее, взяла с прилавка пакетик с темно-вишневым печеньем – любимым печеньем Дженнифер.

– Возьмем это или мраморный рулет?

Дженнифер пожала плечами, и Аника положила в тележку и то, и другое. Они поссорились, и Аника хотела помириться. Она оплатила счет до того, как Дженнифер успела достать свою карточку.

За окном послеполуденное небо затянули тучи. Аника подняла воротник своей куртки от Prada и посоветовала Дженнифер сделать то же самое.

– Я не ребенок, – огрызнулась та.

«Разве?» – подумала Аника. Дженнифер казалась ей именно ребенком – почти на двадцать лет младше нее, капризная, раздражительная, а сейчас и раздражающая. Пришлось сдержаться, чтобы самой не застегнуть куртку Дженнифер, которую Аника купила ей в Швейцарии – по баснословной цене, но тогда она была в хорошем настроении после успешно выполненного задания.

Они пересекли Мэдисон, направляясь к парку. Да, и тот склеп в Альпах Аника никогда не забудет: частный самолет, металлическая дверь в гранитной стене пещеры, за ней еще две тяжелые двери, код, сканирование глаз, система распознавания лиц, затем она пробирается по лабиринту вырубленных в скале туннелей. Еще коды, сканирования и тяжелые металлические двери – и вот наконец перед ней добыча, полотна, сложенные вдоль стен: Пикассо, Матисс, Бекман, Мунк, давно потерянный Леонардо да Винчи, обнаженная натура Боттичелли, портрет Рафаэля – сокровища, да и только.

Всего лишь мгновение на эмоции, и сразу за работу: делать снимки, которые будут использованы для поиска владельцев работ, пропавших более восьмидесяти лет назад. Затем она и еще трое из ее команды несли сокровища обратно через туннель к самолету, последний взгляд на гору, которая становилась все меньше… Потом Дженнифер окликнула ее по имени, и Аника поспешила за ней, с удивлением заметив, что они успели пройти дюжину кварталов, до Парк-авеню, на которой была готова зацвести широкая полоса тюльпанов. Она взяла Дженнифер за руку.

– Я же сказала, меня не будет всего несколько дней.

– И что мне нельзя поехать с тобой!

Неужели ей опять повторять эту глупую выдумку: похороны богатой тети, оглашение завещания, двадцать четыре часа в сутки с назойливыми родственниками и адвокатами, и нет времени пообщаться, нет времени показать Дженнифер город.

– В следующий раз. Я заглажу свою вину, – пообещала Аника, хотя не была уверена, что сумеет выполнить обещание.

– Неплохо бы. – Дженнифер закурила.

– Непременно, – Аника не хотела ссориться, у нее на уме были более важные вещи. Например, встреча с Диспетчером. Он уже выехал в Амстердам, а может быть, уже на месте. Хоть один, на кого можно положиться. Про остальных этого не скажешь: голландская полиция просто на подхвате, новый агент, которого дает Интерпол, судя по единственной короткой встрече, вроде бы достаточно крут, но еще зелен…

Вернувшись домой, она ела сыр и пила вино, а Дженнифер капризничала и допрашивала ее.

– Так эта тетя, она по материнской или отцовской линии?

– По материнской.

– Я не знала, что у твоей матери были сестры.

– Откуда бы ты знала? Но это не сестра. Это жена ее старшего брата. – Аника запила свою ложь глотком вина.

– Дети есть?

– Зачем так много вопросов?

– Извини, что интересуюсь твоей жизнью, – язвительно заметила Дженнифер, и Аника извинилась, надеясь закончить разговор, хотя Дженнифер не успокаивалась. – Странно, что ваш рейс утром. Разве не все европейские рейсы вечерние?

– Очевидно, не все, – сказала Аника, сожалея, что упомянула про полет; нужно было и об этом солгать. Потом они обе сделали вид, что помирились, и больше на эту тему не разговаривали. Ван Страатен старалась не думать о том, что она здесь делает и что ее ждет в Амстердаме, о еще не сработавшейся команде и обо всем том, что могло пойти не так. Потом она приняла снотворное, надеясь поспать хотя бы несколько часов.

Дженнифер включила оба крана и вытяжной вентилятор и плотно закрыла дверь ванной рядом со спальней. Впрочем, Аника приняла таблетку и скоро заснет. Прижав сотовый телефон к уху, Дженнифер напряженно вслушивалась.

– Ты же понимаешь, что здесь полночь. Надеюсь, это что-нибудь важное.

– Она говорит, что едет на родину на похороны. Врет, конечно.

– Ты же не думаешь, что ее приезд сюда имеет какое-то отношение ко мне?

– Не знаю.

– А ты там для того, чтобы знать! – У него были предположения, чем занимается Аника помимо аукционов, и он хотел, чтобы Дженнифер проверила эту догадку. Но она подвела его.

«Разве я мало для тебя делаю?» – хотела крикнуть Дженнифер, но взяла себя в руки.

– Я знаю только, что утром она улетает в Амстердам, – тихо произнесла она, и он извинился, сказал, что кожей ощущает опасность, и нервы у него на пределе.

– Все будет хорошо, дорогой. Как обычно.

– Да, наверное. Мне надо успокоиться. Но перебазироваться не помешает.

– Но мне так нравится Амстердам!

– Тебе и Вена нравилась.

– Это верно, – согласилась она и вспомнила офис, где начинала работать два года назад, еще не имея представления, чем он на самом деле занимается. Но она узнала правду, порывшись в его сейфе во время его отъезда и обнаружив свидетельства нелегальных деловых операций. Затем она покопалась еще немного. Дженнифер могла бы его шантажировать; она потратила немало часов, просматривая счета с продаж, и сняла для себя копии. Когда-нибудь она выложит свои козыри. Знание – сила. Но вместо этого она закрутила с ним роман и никому не рассказала о документах; он слыл безжалостным человеком, и страшно было подумать, что он сделает с ней, если узнает. Но теперь она уже не беспокоилась; у них были общие планы на будущее: партнерство, а возможно, и свадьба, так что она была готова ради него на все.

– Время позднее, – сказал он. – Мне нужно хоть немного поспать. Завтра у меня важная распродажа, а потом еще более важные.

– Спокойной ночи. – Она пожелала ему удачи, выключила краны и вентилятор и юркнула в постель.

Дженнифер думала о билете на рейс в Амстердам, который она заказала. Если все пройдет по плану, она сюда больше не вернется.

37

Где-то в Амстердаме

Из-за дурацкого звонка Дженнифер он теперь не мог уснуть. Тревожная мысль, что они снова открыли на него сезон охоты, приводила в бешенство. Эти мелочные радетели общественного блага никак не уймутся. Запахнув шелковый халат, он перебрался из спальни в офис. Он жил здесь неприметно, ведя бизнес в зонах свободной торговли, на одноразовых телефонах, подпольных сетях и теневом интернете. Этот офис, как и все остальные, был временным. А жаль: Амстердам ему понравился, его мутные каналы наводили на мысль о подземном мире…

Он тяжело опустился в офисное кресло и включил лампу, бакелитовый абажур которой отбрасывал идеальный круг на письменный стол в стиле бидермайер из полированного орехового дерева с латунной фурнитурой, когда-то принадлежавший семье Ротшильдов. Куда бы он ни переезжал, он всегда брал с собой несколько любимых вещей.

С этой мыслью он внимательно посмотрел на картину Франца Марка: несколько абстрактных лошадей, написанных сочными голубыми красками. Картина была изъята из немецкого музея в тридцатых годах прошлого века и больше туда не вернулась. У него она, пожалуй, не задержится, уйдет к какому-нибудь коллекционеру. Почти вся обстановка комнаты состояла из временных предметов. В их числе был черный полированный столик, прекрасный образец немецкого шинуазри[8], вывезенный из «Отеля де Таллиран» во время французской оккупации – предмет, который он продаст или просто оставит здесь при переезде. Человек ведь всегда жертвует ценными предметами, когда на карту поставлено выживание, история тому свидетель. Хотя в его случае он отказывался от них по собственному выбору.

На столе завибрировал телефон: один из его информаторов извинился за поздний звонок, но речь шла о важной картине, за которой уже некоторое время охотится Интерпол и полиция нескольких государств сразу. Картина уже была бы у него, если бы тот неумелый детектив не провалил простую работу, опоздав в антикварный магазин после нескольких месяцев поисков, за которые ему было заплачено.

– Скоро это будет у вас, – сказал информатор.

– Было бы неплохо, – ответил он и закончил разговор. Если все получится, эта картина – наверное, самая ценная из всех, что проходили через его руки – повисит на его стене несколько дней; а потом он и ее продаст. Незаменимых вещей нет. Вот та девчушка, которая его разбудила, думает, что у нее на него что-то есть. Неужели она не понимает, что он может избавиться от нее одним щелчком?

Он еще раз посмотрел на картину Франца Марка. Картины и эскизы были осязаемыми объектами, единственным стоящим искусством, в отличие от этих глупых нематериальных искусств – музыки, танцев и театра – бесполезных, поскольку там нечего продать, кроме билета!

Все еще не в состоянии успокоиться, он взял одноразовый шприц. Досадно, что приходится пользоваться веществом с консервантом. Ему было неприятно вводить в организм эрзац-химикат, хотя поставщик уверял, что это необходимо, чтобы морфин не разлагался. Он нашел вену на икре – для инъекции рекомендуется каждый раз использовать новое место – и ввел иглу под кожу, затем снова лег в постель. Тревога рассеялась, как облака от ветра. Нет причин беспокоиться; ничто не помешает ему продолжать заниматься своим делом – тем же, каким занимались его отец и дед.

38

Смит позвал нас на совещание. Мы с Аликс вновь сидели на его потертом кожаном диванчике. Смит сидел за столом: рукава рубашки закатаны, мускулистые руки скрещены на груди, поза какая-то напряженная.

– Кофе хотите? – спросил он вдруг. Мы отказались и молча ждали продолжения. – Итак, Амстердам… – произнес он и замолчал, потом вытряхнул сигарету из пачки и закурил, не обращая внимания на мой неодобрительный взгляд.

Я попросил его открыть окно, он сказал, что оно не открывается, и опять умолк.

– Я договорилась о встрече с реставратором в Амстердаме. – прервала молчание Аликс. – Думаю, он может пролить свет на нашу пропавшую картину.

Смит поинтересовался, каким образом, и Аликс объяснила, что этот реставратор занимается аутентификацией картин Ван Гога.

– По фотографиям?

– Нет. Но он может поделиться какими-нибудь соображениями, когда был сделан портрет, как он соотносится с другими автопортретами Ван Гога…

Смит выпустил длинную струю дыма.

– По-моему, это пустая трата времени.

– Я так не думаю, – напряглась Аликс.

Смит пожал плечами, и я спросил, проверял ли он наличие картин Ван Гога на рынке.

– Ты вроде говорил, что поддерживаешь связь с людьми, отслеживающими черный арт-рынок, если я тебя правильно понял.

– По нулям, – ответил он коротко.

– И что дальше? – спросила Аликс. – Это все?

– Возможно… Скорее всего, да. – Лицо Смита оставалось непроницаемым. – Может, это и к лучшему. Сэкономите деньги на дорогу.

– Погоди-ка, что? – спросила Аликс. – Ты предлагаешь нам не ехать?

– Даже настоятельно советую. Пустой номер. Дело… закрыто.

– Но ты же сам это предложил!

– Это было до того, как мы начали расследование. Понадеялся на удачу. Но теперь… Слушайте, мы отследили все ниточки, какие только могли, поговорили с нужными людьми, нашли отпечатки пальцев Талли – и самого Талли – это было нечто. Это сделала ты, Алексис, и это была чертовски хорошая работа. Но Талли мы выжали досуха, и уперлись в тупик. – Смит поправил очки на носу, посмотрел вверх, затем вниз – куда угодно, только не на нас.

Он что, лжет? Что-то скрывает от нас?

– Я думал, вы надавили на Талли – заставили его отправить электронное письмо клиенту, чтобы узнать его местоположение, – сказал я.

– Да, мы так и сделали. Но ничего не вышло. Звонок не удалось отследить. Как и электронное письмо. – Он с силой раздавил окурок. – От Талли ждать больше нечего. Забудьте про него.

– Что ж, мне все еще интересно узнать мнение реставратора, – сказала Аликс и встала. – Если вы не против.

– Что это вам даст, кроме его мнения? – пожал плечами Смит.

– Так значит, ты не собираешься встречаться со своими контактами в Амстердаме? – спросил я.

– Нет. – Смит тоже поднялся на ноги. – Мне очень жаль. Но никто из моих знакомых ничего не слышал ни о вашем Ван Гоге, ни о каком Ван Гоге вообще.

– Итак, что ты хочешь сказать? Что ты выбываешь?

– Послушайте, я сделал все, что мог, – вздохнул Смит. – И вы сделали все, что могли. Мы с самого начала знали, что это игра наудачу, большая игра, но пришло время отказаться от нее. Всем нам.

– Если ты потерял к ней интерес, то я нет, – проговорила Аликс.

– Дело не в потере интереса. Я же говорю, это дохлый номер. Тупик. Нужно уметь проигрывать.

– Мне все равно, что он там наговорил, я полечу! – заявила Аликс, когда мы вышли на улицу. – Билеты у нас заказаны. Его билет я сдам, и черт с ним!

Таймс-сквер, где находился офис Смита, – идеальное место, где Аликс могла выговориться: никому не было до нас дела.

– Он решает выйти из дела, а мы, значит, должны, типа: «Хорошо, большое спасибо!» – Неоновые вывески у нее над головой словно подчеркивали ее слова, а светодиодная лента новостей, огибающая Таймс-сквер, 10, казалось, передавала их по телеграфу.

Я тоже не понимал внезапной перемены в настроении Смита.

Аликс предположила, что он занялся новым клиентом. Я сомневался, хотя, может быть, причина была в этом. С нас он денег не брал, а деньги ему, вероятно, были нужны.

– Но мы бы ему заплатили! – сказала Аликс. – Он же не просил!

К нам бочком приблизилась одинокая Минни Маус; фотографироваться мы не стали, но Аликс вручила ей несколько долларов. Нас тут же окружили Человек-паук, Бэтмен и полуголый ковбой с гитарой – нелегальные иммигранты пытались заработать на кусок хлеба с сосиской. Я взял Аликс под руку и повел ее к метро.

На переполненной платформе она снова заговорила, на этот раз о реставраторе, с которым собиралась встретиться в Амстердаме:

– Он сказал, что у него есть что-то, связанное с автопортретом Ван Гога. И он покажет мне это в Амстердаме. Так что я в любом случае поеду.

– Ни секунды не сомневался, – ответил я. Что касается меня, то встречи с арт-дилерами, о которых договорился Маттиа Бюлер, были более чем достаточной причиной для поездки.

– И почему Смит вдруг так пренебрежительно отнесся к Талли, нашей единственной ниточке к клиенту, а может быть, и к картине? – задумалась Аликс. – Как ты думаешь, Смит его спугнул или что?

– Понятия не имею. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем.

Поезд с ревом подъехал к станции, и мы зашли в вагон.

– Ну и ладно, не нужны нам ни Смит, ни Талли, – раздраженно проговорила Аликс. – Мы сами можем все выяснить!

Я не был в этом уверен, но знал, что лучше не спорить с Аликс, когда она настроена решительно.

– Эта картина была однажды потеряна, а потом нашлась, – сказала она. – Значит, вполне может отыскаться снова!

Это тоже показалось мне спорным; и вообще история с исчезновением была темной, но выяснить, какой путь проделала эта картина, прежде чем попасть в наши края, не представлялось возможным, и я решил пока не поднимать этот вопрос.

39

Париж

Август 1944 года

Она пробиралась по закоулкам Парижа тайком, как воровка. Еще две явки, еще две найденные работы. Не было времени как следует прятать ни одну из них.

Участвуя в движении Сопротивления, она в течение последних трех лет выполняла множество заданий: уничтожала телефонные линии, подземные кабели и немецкие склады боеприпасов. То были действия более опасные, но менее срочные. Стало известно, что немцы грузят в поезда награбленные произведения искусства и антиквариат и уничтожают то, что не надеются вывезти до того, как войска союзников войдут в город.

Небо внезапно озарила сине-белая вспышка, высветив затемненные здания. Впереди она увидела несколько немецких солдат, сгорбившихся и сбившихся в кучку, как крысы. Она нырнула в переулок, подождала, пока осветительная ракета погасла, и пошла дальше. Она знала город, а немцы – нет. Это был ее город, а не их.

Дальше путь пролегал через мост. Лунный свет в водах Сены сверкал, как черные бриллианты. Потом на север, к месту назначения, где ее ждет грузовик. По крайней мере, должен ждать; хотя она опаздывала, ее задержал немецкий солдат в саду Делакруа. В памяти всплыло его молодое и испуганное лицо – она зажала ему рот рукой, чтобы заглушить его крик, когда вонзала в него нож. Не в первый раз она убивала за свою страну, и готова убивать еще. «Жить побежденным – значит умирать каждый день», – повторила она себе слова Наполеона, подхваченные Сопротивлением.

Она шла с двумя картинами, пристегнутыми ремнями к спине, и еще одну несла в ящике, крепко прижав к груди. Сперва она услышала шум поезда, а затем увидела их: десятки солдат грузили ящики в поезд, стоявший впереди офицер выкрикивал приказы.

Присев на корточки за фургоном, она наблюдала. Услышав его имя, она решилась взглянуть и узнала его: рейхсмаршал Герман Геринг, архитектор нацистского полицейского государства, командующий «люфтваффе». Он выделялся среди других солдат, его легко было опознать по жемчужно-серой униформе, украшенной подвесками, медалями, золотыми орлами и черными свастиками. Усыпанный золотом ремень опоясывал его обширную талию: рейхсмаршал Геринг был щеголем; большую часть войны он посвятил стяжательству и краже произведений искусства у людей, которых убивал.

Ходили слухи, что, когда союзники открыли Второй фронт, Гитлер собирался покончить с собой, и Геринг отправил фюреру телеграмму, в которой говорилось, что он с радостью возьмет командование на себя. Говорят, это сообщение настолько взбесило Гитлера, что он хотел отстранить Геринга от командования и объявить его предателем. Но как бы то ни было, солдаты продолжали грузить в личный поезд Геринга ящики с мировыми шедеврами.

Грузовик, к которому она шла, находился на другой стороне станции. Единственный способ добраться туда – использовать какой-нибудь отходящий поезд в качестве прикрытия. Так она и сделала, перебежав через пути в облаках пара, и она была уже почти на месте, даже увидела грузовик, когда услышала позади шум и крики: «Хальт! Стоять!» Но она продолжала бежать. До грузовика оставалось всего несколько шагов, когда ей в спину как будто изо всех сил ударили кулаком – а потом этот кулак словно взорвался у нее в плече. Она упала и увидела на земле кровь. Солдаты схватили ее, сорвали картины у нее со спины и забрали ящик. Теперь она видела только две пары ботинок в нескольких дюймах от своего лица; затем рядом появилась еще одна пара.

– Рейхсмаршал, – хором произнесли солдаты и щелкнули каблуками. Она осмелилась поднять глаза – это был он, нацистский монстр, который, вытянув руки, держал две снятые с нее картины и любовался ими, а в это время солдат разматывал тряпки с третьей картины и передал ее рейхсмаршалу.

– Вас ист дас? – недоуменно произнес Геринг, глядя на портрет женщины в черно-белых тонах. Затем он передал все три картины солдатам и сказал: – Дер цуг.

Поезд. Боец сопротивления достаточно выучила немецкий за последние несколько лет. Они увозили картины в поезде, но она должна их остановить. Это ее долг. Украдкой вытащив нож, она вскочила, забыв о страхе и ране в плече, и с криком: «Сдохни, свинья!» – бросилась на рейхсмаршала.

Но солдаты перехватили ее: один, ломая пальцы, выкрутил нож из руки, другой пнул так сильно, что она упала навзничь. Задыхаясь, она поднялась и снова бросилась на них, крикнув: «Вив ла Резистанс!» Рейхсмаршал, достав пистолет, прицелился и выстрелил в нее.

40

На выезде из туннеля Мидтаун движение было плотным – дело обычное, но почему, черт возьми, именно сейчас, среди ночи, когда ему нужно рвать когти? Талли сунул в рот пластинку жевательной резинки и принялся жевать с такой яростью, что заболели скулы.

Зачем он сделал этот проклятый звонок? Его грандиозный план провалился.

О, Джимми, во что ты себя втягиваешь, всегда говорила его мама.

А отец повторял: пользуйся мозгами, если они у тебя есть.

Что ж, он им покажет, он всем покажет… Если выберется отсюда живым.

Он сделал глубокую затяжку: сигарета старенькая, но хорошая.

В Форест-Хиллз движение на некоторое время оживилось, и у него появилась надежда убраться из города до того, как его начнут искать, но через несколько миль он опять застрял в пробке.

Ну зачем, зачем его надрало звонить?

«У меня к вам предложение», твою ж мать… Кем ты себя возомнил? Крестный отец нашелся… Но смысл-то все-таки был – дать клиенту знать о Смите и его дружках, проявить лояльность, предоставить информацию в обмен на то, чтобы его оставили в покое.

«Мы… не вступаем… в сделки» – слова звучали глухо, эхом отдаваясь в аппарате для изменения голоса, и каждое сопровождалась шипением, как у Дарта Вейдера.

Талли попытался исправиться: «Я не так сказал. Просто обмен. Я расскажу вам все, что знаю о них, и мы квиты».

А ведь план казался таким разумным: выход из дела, полный разрыв, чтобы они оставили его в покое, и он мог приступить к выполнению задуманного. Он же снабдил их ценной информацией – что Смит и его дружки знают о картине, что они вышли на него и хотели заставить поработать на них. «Я бы на это никогда не пошел, слово даю».

«Так что… ты им…сказал?»

«Ничего, совсем. А что я мог сказать? Я вас не знаю и знать не хочу». Потом Талли выложил им все, что знал о Смите: «Он из Интерпола. Я видел его удостоверение».

«И ты позвонил… потому что он тебе сказал…чтобы он мог выйти на нас».

«Нет, я сделал это, чтобы предупредить тебя о Смите, вот и все. Ты можешь доверять мне, чувак».

Из телефона донесся какой-то лающий звук, возможно, смех, за которым последовала долгая пауза. Потом он, нервничая, снова спросил: «Так что, договорились?»

В ответ он услышал лишь: «Мы знаем… где ты живешь» – и разговор закончился.

Надо свалить и залечь на дно. Талли украдкой взглянул на заднее сиденье – там лежал чемодан с лучшими комиксами, остальные лежали в багажнике: дополнительная страховка. Можно продать несколько штук на eBay, если будет совсем туго.

Машины впереди резко остановились, и Талли чуть не врезался в ближайшую, тормоза взвизгнули, руки на руле задрожали.

Сколько времени назад он звонил клиенту? Может быть, дома его уже ждут?

Он вытащил из кармана пластиковый пакет, достал оттуда «косяк», закурил и глубоко затянулся. Травка обжигала горло, но подействовала быстро. Напряжение спало, и на какой-то миг ситуация показалась ему почти забавной, а потом ему захотелось есть. Он позвонил Дениз, чтобы сообщить, что он уже в пути.

– Ты ел, Джимми?

Старая добрая Дениз, час ночи, и она беспокоится, не голоден ли он – а он голоден. Он представил, как она стоит на кухне у старой плиты, хорошенькое личико, уставшее после смены (одна растит двоих малышей).

– Да. Я съем все что угодно, – сказал он и рассмеялся. – А есть в вашем заведении что-нибудь выпить?

То еще заведение. Лачуга, аномалия прямо посреди Ист-Хэмптона, приютившаяся на узкой грунтовой дороге за фермерским рынком, напоминание о тех временах, когда город принадлежал картофелеводам, а не игрокам хедж-фондов. Временное убежище. Клиент не знал о Дениз. Продать добычу и свалить. В Мексику или Южную Америку.

– Есть немного водки, – сказала Дениз.

– Сойдет, – он выдохнул дым.

– Ты что, куришь, Джимми?

– Ни в коем случае, детка. Ты же знаешь, я бросил много лет назад.

Ну, да, курю, только не то, что ты думаешь.

– Хорошо. Я сделаю тебе сэндвич, когда ты приедешь.

Талли поблагодарил, отключился и взглянул на пакет, лежавший рядом с ним на сиденье. Его золотой парашют, его отступные и резервный пенсионный фонд… Долго прятаться у Дини он не будет.

41

Два дня спустя

Мы с Аликс пристегнули ремни, стюардесса произнесла заготовленное: «В случае аварийной посадки…» Нет чтобы сказать нам что-нибудь действительно ободряющее. Аликс всю жизнь боялась летать. Она сжала мою руку так, словно от этого зависела ее жизнь. Я вручил ей номер «Нью-Йоркера».

– Там есть интересная статья о таянии полярных льдов и глобальном потеплении. Это тебя развлечет.

Она посмотрела на меня и вздохнула. Я попытался устроиться поудобнее, вытянув ноги в проходе. Эконом-класс явно рассчитан на людей ниже пяти футов ростом, а не на мои шесть с лишним. Место Смита у окна пустовало, и мы снова задумались, почему он вдруг отказался от этого дела.

– Вначале оно ему так нравилось… – сказала Аликс.

Так оно и было, во всяком случае, так мне казалось. Такое поведение было не похоже на того Джона Вашингтона Смита, которого я знал – тот никогда не сдавался. Я вспомнил, как он сидел за своим столом, его куцые ответы на наши вопросы, без оправданий или долгих объяснений.

Аликс снова заговорила про Талли, и я предложил сходить к нему после возвращения, хотя не был уверен, что нам есть что сказать.

– Смит не выставил нам счет ни за что, даже за оплату лаборатории, – заметила она.

Я не знал, будет ли нас ждать его счет, когда мы вернемся домой. Оставив Смита, мы поговорили о Ван Гоге, о том, как много его работ мы скоро увидим. Самолет прорезал облака и выровнялся, и Аликс, наконец, отпустила мою руку, порылась в сумочке и достала электронную книгу. Она погрузилась в чтение, а я надел наушники и послушал биографию Ван Гога. Затем мы поужинали чем-то, напоминающим курицу; Аликс одолела полпорции, мне хватило полутора. Она отыгралась на вине, таком, по ее словам, «ужасном», что она прикончила две маленькие бутылочки и заснула. Я снова включил биографию, с того места, где Ван Гог все время спорит с Гогеном на юге Франции, и закончил знаменитым эпизодом с отрезанием уха Винсента.

Когда внутреннее освещение самолета погасло, я выключил аудиокнигу, закрыл глаза и вновь попытался осмыслить внезапное бегство Смита, потом стал думать о своей предстоящей выставке и картинах, которые мне еще предстояло закончить, чтобы заполнить галерею Бюлера. Я вспоминал, как по крупицам соскабливал краску, открывая автопортрет Ван Гога, его пиджак и жилетку, бороду и волосы, его завораживающие голубые глаза, затем Аника Ван Страатен сказала: «Энтартете кунст, более двух тысяч похищенных произведений искусства» – щелкнула зажигалкой, и картины загорелись, пламя прожигало холсты и высокие белые стены галереи Маттиа Бюлера, мои картины на них плавились, краска стекала на пол, а я бегал между ними, пытаясь поймать краску и наложить ее обратно, но это оказался автопортрет Ван Гога, его лицо ожило, в руке сверкнула бритва, отрезав ухо ему, потом мне, я прижал руку к щеке, ощущая холодную, как лед, кровь, и вновь и вновь повторял свое имя: «Люк, Люк…»

Я открыл глаза, чувствуя на лице струю холодного воздуха из воздуховодов, и увидел перед собой лицо Аликс.

– Люк, просыпайся, мы садимся.

– Куда? – спросил я, пытаясь прийти в себя.

– В Амстердам, куда же еще? Это будет здорово!

– Несомненно, – пробормотал я, потрогав ухо. Сон отступил, но портрет Ван Гога и объятые пламенем полотна еще долго стояли перед моими глазами, тревожа душу предвестием несчастья.

42

Амстердам

Смит быстро прошел таможню, держа в одной руке карточку Интерпола и паспорт, а в другой – ручную кладь. Он входил в здание аэропорта, еще не придя в себя после ночного перелета, поэтому заметил приближавшихся к нему двух мужчин, только почувствовав, что они схватили его за обе руки.

– Продолжайте движение, – приказали ему, и все трое дружно прошли через автоматические двери. Холодный свет в помещении сменился потоком теплого солнца, но лишь на мгновение – потом Смита втолкнули на заднее сиденье фургона с затемненными окнами.

– Кто вы? – спросил он, не понимая, встречают его или похищают. – Муниципальная полиция? Национальная полиция?

Ему не ответили.

Он спросил то же самое по-голландски, но ответа по-прежнему не получил; детали пейзажа мелькали за затемненными окнами с той же скоростью, с какой летели его мысли.

Они сами с вами свяжутся. Так сказал ему агент Интерпола.

Смит перевел дыхание и попытался сохранять спокойствие, в надежде, что это те, с кем он должен был встретиться. А не те, к которым он должен был внедриться, и которые могут начать допрашивать его, пытать, чтобы выяснить, что он знает, а затем, что бы он ни ответил, убить.

43

Амстердам

В первый раз я заметил его уже в пункте выдачи багажа, где я с мутной после перелета и кошмарного сна головой получал чемодан Аликс. Он стоял и писал что-то у себя в телефоне. Молодой парень, лет двадцати с небольшим, с шеей, предплечьями и кистями рук, полностью покрытыми татуировками – причина, по которой я вообще обратил на него внимание.

Сразу за аэропортом, дожидаясь такси, я снова увидел его, достаточно близко, чтобы разглядеть татуировки: какие-то доспехи с заостренными зубцами, переходившими с шеи на нижнюю челюсть, на руках железные кресты, черепа, молнии, а когда он поднял голову, я разглядел римские цифры над одной бровью и буквы Gen Z[9] под ухом.

Он снова уткнулся в свой телефон, а я указал на него Аликс, которая сказала: «Не вздумай». Она могла бы этого не говорить. В моей шкуре и так достаточно чернил.

Вскоре мы уже сидели в такси; серый пригород уступал место городским улицам, вдоль которых выстроились дома – коричневые и цвета сиены, некоторые напоминали сказочные замки. Деревья стояли в цвету, повсюду росли тюльпаны, такси перепрыгивало каналы по узким мостам.

Отель, который забронировала Аликс, находился на обсаженной деревьями улице. Мы поднялись в номер. Большую часть комнаты занимала кровать королевских размеров; мягкое изголовье в форме полумесяца и подвесные светильники с бахромой заполняли остальное пространство.

Аликс назвала эту красоту «ранним голландским борделем», осмотрела ванную – та была чистой и опрятной, правда, дверь упиралась в кровать и открывалась только наполовину.

Но зато там было два окна, которые выходили на открытое небо и заливали комнату светом, так что даже Аликс, женщина придирчивая, назвала номер «очаровательным», так что я на радостях предложил опробовать кровать.

– Я думала, на тебя подействовала смена часовых поясов, – улыбнулась она; и так оно и было, но гостиничные номера с давних пор меня возбуждают.

– Потом, – сказала Аликс, предложив мне вместо секса принять холодный душ, но сама отправилась туда первой, а вдвоем мы в ванной не помещались. Пока она плескалась, я успел задремать, но Аликс разбудила меня и погнала в душ – ей не терпелось посмотреть город.

На улице похолодало, небо затянуло тучами, а мы вышли без пальто, но я укрыл Аликс в своих объятьях. Мы осмотрели окрестности: все было очень ухожено и классно, через каждые несколько шагов стояли большие кадки с тюльпанами, дизайнерские магазины Dior, Prada, Furla… И повсюду были велосипеды.

Аликс хотела осмотреть плавучий цветочный рынок, который, согласно моему GPS, находился в двадцати минутах ходьбы, маршрут вывел нас по узким улочкам, забитым велосипедами, на широкую магистраль с туристами, ресторанами, магазинами, автомобилями, автобусами и розовой канатной дорогой, идущей по центру.

Перед тату-салоном, как ни странно, я снова увидел того татуированного парня из аэропорта, и сообщил об этом Аликс.

– Может быть, он там живет, – предположила она.

Он снова писал что-то в телефоне, прислонившись к стойке для велосипедов, потом поднял голову, посмотрел куда-то мимо меня и опять уткнулся в свой гаджет. Мы пошли дальше, прошли по мосту и оказались на открытой площади, где сходилось несколько улиц, и густые потоки машин, автобусов и велосипедов текли во всех направлениях. Меня это поразило: я представлял себе Амстердам маленьким, почти миниатюрным, но это был большой город, кипучий и многолюдный.

Мы свернули на тихую аллею вдоль широкого канала, подальше от машин. Плакучие ивы погружали свои ветви в темные воды. Телефон Аликс вдруг зазвонил. Она выудила его из сумки и пошла прочь, прижимая телефон к уху, остановилась, облокотившись на скамейку, затем медленно села, почти как в кино, когда человек получает плохие новости. Но потом вскочила, бросила телефон обратно в сумку и направилась ко мне.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Ничего серьезного. Это из аспирантуры.

– Разве в Нью-Йорке сейчас не три часа ночи?

– Серьезно? – Аликс пожала плечами, взяла меня под руку, и мы пошли дальше.

Я представлял себе рынок в виде плавучих барж с цветами, до которых нужно добираться по мостикам, но это был обычный городской квартал, одна сторона которого была заполнена открытыми цветочными киосками, построенными над водой. Никуда они не плыли, все киоски были на одно лицо, везде лежали ряды пакетов с семенами и луковицами тюльпанов, тротуар был заставлен ящиками с луковицами с такими длинными волосяными корнями, что у меня мурашки побежали по коже.

– Не так красиво, как на Западной Двадцать Восьмой улице, – пробормотал я.

Аликс велела мне не строить из себя противного американца, но по мне, цветочный рынок Манхэттена с розничными магазинами вдоль улицы и устилающими тротуары растениями и правда более аутентичен.

Неплавучий плавучий цветочный рынок заканчивался на широкой круглой площади, окаймленной магазинами и зданиями, похожими на замки, – именно таким я представлял себе Амстердам, только чуть побольше. Мы прошли по периметру площади, затем выбрали улочку поменьше рядом с узким каналом, где остановились у «кофейни», голландского аналога нашей табачной лавки, витрина которой была заставлена коробками жевательных резинок с каннабидиолом, бутылочками настоек и разноцветными упаковками неустановленных лекарств с названиями типа «Энергия пжлст», «Сон пжлст» и «Секс пжлст». Я предложил в шутку купить что-нибудь в качестве сувенира и уже собирался зайти, когда снова увидел его – парня с татуировками, который стоял у самого канала, опустив голову, и все набирал свой бесконечный текст. Длинную тень от его силуэта покачивало рябью на темной воде.

Я толкнул локтем Аликс, и тут из магазина вышел другой парень и окликнул того, что с татуировкой: «Гюнтер!» Татуированный поднял голову, потом повернулся и быстро пошел прочь.

«Гюнтер, значит», – буркнул я себе под нос. Мы зашли в магазин, где я купил пакетики «Сон пжлст» и «Секс пжлст», а также пачку жевательной резинки. На улице я поискал глазами Гюнтера, но не нашел, и мы направились обратно в отель – смена часового пояса все-таки начала на нас действовать.

Я снова увидел Гюнтера в квартале с модными магазинами, перед магазином Prada, где он выглядел совершенно неуместно в своих рваных джинсах и татуировках. На сей раз я посмотрел прямо ему в лицо и подождал, пока он не встретится со мной взглядом, что он и сделал, а потом быстро повернулся и зашагал прочь. Он что, нарочно хотел дать понять, что мы под наблюдением? Я недолго мучился этим вопросом – усталость давала о себе знать.

Вернувшись в отель, мы завалились в постель, и я сразу же отключился на несколько часов. Меня разбудил звонком телефон Аликс. Она потянулась через меня, отменила вызов и снова заснула. Но мне уже было не до сна. Через несколько минут я слез с кровати, взял телефон Аликс и ушел в ванную. Там я, закрыв дверь, просмотрел ее голосовую почту, чего я никогда не делал раньше и не сделал бы в этот раз, но странные звонки и скрытность Аликс пробудили во мне недоверие.

Сообщений не было, от последнего звонка остался только номер без имени. Я переслал номер на свой телефон, стер следы своего действия и вернулся в постель, чувствуя себя последним подонком.

Аликс пошевелилась, я обнял ее и со стыдом поклялся себе, что удалю этот номер утром.

44

Амстердам

Где-то возле Центрального вокзала

Смит, еще не оправившись от своего похищения в аэропорту, оглядывал серо-зеленые стены, мигающий светильник и вращающийся вентилятор в конференц-зале в глубине полицейского участка.

Первым представился Бруно Штайнер.

– Ваш связной от Интерпола, – сказал он. – Отдел хищений произведений искусства и преступлений против культурного наследия. Но отчитываться я, конечно, буду непосредственно перед Генеральной Ассамблеей.

«Понял, стукач от Интерпола». Смит раньше с ним не встречался, и Штайнер ему сразу не понравился. Маленькое заостренное лицо, тонкие губы, дешевый костюм, дешевый паричок для прикрытия лысины.

Далее шла национальная полиция Нидерландов в лице крупного парня в форменной куртке с ремнем и в широких штанах, заправленных в сапоги до колен.

– Питер Конер, Государственная полиция, – произнес он с легким поклоном.

Затем представился Ной Яагер, один из двух муниципальных полицейских в синей униформе с широкой зеленой полосой через грудь и спину с соответствующей надписью. Он и сам казался совсем зеленым.

– Штатный технарь, – пояснил свои функции Яагер, затем указал на свою коллегу, высокую, атлетически сложенную, привлекательного вида женщину с зачесанными назад рыжими волосами.

– Тесс Вокс, – произнесла она и поставила перед Смитом пластиковую чашку кофе и тарелочку с печеньем. – Возьмите штрупвафель. Но будьте осторожны, они очень сладкие.

Смит взял два печенья и положил в рот сразу оба.

Она была права, он умирал с голоду. Карамельная начинка была приторной. Едва он успел проглотить печенье, как открылась дверь и вошла еще одна женщина.

– Ты… – только и сказал он.

– Закрой рот, – посоветовала она без тени юмора.

– Так это ты устроила мне такую теплую встречу в аэропорту?

– Директива была: доставить тебя сюда сразу же, чтобы никто тебя не видел. Это для твоей собственной безопасности и успеха операции.

– Ваши головорезы могли бы и сказать мне об этом.

– Им было приказано ничего не говорить. – Ван Страатен достала пачку сигарет «Данхилл» и зажигалку, закурила и протянула пачку Смиту.

– Насколько я помню, они тебе понравились.

Постепенно приходя в себя, Смит взял сигарету. Ван Страатен щелкнула зажигалкой, и он наклонился прикурить.

– Дер Рёмер, – вновь прочитал он название. – Помню-помню.

– Значит, у нас обоих неплохая память. – В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием потолочного вентилятора. – Мы с аналитиком Смитом старые друзья, – пояснила присутствующим Ван Страатен.

Смит взглянул на сильное, красивое, запоминающееся лицо Аники Ван Страатен поверх своих темных очков. Черная футболка подчеркивала ее мускулистые руки с браслетами. Все то же самое, но по-другому.

– Ага, друзья, – произнес он как можно более невозмутимо. – Где я нахожусь?

– Это полицейский участок в старом центре Амстердама, Де Валлен, недалеко от Центрального вокзала. Я так понимаю, вы тут уже познакомились.

Смит опять обратил внимание на ее неуловимый акцент. Немецкий? Голландский? Похоже, но не то.

Ван Страатен сделала знак руками, и все сели. Очевидно, она здесь была главной.

Штайнер, обращаясь к Смиту, произнес театральным шепотом:

– Муниципальные и национальные власти должны быть представлены. Как вы знаете, так мы работаем, через представителей местных правоохранительных органов. Они – наш запасной вариант, если что-то пойдет не так.

– То есть вы хотите сказать, если план провалится, вся ответственность ляжет на нас? – воззрился на него Конер из национальной полиции.

– Я разговаривал со своим коллегой, – Штайнер машинально поправил парик. – Напомнил политику Интерпола. Действовать, выполнять работу будет аналитик Смит.

– Штайнер хочет сказать, что козел отпущения я, а не вы, – парировал Смит.

– Мы команда, у которой одна общая цель, – вмешалась Ван Страатен. – Если у вас с этим проблемы, мистер Штайнер, я могу попросить Интерпол заменить вас.

– Аналитика Штайнера – а я эксперт в своей области – не так-то легко заменить.

– И я с большим уважением отношусь к работе, которую вы проделали над приложением Интерпола ID-Art, – сказала Ван Страатен. – Это отличный инструмент в борьбе с преступлениями против культурного наследия.

Смит знал все о загружаемом приложении, которое позволяло подключаться к базе данных Интерпола об украденных произведениях искусства и антикварных предметах и идентифицировать их. Он также знал, что в его разработке принимала участие большая команда, и сам был частью этой команды, но никогда не встречался со Штайнером.

– Я тоже работал над этим, – произнес он, и тут пожалел о сказанном: прозвучало как-то мелочно и по-детски.

– Это одна из причин, по которой вас выбрали для этого задания, – сказала Ван Страатен и поочередно оглядела каждого из сидящих за столом. – Происходящее в этой комнате не должно покидать этих четырех стен, понятно? – Она отдельно обратилась к троим голландским полицейским. – Вы не должны делиться никакой информацией ни со своими коллегами, ни с начальством. – Затем она перевела взгляд на Смита. – Как вы знаете, вы будете внедряться в команду клиента. Его кодовое имя в общении между нами – Торговец. Его обрабатывали нескольких месяцев. Предлагали разные возможности, и все они были отвергнуты, как и ожидалось. Но на эту он клюнет. Ему нужен новый партнер. Это будете… это будешь ты. Если все пойдет по плану. С этого момента ты Келвин Льюис, частный торговец произведениями искусства. Твое свидетельство о рождении как Льюиса зарегистрировано в Северо-Западной мемориальной больнице, Чикаго.

Она вручила ему водительские права, немного потрепанную карточку социального страхования, кредитные карточки, билет Triple A – все документы на новое имя.

– Дата твоего рождения, рост и вес остаются прежними. Другие факты о детстве Льюиса, твоем детстве, семье, образовании и работе – здесь. – Ван Страатен пододвинула к нему папку с бумагами. – Запомни все это.

Затем она изложила суть плана: приманкой для Торговца послужат картины, которые предложит Льюис, а также услуги по продаже картин клиентам в Соединенных Штатах.

– Это то, чем наш вымышленный мистер Льюис занимался в течение многих лет, в рамках, но в основном за рамками закона. Его личность и репутацию подтвердят Торговцу несколько дилеров, с которыми Торговец вел дела. Они были недавно арестованы и сотрудничают с нами, вступив в сделку для смягчения приговоров.

– Кто именно эти «мы»?

– Группа людей, представляющих различные агентства. Этого достаточно. Лучше тебе не знать всего.

– На случай, если дела пойдут наперекосяк, и из меня попытаются вытянуть эти имена?

– Вы слишком много смотрели телевизор, аналитик Смит… Я хотела сказать, что тебе не надо забивать этим голову, есть вещи поважнее. – Она пододвинула к нему другую папку, потолще. – Немного истории – это то, что Льюис должен знать по роду деятельности. В конце есть глоссарий. Заучи его.

– Как я найду этого Торговца?

– Он сам тебя найдет. – И Ван Страатен объяснила, что информация о произведениях искусства, которые якобы продает Льюис, уже заброшена на черный рынок через даркнет.

– Информация зашифрована таким образом, чтобы поняли только люди, которые имеют дело с таким товаром, – вставил технический специалист Яагер. – Вполне вероятно, что еще несколько покупателей вступят в контакт.

– Но пока мы сосредоточимся на Торговце, – произнесла Ван Страатен. – Вполне возможно, что это крупнейший торговец ворованными шедеврами в Европе.

– Если он такой крупный, у него уже должны быть контакты в Штатах, – заметил Смит.

– Так и есть. Многие из которых были недавно задержаны или арестованы. Как я уже сказала, Торговец ищет кого-нибудь нового и менее известного. Такого, как Льюис. Мы полагаем, что у него был давний негласный партнер в Соединенных Штатах, некто, кого мы не знаем, хотя у нас есть список возможных подозреваемых, и мы надеемся найти этого человека. Но это не главное. Сейчас наша цель – Торговец. – Ван Страатен помолчала, не сводя глаз со Штайнера, который печатал на своем айпаде. – Нам не нужен секретарь, мистер Штайнер.

– Это мои личные записи, – пробормотал тот. – Чтобы ничего не за..

Ван Страатен, перебив его, заговорила о недавно найденных произведениях искусства, которые Смит, то есть Льюис, будет предлагать.

– Фотографии отправлены на твой мобильный телефон.

– Зашифрованы, – добавил Яагер. – Только для вашего доступа, когда вам нужно будет показать их Торговцу.

Ван Страатен вручила Смиту одноразовый телефон.

– Только для использования в самых крайних обстоятельствах, – сказала она, затем повторила то, что он уже слышал от агента Интерпола в Нью-Йорке: официальные структуры будут держаться в стороне от этого дела. На этот раз Смит не стал отпускать шуточек. – Полицейский Конер будет следовать за вами повсюду, но не будет вмешиваться, если только вашей жизни не будет угрожать опасность.

– Надеюсь, в чем-нибудь менее заметном, чем этот наряд в цветочек, – пошутил Смит, и Конер задрал подбородок. – Извини, я не над тобой смеялся, просто форма у вас забавная.

– Форма – это символ, – вмешалась Ван Страатен. – Ты в курсе, что ваш дизайнер, Хуго Босс, шил нацистскую форму, используя рабский труд евреев?

– Это не мой дизайнер, – сказал Смит, одергивая свою простенькую рубашку.

– Люди уже не помнят, что Босс был активным членом нацистской партии и что пережившие Холокост люди подавали в суд на его компанию, и все же его компания продолжает процветать. – Она стала дальше рассказывать о военных преступниках и о том, что многие из них спокойно продолжили свой бизнес после войны. – …Переквалифицировавшись из «членов партии» в «сторонников». Перед судом предстали только самые крупные военные преступники, но было так много других, что… – она резко замолчала, как будто сказала что-то лишнее, затем попросила остальных оставить их со Смитом наедине. Недовольство выразил только Штайнер, но и ему пришлось уйти.

– Боюсь, нам не избавиться от мистера Штайнера, – задумчиво произнесла Ван Страатен и, помолчав, продолжила. – Не сомневаюсь, что вы наводили обо мне справки, так что позволь заверить: я действительно работала на Veilinghuis AAG, Амстердамский аукционный дом, а мое нынешнее место работы – аукционный дом в Нижнем Ист-Сайде. Это мои действительные, легальные должности.

– А сейчас?

– А сейчас я здесь. И это все, что тебе нужно знать.

Смит вспомнил сотрудника Интерпола: он, несомненно, говорил о Ван Страатен.

– Вы, конечно, тоже ознакомились с моей биографией, – сказал он. – Нашли что-нибудь интересное?

– Да. – Она припомнила тот факт, что он нарушил должностные обязанности в погоне за неким знаменитым дневником, и что из-за этого его чуть не убили, а потом чуть не уволили. – Тебе нравится рисковать, ты не боишься опасности, и это одна из причин, по которой тебя выбрали для этой работы.

– Вообще-то, я не в восторге от опасности. А ты?

– Я не люблю опасность. Но тоже не боюсь рисковать. Как и ты.

– Меня больше интересует продвижение по службе.

– Да? Ничего не осталось от того аналитика, который очертя голову полез в авантюру? Ладно, давай поговорим о картине, за которой охотились твои друзья-клиенты.

Она достала из папки какую-то бумагу и протянула ему. Это была купчая от парижского арт-дилера, датированная 1933 годом.

– Обрати внимание, картина идентифицирована только как автопортрет Ван Гога, датированный 1890 годом. Человек, который купил ее, богатый французский банкир. Менее чем через десять лет картина исчезла.

– Банкир ее продал?

– В некотором роде. Принудительная продажа, с пистолетом у виска. А после этого он и его семья были перевезены в Освенцим, где и погибли.

– Ты так спокойно об этом говоришь…

– Они так спокойно это делали. – Ван Страатен замолчала, прикуривая, и Смит заметил, что у нее немного дрожат руки. – Семья банкира была католической. Жестокая ирония судьбы: многие богатые французские евреи дистанцировались от своего народа или были евреями лишь на четверть или одну восьмую, и все же заплатили своей жизнью за это еврейство. – Она затянулась, и когда заговорила снова, рука уже не дрожала, а голос звучал решительно. – Многие картины в Париже к концу войны были спрятаны, чтобы они не попали в руки нацистов. Бойцы Сопротивления тайком вывозили их из музея Же-де-Пом, где нацисты хранили украденные произведения искусства. Некоторые картины были закрашены и вывезены контрабандой под видом дешевых работ.

Смит остановил ее, достал свой сотовый телефон и показал Ван Страатен снимки, полученные у Перроне и Верде.

– Это картина, которую обнаружили мои клиенты. Она тоже была спрятана под другой картиной, закрашена.

– Это и есть та картина, которую мы все искали, – подтвердила она и попросила его переслать ей фотографии и удалить их со своего телефона, что он и сделал, сказав, что картина была у Перроне и Верде всего один день, прежде чем ее у них украли.

Ван Страатен кивнула: эта информация не была для нее неожиданностью.

– Дело не только в деньгах, – негромко произнесла она. – Эта картина – символ, знаменитая драгоценность, за которую люди заплатили своими жизнями. За этим портретом Ван Гога охотились многие, но мы совершенно уверены, что она сейчас у Торговца или скоро у него будет. Суть всего дела состоит в том, чтобы она оказалась у нас. Это смысл твоего задания. – Она посмотрела Смиту в глаза. – Я занимаюсь этим уже много лет. Теперь это и твоя работа. Эта картина была однажды похищена. Больше этого нельзя допустить, понимаешь?

– Сделаю все, что в моих силах.

– Плохо вы меня поняли, аналитик Смит. Все, что в ваших силах – это недостаточно. Неудачи быть не должно.

– Ясно, – произнес Смит и поинтересовался, как могла картина сохраниться и оказаться в Америке.

– Не могу сказать наверняка, но многие похищенные картины были перепроданы после войны сотрудничавшими с Гитлером арт-дилерами.

– Как им это сошло с рук?

– Арт-дилеры не были привлечены к ответственности за свои действия. Те, кто поумнее, заранее готовились к любому исходу войны, к победе или поражению, передавая произведения искусства родственникам для сокрытия и сохранности. Многие из таких произведений искусства, как это, сегодня всплывают на поверхность. Подробнее об этом написано здесь. – Она постучала по той папке, что потолще. – Ван Гог, возможно, никогда бы сюда не попал, если бы его не спрятали. Картины такого качества часто предназначались для музея, который Гитлер собирался построить в своем родном городе Линце, Музея фюрера. Другие были проданы для финансирования Третьего рейха. Третьи были отобраны высокопоставленными приспешниками Гитлера, Геббельсом и Герингом, для их частных коллекций. Возможно, эта картина была перевезена в замок Геринга Каринхалль и хранилась там вместе с другими произведениями искусства. Может быть, он и не знал, что это за картина… Важно то, что она сохранилась, и мы получим ее обратно. Похищенные произведения искусства больше не будут прятать в фашистских замках! – Ван Страатен затушила сигарету. – Они должны быть возвращены их законным владельцам, которые заплатили за них своими жизнями. Ты понимаешь?

– Да. Я все понял.

– Хорошо. Тогда – за работу.

45

Германия, лес Шорфхайде, Каринхалль

20 апреля 1945 года

Рейхсмаршал Герман Геринг расхаживал по комнате и, поглаживая крашеные ногти, отдавал приказы людям, заворачивавшим произведения искусства. Его массивный живот едва помещался в голубую форму, украшенную вышитыми золотом орлами, свастиками, медалями и крестами.

Обладая тонким чутьем, позволявшим ему определять, когда дела идут хорошо, когда плохо, он менее чем за шесть лет прошел путь от военного офицера до президента рейхстага и рейхсмаршала, маршала империи, став человеком номер два у Гитлера. Но теперь он знал, что дела идут не очень хорошо; стало ясно, что ход войны повернулся против гитлеровцев. Через несколько месяцев все будет кончено.

Но и на этот случай у него имелся план.

Здесь, в Каринхалле, большом особняке, который он построил в лесу Шорфхайде, в часе езды от Берлина, уединенном и скрытом от посторонних глаз, он собрал более четырех тысяч произведений искусства, добытых у еврейских коллекционеров из Германии и других стран. Их владельцев, обобрав до нитки, отправляли в концентрационные лагеря, которые сам Геринг и создавал. Он начал перевозить произведения искусства еще два года назад, часть из них – в переоборудованную соляную шахту в Австрии, а теперь, с приближением Красной Армии, он перевозил оставшееся в бункеры и туннели или закапывал в саду. Но часть работ была отобрана для отправки за рубеж. По всей стране его люди собирали ящики для арт-дилеров и галерей в Америке; несколько самых крупных предназначались для галереи Бухгольца, ее директор был другом рейха – еврей, который променял выживание на прибыль. Когда война закончится, произведения искусства будут проданы и рассеяны по всему миру, а солидные комиссионные осядут в кармане Геринга, который к тому времени переберется в Южную Америку.

Это был его последний день в Каринхалле, названном в честь его первой жены, тело которой было предано земле на территории поместья. Геринг редко испытывал меланхолию, но его печалило сознание, что он никогда не вернется в эти роскошно обставленные комнаты. Бальный зал, библиотека, бассейн, обширный чердак, где размещались его модели поездов и самолетов, сбрасывавших миниатюрные бомбы, роскошные охотничьи вечеринки, которые он устраивал на территории, львы, которых он позаимствовал из Берлинского зоопарка – со всем этим придется расстаться, все кончено. Но он возьмет с собой все, что сможет.

Вскоре ему предстоит ехать на празднование дня рождения Гитлера, а оттуда отправиться в Берхтесгаден, на юг Германии. Геринг посмотрел в панорамные окна, словно пытаясь запомнить раскинувшиеся вокруг земли и лес, затем оглядел комнату в последний раз; он уже отдал приказ небольшому подразделению военно-воздушных сил, которыми он командовал, сровнять с землей поместье, как только Советы подойдут к нему. Эта мысль причиняла ему боль, но это было необходимо, а от этой боли у него было временное средство – он вынул из кармана пузырек и на виду у всех закинул в рот две таблетки паракодеина: его пристрастие к морфию ни для кого не было секретом.

Люди, упаковывавшие произведения искусства, работали быстро, два вспотевших солдата в форме заполняли ящики для галереи Бухгольца в Нью-Йорке – города, который они мечтали увидеть, но никогда не увидят. Картины, выбранные директором галереи Куртом Валентином, были выставлены вдоль одной стены: важные работы Пикассо, Брака, Сезанна, Гогена, Ван Гога, Бекмана, все дегенеративные картины, которые принесут солидный куш в Соединенных Штатах. Люди, упаковывавшие работу, ничего не знали об искусстве и о том, зачем оно кому-то понадобилось, но они были хорошими солдатами, которые выполняли приказы даже сейчас, перед лицом поражения, в надежде, что рейхсмаршал вспомнит об их тяжелой работе и верности, когда придет время.

Один из них, молодой человек из скромного баварского городка, поднял с пола небольшую картину, упавшую лицевой стороной вниз, портрет женщины в черно-белых тонах с реалистично нарисованной слезой в глазу.

Это была одна из немногих работ, которые ему здесь понравились.

– Это тоже? – спросил он другого солдата, показав картину.

– Спроси у Дер Айзерна, – ответил тот, пожав плечами. Прозвище Геринга было «Железный человек».

Молодой баварский солдат взглянул через комнату туда, где рейхсмаршал отчитывал солдата за неуклюжую работу, щелкая хлыстом в нескольких дюймах от его лица. Нет, он ни о чем не будет спрашивать рейхсмаршала. Вместо этого парень упаковал портрет женщины в ящик с другими картинами, отправлявшимися в Нью-Йоркскую галерею, и подумал, что у картины больше шансов уцелеть, чем у него.

46

Музейная площадь находилась всего в нескольких кварталах от нашего отеля. Она чем-то напоминала кампус: открытая и просторная, с дорожками и газонами, где люди слонялись без дела или выстраивались в очередь к одному из трех стоявших здесь музеев. День был прекрасный, весна в самом разгаре, голубое небо с ватными облаками отражалось в изогнутом стекле музея Ван Гога.

На несколько минут раньше назначенного на девять утра времени мы с Аликс тоже встали в очередь. Охранник как раз начал впускать людей, когда к нам через лужайку торопливо подошла какая-то женщина.

– Люк Перроне? – спросила она, чуть запыхавшись. – Я подруга Джуда, Каролин Кахилл. Кар-о-лин, – повторила она для пущей выразительности.

Джуд не входил в подробности, и Каролин оказалась совсем не такой, как я ожидал. На вид ей было за шестьдесят, хотя кожа у нее была гладкая, глаза ясные и голубые с привлекательными морщинками, белоснежные волосы – поразительно красивая стройная женщина почти моего роста. На ней были черные джинсы в обтяжку и блейзер, переливавшийся, как змеиная кожа.

Она восхитилась золотым медальоном Аликс. «Это мамин», – сказала Аликс и в ответ похвалила куртку Каролин. «Имитация питона», – пояснила та и рассказала, где такой можно купить, и предложила сводить ее, и Аликс согласилась. Мне пришлось прервать их общение, указав, что охранник уже спрашивает наши билеты, и они рассмеялись, словно давние подружки.

В музее свет струился сквозь стеклянный потолок и отражался от хромированного эскалатора, который повез нас вниз, в углубленный вестибюль и книжный магазин, за которым находилось широкое, тускло освещенное помещение, всю дальнюю стену которого занимала фреска с изображением глаз Ван Гога.

Каролин заметила, что здесь все автопортреты Ван Гога – «кроме последнего, того, который исчез с его похорон».

Мы с Аликс переглянулись, но прежде чем я успел что-либо спросить, Каролин добавила: «Я тоже лишилась картины, принадлежавшей моему дедушке. Это был не портрет, а очень известная картина, версию которой вы увидите наверху».

Я вспомнил: Джуд упоминал, что у ее деда или прадеда была какая-то знаменитая картина Ван Гога. Мы прошли в комнату автопортретов: некоторые остались в набросках, другие были почти или полностью закончены, одни в его знаменитой соломенной шляпе, другие с трубкой. Было несколько фотографий молодого Винсента, почти мальчишки, другие – постарше, хотя совсем старым Ван Гогу не довелось побывать.

Каролин указала нам на одну из двух картин в коробках из плексигласа, стоявших на подставках в центре зала: Винсент в соломенной шляпе, похожей на ту, что висит в нью-йоркском музее Метрополитен, изо рта у него свисает трубка, нижняя губа ярко-розовая, брови подчеркнуты так, что придают выразительность задумчивому взгляду. «При взгляде на эту картину кажется, что мы знали его лично, правда? – сказала Каролин, и она была права. В картине было что-то живое.

– Я чувствую, улавливаю смысл в картинах, – продолжала она. – И в людях тоже всегда чувствовала. Я в некотором роде эмпат. Возможно, это из-за моего воспитания… Трагедия, которую пережила моя семья, то, чему я не была свидетелем, но что передалось мне в… чувствах.

Аликс спросила, что это была за трагедия, но она махнула рукой.

– Не сейчас. Потом как-нибудь – И она обратила наше внимание на дату картины: 1887. – Винсенту здесь тридцать четыре года.

На три года моложе меня, хотя мне он показался старше; потрепала его жизнь.

– Он написал их за те два года, что жил со своим братом Тео в Париже, – заметила Аликс, когда мы переходили от портрета к портрету: некоторые из них были написаны в одном году, но все были такие разные, что казалось, существовало несколько Винсентов. Наверное, так оно и было, в зависимости от его настроения и состояния психики. Я остановился у другой коробки из оргстекла, на этот раз с маленькой прямоугольной палитрой и несколькими частично выдавленными тюбиками краски, и на миг словно увидел Винсента, который водил большим пальцем по палитре, смешивая цвета. Я мог бы простоять там целый час, если бы Аликс меня не подтолкнула.

Наверху мы осмотрели нарисованные сцены крестьянской жизни и знаменитую мрачную картину Ван Гога «Едоки картофеля». Аликс заметила, что она похожа на «Карточных игроков» Сезанна, и это была правда, хотя Сезанн был сосредоточен на структуре, а Ван Гог – на эмоциях, возможно, поэтому он так многим нравился.

Каролин и Аликс обменивались историями о неудачной личной жизни Винсента, о его неразделенной любви к кузине, когда мы наткнулись на группу рисунков с черепами, которые я никогда раньше не видел.

– Memento mori, «помни о смерти», – сказала Каролин и перекрестилась, и тут же рассмеялась. – Странная привычка для еврейской девушки, но я росла католичкой. – Она объяснила, что не знала о своих еврейских корнях, пока не умер отец и она не нашла письма и дневник, которые он вел о жизни своих родителей.

Аликс рассказала, что ее бабушка с материнской стороны тоже была еврейкой. Она ее обожала; но бабушка умерла, когда Аликс была еще маленькой девочкой. Сама она тоже получила христианское воспитание, религия ее бабушки никогда не обсуждалась.

– Я узнала это про свою бабушку только в колледже.

– Семейные тайны… – вздохнула Каролин.

Я обратил внимание на то, как Ван Гог обрисовал один из черепов – мне это напомнило Жан-Мишеля Баския, знаменитого нью-йоркского художника, чья блестящая карьера была еще короче, чем у Винсента, и он тоже рисовал черепа. Каролин спросила, не искусствовед ли я.

– Нет, хотя и преподаю этот предмет. Вот Аликс у нас искусствовед. А я просто художник.

– Я тоже, – призналась Каролин. – Хотя в последние года я мало рисовала, потому что мои поиски поглотили всю мою жизнь.

Аликс спросила, что за поиски, но Каролин снова ушла от ответа, принявшись обсуждать пейзажи, на которых был изображен сбор урожая. «Цикл жизни и смерти», – хором сказали они с Аликс.

В соседнем зале Каролин остановилась.

– Вот это полотно. – Она указала на знаменитую картину с изображением спальни Ван Гога в Арле. – Первая версия. Есть еще две, одна в музее Орсе в Париже, другая в Художественном институте Чикаго. Но эта принадлежала моему дедушке. – Она стала проталкиваться через толпу, окружавшую картину, увлекая нас за собой. – Великолепная вещь, такая остроумная, такая уродливая.

И это тоже была правда, картина была преувеличенно неуклюжей: кровать и пол наклонены, цвета резкие – но через некоторое время она стала казаться нам красивой.

– Она принадлежала вашему дедушке? – недоверчиво спросила Аликс.

– У него было много работ импрессионистов и постимпрессионистов. Он был одним из величайших коллекционеров произведений искусства своего времени, любого времени, – ответила Каролин, и я ждал, что она расскажет еще что-нибудь о своем дедушке, но вместо этого она рассказала о том, как Винсент жил в Арле в желтом доме, и о его бурных отношениях с Гогеном, который поселился у него, но через шесть недель съехал.

– Он не выдержал постоянных споров с Винсентом. Вскоре после его ухода Винсент отрезал себе ухо.

– Завернул его и отдал проститутке, – вставил я.

– Да, – подтвердила Каролин. – Хотя на самом деле он нес его Гогену, чтобы показать ему, к чему привело его дезертирство. Он думал найти своего друга в борделе. Но ухо досталось какой-то бедной девушке! Можете себе представить?

– Вполне мужской подарочек, – заметила Аликс, и они обе рассмеялись.

Мы обошли остальную часть музея, все три этажа, мои глаза и разум были перегружены, ноги начинали болеть. Потом мы посидели в вестибюле, где Каролин рассказала нам, что она вдова, а ее взрослая дочь живет в Германии.

– Там, откуда родом моя семья, – добавила она. Аликс спросила, общается ли ее дочь с кем-нибудь из родни, и Каролин ответила, что из родни никого не осталось, потом через силу улыбнулась и спросила, как нам понравился Амстердам.

– Хотелось бы пожить здесь подольше. – Я принялся перечислять все места, которые еще хотел бы посмотреть, а Аликс вспомнила, что очень хотела увидеть Дом Анны Франк, но туда не достать билетов.

– Моя подруга работает там смотрителем, – сказала Каролин и сразу же позвонила ей по телефону. – Через час можно будет сходить.

Мы устали, но ни за что бы не отказались. Аликс была в восторге. Я предложил всем вместе выпить кофе, но Каролин нужно было выполнить какое-то поручение, поэтому мы обменялись номерами сотовых и договорились встретиться через час у Дома Анны Франк.

47

Каролин постояла с Аликс в вестибюле, пока Люк отходил в туалет; они уже общались как старые знакомые. Полоса цифровых изображений над их головами постоянно менялась: автопортрет Ван Гога в трех вариантах, детали его глаз на картине, его спальня – картина, затем фотография.

Аликс предположила, что эта же спальня изображена на картине, принадлежавшей деду Каролин, но та поправила ее.

– Нет. Спальня, что на картине моего деда, находится в Арле. А это спальня Винсента в Овер-сюр-Уазе, та комната, где он умер. – Она стала рассказывать, что поиски несколько раз приводили ее в этот город, но Аликс, посмотрев в сторону, вдруг увидела свою сокурсницу.

– Дженнифер? Это ты? – В голосе Аликс не было особой уверенности, что девушка в темных очках, закутанная шарфом в стиле Джеки О, действительно ее подруга из Нью-Йоркского университета.

– Боже мой! Аликс! – откликнулась та, стягивая шарф и приглаживая волосы. – Что ты здесь делаешь?

– Смотрю картины Ван Гога, что же еще? – рассмеялась Аликс, отметив про себя, что обычно идеально ухоженная Дженнифер сегодня выглядит немного растрепанной. Она представила их с Каролин друг другу. – Я ведь говорила тебе, что собираюсь в Амстердам, правда?

– Ах, да, конечно, – сказала Дженнифер; в ее солнцезащитных очках было видно лишь отражение цифрового автопортрета Ван Гога. – Так что там произошло с твоим визитом в аукционный дом? Они подтвердили подлинность этой вашей таинственной картины?

Аликс вспомнила, что не виделась с Дженнифер со дня ограбления. Она рефлекторно коснулась щеки под глазом, сказала, что так и не попала в аукционный дом, но отмахнулась, как будто это было неважно.

– Если бы я знала, что ты будешь здесь, мы могли бы договориться встретиться.

– Я здесь очень ненадолго, – вздохнула Дженнифер. – Давай поужинаем вместе, когда вернемся в Нью-Йорк. – Она снова надела шарф и завязала его на шее. – Извини, мне нужно бежать. Приятно познакомиться, – сказала она Каролин, сверкнула улыбкой и ступила на эскалатор.

– Какое совпадение! Это моя однокурсница и подруга, – произнесла Аликс, провожая Дженнифер взглядом.

– Она тебе не подруга, – вдруг произнесла Каролин и тут же шлепнула себя пальцами по губам. – Простите, я что-то не то сказала. Мне пора. Встретимся у Дома Анны Франк.

Она хотела уйти, но Аликс ее остановила.

– Что ты имела в виду?

Цифровой экран перешел на аниме-версии Ван Гога, залив холл яркими цветами.

– Прости, это просто ощущение… – пробормотала Каролин. – Я же говорила, что получаю эти… чувства, эти ощущения… Но это все ерунда, я не гадалка. Пожалуйста, забудь, что я сказала. Дженнифер совершенно очаровательна. А что это за таинственная картина, про которую она упомянула?

– Это… – Аликс задумалась, стоит ли обсуждать эту тему. – Я тебе потом расскажу.

Каролин приподняла бровь:

– Нам так много нужно будет обсудить… потом.

– Не поверишь, с кем я сейчас столкнулась, – сообщила Аликс, когда мы поднимались к солнечному свету по эскалатору. – С Дженнифер!

– Кто это? – рассеянно спросил я; мои мысли все еще были заняты Ван Гогом.

– Ну, помнишь, подруга-аспирантка. Которая вывела меня на аукционный дом в Нижнем Ист-Сайде! – Она вдруг нахмурилась. – Каролин что-то такое сказала про Дженнифер… в смысле, что она мне не подруга.

– А Каролин-то откуда это знает?

– Ну, она почувствовала что-то такое, вся такая вж-вж-вж, колдунья, короче.

– Старый Свет – он такой, – пошутил я. – Впрочем, мне самому почудилось в Каролин что-то загадочное, связанное с историей и ее прошлым.

– Да, есть нечто таинственное в этом прошлом, – согласилась Аликс. – Но я выясню.

– Еще бы, кто тут главная ведьма? – Я обнял ее за плечи, и мы вышли на улицу, на солнечный свет.

Аликс предложила зайти куда-нибудь перекусить, подкрепиться перед посещением Дома Анны Франк. Мы взяли по чашке кофе в уличном ларьке и нашли подходящую скамейку. Я съел сэндвич с ветчиной и сыром, а Аликс довольствовалась ломтиком хлеба с маслом и хрустящими, посыпанными сахаром семенами аниса. Небо было чистым и ясным, температура идеальной, и мне было так хорошо, как не было уже давно – краткий отдых вдали от дома, преподавания и обязанностей повседневной жизни.

– Давай останемся здесь навсегда, – предложил я.

Аликс разрушила волшебство, напомнив, что у меня на носу выставка, да и занятия ждать не будут, а ей нужно закончить дипломную работу.

– Все еще не могу прийти в себя после встречи с Дженнифер, – задумчиво произнесла она. – Какое совпадение!

– Мой дядя Томми, отставной полицейский, всегда говорил: «Случайностей не бывает», – напомнил я ей.

– Забавно, – сказала Аликс. – Моя мама всегда говорила прямо противоположное: все на свете – случайность.

48

Амстердам

Район Центрального вокзала

Оставшись наедине с папками, Смит пытался осмыслить стоящее перед ним задание: найти торговца произведениями искусства с черного рынка, который годами избегал ареста.

Но не в этот раз, если Ван Страатен добьется своего. Когда они впервые встретились в аукционном доме, она Смиту не понравилась, но теперь, оценив, как она руководит людьми, он смотрел на нее другими глазами.

За годы работы в Интерполе он узнал, как опасен мир подпольных торговцев произведениями искусства, и понимал, на какой риск он идет, но сейчас не думал об этом. Он принял решение, он в деле, он пойдет до конца.

Смит открыл первую папку.

Спустя две чашки кофе и несколько штрупвафелей он запомнил почти все о своей новой личности Келвина Льюиса, частного арт-дилера, в частности, недавние продажи, которые он якобы совершил – групповой портрет работы Бекмана, обнаженную натуру Эмиля Нольде, картину кубиста Пикассо, гравюру с изображением гниющего черепа немецкого художника Отто Дикса – все из сферы «дегенеративного» искусства, все было разграблено фашистами.

Он сделал себе пометку – спросить Ван Страатен, были ли продажи, как и сам Льюис, вымышленными, по крайней мере, в той части, где говорилось, что Льюис сам их продал. Затем он сел, потянулся, сделал несколько приседаний, откинулся на спинку стула и открыл вторую папку. Он начал с самого начала, с организации Альфреда Розенберга ERR, «самой эффективной организации Третьего рейха по разграблению произведений искусства». Затем появилась «Служба Мульмана» – организация, которая действовала подобно ERR в Нидерландах. Далее следовал список известных французских евреев, чьи коллекции картин были проданы в рамках «парадигматической принудительной передачи», иными словами, продажи были совершены под давлением, под дулом пистолета. Их дома и квартиры были разграблены, как только они бежали или были отправлены в лагеря, все их имущество было конфисковано, потому что было объявлено «бесхозным».

На этом слове Смит споткнулся. В его сознании, как старые фотографии, всплыли образы: вечер в одиночестве дома, пока мать была на работе, двухкомнатная квартира в Лионе после развода – две квартиры, которые ему не принадлежали, безликие жилища. Но были ли они бесхозными?

Его раздумья прервала муниципальный полицейский Вокс, появившись с тарелкой сыра и фруктов.

– Вы, наверное, проголодались, – сказала она. Смит поблагодарил ее, рассеянно улыбнувшись.

Когда она ушла, он снова взялся за папку, запоминая имена сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров: Хильдебранд Гурлитт, Карл Бухгольц, Фердинанд Меллер, Бернхард Бемер. Это были самые одиозные нацистские советники, отвечавшие за закупку произведений искусства для Музея фюрера, который Гитлер планировал создать в своем родном австрийском городе Линце. О каждом из дилеров имелась подробная информация, в частности, полицейский отчет об обыске, проведенном в мюнхенской квартире сына Гурлитта Корнелиуса в 2012 году. В ходе обыска было обнаружено более 1200 предметов искусства, награбленных нацистами. Еще больше нашли в его доме в Зальцбурге.

Всего десять лет назад, подумал Смит. Люди до сих пор продолжали иметь дело с похищенными шедеврами.

Он продолжал читать о нацистских комитетах по конфискации, об антиеврейских законах, которые запрещали евреям посещать парки, музеи, кафе, кино, пользоваться трамваями и автобусами, водить автомобили, даже владеть автомобилем – все для них было закрыто, вывески в витринах магазинов гласили: «Евреям вход воспрещен».

Смит вспомнил слова Ван Страатен о евреях, которые дистанцировались от своей религии или были лишь отчасти евреями, но заплатили за свое еврейство жизнью. Он не мог не вспомнить, что сам принадлежит к смешанной расе, и представил, что бы это означало для него тогда, да и до сих пор сказывалось.

На нескольких страницах подробно описывался аукцион Фишера 1939 года в Гранд-отеле «Националь» на озере Люцерн. Прилагалась выцветшая фотография с красивым альпийским пейзажем, куда явились по приглашению триста пятьдесят участников, чтобы делать ставки на похищенные произведения искусства. Смит отметил, что некоторые, например Альфред Барр, тогдашний директор Нью-Йоркского музея современного искусства, публично бойкотировали это мероприятие, но приобретали такие предметы через посредников.

Кто-то написал на полях: «Украденное искусство = украденные жизни».

Один из лотов аукциона был обведен красным кружком: лот 45, Винсент Ван Гог, автопортрет.

Была ли это та картина, которую Перроне и Верде наняли его найти? Интересно, где они сейчас и что делают. Смит подумал, что надо бы найти их и сказать, чтобы они уехали или хотя бы не вмешивались.

Дверь открылась, и вошел Штайнер.

– Я просто хотел напомнить вам, что вы работаете на Интерпол.

– Учту, – буркнул Смит, и в тот момент в дверях появились Ван Страатен и Яагер.

– Что вы здесь делаете? – спросила Ван Страатен Штайнера.

– Просто проведал своего коллегу.

– Ну, что ж, проведали. – Она подержала дверь открытой, дожидаясь, пока он уйдет. – Что он тебе сказал? – спросила она, закрыв за Штайнером дверь.

– Ничего, – ответил Смит.

Недовольно поморщившись, Ван Страатен сообщила ему, что на лот, который они разместили в даркнете, уже получено несколько просмотров и откликов.

– Мы уверены, что один из них – наш объект, Торговец.

– Оперативно.

– Все делается оперативно, когда не мешают правила и предписания, – сказала она и кивнула Яагеру.

– Предмет был размещен на сайте типа Silk Road 2.0, который недавно закрыло ФБР, но постоянно появляются другие, – сообщил тот. – Темная паутина похожа на сад с сорняками: убейте патч здесь, и другой патч прорастет в другом месте. Знаете, что такое сайты dot.onion в составе onion router?

– Сеть Tor, – ответил Смит. – По линии Интерпола я кое-что знаю о расследовании краж произведений искусства, продаваемых по Сети. Азы даркнета можете пропустить.

Яагер нахмурился, но учел замечание и перешел к делу.

– Используя формат ФБР и устанавливая узлы в Сети, которая, как мы знаем, продает украденные произведения искусства, оружие и другую незаконную контрабанду, мы выдали себя за одного из торговцев, анонимно, конечно, и предложили свои товары – то есть товары Льюиса. Пребывание внутри Сети позволило нам установить личности и местонахождение покупателей, которые откликнулись на предлагаемые произведения искусства.

– Сколько там было покупателей? – кивнул Смит.

– Несколько десятков. Но мы сузили круг поиска, сначала по местоположению, затем по другим имеющимся у нас сведениям о Торговце. Электронные письма и журнал телефонных разговоров не так трудно взломать, как он думает.

– А что вы сделаете с другими покупателями?

– Пока внесли в список, – ответила Ван Страатен. – Впоследствии разберемся. Сейчас работаем только по Торговцу.

Она поблагодарила Яагера, и тот вышел из комнаты.

– Очень хороший специалист… даже слишком усердный, пожалуй, – сказала Ван Страатен, затем уселась напротив Смита и устроила ему экзамен на знание фактов его новой биографии. Он справился неплохо, хотя и запнулся пару раз.

– Вот эти заминки могут сорвать операцию и стоить тебе жизни.

Смит отметил про себя иерархию приоритетов и пообещал исправиться.

– Хорошо. Я мало когда теряла агентов и не хочу потерять его в этот раз. Понятно?

Смит кивнул. Слова «мало когда» не ускользнули от его внимания.

49

Если не считать скромной белой таблички, дом на Принсенграхт, 263 мало чем отличался от остальных. Типичный амстердамский дом с пристроенным современным крылом и открытым внутренним двориком, в котором мы и ждали Каролин. Аликс вспоминала, как она впервые прочитала дневник Анны Франк. «Мне, как и ей, было двенадцать лет, и я чувствовала в себе что-то общее с ней; мы обе стояли на пороге взрослой жизни». Потом она рассказала об отце Анны Отто, который единственный выжил из восьми скрывавшихся жителей. «Анна его обожала», – произнесла Аликс и замолчала, потому что у нее опять зазвонил сотовый. Она бросила на него быстрый, почти вороватый взгляд и отключила вызов. Но мое терпение иссякло.

– Кто это был?

– Так, никто.

– Мистер Так Никто стал частенько позванивать!

Аликс с минуту молчала, потом посмотрела на меня такими испуганными глазами, что я сам испугался.

– Так что случилось?

– Это мой отец, – вздохнула она. – Он недавно вышел на связь, ну и…

– Твой отец?

– Я давно хотела тебе рассказать, но все время что-то мешало. И я ведь знаю, что ты скажешь, что подумаешь…

Действительно ли она знала все то, что всколыхнулось в моей памяти – все события прошлого года, взаимная ложь и уловки, арест и исчезновение ее отца?

– Поверить не могу… – произнес я. – Что ты позволила ему вернуться в свою жизнь.

– Это мой отец, другого у меня нет. Мама угасает. Ты это знаешь. Он вышел на связь. Попросил прощения. Сначала я не хотела с ним разговаривать, не хотела иметь с ним ничего общего, но он продолжал звонить и…

Я пытался сдержать вспыхнувший гнев. Меня мучила мысль, что Аликс скрыла от меня этот факт. Она оправдывалась тем, что хотела сказать, но знала, что я ее не пойму. Вот тут она была права. Я ее не понял.

– Ты с ним виделась?

– Нет. Он просто хочет, чтобы я хоть немного присутствовала в его жизни, вот и все. Он болен.

– В смысле?

Аликс сказала, что сама толком не знает, но ее отец давал понять, что это серьезно, опасно для жизни, и она не смогла отказать ему в небольшом количестве общения.

– Ты собираешься с ним увидеться?

– Может быть… Я еще не решила, но…

И вот тут я взорвался.

– Господи! Поверить не могу! Вернуть преступника в свою жизнь, в нашу жизнь, в мою жизнь, не спросив, не посоветовавшись со мной!

– Это тебя не касается, – произнесла она. – Я знала, что ты не поймешь. Потому и не говорила.

– И снова начала лгать!

– Я не лгала!

– Просто забыла мне сказать. Как в тот раз.

Аликс посмотрела на меня с обидой и гневом.

– Ты ведь никогда мне это не простишь, да? Ты этот аргумент все время держишь про запас!

В этом она тоже была права. Помимо воли я держался за это секретное оружие против нее. Но больше я ничего не сказал, и она тоже; мы стояли и молча злились, не глядя друг на друга. Потом я увидел торопливо шагавшую к нам Каролин.

– Извините. – Она немного запыхалась. – Дела заняли больше времени, чем я думала, и автобус ехал медленно.

– Пустяки, – ответил я резче, чем хотелось.

Каролин еще раз извинилась, и я тоже. Она перевела взгляд с меня на Аликс.

– У вас все нормально?

– Прекрасно, – ответили мы одновременно.

Каролин задумчиво кивнула и сообщила, что ее подруга с минуты на минуту подойдет и проводит нас в музей. Мы постояли какое-то время молча, все чувствовали себя неловко. Молчание прервала Каролин.

– Знаете, по какой стороне семейной жизни я больше всего скучаю? По мелочам, таким, которые вроде бы ничего не значили, и даже по ссорам… потому что они означают, что наши отношения были настоящими. И когда я – в магазине или на улице – вижу, как ссорится молодая пара, мне хочется подойти к ним и сказать: «У вас так мало времени – меньше, чем вы думаете – и в конце концов, то, из-за чего вы ссоритесь, не будет иметь значения. – Она обвела нас проницательным и нежным взглядом.

– Ух ты, а вы и правда экстрасенс, – Аликс неловко рассмеялась, а я с ужасом на миг представил себе жизнь без Аликс – и обнял ее. Затем появилась подруга Каролин; она провела нас в Дом Анны Франк, где мы надели наушники, а аудиогид подробно рассказывал о каждой комнате.

В первой было введение с фотографиями и текстом, потом еще фотографии и желтая звезда Давида, которую евреев заставляли носить. Она лежала в рамке под стеклом, как произведение искусства.

Я представлял себе их тайное укрытие на чердаке, но это оказалась задняя половина дома, а в передней располагалась контора Отто Франка, где несколько его преданных сотрудников, рискуя своими жизнями, прикрывали его семью, сколько могли.

На стене, как в театре, висел световой короб с фотографиями прятавшихся здесь людей. Затем мы поднялись наверх по узкой лестнице со стершимися ступеньками.

Очередь экскурсантов остановилась. Каролин, шедшая чуть впереди меня, оглянулась через плечо и прошептала: «Я была здесь много раз, и каждый раз, именно здесь, меня охватывают воспоминания…» Затем очередь двинулась, она отвернулась и стала дальше подниматься по лестнице, а я думал о том, что она собиралась сказать.

Мы оказались на маленькой лестничной площадке с выцветшими обоями и старым книжным шкафом, который поставили здесь, чтобы скрыть пристройку. Шкаф выполнял роль потайного входа, который открывался и закрывался. Мы прошли через него в тускло освещенный коридор – шагнули в прошлое.

Каролин заметила, что я рассматриваю карандашные пометки на стене.

– Здесь Отто Франк в течение двух лет, пока они прятались, отмечал рост своих детей, – шепнула она, и эти слова тут же повторил аудиогид.

Спальня Анны Франк, которой уделялось особое внимание, была тесной, тускло освещенной и почти вызывала клаустрофобию; в ней не было никакой мебели, только фотографии и вырезки, наклеенные на обе стены и забранные стеклом.

Мы переходили от одной фотографии к другой: кинозвезды прошлых лет, Грета Гарбо и Джинджер Роджерс, голландская и английская королевские семьи, большая цветная фотография Нормы Ширер – «кинозвезда тридцатых годов и любимица Анны», как сказала Аликс. Она отступила, рассматривая стену с фотографиями и вырезками.

– Это альбом с кусочками мечты, который она создала, чтобы убежать от реальности, портал в воображение и фантазии Анны.

А мое внимание привлекли репродукция «Пьеты» Микеланджело и автопортрет Леонардо: они вернули меня на год назад, во Флоренцию, где мои собственные призраки могли бы посоперничать с теми, которые я увидел здесь.

На дальней стене висела большая фотография смеющейся Анны. В комнате воцарилась тишина. Аликс смотрела на снимок со слезами на глазах. Я коснулся ее руки и решил больше не сердиться на нее; жизнь слишком коротка.

– Отец Анны, пытаясь спасти семью, перевез ее из Германии в Амстердам, – произнесла Каролин так тихо, что я снял наушники, чтобы ее расслышать. – Эту трагическую ошибку совершили многие… – Она вздохнула и замолчала.

Сразу за спальней Анны – небольшой туалет, один на восемь человек. Я вспомнил свой родительский дом, где была ванная комната с санузлом наверху и туалет на первом этаже, а мне еще казалось, что это неудобно.

Еще одна узкая лестница вела туда, где жила другая семья, ван Пелс, и где все ели. На стене висели фотографии, показывающие, как это выглядело в то время, с обеденным столом, стульями и ковриком. Теперь осталась только гранитная раковина, а на одной стене – список покупок в рамке, найденный в кармане брошенного пальто; его пронзительная обыденность оживляла всю картину.

Огороженная лестница вела на чердак, где когда-то жил сын Ван Пелсов, подросток Питер.

– Аннин первый поцелуй. – Аликс коснулась моей руки.

Потом была комната с видеозаписями, где Отто Франк рассказывает об их аресте: «один из них поднялся на чердак, и это был конец». Они были в шоке, ведь союзники уже высадились в Нормандии, и спасения можно было ожидать со дня на день. Вместо этого их арестовали, отправили в транзитный лагерь Вестерборк, затем в Освенцим. «Это было ужасное путешествие… Три дня в закрытом вагоне для скота…» Его слова звучали на фоне черно-белого фильма, который показывали на занимавшем всю стену экране: евреев загоняют в поезда, солдаты гестапо закрывают двери и расхаживают рядом с вагонами. Аудиозапись сообщала подробности: «3 сентября 1944 года, последняя отправка в Освенцим… В целом почти 107 000 голландских евреев были отправлены в нацистские лагеря уничтожения».

На отдельной стене весели две напечатанные на машинке выцветшие страницы.

– Транспортные списки людей, отправленных в Освенцим-Биркенау, порядок уничтожения, все задокументировано, – говорила Каролин, водя пальцем по колонке. – Вот, Коэн Ханс. А вот Коэн, Гертруда. В это трудно поверить. Я знаю, потому что сама не могла поверить, пока это не стало личным.

Казалось, она разговаривает сама с собой, и хотя мне хотелось расспросить ее подробней, я не счел нужным вмешиваться. На видеозаписях в соседней комнате выжившие свидетели описывали лагеря: «грязь, умирающие от голода дети… хаос и ад… У Анны не было шансов выжить, когда она заболела брюшным тифом… Не знаю, как я выжила».

– Анну и ее сестру отправили в Берген-Бельзен, – сообщила Каролин. – Там они обе заболели тифом и умерли. Всего за два месяца до освобождения лагеря.

Мне не хотелось себе это представлять: две молоденькие женщины, не виновные ни в чем, кроме своей веры, были обречены на смерть.

В конце комнаты висела карта, на которой было указано местоположение каждого нацистского концлагеря. Аликс взяла меня за руку, и мы прошли вниз мимо черно-белой фотографии входа в Освенцим размером во всю стену. Казалось, мы не выходим, а входим туда. Потом мы остановились перед дневником Анны – тетрадкой в красную клетку – и фотографией жизнерадостной девочки-подростка. Сверху – страница, исписанная ее мелким, аккуратным почерком.

В музейном магазине Аликс купила еще один экземпляр «Дневника», а потом мы оказались на улице и пошли по набережной вдоль канала. Мимо, смеясь, прогуливались люди, по воде скользили лодки, на голубом небе ярко светило полуденное солнце, повсюду стояли цветочные киоски с тюльпанами, мир казался безмятежным, как будто кто-то вырвал нас из черно-белого фильма ужасов и забросил в карамельный мюзикл.

Каролин предложила выпить, и мы зашли в уличное кафе, где она заказала себе пива, Аликс – белого вина, а я, подавив в себе желание взять скотча, остановил выбор на кофе. Поначалу разговор не клеился: перед нами еще стояли призраки Принсенграхт, 263, но потом Каролин начала рассказывать нам свою историю.

50

– Эти имена в транспортном списке… Это мои бабушка и дедушка, Ханс и Гертруда Коэн. В начале прошлого века семья моего деда сменила фамилию на Кахилл и перешла в католицизм. – Каролин пояснила, что дедушка с бабушкой росли в христианской вере, «настолько далеко от своего еврейского происхождения, что они понятия о нем не имели», затем сделала паузу, собираясь с силами. – Сначала их отвезли в Терезиенштадт, образцовый лагерь. Всего в его стенах погибло тридцать пять тысяч евреев. Я долго искала следы своих предков и много узнала об этом лагере. Иногда я жалею об этом. Мне хочется забыть обо всем, что я узнала, «развидеть»…

Она замолчала, отпила пива, затем заговорила быстро, почти не останавливаясь.

– Дедушка приехал в лагерь в своем лучшем костюме, бабушка – в лучшем платье и шубе. Они понятия не имели, что их ждет. Их немедленно разделили, деда заключили в Малую крепость – ад в аду, управляемый охранниками-садистами. Имеются свидетельства очевидцев его смерти – его забили до смерти охранники. Бабушку отправили в Освенцим и почти сразу же, можно сказать, милосердно, отравили газом. Избавили от долгих мучений… Их сын, мой отец, учился в школе-интернате в Англии. Он больше никогда не видел своих родителей. После войны он вернулся в Голландию, где познакомился с моей матерью.

Группа людей за соседним столиком громко разговаривала и смеялась, а из кафе доносилась веселая песня Тейлор Свифт. Аликс снова взяла меня за руку.

Помолчав, я спросил Каролин, почему ее бабушка и дедушка не бежали заранее.

– Потому что думали, что они в безопасности. – Она улыбнулась с грустной иронией. – Они же были полноправными гражданами Нидерландов, вращавшимися в высших слоях общества, утонченными, культурными людьми, любителями музыки и живописи, одной из самых уважаемых банковских семей Германии, а затем и Голландии. Они полагались на своих друзей-неевреев, думали, что им нечего бояться. Слишком обычная история, трагичная и поучительная. – Она склонилась вперед, ее взгляд стал мрачным и яростным. – Не думайте, что с вами не может случиться ничего подобного. Когда волки скребутся в дверь твоего соседа, они скоро будут у твоей. Они и скреблись в двери моих бабушки и дедушки, заставляя их продавать свои произведения искусства, драгоценности, антиквариат и мебель – все, чем они владели. С купчими и гарантиями денег… которых они так и не увидели.

– Что случилось с их коллекцией произведений искусства после этого? – спросила Аликс.

– Она была рассеяна – некоторые экспонаты, вероятно, достались Гитлеру и его приспешникам. Какие-то, возможно, были по незнанию уничтожены, но большая часть была перепродана нацистскими арт-дилерами, похитителями произведений искусства, многие из которых продолжают процветать на таких продажах и сегодня.

Она сделала глоток пива, рука ее слегка дрожала.

– У моего деда была отборная коллекция. Именно за ней нацисты и охотились. Старые мастера, импрессионизм, тот Ван Гог, которого вы видели сегодня утром.

Мне уже казалось, что картину со спальней Ван Гога в Арле мы видели несколько дней назад, или она мне вообще приснилась. Я спросил Каролин, были ли у ее дедушки другие работы Ван Гога.

– Рисунки тушью и карандашом, два пейзажа, известный портрет мадам Жину. Я много лет восстанавливала коллекцию. – Она рассказала, как просматривала записи аукционов и счета о продаже сотен экспонатов, а затем пыталась доказать, что они принадлежали ее дедушке, и вернуть их. – Люди, ответственные за реституцию, не всегда помогают в этом. Но я продолжаю поиски, и я не остановлюсь. Многих предметов по-прежнему не хватает, и когда законные способы их найти иссякают, находятся другие…

– Какие? – спросила Аликс.

– Да разные, – не сразу ответила Каролин. – Есть люди, которые занимаются «грязными деньгами», неофициальными транзакциями, торгуют в теневом интернете. Но я их не боюсь. Не хочу, чтобы воры и головорезы взяли верх!

– Значит, вы уже имели дело с такими людьми? – спросил я.

Каролин пристально посмотрела на меня своими холодными голубыми глазами.

– Если хочешь чего-нибудь достаточно сильно – а я полна решимости найти всю коллекцию моего деда – нужно иметь смелость пойти на риск.

Мы помолчали. Затем я посмотрел на Аликс и кивнул. Она поняла, о чем я думаю, и мы рассказали Каролин о картине, которую нашли, потеряли и пытались найти снова.

Каролин выслушала нас и сказала:

– Если я что-то и знаю, так это – как найти потерянную картину, где искать и у кого спросить. Если хотите, я вам помогу.

– Да! – Аликс была явно в восторге, а я не слишком. Я уже проходил по этому пути и знал, как он опасен. – Ты не согласен? – спросила Аликс.

А я в этот момент вспоминал одного ни в чем не повинного монаха во Флоренции, который пытался мне помочь и поплатился за это жизнью.

– Можно попробовать. Я как-то не уверен.

– А я уверена! – воскликнула Аликс.

Не мог же я оставить ее одну в таком рискованном предприятии.

– Ладно, я с тобой.

51

Ты наблюдаешь, пытаясь понять, что это за старуха с ними сидит. У них, оказывается, есть знакомые в Амстердаме? Может быть, это конкурентка, которую тоже интересует картина? Нужно ему немедленно об этом сообщить. А может быть, он уже и так знает. В последнее время он, похоже, узнает обо всем раньше тебя. Но ты знаешь кое-что еще: не только ты за ними следишь.

Ты смотришь в одну сторону, затем в другую. Так, лодки на канале, темный переулок за спиной… Ну, конечно же вот он, прибился к группе японских туристов. Но его так легко узнать по татуированной шее. Со времени приезда в Амстердам ты уже второй раз видишь Гюнтера, и это не совпадение. Значит, он тоже наблюдает за ними. Или за тобой?

Закуривая сигарету – черт, руки задрожали – ты спрашиваешь себя, что могло измениться, прокручиваешь в голове ваши разговоры, при этом продолжая наблюдать за теми троими. Говорит в основном эта старая дура.

А может, это ты дура?

После всего, что ты для него сделала, и с учетом всего того, что ты о нем знаешь, он не посмеет тебя прогнать. Ты отправляешь сообщение, спрашиваешь, за кем из них дальше следить, и мимоходом упоминаешь про Гюнтера. Но, конечно, он знает; он знает все.

Та троица уже допивает по второй, а ты до сих не получила указаний, ты все еще не знаешь, за кем из них следить, когда они разойдутся. Ты ждешь ответа, не упуская из вида Гюнтера, который торчит под деревом у канала. Надо же, сам Гюнтер.

Ты наблюдаешь, как они расплачиваются, и проверяешь сообщения в телефоне: ответа все нет. Они расходятся в разные стороны, и надо что-то решать… Тут ты видишь, как Гюнтер отрывает спину от дерева и направляется за парнем. Ну, хоть так. Уже легче. Он хотя бы не за тобой наблюдает. Но все же непонятно: зачем привлекать второго наблюдателя? Одного недостаточно? Тебе больше не доверяют? Неплохо бы с этим разобраться. Хотя сейчас тебе нужно решить, за которой из женщин идти.

52

Каролин ушла, пообещав встретиться с нами снова, и оставила нас с Аликс наедине после временного и немного вынужденного перемирия. Аликс, не тратя время попусту, вернулась к нашему предыдущему разговору.

– Меня расстраивает, что ты не понимаешь: дело не в тебе или наших отношениях… Да, я должна была тебе сказать, но не говорила, потому что не хотела оправдываться и зря ссориться, притом что сама еще не поняла, хочу ли я, чтобы отец вернулся в мою жизнь. Вот что главное. Я сама должна была решить, понимаешь?

Понимаю, ответил я, хотя про себя думал, что возвращение в ее жизнь такого отца, как Бейн, в любом случае было плохой идеей. И меня все еще раздражало, что она так долго скрывала это от меня. Но я извинился, что вспылил. В конце концов, Каролин права, жизнь слишком коротка.

– Значит, мир? – спросила она, и я ответил, что да, потому ссориться мне точно не хотелось. Мы оплатили счет и поцеловались. Несмотря на усталость, были полны энергии. Аликс побежала к своему реставратору, а я отправился к своим галеристам.

Согласно Google Maps, галерея Вишера находилась в десяти минутах ходьбы; до назначенной на два тридцать встречи у меня оставалось двадцать семь минут, и я не торопясь пошел вдоль канала, заглядывая в витрины магазинов. Я невольно продолжал думать об этой ситуации, удивляясь, что Аликс смогла простить своего отца – после всего, что он натворил. Сам-то я толком не простил своего за гораздо меньшее зло. Потом я выбросил это из головы, не желая думать ни о ее отце, ни о своем.

Я перешел мост, на минутку остановившись посмотреть на канал, в темной воде которого отражалась вереница домов с красными и серыми остроконечными крышами. Следуя указаниям GPS, я вышел на широкий проспект, потом свернул на маленькую мощеную улочку, уставленную горшками с тюльпанами и велосипедами. Миновав ряд магазинов, я приблизился к «кофейне» с рекламой всевозможных травок, от которых я отказался вместе с алкоголем десять лет назад. Прямо передо мной стояла, окутанная облаком дыма, группа молодых людей, среди которых был тот парень с татуировками. Я приготовился встретиться с ним лицом к лицу и прямо спросить, наконец, зачем он меня преследует. Но подойдя ближе, я увидел, что ошибся. Это был какой-то другой парень с татуировкой на шее. Когда-нибудь и он пожалеет, что сделал ее.

В «кофейне» продавалась марихуана во всех видах. Молодой парень за прилавком, длинноволосый, с обвислыми усами, спросил, не нужно ли мне чего-нибудь особенного. Не успел я сказать, что «просто смотрю», как он положил на прилавок пачку сигарет.

– Попробуй это. Отменный гаш. Несколько затяжек, и твое сердце успокоится, время замедлится, и ты избавишься от забот.

От забот избавиться хотелось, но в ушах, словно наяву, прозвучали слова наставника: «Для тебя это путь обратно к выпивке» – и я увидел, как просыпаюсь в мусорном контейнере…

– Нет, спасибо, – ответил я и, чувствуя себя праведником, отправился дальше, искать галерею Вишера, и через пару кварталов нашел ее.

Помедлив минутку, чтобы придумать, как получше отрекомендовать свои работы, я толкнул двери галереи.

53

Галерея Вишера представляла собой переоборудованное промышленное здание, с побеленными стенами, бетонным полом и обстановкой в стиле минимализма. Под стать обстановке была и проходившая здесь выставка художника, который прославился своим произведением, поднявшим шумиху на Художественной ярмарке в США. Теперь оно красовалось здесь: банан, приклеенный скотчем к стене.

Богато одетая пара – меха, золотой «Ролекс» и прочее – обсуждала с представителем галереи, стоит ли покупать это изделие.

– Это какой-нибудь особенный банан? – вопрошала супруга.

– Нет, – отвечал представитель. – В том-то все и дело. Это вполне по Уорхолу.

Не выдержав, я вмешался:

– Больше по Дюшану, чем по Уорхолу[10].

Они проигнорировали мое замечание, поскольку к ним присоединился коренастый мужчина средних лет в ярком полосатом костюме. Это был сам Виго Вишер. Он сообщил посетителям, что на эту вещь уже есть две заявки, но они могут приобрести ее за 120 тысяч долларов минус десятипроцентная скидка для коллекционеров.

– Берем, – сказал супруг, и Вишер пообещал доставить им это произведение через три недели, сразу после окончания выставки.

«Они получат гнилой банан», – подумал я и, подождав, пока супруги удалятся, представился Вишеру, упомянул имя Маттиа Бюлера и получил приглашение в его кабинет. Там он с гордостью показал мне маленькую консервную банку на пьедестале с надписью «Merde d’artiste».

По роду работы я знал, что это работа итальянского художника Пьеро Мандзони, который законсервировал девяносто банок собственного дерьма, пронумеровав и поставив дату на каждую.

– Тело художника, его жидкости и выделения как искусство и товар, – произнес я с лекторской интонацией.

– Очень хорошо, возьму на вооружение, – отозвался Вишер и показал несколько других известных произведений концептуального искусства: «Автопортрет в виде фонтана» Брюса Наумана (фотография художника, пускающего изо рта тонкую струйку воды), цветные фотографии Спиральной дамбы Роберта Смитсона (земляное сооружение на Большом Соленом озере в штате Юта) и прочее в том же роде.

Я даже удивился, увидев прислоненную к дальней стене настоящую картину, правда, сплошь черную, хотя через минуту, различив на ней квадраты, изображенные едва заметными оттенками черного, узнал художника – Эд Рейнхардт.

Вишер кивнул, затем обратил мое внимание на скульптуру высотой около трех футов: что-то вроде ребенка, стоящего на коленях лицом в противоположную сторону.

– Это называется «Он», – сказал он и подвел меня к другой стороне. Скульптура оказалась идеально выполненным миниатюрным изображением Адольфа Гитлера, настолько реалистичным, что у меня мурашки побежали по коже.

– Воск, полиэфирная смола, краска. Очень реалистично, не правда ли? Конечно, костюм и волосы настоящие.

Мне даже показалось, что слишком настоящие.

– Гитлер был большим любителем искусства, – добавил Вишер.

– Художник-подражатель, которого не приняли в художественную академию.

– Если бы его приняли, история могла пойти по-другому…

– Некоторые люди воспринимают отказ слишком близко к сердцу, – пошутил я, тут же испугавшись, но Вишер так рассмеялся, что мне стало совсем неудобно.

– Кстати, у нас с вашим дилером сделка по поводу этого творения, – заметил он.

– Маттиа Бюлер это покупает?

– Нет. Продает! Скорее, я за него продаю. Как большинство американцев, Маттиа любит выглядеть чистеньким и невинным.

Я не стал спорить, хотя Бюлер, на мой взгляд, не был американцем, и мало кто из знакомых мне американцев стремился выглядеть чистым и невинным. Но Вишер как раз заговорил о том, что может устроить мне выставку в своей галерее.

– Конечно, Маттиа выведет вас на выставки в США – Биеннале Уитни, Карнеги Интернешнл, – но я могу гарантировать, что ваши работы будут представлены в «Документа»[11], а также на Венецианской биеннале, Берлинской биеннале и итальянской биеннале в Гердейне.

Ничего себе. Никогда не думал, что кто-нибудь может это гарантировать. Но Вишер явно не шутил. Тем не менее, мысль о том, что мои картины будут соседствовать с мини-Гитлером, мне не очень понравилась. Я поблагодарил его и сказал, что подумаю. Вишера это, по-моему, задело и раздразнило. Он изъявил готовность купить пару моих картин немедленно. Я ответил уклончиво (единственный случай в моей карьере художника, когда я проявил хладнокровие), сказал ему, что тороплюсь, и ушел. Похоже, это был мой день тщеславия.

Вторая встреча была назначена в галерее Уила Кура, обычном двухэтажном доме с хорошим освещением – просто мечта для тех, кто пишет большие картины, как я.

Молодой человек в белой футболке и белых джинсах поднялся из-за стойки регистрации и пошел за Уилом Куром, а я принялся пока осматривать галерею – эклектичную смесь скульптуры, керамики и живописи.

Я разглядывал большую керамическую чашу, когда почувствовал запах духов и, повернувшись, оказался лицом к лицу с женщиной в белой рубашке, белых джинсах и элтонджоновских очках. Волосы у нее были выкрашены хной, а губы – темно-красной помадой. На вид я бы дал ей лет шестьдесят, хотя морщин у нее на лице практически не было.

– Виль Кур – это я, – улыбнулась она. – Вы ожидали увидеть мужчину?

– Это из-за имени…

– «Виль» – это сокращенное «Вильгельмина». Но так меня никто не называет. Не осмеливаются. – Она рассмеялась, затем, наклонив голову, посмотрела на меня изучающе. – Маттиа не говорил, что ты такой роскошный. – Она приподняла мне рукой подбородок. – Такие темные, загадочные глаза и черные-пречерные цыганские волосы… Но это! – Она потянула меня за бороду. – Это нужно убрать! Зачем скрывать такое красивое лицо?

– Это еще незаконченная работа, – пробормотал я.

– Лицо или борода? – Она снова рассмеялась, подняла очки и подошла ближе. – Нос сломан?

– Неоднократно.

– Это хорошо. А то ты был бы уж слишком смазливым, – заявила она, взяла меня под руку и повела в служебное помещение. Оно было до отказа забито скульптурами и картинами. Вильгельмина жестом пригласила меня присесть на маленький диванчик, села рядом и вкратце поведала историю своей галереи.

– Семейный бизнес, мой отец, а до него дед… До меня – все мужчины. Они научили меня быть безжалостной, – говорила она, и в ее голосе уже не было и следа того девчачьего оживления. Оно и понятно: ее галерея была одной из лучших в Европе. Вильгельмина встала и, переходя от одного произведения к другому, перечисляла имена художников, названия и даты.

Она остановилась у поразительной картины Гогена с обнаженными островитянками.

– Жаль, что мне приходится это продавать, но закулисные продажи помогают галерее выжить. Увы, но это факт. – Она пустилась в рассуждения об одержимости Гогена примитивизмом и проститутками, потом сообщила:

– А эта картина попала ко мне через вашего дилера, Маттиа Бюлера. Время от времени мы ведем бизнес. Он всегда предлагает работы высочайшего качества. Конечно, это произведение на продажу, так что оно у меня ненадолго, жаль… А вы везучий молодой человек. Маттиа Бюлер собирается сделать из вас очень успешного художника.

Она снова села рядом со мной на диванчик. Я ответил, что не уверен, ведь я совсем недавно познакомился с Бюлером. Но Вильгельмина сказала, чтобы я не скромничал, и что Бюлер прислал ей фотографии моих работ, которые ей понравились, и спросила, не устроить ли нам выставку.

– После вашей выставки с Маттиа. Но я не хочу объедков! Я требую новых картин!

Я не знал, что отвечать. Поразительно, как имя Бюлера открывало доселе закрытые для меня двери.

– Не обязательно отвечать прямо сейчас! – Вильгельмина вдруг снова оживилась. – Подумай немного, прежде чем согласиться! – Она проводила меня до двери, поцеловала в щеки, подергала за бороду и еще раз сказала: – Ты сбреешь это перед своей выставкой в моей галерее! – Она издала очередной смешок – и все, я уже стоял на улице.

Я направился на свою последнюю встречу – не более десяти минут ходьбы, согласно Google Maps. Небо хмурилось, а у меня настроение было прекрасным, и казалось, ничто не может его испортить – настолько окрылило меня предложение Вильгельмины Кур.

54

Аликс вышла из автобуса в нескольких кварталах от Музейной площади. Ей хотелось пройтись пешком и спокойно обо всем подумать. Люк, вероятно, был прав; снова впустить отца в свою жизнь было ошибкой. Нужно покончить с этим, и сделать это немедленно. Она посмотрела на часы: почти четыре часа дня, значит, в Нью-Йорке скоро десять утра. Но в Нью-Йорке ли сейчас отец? Она понятия не имела, где он.

– Где ты? – спросила она у него первым делом.

– Дома…

– Это где?

– При встрече скажу.

Такой же манипулятор, как всегда, подумала Аликс, и решилась сообщить ему, что какое-то время не сможет с ним разговаривать.

– Какое-то время – это сколько? – поинтересовался он. – У меня его, в общем-то, не так много осталось.

Аликс не стала ничего уточнять, устав от его манипулирования, и сменила тему, сообщив, что она сейчас в Амстердаме, собирает материал для диссертации.

– Все своим Ван Гогом интересуешься?

Она сказала, что видела много работ Ван Гога, поболтала о погоде в Амстердаме и закончила разговор, испытывая противоречивые чувства. С одной стороны, осталось непонятное ощущение вины, но с другой, она радовалась возможности сообщить Люку, что порвала с отцом.

У входа в музей она вдруг вспомнила, как странно прозвучал его вопрос. «Все своим Ван Гогом интересуешься».

Правильно ли она его поняла? Может быть, он имел в виду их картину? Он что, знает о картине? Нет. Она никогда об этом не упоминала. С другой стороны, Ван Гогом она действительно давно интересовалась, но с каких это пор отец стал интересоваться ее жизнью? Как странно он это произнес… Нет, это уже паранойя, подумала она, поправила прическу и вошла в музей.

У выхода из лифта ее ждал, прислонившись к дверному проему, высокий белокурый Финн де Йонг; он оказался еще красивее, чем ей запомнилось.

– Алексис! – Он протянул к ней руки. – В наше время можно обниматься? – спросил он и обнял ее, не дожидаясь ответа. Его борода щекотала ей щеку, от запаха древесного одеколона перехватывало дыхание, объятие продолжались слишком долго.

Кабинет де Йонга был маленьким и тесным, и весь пропах древесным одеколоном. Единственное окно выходило на дорожки и лужайки Музейной площади, а также башни Государственного музея на противоположной стороне.

Аликс похвалила вид из окна, немного нервничая – как из-за того, что она собиралась сейчас сказать этому совершенно незнакомому человеку, так и из-за того, что их колени практически соприкасались.

Де Йонг просил показать картину, и в конце концов, ей пришлось признаться, что картины у нее нет. Аликс рассказала ему всю историю: как купила в антикварном магазине портрет женщины, а под той обнаружился Ван Гог, как она несла картину на экспертизу, но подверглась ограблению. Аликс протянула де Йонгу свой сотовый, и он медленно просмотрел сделанные ей фотографии. Аликс внимательно за ним наблюдала.

– Подлинность картины вызывает сомнения, – произнес он через минуту. – Хотя я верю, что в принципе второй автопортрет существует или существовал когда-то… что он не просто миф. Но сначала мне нужно кое-что у тебя спросить. – Он нервно потер руки, и Аликс заметила у него на пальце обручальное кольцо. – Я навел о тебе справки и кое-что обнаружил, гм, кое-что о… твоем отце. Он имеет к этому какое-то отношение?

– Мой отец? Нет, вовсе нет! – Аликс встала, стараясь сохранять спокойствие. Месяц назад она могла бы сказать, что давно не общается с отцом. – Все, что я сообщила вам о картине – правда, и мой отец не имеет к этому абсолютно никакого отношения!

– Хорошо. Прекрасно. Извини, что расстроил. – Руки Финна успокаивающим жестом потянулись к ее плечам, призывая сесть обратно. Аликс села, отчасти потому, что ей было неловко стоять так близко к нему лицом к лицу. Сердце ее бешено колотилось. – Просто твой отец слишком хорошо известен… Мне просто нужно было знать, что он не причастен к этому, что картина не…

– Украдена? – закончила Аликс. – Нет. Все, что я вам рассказала – правда.

Голубые глаза Финна несколько секунд изучающе смотрели ей в лицо, и она отвела взгляд. Потом он рассказал ей о человеке, с которым хотел бы ее познакомить – жителем маленького городка Овер-сюр-Уаз недалеко от Парижа.

– Того, где Ван Гог провел последние месяцы своей жизни.

– Да, – подтвердил он задумчиво, словно принимая сложное решение. – У него есть эскиз, который тебе нужно увидеть. Я все объясню по дороге.

– По дороге?

– Да. – Финн опять как-то слишком близко наклонился. – По дороге в Овер-сюр-Уаз.

55

Несколько часов Ван Страатен и ее команда засыпали Смита вопросами о его новой личности, месте рождения и учебы, биографии родителей, последних продажах произведений искусства – названия и даты создания, когда, где и кому продал – спрашивали об аукционах вообще: кто, что и когда купил… Наконец, он уже не мог больше думать, в голове была мешанина из имен и дат. Смит в изнеможении откинулся назад и сказал: «Я сдох!» Ван Страатен подала сигнал остановиться.

– Я понимаю, это нелегко. Но люди Торговца готовы встретиться в ближайшее время. Это возможность, которую нельзя упустить. – Ван Страатен закурила сигарету и протянула ее Смиту. – Торговец знает, что за ним следят и обкладывают со всех сторон, и ему скоро снова придется сматываться.

– Кто слил информацию? – всполошился Штайнер. – Это не я!

– Нет. Это я. Это сделали мы с Яагером, – откликнулась Ван Страатен, и Яагер кивнул. – Нам нужно, чтобы Торговец ощутил давление, угрозу. Почувствовав наше приближение, он начнет торопиться. Уже начал. В общем, ему дали знать, что мы готовы встретиться, и мы должны быть готовы.

Она подала знак Яагеру, и тот продемонстрировал Смиту шейную цепочку с мини-микрофоном и устройством слежения.

– Спасибо, Кью[12], – поблагодарил Смит, надевая цепочку.

– Бонд. Джеймс Бонд, – откликнулся Яагер, и Смит впервые за долгое время рассмеялся.

Ван Страатен еще раз скептически оглядела его и осталась недовольна.

– Что не так? – спросил Смит.

– Не похож ты на арт-дилера, – ответила она и сделала знак офицеру муниципальной полиции Вокс. – Проведите агента Смита по магазинам. Купите черные брюки, рубашки высокого качества, белые и черные, пару модных спортивных курток, но ничего кричащего. И, самое главное, хорошую обувь.

– А что не так с обувью? – спросил Смит, разглядывая свои поношенные кроссовки.

– У вас есть час. Сейчас мы с агентом Смитом закончим, и он будет полностью в вашем распоряжении. – Ван Страатен, не обращая внимания на Смита, уточнила, что и где лучше купить, и вручила Вокс кредитную карту.

Вокс улыбнулась Смиту, и он не смог удержаться от ответной улыбки.

Яагер забрал цепочку обратно, чтобы настроить. Штайнер извинился и вышел – конечно, чтобы сообщить о происходящем в Интерпол. Голландскую полицию Ван Страатен попросила оставить ее наедине со Смитом. Когда все вышли, она сказала:

– Остались кое-какие уязвимости.

– Например?

– Джеймс Талли.

– Что с ним?

– Ты знаешь, где он?

Смит покачал головой; он понятия не имел.

– Нам важно это знать?

– Он был вовлечен в это дело изначально. Хотелось бы знать, где он сейчас. И не хотелось бы его появления на сцене в неподходящий момент.

Смиту это казалось маловероятным. Он предположил, что Талли куда-нибудь спрятался, прибегнув к своим старым трюкам.

– Ты хочешь, чтобы я этим занялся?

– Да. Дай мне знать, если что-нибудь выяснишь.

– Что-нибудь еще? Мне надо поработать с папками, повторить все еще разок.

– Надо. После похода по магазинам. Но есть кое-что еще. Я так понимаю, что Перроне и Верде здесь, в Амстердаме, и ищут картину.

– Не знаю. Я с ними больше не общался.

– Их нельзя и близко подпускать к этой операции, – сказала Ван Страатен. – Ты должен их остановить. Если ты этого не сделаешь, это сделаю я.

– Я пытался отговорить их сюда ехать.

– Безуспешно. Я точно знаю, что они здесь. – Она обошла стол и села рядом с ним. – Дело не только в успехе операции, но и в твоей безопасности. Перроне и Верде могут случайно подвергнуть опасности тебя и себя. Понимаешь?

Смит кивнул.

– Тогда сделай это как можно скорее. Нельзя допустить, чтобы успех операции оказался под угрозой из-за случайных людей.

56

Талли подъезжал к дому Дениз с двумя пакетами продуктов в багажнике. Он успел выпить пару кружек пива в придорожной забегаловке и чувствовал себя прекрасно. Но увидев полицейскую машину, стоявшую на холостом ходу перед домом Дениз, он резко затормозил и развернулся так быстро, что едва не подпалил резину на колесах.

Это что, как-то связано с электронным письмом, которое он совершенно неожиданно получил от Смита? Смит интересовался, где он и как у него дела, он что-то вынюхивал, но… Талли же сменил адрес электронной почты, так откуда Смит его узнал? Должно быть, через свой проклятый Интерпол.

Талли проехал по Мейн-стрит, соблюдая все правила – ему не нужны были лишние неприятности – миновал дорогие магазины высокого класса, знакомые ему только по вывескам: «Ральф Лорен», «Маноло Бланик», «Гуччи» – затем выехал из Ист-Хэмптона, заглянул еще в один бар на шоссе Монток, пропустил еще кружечку пивка и позвонил Дениз.

– Где ты мотаешься? – спросила она напряженным голосом.

– В продуктовом очередь была, да еще пробки… А что? Что-нибудь случилось? – спросил он самым невинным тоном.

– Ко мне тут влезли, все перевернули!

– Да ты что? – «Вот дерьмо. Это они меня искали!» – Ты-то в порядке, Дини? А мальчики?

– Да, слава Богу. Я была на работе, а мальчики в детском саду.

– Хорошо, хорошо… – «Господи, а мне теперь что делать?» – Ты уже звонила в полицию?

– Да, они приезжали, посмотрели и уехали.

– Хорошо, я скоро буду.

Квартира выглядела так, словно в ней побывал отряд саперов – ковры откинуты, диванные подушки изрезаны, кухонные шкафы и выдвижные ящики открыты, кастрюли и сковородки валяются на полу вместе с битой посудой.

– Что им могло понадобиться, Джимми?

– Понятия не имею, – произнес Талли с озадаченным видом.

– Ерунда какая-то. У меня же ничего нет, самый бедный дом в округе. – Дениз опустилась на колени и подняла разбитую чайную чашку.

– Мамин фарфор, одна из немногих хороших вещей, которые у меня были. – Она еле сдерживала слезы.

Талли сказал, что купит ей новый сервиз.

– Главное, что ты и мальчики целы и невредимы. – Он обнял ее.

– Ты что, выпил?

– Господи, Дини, я выпил пивка. Это что, преступление? – Талли отстранился от нее.

– В середине дня, Джимми?

Талли покачал головой. Кого эта Дини-Наркоша из себя строит? Пора валить. Он шагнул из разгромленной кухни в разгромленную гостиную.

– Вот черт!

– Что, Джимми?

– Неприятно, вот и все. – Талли окончательно решил бежать; его идеальное убежище оказалось не таким уж идеальным. Но как они его нашли? Да в наше время можно найти кого угодно. Неужели это Смит и Интерпол? Да уж лучше бы они, а не клиент. Но стал бы Интерпол так громить дом? – Слушай, мне пора.

– Прямо сейчас? Куда ты?

– Просто… мне надо уехать. На… некоторое время. – Без объяснений он протянул ей пачку наличных – деньги от продажи первого издания Лоис Лейн[13] на eBay – и пообещал выслать еще. – Я скоро вернусь.

– Скажи мне правду, Джимми. Что происходит? – Дениз, вцепившись в Талли, пошла за ним на улицу.

– Может быть, это тот странный клиент, о котором я тебе рассказывал.

– Но почему? Что они искали?

– Понятия не имею, Дини. Он какой-то чокнутый. – Талли уже думал, куда ему податься теперь, может быть, к сестре в Тусон. – Я просто свалю ненадолго, пока все не уляжется.

– Пока что не уляжется?

– Черт возьми, Дини. Вот это вот все! Когда вот это все уляжется! Какая разница? – Он вздохнул, устыдившись, и повернулся к ней. – Я просто хочу, чтобы ты и мальчики были в безопасности. Максимум на пару недель уеду, потом вернусь. – Он поцеловал ее в щеку и уселся в машину.

Как они нашли его? Может быть, Смит навел? Или они сами такие способные? Это не так уж важно. В любом случае, пора убираться отсюда.

57

Раамстраат оказалась узким переулком в глубине квартала. Ни машин, ни пешеходов – лишь пара велосипедов была припаркована у домов с коротенькими лестницами, ведущими к парадной двери. Я подошел к одной из них, возле которой висела медная табличка «С. Альбрехт», такая маленькая, что я бы ее не заметил, если бы не присматривался. Я назвал свое имя в домофон, и вскоре дверь со щелчком открылась, впустив меня в маленький вестибюль со старинным и скрипучим лифтом. На верхнем этаже меня встретила пожилая строго одетая женщина.

– Господин Альбрехт скоро примет вас, – сообщила она и провела меня в большую старомодную гостиную с диваном в стиле ампир, восточным ковром на полу и парой картин на стенах. Еще несколько картин стояли у стен. Женщина уселась за письменный стол, а я стал рассматривать живопись: старинную «Мадонну с младенцем», импрессионистский пейзаж Сислея, смелую абстракцию Кандинского и другие полотна.

Когда я изучал манеру Сислея, в комнату вошел высокий и эффектный мужчина, небрежно, но дорого одетый: рубашка поло и мягкие шерстяные брюки.

– Стефан Альбрехт. – Он протянул руку; коротко подстриженные седые волосы и белые брови, щеки с седой щетиной, словно присыпанные снегом, вызвали в памяти образ: мистер Фриз[14]. – Маттиа рассказал о вас много хорошего, – произнес он с заметным акцентом.

Его почтенная помощница встала, застегнула куртку и сказала Альбрехту, что вернется через двадцать минут – очевидно, это и было отведенным мне временем.

Хозяин извинился за беспорядок, хотя, кроме нескольких упакованных картин, никакого беспорядка я не заметил.

– Искусство здесь, так сказать, течет рекой; вещи приходят и уходят… Я частный дилер, я не провожу выставок. Моя работа заключается в том, чтобы подобрать подходящее произведение искусства для нужного человека. – Он нежно провел рукой по краю холста, как будто гладил ребенка. – Они пробудут здесь недолго. Жаль, конечно. Но на смену им придут другие.

Альбрехт добавил, что Бюлер прислал ему снимки нескольких моих работ, и у него на примете есть пара коллекционеров, которые могли бы ими заинтересоваться. Я был польщен. Он назвал несколько коллекционеров, имена которых мне ничего не говорили, и сказал, что обсудит это с Бюлером, а затем повторил то, что говорили другие галеристы:

– Маттиа Бюлер – один из лучших арт-дилеров в мире. Вам повезло, что он с вами работает.

– Полностью согласен с вами, господин Альбрехт.

Он потребовал, чтобы я называл его просто Стефаном и задал несколько вопросов о моей биографии и работах. Слушал он так внимательно, как будто его действительно интересовало, чего я пытаюсь добиться в своих новых картинах. Когда мне надоело слушать собственную болтовню, я спросил о нем.

– Искусство у меня в крови, это семейная традиция, от отца и деда, – ответил он, что напомнило мне историю Вильгельмины Кур, а затем, точно декламируя, произнес: – «У меня есть природа, искусство и поэзия, и если этого недостаточно, то что еще нужно?»

– Ван Гог! – Чтение принесло свои плоды: я узнал цитату.

– Да. А вот еще: «Душа человеческая очень похожа на море. В ней есть свои штормы, есть свои приливы и…»

– «…и в глубине ее тоже есть свои жемчужины», – закончил я.

– Браво! – воскликнул Альбрехт. После этого мы поговорили о том, как развивался стиль Ван Гога от мрачных крестьянских полотен к ярким импрессионистским работам и к его личному стилю экспрессионизма, и назвали свои любимые работы. Когда мы заговорили об автопортретах, я спросил, верит ли он в историю о той потерянной картине, и он на мгновение задумался, провел рукой по своим коротко остриженным седым волосам и сказал: – Кто знает? Но если вы ее найдете, обещайте, что сообщите мне, мы продадим ее вместе и станем очень богатыми!

Мы посмеялись, а потом вернулась его чопорная помощница и посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Ты еще здесь?» Я понял намек и сказал, что мне пора.

Альбрехт встал, подал мне руку на прощанье, а когда я протянул свою, пожал ее двумя руками и отметил, что был очень рад познакомиться с таким же поклонником Ван Гога, как он сам, и обещал поговорить с Бюлером о моих картинах и найти на них подходящих покупателей.

Когда я вышел на улицу, до запланированной встречи с Аликс оставался еще час, поэтому я решил прогуляться. Небо стало кобальтовым, мерцали уличные фонари, и все вокруг было очень красивым.

Едва я успел пройти один квартал, зазвонил мой сотовый телефон: Каролин хотела знать, свободны ли мы с Аликс завтра. Если да, то она устроит нам встречу с одним из людей, которые помогли ей найти дедушкины картины – не исключено, что он может что-то знать о нашей. «Если она где-то засветилась, он узнает», – сказала Каролин.

В глубине души я надеялся, что она не сможет договориться, но знал, что Аликс от встречи ни за что не откажется.

Каролин сказала, что перезвонит, когда договорится о времени и месте. Мне хотелось расспросить ее, что это за человек, как она с ним познакомилась и хорошая ли у него репутация, но она уже повесила трубку.

58

Мы встретились с Аликс в заведении под названием «Seafood Bar» недалеко от нашего отеля, светлом и жизнерадостном, с белыми кафельными стенами и баром, где симпатичные официанты и официантки чистили устриц и нарезали дольки лимона. Нам обоим было что рассказать.

– Сначала ты, – предложила Аликс, и я сообщил о своих визитах к галеристам, о скульптуре Гитлера и о требовании Вильгельмины Кур, чтобы я сбрил бороду.

– Хорошая идея. Зачем прятать красивое лицо.

– Именно так она и сказала.

– Да-а?? Мне уже начинать ревновать?

– Можно не начинать. И дело не только в том, что ей где-то за шестьдесят…

– Скажи это Эммануэлю Макрону! – фыркнула Аликс.

Я посмеялся и рассказал ей о Стефане Альбрехте и о том, что он похож на мистера Фриза, но она понятия не имела, кто это.

– Злодей из «Бэтмена».

– Серьезно? Сколько тебе лет?

Я напомнил ей, что комиксы уже стали предметом коллекционирования, и тогда мы оба вспомнили про Талли, и я вслух задался вопросом, что с ним сталось, после чего разговор предсказуемо перешел на Смита, который так бессовестно нас предал.

– Давай не будем о нем говорить. Не хочу портить вечер, – попросила Аликс, и я согласился, хотя мысль, что же могло заставить его так внезапно передумать, еще долго не давала мне покоя.

Я подробнее рассказал, что мы с Альбрехтом задушевно поговорили о Ван Гоге, что он мне понравился и что он предложил продать несколько моих картин. На Аликс это произвело большое впечатление; а известие, что Вишер и Виль Кур готовы устроить мне выставку, просто поразило.

– Вот она, сверхсила Маттиа Бюлера, – скромно отметил я.

– Н-да, выставляться у поклонника Гитлера или у женщины, которой нравится твое лицо… Трудный выбор! – хихикнула Аликс.

Я сказал, что, наверное, не буду выставляться у Вишера, от которого у меня мурашки по коже, хотя из троих он, вероятно, самый влиятельный, затем спросил ее, как прошла встреча с куратором.

– Он реставратор, – поправила она. – Хорошо…

Она помолчала немного, покручивая вино в бокале, а потом сообщила, что собирается поехать с ним в Овер-сюр-Уаз, чтобы увидеть рисунок, который предположительно имеет отношение к нашему автопортрету Ван Гога.

– Во Францию?

– Да. Но это близко. Перелет из Амстердама в Париж – всего час двадцать минут, затем примерно сорок минут езды на машине. Поедешь со мной?

Мне ужасно хотелось увидеть место упокоения Ван Гога, но я отказался. Мы с Аликс старались не вмешиваться в профессиональную жизнь друг друга. Она сообщила, что они отправятся утром и вернутся к вечеру.

– У тебя даже не будет времени соскучиться по мне.

– Я всегда скучаю по тебе, – произнес я, и это была правда. Гнев, который я вначале испытывал, прошел, и когда Аликс сообщила, что порвала с отцом, я даже удивился, но еще больше обрадовался.

– Я подумала… и поняла, что не готова вернуть его в свою жизнь.

В душе я ликовал, но реагировал спокойно. А когда Аликс снова предложила поехать в Овер-сюр-Уаз, я вспомнил о звонке Каролин насчет встречи с ее знакомым.

– Ой, нет, – ответила Аликс. – Я бы хотела пойти, но я же буду в Овер-сюр-Уазе. Сходи без меня.

Я и так-то не очень хотел идти, а без Аликс и подавно.

– Посмотрим… – проговорил я.

– Сходи обязательно. Может быть, узнаешь что-нибудь о картине.

Я нехотя согласился.

Мы вернулись в отель уставшими, но один поцелуй – и мы упали в постель и занялись любовью так, как будто не ссорились утром и никогда больше не поссоримся.

Проснулся я среди ночи от звонка своего телефона. Звонил Смит, он был здесь, в Амстердаме, и срочно хотел меня видеть.

Сонная Аликс приняла сидячее положение.

– Ты шутишь? Когда?

– Сейчас.

– Сейчас? Надеюсь, ты не пойдешь?

– Он сказал, что это важно.

Зевнув, Аликс совершенно справедливо заметила, что наглости Смиту не занимать; но ей было любопытно, и мне тоже.

– Хочешь пойти со мной?

– Ни за что. – Она перевернулась на другой бок и натянула на себя одеяло. – Утром расскажешь.

59

По словам водителя «Убера», названный мной адрес находился в квартале Валлен, старейшей части Амстердама, «и не всегда безопасной». Он тут же пустился в монолог о том, какие районы лучшие, какие – худшие, и в каких городах Европы происходит больше всего преступлений, но я не слушал: мысли были заняты другим.

Мы ехали минут пятнадцать-двадцать, сперва по широким дорогам, затем по более узким, пересекли по пути несколько каналов и остановились перед большим угловым современным зданием, не гармонировавшим с остальным районом, старым, средневековым и готическим. Выйдя из такси, я увидел, что это полицейский участок: вдоль тротуара стояли полицейские машины и мотоциклы. Затем я увидел Смита; кончик его сигареты мерцал в темноте как светлячок.

– Ты должен отказаться от этой картины, – проговорил он.

– Здравствуй и ты, – ответил я. В свете уличного фонаря и без очков его глаза казались опухшими, как будто он долго не спал. – У меня нет картины, так что отказываться не от чего.

– Я имею в виду, перестань ее искать.

– Почему? – Мне хотелось послать его куда подальше, но нужно было все-таки разобраться, в чем дело.

– Пошли. – Он грубо ухватил меня за руку, и мы прошли четыре или пять кварталов молча. Смит непривычно сутулился, от него, как тепловым излучением, веяло каким-то напряжением. Мы прошли по небольшому мосту; вода внизу отбрасывала красные и розовые отблески. Неоновые вывески порномагазинов на той стороне подкрашивали небо и отражались в канале, как будто кто-то чертил по воде красным флуоресцентным маркером.

На следующей улице все дверные проемы были освещены красным – а за ними девушки в сеточках, на каблуках и в белых кружевных трусиках; некоторые прижимались к стеклу, плотоядно поглядывая на прохожих. Мне не нужно было объяснять, что это и есть знаменитый амстердамский «квартал красных фонарей», но зрелище было шокирующе: практически голые девушки за дверями, как животные в стеклянных клетках.

В этот полночный час улица была переполнена: несколько парочек, но в основном юноши, державшиеся стайками, как волки на охоте – они смеялись, потягивали пиво и что-то кричали девушкам за стеклом, выделываясь перед дружками.

Смит наконец сказал, не обращая внимания на окружающую обстановку:

– Поговори с Аликс. И отвалите. Это же так просто.

– А давай ты отвалишь! Ты бросаешь нас, а потом появляешься здесь и даешь нам указания. Забудь об этом деле.

– Это для твоего же блага, – произнес он, продолжая шагать куда-то, словно его черти тащили вдоль рядов застекленных девушек; из-за красных отблесков на лице он и сам был похож на дьявола.

Если раньше я относился к поискам картины с сомнением, то его настойчивые требования выйти из дела только добавили мне желания продолжать. Поздно, сказал я, Аликс уже связалась с местным реставратором по поводу картины. Еще я хотел рассказать ему о предстоящей встрече с Каролин, но передумал: теперь это его не касается.

– Вы можете пострадать, – произнес он, не сбавляя шага.

– Это что, угроза?

– Понимай как хочешь

– Если хочешь, чтобы мы с Аликс отступились, объясни почему! – Я остановил его, схватив за плечи.

Он высвободился из моей хватки и пошел прочь, но я не отставал, следуя за ним по лабиринту узких улочек, которые выходили на кривоватую площадь, где он, наконец, остановился и прислонился спиной к стене старой церкви. Он закурил еще одну сигарету, ближайшие дверные проемы заливали церковь и Смита красным светом.

– Объясни мне, что происходит?

– Просто поверь, – вздохнул Смит.

– Скажи мне, что происходит, и, может быть, я так и сделаю. Для начала, на кого ты работаешь? И не говори мне, что на нас с Аликс.

Поколебавшись несколько секунд, он проговорил:

– На Интерпол. Я оттуда не уходил, просто сменил специальность. И кое на что подписался до того, как взялся за ваше дело. Я просто не ожидал, что все так сойдется. – Он помолчал, затем встретился со мной взглядом. – Послушай, это очень важно. Прекратите свои поиски, это опасно.

– И что это за дело, на которое ты подписался?

На площадь вышла компания парней, они свистели и насмехались над девушками в витринах. Мы подождали, пока они уйдут.

– Это связано с той картиной Ван Гога. И все, лучше вам больше ничего не знать. Просто есть другие люди, которые ее ищут.

Поразмыслив над этим, я сказал:

– О картине может знать отец Аликс.

– Бейн? Похититель произведений искусства? Каким образом?

– Вообще-то, я не уверен. Он может и не знать. Все, что мне известно – Аликс в последнее время с ним общалась, и я… в общем, я это чувствую.

– Чувствуешь? Это аргумент, конечно. Что ты вообще несешь, Перроне? Бейн же вроде сидит в тюрьме.

– Нет. Никто не знает, где он.

– Даже Аликс?

– Даже она, – ответил я без особой уверенности.

– Ты должен поговорить об этом с Аликс, прямо сейчас, – произнес Смит. – Хотя нет, Аликс лучше поговорить с Ван Страатен.

Пару секунд я вспоминал, кто это, а вспомнив, удивился:

– Ван Страатен? Из аукционного дома Нижнего Ист-Сайда?

– Она не просто аукционистка. Я должен передать ей твою информацию.

Он сказал мне подождать и ничего не предпринимать, пока он мне не перезвонит.

Затем он ушел, оставив меня на улице с полуобнаженными женщинами в витринах, которые покачивались и манили меня, как будто я попал в Дантов Ад из «Пятидесяти оттенков серого». Но единственной женщиной, о которой я думал, была Аликс. А еще мне предстояло сообщить ей, что она должна отказаться от поисков картины и что я рассказал Смиту о ее отце.

60

Вернулся я только в три часа ночи и скользнул в постель рядом с крепко спящей Аликс. Она разбудила меня ни свет ни заря, когда стала готовиться к своей поездке. Увидев, что я проснулся, она принялась советоваться со мной, что ей лучше надеть. Немного полежав и проснувшись окончательно, я рассказал ей о разговоре со Смитом: что он все еще работает на Интерпол и требует, чтобы мы перестали искать картину. Аликс окаменела.

– Ты что, шутишь?

Я пытался что-то объяснить, не вдаваясь в подробности, которых сам толком не знал.

– Значит, он думает, что мы сейчас соберем вещи и отправимся домой? – Аликс опустилась на край кровати.

– Он просто сказал прекратить поиски картины. Сказал, что ее ищут другие люди, и это опасно.

– Насколько опасно?

– Не знаю.

– Но я уже договорилась с де Йонгом и не собираюсь менять свои планы. Он собирается показать мне какой-то эскиз, и я хочу его увидеть. Какое это может иметь значение для Смита и того, чем он там занимается? Это же не картина.

– А что мне ответить Смиту?

– Да пошел он! – взорвалась Аликс. – Он больше не работает на нас – если вообще когда-нибудь работал. Мы ему ничего не должны! – Немного успокоившись, она добавила: – Слушай, если я узнаю что-нибудь о картине, я дам знать Смиту. Хорошо?

Это показалось мне вполне приемлемым компромиссом.

– Если я узнаю что-нибудь о картине, я тоже дам знать Смиту, – сказал я, решив не отказываться от встречи с Каролин.

Потом Аликс сообщила, что мы не увидимся до завтра, так как де Йонга не отпускают с работы до полудня, и они не успеют обернуться за один день. Эта новость меня отнюдь не порадовала, хотя Аликс специально упомянула, что они остановятся в гостинице в разных комнатах. Я твердо решил не ревновать и не ехидничать, поэтому смиренно пожелал ей удачи в Овер-сюр-Уазе с «Этим-Как-Его-Там», в ответ на что Аликс обещала позвонить, как только доберется до места, и сказала, что она меня любит.

– Я тоже тебя люблю. – Пытаясь подавить чувство ревности в душе, я обнял и поцеловал ее.

Потом она попрощалась и ушла, и только тогда я вспомнил, что не признался ей, что сообщил Смиту про ее отца.

61

Смит думал, что ждать придется как минимум несколько дней, но люди Торговца, выдержав паузу, вдруг заявили, что сделку нужно совершить срочно. До самого момента, когда Яагер надел ему на шею свою хитрую цепочку, Смит был занят исключительно изучением своей новой биографии.

Теперь, как было оговорено, он сидел за столиком перед кафе «Café de Spuyt» в корте Лейдседварсстраат – тихом тенистом переулке, который находился всего в паре кварталов от оживленной улицы рядом с широким каналом. Но здесь был совершенно иной мир, тихий и спокойный. Смит сидел в новой спортивной куртке из кашемира, закинув руку за спинку стула, изо всех сил старался казаться беспечным. На маленьком круглом столике перед ним на видном месте лежал путеводитель по Хорватии.

– Кто-нибудь к вам присоединится? – спросил официант, подавая ему пиво.

Смит ответил утвердительно и пригубил напиток, стараясь, чтобы рука не дрожала.

Он посмотрел на часы: клиенты опаздывали на десять минут. Они появятся или это просто проверка? Смит оглядел улицу: вегетарианский магазин, табачная лавка, несколько прохожих, два велосипедиста, идущая рука об руку парочка. Кто из них за ним наблюдает? В соседнем кафе представитель государственной полиции Конер – не в форме, а в футболке и джинсах – делал вид, что читает газету.

Смит уже готов был сдаться, когда в кресло напротив села женщина и постучала пальцем по путеводителю.

– Собираетесь в путешествие? – спросила она.

– Да, в Хорватию.

– Там в это время года будет очень холодно.

– Да, мне сказали. Я захвачу теплое пальто и шапку.

– И перчатки, – произнесла она последнюю условную фразу. Смит пытался разглядеть что-нибудь за ее солнечными очками от Джеки О и шарфом, повязанным поверх идеально подстриженных светлых волос. Все, что он смог понять – она молода и говорит с американским акцентом. Она вытряхнула из пачки «Американ Спирит» и предложила ему.

– Нет, спасибо. Курение вредно для здоровья.

Смит чиркнул спичкой и наклонился вперед, чтобы дать ей прикурить. Она задула огонек и воспользовалась своей зажигалкой. Затем женщина бросила взгляд на соседнее кафе и сказала:

– Ваш телохранитель последние полчаса читает одну и ту же страницу.

Смит в ответ спросил, не является ли здоровяк в темных очках, который только что уселся на скамейку на другой стороне улицы, ее телохранителем. Она промолчала.

– Так кто вы? – поинтересовался Смит. – Вы не Торговец.

– Представитель. Так же, как и вы.

– Нет, – сказал он. – Я здесь представляю себя.

– Мистер Льюис? – спросила она, и Смит кивнул. – Вы, должно быть, знаете Майлза Уоринга, старшего куратора Чикагского музея искусства модерна?

– Нет, – заметил он. – В Чикаго нет такого музея. Если только вы не имеете в виду «Музей современного искусства», но я там никого не знаю с таким именем.

– Мне нужно посмотреть ваш ассортимент. – Она протянула руку.

Смит достал одноразовый сотовый и передал ей, назвав шифр. Женщина просмотрела фотографии картин и скульптур и других ценных предметов.

– Как можно проверить, что эти вещи действительно находятся в вашем распоряжении? – спросила она.

– Никак, – ответил Смит. – Но у меня есть с собой пара образцов, Матисс и Моне. Не прямо сейчас, конечно. Но могу показать.

– Хорошо, – сказала она. – А это я пока оставлю у себя.

– Не согласен. – Смит протянул руку за телефоном.

Ее рука скользнула к затылку, затем по дуге вверх-вниз – и в деревянный стол рядом с пальцами Смита воткнулась, дрожа, стальная шляпная булавка.

– В следующий раз скажите «пожалуйста», – потребовала она, хотя и позволила ему забрать сотовый. Официант подошел, чтобы принять у нее заказ, но она отмахнулась от него и подождала, пока он уйдет.

– Принесите какой-нибудь из ваших образцов, и мы произведем первую сделку.

– Какой именно? – спросил Смит, глядя, как она подносит сигарету к ярко накрашенным губам.

– Выберите сами, мистер Льюис.

– Очередная проверка?

– Если угодно. – Затушив окурок, она завернула его в салфетку, сунула в карман и встала из-за стола. – А что касается другой продажи, основной, нам нужно знать имя вашего клиента, вашего покупателя. Мой работодатель любит отслеживать товар, который через нас проходит.

Такого поворота Смит не предвидел и не был готов к ответу.

– Я подумаю, – бросил он.

– Боюсь, это необходимо, по-другому мы не работаем. – Она наклонилась к нему через стол и прошептала на ухо: «От нас не может быть секретов, мистер Льюис». Дыхание ее было таким горячим, что он даже вздрогнул.

– Назову при следующей встрече.

Смит проводил ее взглядом: облегающие джинсы, эффектный платочек. Ничего так, в целом. Она остановилась рядом с Конером, выхватила у него из рук газету, бросила ее на землю, завернула за угол и исчезла.

Смит поднес цепочку к губам и спросил: «Вы все слышали?»

Через несколько минут он уже сидел на заднем сиденье автомобиля рядом с Ван Страатен; за рулем сидел Конер.

– Хорошая работа. Ответ про Чикагский музей – особенно. – Она протянула Смиту бутылку воды; во рту у него пересохло, и он сделал большой глоток, хотя не прочь был сейчас выпить что-нибудь покрепче.

– Куда едем?

– Вы с Конером сейчас в участок. – Ван Страатен ответила не сразу и немного задумчиво. С распущенными волосами она сегодня и выглядела по-другому. – Будем ждать новостей насчет сделки.

– Это будет очередная проверка?

– Нужно провести серию сделок, чтобы завоевать доверие. Тогда мы получим свою добычу.

Кивнув, Смит вдруг почувствовал, как у него заколотилось сердце и задрожали руки. Запоздалый выброс адреналина, когда непосредственная опасность миновала. Бывает. Он сосредоточил внимание на дыхании; хорошо бы снять этот маскарадный костюм и пробежаться или помахать гантелькой.

– Вы слышали, что она сказала насчет покупателя?

– Они хотят узнать, есть ли у Льюиса связи с высокопоставленными клиентами. Над этим нужно срочно поработать.

Машина остановилась на светофоре. Смит открыл окно и сделал несколько глубоких вдохов.

– А, кстати, я виделся с Перроне и посоветовал ему отвалить.

– И как?

– Может быть, он послушается. Хотя не знаю… И еще кое-что. Перроне думает, что отец Верде может что-то знать о картине Ван Гога.

– Что? Откуда он знает? Это Верде ему сказала?

– Перроне не уточнял.

Ван Страатен помолчала, очевидно, размышляя. Она медленно сняла крышку с маленькой баночки прозрачного блеска и мизинцем нанесла немного на губы. Какая-то она сегодня женственная, и как это на нее непохоже, подумал Смит.

– Но ведь Ричард Бейн, кажется, в тюрьме?

– Похоже, что нет. Перроне не знает, где он.

Они помолчали. Минут через пять Конер остановил машину перед вокзалом.

– Клиент, покупатель, – произнесла Ван Страатен как бы про себя.

– Это ты о ком? – спросил Смит.

– О Бейне. Ричард Бейн! Это же идеальный клиент. Профессиональный преступник в сфере искусства, которого Торговец наверняка знает. – Она еще несколько раз пошлепала пальцем по губам, нанося последние штрихи. – Так ты говоришь, Перроне не знает, где Бейн?

– Нет.

– Пусть дочь узнает. – Она вышла из машины и пересела за руль. – Поговори с Перроне и Верде, и как можно скорее выйдите на ее отца, – сказала она, захлопнула дверцу машины и уехала.

62

Это было похоже на сцену из спектакля: от ярчайших всполохов света до самых мрачных теней, группа солдат, руки тянутся к оружию, все напряжены, словно ждут, когда их призовут к действию… Кто-то похлопал меня по плечу, я вздрогнул, обернулся и увидел Каролин и группу туристов, которым я загораживал знаменитую картину, – им тоже хотелось посмотреть.

– Извините, заблудился в мире Рембрандта.

– «Ночной дозор» это умеет, – покивала Каролин.

– Ваш знакомый… ваш друг здесь?

– Пока нет, – ответила Каролин. – И не могу сказать, что он мой друг.

– Кто он такой? – спросил я.

– Арт-дилер или скупщик краденого. – Каролин пожала плечами. – В любом случае, он имеет дело с черным рынком. Я точно не знаю. У нас с ним просто была сделка… Он помог мне найти мою картину. – Она оглядела толпу. – Он назначил встречу здесь, в Государственном музее, перед этой картиной, но я его пока не вижу.

Мы стояли в длинном коридоре в мавританском стиле с куполообразным потолком и полосатыми колоннами по бокам альковов, заполненных величайшими произведениями голландских живописцев Йоханнеса Вермеера и Франса Халса.

– Ему нужно будет платить? – Эта мысль только сейчас пришла мне в голову.

Каролин точно не знала. По ее словам, она просто рассказала своему знакомому о нашей картине, и он сказал, что придет.

– Еще рановато, – заметила она, посмотрев на часы.

Я еще раз оглянулся на грандиозную картину Рембрандта: группа солдат гражданской гвардии, готовых защитить город Амстердам, занимала примерно тринадцать футов в ширину.

– Он порядочный человек? – спросил я. – Могу я ему доверять?

– А какой у вас выбор? – улыбнулась Каролин и посоветовала мне набраться терпения.

Где же его набраться, подумал я, придвинувшись ближе к картине. Ее стеклянный футляр занимал так много места, что сам был похож на отдельную комнату или клетку, как у Ганнибала Лектера в «Молчании ягнят».

– Зачем такой огромный стеклянный дом?

– Они прямо там занимаются реставрацией. Вы, наверное, знаете, что картина была обрезана, когда ее заносили в ратушу Амстердама. Чтобы протащить ее в двери и между колоннами, они просто отрезали несколько футов по бокам! – Каролин покачала головой. – Картина многое пережила, когда вторглись нацисты. Ее, как и другие ценные произведения искусства, снимали с подрамников и сворачивали. – Она снова посмотрела на часы. – Потом ее несколько раз прятали, на нее ведь даже бросались с ножами. Есть же такие сумасшедшие! Картина уцелела только благодаря толстому слою лака. Он же и дал ей название – лак со временем так потемнел, что картину принимали за изображение ночной улицы…

Телефон Каролин зазвонил.

– Он здесь, но в другом зале.

Я последовал за ней по коридорам, задаваясь вопросом, почему ее знакомый сменил место встречи. Посмотрел на нас перед «Ночным дозором» для проверки?

Затем мы вошли в зал с автопортретом Ван Гога, перед которым также стояла большая группа посетителей. Каролин протиснулась через толпу и остановилась рядом с мужчиной с угольно-черными волосами, одетым в твидовый застегнутый на все пуговицы пиджак и рубашку с высоким воротником и галстуком. Пока нас представляли друг другу, он продолжал рассматривать картину.

– Здесь мы видим Винсента, открывающего для себя импрессионизм, – отметил он. – Это чем-то похоже на вашу картину?

– И да, и нет. Например, на нашей картине Ван Гог без шляпы.

Тут он повернулся ко мне, и я содрогнулся, увидев у него на лице широкий розовый шрам, который зигзагом пересекал обвисшее веко и скулу и терялся в аккуратной бороде.

– Очень жаль, что с вами нет вашей девушки, – сказал он.

– Она в отъезде, – ответил я, стараясь не смотреть на шрам и не думать о том, что Аликс сейчас где-то там со своим куратором.

– Да, я знаю. Я так понимаю, что именно она обнаружила эту картину?

Я с упреком посмотрел на Каролин: она рассказала ему слишком много. Ее знакомый отвел нас подальше от толпы посетителей и сообщил:

– В обращении есть несколько работ Ван Гога, выставленных на продажу.

– Откуда вам это известно?

– Скажем просто: мне надлежит знать такие вещи. – Он перевел взгляд с меня на Каролин. – Я говорю вам это только в качестве личного одолжения госпоже Кахилл, которая может подтвердить уровень моей компетентности.

– Так что, картина, которую мы нашли, есть на рынке?

– Возможно.

Я был заинтригован, но не в настроении играть в игры.

– Вы хотите денег за свою информацию?

Он подавил смешок, и шрам в уголке его рта чуть дернулся.

– Денег у вас, конечно, не хватит. Но нет, деньги мне не нужны.

Он попросил меня рассказать ему подробнее о картине, и я несколько неохотно описал пиджак и жилетку Ван Гога, белую рубашку, синий фон…

– Больше ничего? Внизу нет двух маленьких коров?

Я снова чуть не вздрогнул. Он уже видел эту картину, или кто-нибудь ему о ней рассказывал.

– Есть, – сказал я.

– Что ж, тогда вы опоздали. Эта картина уже находится в стадии… продажи.

– В каком смысле? Кто ее продает?

– А что? Вы хотите поучаствовать в торгах? – Он усмехнулся. – Поверьте мне, вам лучше не связываться ни с этими торгами, ни с людьми, которые в них участвуют.

– Но вы можете с ними связаться – вы это хотите сказать?

Он снова усмехнулся.

– Когда-то мог. А теперь нет. Данная сделка… как бы это сказать… несколько выше моего уровня. Я свое место знаю. – Он провел пальцем по щеке, чуть приподняв обвисшее веко, которое тут же снова опустилось. – И это знание дорого мне обошлось. – Он повернулся к Каролин и сказал, что у него есть зацепка по картине Рафаэля, которая когда-то принадлежала ее дедушке. Потом он обратился ко мне. – Я бы порекомендовал вам и вашей девушке Алексис Верде держаться как можно дальше от автопортрета Ван Гога. Радуйтесь тому, что эта картина была у вас хотя бы несколько часов. Большинству людей и это недоступно. Не жадничайте. Жадность – опасная штука. – Он снова провел пальцем по своему шраму. – До сих пор вам просто везло. – Он направился было к выходу, но на секунду остановился. – И скажите мисс Верде, чтобы она поменьше путешествовала.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, но он уже вышел из зала. Я бросился за ним, но его и след простыл. Вернувшись к Каролин, я спросил, называла ли она ему имя Аликс.

– Нет. И ваше тоже нет.

– Но он его знает, – констатировал я, поняв, что должны быть и другие люди, которые знают, кто мы такие и что мы ищем. Я сказал Каролин, что мне пора, и поблагодарил ее.

Затем я оказался снаружи, в темном готическом переходе Государственного музея. Оглядываясь через плечо, я набрал номер Смита. Я должен был рассказать ему об этой встрече и о том, что не один он хочет, чтобы я держался подальше от этой картины.

63

Высадив Смита у вокзала, Ван Страатен поехала дальше. Она торопилась; но дела шли хорошо. С этим этапом Смит справился. До сих пор еще никому не удавалось так близко подобраться к Торговцу. Они будут действовать по плану, но осторожно. Торговец будет начеку.

Да и Бейн как клиент – это хорошая идея.

Она свернула на обочину, полистала список контактов и нашла номер человека в Госдепартаменте, который мог принять необходимые меры. Он пообещал, что постарается сделать все, что только можно за такой короткий срок; но это было уже кое-что.

Выехав обратно на шоссе, она, следуя инструкции Диспетчера, отключила телефон. Пункт назначения был уже близко, и Ван Страатен чувствовала приятное возбуждение. Еще несколько поворотов – и она была в городке Зааншад. Вдоль реки вдалеке стояли разноцветные дома, ветряные мельницы – символы давно ушедшей эпохи. Ван Страатен подумала о своих предках, которые когда-то управляли одной из лучших художественных галерей Нидерландов, арианизированной[15] в сороковых годах двадцатого века, а затем закрытой навсегда.

Она миновала фабрику из серого камня, рядок пристроенных друг к другу домов с ярко-зелеными фасадами и, наконец, причудливого вида здание, сложенное из множества домов, словно из гигантского набора Lego. Это были названные Диспетчером ориентиры. Она уже почти приехала. Сердце трепетало, как у волнующейся школьницы. Она ехала медленно, поглядывая на номера неброского вида домов с кирпичными фасадами и алюминиевой кровлей. Найдя нужный и припарковавшись у узкого канала, она вышла из машины и несколько секунд смотрела на уток, плававших в воде и вразвалочку бродивших по мощеной дорожке. Быстро поправив рукой волосы, Ван Страатен еще раз проверила номер дома. Все дома были одинаковыми, с маленькими огороженными двориками и панорамными окнами. Но только в том доме, к которому она приближалась, были опущены шторы.

Они приветствовали друг друга с некоторой неловкостью; оба не любили говорить о пустяках. Со времени их последней встречи прошло четыре года, это было их третье совместное секретное задание.

– Почему здесь? – спросила Ван Страатен, оглядывая буржуазную обстановку этого дома – кожаный диван, обеденный гарнитур, семейные фотографии посторонних людей в рамках на стене.

– Анонимно и достаточно комфортно. К тому же немного на отшибе, хотя на мотоцикле я доберусь до города быстрее, чем на машине. Дом принадлежит одному приятелю, из наших. Он ушел из Сайерет[16]. Выбрал спокойную жизнь.

– А ты нет…

– Я и спокойная жизнь? – Он рассмеялся. – Как и ты, успокоюсь только когда умру. Извини, – спохватился он: смерть в их работе всегда ходила рядом спутником, не стоило ее лишний раз поминать.

– Ничего страшного, – улыбнулась Ван Страатен. Диспетчер, бывший военнослужащий ЦАХАЛА, вышел в отставку после второй интифады в 2005 году, а теперь входил в состав специального элитного подразделения «Кесария», хотя брался и за другие работы, некоторые ради денег, другие, как сейчас, по дружбе, потому что верил в ее дело, и она это ценила.

– Мне нужен был опытный оперативник. На всякий случай.

– Ты знала, что я приду, – улыбнулся он. Морщины вокруг рта у него за эти годы стали глубже, «гусиные лапки» у глаз – более заметными, хотя глаза были такими же бирюзовыми, выделяясь на фоне загорелой кожи; рябые щеки покрывала густая щетина, с проседью, как и волосы на висках, но коротко стриженные волосы на голове были все еще черными. – Я был готов с того момента, как ты позвала, но здесь только со вчерашнего дня.

– Тода роба[17], – произнесла Ван Страатен. – Спасибо тебе, Диспетчер.

– Ты хочешь кофе? Охотник…

– Нет, спасибо. Но я буду то, что пьешь ты, – ответила она, почувствовав запах спиртного в его дыхании.

Он снова рассмеялся и налил ей стакан «Макаллана», односолодового шотландского виски, которое он всегда пил и которое нравилось им обоим. Она рассказала Диспетчеру о задании и о Торговце.

– Один из крупнейших торговцев награбленным. Его дед сотрудничал с нацистами, дело продолжил папаша, а теперь вот и он сам… Можно сказать, фамильная практика, от которой он не намерен отказываться… Но мы его остановим.

– Не сомневаюсь.

– Надеюсь, основная часть пройдет гладко и без насилия, так что тебе ничего из этого не понадобится. – Допив свой скотч, Ван Страатен присела на корточки возле его открытой сумки, половина содержимого которой была разложена на полу вокруг. Она взяла его нож «Ka-Bar Commando» и провела пальцем по звезде Давида, выгравированной у основания рукояти.

– Если порежешься, там есть пластырь и швы, – поддразнил ее Диспетчер.

– И это. – Она взяла в руки пузырьки с оксиконтином и викодином, затем леденец, как она знала, с морфием. – Все увлекаешься конфетками?

– Не увлекаюсь и не перед ужином. Они портят аппетит. – Он громко рассмеялся, раскрепостившись от скотча.

Ван Страатен разглядывала светошумовую гранату М84 и противогаз военного образца. Потом осторожно подняла полуавтоматический «Иерихон-941» и посмотрела в прицел.

– Я думала, этого старичка сняли с производства.

– Так и есть. Но мне нравится, он удобный. – Он взял у нее пистолет, показал, как удобно рукоять ложится в ладонь, и спросил о сроках выполнения задания.

– Ты хочешь, чтобы я был рядом в момент передачи картины?

– Да. – Она вручила ему одноразовый телефон и сказала, что свяжется с ним для уточнения деталей.

– Пилот понадобится?

– Пока не знаю. Но ты бы не мог связаться с ним, чтобы он был наготове, просто на всякий случай?

– Просто на всякий случай, – повторил он. – История всей нашей жизни.

– Да. – Они помолчали, делая глотки виски. Через минуту она спросила: – Как Шира и мальчики?

– Ариэлю шесть. Леви почти восемь, барух Хашем[18]. Такие два зверька… – ответил он, просияв. – А жена… С ней все в порядке.

– Хорошо.

– А тебе никогда не хотелось завести семью, Охотник?

– Было время… Но для женщины все по-другому. У тебя есть жена, которая остается дома, растит твоих детей и готовит тебе еду, так что ты волен разыгрывать из себя героя – и изменять ей… Прости, я не это имела в виду…

– Именно это, – сказал он, не сводя с нее своих бирюзовых глаз, и ей стало трудно продолжать эту игру. Она поцеловала его, и вот уже его мозолистые руки гладили ее по щекам и волосам, а ее рука скользнула ему между ног…

Когда они закончили, Диспетчер налил еще скотча и выкурил сигарету, потом посмотрел на платье Ван Страатен и сказал ей, что она красивая, на что она смущенно отмахнулась.

– Я дам знать, когда вы мне понадобитесь. – Она поднесла бокал к губам, потом отставила в сторону. – Пожалуй, хватит с меня, я за рулем. – Ван Страатен поцеловала Диспетчера в щеку и шепотом произнесла его имя: – Даниэль…

– Анни… – произнес он. – Береги себя.

– И ты тоже…

64

После встречи с Каролин и ее странным другом я отправил Смиту сообщение с отчетом. Ответ я получил не сразу, а получив, не все понял:

встретимся в вонделпарке под статуей вондела

Я понятия не имел, что это за Вонделпарк, и обратился к консьержу отеля. «Это как у вас Сентрал-парк» – объяснил он и показал дорогу. Через пятнадцать минут я прошел через кованые железные ворота с латунной надписью «Вонделпарк», прошел по дорожке и вскоре увидел большой памятник на округлом холме, покрытом тюльпанами.

Рядом с ним стоял Смит и загрязнял воздух сигаретным дымом.

Я начал рассказывать ему о встрече с Каролин, но он остановил меня и повел к большому пруду, где какая-то женщина кормила хлебными крошками маму-утку и ее маленьких утят. Когда она обернулась, я с удивлением узнал в ней Анику Ван Страатен.

Она похлопала ладонями, отряхивая остатки хлебных крошек, утята заметались и нырнули в воду.

– Милые, правда? – заметила она. – И такие невинные. Все, что их волнует, – это еда, выживание.

К нам спустилась группа туристов и принялась фотографировать утят, и мы отошли на другую сторону луга.

– Я собиралась потребовать, чтобы вы и мисс Верде прекратили поиски картины, но, видимо, это уже поздно делать, – сказала Ван Страатен.

В качестве ответа я сообщил ей о своей встрече с Каролин и человеком, который знал о нашей картине.

– Со шрамом? – спросила она, проведя пальцем по щеке. – В поисках фамильного имущества госпожа Кахилл общается с весьма сомнительными личностями. Не то чтобы я винила ее, но она безрассудна. Это опасное занятие для любителей.

– Итак, вы знаете ее и этого человека.

– Я знаю, что многие люди ищут Ван Гога, но он у нас в руках… или мы его найдем. Аналитик Смит ввел вас в курс дела?

– Нет.

– Нам нужно связаться с отцом мисс Верде.

– Зачем?

– Он идеальный покупатель для данной картины, поскольку у него очень подходящая репутация.

– А вы здесь при чем? Я что-то плохо понимаю.

– Я оберегаю украденные произведения искусства от повторной кражи, – помолчав, ответила Ван Страатен. – Этой информации вам должно быть достаточно. Давайте подумаем, как нам выйти на Бейна.

– Я понятия не имею, как его найти.

– Но его дочь должна знать.

– Насколько я понимаю, никто не знает, где он.

– Послушай, Перроне, – вмешался Смит. – У меня было тяжелое утро, так что кончай нести чушь. Ты сказал мне, что Аликс общалась со своим отцом, так что она знает.

Аликс действительно могла с ним связаться, но знала ли она, где он? Я понятия не имел. А если и знала, то это ее личное дело – так я им и сказал.

– Это уже не только ее личное дело, – вступила Ван Страатен. – У меня есть для мистера Бейна предложение. От которого он не станет отказываться. Мне нужно встретиться с его дочерью и во что бы то ни стало получить эту информацию.

– Ее сейчас нет в Амстердаме. Уехала.

– Куда?

– Во Францию, в Овер-сюр-Уаз.

– Зачем? – спросила она, но не дожидаясь ответа, повторила, что ей нужно поговорить с Аликс. Если она не вернется, Ван Страатен пригрозила арестовать ее и доставить обратно в Амстердам.

Я сомневался, что она на это способна, но обещал связаться с Аликс.

– Это нужно сделать немедленно, – потребовала Ван Страатен.

Я попробовал позвонить Аликс, но сразу попал на голосовую почту.

– Она не отвечает.

– Даю вам один час, – заявила Ван Страатен. – Потом я прикажу арестовать ее, и французская полиция узнает от нее эту информацию.

– На каком основании вы ее арестуете?

– Это не имеет значения. Я могу это устроить. Мне нужна информация. От этого может зависеть жизнь вашего друга аналитика Смита.

Я не стал распространяться на тему, в какой степени Смит мне друг, тем более что Смит стоял рядом, и вид у него был усталый и напряженный. Только тогда я вспомнил, что могу снабдить их нужной информацией, не подвергая Аликс опасности ареста. Я достал свой сотовый и нашел номер, который переадресовал когда-то с телефона Аликс. Я знал, что Аликс не обрадует тот факт, что я принимаю решение без нее, но это все же было лучше, чем арест.

Я протянул телефон Ван Страатен:

– Я думаю, что это номер Бейна.

– Откуда это у вас?

– Это имеет значение?

– В общем-то, нет. Важнее то, как к вам с мисс Верде попала эта картина? Аналитик Смит сказал мне, что мисс Верде нашла ее в антикварном магазине в пригороде Нью-Йорка. Это правда?

– Да, так все и было. Как вы думаете, как она там оказалась?

– В антикварном магазине? Не имею представления.

65

Нью-Йорк

Май 1945 года

Теплым дождливым днем в порт прибыла крупная партия произведений искусства. В доках Манхэттена царило оживление, пришло сразу несколько судов, а на месте была только треть докеров: многие портовые рабочие ушли на войну, счастливчики сейчас возвращались домой в Штаты, но повезло не всем, некоторые погибли или пропали без вести. Грузчиками теперь работали старики или непригодные к военной службе мужчины, они потели и ругались, таская грузы под дождем.

Пока другие мужчины сражались и погибали на фронте, Эйдан О’Коннор, бледный и грузный ревматик, зарабатывал деньги. Будучи агентом Гудзонской судоходной компании, он инспектировал грузы, получая мзду за то, что не слишком усердствовал в исполнении служебных обязанностей. Он быстро расписался в накладной о получении груза для галереи Бухгольца: правительственные чиновники, готовые конфисковать любой товар, не соответствующий «Закону о торговле с врагом», осматривали соседний док и с минуты на минуту могли подойти сюда. Эйдан снял людей с других работ, чтобы быстрей переправить ящики в грузовик, и тот отъехал от причала как раз в тот момент, когда появились правительственные инспекторы.

Разобрав ящики и прислонив картины к стенам, два стажера галереи – молодые люди, недавние выпускники факультета истории искусств, нанятые для работы с постоянно растущими послевоенными запасами, – стали проверять предметы по товарному листу. Затем следовало составить каталоги по художникам, названиям и размерам, аккуратно напечатав информацию на карточках так, как требовал мистер Валентин.

– Используйте карточки из плотного картона, – сказал он по-английски с сильным акцентом. Он был немец, хотя, возможно, и еврей – стажеры точно не знали. Правда, они слышали, что он работал на арт-дилера в Берлине, который торговал награбленным нацистами произведениями искусства, но они не верили этому: еврей, сотрудничающий с гитлеровцами – это же нелепость.

Одев белые перчатки, они перекладывали картины. Большинство работ были легко узнаваемыми: этих художников молодые люди недавно изучали в колледже: кубисты Пикассо и Брак, пейзажист Сезанн, пуантилист Сера… Здесь были портреты Гогена и Ван Гога, абстракции Пауля Клее и Кандинского, работы немецких художников Макса Бекмана, Эмиля Нольде и Отто Дикса. Юноши не верили своим глазам.

Несколько часов молодые люди заполняли карточки. Около дюжины картин остались неустановленными. Их они отложили в сторону. Затем они отнесли карточки мистеру Валентину, который поблагодарил их за работу и отпустил, чтобы, как обычно, просмотреть работы в одиночестве.

Хотя в подсобке было жарко, Курт Валентин не снял пиджак и даже не ослабил узел галстука. Он был некрасив: лысый, с широким лицом, большим носом и широко посаженными глазами. Но он был обходительным, жизнерадостным и представительным – качества, которые хорошо зарекомендовали себя как в Германии, так и здесь в Нью-Йорке.

Он переходил от картины к картине, останавливаясь, чтобы полюбоваться на них. Все это было Entartete Kunst – «дегенеративное искусство», нацистский обобщающий термин для «еврейского» и «большевистского» искусства, а также для любого вида абстракционизма и модернизма, вообще любого творчества, заставлявшего зрителя задуматься и подвергнуть сомнению установки Третьего рейха.

Немецкий еврей Валентин покинул Германию в 1937 году с благословения нацистов и получил задание – продавать дегенеративное искусство в Соединенных Штатах. Прибыль от этого должна была пойти на усиление военной мощи Германии. На нацистском жаргоне он был «девизен-юде» – еврей, добывающий для рейха иностранную валюту.

Кем же он стал теперь, когда война закончилась, задумался Валентин. Да просто евреем, наверное. Но он продолжал вести дела с гитлеровскими арт-дилерами и крупной сетью немецких арт-агентов, которые возобновили бизнес в обычном режиме, специализируясь в основном на произведениях искусства, проданных евреями, спасавшимися от нацистов. На произведениях, проданных под крайним давлением.

Валентин провел рукой по гипсовой скульптуре Отто Фрейндлиха, напоминающей скульптуры на острове Пасхи. Ее многие считали уничтоженной, но Валентин ее спас. Это стало его долгом, его призванием не только по отношению к таким художникам, как Фрейндлих, которого нацисты убили в концлагере, но и к художникам-экспериментаторам во всем мире. Его миссией стало – принести современное искусство в Америку. И если это означало торговлю с бывшими нацистскими арт-дилерами и продажу работ сомнительного происхождения, пусть будет так. Чтобы выжить, нужно было сделать выбор – фаустовская сделка, на которую он согласился.

Относясь к каждому произведению искусства как к осиротевшему ребенку, которому нужен свой дом, Валентин просматривал свои списки, делая пометки на карточках потенциальных покупателей. Затем он отложил карточки в сторону. Чтобы идентифицировать произведения искусства, они ему были не нужны; он и так знал их все, за исключением небольшой группы неподписанных и неопознанных работ, которые его молодые стажеры отложили в сторонку. В одной из них он сразу узнал картину Кете Кольвиц. Немудрено, что стажеры ее пропустили, эта художница пока не была известна в Штатах. Другие оказались работами незначительных художников. Только одну вещь Валентин вообще не смог опознать: черно-белый портрет женщины, выглядевшей так, словно она вот-вот заплачет – сентиментальный и не в его вкусе. Вероятно, его положили вместе с другими по ошибке. Он отложил его в сторону и выключил свет.

Ассистентка, выпускница школы секретарей, в которой не изучались гуманитарные науки, еще сидела за своим столом. Отличная машинистка и стенографистка, в остальном она была скучной и бесхитростной. Он велел ей идти домой, затем попросил подождать, сходил в запасник и вернулся с маленьким сентиментальным портретом женщины.

– Повесишь себе на стенку.

Секретарша стала отказываться, но Валентин настаивал. Она поблагодарила его и сказала что-то про печальный взгляд женщины, перевернула картину и заметила дату: 1944 год.

– Практически новая. Можно я подарю ее маме? Я уверена, что ей понравится.

Валентин рассеянно кивнул, вспомнив о своей матери, которая пропала без вести через год после того, как он покинул Германию.

– У мамы большой старый дом с множеством пустых стен, и картина будет смотреться великолепно, – говорила секретарша. – Это в пригороде, в маленьком городке, о котором вы, наверное, никогда не слышали. Стэнфордвилл…

Но Валентин уже давно ее не слушал.

66

После того, как Смит и Ван Страатен ушли, я первым делом снова позвонил Аликс, но услышал автоответчик. Я прогулялся по парку, по дорожкам и широким лужайкам вокруг большого пруда. Найдя в кармане оставшуюся от завтрака булочку, я скормил ее утятам. Потом попытался позвонить Смиту, чтобы узнать, связались ли они с Бейном, но и там нарвался на автоответчик. Затем еще немного погулял, поминутно поглядывая в телефон.

Повсюду были люди: прогуливались рука об руку семейные пары, молодые мамы катили перед собой коляски, играли дети. День был прекрасный, и я должен был чувствовать себя хорошо, но я чувствовал одиночество, тревогу и ревность, представляя Аликс с куратором, которого никогда не видел. Я задавался вопросом, что я здесь делаю, когда должен сидеть дома, рисуя картины для своей выставки, и проклинал тот день, когда Аликс принесла в дом эту картину. Аликс перезвонила, когда я завершал очередной оборот вокруг пруда.

– Где ты была?

– Интересное приветствие, – ответила она. – Ты же знаешь, где я. Я получила твое сообщение, но мой сотовый здесь не работает. Я в аэропорту Парижа, у настоящего телефона-автомата – помнишь такие? – жду машину, которую мы арендовали, а ее все нет и нет… – Голос ее звучал бодро, но меня это почему-то не радовало.

Я рассказал ей о встрече с Каролин и ее другом со шрамом на лице, и о том, как он предупредил нас держаться подальше от этой картины.

– Но у нас уже нет этой картины.

– Я так ему и сказал. – Затем я попытался описать свою встречу со Смитом и Ван Страатен, но Аликс остановила меня, потому что ничего не поняла, что неудивительно, поскольку я в своем изложении старательно избегал того, что говорил я. Помолчав, я спросил, а как у нее дела, и она ответила, что все хорошо.

– Было, – прибавила она. – До того, как я все это услышала. Хотя я все-таки ничего толком не поняла, да еще связь плохая. – Потом Аликс сказала, что вернулся ее спутник, и им пора ехать, и предложила мне рассказать все при встрече. И тогда я решился.

– Они знают о твоем отце и собираются связаться с ним.

– Что? Кто знает?

– Ван Страатен и Смит. – Я попытался все объяснить ей, хотя сам толком ничего не понял, кроме того, что Ван Страатен нужен клиент, чтобы купить картину. – И для этого они собираются позвонить твоему отцу.

– Я все еще не понимаю, – сказала Аликс. – Никто же не знает, где мой отец. Как они смогут ему позвонить?

– Потому что я дал им его номер.

– Откуда у тебя этот номер?

Говорить не хотелось, но пришлось.

– Значит, ты рылся в моем телефоне? – спросила она, помолчав.

– Да. – И я рассыпался в извинениях, потом припомнил ей, как она скрытничала, потом снова извинился и уточнил, что сделал это до того, как она мне призналась, и вообще у меня не было выбора: – Они собирались тебя арестовать.

– Что-о? – спросила она недоверчиво, и ее можно понять. Я еще раз попытался что-то объяснить, но услышал, как какой-то мужчина, очевидно, куратор, говорит ей, что машина ждет. – Все, мне пора.

– Я все объясню тебе завтра, – сказал я. – И ты меня поймешь.

– Думаешь, смогу? – спросила она.

– Пожалуйста, поверь мне. Я люблю тебя.

– Хорошо. – Аликс повесила трубку.

Я с минуту постоял там с телефоном в руке, глядя на утят и думая о том, как плохо я все объяснил или даже не объяснил вовсе, и что мне теперь делать, чтобы Аликс меня поняла. Я прокрутил это в голове: разговоры со Смитом и Ван Страатен, с Каролин и ее другом со шрамом на лице, и мне вспомнились его слова.

«Я бы порекомендовал вам и вашей девушке держаться как можно дальше от автопортрета Ван Гога… И скажите мисс Верде, чтобы она поменьше путешествовала».

О каком путешествии он говорил? О нашей поездке сюда, в Амстердам? Или о ее поездке во Францию? Но откуда он мог все это знать?

Он знал, как мы обнаружили эту картину под другой, знал наши имена, при том что Каролин ему их не называла, и знал, что нас ищут.

Я перезвонил Аликс, но она не брала трубку, и тогда я вспомнил ее слова, что ее телефон там не работает. Тогда я позвонил Каролин и попросил еще раз устроить мне встречу «с тем человеком».

– С каким человеком? – спросила она.

– С этим вашим другом. Который со шрамом.

67

Мерцали лампы дневного света, в конференц-зале столбом стоял табачный дым, все были на взводе. Прошло двадцать четыре часа, а известий от людей Торговца все не было.

Но повод для оптимизма имелся. Бейн был в деле. Он согласился выдать себя за высокопоставленного клиента Льюиса в обмен на помилование, которое Ван Страатен обещала устроить ему через Государственный департамент.

– Он знает, как его нашли? – спросил Смит.

– Мы сказали, что выследили сами.

– Хорошо. – Смит все еще надеялся оградить Перроне и Верде от этого дела и связанных с ним неприятностей. – Вы понимаете, что предоставить Бейну доступ к великой картине – все равно что помахать мышью перед носом кошки?

– Это верно, – усмехнулась Ван Страатен. – Но люди из Госдепа говорят, что мистер Бейн – очень удачливый кот. Он будет вести себя хорошо.

Смит не был в этом уверен. Он посмотрел на маленькую картину Матисса, одну из ранних работ художника в стиле фовизма, доставленную вчера. Она стояла в углу, как выброшенный рождественский подарок – первое произведение искусства, которое должно было сыграть роль приманки. Похищенная нацистами картина, которую никто не видел в течение восьмидесяти лет, недавно негласно вернулась в мир и стала частью роскошной коллекции, которую «Келвин Льюис» предложил Торговцу.

– А что, если они оставят себе Матисса и не явятся за второй картиной? – спросил Смит.

– Этого не произойдет, – сказала Ван Страатен. – Дело, в общем-то, не в Матиссе, а в том, чтобы ты продал Ван Гога, самую высококлассную из картин, всплывших за последние десятилетия. Торговец хочет контролировать продажу на расстоянии, чтобы остаться в стороне, если что-то пойдет не так.

Некоторое время они обсуждали, что еще может случиться, запасные варианты и альтернативы; Яагер заново проверял систему связи и слежения; Штайнер, как обычно, излагал негативные сценарии. Смит чувствовал, как беспокойство в его душе растет, как хлеб в духовке; беспокоился он в основном о том, что его разоблачат, и Торговец сбежит, операция будет провалена, и его коллеги будут вынуждены начинать все заново – без него. Одноразовый телефон зазвонил; Смит, взяв себя в руки, подал остальным сигнал, чтобы все замолчали, и приложил телефон к уху. Поговорив минуту, он отключил сотовый.

– Они готовы встретиться, – произнес он.

– Когда? – спросила Ван Страатен.

– Прямо сейчас.

68

С самого начала этого задания Бруно Штайнер был недоволен: Ван Страатен обращалась с ним как с подчиненным, а не как с экспертом по преступлениям в сфере культуры. Да, это был первый раз, когда он физически выполнял задание, а не сидел за письменным столом; и да, ему было приказано слушать, делать заметки и сообщать об этом в Интерпол. Но все же, неужели так трудно было отнестись к нему с несколько большим уважением?

Он отправил по электронной почте ежедневный отчет обо всем, что только что произошло на совещании, затем – в соответствии с инструкцией – направил официальные уведомления местным правоохранительным органам. «Зеленое» уведомление о лицах, представляющих интерес в уголовном расследовании, в данном случае, о Торговце. Затем «оранжевое» уведомление, предупреждающее о событии, которое может представлять непосредственную угрозу для людей или имущества. Опять-таки Торговец, а также его представители и партнеры.

Штайнер обстоятельно описал, как он настаивал на непосредственном участии в операции сопровождения аналитика Смита в его миссии, и как Ван Страатен согласилась, но только потому, что у нее не было выбора. В противном случае Интерпол мог отказаться от поддержки этой, а также любых будущих операций с ее участием. Впрочем, Штайнер предложил своему начальству сделать это независимо от результата операции, назвав Ван Страатен некомпетентной, а ее способности руководителя слабыми.

Затем он заполнил «фиолетовое» уведомление о способах действия, то есть о процедурах, предметах, устройствах или тайниках, используемых преступниками. Здесь он перечислил картины Ван Гога и Матисса (объекты) и отметил, что обмен (modi operandi) неизбежен, местоположение или тайники будут известны в ближайшее время.

Он знал, что Интерпол немедленно рассмотрит его запрос, поскольку это задание класса А-1 с международными последствиями, что руководство будет отслеживать его, связавшись с местными правоохранительными органами.

Штайнер еще раз просмотрел свои запросы и нажал «Отправить».

Через несколько минут – даже быстрее, чем ожидал – он получил ответ: LSB, местные власти оповещены. Штайнер откинулся на спинку стула. Он был удовлетворен. Если задание пройдет успешно – а в этом, несмотря на свои опасения по поводу Ван Страатен, он был совершенно уверен – Штайнер продвинется по служебной лестнице Интерпола вплоть до Генеральной Ассамблеи, ее руководящего органа, место в которой уже давно заслужил.

69

Засунув картину стоимостью сорок миллионов долларов в металлическую корзину взятого напрокат велосипеда, Смит доехал до центрального железнодорожного вокзала Амстердама, прикрепил велосипед к стоянке и вошел в здание. В точности следуя полученным указаниям, Смит двигался через огромный, бурлящий людской муравейник, держа под мышкой завернутую в газету и пузырчатую пленку картину. Купив за шесть с половиной евро билет до близлежащего города Харлем, которым он не собирался воспользоваться, он направился в восточное крыло вокзала, в камеру хранения багажа. Дверца малой ячейки под номером 136 была открыта. Смит положил туда картину, закрыл дверцу и получил взамен маленькую карточку.

Потом он прошел к билетному автомату, на экранчике которого высветился номер ячейки, которой он только что воспользовался, и предупреждение, что у него есть две минуты на оплату услуги. Дрожащей рукой Смит вставил корешок в прорезь, и через несколько секунд оттуда выкатился распечатанный чек. Он сунул квитанцию в карман, нашел ближайший эскалатор и спустился вниз, в длинный коридор с кафе, продуктовыми и сувенирными лавками. Смит отыскал табачный магазин. Там у витрины с коробками сигар, зажигалками, рекламой электронных сигарет, вейпами и кальянами стоял загорелый рябой мужчина в кожаной куртке. Смит подождал, пока тот купит пачку сигарет «Тайм» и уйдет, подошел к продавщице – молодой женщине со стрижкой «голландский мальчик» – и сказал:

– Пачку «Принца».

Та, оглядев его, проговорила:

– Моя любимая песня у Принца – «When doves cry».

– А моя – «Raspberry Beret», – ответил Смит.

Она выложила на прилавок пачку сигарет «Принц». Смит вручил ей восемь евро и спрятанную между купюрами квитанцию из камеры хранения. Затем он вышел из магазина, поднялся на эскалаторе обратно наверх и направился к выходу из вокзала. Когда он забирал велосипед, руки его дрожали так сильно, что ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Он заметил, как тот мужчина в кожаной куртке неподалеку сел на мотоцикл и уехал, но Смит не придал этому значения.

К тому времени, когда он вернулся на велосипеде в полицейский участок и встретился с Ван Страатен и остальными, уже было известно, что картина получена и находится на пути к покупателю. Как и было условлено, на недавно открытый в швейцарском банке счет на имя Келвина Льюиса поступило 40 000 долларов. Очевидно, Торговец был удовлетворен.

Ван Страатен сказала, что имя покупателя картины Ван Гога произвело на Торговца большое впечатление.

– Даже чересчур большое, – заметил Смит, вспомнив, как были обеспокоены люди Торговца тем, что Бейн слишком известен, с чем они, очевидно, смирились, согласившись на обмен. Смит поинтересовался, почему сделка с Матиссом не является достаточным доказательством незаконной деятельности Торговца.

– Потому что это всего лишь одна продажа, – сказала Ван Страатен. Нам нужно показать, что это постоянная деятельность. А еще нам нужен Ван Гог.

Смит кивнул. Хотя идея проходить в скором времени еще раз такое же испытание была ему не по душе: пульс еще не пришел в норму, а ожидание следующего этапа тяготило. Но приходилось ждать известий от людей Торговца.

Муниципальный полицейский Вокс предложила Смиту кофе и сэндвич, но он ограничился кофе. Организм отказывался принимать еду.

– Как обувь? – спросила она, имея в виду черные кожаные сандалии, которые они купили вместе.

– Жмет, – сказал Смит, но улыбнулся. Он закурил сигарету «Принц», затянулся и сразу же затушил.

Ван Страатен предложила ему «Данхилл», помогла прикурить, и он был благодарен: не хотелось, чтобы другие видели, как у него дрожат руки.

«Стог сена» Моне, ценное полотно в стиле импрессионизма, было доставлено, упаковано и готово к следующему обмену. Ван Страатен еще раз прорабатывала детали – одна картина в качестве залога другой, предметы, цены и проценты оговорены. После чего Ван Гог должен был перейти к их клиенту, Бейну. По крайней мере, так думал Торговец; половина от согласованной суммы 80 миллионов долларов уже поступила на швейцарский счет Льюиса.

– Рыночная стоимость автопортрета вдвое выше, – возражал Штайнер.

– Но на рынке он никогда не появится. В этом все и дело, – устало проговорила Ван Страатен.

Как только этот второй обмен будет произведен и Торговец будет удовлетворен, Льюис, по «легенде», вернется в Чикаго к своему арт-бизнесу, и вступит в силу их новое партнерское соглашение: Торговец найдет европейских и азиатских покупателей для остальной части коллекции Льюиса, а Льюис будет продавать более известные произведения искусства Торговца клиентам в США.

– Конечно, ничего из этого не произойдет, – уточнила Ван Страатен. – Как только Ван Гог окажется в нашем распоряжении, Торговец будет арестован.

Смит задавался вопросом, что с ним станет, когда все это закончится – вернется ли он на свое старое место в Интерполе, примет участие в работе Генеральной Ассамблеи или отправится на другое задание? Ван Страатен на какое-то время вышла и вернулась в комнату с загорелым мужчиной в кожаной куртке.

– Это Диспетчер, – представила его она. – Он наблюдал на расстоянии.

– На расстоянии? – хмыкнул Смит. – Мы практически столкнулись в этой табачной лавке.

– Ну, не совсем, – улыбнулся Диспетчер, крепко пожимая руку Смиту.

– Является ли этот человек уполномоченным членом рабочей группы? – спросил Штайнер. – Известно ли Интерполу о его участии? Кого он представляет?

Ни Диспетчер, ни Ван Страатен не ответили на его вопросы.

– Диспетчер будет работать с нами до конца операции, – отрезала Ван Страатен.

– Мне нужно знать ваше имя и на кого вы работаете, – заявил Штайнер Диспетчеру. Тот рассмеялся и потрепал Штайнера по голове, сдвинув набок его парик.

– На этом пока все. – Ван Страатен встала и сделала знак Смиту следовать за ней.

Выйдя на улицу, Ван Страатен, Смит и Диспетчер пересекли старую площадь и пошли вдоль канала; темная вода в лучах вечернего солнца блестела как ртуть.

– Диспетчер здесь для того, чтобы с вами ничего не случилось, – сказала Ван Страатен.

– Я думал, это ваша работа, – заметил Смит.

– Моя работа – это общий успех задания.

– Все будет в порядке. – Диспетчер положил тяжелую руку на плечо Смита.

– Приятно это слышать. – Адреналин иссяк, и Смиту хотелось свернуться калачиком на тротуаре.

– То, что вы делаете, очень важно, – сказала Ван Страатен. – Важнее, чем вы можете себе представить, аналитик Смит.

– Вот бы это на зарплате отразилось, – не удержался он.

– Что-нибудь сделаем… когда дело закончим, – ответила она. Потом они с Диспетчером пошли чуть впереди, обсуждая старую архитектуру в Вене и Москве, перебрасываясь именами художников – Рафаэль, да Винчи, Эль Греко и Пикассо – и шуточками, которых Смит не понимал. Но все же, шагая за ними следом, он слушал их непринужденную беседу с удовольствием: они посмеивались и были так уверены в себе, словно могли справиться с чем угодно. Одноразовый телефон у Ван Страатен издал сигнал, и смех резко оборвался.

– Время и место, – произнесла она и показала телефон Диспетчеру, который прочел сообщение и еще раз пожал плечо Смиту.

– Увидимся на месте. Точнее, на этот раз только я тебя увижу, ты меня – нет. Бе-тачбулот та’асе леха милчама, – произнес он и перевел: «Ибо под мудрым руководством вы сможете вести свою войну». Бывший девиз моей организации[19], от которого она отказалась, но он мне нравится.

– Пилот готов? – спросила Ван Страатен.

– Да. – Диспетчер кивнул отдельно каждому из них и зашагал прочь.

– Пойдем, – сказала Ван Страатен. – Нужно подготовиться, а времени у нас не так уж много.

70

Мы встретились с Каролин на узкой улочке рядом с оживленным каналом, в водах которого между пришвартованными плавучими домами и сновавшими в обе стороны моторными лодками играли солнечные блики. Впрочем, погода была переменчивой, и солнце выглядывало из-за темных облаков ненадолго.

– Он назначил встречу здесь. – Каролин почему-то сделала жест в сторону канала. – Его интересует, что вы узнали о картине.

Моя нехитрая уловка сработала, наживку он проглотил.

Каролин поинтересовалась, что же это за информация, и я еще раз повторил, что ей лучше этого не знать. Маленькая лодка подплыла к нам так тихо, что я бы не заметил ее, если бы не искал взглядом заранее.

Человек со шрамом стоял на палубе, одетый так же, как тогда в музее, в костюм-тройку, который сейчас казался неуместным. Рядом с ним стоял простоватый парень в темных очках и кепке. Он протянул Каролин руку, но Лицо-со-шрамом покачал головой. «Здесь не хватит места для мисс Кахилл», – сказал он, что явно не соответствовало действительности: на лодке могло легко поместиться еще человек шесть.

Каролин начала было возражать, но я заверил, что все в порядке. Мне казалось, что, если возникнут какие-то проблемы – хотя я их и не ожидал – я смогу справиться с этим типом: я сильнее и гораздо моложе.

– Я подожду вашего возвращения здесь, – произнесла Каролин.

Парень в кепке и темных очках помог мне забраться, потом занял место за рулем на корме. Лицо-со-шрамом и я остались на носу, от кормы нас отделяла небольшая кабина.

– Капитан не будет нам мешать. Я часто пользуюсь его услугами, и он знает, что я люблю конфиденциальность. Думаю, вам понравится небольшая прогулка по реке. – Мой собеседник опустился на одно из двух сидений перед кабинкой и жестом пригласил меня сесть рядом. При дневном свете я разглядел, что его черные волосы были крашеными, с сединой у корней на четверть дюйма, а шрам неумело замазан пудрой. Он обернул шею шарфом, темно-фиолетовым, почти такого же цвета, как его шрам. – Это лучший способ получше познакомиться с городом. Вы же знаете, что Амстердам часто называют Северной Венецией.

Лодка направилась вдоль по узкому каналу, затем вывернула на более широкий, с большими плавучими домами, пришвартованными по обе стороны. Мимо нас, ревя двигателями, промчалось несколько быстроходных катеров, затем какая-то лодка гондольного типа, проплыла прямо перед нами в опасной близости. Люди на ее борту пили и смеялись.

– Вот пьяные дураки, – проворчал Лицо-со-шрамом, а затем стал рассказывать, что его лодка электрическая, бесшумная и не содержит вредных выбросов, что очень важно в эпоху глобального потепления:

– Хоть какая-то малость, но все-таки… Каждый должен заботиться о чистоте каналов и планеты и…

– Вы упомянули имя моей девушки, – перебил я его.

– Правда? Ну, Каролин, должно быть, сказала…

Я не стал оспаривать его слова, хотя Каролин этот факт отрицала.

– Так что это за новая информация, которую вы узнали о картине? – спросил он.

Я уклонился от ответа, сказав, что он сам предупреждал меня держаться от этой темы подальше, потом, не давая ему опомниться, спросил, откуда он узнал, что Аликс уезжает, и напомнил его слова, что ей следует забыть о путешествиях.

– Разве я это говорил? К чему все эти вопросы о вашей девушке?

– Что вы знаете о ее поездке?

– Какой поездке? Я ничего не знаю о ее поездках. Откуда мне знать?

Лодка скользнула под мост, и мы погрузились в темноту, хотя мне еще видно было его лицо с темно-фиолетовым шрамом.

Когда мы вынырнули на свет, я снова спросил, откуда он узнал, что Аликс уезжает:

– По-моему, вы многовато знаете – и о ее поездке, и что на картине Ван Гога нарисованы коровы, и что по ее поводу ведутся торги…

– Ну, слышал кое-что. Это мой бизнес. – Он пренебрежительно махнул рукой, и это меня разозлило. – Теперь говорите, что там у вас за информация? Не тратьте мое время попусту. Я занятой человек.

– Меня ваши дела не волнуют. Я хочу знать, что вам известно об Аликс. И откуда, – произнес я, наклоняясь к нему. – Говорите!

– Милый юноша, я не обязан вам ничего говорить. Если вы попросили о встрече со мной из-за этого, то вы меня весьма разочаровали. Вы напрасно потратили свое и мое время.

Я вздохнул, чувствуя, как во мне поднимается гнев.

Канал стал шире, перед нами проплывали лодки, берег был далеко.

– Вы хотели, чтобы я это знал, чтобы я испугался… Вы практически дразнили меня, рассказывая мне все это. Кто вам сказал, что Аликс уезжает? Как вы это узнали?

– Да не хотел я тебя напугать. Я тебя предупреждал, в виде одолжения. Можно подумать, у меня других дел нет, как только дразнить тебя из-за твоей глупой подружки. – Он вздохнул, как будто я был надоедливым ребенком, и это стало последней каплей: копившийся в груди гнев выплеснулся наружу, кровь ударила в голову, и я схватил его за плечи.

Лицо-со-шрамом вырвался и встал, ругаясь и крича капитану, чтобы тот поворачивал обратно. Но когда он бросил: «Может, уже вообще поздно спасать твою подружку», – я вцепился в него, сбил с ног и прижал к борту лодки, так что его голова свесилась за край. Он заорал, но его крики терялись в шуме моторных лодок и объяснениях экскурсовода с громкоговорителем, рассказывающего о «танцующих домах Дамрака». Я же, рыча: «Говори!» – толкал его все дальше. Вены на его шее напряглись, шарф и крашеные волосы погрузились в мутную воду. И если бы капитан не оттащил меня, я бы, наверное, его утопил.

Прорычав мне что-то по-голландски, капитан помог Лицу-со-шрамом подняться. Тот, задыхаясь и держась за горло, вернулся обратно на свое место. Его фиолетовый шарф упал в воду, намок и утонул, прежде чем мы успели к нему вернуться.

Я тоже сел, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. Лодочник снова схватил меня, но Лицо-со-шрамом сделал ему знак удалиться.

– Все, что я знаю… я услышал случайно, – выдохнул он. – Что мисс Верде… продолжает искать картину в каком-то другом месте… и не стоит этим заниматься… вот и все. – Он откинулся на спинку стула, бледный и измученный.

– И больше ничего?

– Больше ничего. Я же сказал…. Я пытался… предупредить вас в виде одолжения госпоже Кахилл.

Вспышка гнева прошла, мне стало стыдно за то, как я вел себя, и я извинился. Оказалось, что я еще не изжил в себе подростка.

– Вся эта информация пришла через третьи руки, от людей, которые… не любят афишировать себя.

– Как вы думаете, Аликс действительно в опасности?

– Не имею представления. Просто кто-то узнал, что она куда-то собирается ехать, и с какой целью. Думаю, что и о ваших намерениях им тоже известно. Именно поэтому я позвал вас сюда. Меня не должны с вами видеть.

Мы снова оказались в том узком канале, где встретились. На берегу вдалеке я заметил Каролин, она махала нам рукой.

На этот раз, когда я сходил с лодки, капитан не подал мне руки.

– Еще раз прошу прощения, – виновато произнес я. – С меня новый шарфик. Если я действительно узнаю что-нибудь новое о картине, обещаю поставить вас в известность.

– Не беспокойтесь. Дело совсем не в картине. Но от нового шарфика не откажусь.

Каролин внимательно смотрела, как я выбираюсь на берег, оставив в лодке ее знакомого несколько помятым и с мокрой головой. Мы проводили взглядом отчалившую лодку, и я в самых общих чертах рассказал ей о состоявшейся беседе, признавшись, наконец, что говорили мы в основном об Аликс и о том, что слишком многие люди знают о цели нашего приезда. Каролин ответила, что я слишком остро на это реагирую. Возможно, так оно и было, но мое беспокойство об Аликс достигло предела.

– Я поеду туда, – решил я.

– Куда?

– В Овер-сюр-Уаз.

Каролин удивилась и выразила сомнение в том, что это хорошая идея. Все может быть, сказал я, но вдруг Аликс действительно в опасности; надо ехать. Она уже и так сердится на меня, так какая разница. Присев на ближайшую скамейку, я принялся гуглить, как быстрее всего добраться до места. Каролин села рядом.

– Быстрее всего – самолетом в Париж. Это самый быстрый маршрут, час двадцать минут, – подсказала она, поэтому я забронировал билет на самолет, затем машину из парижского аэропорта. Если верить поисковикам, оттуда до Овер-сюр-Уаза было около часа езды. В общей сложности поездка должна была занять два с половиной часа, быстрее разве что на вертолете.

Каролин предложила составить мне компанию, но я отказался. Поблагодарив ее, я вызвал такси и поехал в аэропорт.

71

Аликс сидела рядом с Финном де Йонгом во взятой напрокат машине, которая на большой скорости мчалась по проселочной дороге. Аликс попросила его вести машину чуть помедленнее.

– Я хотела бы добраться до места смерти Ван Гога живой.

Финн рассмеялся и, держа руль одной рукой, уже в третий или четвертый раз похлопал ее по колену.

– Не волнуйся, я очень хорошо вожу машину.

Аликс убрала его руку с колена и стала смотреть в окно на проносившиеся мимо деревья и дома. Не было ли ошибкой с ее стороны поехать сюда с едва знакомым мужчиной? Но легкий ветерок успокаивающе овевал ей лицо, играя волосами, и Аликс напомнила себе, что поехала не просто так, а встретиться с человеком, у кого есть нечто, по словам Финна, доказывающее существование этой картины.

Проезжая мимо маленькой деревушки с аккуратными каменными домиками, Финн для вида посмотрел на часы, а потом его рука вновь как бы случайно опустилась ей на бедро. Аликс снова убрала ее.

– Я очень надеюсь познакомиться с вашей женой, – произнесла она светским тоном.

– Мы недавно расстались, – ответил де Йонг, но Аликс не очень-то ему поверила.

Ей хотелось, чтобы Люк был здесь – не для того, чтобы защитить ее, с Финном она бы и сама справилась – а для того, чтобы она могла разобраться с Люком. Аликс теперь все время думала, зачем Люк дал Смиту и Ван Страатен телефонный номер ее отца. «Они собирались арестовать тебя». Но как и за что? И какое отношение к этому имела Аника Ван Страатен? Аликс ничего не понимала и сердилась.

Машина промчалась по небольшому мосту; сверкающее солнце отражалось в озере, плоском и блестящем, как стекло. Аликс украдкой взглянула на де Йонга: его губы были решительно сжаты, а руки лежали там, где ей хотелось – на руле.

Они проехали через еще один город: каменные дома, дорожный знак «Шапонваль».

Через несколько миль они увидели указатель на Овер-сюр-Уаз, и Финн свернул в ту сторону. Через несколько минут они оказались на главной площади города, тихой и уютной, там было всего несколько человек.

Аликс с облегчением выбралась из машины и вышла на площадь, которую уже видела на фотографиях. Площадь оказалась больше, чем она себе представляла, и напоминала маленький парк с деревьями по периметру. В центре располагалось квадратное белое здание с французскими флагами, висевшими на балконе второго этажа, ратуша и «Отель де Вилль».

Аликс обернулась, чтобы взглянуть на знаменитый ресторан «Auberge Ravoux» прямо через дорогу, последнее пристанище Ван Гога – верхний этаж пшеничного цвета над рестораном, выкрашенным в бледно-розовый цвет, с кружевными занавесками на окнах.

Финн де Йонг, нетерпеливо расхаживая взад-вперед в центре площади, разговаривал по мобильному телефону, и Аликс перешла на другую сторону. Она посмотрела на гранитную мемориальную доску: «Художник Винсент Ван Гог жил в этом доме и умер здесь 29 июля 1890 года».

К ней подошел де Йонг, и когда она сообщила, что собирается войти в музей, ответил, что у них нет времени: человек, с которым он хочет ее познакомить, скоро будет здесь.

– Я быстро, – сказала она, прошла по стрелкам вдоль боковой стены дома, мимо каменной стены, которая вела к маленькому офису, где смотрительница, молодая француженка с безупречным английским, предложила их проводить.

Она повела их по другой дорожке, окаймленной увитым плющом забором с табличками на нескольких языках, которые кратко описывали этапы жизни Ван Гога: сын пастора, молодой торговец произведениями искусства, начинающий художник – его рождение в 1853 году, его отец – протестантский пастор, ранние уроки рисования в Брюсселе, и его переезд в Гаагу, где он жил с проституткой, известной как Сиен.

– Клазина Мария Хорник, – сказала Аликс. Она знала, что Сиен также была моделью и музой Винсента: они прожили вместе два года, в течение которых Винсент сделал много рисунков и живописных полотен с ее изображением.

– Вы знаете, что с ней стало дальше? – спросила она гида.

– Брат Винсента Тео заставил его расстаться с ней, иначе он отказывался содержать художника. После смерти Винсента она прожила четырнадцать лет, а затем покончила с собой, бросившись в реку.

– Ох, да, я вспомнила… Какой ужас.

– Тео был прав. Она была обычной шлюхой. – Де Йонг поторопил их, повторив, что у них мало времени.

Аликс жалела, что она здесь не одна. Ей хотелось постоять у каждой таблички. Доска «Продолжая рисовать» повествовала о времени пребывания Ван Гога в Париже. «Высокая желтая нота» отсылала к желтому дому в Арле, который Винсент делил с Гогеном. На мемориальной доске под названием «Продолжая рисовать» упоминалось, что художник Писсарро порекомендовал Винсенту Овер-сюр-Уаз, а проживавший в городе доктор Гаше ухаживал за ним после его годичного пребывания в психиатрической лечебнице в Сен-Реми, подробности о котором были на следующей табличке под заголовком «Страх сойти с ума», описывающей нервный срыв Винсента и отрезание собственного уха.

– Когда Винсент покидал лечебницу Сан-Реми, врач написал в его бумагах «вылечен». Десять недель спустя он умер, – сказала гид, ведя их вверх по черной лестнице, Финн попытался взять Аликс за руку, но она высвободилась.

Внутри они поднялись по другой лестнице из толстого темного дерева, над которой висел светильник, освещавший оштукатуренные стены с прожилками трещин.

– Он жил здесь, на верхнем этаже.

Аликс заглянула в открытый дверной проем: маленькое наклонное окно в крыше освещало просторное чердачное помещение, темный деревянный пол, оштукатуренные стены, единственный стул.

– Комната Винсента, в которой он провел последние семьдесят дней своей жизни, – пояснила экскурсовод.

Аликс задержалась в дверях, пытаясь представить, как жил в этой крошечной комнате в спартанской обстановке самый знаменитый художник в мире. Она бы и еще здесь постояла, но Финн забеспокоился, и гид повела их вниз. Она отперла двери ресторана, и Аликс вошла в комнату с розовыми стенами и темной деревянной лепниной. Деревянные столы и плетеные стулья, большая выцветшая фреска – все было залито мягким светом, проникавшим через окна с кружевными занавесками.

– Здесь воссоздана та обстановка, какой она была во времена Винсента. – Экскурсовод показала им маленький деревянный столик в углу, за которым Винсент принимал пищу. Это был единственный стол, накрытый скатертью, с бокалом, графином для вина и пустой плетеной корзинкой. «Натюрморт без художника», – подумала Аликс, хотя его присутствие было настолько ощутимым, что она вздрогнула.

– Этот стол всегда накрыт, – сказала их провожатая. – Но есть тут не разрешается.

Бильярдного стола здесь не было, но Аликс попыталась представить его по картинам Ван Гога, где изображалась гостиница. Именно здесь его тело лежало на похоронах, в этой комнате. Она вспомнила описание в письме Эмиля Бернара: художник, как ореолом, был окружен желтыми цветами и своими картинами.

Был ли среди них тот автопортрет?

Финн разрушил волшебство момента, ответив на телефонный звонок, затем подошел к Аликс сбоку и прошептал на ухо, коснувшись бородой ее щеки:

– Месье Туссен здесь, но он хочет, чтобы мы встретились с ним на кладбище. – Де Йонг взял ее за локоть, а другой рукой приобнял за талию. – Пойдем. Нам уже пора.

72

Напряжение в конференц-зале было настолько ощутимым, что казалось, от него можно даже откусить кусочек.

Требуемая картина Ван Гога у Торговца имелась, и он был готов к обмену; место встречи – то же самое «Café de Spuyt». Другой информации пока не поступало.

Ван Страатен повторила, что она будет следить за Смитом из оперативного фургона, а Диспетчер с Пилотом из другого места. Какого именно – она не уточнила. Затем она передала слово Яагеру, который вручил Смиту новую пару очков.

– Почти такие же, как ваши старые. – Яагер объяснил, что оправа очков всего на волос толще, но в них установлено новое углеродное волокно и микровидеомагнитофон, который мог производить запись в течение четырех часов, а также мини-аудиосистема с дальностью действия семьсот двадцать метров. – Это в шесть раз больше длины поля для американского футбола, – заметил он, затем заменил шейную цепочку Смита на другую, звенья которой были немного толще. – Новая и улучшенная, с мини-трекером GPS в трех звеньях. – Он показал их Смиту. – Вот, видите, они совершенно незаметные. И вам не нужно кричать. Просто говорите естественно. Диктофон зафиксирует ваш голос, и голоса людей вокруг, и все остальные звуки.

Штайнер оторвал взгляд от своего планшета.

– Все очень замечательно, – сказал он. – Но Интерпол хочет, чтобы на месте действия был наш сотрудник.

– Этот сотрудник – ты? – вмешался Смит. – Ты хочешь меня убить? Как только они увидят агента Интерпола, будет покончено не только со сделкой, но и со мной!

– Откуда они узнают, что я агент?

– Потому что от тебя разит им!

– Ни с кем не будет покончено. – Ван Страатен пыталась успокоить Смита. Она представила им молодую женщину-полицейского из отдела огнестрельного оружия, которая до этого тихо сидела в сторонке. Та открыла маленькую черную коробочку и вынула оттуда пистолет – странного вида, но вполне узнаваемый. Сотрудница положила его на стол и пододвинула к Смиту.

– Пистолет-призрак, – сообщила она. – Незарегистрированный и не отслеживаемый, стопроцентный пластик, напечатан на 3D-принтере благодаря одной техасской компании, которая бесплатно предоставляет загружаемые инструкции на своем веб-сайте.

Смит повертел пистолет в руке: тот был легкий, как игрушка. Да и на вид тоже.

– От него хоть какой-нибудь толк есть? – спросил он.

– Он делает один выстрел, – ответила она. – Затем выбрасывается.

– Люди Торговца, скорее всего, обыщут тебя и найдут его, – сказала Ван Страатен. – Так что прятать нет смысла. Но смысл носить оружие в вашем деле есть; постарайся не отдавать им его.

– Скажите им, что его нелегко изготовить, – посоветовала специалист по огнестрелу. – На распечатку одного пистолета уходит примерно сорок часов.

– Если они найдут его, – продолжала Ван Страатен, – а они найдут – покажи им, что он не заряжен, и постарайся перейти на дружеский тон. Скажи, что сделаешь им такой же в подарок.

Специалистка вручила Смиту один патрон и объяснила, как его заряжать и стрелять.

– Патрон будет вшит в пояс, который я приготовил для вас, к нему легко добраться, но также нельзя обнаружить, – сказал Яагер.

– Откуда нам известно, что Ван Гог находится у Торговца? – перебил его Штайнер. – Это только его слова.

– Мы этого не знаем наверняка, – ответила Ван Страатен. – Но вы же слышали, как аналитик Смит попросил доказательств, и ему сказали, что он их получит.

– Но они не сказали, какого рода это будут доказательства и когда он их получит. – Штайнер машинально поправил парик.

– Они ничего не выиграют от обмана, – парировала Ван Страатен.

– Всего две картины стоимостью в миллионы долларов, Моне и Матисс, – сказал Штайнер.

Ван Страатен отвернулась. Она обдумывала эти вопросы, но не могла справиться с негативом – не сейчас, когда развязка была так близка, когда все должно было вот-вот произойти. Она напомнила, что сама будет в фургоне вместе с Яагером слушать и наблюдать, что происходит, через устройства слежения в очках и шейной цепочке Смита.

– Если эти устройства будут обнаружены, они меня убьют, – заметил Смит.

– Никто никого не убьет, – проговорила Ван Страатен.

– Можешь дать гарантию?

Ван Страатен пристально посмотрела Смиту в глаза, и это был самый интимный взгляд, который он от нее получил за все время общения.

– В этой жизни не бывает гарантий, – произнесла она с усмешкой. – Но я в этой жизни еще ни одного мужика не потеряла. И тебя не потеряю.

73

Перелет из Амстердама в Париж сопровождался непрерывной турбулентностью, как и мое настроение. Я съел так много арахиса и выпил так много кока-колы, что мой мозг теперь работал примерно с той же скоростью, что и взятый напрокат Opel Corsa на трехполосном шоссе, ведущем из Парижа. Местные автомобили и грузовики пересекали шоссе без светофоров, нервно гудели клаксоны, а я пытался вести машину одной рукой – что почти невозможно с ручным переключением передач, но в машине не было GPS, поэтому в другой руке я держал свой мобильный телефон, одним глазом следя за дорогой, другим – за Google Maps.

Через некоторое время машин стало меньше, и я начал высматривать свой первый ориентир – Сен-Дени. После этого я стал искать стадион, и нашел его, свернул на другое шоссе, затем на виадук д’Аржантей, надземную дорогу, которая два раза подряд проходила над рекой.

Я снова попытался дозвониться Аликс, чтобы сообщить ей о своем приезде, но на сей раз даже автоответчик не автоответил. Звонки уходили в пустоту. Да, Аликс говорила, что ее телефон не работает, но меня это почему-то не успокоило. Перенервничав, я случайно потерял свой Google Maps, когда отключал вызов, пришлось съехать на узкую обочину шоссе и потратить пару минут на переустановку карты. Вернувшись на шоссе и проехав еще десять минут, я заметил следующий ориентир-достопримечательность – большое сверкающее казино, которое выглядело так, словно плывет по реке.

Если карта не врет, то до места назначения осталось примерно сорок минут езды. Но что тогда? Если телефон Аликс не работает, то как я ее найду?

Движение на дороге теперь ускорилось. Я проезжал указатели городов: Саннуа, Франконвиль – местность по сторонам становилась все больше похожа на пригород – дома и деревья, реклама профессионального училища, а также заправка, которая мне была нужна.

Заправки, в общем-то, везде похожи, только название бренда, TotalEnergies, было незнакомым, и все вывески на французском. Я еще к Амстердаму не успел привыкнуть, не говоря уже о Франции.

Через несколько минут я снова мчался по дороге, торопясь добраться до места, о котором много читал и где мечтал побывать… но не в таких обстоятельствах.

В голове носились нехорошие мысли: Смит, наверное, солгал, что работает на Интерпол, а сам теперь работает с Ван Страатен. Она тоже все время врет, а сама непонятно кто такая и чем занимается… – «я охраняю украденные произведения искусства от повторной кражи», так она сказала… насколько это правда? А еще этот скупщик произведений искусства со шрамом на лице… И все те непонятные безликие люди, которые следили за мной и Аликс… Хотя одного я заприметил: парень с татуировками по имени Гюнтер… Тут я увидел указатель на Валь-д’Уаз, затем еще один на город Эрмон. Я сверился с картой, чтобы убедиться, что все еще двигаюсь в правильном направлении, и, к счастью, так оно и было. Еще тридцать минут, и я буду в Овер-сюр-Уазе. Я найду Аликс, и все будет хорошо.

74

Смит успел простоять перед кафе минут двадцать, прежде чем к нему подъехал черный внедорожник с тонированными стеклами, дверь открылась, и его впустили в салон, не сказав ни слова. После этого был обыск: двое головорезов расстегнули на нем рубашку, расстегнули молнию на брюках, засунули руку в трусы, спустили носки – разве что в рот не заглянули; после чего машина тронулась с места и помчалась по улицам города. Когда внедорожник выехал на шоссе, Смит старался сохранять спокойствие, в надежде, что устройства слежения работают в штатном режиме.

Он сидел на заднем сиденье, рядом с ним тот же представитель, что и в прошлый раз, блондинка в солнцезащитных очках и платке на голове. Между ними – картина Моне в пузырчатой пленке. На сиденьях напротив – двое обыскивавших Смита громил в темных очках и темных костюмах, как «люди в черном». Один из них, что покрупнее, парень с замедленной речью, нашел при обыске пистолет и отдал его женщине, которая теперь вертела его в руке.

– Это действительно стреляет? – поинтересовалась она.

– Когда заряжено, – ответил Смит и произнес заготовленную речь о процессе 3D-печати и что он подарит каждому из них по такому же.

– Хорошая игрушка, – сказала женщина. – Торговцу понравится.

Смит пообещал сделать такую же и для него. Женщина заглянула в ствол, увидела, что он пуст, и вернула Смиту пистолет. Пулю, вшитую с внутренней стороны пояса, «люди в черном» не нашли.

– Куда мы направляемся? – спросил Смит.

Представительница велела ему расслабиться, достала из сумки пачку «Американ Спирит», попросила водителя приоткрыть окно и предложила сигарету Смиту. Он взял, закурил и затянулся.

– Неплохо. Если уж умирать, то от экологически чистого продукта.

– Очень смешно, мистер Льюис.

– Я старался, – ответил Смит, чувствуя, как пот выступает у него под мышками и на лбу. Он поправил очки на носу, более осторожно, чем обычно.

– Я посмотрю, – сообщила женщина, снимая пузырчатую пленку, хотя полупрозрачный пергамин она не тронула – картина «Стог сена» Моне в лавандовых тонах была под ним достаточно четко видна. Женщина сделала снимок на мобильный телефон.

– Доказательство, – произнесла она при этом. – Торговец не любит тратить свое время попусту.

– А как насчет доказательства мне? – спросил Смит.

– Скоро будет, – отрезала она.

Смит всмотрелся и разглядел сквозь тонированные стекла какие-то фабрики и промышленный комплекс. В машине было душно, несмотря на приоткрытое окно; один из громил напротив тоже курил сигарету. Смит поклялся уволиться, когда все это закончится. Когда машина свернула с автострады, он украдкой взглянул на часы и отметил, что ехали они ровно двадцать три минуты. Потом он увидел дорожный указатель и попытался произнести для своих коллег написанное – одно из сложных голландских названий с большим количеством гласных: «Уитоорн?»

Женщина посмотрела на него так, словно раскусила его. Она похлопала его по груди, затем расстегнула несколько пуговиц на его рубашке.

– Я знаю, что вас обыскивали, но на всякий случай…

– Мы обыскали… его… хорошо, – медленно проговорил здоровяк в черном. Он напомнил Смиту Ленни из «О мышах и людях»[20].

– Когда мы доберемся до места? – спросил Смит, когда рука женщины скользнула к нему под рубашку, задев цепочку на шее.

– Ты вспотел, – укоризненно заметила она и, скорчив гримасу, убрала руку и вытерла ладонь о сиденье машины. – Я же сказала тебе расслабиться.

– Извините, у меня проблемы с потоотделением. – Смит застегнул рубашку. Он еще раз выглянул в окно. Они все еще ехали по шоссе, вдоль дороги тянулись линии электропередач.

– Так когда я получу свои доказательства?

– Потерпи, – откликнулась женщина.

Они уже были где-то в пригороде. Машина свернула на узкую дорогу, и несколько миль тянулись домики в форме печенья, затем густо поросшая лесом местность.

– Двадцать минут, – произнес водитель.

– Сколько минут? – переспросил Смит, не надеясь на чувствительность аппаратуры.

Ему не ответили.

Лес кончился, и они оказались в поле. Некоторое время машина подпрыгивала по гравийной дороге, затем остановилась.

– Мы на месте, – сказал водитель.

Щелкнули замки. Смит открыл дверцу и вышел, люди в черном немедленно встали по обе стороны от него.

– Сюда, – приказала женщина.

Смит последовал за ней по полосе скошенной травы, за которой тянулось пастбище, а за ним длинная песчаная полоса. В конце ее стоял маленький самолет с работающим двигателем.

75

– Вы видите? – Яагер указал на изображение на экране, зернистое, но достаточно четкое.

– Самолет, да, – подтвердила Ван Страатен, затем произнесла в микрофон. – Диспетчер, вы это слышали?

– Вас понял, – сказал Диспетчер.

Ван Страатен попросила Яагера перемотать назад и еще раз внимательно посмотрела, как движется на экране женщина в шарфе и темных очках.

– Вы можете увеличить женщину?

Лицо женщины заняло большую часть маленького экрана, но оно было искаженным и зернистым. Ван Страатен покачала головой и велела Яагеру переключить режим на обычный.

– Это самолет, самолет! – бормотал Штайнер. – Куда они его везут?

Ван Страатен велела ему успокоиться, а Конеру – отвести фургон на обочину. Ряд деревьев отгораживал дорогу от того самого поля, которое они только что видели на экране слежения. Она опустила стекло и услышала звук самолетного двигателя.

– Как скоро вы сможете нас найти? – проговорила она в микрофон.

– Я сейчас с Пилотом. – Голос Диспетчера в динамике звучал сухо и невыразительно. – Он вычисляет ваши координаты.

Яагер спросил, какая у них навигационная система.

– Британская, скоростная, – ответил другой голос. – Повлияет ли ваша система слежения на приборы вертолета?

– Нет, – сказал Яагер. – Но сочетается с вашей системой. На чем вы летите?

– «Еврокоптер-икс-три-гибрид», – ответил Пилот.

– Пятилопастный? – присвистнул Яагер.

– Все верно, с двумя турбовальными от Роллс-Ройса.

Ван Страатен, высунувшись из окна фургона, наблюдала за маленьким самолетом в бинокль:

– Он все еще на земле.

– Дайте мне знать, когда он взлетит, – сказал Пилот. – Мы приземлимся недалеко от вас.

– Мы его потеряем! – воскликнул Штайнер, повернувшись к Ван Страатен и Яагеру.

– Нет, не потеряем. – Яагер спокойно объяснил, что датчики слежения будут давать сигнал на несколько миль и будут приняты системами вертолета.

– А если нет?

– Эй там, на галерке, заткнитесь на хрен! – раздался из динамика голос Пилота. Затем он спросил Яагера: – Какова вероятность перехвата?

– LPIA, – ответил тот и перевел для Ван Страатен: – Низкая вероятность перехвата высотомеров. Это означает, что крайне маловероятно, чтобы кто-то, кроме экипажа вертолета, мог услышать нашу связь или взломать ее.

– Мы уже взлетели и будем на месте через несколько минут, – послышался голос Диспетчера.

– Не беспокойтесь, – добавил Пилот. – У еврокоптера есть дополнительный двигатель, который удваивает максимальную скорость.

– Вау! – удивился Яагер. – Это примерно четыреста тридцать километров в час, да?

– Верно, – подтвердил Пилот. – Молодец, парень, сечешь. Готовь свое оборудование к работе.

– Охотник и компания, будьте готовы, – проговорил Диспетчер.

Яагер отсоединил устройства слежения, смотал провода и убрал экраны. Ван Страатен велела Конеру оставаться в фургоне. Остальные уже вышли из машины, направляясь в поле. С одной стороны его был виден взлетающий самолет, а с другой уже слышался нарастающий клекот вертолетных лопастей.

76

Смит шагал по полю за женщиной, прижимавшей картину Моне к груди; по бокам от него шли «люди в черном». Пропеллеры поднимали с земли столько пыли, что казалось, началась песчаная буря.

– Куда мы летим? – Смит пытался перекричать шум двигателя, пытаясь вспомнить, на каком расстоянии аппаратура слежения перестанет работать.

– Увидите, – крикнула она в ответ, придерживая рукой шарф и волосы.

– А как же мои доказательства?

– Вот. – Она протянула ему свой телефон. – Это видео. Нажмите «Воспроизвести».

Прищурившись и прикрывая глаза рукой от пыли, Смит увидел, как на маленьком экране появился автопортрет Ван Гога, заполнил его весь, изображение на миг застыло, затем уменьшилось, и стало видно, что кто-то держит ее руками за подрамник. Потом картину опустили, и в кадр попало лицо мужчины с завязанными глазами.

– Предмет на борту… Сами увидите… – Женщина говорила что-то еще, но ее слова потонули в усилившемся реве двигателей.

Лицо мужчины с завязанными глазами показалось Смиту знакомым, но он не смог вспомнить, кто это. Смит еще смотрел в телефон, когда «люди в черном» схватили его и подняли в самолет.

77

Ван Страатен проводила взглядом улетающий самолет. Когда он превратился в маленькое пятнышко в небе, она пошла навстречу приближающемуся вертолету.

Яагер с оборудованием в руках шагал рядом с ней, Штайнер спотыкался сзади.

Через пару минут вертолет завис в нескольких дюймах над землей; сдвоенные пропеллеры, похожие на полосатые когти, с оглушительным ревом поднимали пыль. Они подбежали к вертолету, и вибрация от винтов передалась их телам. Ван Страатен подала руку Диспетчеру, и тот поднял ее в кабину. Яагер подал следом устройства слежения.

– Ты летишь с нами, парень! – крикнул Пилот, выглянув из-за плеча Диспетчера. – Мне нужно, чтобы ты сам работал со своей техникой.

– Это просто! – крикнул в ответ Яагер. – Вы справитесь!

– Нет, нам не до того будет. Давай залазь!

Диспетчер подсадил Яагера внутрь.

– Вперед! – крикнула Ван Страатен.

– Подождите, подождите меня! – закричал Штайнер, придерживая руками парик.

Отчаянным усилием воли Ван Страатен преодолела себя и сделала знак Диспетчеру. Ей не нужен был конфликт с Интерполом. Диспетчер протянул руку Штайнеру и поднял его в кабину.

Пропеллеры взревели, и вертолет рванулся вперед и вверх с такой силой, что Штайнер опрокинулся и покатился кубарем по полу кабины.

78

Аликс стояла в дальнем углу кладбища, рядом с могилами, на небольшом участке, площадью не более семи-восьми квадратных футов, поросшем пышным плющом, где возвышались два простых надгробия. Она наклонилась, чтобы прочитать вырезанные слова.

«Здесь покоится Винсент Ван Гог». Камни были потертыми и изъеденными эрозией, даты частично скрыты плющом. Аликс осторожно сдвинула листья в сторону. 1853–1890.

– Некоторые люди живут по сто лет и ничего не достигают. Винсент прожил всего тридцать семь лет и изменил наше видение, – произнесла она, обращаясь к де Йонгу, но тот уже снова разговаривал по мобильному телефону, отойдя на несколько шагов в сторону.

Аликс осмотрела оба надгробия. Тео покоился рядом с Винсентом: младший брат заботился о старшем, беспокойном гении, до самой его смерти, а через шесть месяцев и сам скончался в возрасте тридцати трех лет.

– Ты готова? – спросил де Йонг. – Туссен сейчас придет.

Аликс посмотрела на этого высокого и красивого мужчину с развевающимися на ветру волосами и подумала: «Какой все-таки неприятный человек».

– Вы стоите на чьей-то могиле, – сказала она.

– Неужели? – Он посмотрел вниз, на надгробный памятник, выглядывавший из земли в нескольких дюймах от его ног, но не двинулся с места.

Аликс вновь взглянула на могилу Тео, думая о том, что большую часть своей взрослой жизни он был болен и что на продолжительность жизни обоих братьев в значительной мере повлиял сифилис. Тео умер в Утрехте, но его жена распорядилась эксгумировать тело и похоронить здесь, рядом с братом.

– Вот он идет, – произнес де Йонг.

Аликс подняла глаза и увидела красивого пожилого мужчину с проседью в волосах, шагавшего к ним через кладбище.

– Месье Туссен, – представил его Финн.

– Enchanté, – произнес тот с легким поклоном.

– Туссен? Кажется, это значит «все святые»?

– Да, – улыбнулся он.

– Elle a quelque chose à vous montrer, – произнес де Йонг по-французски.

«Ей есть что тебе показать» – мысленно перевела Аликс.

– Да, есть. – Она достала свой телефон, открыла фотографии, подала Туссену и предложила просмотреть их, а сама в это время рассказала, как нашла картину.

– Невероятно, – сказал он.

– Теперь вы понимаете, почему я привел сюда мисс Верде, – снова вмешался де Йонг и грубовато добавил: – Так хотя бы покажите ей свой шедевр, раз уж не разрешаете мне его сфотографировать.

– Вы приехали сюда, чтобы купить мой рисунок? – спросил ее Туссен.

– Нет, – удивилась Аликс. – Спасибо…

Де Йонг пошел вперед, словно Туссен уже согласился, и нетерпеливо оглядывался, не расставаясь с телефоном.

Туссен неохотно кивнул ему, предложил Аликс руку и повел ее с кладбища. Он остановился, чтобы показать ей собор.

– Тот самый, который Винсент прославил своими картинами, – сказал он, и Аликс сразу узнала его. Ей хотелось задержаться, но Финн продолжал их торопить, и они пошли дальше.

– Он думает, что я продам ему эскиз, – вздохнул Туссен. – Но я не продам.

– А почему вы решили показать его мне?

– Потому что месье де Йонг обещал, что я увижу вашу находку, только если покажу свой эскиз. Мне стало любопытно, и я дал слово. – Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Аликс. – Вы ведь не девушка месье де Йонга, не так ли?

– О господи, нет, конечно! – произнесла Аликс с таким чувством, что Туссен рассмеялся.

Она объяснила, что изучает историю искусств и приехала сюда посмотреть работы Ван Гога для своей дипломной работы. Она не призналась, что все еще надеется найти автопортрет, хотя при виде эскиза в душе у нее возникло ощущение «теплее-теплее». Теперь они с Туссеном шагали впереди, а Финн, не разлучавшийся с сотовым, чуть сзади и в стороне.

Они перешли через железнодорожное полотно, и Туссен повел их по проселочной дороге с красивыми, ухоженными домами. «А вот и мой дом», – сказал он, указывая на узкий двухэтажный каменный дом, расположенный в стороне от дороги за металлическим забором. На небольшой лужайке перед домом буйно росли цветы и другие растения, доходя до подоконников высоких окон первого этажа.

Туссен толкнул входную дверь.

– Вы не запираетесь? – спросила Аликс.

– Овер – очень безопасное место.

От входной двери через фойе и гостиную видны были окна на противоположной стороне дома, такие же высокие и открытые, как и передние. По дому гулял теплый ветерок, обстановка была очень уютной, хотя и немного запущенной: старая мебель, торшеры с потертыми старомодными абажурами, старинный книжный шкаф с провисшими полками.

– Извините, после смерти жены я тут ничего не менял. – Туссен убрал посуду с обеденного стола, освобождая место для портфолио. Финн пристроился рядом.

Канцелярским ножом X-Acto Туссен аккуратно разрезал ленту, которой был обернут кусок старомодной вощеной бумаги, приподнял бумагу – и у Аликс перехватило дыхание.

Это был карандашный эскиз на картонке с обтрепанными краями и оторванным углом. В каких-то местах карандашная линия виднелась хуже, в других четче, но рисунок был потрясающим. Аликс наклонилась, чтобы поближе рассмотреть карандашные штрихи, сопровождавшие каждую деталь: гуще всего – возле носа и глаз, более светлой штриховкой были нанесены борода, усы и волосы, а воротник рубашки и жилет остались схематичными и слегка смазанными.

Но не могло быть никаких сомнений, что это набросок автопортрета Ван Гога. Художник был здесь точно таким же, как на найденном ей автопортрете: поза, наклон головы, одежда – все почти идентично, только выполнено карандашом.

– Очень похоже на твою картину, правда? – сказал де Йонг. – Вот почему я хотел, чтобы ты это увидела.

– Но как к вам попал этот эскиз? – спросила Аликс.

– Его подарил моему прадеду Жюльену сам художник. – Туссен рассказал, что его прадед, который в то время был подростком, жил здесь, в этом доме, и весной и летом 1890 года помогал доктору Гаше. – Он бегал по поручениям в аптеку за лекарствами и растительными снадобьями, которые доктор использовал для лечения месье Винсента.

Де Йонг перебил его, заговорив о реставрации и продаже рисунка, но Туссен, не обращая на него внимания, продолжал рассказывать Аликс, как Жюльен сопровождал Винсента в походах на этюды, помогая художнику нести мольберт и холсты.

Положив руку на плечо Аликс, де Йонг наклонился между ними:

– Вы же видите, рисунок отчаянно нуждается в реставрации, картон может треснуть еще больше – и что тогда? В самом деле, месье, должно же быть место, где за ним будут должным образом ухаживать. Это важный и ценный экспонат.

– Потому я и обратился к вам, – заметил Туссен. – Для реставрации.

– Нужно нечто большее. Эскизу нужно другое помещение, рама музейного качества, контроль температуры. Здесь он долго не протянет.

– Он пробыл здесь уже более ста лет, и я с ним не расстанусь. Он всегда был в моей семье и останется здесь.

Но де Йонг не сдавался, повторяя, что эскиз должен быть в надежном месте. Еще раз заглянув в телефон, он сказал:

– Я готов устроить вам продажу эскиза, я сделаю вас богатым.

– У меня достаточно денег, – не сдавался и Туссен. – Если вы не беретесь за реставрацию, то я найду кого-нибудь другого. – И он спросил у Аликс, не может ли она помочь. Аликс ответила, что у нее есть знакомые в колледже, которые наверняка знают, как это сделать.

Туссен еще раз просмотрел фотографии на ее телефоне.

– Я могу с уверенностью сказать, что такая картина существовала, – медленно произнес он. – По словам Жюльена, она была выставлена вместе с другими работами месье Винсента на его похоронах. Этот рисунок был предварительным наброском.

– Что с ней случилось? – спросила Аликс.

Туссен достал маленькую потрепанную записную книжку.

– Мой прадедушка записал все это здесь, в своем дневнике. Здесь есть несколько страниц, касающихся этого наброска и автопортрета, который месье Винсент сделал по нему, и того, что случилось с ним после его смерти.

79

Сразу за городом Таверни карты на моем телефоне снова исчезли, а телефон отключился. Проехав с милю, я свернул на обочину, выключил телефон, подождал минуту, затем снова включил. Ничего. Нет приема. Мертвая зона. Я осмотрел машину, надеясь найти обычную карту, но нашел только руководство по эксплуатации «Опеля». Потом я поехал дальше по оживленному шоссе, пытаясь сообразить – двигаться дальше прямо или уже пора свернуть? До этого я следовал указаниям GPS поэтапно, не просматривая весь маршрут целиком, и теперь вот заблудился.

Я проехал еще с милю в поисках какого-нибудь указателя, но тщетно. Дальше мне попался указатель, обещавший заправку мне и машине, и я свернул в ту сторону, надеясь по старинке выспросить дорогу.

Придорожный магазин «Супер У» в Бессанкуре оказался большим супермаркетом с фруктами и овощами, прилавками с соусами и консервами, рыбным рынком и мясной лавкой, над каждой из которых висели названия: LE MARCHÉ FRAIS, LA POISSON-NERIE, LE BOUCHER. Последнее из них напомнило мне старый фильм Клода Шаброля, который мы с Аликс смотрели по телевизору. Мысль о мяснике из маленького городка, который может оказаться массовым убийцей, промелькнула у меня в голове, когда я осматривал полупустые отделы, где было всего несколько покупателей и еще меньше продавцов. Я попытался поговорить с женщиной, работавшей на кассе, но та не говорила по-английски. Она указала на мужчину в рыбном отделе, который, поднося рыбное филе к носу, глубоко вдыхал, то ли проверяя степень его свежести, то ли убеждая окружающих, что с рыбой все в порядке. Но и тот не захотел со мной разговаривать, глядя на меня так же безучастно, как рыба с остекленевшими глазами в его руке.

Я уже готов был сдаться, когда заметил женщину в дальнем конце мясного отдела и вспомнил фразу, которой Аликс учила меня проситься в туалет.

– Где здесь…Овер-сюр-Уаз?

– Это недалеко, – ответила она по-английски.

– Ой, как здорово! – воскликнул я так радостно, что она даже отступила на шаг. Затем она вывела меня на улицу, где объяснила маршрут, сопровождая его жестами, как будто разговаривала с глухим.

– Съезд Le deuxième, второй съезд после кольцевой развязки, двигайтесь в сторону авеню Шарля де Голля и въезжайте в город Мерри-Сюруаз, там до следующей кольцевой развязки, и вы увидите указатель на Овер-сюр-Уаз… Очень просто. Это очень просто!

Она успела сказать, что поездка займет не более двадцати минут, когда из супермаркета выбежал мужчина в окровавленном фартуке, крича по-французски и размахивая ножом для разделки мяса. Он выхватил пакет с мясным фаршем из рук женщины, и через миг мы поняли, что это здешний мясник и что женщина ушла из магазина, не заплатив. Она сказала ему что-то по-французски, и он, ворча, вернулся в магазин с пакетом мяса в руке. Мы с женщиной от души посмеялись, я поблагодарил ее и извинился за то, что доставил ей неприятности.

Затем я снова выехал на шоссе и миновал первую кольцевую развязку. Мои мысли, обогнав машину, мчались где-то далеко впереди. Что и кто там с Аликс? Остаток пути до Овер-сюр-Уаза я проехал, сильно нажимая на газ.

80

Смиту потребовалось несколько секунд, чтобы осмотреть и оценить интерьер самолета, прохладное освещение и индивидуальные кожаные сиденья, в которых сидели несколько человек.

Женщина-представительница бочком приблизилась к мужчине на переднем сиденье, эффектному господину с белыми бровями, седыми волосами и щетиной. Она показала ему картину Моне, и тот велел отнести холст в хвост самолета и проверить в ультрафиолетовых лучах.

– Присаживайтесь, – пригласил он Смита, похлопав рукой по сиденью рядом с собой. Смит, стараясь сохранять хладнокровие, сел и протянул ему руку.

– Извините, – произнес седовласый. – У меня вошло в привычку никого не трогать лично.

Молодой человек с татуировками на шее, руках, кистях и пальцах, сидевший за его спиной, оторвался от комикса и рассмеялся.

– Тише, Гюнтер! – сказал седовласый.

– Хороший самолет, – произнес Смит, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Я рад, что вы так думаете, мистер Льюис. – Седовласый внимательно изучал лицо Смита. – Я считаю, что человеку, особенно потенциальному деловому партнеру, важно смотреть в глаза. Ваши очки, пожалуйста. – Он протянул руку в ожидании.

Смит снял очки и вложил их в руку собеседника. Тот взвесил их на ладони.

– Удивительно тяжелые.

– Да, давно собираюсь купить какие-нибудь полегче. – Смит боролся с желанием забрать очки, но не осмелился это сделать. – Я считаю важным знать имя потенциального делового партнера.

– Пока просто «Торговец».

Женщина вернулась с картиной Моне.

– Ничего подозрительного.

– Естественно, – сказал Смит. Он знал, что Моне подлинный и без сюрпризов. – Так что насчет Ван Гога?

Торговец взглянул на женщину, и та снова исчезла в хвосте самолета. На сей раз она вернулась с картиной Ван Гога, которую вручила Смиту вместе с парой белых хлопчатобумажных перчаток.

– Красиво, не правда ли?

Смит натянул перчатки и попытался сосредоточить внимание на картине, которую держал на коленях. Вот он, потерянный Ван Гог, которого все ищут. Знаменитый художник искоса бросил на него понимающий взгляд, голубые струи фона практически шевелились.

– Я буду очень аккуратно с ним обращаться, – сказал он. – Пока не продам.

– Очень на это рассчитываю, – отозвался Торговец.

«Люди в черном» заняли места напротив них. Тот, что говорил с запинкой, попытался вытянуть свои длинные ноги, что даже здесь было нелегко.

Смит бросил быстрый взгляд в окно: голубое небо, а внизу – какой-то водоем, дома и машины. Он даже смог разглядеть людей. Самолет летел низко, но Смит не был уверен, что приборы Яагера сейчас работают. Его очки все еще были в руках Торговца, и он осторожно забрал их и надел.

– Я без них плохо вижу, – объяснил он. У него вдруг заурчало в животе.

– Дженнифер, – произнес Торговец. – Мистеру Льюису нужно выпить.

Женщина вскочила, как собака по команде, и снова исчезла в хвостовой части самолета.

– Из нее вышла бы отличная стюардесса, не правда ли? – хохотнул Торговец.

Смит ничего не сказал. Надев очки, он продолжал разглядывать картину: зеленые тени, мазки темной краски в рыжих волосах, нахмуренные брови, придававшие художнику озабоченный вид.

Женщина вернулась, неся поднос с хрустальными бокалами, льдом и бутылкой виски. Она успела снять шарф и, как выяснилось, светлый парик: ее темно-каштановые волосы свободно ниспадали на плечи. Она тоже сняла темные очки и, как Смит успел догадаться, оказалась очень симпатичной. Хотя была в ней какая-то жесткость и при этом хрупкость. Она отдала поднос Торговцу и забрала картину у Смита.

– Чтобы вы случайно не облили ее! – объяснила она.

Торговец разлил виски по бокалам и поднял свой.

– За нас… мистер Льюис.

– За вас, – ответил Смит. – Так куда мы направляемся?

– Тут недалеко… Мне нужно кое-что забрать.

– Что-то важное? – поинтересовался Смит. Обмен картинами состоялся, план состоял только в этом, ведь так? Или они собираются забрать картины и выбросить его где-нибудь? Еще один взгляд в окно. Его очки немного искривились после того, как Торговец повертел их в руках, но Смит не стал пытаться их поправить.

– Ах, да, чуть не забыл. Хочу вас кое с кем познакомить, – вдруг сказал Торговец, проигнорировав вопрос Смита, и кивнул Гюнтеру. – Пожалуйста, приведи к мистеру Льюису нашего гостя.

– Кого это? – насторожился Смит. Обернувшись, он увидел, что Гюнтер ведет по проходу человека с завязанными глазами, который был на видео. Гюнтер поставил его перед Смитом и, дождавшись знака Торговца, который тот подал, приподняв одну из своих белых бровей, сорвал повязку с глаз парня. Тот покачнулся, поморгал и уставился на Смита.

– Кажется, он узнал вас, – заметил Торговец, затем встал и несколько раз ударил пленника по лицу. – Расскажи мистеру Льюису то, что ты уже говорил мне.

Мужчина покачал головой, его взгляд был расфокусированным и диким, глаза бегали из стороны в сторону.

– Ты не можешь или не хочешь говорить?

– Я на него три твоих шприца потратил, – почему-то рассмеялся Гюнтер.

– Целых три! Какая расточительность! – покачал головой Торговец. – Ладно, я сам скажу. – Он повернулся к Смиту со скучающим выражением лица, схватил его очки, бросил их в свой стакан и налил туда еще виски. – Мы ведь не можем допустить, чтобы ваши друзья нас подслушивали, мистер Льюис… Или скорее, мистер Смит. Или вы предпочитаете «аналитик Смит»?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответил Смит, стараясь изобразить возмущение.

– Перестаньте, пожалуйста. Ваш друг, мистер Талли, нам все рассказал.

– Он не…

– Представьте себе, – перебил его Торговец. – Я нанимаю мистера Талли, чтобы он нашел для меня картину, и он находит, но присваивает ее и пытается взять с меня за нее выкуп! – Он подался всем корпусом к Талли. – Ты хотел продать ее и свалить в Буэнос-Айрес? – Он засмеялся, но на лбу у него нервно пульсировала вена. – Конечно, как только мистер Талли признался, что картина у него, мне было нетрудно найти его и послать людей за этой вещью. Я мог бы оставить его в покое или устранить, но, когда он опознал вас, я подумал: было бы забавно устроить встречу двух старых друзей.

– Я понятия не имею, кто… или что… – начал Смит, но Торговец остановил его, проведя рукой перед его лицом.

– Должен сказать, я очень разочарован в вас, мистер Смит. Я с нетерпением ждал нашей встречи. – Он велел Гюнтеру держать Смита под прицелом, и тот достал пистолет. Смит очень надеялся, что товарищи по команде все это фиксируют. – Да и ты, Дженнифер, – Торговец повернулся к женщине и вдруг сильно ударил ее. – Ты и твоя… слежка. Я дал тебе одно простенькое задание – наблюдать и отчитываться передо мной, но ты и с этим не справилась!

– Но я… я же все сделала, Стефан! Я сделала все, о чем ты просил. Я проследила за своей школьной подругой, я получила информацию о картине, иначе бы ты ничего не узнал! – ответила та, заплакав и прижав руку к щеке. – И я жила с той женщиной ради тебя, только ради тебя…

– И все же ты не принесла мне ничего, кроме этого шпиона. Ты позволила этому случиться, Дженнифер. Ты впустила этого шпиона в нашу среду, в мой бизнес, в мою жизнь!

Дженнифер начала что-то говорить, но Торговец снова поднял руку, и она отшатнулась. Потом он подал знак Гюнтеру и «людям в черном», один из которых обхватил Смита, а другой потянулся к красной букве «Т» на двери салона самолета.

– Теперь мне нужно знать: на кого вы работаете? Картины у нас, так что вы мне больше не нужны. Но вы можете спасти себя, если скажете мне, на кого вы работаете.

– Вы уже и так знаете, что я работаю на Интерпол, – сказал Смит, тяжело дыша.

– Мне нужны имена людей и название той организации, на которую вы сейчас работаете, мистер Смит. Только это. Последний шанс.

Смит посмотрел в светлые холодные глаза этого человека и произнес раздельно и с выражением: «А пошел. Ты. На х..!»

– Ну ладно, – пожал плечами Торговец и кивнул Гюнтеру, затем человеку в черном, державшему руку на двери каюты. – Ауф видерзеен, мистер Смит!

81

– Держитесь! – крикнул Пилот.

Порывы ветра усилились, вертолет нырял и рыскал из стороны в сторону.

– Рулевой винт под контролем? – спросил Диспетчер.

– Это у меня не первое родео. – Пилот, нажимая на педали, перевел машину в крен, маневр сработал, вертолет выровнялся. Ван Страатен шумно вдохнула, Штайнер позеленел, а Яагер закричал: «Потрясающе!»

Затем экран слежения погас, и восторг Яагера улетучился, а Ван Страатен больше не беспокоилась из-за турбулентности.

– Мы потеряли его?

– Пропал аудио- и видеосигнал с очков. Что-то с ними случилось, но сигнал с шейной цепочки еще идет. Смотрите. – Яагер указал на второй экран, где по топографической карте двигалась маленькая точка.

– Самолет я и так вижу на радаре, – сказал Пилот и показал крошечный значок самолета на своем экране.

Ван Страатен попросила Яагера перемотать запись назад к последнему разговору Смита перед тем, как связь с ним прервалась.

Голос Торговца было трудно разобрать через нараставшие помехи: «Кажется, он узнал вас… Скажи мистеру Льюису то, что ты говорил мне… Не можешь или не хочешь говорить… Ладно, я сам скажу…»

– Кто этот человек, которого Смит должен узнать? – спросил Яагер.

– Я думаю, все наоборот, – отозвался Штайнер. – Этот человек знает Смита.

У Ван Страатен перехватило дыхание. Она не имела права потерять ни Смита, ни картины, ни Торговца. Штайнер начал что-то говорить, но она велела ему помолчать, пытаясь сообразить, кем может быть этот неизвестный человек и действительно ли он опознал Смита.

Пилот указал на значок самолета на своем экране, отметив, что он снижает высоту, очевидно, заходя на посадку.

– Держитесь! – Вертолет резко пошел на снижение.

Диспетчер выглянул из окна: внизу блеснула полоска воды.

– Это река Уаз, – прочитал он название с топографической карты на своем экране.

– Из-за ветра будет трудно приземлиться, – предупредил Пилот.

Диспетчер продолжал зачитывать названия городов с карты:

– Нель-ла-Валле, Эннери, Овер-сюр-Уаз, Мерри-сюр-Уаз… Что из этого может их интересовать?

– Овер-сюр-Уаз, – подумав несколько секунд, ответила Ван Страатен.

Штайнер, борясь с тошнотой, набрал в своем планшете название города – он должен был отчитываться перед руководством.

– Что, черт возьми, ты там все время пишешь? – набросилась на него Ван Страатен, но ее отвлек Пилот:

– Самолет сел. Нужно найти место для посадки… недалеко, но и не слишком близко.

Диспетчер указал на карте ровную местность, и вертолет стал замедляться. Но внезапный порыв ветра развернул его, и все чуть не попадали с кресел.

Пилот развернулся навстречу ветру и стал опускать аппарат. Вертолет уже почти касался земли, когда ветер сменился, и вертолет снова взмыл вверх.

– Господи, – пробормотала Ван Страатен. – Мы должны срочно приземлиться!

– По частям? Или подождете, пока я сделаю это аккуратно?

Ван Страатен спросила Яагера, продолжает ли он отслеживать местонахождение Смита.

– Он сейчас на земле. Это все, что я могу сказать наверняка, – ответил тот.

82

От места приземления самолета до центра Овер-сюр-Уаза они быстро добрались на машине. Заика-здоровяк вышел первым, осмотрел место, сделал знак, что все чисто, и вернулся за руль, не выключая двигатель.

Затем вышел Торговец и сам осмотрел площадь: неказистые корявые деревья по периметру, магазины по одну сторону, а по другую – аптека, кондитерская, «Отель де Вилль» и знаменитый ресторан «Auberge Ravoux». Торговец знал его историю, и в том, что они оказались здесь, ему почудилась некая ирония судьбы. Магазин «Оптика» возле ресторана напомнил ему об очках Смита и той ловушке, которую на него расставили.

Гюнтер вышел из машины с пистолетом в руке, держа Смита на мушке, как на стрельбище.

– Убери это… Не надо привлекать внимание, – проговорил Торговец.

Дженнифер тоже вышла, ветер раздувал ее юбку в стиле Мэрилин Монро, и Торговец добродушно рассмеялся. Хотя с ней было покончено и следовало подумать, что с ней делать теперь, когда она его так подвела. Торговец проверил адрес и ориентиры, которые ему прислал Финн де Йонг; нужный дом был недалеко. Он постучал в окно машины и велел охраннику отогнать машину на боковую улицу, в какое-нибудь тихое место. Затем он посмотрел на Смита, сидевшего на заднем сиденье со связанными руками и ногами и с кляпом во рту.

– Если мы через тридцать минут не вернемся, убьешь мистера Смита, – сказал он охраннику. – Потом заберешь меня. Я отправил адрес на твой телефон. Не забудь.

– Я… не… забуду, – запинаясь, пробормотал тот и кивнул.

В голове у Смита гудело. Возможно, они решили использовать его в качестве некого бартера, прежде чем убить. Они ничего от него не добились – он знал, что дверь кабины самолета невозможно открыть во время полета, и Торговец просто устроил спектакль. Смита никуда не выбросили, но побили: он чувствовал вкус крови во рту и на распухшей губе. Он видел в окно, что на площадь въехала другая машина и из нее вышел какой-то мужчина, лица которого Смит не успел рассмотреть. Торговец поздоровался с ним, затем они все вместе направились куда-то через площадь.

83

Ты следуешь за ним, как и за теми, другими, в Нью-Йорке, наблюдая и волнуясь. Твое сердце как треснувшее стекло, непонятно на чем держится после тех ненавистных слов, которые он сказал тебе в самолете. То, как он обращался с тобой после возвращения в Амстердам, наконец-то обрело смысл: он устал от тебя. Все встало на свои места: с тобой покончено.

Опустив голову, ты идешь за ним по площади, глядя, как ветер несет по тротуару преждевременно увядшие листья, и вспоминаешь, что ты сделала и от чего отказалась ради него. Теперь тебя вышвырнут, как какую-нибудь девочку на побегушках, которую сделали крайней. Тебя, которая лгала, уговаривала, предавала друзей, жертвовала всем, потому что верила, что ты ему небезразлична… Теперь ты понимаешь: тебя использовали, одурачили. Но ты не позволишь ему уйти безнаказанным.

– Стефан, – окликаешь ты его, но он продолжает идти, не оборачиваясь. Ты зовешь снова, громче.

– Ну, что? В чем дело, Дженнифер?

– Нам надо поговорить. Срочно. – Ты сама удивляешься той силе, которая в тебе вдруг открылась. – Пусть идут дальше. Мы их догоним, – произносишь ты с мягкой улыбкой.

– Давай быстрей, – говорит он, поглядывая на остальных, остановившихся на краю площади в ожидании.

Но мысли путаются, сердце лихорадочно трепещет, и ты начинаешь говорить что-то не то, извиняешься за Льюиса-Смита, мол, ты не знала и раскаиваешься…

– Это уже не важно, – небрежно бросает Торговец. – Даже если бы мистер Льюис оказался настоящим, я бы просто отследил его контакты, а потом устранил. Скоро от этого предполагаемого мистера Льюиса никаких следов не останется, словно его и не было. – Он касается твоей щеки, и ты внутренне содрогаешься. – Пусть это тебя не беспокоит. Все свидетельства существования мистера Льюиса будут уничтожены.

«И свидетели тоже? Например, я?» Но вслух ты говоришь другое.

– Нет. Дело не в этом.

– Тогда в чем? – Торговец беспокойно переминается с ноги на ногу.

– У меня кое-что есть на тебя.

– Что? О чем ты? – спрашивает он презрительно. Солнце освещает его со спины, превращая его светлые зачесанные вверх волосы в ореол демонического ангела.

И ты рассказываешь ему о бумагах, купчих, доказательствах его незаконных деловых операций. Ты говоришь, что наткнулась на них случайно и не собиралась когда-либо использовать их против него. И ты бы этого не сделала, если бы тебя не вынудили. Ты смотришь ему в лицо, чувствуя в себе силу и уверенность. Тебя не так просто сбросить со счетов.

Он отвечает на твой взгляд – вдруг издает короткий смешок.

– Дженнифер, дорогуша. Ты думаешь, я не знал, что ты рылась в моем сейфе и шпионила за мной? Я же запоминаю каждую бумагу, куда я их кладу и в каком порядке. Когда я увидел, что их перекладывали, я понял, что ты в них порылась и сделала себе копии.

– Тогда почему… – выдавливаешь ты, пытаясь совладать с дыханием.

– Почему я ничего не сказал? Потому что мне это показалось забавным. Ты думала, что у тебя на меня что-то есть, думала, что подстраховалась. И что ты собиралась делать?

Ты отвечаешь ему, что никакого плана у тебя нет, потому что у вас был совместный бизнес, и ты надеялась, что в конечном итоге это перерастет во что-то большее.

– Совместный бизнес? У нас с тобой? И что-то большее? Что, например? Неужели ты думала, что я женюсь на тебе? – Он уже просто хохочет, запрокинув голову, на шее у него рельефно проступают вены, и ты представляешь, как в них впиваются твои ногти. Мысль о том, что он когда-то был тебе дорог и ты позволила себе поверить, что станешь его партнером в бизнесе и в жизни, теперь кажется тебе смешной и вызывает отвращение.

– Какая ты милая. И какая наивная. Но не волнуйся, я люблю тебя и никогда не предам. – Он гладит тебя по щеке, потом прижимает руку к твоему сердцу. – И, конечно, ты не предашь меня. Если бы ты это сделала, то я бы, конечно, нашел тебя и наказал. Ты ведь понимаешь это, не так ли? – Он говорит ласково, почти мурлычет, а в это время его рука с силой сдавливает твою грудь.

– Да… – произносишь ты, подавляя гримасу боли.

– Вот и хорошо. – Он ослабляет хватку. – Теперь давай присоединимся к остальным и закончим то, ради чего мы пришли. Скоро все это останется в прошлом, и мы забудем об этих мелких неприятностях.

Он берет тебя за руку и ведет через площадь, и ты уже точно знаешь, что он предаст тебя. Если только ты не предашь его раньше.

84

Туссен читал отрывок из дневника своего прадеда Жюльена, в котором тот выражал сожаление, что не сопровождал Винсента в последний день его жизни. В тот жаркий июльский день Винсент вернулся в гостиницу поздно, без мольберта и принадлежностей для рисования, и только потом они обнаружили его в постели, раненого.

– Он что-нибудь пишет о картине? – спросила Аликс. – Той, что была сделана по эскизу? Той, которую я нашла?

– Да. По словам Жюльена, в композиции вокруг тела Винсента было два автопортрета. Но после похорон остался только один.

– Что случилось со вторым?

Туссен начал было говорить, но его перебил де Йонг.

– Все это очень мило. И дневник вашего прадеда подтверждает существование второго автопортрета, который нашла Алексис. Но сейчас нам нужно разобраться с вашим рисунком, пока он не сгнил!

– Прочтите сами, моя дорогая, и верните мне потом. – Туссен прервал чтение и протянул дневник Аликс. Она сунула дневник в карман джинсов.

– Хорошие новости, месье, – сообщил де Йонг, в очередной раз посмотрев на свой сотовый. – Я нашел покупателя на ваш эскиз.

– Я же сказал вам, что не буду его продавать.

– Если вы отказываетесь сотрудничать в спасении национального достояния, я буду вынужден принять меры.

– Вы уже слышали мое последнее слово, – вздохнул Туссен и аккуратно накрыл набросок листом вощеной бумаги. В этот момент входная дверь распахнулась.

85

Сидя на заднем сиденье машины, Смит видел, как Торговец и его сообщники скрылись за зданием гостиницы «Отель де Вилль». Он не знал, что им здесь нужно, но был уверен, что они вернутся; они оставили картины и Талли под присмотром второго охранника в самолете. Они убьют Талли и самого Смита: это всего лишь вопрос времени. Они оставили Талли в живых только для того, чтобы разыграть для Смита ту сценку в самолете. Скорее всего, они собираются инсценировать дело так, как будто они с Талли убили друг друга: аккуратно и просто.

Он знал, что команда Ван Страатен больше не может его видеть, но надеялся, что маячок на шейной цепочке еще работает, и они знают, где он находится. Смит извивался, чувствуя, как пластиковый пистолет впивается ему в спину. Пуля все еще была вшита в ремень; со связанными руками до нее невозможно было дотянуться, хотя он с силой натягивал веревку, ослабляя ее.

«Человек в черном», «Ленни», как называл его про себя Смит, отвел машину на несколько кварталов. Когда он припарковался, Смит начал пинать спинку сиденья и мычать, пытаясь сказать что-нибудь.

– П-прекрати! З-заткнись! – цыкнул на него «Ленни», угрожая пистолетом, но Смит продолжал мычать, дергаться и еще сильнее пинать сиденье. При этом он всячески давал понять, что хочет сказать что-то важное. Охранник некоторое время соображал – это для него было явно непривычное занятие – и наконец, сказал, что вытащит кляп «на м-минуту», если Смит обещает вести себя тихо.

Смит кивнул. «Ленни» вытащил кляп, Смит втянул в себя воздух и быстро заговорил. Он прикинул, что у него есть примерно минута, прежде чем кляп вернется на место.

– Я должен тебя предупредить… Они собираются убить тебя. Я слышал, как они сказали… что ты слишком много знаешь и тебя рискованно оставлять в живых.

– З-заткнись! – приказал охранник и помахал пистолетом, но Смит продолжал говорить.

– Ты и твой напарник – расходный материал, который легко заменить! Так они сказали! Подумай сам, это же правда.

– К-кто это сказал?

– Парень, сын босса, Гюнтер, – на ходу придумал Смит. – Чувак, я хочу помочь тебе. И вот еще: если тебя не уберет Гюнтер, то это сделают мои люди. Я из Интерпола, ты же слышал, и они уже рядом. Интерпол, международная полиция, в каждой долбаной стране организация номер один по борьбе с преступностью, где угодно, прямо сейчас, здесь, во Франции, они едут спасать мою задницу и взять тебя за твою!

– Т-тихо ты! М-мне н-надо п-подумать… – «Ленни» держался за голову обеими руками, словно она у него заболела. Тогда Смит ударил его связанными руками снизу вверх в челюсть, затем вниз по затылку. «Ленни» что-то пробормотал, моргая и мотая головой, но потом, взревев, перегнулся через сиденье и ударил Смита о дверцу машины с такой силой, что она открылась. Смит вывалился на тротуар, а все двести пятьдесят фунтов «Ленни» устремились к нему. Но Смит был быстрее: быстрый перекат в одну сторону, затем в другую – и здоровяк тяжело рухнул, выронив оружие. Пистолет покатился по земле, оба кинулись за ним, но Смит успел первым. Задыхаясь, он прижал пистолет к толстой шее охранника и крикнул: – Лежать! Не хочу убивать тебя, но убью!

«Ленни» еще пару раз замахнулся на него, как грустный пойманный медведь, но Смит легко уворачивался от ударов и продолжал прижимать пистолет к его шее.

– Вставай, – приказал он, отвел бандита к задней части машины, где открыл багажник и приказал залезть туда. «Ленни» попытался сопротивляться, но Смит взвел курок пистолета, и здоровяк подчинился. Затем Смит снял ослабшую веревку с запястий, выудил из кармана охранника его сотовый, ударил его по затылку рукоятью пистолета и захлопнул багажник.

Еще минута ушла на то, чтобы развязать ноги, затем проверить телефон «Ленни». Заблокировано. Требуется пароль или идентификация лица владельца. Смит открыл багажник, поднес телефон к лицу отключенного «Ленни», подождал, пока телефон разблокируется, затем снова захлопнул багажник.

Вот оно, последнее сообщение – адрес, который Торговец отправил на телефон охранника. Смит сунул телефон в карман и пошел в сторону площади.

86

Добравшись, наконец, до Овер-сюр-Уаза, я отыскал центр города. Я узнал «Отель де Вилль» и знаменитый ресторан, хотя сейчас мне было не до них, и я не стал задерживаться. Мне нужно было найти Аликс. Но как?

Я осмотрел площадь и магазины по ее периметру. На противоположной стороне был бар. Я зашел в него и попытался выяснить у парня за стойкой, не видел ли он Аликс. Но тот или не умел, или не хотел говорить по-английски.

Перейдя на другую сторону улицы, я направился к ресторану. Тот был закрыт, но табличка рядом с ним указывала стрелками на вход в музей. Я прошел мимо низкой каменной стены, затем по короткой дорожке, ведущей к билетной кассе, где молодая женщина читала книгу. На сей раз, расспрашивая про Аликс, я достал свой сотовый телефон и показал ей фотографию.

– Уи, – произнесла она, а затем объяснила, к счастью, по-английски, что Аликс была здесь и осматривала дом и комнату Ван Гога. Она была с мужчиной, очевидно, с этим своим куратором. Но куда они после этого пошли, женщина не знала.

Я развернулся обратно и успел пройти половину дорожки, когда она догнала меня.

– Вспомнила, я потом видела их еще раз. На площади, с месье Туссеном, местным жителем. Он живет неподалеку. – Женщина проводила меня до дороги и объяснила, как добраться до его дома, с подробностями и ориентирами.

Я поблагодарил ее, перешел улицу и вышел на площадь. Ветер усиливался, французские флаги на крыше гостиницы развевались, как хищные птицы, солнце начинало садиться.

«За площадью сразу направо», – говорила она. Последовав этим указаниям, я вышел на провинциальную улочку и через несколько минут добрался до железнодорожных путей, перед которыми висел знак с надписью по-французски: «Перед тем, как перейти пути, посмотрите в обе стороны». Надпись я понял благодаря сходству этих слов с английскими. Остановившись, я посмотрел не только в обе, а во все стороны. Поездов не было. Машин тоже. Да и людей не было видно. Тишину нарушало только завывание ветра и громкое жужжание насекомых.

На улице быстро темнело. Пройдя по дороге, обсаженной корявыми деревьями, похожими на сжатые кулаки, я увидел три небольших дома, о которых упоминала смотрительница музея. Один – с резной деревянной отделкой и два маленьких каменных дома с металлическими воротами, оба чуть в стороне от дороги.

Пытаясь понять, какой из них мне нужен, я подошел чуть ближе. В этот момент я заметил, что сбоку от меня в траве что-то движется. В какой-то момент мне даже показалось, что это моя собственная тень от закатного солнца.

Обернувшись, я увидел, что это какой-то мужчина.

87

Он тоже увидел меня, мы оба застыли на мгновение, потом он бросился на меня и повалил на землю, зажав мне рот рукой.

– Тихо! – Он медленно убрал руку, и мы хором прошептали: – Что ты здесь делаешь?

Смит в двух словах описал, что с ним произошло, от поездки на машине до полета на самолете с перекупщиками краденых картин. Я мало что понял, но нам обоим было не до расспросов.

– Надеюсь, что они еще отслеживают мое местонахождение, – закончил Смит и спросил, как я тут оказался.

– Ищу Аликс, – объяснил я, и он тоже не стал ничего спрашивать.

– Мой объект, очевидно, в том доме. – Смит указал на тот самый дом, который я искал.

– Аликс тоже может быть там, – сказал я, и он кивнул, словно его это совсем не удивило. Потом мы перебежали лужайку и спрятались в тени соседнего дома с окнами, закрытыми ставнями. От дороги нас отделял каменный забор, увитый старой виноградной лозой. Через минуту Смит подал мне сигнал, и мы крадучись обошли дом и оказались на большом неухоженном заднем дворе. Солнце опустилось за горизонт, и в нескольких окнах зажегся свет. Цикады в темноте звенели, как мои нервы.

Смит молча махнул рукой, и мы проскользнули через задний двор и остановились, добравшись до ворот и живой изгороди.

С того места, где мы находились, нам была хорошо видна задняя часть двухэтажного узкого дома. Окна были открыты и освещены, внутри двигались тени людей.

Мы постояли там с минуту, укрывшись за живой изгородью, потом Смит протянул мне пистолет.

– Это Глок-29, – прошептал он. – Забрал его у одного из бандитов, долго объяснять. Но он заряжен, десять патронов.

– В смысле – десять патронов? Там у них что, армия?

– Если я не ошибаюсь, они сейчас все там, и по крайней мере один из них вооружен. Возможно, больше. – Он показал мне, как держать пистолет, и посоветовал целиться выше. – У него сильная отдача.

Мне приходилось держать в руках оружие, правда, давно.

Смит вытащил из-под рубашки еще один пистолет странного вида, который он зарядил такой же странной пулей, оторвав ее от своего пояса.

– Выглядит как игрушка и стреляет только один раз, но убить может. Ну как, справишься? – Он показал рукой в сторону дома.

– Перелезть через забор смогу.

– Нет. Это самая простая часть. Я имею в виду все то, что нас ждет внутри.

Я вспомнил свою беспутную юность и кивнул.

Мы перелезли через забор и подкрались к задней двери. По обе стороны от нее, примерно в двух-трех футах от земли, располагались высокие окна, оба были открыты.

До кустов, за которыми мы спрятались, было всего несколько шагов. В окне горел свет, и за ним, как по сцене, расхаживал молодой парень с татуировкой на шее и пистолетом в руке.

– Господи, да я его знаю…

Смит только шикнул на меня, и мы стали слушать, хотя сердце у меня колотилось так, что я плохо воспринимал все окружающее.

– Нужно что-то с ними делать. – Это парень с татуировками.

– Мы сделаем это после того, как получим картины. – Это мужчина, что стоит спиной.

– Маттиа знает, что картина у тебя, или ты хочешь отстранить своего партнера от сделки, как ты это делаешь со всеми остальными? – спросила женщина.

– Заткнись! – и мужчина дал ей такую пощечину, что она, пошатываясь, вышла из кадра.

Потом я услышал голос Аликс.

– Не могу поверить, что это ты… Я просто не могу в это поверить.

И какой-то другой мужчина, которого мне было не видно, сказал:

– Ты не понимаешь…

– У нас есть то, за чем мы пришли, отец. Давай покончим с ними сейчас и уберемся отсюда! – предложил парень с татуировками.

Я был готов броситься в атаку, но Смит удержал меня за плечо. Затем он поднял один палец, затем два, затем три, затем сделал несколько шагов и прыгнул через подоконник в комнату. Я разбежался и прыгнул следом.

88

Следующие несколько секунд были немного суматошными: все двигались, что-то кричали, но потом я выстрелил в потолок, и все замерли. Тогда ситуация немного прояснилась. Аликс и двое мужчин сидели на стульях, примотанные скотчем, а Смит прижимал татуированного парня к стене, приставив ему к спине свой чудной пистолет.

– С тобой все в порядке? – крикнул я Аликс, и она кивнула в ответ. Помочь ей я не мог: нужно было держать под прицелом двух других мужчин, стоявших в напряженной позе и готовых наброситься на меня или убежать. Потом я узнал их обоих.

– Это Стефан Альбрехт, – сообщил я Смиту. – Арт-дилер, с которым я недавно познакомился в Амстердаме

– Это Торговец, – сказал Смит. – Тот, за кем мы охотимся.

– А второй – Ричард Бейн.

– Привет, Люк, – невозмутимо произнес Бейн. – Я чист. Работаю на дядю Сэма.

– Ты работаешь на них? – удивился Альбрехт.

– Извини. – Бейн, сверкнув улыбкой, повторил, что он в команде Смита и что его привлек Государственный департамент.

– Это правда, – подтвердил Смит. – Но как вы тут оказались? Мы так не договаривались.

– Так получилось.

– Он пришел за эскизом, – вмешалась Аликс. – Они все здесь за этим. – Она указала взглядом на стол, где лежал карандашный набросок. – Итак, все это было из-за картины, да, папочка?

– Ну, что ты, моя дорогая. Я просто хотел повидать тебя, моя единственная дочь.

– Ты лжешь!

Мы со Смитом обменялись встревоженными взглядами; напряжение в комнате было осязаемым, ситуация понемногу выходила из-под контроля, а у Смита был всего один патрон. Жулики переругивались, обвиняя друг друга в предательстве и обмане, к ним присоединилась женщина, заявив Альбрехту, что уничтожит его. Затем она схватила со стола нож X-Acto и приставила его к шее Аликс.

– Брось пистолет! – сказала она мне.

Пришлось бросить оружие. В этот момент парень с татуировкой схватил пистолет Смита, и они начали бороться, кто-то из них нажал на спусковой крючок, пистолет выстрелил, и парень с татуировкой упал, прижав руку к шее. Чернильно-синие татуировки покрылись кровью.

– Гюнтер! – вскрикнул Альбрехт и опустился рядом с ним на колени, прижимая руку к ране.

Пистолет снова был у Смита, хотя я знал, что патронов в нем больше нет.

– Брось нож, – сказал он женщине.

– Дженнифер, не надо! – По шее Аликс потекла тонкая струйка крови.

– Не делай этого! – крикнул я, но тут она опрокинула стул Аликс и бросилась к задней двери. Альбрехт с Бейном тоже бросились бежать. Я выстрелил из своего пистолета, затем Смит забрал его и тоже выстрелил – мы оба промазали – затем Смит побежал за преступниками, а я бросился поднимать Аликс.

– Я в порядке… Вот он – нет. – Она кивнула на лежавшего на полу Гюнтера: из его раны на шее текла кровь и собиралась лужей вокруг головы.

Она протянула мне шарф, и я перевязал Гюнтеру шею.

– Кто-то из них забрал эскиз. Альбрехт или мой отец.

– Боже мой, мой рисунок! – воскликнул француз.

Я развязал его и второго мужчину, куратора.

– Вы были с ними в сговоре, Финн, – сказала ему Аликс. Тот молча потирал запястья, глаза его бегали.

Француз, выглянув на улицу, позвал на помощь, но ответа не последовало. Он посоветовал нам отвести Гюнтера в «Отель де Вилль», где постоянно дежурит полиция.

Я не был уверен, что Гюнтер осилит это расстояние, и попросил мужчин помочь, но куратор сбежал, и я не смог остановить его без оружия.

Тогда Аликс, я и француз подняли Гюнтера на ноги и, поддерживая его со всех сторон, тесной компанией вышли в ночь.

89

Ночь была облачной и темной, а уличное освещение отсутствовало, и мы с большим трудом добрались до железнодорожного переезда, затем направились к площади.

– Прости, – сказала Аликс.

Она извинялась, как я понял, за своего отца. Хотя, в общем-то, я сам его в это втянул.

– Все в порядке, – отозвался я.

К тому времени, когда мы выбрались на площадь, Гюнтер был практически без сознания. Он многое упустил – сцена перед нами открылась впечатляющая: по периметру стояли полицейские машины, кареты «Скорой помощи», жандармы и еще какие-то люди в камуфляже с винтовками, над нами рассекали воздух лопасти вертолета, его прожектор освещал всю сцену, как софит. Но все вокруг казалось каким-то черно-белым.

Люди на площади оставались странно неподвижными, словно мы прибыли слишком рано или слишком поздно – как будто режиссер уже крикнул: «Снято!» или только собирался скомандовать «Мотор!». На всем освещенном пространстве двигались только мы; и двигались мы к каретам «Скорой помощи», призывая на помощь медиков. Те приняли у нас Гюнтера и погрузили его в машину.

Потом мы увидели неподалеку небольшую группу людей. В центре стоял Альбрехт с разбитым лицом, рядом с ним Дженнифер, а вокруг – несколько вооруженных людей в полицейской форме и в штатском, державших преступников под прицелом. Среди служителей закона я заметил Смита и Ван Страатен и направился к ним.

Полицейские хотели нас задержать, но Смит сделал им знак, что все в порядке. Он тоже выглядел немного помятым: лицо и руки поцарапаны, губа кровоточила.

– Это ты отделал Альбрехта? – спросил я; он чуть улыбнулся и кивнул. – Хорошая работа.

– Далеко не ушли, – бросил он.

– А где Бейн?

– Я отправила за ним двух моих лучших людей, – сказала Ван Страатен. – Они поймают его или убьют.

Стоявшая рядом со мной Аликс вздрогнула.

– Я бы убил Торговца, – без тени юмора сообщил Смит. – Но Ван Страатен хочет, чтобы он предстал перед судом живым.

Окинув взглядом площадь, я спросил, почему здесь столько полиции и солдат.

– А за это спасибо придурку-агенту из нашей команды, который стукнул в Интерпол, а те подняли на уши местную милицию. Мы бы и без них обошлись, – процедил Смит. С него словно спали невидимые оковы, это был другой человек – Смит, оказавшийся наконец в своей стихии.

– Мне нужно их разговорить, пока они не опомнились, – шепнула Ван Страатен и, обращаясь к стоявшему рядом молодому парню, добавила: – Зафиксируй все.

Затем она вышла в центр круга, где полицейские надевали наручники на Альбрехта и Дженнифер.

– Подождите, ей наручники не нужны, – остановила Ван Страатен полицейских, потом подошла к Дженнифер и посмотрела ей в лицо, взяв рукой за подбородок. – Скажи, зачем ты это сделала?

– Не будь дурой, Дженнифер. Не разговаривай с ней! – крикнул Альбрехт.

– Ради него ты готова отправиться в тюрьму? – продолжала Ван Страатен. – Готова пожертвовать своей жизнью?

– Она использует тебя, Дженнифер! Просто держи рот на замке. У них на нас ничего нет!

– Ничего? У нас есть ваш самолет, картины, ваши депозиты на счете в швейцарском банке, у нас есть Джеймс Талли, у нас есть показания Смита и записи ваших разговоров.

– Ты и тебе подобные… – скривился в усмешке Альбрехт. – Думаете, что вы такие умные и хитрые….

– Кто это – мне подобные?

– Мы вас похороним, – пообещал он.

– Еще посмотрим, кто кого похоронит, – холодно ответила Ван Страатен и обратилась к Дженнифер: – Будь умницей, позволь мне помочь тебе.

Дженнифер стала что-то говорить, но Альбрехт снова приказал ей замолчать. Затем копы начали надевать на нее наручники и уводить.

– Аника, – жалобно произнесла она, оглянувшись на Ван Страатен. – Ты правда мне поможешь? Потому что у меня есть что о нем рассказать.

– Заткнись, дура! – Альбрехт рванулся к ней, но полицейский удержал его за наручники, а Дженнифер его уже не слушала. – Хорошо, валяй, слушай ее вранье. Она же никто, ей нечего предложить тебе, кроме секса, да и в этом она не ахти. Ведь так, Аника?

– У меня есть доказательства, – говорила Дженнифер. – Бумаги, купчие за много лет – все, что нужно, чтобы посадить его.

– Заткнись! – завопил Альбрехт, вырвался из хватки полицейского и толчком повалил Дженнифер на землю. Но когда она приподнялась, в руке у нее был пистолет, который она успела вытащить у полицейского, и оружие было направлено на Альбрехта.

– Нет, Дженнифер, мы разберемся с ним. Опусти пистолет, – сказала Ван Страатен,

– Бесполезная, никчемная шлюха! Ничтожество, предательница! – закричал Альбрехт; потом он обратился к полицейским: – Она меня убьет! Остановите ее!

– Уберите его отсюда! – крикнула Ван Страатен полицейским, которые уже вскинули оружие и целились в Дженнифер. – Отдай мне пистолет, Дженнифер, – тихо сказала она и сделала шаг вперед, протянув руку.

– Лгунья! Шлюха! – крикнул Альбрехт. Дженнифер выстрелила, и он упал на спину, а полицейские открыли шквальный огонь. Ван Страатен кричала им, чтобы они остановились, а тело Дженнифер содрогалось на земле, потом затихло, и тогда копы, наконец, опустили оружие, а Ван Страатен перестала кричать и подошла к ней и обняла.

– Боже мой! – Аликс уткнулась лицом мне в шею.

– Господи Иисусе, – пробормотал Смит, а затем обратился к молодому парню. – Зафиксировал, Яагер?

– Каждое слово на пленке. И здесь, – ответил тот и поднял свой мобильный телефон, давая понять, что снял видео.

Смит мягко положил руку на спину Ван Страатен.

– Она ушла, – произнес он и помог ей подняться, а над телом Дженнифер склонились медики.

Альбрехт был ранен, у него кровоточило плечо, ему оказывали помощь.

Мы с Аликс, оглушенные выстрелами и потрясенные, смотрели, как Ван Страатен разговаривает со Смитом.

– Альбрехт предстанет перед судом, – говорила она мрачно и решительно. – Кроме того, у нас есть Ван Гог, одно из самых важных произведений искусства, похищенных нацистами, и это главное. Мы выполнили свою работу.

– И оно того стоило? – спросил Смит.

– Вы ничему не научились, аналитик Смит? Я думала, вы поняли, что эта картина и каждое украденное произведение искусства представляет собой украденную жизнь. – Затем она повернулась к нам с Аликс и произнесла ровным голосом. – Вам, как тем, кто обнаружил картину, нужно будет публично вернуть ее. Вас не будут допрашивать, и вообще ничего из того, что вы тут видели, никогда не было. Вы понимаете?

Я кивнул. Санитары погрузили Альбрехта в одну машину «Скорой помощи», а тело Дженнифер – в другую.

– Я поеду с ним. За ним нужно присматривать, – вздохнула Ван Страатен и повернулась к Смиту. – Ты пока свободен. С тобой свяжутся.

Я обнял Аликс за плечи, и мы вместе со Смитом смотрели, как Ван Страатен, Альбрехт и двое полицейских садятся в машину «Скорой помощи». Санитар захлопнул дверцу, и машина тронулась с места, прорезав ночь сиреной, как криком.

90

Ван Страатен сказала правду: нас с Аликс не допрашивали. Вообще все было так, как будто ничего и не произошло. Мы сели на поезд до Парижа, затем на самолет до Амстердама, где пробыли несколько дней в ожидании церемонии реституции, ходя по музеям, ресторанам и просто по улицам города. Но первое время мы были в таком шоке, что плохо понимали, на что смотрим и что нам говорят.

Однажды вечером позвонил Смит и позвал на встречу, на сей раз без особой спешки. Я предложил Аликс пойти вместе, но она в тот день слишком устала, и я пошел один.

Местом встречи Смит назначил небольшой местный ресторан «Café de Spuyt». Он обмолвился, что это место имеет для него какое-то особое значение, но не сказал какое, а я не удосужился спросить. Он заказал виски, а я безалкогольное пиво. Мы помолчали, потом я спросил, придет ли он на церемонию реституции, и Смит ответил, что нет. Потом он сообщил, как картина попала к Альбрехту.

– Все из-за этого дурня Талли. Картина все это время была у него, он пытался толкнуть ее Альбрехту, своему клиенту. Неразумный ход. Ему повезло, что он вообще остался жив. Его могут обвинить в соучастии в международной краже произведений искусства, а также в препятствовании правосудию, но я предполагаю, что он просто получит по ушам, заплатит штраф и лишится лицензии частного детектива. Ван Страатен хочет замолвить за него словечко, говорит, что бедняга и так настрадался.

– Зачем ей понадобилось его выгораживать?

– Ей главное – картина. Остальное ее не волнует. Она типа крестоносец, знаешь. У нее даже кличка – Охотник.

Я порасспрашивал Смита на эту тему, и на некоторые вопросы он ответил. Он сказал, что Ван Страатен, скорее всего, из Моссада, а пилот вертолета и еще один парень, который помогал им в операции, – «кидоны».

– И что это такое?

– Тайное подразделение внутри Моссада, профессиональные убийцы, засекречены так, что никто не признает факта их существования… но они существуют.

Я спросил, есть ли какие-либо новости о Бейне.

– Пока нет. Но если эти парни охотятся за ним – а Ван Страатен говорит, что так оно и есть – то они не только вернут эскиз, но и Бейна грохнут.

Я снова замолчал, думая об Аликс.

– Вы с Верде никому не должны рассказывать об этой истории, – продолжал Смит. – Ни слова. Анонимность Ван Страатен – ключевой момент ее работы. От этого зависит ее жизнь.

– Понятно. А ты что будешь дальше делать?

– Останусь на какое-то время в Амстердаме, нужно еще кое-что для Интерпола сделать. Да и отдохнуть.

Тут в кафе вошла эффектная женщина с копной рыжих волос; она села за наш столик, и Смит представил нас друг другу.

– Тесс Вокс из муниципальной полиции. Мой личный стилист. – Он указал на свою модную черную рубашку. – Куплена для работы, но я ее сохраню на память.

Рыжеволосая Тесс улыбнулась Смиту и положила руку на его ладонь, и я догадался об одной из причин, по которой он остается в Амстердаме. Почувствовав себя третьим лишним, я сказал, что мне пора. Вокс из вежливости запротестовала, но Смит просто произнес: «Давай, Перроне. Как-нибудь увидимся».

Церемония проходила в музее Ван Гога, автопортрет был подарен музею правнуком владельца картины. Единственной просьбой наследника было: чтобы имя деда значилось на табличке возле картины. А пока автопортрет Винсента в три четверти стоял на мольберте: голубоглазый художник, одетый в пиджак, жилет и рубашку, смотрел на зрителя своим затравленным взглядом на фоне струящегося синего фона, а в нижнем углу виднелись две странные маленькие коровки. Картина выглядела так, словно вот-вот к ней подойдет Винсент и добавит несколько последних штрихов.

Собрание было небольшим, но впечатляющим: директор музея с несколькими кураторами, мэр Амстердама и представитель нидерландской организации по реституции.

Аликс была одета в черную юбку-карандаш и очень сексуальный топ на бретельках от Rosette. Кроме новой белой рубашки, которую я купил по ее настоянию, на мне были черные джинсы и ботинки «Челси». По ее же просьбе я сбрил бороду и чувствовал себя странно незащищенным.

Незадолго до церемонии мы с Аликс оказались свидетелями беседы между представителем нидерландской организации по реституции и одним из кураторов музея, голландкой, на вид лет шестидесяти, одетой в строгий костюм.

– Текущий список картин, подлежащих репатриации, не маленький, – говорил представитель реституции. Он был молод, чуть старше тридцати, с бородой, в костюме, носках и сандалиях. – Моне из музея в Цюрихе. Франц Марк из немецкого музея. Массовая реституция идет во Франции, пятнадцать работ таких художников, как Шагал и Климт, из таких уважаемых музеев, как Д’Орсе, даже Лувр.

– Да, – тихо сказала куратор. – Но музеи не знали, что они приобретают.

– Иногда. – Представитель повернулся к нам с Аликс. – В настоящее время ваш музей искусств Метрополитен в Нью-Йорке вовлечен в судебный процесс о возвращении нескольких украденных нацистами произведений искусства.

– Теперь они должны идентифицировать все подобные работы, – заметила Аликс, сославшись на недавний закон, который обязал нью-йоркские музеи вывешивать таблички с указанием произведений искусства, похищенных нацистами.

– Так и должно быть, – сказал он праведным тоном, затем продолжил. – Мондриан в Художественном музее Филадельфии находится под следствием, двадцать девять произведений искусства из музея в Берне, подаренные Корнелиусом Гурлиттом, теперь возвращаются еврейским наследникам.

– Сын Хильдебранда Гурлитта, одного из сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров, – понимающе кивнула Аликс.

– Боюсь, что в один прекрасный день музеи могут опустеть, – сказала голландка.

– А какова альтернатива? – спросил представитель. – Держать у себя произведения искусства, о которых известно, что они были украдены?

– Это сложный вопрос для музеев. Те ведь законным образом приобретали произведения искусства, которые, по их мнению, были легальными.

– Но как только они узнают правду, все становится просто. Они должны вернуть предметы, без вопросов.

– Я согласна. Теоретически…

– Теоретически? – настаивал представитель. – Хранить произведения искусства, украденные у изгнанных или убитых людей?

– Некоторые учреждения заключили с наследниками соглашения, позволившие им сохранить у себя экспонаты, – защищалась куратор. Я прекрасно понимал ее точку зрения. Но понимал и позицию представителя. Это была щекотливая тема, и я был рад, что этот разговор прервался с началом церемонии.

Сначала произнесли несколько слов директор музея и мэр, затем наследник – хорошо одетый и ухоженный мужчина в годах – рассказал о своих бабушке и дедушке.

– Судя по имеющимся свидетельствам, они были добрыми и щедрыми людьми, филантропами и коллекционерами произведений искусства, которые, как и многие другие, были жестоко лишены своей идентичности, своего имущества и, в конце концов, своей жизни. – Голос его пресекся. – Хотя ничто не может загладить преступления прошлого, важно, что эта картина одного из величайших художников Голландии и всего мира, принадлежавшая моим бабушке и дедушке и являющаяся частью их наследия, была возвращена законным путем. Это событие в какой-то степени заживило душевные раны, которые так долго оставались открытыми.

Он поблагодарил музей, затем нас с Аликс, и я, наверное, впервые за все это время понял, к чему мы прикоснулись. Мне подумалось: Винсент тоже был бы счастлив, что его автопортрет вернулся на родину.

Смита и Ван Страатен никто не благодарил; считалось, что мы с Аликс просто нашли картину и вернули ее. Мы не произносили речей, просто сказали несколько добрых слов наследнику, который еще раз искренне и сердечно нас поблагодарил. Как и мы, он не заработал денег на возвращении картины. Потом мы ушли, под тем предлогом, что нам уже пора на самолет. Нам было приятно, что картина нашлась и вернулась на родину, хотя и немного жаль, что она никогда не станет нашей.

В самолете я заснул, и мне снились сплошные кошмары: связанная Аликс, расстреливаемые люди, прыжки в окно – и все это по кругу, пока я вдруг не проснулся. За этими снами тоже что-то скрывалось, и я попытался вспомнить, что именно, но это оказалось непосильной задачей.

91

Нью-Йорк, Бауэри

Была весна – то редкое в Нью-Йорке двухнедельное событие, когда деревья стоят в цвету, рестораны на открытом воздухе переполнены, люди бегают и катаются на велосипедах, наслаждаясь хорошей погодой. Я вернулся к преподаванию, а Аликс усердно работала над своей диссертацией. О ее отце не было никаких известий, и мы предположили, что он все еще на свободе с эскизом Ван Гога – не той добычей, за которой он охотился, но достаточной, чтобы согреть сердце похитителя шедевров. До тех пор, пока его не поймают.

В тот день Аликс, как обычно, уехала в пригород повидаться с матерью, а я, готовясь к грядущей выставке, взялся за краски. Окна были открыты, и в них залетал весенний ветерок, пропитанный выхлопными газами, запахом мусора и таким количеством дыма от травки, что можно было поймать кайф.

Я работал над картиной по наитию, выводя на холсте как бы внутреннюю рамку. Осознав, что получилось окно, я набросал в нем фигуры, темные и безликие. Пока моя кисть двигалась по холсту, я понял, что воссоздаю открытое окно дома Туссена в ту ночь в Овер-сюр-Уаз, когда мы со Смитом прятались в траве, наблюдая и подслушивая разговоры людей в комнате. Их голоса вдруг снова всплыли в моей памяти. Сначала это были бессвязные слова, но потом они сложились в целые фразы, одна из которых не давала мне покоя, и в конце концов я вынужден был отложить кисти.

Маттиа Бюлер был одет в рубашку персикового цвета и синий льняной костюм. Все в нем, как всегда, было безупречно. Он провел меня в свой кабинет и стал расспрашивать о поездке: заходил ли я в галереи, которые он предложил, и встречался ли с дилерами – о чем он, конечно, уже и так знал. Я коротко ответил «да» и как бы невзначай спросил в ответ:

– Вы слышали, что Стефан Альбрехт арестован?

– В самом деле? – Бюлер, казалось, был потрясен, его двухцветные глаза даже расширились. – Но за что, черт возьми?

– За торговлю произведениями искусства, которые награбили нацисты.

– Да? Вы, должно быть, ошибаетесь. Стефан Альбрехт – очень честный человек, наиболее безупречный.

– Об этом писали в новостях.

– Эти новости прошли мимо меня.

– Вы ведь работали с ним, не так ли?

– У нас были кое-какие… дела. – Он говорил еще медленнее, чем обычно, словно взвешивая каждое слово. – Но их было немного… и они были далеко друг от друга. То есть с перерывами. Длительными.

– Вот странно, – произнес я все тем же светским тоном. – Помнится, женщина, коллега Альбрехта, спрашивала, сказал ли он своему партнеру, Маттиа, о картине, которую он продавал. – Фраза, услышанная под окном Туссена, теперь не выходила у меня из головы. «Маттиа знает, что картина у тебя, или ты собираешься отстранить своего партнера от сделки?»

– Как вы это услышали?

– Я… подслушал… Но она ведь не вас имела в виду, правда? – Я сменил светский тон на удивленный.

– Меня? – переспросил он еще более удивленным тоном. – Есть десятки людей с именем Маттиа.

Но другого Маттиа в арт-бизнесе Нью-Йорка не было; это я проверил. Я ждал, что он начнет все отрицать, кричать о своей невиновности… я даже хотел, чтобы он убедил меня, что я ошибся. Но он сказал совсем другое.

– Я советую вам быть осторожным, Люк. – Бюлер встал и подошел ко мне вплотную. Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего. – Вы ведь не хотите, чтобы у галереи, в которой готовится ваша выставка, начались проблемы. Вы, должно быть, ослышались. – Он положил руку мне на плечо и повел к двери, усиливая хватку; его лицо было так близко к моему, что я почувствовал запах его одеколона и еще что-то необычное в его дыхании.

– А теперь иди домой, рисуй красивые картины и забудь об этом разговоре.

Я вывернулся из его захвата. Теперь я знал наверняка, что это он был партнером Стефана Альбрехта.

Вернувшись домой, я раз десять прошелся из угла в угол, прежде чем позвонить.

– Ты знаешь, который тут час? – Голос у Смита был сонный. – Надеюсь, это что-нибудь важное.

Я извинился, что забыл о разнице во времени, и рассказал ему о своей встрече с Бюлером и о своих подозрениях.

– И что я, по-твоему, должен с этим делать?

– Связаться с Ван Страатен, может быть?

– Не хочу я с ней связываться, – проворчал Смит. – А ты можешь попробовать, если хочешь. – Он дал мне номер Ван Страатен и повесил трубку.

Ван Страатен удивилась моему звонку. Я рассказал ей о своем разговоре с Бюлером и о том, что услышал той ночью в Овер-сюр-Уазе. Она сказала, что мне следовало позвонить ей до того, как идти к Бюлеру, но это был единственный упрек. Потом Ван Страатен обмолвилась, что ее люди давно искали подельника Альбрехта в США, и эта новость ее не удивила.

– Мы взяли на заметку несколько арт-дилеров в США, одним из них был Бюлер. Если это правда, то я не сомневаюсь, что мы сможем получить от Альбрехта подтверждение причастности Бюлера. Его адвокаты хотят заключить сделку со следствием. Но действовать придется быстро.

Я спросил, как именно она собирается действовать, но она, не ответив, велела забыть ее номер и повесила трубку.

На следующий день в «Нью-Йорк таймс» появилась заметка, что Маттиа Бюлера допрашивали по поводу похищенных нацистами произведений искусства; кое-какая информация прошла и в социальных сетях. На следующий день эта новость разнеслась повсюду.

Конечно, Бюлер через своих адвокатов все отрицал; они готовили ему защиту.

Мне казалось, что он даст знать о себе лично, но позвонил один из его помощников. Он сказал, что галерея приостанавливает несколько готовившихся выставок, в том числе и мою. Ожидаемый, но тяжелый удар; мои мечты о славе и богатстве развеялись, не успев толком развернуться.

92

Прошло несколько дней – но мне показалось, что целый месяц. Я пытался рисовать, но не мог. В поисках вдохновения я читал письма Ван Гога, даже нашел подходящую цитату: «Если что-то в тебе говорит, что ты не художник, тогда тебе следует рисовать… и этот голос замолчит». Я распечатал ее и прикрепил на стене в своей студии. Смотрелось хорошо, но не помогало.

Вместо того, чтобы рисовать, я слушал музыку, прибрался в студии, вымыл кисти и разложил тюбики с краской по оттенкам.

Я выпил со своим другом Джудом, который рассыпался в извинениях за то, что привел Бюлера в мою студию. По-моему, он был потрясен делишками этого дилера еще больше, чем я.

О Бюлере появились новые сообщения в газетах: «количество улик растет», и «неназываемый свидетель» готов был дать показания о причастности арт-дилера к продаже «сотен похищенных произведений искусства».

Когда на моем сотовом высветился незнакомый номер, я какое-то время сомневался, стоит ли отвечать, но в конце концов ответил.

– Ты сбрил свою ужасную бороду? – первым делом спросила Вильгельмина Кур.

Я рассмеялся и сказал, что сбрил; потом она с каким-то удовольствием и даже азартом поговорила о «скандале с Бюлером», затем поинтересовалась, какие у меня планы относительно картин, которые я собирался выставлять у Бюлера, и прежде чем я успел ответить, предложила выставить их у нее в галерее.

От неожиданности я на мгновение утратил дар речи, но тут же обрел его вновь и немедленно согласился. Виль Кур назвала мне даты и велела забронировать билет на самолет. «Не могу дождаться, когда увижу это красивое лицо без бороды». – Она расхохоталась и закончила разговор.

Мне не терпелось рассказать все Аликс, но она была в колледже, поэтому я пробежался до перекрестка Двадцать Третьей и Пятой, заскочил в «Eataly», взял фокаччи и оливки, которые любит Аликс, затем зашел в соседний винный магазин, где купил просекко для Аликс и игристого сидра для себя. Потратив еще некоторое количество денег в овощном на Юнион-сквер, я заглянул в пекарню за дюжиной шоколадных рогаликов.

Когда я вернулся, Аликс была уже дома. Услышав мои новости, она сказала, что ни секунды не сомневалась в том, что меня куда-нибудь позовут; мы выпили просекко и сидр и съели половину рогаликов, а потом занялись любовью.

Потом мы поели фокаччи и оливок, а Аликс, порывшись в сумке, вынула маленький потрепанный блокнот, про который она совершенно забыла.

– Это дневник прадеда Туссена, Жюльена. – Она объяснила, что тот, будучи подростком, помогал доктору Гаше ухаживать за Ван Гогом в последние месяцы жизни художника. – Туссен дал мне его почитать за минуту до того, как начался весь этот ад.

Аликс свернулась калачиком на диване и начала читать.

93

Я прилег рядом с Аликс на диван и, заглянув ей через плечо, увидел пожелтевшие страницы, исписанные мелким почерком по-французски.

– Это было в воскресенье, двадцать седьмого июля. Погода была хорошая, – начала переводить для меня Аликс. – Винсент пообедал в ресторане, затем отправился рисовать. Как жаль, что я не пошел в тот день с месье Винсентом. Но доктор Гаше так загрузил меня поручениями по дому, что я не видел месье Винсента до позднего вечера.

Меня сразу увлекло не только то, что она читала, но и то, как она это делала. Свет лампы мягко освещал ее профиль и легкий пушок на щеках, который мне так нравился. Зачаровывали интонации, звук ее голоса и выражение лица, когда она пересказывала прочитанное, и то, как шевелились ее пухлые губы, когда она перед этим читала про себя.

– Продолжай, – сказал я.

– Он пишет, что Винсент вернулся, когда владельцы гостиницы и жильцы ужинали на улице из-за жары. Он вернулся без мольберта и принадлежностей для рисования и направился прямо в свою комнату. Позже месье Раву услышал стоны и поднялся наверх… – Аликс провела пальцем сверху вниз по странице, затем по второй.

– Ну, что там?

– Погоди… В общем, месье Раву нашел Винсента в постели, раненого… – Аликс, взяв меня за руку, прочитала про себя еще одну страницу, время от времени повторяя вслух какую-нибудь французскую фразу. – Очевидно, был вызван врач, тот, который приезжал на лето, и он осмотрел рану Винсента – та была размером с небольшую горошину. Кровотечение было также небольшим, и к тому времени, когда прибыл доктор Гаше, Винсент сидел, курил трубку и требовал, чтобы врачи извлекли пулю.

– И что дальше?

Аликс, стиснув мою руку, велела мне подождать и просмотрела следующую страницу.

– Оба врача не решались это сделать, говорили что-то насчет того, что выстрел был сделан под неудобным углом. Да, и вот еще: врачи пришли к выводу, что стреляли с расстояния в несколько шагов.

– То есть он не сам в себя выстрелил? Кто-то другой?

– Этого он не пишет. – Аликс перевернула страницу и стала читать про себя, и через некоторое время я спросил, не нарочно ли она держит меня в напряжении. Она погладила меня по щеке, и я постарался набраться терпения.

– Итак, доктор Гаше отправил посыльного в Париж с письмом для Тео, в котором просил его приехать, сообщив, что Винсент «поранился». – Аликс пальцами изобразила в воздухе кавычки. – Жюльен оставался с Винсентом в течение нескольких часов, набивал ему трубку, иногда держал его за руку, когда Винсент морщился от боли – так что, очевидно, ему становилось хуже. Но когда на следующий день приехал Тео, Винсент снова сидел и курил свою трубку.

– Невероятно. Ну и что дальше?

– Слушай, ты же читал его биографию. Там же вроде все это есть.

– Ну, я еще не дочитал до конца… К тому же мне больше нравится, когда ты это рассказываешь… Так интереснее.

– Ясно, ты используешь меня как аудиокнигу. – Аликс прочитала про себя еще несколько страниц. – Итак, они искали мольберт Винсента, краски и холсты, но так и не нашли. И вот, послушай: одна горожанка говорила, что видела, как двое юнцов, приехавших в город на лето, Рене Секретан и его брат Гастон, выпивали и веселились с друзьями в баре у излучины реки Уаз – как раз там, куда уходил на этюды Винсент. А позже, когда люди проверяли, у кого в городе есть оружие, выяснилось, что единственное пропавшее ружье принадлежало Рене Секретану, но он и его брат Гастон ночью скрылись из города.

– Ого. Значит, это они застрелили Винсента?

– Жюльен этого не утверждает. Но ружье за сто лет так и не нашли. Если оно вообще было.

– Значит, они уничтожили улики!

– Вы смотрите слишком много фильмов жанра нуар, месье Люк. Даже если это они его застрелили, это мог быть несчастный случай. Жюльен пишет, что этот мальчик, Рене Секретан, любил похвастаться своим ружьем, но был известным мазилой. – Аликс замолчала, и я спросил, о чем она думает. – Ну, в общем-то, мы знаем, что Винсента мучили приступы депрессии и плохого настроения, и он, должно быть, отчасти был рад умереть.

– Итак, ты придерживаешься версии самоубийства?

– Я не знаю.

– Но Винсенту было ради чего жить! Его искусство, выставки, в которых он уже участвовал, и еще многие намечались. Считается, что он был неизвестен, но это миф. К тому времени он уже привлек к себе внимание, и если бы прожил еще год, то увидел бы свой триумф.

Аликс возразила, что я рассуждаю рационально о вещах иррациональных и неизвестных; но я остался при своем мнении: доказательств того, что Винсент намеренно лишил себя жизни, просто не существует. Я вспомнил о книгах и фильмах, обо всем, что было придумано об этом событии – даже песню сочинили. Вокруг Ван Гога образовалась целая культура, романтизирующая самоубийство. Мы все слишком зациклились на образе измученного гения, который больше не мог жить. Все это я высказал Аликс, но не убедил.

– Мы никогда не узнаем наверняка, кто произвел тот роковой выстрел, – сказала она, закрыла дневник и попросила меня напомнить ей вернуть его Туссену. – Одно мы знаем наверняка, что Винсент умер на руках у своего брата, и его последними словами были: «Я хочу умереть вот так», – произнесла Аликс со слезами на глазах. Я обнял ее, и она прижалась к моей груди, и мы посидели так, думая о Ван Гоге и обо всем, что он пережил за свою короткую жизнь. А еще я вспомнил обо всем, что мы пережили, отправляясь в путешествие, обо всех неведомых опасностях, которые нас подстерегали, и о том, как мы справились со своими подозрениями и неверием друг в друга – и мне вдруг стало хорошо.

– Я люблю тебя, – сказал я, и Аликс ответила, что любит меня, поцеловала меня, а потом снова прижалась ко мне.

– Все-таки это было здорово, правда? – вздохнула она. – Хотя бы один день этот автопортрет был нашим.

– Да, – согласился я, заново переживая тот момент, когда я соскребал краску и увидел под ней лицо и пронзительный взгляд Винсента. – Но это настолько великая вещь, что мы не имели права оставить ее у себя.

Аликс вздохнула и согласилась, а потом задумчиво произнесла:

– Наверное, мы никогда не узнаем, что с ним случилось…

– Мы же это знаем. Картина висит в музее, в целости и сохранности.

– Я не об этом. Я про то, что мы никогда не узнаем, кто унес ее с похорон и зачем.

94

Франция, Овер-сюр-Уаз

30 июля 1890 года

Это оказалось проще, чем она себе представляла: уйти с похорон, проскользнуть в ресторан, где скорбящие ели и пили, поминая покойного. Сын стоял «на стреме». Сначала Сиен присматривалась к пейзажу с полями и пушистыми облаками, затем к картине с высоким кипарисом, но наконец, остановила свой выбор на портрете со струящимся фоном и забавными маленькими коровками в углу. Он сам посмотрел ей в глаза пронзительным взглядом Винсента. Это было лицо, которое она знала, ласкала и любила.

Одним быстрым движением она сняла его со стены и спрятала под пальто. Затем, стараясь идти спокойно, чтобы не привлекать внимания, пошла обратно на вокзал. Хотя никто и так не обращал внимания на высокую женщину в поношенном пальто и шляпке, державшую за руку маленького мальчика.

Скрестив руки на груди, чтобы картина не выпала, она зашла в поезд и устроилась в вагоне второго класса. Было жарко, она изнывала от жары, но не осмеливалась снять пальто. Закрыв глаза, Сиен вспоминала кладбище на холме, где она, держась в сторонке, смотрела как гроб опускают в могилу, и услышала, как кто-то сказал: «Настоятель отказался отпевать его в церкви». Ходили слухи, что художник покончил с собой, но она не хотела в это верить – Винсент клялся, что никогда этого не сделает.

Затем один из друзей, молодой художник, заговорил о картине Винсента «Красный виноградник», упомянув, что она была продана за четыреста франков в парижскую галерею. Сиен все это запомнила и именно в тот момент решила, что делать.

Открыв глаза, она посмотрела на своего сына Виллема, застенчивого мальчика без отца. Он не был сыном Винсента, но носил его второе имя. Потом Сиен снова закрыла глаза и открыла их, только когда ее разбудил кондуктор, встряхнув за плечо.

Париж оказался большим, шумным и жарким: мужчины в костюмах и щегольских шляпах, женщины в обтягивающих платьях с корсетами и шляпках с перьями и цветами. Дамы заслонялись легкими зонтиками от летнего солнца, которое Сиен слишком хорошо ощущала своей бледной голландской кожей. Она ухватила сына за руку, и они влились в толпу, спешившую по широким проспектам, вдоль которых высились здания, похожие на дворцы. Конные экипажи поднимали огромные облака пыли.

На какой-то широкой площади они на минутку остановились и присели на край фонтана, где она намочила носовой платок, а сын попил, сложив чашечкой ладони. Сиен последовала его примеру: в горле у нее пересохло. Затем она стерла грязь с лица и шеи и подтянулась. Ноги болели, каблуки туфель стоптались, но нужно было идти дальше, нужно было найти галерею. Сиен понятия не имела, как это сделать в огромном незнакомом городе, но она была полна решимости.

Наконец, она решилась подойти к рабочему с тележкой, и услышав название галереи, тот предположил, что это, наверное, на той шикарной улице, куда он иногда доставлял товары.

«Поехали», – предложил он, указывая на свою тележку и подавая руку. Рабочий поднял туда же мальчика, и тележка покатилась по улице, подскакивая на выбоинах; сын весело смеялся, а Сиен любовалась красотой города, который даже не мечтала увидеть.

Рабочий высадил их на шикарной улице, и Сиен нашла галерею: картины, серебряные подсвечники, позолоченные рамы в витрине. Но она так испугалась этого великолепия, что прошла мимо. Галереи на соседней улице были менее величественными; она выбрала одну из них, на втором этаже над книжным магазином, и стала подниматься по лестнице, сняв шляпку и распуская волосы. Затем она расстегнула пальто и достала картину.

На мгновение нарисованные глаза Винсента остановили ее. Сиен подумала о двух годах, проведенных вместе, о множестве рисунков и картин, на которых он изобразил ее – иногда обнаженной, иногда с ребенком, за шитьем, за чисткой картофеля или с сигарой. Она вспомнила болезни, с которыми они боролись, и как они заботились друг о друге, и о ее мучительной беременности, и о нежности, которую проявлял к ней Винсент. В конце концов, он предал ее, когда на этом настоял его брат, угрожая порвать с ним… но теперь она понимала, что у Винсента не было выбора: без поддержки Тео он бы не смог ни заботиться о них, ни заниматься живописью, которую любил больше всего на свете.

Она посмотрела в нарисованные глаза Винсента и прошептала «прощай», затем поднялась по ступенькам, сделала глубокий вдох и открыла дверь галереи.

Купец, полный, с тонкими волосами, покрытыми лаком, долго смотрел на картину, сняв очки.

«Откуда это у тебя»? – спросил он.

Сиен без колебаний рассказала ему, что художник был ее хорошим другом, и показала адресованные ей конверты с именем и адресом Винсента, а также письма с набросками на полях и подписью Винсента внизу.

Глаза купца заблестели от жадности, и он предложил ей сто франков.

«Вы принимаете меня за дурочку, месье? – произнесла она на своем лучшем французском. – Я прекрасно знаю, что «Красный виноградник» Винсента недавно был продан за четыреста франков».

Выйдя обратно на улицу, когда солнце уже клонилось к горизонту, Сиен снова пересчитала деньги – шестьсот пятьдесят франков. Она не сомневалась, что жадный торговец произведениями искусства продаст ее картину гораздо дороже, но ей этой суммы было достаточно. Даже столько ей не удалось бы выпросить у брата Винсента, хотя он, лишив ее брака и дома, задолжал ей больше.

Сиен сложила купюры, засунула их в подкладку пальто и повела сына обратно на вокзал. На этот раз, когда Виллем сказал, что проголодался, они остановились в уличном кафе, где она выпила бокал вина и съела багет с сыром, а мальчик поел омлета со свежей зеленью. А через несколько кварталов она купила сыну мороженого и почувствовала себя счастливой, и отнюдь не обманутой. Она ведь брала картину, зная, что не имеет права оставить ее себе.

Примечания автора

Вы только что прочитали роман, в котором сочетаются факты и вымысел.

Вот лишь некоторые факты:

Симона Сегуэн, также известная под своим боевым псевдонимом Николь Мине, действительно была бойцом французского Сопротивления.

Выставка «Entartete Kunst» 1937 года, состоявшая из шестисот пятидесяти произведений искусства, конфискованных из немецких музеев, привлекла более двух миллионов посетителей.

Похищенные нацистами произведения искусства хранились в Париже в музее Же-де-Пом.

Гитлер хотел построить в своем родном городе Линце, в Австрии, художественный «Музей фюрера», который собирался заполнить украденными шедеврами.

Описания Каринхалля и рейхсмаршала Германа Геринга основаны на реальных текстах и фотографиях.

Описания дома Анны Франк, фотографии на стенах спальни Анны, видеозаписи и выдержки из интервью Отто Франка, а также факты смерти Анны и Марго Франк в концентрационном лагере Берген-Бельзен соответствуют действительности.

Курт Валентин был немецко-еврейским дилером, который торговал в основном «дегенеративным» искусством, украденным нацистами из европейских музеев. Он эмигрировал в США в 1937 году и открыл галерею Бухгольца, которая в 1951 году сменила свое название на галерею Курта Валентина.

Аукцион Фишера – распродажа награбленных нацистами сокровищ – проходил в 1939 году в «Гранд-отеле Националь» на озере Люцерн, где Курт Валентин делал ставки на похищенные произведения искусства от имени Альфреда Барра, директора Нью-Йоркского музея современного искусства.

Нацистские программы по разграблению произведений искусства, такие как ERR Альфреда Розенберга и Dienststelle Mühlmann (Ведомство Мюльмана), действительно существовали.

Полицейский рейд 2012 года на мюнхенскую квартиру Корнелиуса Гурлитта, сына Хильдебранда Гурлитта, одного из сотрудничавших с Гитлером арт-дилеров, в ходе которого было обнаружено более тысячи пятисот предметов искусства, похищенных нацистами, – это правда.

Почти все произведения искусства, описанные в этом романе, реальны, например, «Merde d’artiste» итальянского художника Пьеро Мандзони, а также приклеенный банан под названием «Комедиант» и скульптура «Гитлер», обе работы – художника Маурицио Каттелана (последняя в 2016 году была продана на аукционе «Кристи» за 17,2 миллиона долларов), все произведения Мане и Курбе из Метрополитен-музея, двусторонний автопортрет Ван Гога и другие.

Стефан Альбрехт – вымышленный персонаж, но такие арт-дилеры, торгующие украденными нацистами шедеврами, существуют и действуют сегодня в международном мире искусства (легальном и подпольном) и в даркнете.

Ученые не пришли к единому мнению, была ли смерть Ван Гога самоубийством, несчастным случаем или убийством. Рене Секретан и его брат Гастон – реальные люди, жившие в то время в Овер-сюр-Уаз и, возможно, присутствовавшие на месте смерти Винсента.

Альбом эскизов автора к «Потерянному Ван Гогу»

Несколько карандашных набросков, которые я сделал с различных автопортретов Винсента. Все элементы на портретах одинаковые (усы, борода, волосы), но меня поразило, насколько по-разному Винсент видел себя в каждом случае, без всякого тщеславия искажая свое лицо.

Церковь в Овер-сюр-Уазе, которую Ван Гог прославил на своей картине. Могилы Винсента и Тео. Я нарисовал их на той же странице, хотя на самом деле могилы находятся в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от церкви. Карандаш.

Винсент и Тео. Младший Тео стоит за плечом Винсента, присматривая за своим проблемным старшим братом. Тушь.

Типичный мост через канал с вездесущими велосипедами, которые в Амстердаме можно увидеть повсюду. Тушь.

Всего лишь один из множества плавучих домов, выстроившихся вдоль амстердамских каналов, которые мне очень понравились. Тушь.

Карандашный набросок, сделанный мной со светового короба с фотографиями восьми жителей, скрывавшихся в доме Анны Франк. Эти портреты поразили меня и запечатлелись в моей душе. Это было похоже на предварительный просмотр актерского состава трагической пьесы.

Синагога на Элдридж-стрит, которая кажется несколько неуместной в Нижнем Ист-Сайде, словно случайно забредшая сюда готическая церковь. Эскиз фасада и интерьера тушью.

Автопортрет, который я сделал карандашом, глядя на свое отражение в стеклянной стене великолепного музея Ван Гога в Амстердаме.

Беседа с автором

Автопортрет Ван Гога, найденный Аликс, отчасти выдуман, но слухи о его существовании действительно ходили. Если бы этот слух оказался правдой, как это сказалось бы на мире искусства?

Это была бы потрясающая новость, она разнеслась бы далеко за пределы мира искусства и оказалась бы во всех газетах и в Интернете. Большой новостью стало недавнее обнаружение скромного карандашного наброска Ван Гога. Представьте, каким было бы открытие позднего автопортрета. Любое открытие, связанное с Ван Гогом, одним из самых любимых художников в мире, вызывает ажиотаж.

Процесс написания «Потерянного Ван Гога» сильно отличался от того, как вы писали «Последнюю Мону Лизу»? Что самое сложное при возвращении к прежним персонажам?

Процесс написания, на самом деле, не изменился. Вначале я пишу черновик, а затем много раз переписываю. Я помешан на переписывании. Когда пишешь двойную историю – одну в прошлом, а другую в настоящем, – это сложно, но увлекательно, потому что одна история дополняет другую.

Что касается описания уже существующих персонажей, то это здорово и при этом сложно, потому что как автор вы получаете возможность глубже раскрыть их личность, показать, как растут и меняются эти люди. С повторяющимися персонажами всегда нужно соблюдать баланс между информацией, приведенной о них в предыдущей книге, и тем, что вы добавляете к ней. Но нельзя рассчитывать на то, что читатель знаком с предыдущей книгой, поэтому ваши персонажи должны быть полностью представлены в каждой.

Репатриация награбленных произведений искусства – важная часть книги, и Люк испытывает облегчение, что не ему решать, кто прав в этом вопросе. По вашему мнению, как музеи и коллекционеры должны относиться к произведениям сомнительной или принудительной продажи?

Я намеренно заставил Люка сказать, что это трудный и каверзный вопрос, потому что так оно и есть. Но если есть доказательства того, что произведение искусства было похищено (и это относится ко всем картинам и артефактам), то оно должно быть возвращено той стране, из которой было украдено, или наследникам людей, чье вещи были изъяты во время войны или по принуждению.

Несмотря на свой легальный статус, некоторые арт-дилеры в этой истории оказываются вовлеченными в незаконную деятельность. Что вы хотели сообщить читателям, создавая этих персонажей?

Я думаю, часто бывает так, что если убрать видимость законности, то можно обнаружить что-то сомнительное в прошлом персонажа. Я хотел, чтобы эти открытия поставили Люка перед моральной дилеммой: он знает, что его карьера пострадает, если он скажет правду. Как и многие из нас, Люк имеет недостатки и у него есть свои личные демоны, но в глубине души он нравственный человек. Для меня было важно, чтобы он принял правильное решение, даже если это причинит ему ущерб. Это отражает более широкую тему книги – принятие трудных, даже опасных для жизни моральных решений. Группа сотрудников Отто Франка рисковала своими жизнями, чтобы спрятать и защитить семью Франк от нацистов. Я надеюсь, что у меня хватило бы смелости сделать то же самое.

В обеих временных линиях люди отказываются от автопортрета с ощущением, что не им предназначено его хранить. Кто должен хранить произведения искусства и какие обязанности это влечет?

Я использовал эту конкретную идею – что картина не принадлежала им – как способ связать персонажей настоящего, Люка и Аликс, с персонажами прошлого, Сиен и Винсентом. Но кто должен хранить искусство – это более серьезный вопрос, он не имеет однозначного ответа. Украденные произведения искусства должны возвращаться владельцам, но как быть с важным произведением искусства всемирно известного художника? Должно ли оно находиться в музее, чтобы каждый мог его увидеть, или в доме коллекционера, потому что тот может позволить себе его купить? Я предоставляю моим читателям возможность самим ответить на этот вопрос.

Имя Бюлера открывает перед Люком многие двери. Как сетевая структура мира искусства ставит в безвыходное положение новичков? Смог бы Люк найти таких людей, как Виль Кур, без вмешательства Бюлера?

Я не думаю, что мир искусства чинит препятствия начинающим художникам. Это правда: как только художник попадает в известную галерею, двери для него открываются – но я бы сказал, что современный мир искусства вообще довольно гостеприимен и что галеристы всегда ищут исключительных художников.

Люк, возможно, не нашел бы Виль Кур без влияния Бюлера, но хорошие художники обычно находят свой путь. Конечно, есть много талантливых художников, которые не добиваются успеха, потому что не ориентируются в системе. Когда я преподавал в колледже искусств, я пытался внушить своим студентам мысль, что забота о своем произведении – то есть о том, чтобы все его увидели – это часть их работы. Им может не нравиться эта часть (мне никогда не нравилась), но они должны этим заниматься в меру своих возможностей. Все художники несут ответственность за свое творчество – помимо его создания. Ван Гог не был неизвестным художником, не имеющим связей с общественностью, как думают многие люди. Его брат Тео был влиятельным арт-дилером, и Винсент общался со многими известными художниками своего поколения, что в конечном итоге принесло известность его творениям.

Что будет дальше с Люком, Аликс и Смитом? Пересекутся ли снова их пути?

Если у меня получится, то это нечестивое трио наверняка снова объединится.

У Люка, Аликс и Смита есть взаимное притяжение и тяга к приключениям (это моя вина, они тут ни при чем). Мне нравится, что они поощряют друг друга добиваться того, чего хотят, и рисковать. Недавно я был в Индии и то и дело встречал Люка, Аликс или Смита на какой-нибудь улочке в Мумбаи, или на индийской свадьбе, или блуждающими по опасным задворкам. Поверьте, я их не звал, но они все равно приходили. Кажется, мне от них некуда просто деться.

Библиография

Собирая материал этого романа, я прочитал много книг, назову лишь самые важные:

Hitler’s Art Thief, Susan Ronald, St. Martin’s Press. Очень хорошо проработанное, абсолютно доступное и увлекательное изложение истории разграбления произведений искусства нацистами.

Goring’s Man in Paris, The Story of a Nazi Art Plunderer and his World, Jonathan Petropoulos, Yale University Press, а также книга того же автора The Faustian Bargain, The Art World

in Nazi Germany, Oxford University Press, были чрезвычайно полезны для углубления в эту тему.

The Orpheus Clock, The Search for My Family’s Art Treasures Stolen by the Nazis, Simon Goodman, Scribner. Трогательная книга о поисках утраченных фамильных ценностей.

The Diary of a Young Girl, Anne Frank, Everyman’s Library, Alfred A. Knopf.

All About Anne, Menno Metselaar and Piet van Ledden, Anne Frank House, Amsterdam.

Van Gogh: The Life, Steven Naifeh and Gregory White Smith, Random House.

Блестящая биография художника, которая читается как великий роман; здесь есть все, что вы хотели бы знать о Винсенте Ван Гоге.

Van Gogh’s Finale, Auvers & the Artists Rise to Fame, Martin Bailey, Frances Lincoln publisher.

Я прочитал несколько прекрасно иллюстрированных книг Бейли о Ван Гоге, и хотя он не согласится с некоторыми моментами в моей книге, я в долгу перед ним и его постоянной колонкой «Приключения с Ван Гогом» в The Art Newspaper.

Благодарности

Я неоднократно сравнивал написание романа с падением в яму и последующими попытками из нее выбраться. Итак, вот список людей, которые помогали мне выбраться из этой ямы.

Терпеливая и проницательная Шана Дрехс, которая делает написанное мной гораздо лучше.

Кристина Арреола, Молли Ваксман, Анна Венкус и вся команда Sourcebooks, которая, очевидно, берет пример со своей главы, удивительной Доминик Ракка.

Отдельное спасибо Лоре Клайнстра, которая создала две красивых обложки для моих книг.

Спасибо друзьям-писателям, таким как Меган Эббот (которая посеяла семя для этой книги, хотя оно выросло совсем в другое растение), а также Дженис Динер, Джойс Кэрол Оутс и С. Дж. Розан, за их советы и вдохновение. Джейн Ривкин и Сьюзан Крайл – за предоставление возможности писать вдали от дома. А также Джадду Талли, который постоянно знакомит меня с самыми невероятными людьми, куда бы я ни отправился собирать материал для книги.

Спасибо Мишель Леблон, благодаря которой, возможно, Париж по-прежнему остается Городом Света.

Благодарю Кристин Кениг из Амстердама за ее гостеприимство, пасхальный ужин и экскурсию по «кварталу красных фонарей»; а также Эрику Принс и Менно Метселаара; Фабиана Хандшина и изумительное Café de Spuyt.

В Нью-Йорке шлю благодарность Донне Броди и тихому оазису Writers Room.

Вечная благодарность Элайне Ричардсон и корпорации Yaddo, которая много лет поддерживала меня и многих других художников. То, что она существует, – это чудо и подарок судьбы.

Команда Aevitas, Эрин Файлс, Эллисон Уоррен, Кейт Мак, Мэгс Хмеларчик – спасибо вам.

Спасибо Билли Уайлдеру за его ценные мысли об искусстве и развлечениях.

И удивительной Джейн фон Мерен, моему агенту в Aevitas, которая делает вообще все. Без нее этой книги не было бы.

Об авторе

Джонатан Сантлоуфер – писатель и художник. Его дебютный роман «Живописец смерти» стал международным бестселлером, а роман «Анатомия страха» получил премию Ниро как лучший криминальный роман 2009 года. Джонатан преподавал искусствоведение и литературу; его картины находятся во многих музеях и частных коллекциях. Наряду с писательской деятельностью последние двадцать лет он создает «легальные подделки» известных картин для частных коллекционеров.

Примечания

1

Жорж Руо – французский живописец.

2

Американские рок-группы 1960-х годов.

3

Предвыборный значок 1972 года.

4

McCoy – марка керамики, производившейся в США в начале XX века.

5

Зиккурат представляет собой башню из поставленных друг на друга параллепипедов или усеченных пирамид.

6

Благотворительная организация, занимающаяся помощью бездомным и т. п.

7

Обычный сотовый телефон, который используется один раз, а затем выбрасывается в целях секретности.

8

Стиль, имитирующий восточную отделку.

9

Поколение Z – люди, родившиеся примерно с 1997 по 2012 год.

10

Энди Уорхол – американский художник. Марсель Дюшан – французский художник.

11

Выставка современного искусства, регулярно проходящая в г. Кассель (Германия).

12

Персонаж из книг про Джеймса Бонда.

13

Персонаж из комиксов про Супермена.

14

Злодей из комиксов про Бэтмена.

15

Арианизация – нацистский термин, означающий изъятие имущества у евреев и передачу его неевреям.

16

Общее название спецподразделений Израиля.

17

Большое спасибо (иврит).

18

Слава Богу (иврит).

19

Имеется в виду Моссад.

20

Повесть Д. Стейнбека.

Content

Джонатан Сантлоуфер
Потерянный Ван Гог

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

Примечания автора

Альбом эскизов автора к «Потерянному Ван Гогу»

Беседа с автором

Библиография

Благодарности

Об авторе

Примечания