Анастасия Вайолет

Мы все мертвы

Художественное оформление Анастасии Ивановой.

Внутренние иллюстрации VasilisaArt.

Автор – создательница телеграм-канала «Призраки Вайолет» @anastasiya_violet.

© Вайолет А., текст, 2023

© ООО «Феникс», оформление, 2024

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Хорошая, дающая силы перепридумывать свою жизнь история. Такое хочется читать почаще, чтобы вспоминать не только о том, что в любой тьме можно найти просвет, но и о том, что из любой тьмы можно найти выход. И иногда этот выход не самый очевидный – от того ещё более ценный.

Блогер pinky.sassafras

Книга, которую невозможно читать без мурашек по коже. История о поиске счастья, семьи и себя в океане проблем и одиночества. Каково это – жить на стыке миров и пытаться связать их воедино, зная, что от этого зависит твоя жизнь?

Книжный блогер Сандра bookssandra

Эта книга – письмо для тех, кто потерян и сбился с пути, кто не чувствует свою пользу и предназначение в этом сложном мире.

История Джей – свет для всех, кто оказался в темноте.

Вы важны. Ваши искры важны.

Не давайте им угаснуть.

Белая Земля

Проблемы. Джей ненавидела истории, которые начинались с проблем.

Её история начиналась с уничтожения всего, что она любила.

Пустая деревня, сожжённая засухой. Обжигающие лучи солнца, капли пота на лбу и на спине, сухие болящие глаза.

Не такое она любила, когда читала книги своей сестры. Там истории начинались с приключений, большого взрослого мира, который главным героям только предстоит узнать. Но вот её взрослый мир: пустой дом, пустая деревня и почти полное отсутствие памяти. Она не знала, почему единственная осталась в доме. Не знала, куда ушли её родные, и не помнила, когда и почему началась засуха.

И такого Джей от своей жизни не ожидала.

Она стояла у окна, сжимая в руках огромную лопату. За окном простиралась её родная, уничтоженная засухой деревня – и солнце, такое невыносимо яркое, что хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаза.

Голову пронзило воспоминанием.

– Джей, доченька, я вернусь за тобой. Но для этого тебе надо быть сильной. Подождать меня. Весь этот кошмар обязательно закончится.

Джей вздрогнула при воспоминании об отце. Оно пахло мятой и мелиссой, сияло каплями воды на бороде. Болело так горько, что пришлось срочно на что-то отвлечься.

Вооружившись длинной лопатой, она пошла прочь из комнаты. Преодолела небольшой коридор, весь залитый солнцем, спустилась по лестнице. Открыла тяжёлую входную дверь – тут же зазвенел противный колокольчик, один-единственный звук во всей Белой Земле, – и вышла наружу.

Снаружи была засуха.

Жестокая, беспощадная. Её платье, белое с красными цветочками, пыльное и замазанное грязью, мгновенно пропиталось потом. Солнце сверлило голову и глаза, и Джей зажмурилась, глубоко вздохнув от боли.

Никто не услышал. Все уехали, сбежала её сестра, а Джей была единственной, кто остался. Уход сестры был последним, что она помнила.

Её история начиналась со страданий и боли.

Она решилась открыть глаза и осмотрелась. Дом был почти на отшибе: слева открывалась тропинка в сердце деревни, а справа простиралось огромное поле некогда белых цветов. Теперь это была выжженная солнцем пустыня, которая вела к лесу. Лес поредел и обронил множество своих листьев, но стоял. Стоял и смотрел, как умирает её деревня. А он жил, пускай и хуже, и будет жить ещё годами, и дождётся конца этой ужасной беды.

– Я понимаю, как тебе тяжело. – В глазах у отца стояли слёзы, голос его дрожал, но он держался, протягивая к Джей руки. – Мы обязательно победим этот ужас.

Она начала осторожно ступать в сторону домов – спиной к лесу, – постоянно выглядывая гостей. Так она называла жутких существ, которые пришли в деревню и разрушили всё. Преследовали Джей, наблюдали за ней своими страшными красными глазами и бродили, бесконечно бродили по уже мёртвой земле, никак не оставляя её в покое.

Она прошла первые дома соседей, свернула на длинную тропинку к остальной деревне. И уже направлялась к площади, которая когда-то была рынком – теперь же там оставались поломанные и покосившиеся прилавки, сметённые ветром вывески и оброненные при переездах вещи, – как заметила движение за одним из домов.

Совсем рядом промелькнула тень.

И ещё одна.

И ещё.

Тени танцевали вокруг неё, и она не успевала понять, что это – настоящие люди или плод её воображения.

Джей застыла, крепко держась за основание лопаты, от ужаса не в силах сдвинуться с места – как рядом «пролетели» красные глаза.

Тень.

Короткий смех.

Она задержала дыхание, до боли впиваясь пальцами в лопату.

– Я убью вас! Убью вас всех! – закричала она гостям, которые то проходили мимо неё, то исчезали в тенях домов.

Тени, так много теней.

– Выходите!

Они замедлились, и теперь Джей успевала выхватить знакомые силуэты – фигуры её соседей, друзей, всех, кого она знала в деревне. Одни пробегали по улице, скрываясь за домами, а другие останавливались и молча смотрели на неё.

Из всего ужаса она выхватила маленькую фигурку ребёнка, стоявшего у красной калитки совсем рядом с ней. У него были красные глаза. Он улыбался ей чёрным ртом.

У Джей не было сил смотреть на всех этих знакомых детей, на всех, кто на самом деле давно уехал из Белой Земли, – и делать вид, что всё в порядке. Что её мир не разрушен. Она даже не помнила, что произошло и почему сюда пришли гости.

И ей так всё осточертело за одно это утро, так надоела эта сухая, безжалостная жара, и солнце так резко и больно палило в затылок, что она с криком побежала на ребёнка с лопатой наперевес, с одним-единственным желанием: чтобы гость испугался и исчез и ей не пришлось ни терпеть его рядом, ни убивать.

Но она не успела даже достичь калитки.

Лёгкие взорвались жарким огнём, во рту застрял жидкий вязкий ком, а тело сковало тяжёлой слабостью – и всё вместе заставило её рухнуть на землю, едва успев подставить руки.

Ладони тут же обожгло болью.

Джей закричала. Жара не давала ей бегать, не давала защищаться.

И теперь, лёжа на земле и надсадно выкашливая пыль из лёгких, она вспоминала.

Она могла и хотела сбежать. Хотела вытащить себя из Белой Земли, которая становилась чёрной. Но всякий раз, когда она задумывалась о побеге, внутри неё просыпались черви. Так она их называла. Длинные и липкие черви, которые обвивали её ноги, сердце, горло.

Она останавливалась под напором этих червей, закрывала глаза и как будто слышала твёрдый, уверенный голос: «Нет, ты должна защищать. И ждать отца. Он вернётся, и кошмар закончится».

– Я должна защищать, – на выдохе повторяла Джей, и всё вновь оживало, вновь становилось правильным. Она осталась в деревне, чтобы защищать.

Джей села, опираясь ладонями о сухую каменную землю. Вспомнила короткий образ: отец отводит её за руку в свою мастерскую, приговаривая, что всё будет хорошо, обязательно будет хорошо, но надо немного подождать и быть сильной. Его голос дрожит, он обнимает Джей нежно, но крепко, и она верит ему, верит каждому слову.

Защищать.

И ждать, пока всё не вернётся.

Роза

За три года до

Белое поле.

Лес за ним смотрел на Джей своими чёрными глазами. Огромная тень нависала над деревней – тоскливая, тихая, мрачная. Высокие кроны деревьев необъяснимо манили, звали к себе. И Джей не могла от них оторваться, с замиранием сердца наблюдая из окна, как они движутся под напором ветра.

Её окружали шкафы, стол, кровать. Мягкий ковёр и бежевые стены. Коробочки отца, разбросанные по полу, и одеяло, и полотенца, и травы для настоек.

Её жизнь была простой: поднимать себя с кровати каждое утро, заниматься с отцом целительством, получать от него нагоняи и разочарованные вздохи, затем убегать в свою комнату и мечтать, мечтать целыми днями. В перерывах бегать по дому, принося отцу ингредиенты для работы, спотыкаться на высоких лестницах, и самое интересное – стоять у белого поля и долго, до боли вглядываться в лес.

Простая и смертельно надоевшая ей жизнь.

А ведь она могла бы просто родиться в лесу. И никто бы не заставил её собирать дурацкие травы и прыгать от сколопендр!

– Джей, а ну иди ко мне. Быстро!

Хрипловатый голос бабушки никогда не предвещал ничего хорошего. Устало вздохнув, Джей сделала над собой усилие, оторвалась от окна и вышла в коридор. Бабушка стояла у лестницы: у неё подрагивали руки, она опиралась на широкую чёрную трость, но не позволяла себе сутулиться или злиться.

«Твоя бабушка подарила нам настоящее, совершенное целительство, – повторял отец после каждой их ссоры. – Она права, даже если это не так. Всегда права. Мы обязаны ей всем, что у нас есть».

Страх перед бабушкой Джей внушили быстрее, чем страх перед родительским наказанием или ожогом от огонь-травы. Вернее… пытались внушить.

Бабушка повернулась, поправив испещрённой шрамами рукой свои седые волосы. Иногда в такие моменты рукав опускался чуть больше, чем следовало, и Джей выхватывала взглядом пупырчатую кожу и белые перевязки с красными пятнами.

«Бабушка болеет. И тщательно это скрывает. Поэтому и ты, Джей, тоже не должна подавать вида», – сказал однажды отец, поглаживая её по голове дрожащими руками.

Болезнь бабушки свела её образ с небес на землю – и теперь Джей видела перед собой обычную уставшую женщину, которая просто пыталась сохранить свою силу. Хотя бы перед своими же родственниками.

– Сколько раз тебе говорю, займись уже чем-нибудь полезным. Небось, снова пялилась на лес, да? Вот зачарует он тебя, пойдёшь туда и там сгниёшь. Говорю, да всё как о стенку горохом!

Джей чувствовала, что бабушка внимательно её осматривает, но сама не решалась поднять голову.

– Или мне начать рассказывать всё твоему отцу?

На последнем слове Джей вздрогнула и наконец-то посмотрела на неё.

– Не надо. Я поняла.

– Я очень сильно сомневаюсь. – Бабушка отвела взгляд, глубоко вздохнув и посмотрев вниз на лестницу. – Ещё хоть один раз увижу – расскажу.

Тишина.

– Знаешь, Джей, – пробормотала бабушка, поправляя себе причёску. Свои седые волосы она заплетала в тугой пучок, из которого выпадали кучерявые волоски. – Сперва я думала, что твоё неуёмное воображение послужит тебе в помощь. Но сейчас я понимаю, что я себя обманывала… Лучше бы помогла отцу сделать настойку розы. Дантоны целый набор заказали.

Джей что-то пробормотала в ответ и убежала к себе в комнату мимо отцовской мастерской. Из-за чёрной двери доносились яркие запахи полевых трав, земли и розы. Папа-то, конечно, хоть каждый день мог бы ходить в лес: взрослых не ограничивал никто, и даже Лину, которая была старше Джей всего на три года. Но её родные не стремились туда попасть.

Папа наверняка хотел бы, чтоб Джей пошла заниматься отварами. Специально для неё он готовил «совершенно потрясающие» наборы цветов и ягод – они лежали в одном из его бесконечных ящиков, терпеливо её дожидаясь. Это были плоды Белой Земли, самые простые, из которых можно было приготовить всё на свете.

Он оставлял для Джей эти наборы каждую неделю, если она занималась, и каждый месяц, если она не притрагивалась к наборам и обновлять было нечего.

Но настроение было совершенно не то. Хотелось бегать и путешествовать. Бабушка постоянно твердила, что в семье должен быть мир и покой и что все в ней должны следовать одной общей задаче. В их случае – земля и целительство. Земля давала им плоды, силы, красóты, каких больше не существовало, – зачем же искать что-то ещё?

Всё должно было быть спокойно. Дети должны жить по тем правилам, что для них заготовила семья.

Джей пыталась спорить с бабушкой, но быстро оставила эту затею.

Она подбежала к окну и грустно посмотрела на решётки – папе пришлось их поставить, потому что она вечно высовывалась за его пределы, глотая свежий ветер и разглядывая лесные очертания.

Можно было и правда помочь отцу с настойкой розы. Они всегда делали с розой что-то такое, что запах стоял на всю деревню. Смутный образ их с отцом, помогающих создать новый шедевр местной готовки, заставил Джей оторваться от окна и протянул ей путь до мастерской. Спуститься на этаж ниже, выслушать от отца поток восхищённых рассказов о работе – и приступить к делу. Интересно. Вот и занятие на вечер.

* * *

…Половину мастерской отца занимал огромный деревянный стол. На нём всегда царил хаос: пучки засушенных трав и свежих цветов, бутылочки с водой, пустые и заполненные колбы, листы бумаги, не всегда целые и не всегда с разборчивыми надписями… Но стоило Джей приблизиться к этому стеклянно-розово-бело-малиновому беспорядку, как отец легонько бил её по рукам, приказывая ничего не трогать. Для него порядок был идеальным.

Стены, пол, потолок – всё в оттенках светлого дерева. У левой стены стоял огромный тёмный шкаф, в который ей запрещалось заглядывать. В столе – огромное количество всяких ящиков, половина которых всегда была заперта. На стенах – полки с книгами, цветочными горшками, нитями, на которые были подвешены засушенные травы и листья.

Мастерская отца была образцовой.

– А что ты делаешь? – спросила Джей только потому, что ей хотелось что-то спросить.

Отец вздохнул, не поднимая взгляд. Он погладил бороду, покрытую капельками воды и пота.

– Придумываю новый рецепт.

Сколько Джей помнила, он постоянно учился и создавал что-то новое. Ночами из его мастерской пробивался свет, и иногда она просто садилась рядом на лестнице и слушала, как отец пыхтит, бормочет себе под нос, напевает песни своей юности.

– Можно я посижу рядом?

Он кивнул. И только потом Джей вспомнила, что отец любил работать в одиночку.

Его хватило ровно на минуту: он повозился с травами, а потом вздохнул, отложил всё и повернулся к ней.

– А хочешь, расскажу тебе одну совершенно интересную сказку?

Джей почувствовала, как приятное тепло разлилось по всему её телу. Отец оставил дела, чтобы рассказать ей сказку, – и хотя она уже считала себя слишком взрослой для этого, но ни за что бы не отказалась.

Чем больше его голоса, глаз, рук в её жизни – тем лучше. Чем больше семьи – тем радостнее жизнь.

– Ну попробуй меня заинтересовать!

Отец усмехнулся. Джей уже предвкушала его рассказ: он всегда говорил медленно, красиво, думал, прежде чем что-то сказать. И когда принимался рассказывать сказки, они с Линой могли слушать его бесконечно.

Его голос даже успокаивал. Иногда лучше, чем ромашковый чай.

– Ну ты бросаешь мне вызов. – Отец тепло улыбнулся и подмигнул. – Тебе кто-нибудь рассказывал историю про деревья и лесных фей?

– Нет, не было такого. Хотя про фей я знаю. Но не про деревья.

Если отец расскажет ей что-то действительно интересное о феях, она даже разберёт его новый набор трав. И сделает из них лучшую настойку в мире. Лечебную. Против кашля, который почему-то начал одолевать всех детей в деревне.

– Тогда слушай.

Отец отклонился от стола, заглянув в окно. Уже наступала темнота. Солнце садилось за горизонт, и Джей, притянутая ярким красным полукругом, тоже зачарованно посмотрела в окно.

– Начнём с истоков. Сначала появилась земля, потом появились мы. Земля давала плоды, лекарства и пищу – она давала жизнь. За всё, что у нас есть, мы благодарим её, и защищаем, и процветаем рядом с ней… Но не всегда всё было так спокойно. Однажды земля разделилась на край, полный деревьев, и край, полный трав и ягод. Равнины переходили в леса – это то, что ты можешь видеть из окна своей комнаты. Наша земля заканчивается там, где начинается густая сеть деревьев, – и там уже вступают в свои права совсем другие существа и законы. То, чего нам никогда не понять, и это одна из причин, по которым я всегда прошу тебя не лезть одной в лес. Так вот, пустые земли населяют люди, а в леса…

– Феи! В леса пришли феи!

Отец улыбнулся и уже начал было говорить дальше, но тут Джей резко его оборвала:

– Стой. Но ты же и сам не хочешь ходить со мной в лес. Получается, и одну не пускаешь, и со мной не идёшь. И что мне тогда делать?

– Милая, не начинай…

– Ну пап!

В глубине души она понимала, почему ей не разрешали идти в лес. Знала, чувствовала, что всё с ним не так просто, и сама, глядя по вечерам на деревья из окна своей комнаты, беспокойно думала о его тайнах и возможных обитателях. Но со своим интересом ничего поделать не могла.

– Джей, хватит. Если хочешь, я могу больше рассказывать тебе про лес. Сказки и истории, которые я сам слышал и видел. Но ходить туда не надо. Ты и сама поймёшь почему и потеряешь интерес.

На это она ничего не сказала. Лишь скрестила руки на груди и упорно смотрела в окно. Только не на отца. Только не давать ему понять, будто она смирилась и будет с готовностью его слушаться. Да конечно!

– Хочешь продолжение истории?

– Угу.

– Тогда посмотри на меня. В глаза.

С громким вздохом Джей перевела на него взгляд. Отец издевательски улыбался.

– Ну вот видишь. Всё хорошо. Я же не враг тебе, верно?

– Угу.

– Так вот, феи. Они появились из леса и стали его хранителями. Это маленький народец с крыльями и неуёмной энергией – ты и сама знаешь, что они без конца летают, кружатся, танцуют и прячутся в кронах деревьев. Но при этом феи внимательные и заботливые и знают каждого обитателя, каждую травинку в лесу. И без конца летают. У них столько сил и рвения жить… Феи так похожи на тебя, Джей.

От одних этих слов она почувствовала, как обида на отца разлетается по воздуху, превращаясь в пыльцу, а затем и вовсе растворяется в вечернем свете. Она еле сдержала улыбку.

– Но однажды кое-что случилось…

Тут отец выдержал паузу, внимательно смотря на Джей. Та сидела и ждала, не возмущаясь, и вообще, кажется, забыла, как нужно дышать.

– Однажды деревья повздорили с феями, и началась вражда. Ничего серьёзного – но они позавидовали друг другу и начали сетовать на свою судьбу, пытаясь украсть силы противника. Некогда друзья и самые верные товарищи… их души заполнила тьма. Деревьям не нравилось, что они стоят веками без движения и растят свои корни в истоки земли, и зачем?.. А феи, они ведь совершенно свободны. Летают себе и делают всё, что им захочется. И, наблюдая за бесконечным движением фей туда-сюда, деревья покрылись коркой зависти. Так начался спор фей и деревьев – кому из них живётся лучше? Они попытались поменяться судьбами: феи засели на одном месте, почти не двигаясь и пытаясь отрастить в землю несуществующие корни. А деревья стремились ввысь – и у них получилось! Они росли и росли, множась на тысячи мелких веток, и корни их пошли не вглубь, а вширь, и самые высокие их ветки собирались достать до облаков… Но ничто не случается просто так, и роль каждого из них была предопределена самой землёй. Феи сделались тихими и несчастными и вдруг поняли: деревья дают жизнь плодам, а что делают они? Спокойная их жизнь обернулась унылым существованием. В лесу начался беспорядок. Первый же ветреный день погнул ветки деревьев, и самые высокие, самые смелые ветки безжизненно упали на землю… Налетел такой ветер, какого прежде не видел лес. И феи, заметив, как гнутся деревья от свистящих порывов, забыли про спор и побежали помогать. Так едва не погиб лес. И только когда ветер успокоился, а деревья увидели, сколько их собратьев пало в те дни, только тогда пришла старая жизнь. Жизнь, в которой феи без устали летают и смеются, а деревья терпеливо стоят, принимая уготованную им судьбу. Они поняли, что у свободы фей есть своя цена: феи никогда не поймут их уверенности и спокойствия. У них всё предрешено, а феи ежедневно сражаются с тысячей трудностей сразу. И так спор разрешился, а лес вновь зажил спокойно и счастливо.

Отец закончил, мечтательно улыбаясь. Джей редко видела на его лице такое выражение – по крайней мере, с начала болезни мамы.

– Так это правда было? – Она тут же решила для себя, что, даже если отец скажет, что это придумал, она всё равно будет верить.

– Я слышал эту историю от твоей бабушки. Думаю, что всё так и было. – Он издал тихий смешок, возвращаясь к своему занятию с травами. – Феи с деревьями правда не смогли бы существовать спокойно. Они бы обязательно поссорились.

– Почему ты так думаешь? Мне вот кажется…

– Опять эта твоя манера – спешить, спешить, спешить, – пробормотал отец, и голос его был таким тихим и рассеянным. Он, наверное, уже потерялся в мире шалфея и розы. – Те, кто рождён в покое и предопределённости, всегда будут завидовать свободе. А свободные, в свою очередь, всегда будут вздыхать, видя, как кто-то живёт спокойно и безо всяких тревог.

– Думаешь, это… нормально? Завидовать чьей-то судьбе?

Отец молчал минуту. Перебирал пальцами травы, откладывал подходящие в левую сторону. Уже образовалась маленькая горка, и Джей видела, как эти травы постепенно спускаются по этажам, выходят через дверь и устремляются прямо в дом Дантонов, чтобы превратиться там в выпечку, которая будет сниться ей всю следующую неделю.

– Знаешь, все всегда хотят чего-то, чего иметь не могут.

– Но разве мы не можем захотеть что-то иметь – и это получить? Ну… неужели мы не можем хотеть чего-то большего?

У Джей формировалась какая-то другая мысль, более глубокая, – но она никак не могла её ухватить и закончить. Вместо этого она развела руками и растерянно улыбнулась отцу, надеясь, что тот её поймёт.

И он понял.

– Иногда можем. В мелочах. Но судьбу не изменишь, даже если будешь очень этого хотеть и стараться. Не торопись почём зря, не пытайся перевернуть с ног на голову уклад своей семьи.

Смысл этих слов не до конца доходил до Джей: отец опять впадал в то состояние, когда, целиком уходя в работу, бросался странными предложениями, чересчур сложными для юной девочки. Она закатила глаза – но осторожно, так, чтобы он случайно не заметил, – и глубоко вздохнула. Только этим вздохом и могла выразить своё недовольство. Впрочем, и это бы не помогло: отец её уже не замечал.

Она иногда смотрела на него и гадала: неужели ему действительно настолько нравилось часами сидеть на одном месте и разглядывать травы? Неужели это вообще кому-то приносит такое удовольствие, чтобы делать из этого смысл своей жизни? Нет, конечно, Джей тоже нравились плоды и травы, нравилось превращать их в нечто красивое и полезное – но не с таким же упорством. Не так же долго, в конце концов.

– Пап, мне скучно, – сказала она шёпотом, не особо рассчитывая на ответ.

Но отец услышал и поднял голову.

– Я знаю, доченька. Но что я могу…

– Ты никогда не думал, что есть деревья, которые не должны были родиться деревьями? – перебила его Джейн, чего прежде редко себе позволяла. Да и сейчас она даже не заметила, что перебила отца. Просто задумалась. – Ну, если дереву правда хотелось жить как феи, и даже этот спор и ветреные дни его не переубедили. Если дерево… ну… должно было родиться феей. Стать ей. Может быть, что-то произошло, и душа феи переместилась в дерево. Не знаю, что-то такое. Ты об этом не думал?

Только остановившись, Джей поняла, что всё это время не дышала.

– Милая, тебя куда-то не туда занесло. – Отец даже перестал заниматься травами и серьёзно посмотрел на неё. Смотрел и смотрел, не отводя взгляд. – Ты родом из чудесной семьи Крейнов. Мы исцеляли и оберегали Белую Землю, сколько себя помним. У тебя в крови течёт не просто наша кровь, но ещё и наши знания, добываемые годами и десятилетиями, и традиции, и любовь к плодам, которые дарит нам земля. Да, сидеть часами над травами – это не по тебе. Но я больше склоняюсь к тому, что это временно, пока ты ещё ребёнок. В любом случае это же не значит, что ты должна отказаться от семьи и превратиться в фею, верно? – Смешок, и его лицо снова пропадает в шалфее и розе. – У каждого своё место. Твоё – в этой семье. Считай, что мы – феи от мира людей. Мы же оберегаем и защищаем жителей деревни. Лечим, создаём здесь уют, обеспечиваем всех отварами. Какая разница, что мы люди, если выполняем те же задачи, что и феи в лесу? Как тебе такой взгляд на мир?

Этот взгляд ей нравился. Джей заёрзала на стуле. Было и неловко, и стыдно, и радостно одновременно: она снова выдала какую-то глупость и наверняка этим разочаровала отца. А вот отец, в свою очередь, оказался куда умнее. Хотя он и должен быть умнее, правда?

Ох. Опять в голове тысяча вопросов.

– Но всё-таки, – упрямо продолжила она, желая, чтобы последнее слово осталось не за отцом. – Что, если где-то существует дерево, которое должно было стать феей? Что оно чувствует, зная, что никогда не сможет быть тем, кем себя ощущает? Это… Это же так страшно.

– Джей, ни одно дерево никогда так себя не чувствовало.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Дерево может завидовать феям, но в конце концов оно понимает, что находится именно там, где должно. И делает по жизни то, что нужно.

– Кто это определяет? Откуда все знают, чем мы должны заниматься? И неужели в лесу нет ни одной феи, которая хотела бы просто сидеть и растить в земле свои корни?

Отец вздохнул, сжал кулаки. Оторвался от трав: слева от него лежала большущая, невероятно пахнущая горка. Джей съёжилась, понимая, что вот именно теперь, именно в эту минуту, терпение отца начало иссякать. Что отец не любил больше всего – так это бесконечные вопросы. Ну, и беспорядок.

– Потому что у феи нет корней. Она не может растить их в земле. Поэтому фея, которая спокойно сидит и ничего не делает, никому в лесу не нужна.

Джей помолчала, понимая, что не стоило больше ничего говорить. Отец подождал полминуты и снова вернулся к своему занятию: ей бы и в голову не пришло его ещё раз отвлекать. Она вздохнула, встала и пошла к двери – и лишь пробормотала на выходе:

– А мне бы хотелось, чтобы было какое-нибудь изобретение, которое помогало бы феям отращивать корни. А деревьям – бегать и летать, сколько им вздумается.

На это отец ответил ей коротким вздохом – он больше не слушал, целиком погрузившись в свои травы. Джей не оставалось ничего, кроме как выйти, плотно закрыв за собой дверь, и подняться в темноту и ночную прохладу своей комнаты.

И всё-таки ей казалось, что когда-нибудь всё изменится. Она не могла разобраться в своих ощущениях, но чувствовала слишком много, чтобы просто принять ответ отца.

Её ждало что-то большое. Больше, чем сидеть в мастерской и копаться в травах.

Больше, чем жизнь её отца.

Лесные истории. Как фея стала человеком

У леса есть жизнь, и имя этой жизни – деревья и зелень.

У жизни есть своя защита, и имя этой защите – феи.

Феи укрывают лес густым полотном, через которое не проползёт ни дух, ни человек.

И имя этому полотну – морок.

Густой и тягучий морок пробирается в самое сознание человека и путает его взгляд. Взгляд начинает цепляться за те места, где прежде была пустота, а теперь, в его понимании, дорога. И дороги переплетаются друг с другом, как мох, который растёт вдоль и над деревьями.

Феи никогда этому не учились – они родились с мороком в душе. Их перепончатые крылья, давно поросшие мхом и окутанные густой слизью, начинают слегка дрожать, чувствуя человека.

Одна из них родилась и живёт на границе леса. У неё нет имени, но ни у одной феи его нет: они – одна общая защита, одна судьба, одна задача.

Жизнь феи протекала медленно и спокойно – подобно туману, загородившему вдалеке чужую землю. Что это была за земля, фея не знала; но там жили чужаки, на которых она направляла свой бесцветный морок. Фея питалась тем, что давали ей деревья, гладила их и иногда, собравшись с силами, тягуче пропевала им песню – любую, какую они хотели.

Деревья всегда просили что-то про полёт, но не знали, что феи давно разучились летать.

Голос у неё был хриплый и тяжёлый, она едва проговаривала слова – получались обрывки слов и обрывки песен.

Фея смотрела глубоко в белую мглу. Никого в ней не было.

Но что-то было в воздухе.

Она набрала побольше воздуха в липкие ноздри и ощутила кожей, как он стал тяжёлым и влажным. Ей стало тяжело дышать, и фея схватилась за своё тело, сжав его руками.

Этот воздух был невыносим.

Она шипела на вдохе и выдохе, раскачиваясь из стороны в сторону.

Густой воздух побелел, как земли вдалеке, и в одном месте сгустился особенно сильно: фея не видела, а чувствовала, как что-то собралось, накопилось в нём, превратившись в вязкую массу.

И эта вязкая масса воздуха заговорила на незнакомом ей языке – сперва раскачивалась, сопела, будто пыталась спеть песню для деревьев, а затем вдруг произнесла речь на её родном языке, на языке фей.

– Я могу показать тебе земли твоих врагов, – певуче протянул воздух и закашлялся.

Фея попыталась его ударить, выпрямив свою необычайно сильную руку, но рука повисла в воздухе, обездвиженная на мгновение.

Тогда фея глубоко выдохнула, понимая, что чужаки из-за леса такое сотворить не могли.

– Кто ты? – прошептала она.

– Кхе-кхе-кхе… Я… Я тот, кто может усилить тебя. Ты увидишь, как живут и чем дышат твои враги. Разве… Разве тебе не надоело сидеть на одном месте?

Фея – хранитель границ – не могла согласиться. Даже если бы хотела.

Но что-то внутри неё зашевелилось и оживилось – и протянуло к воздуху вторую руку в попытке его потрогать, получше ощутить.

Это была неприятная влажная масса, от которой рука её намокла.

– Я знаю, ты этого хочешь.

Фея не хотела. Фея вообще ничего никогда не хотела: не было у неё такой возможности. Деревья – те-то обладали своими желаниями и совсем не стеснялись о них говорить. Но её задача – охранять, и род её давно утратил связные мысли и желания. Она больше ощущала, чем видела. Больше чувствовала, чем думала.

И густая масса рядом заставляла её чувствовать дрожь и смутное побуждение пересечь границу.

– Я сочту это за согласие, – проговорил воздух, и неожиданно масса оказалась прямо внутри неё, и у феи расправились крылья, и она вдруг полетела далеко вперёд, через дымку и туман, сквозь белую густоту и морок в её собственной голове.

…Проснулась фея на полу. Первым, что она увидела (увидела, а не почувствовала), был яркий источник света, такой яркий, что ей пришлось тут же закрыть глаза.

Источник был как солнце, только не тёплый. Неприятный.

Это у чужаков вместо солнца?

Фея чувствовала свои руки и ноги, но не ощущала крыльев. Нехотя открыв глаза, она с интересом осмотрела своё тело. Она была чистой и худой, и ничто в ней не напоминало лес.

– Кто же я тогда? – просипела она, вдруг осознав, что говорила на совершенно другом языке.

В голове – одно, а изо рта вылетало что-то незнакомое.

И мысли – мысли!.. Это были чувства, облачённые в язык чужаков.

Фея встала, глубоко погружаясь в каждое новое ощущение своего тела.

Сделала один шаг.

Второй.

И наткнулась на густую массу воздуха, которую не заметила за новыми впечатлениями.

Масса обняла её и прошептала на ухо: «Сегодня ты – человек. Просто человек».

Фея не умела удивляться. Не знала, как выразить своё желание вернуться в лес. Не знала, как обозначить своё старое и новое тело. Поэтому промолчала и отпустила воздух, который вновь стал лёгким и приятным, и пахло от него чем-то совсем не лесным.

Откуда-то сверху раздавались голоса чужаков. Человеков. Фея попыталась произнести это слово, но заболело горло и запутался язык – она беспомощно подвигала ртом, но, устав, лишь махнула рукой и сосредоточилась на том, что было сверху.

Стоило ли идти к человекам? К тем, от кого она защищала лес?

Фея вздохнула (это она умела делать ещё до превращения) и начала думать, как выбраться отсюда.

У человеков же должен быть другой мир: она, наверное, попала в дом одного из них, но может выйти и увидеть, какие у человеков день и солнце.

Она наткнулась на стену. У стены был предмет. Маленький и круглый, и фея обхватила его, пытаясь притянуть к себе и оттолкнуть от себя. Ничего не получалось.

Она тянула и тянула.

Прежде ей доводилось подолгу сидеть, подолгу слушать, подолгу срывать плохие растения возле деревьев. Она решила, что и здесь нужно просто делать и делать, пока что-то не случится.

Но стена не поддавалась.

За этой стеной – она слышала и чувствовала – был выход в другой мир.

Наконец она попробовала повернуть предмет влево – и стена поддалась, притянулась и вывела фею в мир горячего воздуха, лёгкого ветра и солнца, такого яркого, какого никогда не было в лесу.

Множество маленьких чужаков бегало по земле, издавая странные громкие звуки.

Большие чужаки сидели рядом, или ходили, или разговаривали, и всё это было так беспорядочно и громко, что фея чуть не зашла обратно в дом, где проснулась.

Но стоило ей попривыкнуть и расслабиться, как она кое-что поняла (да, у человеков это удивительная способность!).

Человеки бегали и прыгали, куда-то шли, и в лицах их было что-то такое – этого фея точно не смогла бы объяснить, – отчего у неё сформировались совсем новые ощущения. Эти ощущения в груди, которые будто разрывали её тело, но делали это не больно, а легко и хорошо. Как будто вот-вот, и она отрастит заново свои крылья и взлетит, и поднимется над всеми ними, и широко-широко раскроет рот, как маленькие чужаки.

Да, ей было хорошо.

Такого в лесу ещё не было.

Вдруг маленький чужак подбежал к ней, схватился пальцами за ногу и руку и начал что-то верещать на их языке – и взрослые чужаки снова широко раскрыли рот, и маленький чужак говорил всё настойчивее, а потом и вовсе обнял её.

Воздух обнимал неприятно и скользко, проникая внутрь, заставляя следовать его воле. А прикосновения маленького чужака ощущались иначе – гораздо добрее. Обняв, он снова схватился за неё и усиленно повёл куда-то – а фея не знала, что делать и что ему сказать.

Она не знала, что ему нужно, но эти его движения, и рот, и объятие пробудили в ней ещё одну гору новых ощущений. Их было столько, что она окончательно запуталась.

Фея пошла за ним, чувствуя обновлённой кожей, как палит на неё солнце, – и это тоже было мягко и приятно.

И у неё был выбор.

Она могла идти за маленьким чужаком. Могла не идти. Могла не выходить из дома и слушать чужаков, говоривших наверху. Могла выйти и пойти в другую сторону.

Выбор настиг её с самого первого момента, когда она открыла глаза. У человеков было столько выбора! А у фей всё сводилось к одному: сидишь, охраняешь лес, наводишь морок, идёшь к деревьям, лежишь и видишь тёмные хвойные сны…

…К тому времени, как солнце опустилось вниз и вокруг начало темнеть – а воздух стал ещё приятнее, мягкая прохлада обволокла её тело, и чужаки начали расходиться по своим домам, – фея уже совсем привыкла к своим новым конечностям. Почти привыкла к мыслям. Гуляла по белому полю, махала маленьким чужакам рукой и старательно избегала озёр – не хотела, боялась смотреть на себя. Хотя всё больше она чувствовала, что, кажется, похожа на тех светлых и весёлых маленьких чужаков, что окружали её, куда бы она ни пошла.

С темнотой пришёл и густой воздух. Не сразу, но он настиг её, когда она, прищурившись, увидела вдалеке родной лес.

– Посмотрела, как живут твои враги?

– Мои враги?.. – рассеянно пробормотала фея, не осознав сначала, о ком говорил воздух.

– Ну да. Пожила их жизнью?

– Да… наверное. – Она ещё не знала, как описать это время и этот опыт, и вновь растерянно посмотрела на свои руки. Они тряслись в присутствии густоты.

– Тогда я возвращаю тебя обратно.

И не успела она возразить, как густая масса проникла в неё и унесла прочь от земель человеков – обратно в тёмный лес, защищать и наводить белый морок.

…Оказавшись в лесу, фея издала глубокий крик разочарования: она вернулась к своему телу и на своё место, куда приходила постоянно, годами и десятилетиями.

– Тебе не понравилось? – спросил воздух, сгущаясь то спереди, то сзади неё.

– Мне… мне больше понравилось в мире чужаков, – пробормотала фея своим настоящим голосом: хриплым, медленным и тягучим. – Я не знала, что они… такие.

– Ты ничего о них не знала. Но теперь я открыл тебе глаза. Ты не сможешь вернуться, но будешь знать, каков мир за пределами леса – на самом деле.

И густота исчезла, прежде чем фея успела бы что-то сказать. С этим разговором пропала и её прежняя способность мыслить, которую она едва-едва обрела в мире людей.

И больше густота никогда не появлялась, хотя фея, скрюченная, покрытая слизью фигурка, сидела меж деревьев и ждала, вглядываясь в плотный туман. За этим туманом было что-то, что она уже успела позабыть, но смутные ощущения подсказывали, что там ей было хорошо. Несмотря на своё вековое предназначение, на необходимость в защите леса.

Фею и сейчас можно увидеть на самом его краю: она пытается, но никогда не сможет пересечь его границу и оказаться в человеческих землях.

Ромашка

Лина ушла неделю назад, и с тех пор Джей было так страшно и больно, что она не могла спать.

Постоянная мысль: тебе надо защищать, тебе надо защищать, ты должна держаться и быть сильной. Не ради себя – ради отца. Ради единственного человека, который в неё поверил.

Джей искренне пыталась всё вспомнить, но жара сверлила тело, свет сушил глаза, и каждый день пропитался тошнотой и пеплом. Думать было невозможно, жить – невыносимо. Она отдала бы свой последний запас ромашки, чтобы хоть минуту в этом проклятом месте было ветрено.

Мысль протянулась из входной комнаты до просторной мастерской отца, окрасилась в белый и запахла бледными засушенными цветами. Когда-то в детстве ромашковые отвары помогали ей заснуть: она всегда была слишком возбуждённой и нервничала попусту. Со сном не заладилось, и отец приучил её готовить себе насыщенные приятные отвары – тёплые и уютные, как домашний вечер с треском огня и шумом цикад.

Теперь, конечно, ничего тёплого и в помине не хотелось. Джей готова была грызть эту ромашку, если бы это помогало успокоиться.

Воспоминания о ромашке повели её вверх по деревянной лестнице, к «совершенно серьёзным рабочим этажам», как называл их отец, и к коридору, ведущему в три комнаты. Мастерская отца и две кладовых: в одной хозяйничала бабушка, в другой – мама.

Джей сама не заметила, как дошла до мастерской и ударилась головой о дверь. Упс. Глухой стук и моментальная боль затмили и без того тусклые воспоминания. Мир изменился, и она вновь переместилась из большого уютного дома в пустую пыльную развалину с раскалённым пепельным воздухом.

Мама бы посмеялась, увидев эту картину. Никто из Крейнов бы не догадался, что именно Джей останется в доме до победного конца.

…Хотя бы ночь была терпимой. Ближе к ночи Джей полноценно выходила на улицу и осматривала дома соседей. Однажды рискнула подойти поближе к лесу, но слабость сдавила её конечности, и она вынуждена была отступить. А если дул ветер, она могла замереть и не двигаться, пока не пройдёт это блаженство.

Теперь же она ждала наступления темноты как единственное облегчение в своей жизни. Ей даже снилась ночная прохлада с цикадами, прям как в детстве, и её высунувшееся в окно лицо, глотающее ветер и свежесть Белой Земли.

Но сейчас она глотала разве что пыль и пепел.

Когда Лина уехала, Джей решила провести твёрдую грань между прошлым и настоящим. Прошлому здесь было не место. Она осталась одна в Белой Земле, и деревня принадлежала ей. Днём – держать оборону в доме. Вечером – совершать обход деревни. Ночью – залезть в кровать и пытаться уснуть. Обязательно перед окном, чтобы лучи утреннего солнца разбудили её и она вновь могла держать оборону…

Солнце ушло.

Джей вздохнула, осматривая уже заметно потемневшую мастерскую, встала и вышла в коридор. Чуть не споткнулась о гору книг. Вздохнула ещё раз. Это были потрёпанные и кое-где даже порванные книги Лины: в последние дни она сжимала их так, что ранила себе пальцы, и выставляла их перед собой всякий раз, когда в комнату заходила Джей.

Всё здесь напоминало о семье, которая давно уехала.

Так, не отвлекаться. Обход. Теперь некому обходить дома Белой Земли, кроме неё: но кто же ещё позаботится о родной деревне?

Она слабо помнила, когда случилась засуха и сколько она уже длилась – казалось, что целую жизнь. Но что-то внутри неё вопило и кричало, что это была не засуха. Это были они. Призраки. Демоны. Враждебные лесные сущности. Она не знала, как их называть, но была уверена в их вине так же, как уверена была в своей невозможности стать высшей целительницей.

Джей долго не решалась дать им название, но в конце концов решила называть гостями. И именно они были виноваты в разрушении деревни. И, если быть точным, разрушении семьи Крейнов. Они приходили, когда вставало солнце и начиналась жара.

От одного этого слова Джей становилось плохо, и ей приходилось держаться за стены и двери, чтобы не упасть. Упав, она могла сломать себе ногу. Или обе ноги. А если она не сможет ходить, то кто же тогда будет проводить обход и защищать деревню?

«Доченька, пожалуйста, будь сильной».

Джей собралась с силами, вышла из дома и сделала первый шаг навстречу своей улице. Дом Крейнов располагался на краю деревни, ближе всего к лесу, и от него вела узенькая тропинка прямо к остальным домам. Тропинка теперь вся потрескалась, но Джей видела землю – и воскрешала в памяти протоптанную Крейнами дорожку, окружённую влажной зелёной травой.

В своё время она оббегала всю Белую Землю и её тропинки. Теперь сил хватало лишь на медленный обход.

Дальше по плану было осмотреть участок Блэквеллов. С садом, где все цветы давно уже сгнили и растворились в земле. А раньше у них цвела такая красивая сирень – они с Линой ещё с детства говорили «фиолетовый дом», а пару раз даже попробовали эту сирень на вкус. Мать Джей однажды спасла глаза их дочери после неудачной игры, и с тех пор тётя Блэквелл угощала сестёр вкусными пирогами.

Пироги были мясными, иногда яблочными. Они бы никогда не сравнились с выпечкой семьи Дантон, но для Джей их вкус состоял не из начинки, а из улыбок и смеха тёти Блэквелл, из её мягкого «Кушай, кушай, деточка. Хочешь ещё?».

А вот и он. Первый дом на её пути. Хозяева плотно заколотили его, но Джей и не нужно было заходить внутрь.

Блэквеллы уехали в числе первых, и земля на их участке была покрыта трещинами. Из них выходило отчаяние и пыль.

Джей, прищурившись, осмотрела участок и дом. Казалось, ещё немного, и он либо засияет и заживёт прежней жизнью, либо развалится и превратится в гору деревянных обломков. Хотелось бы верить, что случится первое.

Убедившись, что всё в порядке, Джей прошла дальше и оказалась перед домом Хоуков – там жила подруга Лины, – но тут она заметила движение. Еле видимое в начинавшейся темноте. Какая-то тень у маленького дома шелохнулась и скрылась за стеной. Тень, похожая на человеческую, но Джей-то знала, что гости – не люди.

Она вцепилась взглядом в дом – двухэтажный, с покосившейся крышей, заколоченный везде, хотя все знали, что у Хоуков и красть-то нечего, – но тень ушла.

Джей глубоко вздохнула. Они снова здесь.

Она закрыла глаза, считая до десяти, пытаясь дышать ровно и размеренно. Гости ни разу её не трогали – да, они крушили всё, они навели проклятье на её деревню, но ни разу к ней не приблизились.

Не приблизятся и сейчас. Не посмеют.

Джей нехотя открыла глаза, мучительно озираясь по сторонам, осматривая территорию. Вокруг было пусто.

Возможно, они ушли в дом Хоуков.

Джей повернула вправо и быстро подошла к низкому покосившемуся забору. Глубоко вдохнув, одним прыжком пересекла его – сморщилась от боли в руке, закричала, когда зацепилась платьем за гвоздь, и с разорванной юбкой приземлилась на землю.

Чёртовы гости!

Ныло бедро, острой болью пульсировала рука. Но она смогла перепрыгнуть.

Заставляя себя дышать, Джей проковыляла к дому Хоуков. Обошла его вокруг него – и вновь поймала шевеление, тень. Как будто чёртов гость бегал от неё по кругу.

– Выходи… выходи… ты… – шептала она больше себе, чем гостю.

По лбу и по спине струился пот. Солнце нещадно пекло в голову.

Джей вдруг почувствовала, как перед глазами всё меркнет, покрывается пульсирующими чёрными пятнами, и… засмеялась.

Гость не выйдет. Тени исчезли. Всё, что осталось, – она и её жалкие попытки спасти деревню от тех, что гораздо сильнее.

Джей захохотала, держась за живот. Потом заплакала. А потом в голове не осталось ни единой мысли, и она упала, думая, что это и есть смерть.

* * *

Джей захлопнула дверь дома и упала коленями на пол, вскрикнув от боли. Опять шрамы и ссадины. Она села и обхватила руками ноги, покачиваясь из стороны в сторону.

Что же теперь будет?

Гости никогда не приходили вечером. Только днём. Но днём она пряталась дома и могла держать оборону – в конце концов, она ожидала опасности, и ничто не могло её удивить.

Ну а что теперь? Теперь гости изменили правила игры. И ей тоже придётся играть по-новому.

Одна лишь мысль звенела в голове: что могло преследовать её в деревне, откуда все уехали? В заброшенном месте, умирающем от засухи. Рядом – только лес.

Что и зачем пришло в Белую Землю – вопрос, который она должна была решить. Ей нужно было победить гостей. Или они победят её, Джей, последнего жителя деревни.

И тут же голова взорвалась болью. Джей застонала, держась за лоб. Чем больше она думала о гостях, тем хуже ей становилось. Ещё немного, и она сдастся и начнёт крушить всё вокруг, пока не умрёт под обломками своего дома.

Джей встала, потянувшись, и побрела на третий этаж – зная, помня, что дома она в безопасности. Что бы ни случилось снаружи, домой гости не зайдут: это крепость Крейнов, которую охраняют цветы и травы – сила их великой семьи.

Едва она ступила на первую лестницу, как споткнулась о гору книг. Непутёвая Лина, сколько можно…

Выругавшись, Джей пнула ногой книги, и они разлетелись по полу. Поднялось серебристое облако пыли – поднялось, а потом медленно осело вниз, пока она, не зная, на чём остановить взгляд, смотрела на названия книг: «Сезонные особенности сбора полевых цветов», «Ботаника для детей», «Лесные истории».

«Лесные истории».

Что?

Джей неловко опустилась на колени, которые тут же начали саднить – чёрт! – и забрала маленькую книгу с зелёной обложкой, размером с её ладонь. Надпись была вычурной, красного цвета; можно было подумать, что кто-то поместил её на обложку не глядя, просто так. Буквы наклонены, с завитушками.

Эти буквенные узоры больно отозвались внутри. Мир вспыхнул образами из детства: мастерская отца, шум цикад и долгие разговоры за чаем. Джей вытянула из памяти отцовское «совершенно» – и слёзы в его глазах.

Она уже читала эту книгу. Когда-то очень давно.

Джей прижала книгу к себе и поднялась на третий этаж, в свою комнату. Хотя теперь все комнаты принадлежали ей. Маленькая плата за то, что она осталась охранять деревню.

Хлопок двери, ручка, замок. Решётка на окне. Мягкая кровать и пыльные шкафчики.

С громким вздохом Джей легла на кровать. Та издала противный скрип и замолкла. И всё в комнате смолкло и погрузилось в вечерние сумерки.

Только не было цикад и никого живого.

Кроме гостей.

…«Лесные истории» оказались испещрены заметками, но почерк был ей незнаком. Книга лежала в общей куче на лестнице – значит, её бросила туда Лина в один из своих последних дней в Белой Земле. Но что Лине, послушной девочке, нужно было в книге про лес?

В одной из страниц Джей нашла засушенную герань. Любимый цветок мамы. Эта мысль показалась ей хуже самой страшной засухи, и она быстро перевернула страницу, упёршись глазами в заголовок: «Как фея стала человеком». Рядом с заголовком была маленькая надпись: «Показать Джей».

Она вновь вспомнила отца, и ей тут же захотелось, чтобы это он подарил ей книгу и позволил узнать о лесе больше.

«Лес, милая, всегда враждебен. Там относятся к чужакам как к злейшим врагам, даже если они всего лишь хотели помочь».

Голос отца в голове прозвучал громче, чем её собственные мысли.

Буквы не складывались в предложения, расплывались по бумаге, и она со вздохом захлопнула книгу. Хотела бросить, но аккуратно положила рядом с собой. Бросить книгу значило бы оскорбить Лину, для которой они были всем – особенно в последние дни.

Где-то за неделю до своего ухода Лина держалась за книги так, что у неё кровоточили пальцы. Джей уже устала обрабатывать её раны и скрипела зубами, вздыхала, пыталась её отчитывать – но сестра продолжала себе вредить.

Картина, всякий раз всплывавшая яркими красками: открывается дверь, вскрикивает Лина, и держится за книгу, и протягивает к ней, как щит, и потом громкое «Это я, Джей, можешь не бояться», и Лина тихонько вздыхает, убирает книгу с неохотой. Дрожит всем телом, но успокаивается. Джей подходит к ней медленно, осторожно – и, наконец, обнимает.

«Мы обязательно переживём это, Лина, всё будет хорошо, отец вернётся, ты только держись, пожалуйста».

А она взяла и сдалась. Прямо как мать.

Джей откинула голову на кровати, разглядывая потолок. Краска на нём начинала крошиться – ещё со времён безумия матери никто не занимался ремонтом. Джей бы занялась, если бы знала как.

Лину впору было ненавидеть: теперь, когда она ушла, гости осмелели. Видно, почувствовали, что в деревне осталась одна только девушка и им можно было творить всё.

Не на ту напали.

Джей усмехнулась, чувствуя, как к ней подступают силы. Тело налилось энергией, дыхание выровнялось, ноги захотели идти. Она ещё докажет каждому гостю в Белой Земле, что Джей Крейн – вовсе не Лина, и будет держать оборону до последнего своего вздоха.

В конце концов, это единственное, что у неё оставалось. Эта деревня и её свобода.

От одной этой мысли проходили тошнота и пустота, прежде наполнявшие её тело. Либо она покажет гостям, кто главный в этой деревне, либо они съедят её и весь её дом, и от семьи Крейн не останется даже воспоминаний.

В конце концов, что скажет отец, когда вернётся и увидит разруху или, быть может, пустоту на месте родной деревни?

Нет, она должна сохранить её для лучших времён.

С твёрдой решимостью Джей встала с кровати, захватив «Лесные истории», и пошла к двери.

…Спустя два часа уборки всего, что она только могла убрать, Джей сидела на ступеньках под вторым этажом и жевала хлебец. Дом чист, идеально чист. Осталось выставить оборону из защитных трав на улице – и план на ночь, считай, был бы выполнен.

До рассвета оставалось несколько часов. Джей, немного подумав, взялась за книгу, лежавшую рядом на лестнице, и окунулась в мир хвои, зелени и фей.

Лесные истории. Древо Жизни

В лесу стояло дерево. Местные называли его Древом Жизни, хотя это не совсем точное название. Оно не давало им жизнь – оно просто стояло и росло ввысь, и росло так уже столетия, отчего местные сочли его святыней.

Дерево произрастало из низших миров, заглянув в которые хоть на секунду, любой бы впал в ужас и бессилие. Из тех миров, которые были здесь до нас и будут после нас – глубоко в земле, разгораясь священным костром боли, они вытолкали в землю одно-единственное дерево, вокруг которого местные построили целую жизнь.

Феи и лесной народец танцевали вокруг него, считая его своим богом. Вернее, феи-то не считали ничего – они просто вторили народцу, покачиваясь на своих дрожащих крыльях.

На один из таких танцев пришёл лесной обитатель – в сущности, совсем неухоженный, неприятного вида мужчина, к которому в жизни бы не прислушались… если бы он просто что-то сказал. Но он стоял и смотрел на танцы, и прожигал взглядом дерево, каждый его листочек, – пока, наконец, не додумался вернуться домой, взять в руки лопату и подойти прямо к Древу Жизни.

Если б не танцы – его, может, и остановили бы, и поймали, и даже наказали за такое кощунство. Но народец, увлечённый своими занятиями, ничего не заметил. Ведь все пели и танцевали, смеялись, жгли костры, в которых одна маленькая фигурка с лопатой почти полностью растворилась.

И мужчина – будем называть его Неверный – стал копать.

Постепенно его заметили – но слишком поздно.

Никто прежде не осмеливался копать под Древо Жизни – да никому бы даже в голову такое не пришло! Но Неверный, в своей неухоженности, в своей жалкости и безумии, вдруг решил, что он достоин одного-единственного в своей жизни: достоин знать тайну великого Древа. Откуда оно пришло, из каких миров произрастает? И когда остальные заметили его, он прокопал уже довольно глубоко, и никто не осмелился его остановить.

Лесные обитатели постепенно выстроились в несколько кругов вокруг Неверного – и молчали, наблюдали, одновременно боясь и желая узнать запретную тайну вместе с ним.

Земля была удивительно мягкой и сама поддавалась Неверному, и совсем скоро он докопал до Жарких Земель – не ведая ни усталости, ни страха. Мгновение – и перед ним разверзлась огненная пропасть, в которую он тут же упал, не успев даже вскрикнуть.

Костры лесных обитателей потухли. Лес погрузился в тяжёлую тьму. Воздух стал таким густым и влажным, что все закашлялись, упали на землю, схватились за грудь – каждый пытался втянуть ноздрями как можно больше воздуха, и каждый в конечном счёте валился на спину, пытаясь не двигаться, дышать тихо-тихо, не расходуя драгоценные силы. Зная, что сон означает смерть.

Воздух сгущался.

Жаркие Земли, открытые Неверным, постепенно закрылись, и огромные комья земли падали в пропасть, ведомые невидимой рукой.

Чего обитатели леса не знали – так это того, что густой воздух населили духи Жарких Земель, которые пробрались к их домам и подожгли их. И только когда густота развеялась лёгким летним ветром, а пропасть окончательно закрылась землёй – лесной народец увидел, как горят их дома в наказание.

И с тех пор никто не пытался стать равным дереву-божеству, и все приняли, что они – лишь маленький народец, которому не суждено стать ничем большим.

Мускат

За два года до

Обычно Джей работала.

Бегала с третьего этажа на первый и обратно, долго и бессмысленно хлопотала над травами, ругалась себе под нос. Весь мир, казалось, был окутан тяжёлой вязкой скукой. Ей запрещали выходить из дома по вечерам, да ещё и целыми днями заставляли заниматься.

Но иногда отец её контролировал, иногда – нет.

Сегодня он был занят, и Джей шаталась без дела по комнатам и коридорам, пытаясь найти себе занятие. Все её родные были с головы до пят скучными людьми.

Она подавила в себе росток злости – да, ей запрещали выходить после наступления темноты, запрещали дружить с большинством детей, всё время пытались чем-нибудь занять. Ну и пусть. Она дождётся взросления и непременно устроит свою жизнь так, как захочет.

Ноги сами привели её к комнате Лины, откуда доносился душный запах благовоний. Она опять жгла палочки.

Джей глубоко вздохнула, подумав, что так и до пожара недалеко.

– Лина, ты что?! – крикнула Джей нарочито строго и громко и ворвалась в комнату.

Сестра, как обычно недовольная, громко фыркнула и отвернулась к маленькому круглому столу над окном. Яркое солнце освещало серые струйки дыма.

– Ну что ж такое, – прошептала Лина, но Джей её услышала. Скривилась и подбежала тушить палочки. – А ну стой! – Хлопок по руке, боль, скрип стула и округлённые глаза сестры. – Это очень важные благовония. Очень! Важные!

Лина быстро потушила ароматные палочки и сложила их в коробку не глядя. Взглядом она продолжала сверлить Джей, которая справедливо решила убрать руки и не мешать.

Джей не нужно было изучать палочки сестры, чтобы услышать аромат розы и муската. Лина давно уже повзрослела и пыталась травами усилить свою привлекательность. Получалось ли это у неё? Ещё как. Взрослые парни и взгляда от неё оторвать не могли.

Наконец Лина целиком к ней повернулась. Нервно схватила пальцами прядь золотистых волос и вызывающе посмотрела на сестру. Она это любила – выдумать какой-нибудь особенный взгляд, особенное выражение лица, даже если под ним легко читался страх.

– Зачем? Вот зачем? – наконец спросила Лина.

– Ты же так до пожара довести можешь…

– Неужели ты думаешь, что я такая дура? Я подготовилась.

– Ага. Зачем тебе вообще благовония в такую жару? Умереть же можно только от духоты, которую ты тут развела! – Джей улыбнулась, понимая, в какое неловкое положение ставит сестру. Та бы в жизни ей не призналась, какие зажигала благовония.

Лина издала глубокий вздох и закатила глаза. Она была чуть выше Джей и старше на несколько лет, поэтому ей приходилось наклонять голову, и всё это выглядело, будто она не просто старше, но ещё и опытнее и умнее. Пусть оно действительно так и было. Неважно. Это никогда не давало ей повода быть выскочкой!

– Потому что они мне нужны. Какая тебе разница? Всё безопасно, я подготовилась, а остальное тебя интересовать не должно. Тебе же даже не нравится нас слушать, когда мы говорим о благовониях.

– Кто мы?

Лина вдруг переменилась в лице, поправила волосы и села обратно на стул. За столом были разбросаны травы и несколько больших розовых цветков – их название Джей никак не могла вспомнить.

В солнечном свете мелькали пылинки.

Джей, конечно же, знала, кто такие «мы». Знала – и всё равно внутренне сжалась в ожидании ответа. Она вдруг ощутила себя маленькой, слабой и неуклюжей в сравнении с сестрой.

Эти сравнения ей никогда не нравились.

Лине было шестнадцать. Она умела делать ароматные отвары, постоянно ходила к Дантонам, и вместе они создавали вкуснейшие пироги – с травами Лины и семейными рецептами соседей. За их пирогами и настойками стояли целые очереди.

Лина уже общалась с парнями, много работала с отцом, и ей разрешалось выходить из дома после темноты.

Джей сглотнула, умоляя себя не заплакать прямо здесь.

Опять поправляя волосы (какой в этом был смысл – волосы у неё всегда были в идеальном порядке!), Лина чуть улыбнулась – неловко, будто даже содрогаясь в лице, – и ответила:

– Мы – это мы с родителями.

– И с мамой тоже?

Они очень редко говорили о маме. Лине как будто было всё равно, а для Джей само слово «мама» казалось таким личным, о чём она никогда бы не поговорила с сестрой. Словно само присутствие сестры нарушило бы всю связь с матерью. Вернее, то, что от этой связи ещё оставалось.

Джей улыбнулась через силу, пока Лина, тяжело вздыхая, ёрзала на кресле.

– Да, с мамой тоже.

В груди больно закололо, и Джей оглянулась на комнату, ища, где бы присесть. Но в комнате Лины царил творческий беспорядок, что выглядело странно: обычно она так тщательно убиралась, что даже бабушка придраться не могла.

Но теперь везде валялись книги, одежда, пакетики с травами, даже еда. Она работала над чем-то несколько дней без перерыва – и, вероятно, работала вместе с родителями и мамой, что держала в секрете от сестры.

Ну конечно.

Солнце постепенно садилось, и теперь стены окрасились в светло-золотой. Джей провела рукой по воздуху, наблюдая, как окрашивается на свету её собственная кожа. Тепло становилось приятным, обволакивало тело.

Она вздохнула и села на пол, обхватив руками ноги. Упёрлась носом в колени. Смотрела исподлобья на Лину, ожидая, что она скажет. Будет ли пестрить подробностями об их с мамой работе? Или прогонит её из комнаты? Что?

– Ты по ней скучаешь? – Вот и всё, что она спросила.

Джей могла бы всё высказать Лине – от детской обиды на то, что родители любили её больше, и до просьбы обучить её всему-всему, что она умеет, чтобы тоже быть продвинутой травницей и работать вместе с мамой. Но слова таяли в густой жаре летнего воздуха.

Потрёпанные и явно не раз прочитанные книги с зелёными, синими, красными обложками теперь тоже окрасились в золотой. Пол выглядел как никогда пыльным в этом свете.

Джей провела руками по своим ногам, покрытым мурашками.

– Нет, конечно… С чего ты взяла?

Лина издала длинный глубокий вздох. Эти её вздохи всегда встревали посреди разговора, нарушали неловкое молчание и могли значить всё что угодно. Теперь это, кажется, был вздох сочувствия: Джей почти могла ощутить, как Лине грустно и неловко.

– Я же знаю, что скучаешь. Джей, мне правда жаль, что мама не может проводить с тобой время, как раньше. Ты же знаешь…

– Знаю, знаю. Можешь не рассказывать мне это в тысячный раз.

– Но я расскажу. Наша мать – великая целительница. Ты сама помнишь, что им с папой удавалось сделать. Отвар, который за час исцеляет простуду; мазь, которая заживляет раны чуть ли не мгновенно. Ещё немного, и она сумеет победить смерть, я тебя уверяю! Ты понимаешь? Мы сможем быть властны над смертью, продлевать жизнь себе и другим, исцелять людей от ужасных болезней. Сколько жизней мы спасём! У малыша Дейнов болезнь, от которой нет ещё лекарства… Но мама сможет его вылечить. Надо только…

– Да, да. Поработать.

– Да, и ещё. У такой степени владения целительством… у неё есть своя цена. Безумие. Мама не избегает тебя – она просто не хочет тебе навредить… испугать…

«Да чем она может меня испугать, чем не пугали меня уже вы все. Вся эта семья – сплошные безумцы. Едва ли у мамы есть что-то особенное». – Эти предложения вертелись на языке, так и норовили спрыгнуть и повиснуть в воздухе, разобщив сестёр. Но Джей держалась. Помимо всего раздражения, зависти, ревности и ещё миллиона разных чувств, в ней играл тихий восторг по поводу того, что сестра, успевшая порядком от неё отдалиться, вдруг заговорила и даже ей улыбнулась.

– Мы даже не разговариваем.

– Я знаю, Джей. Иди сюда. – Лина опять издала свой классический вздох и протянула к ней руки.

Сёстры встали, и Лина потянула её к себе в объятия. От неё пахло розой, мускатом и чем-то ещё, чем-то резким и чужим. Она касалась её нежно и невесомо, и Джей едва чувствовала на себе её руки. Лицо путалось в золотистых волосах, голова кружилась – то ли из-за резких запахов, то ли оттого, что она, кажется, не смела дышать.

– Я видела, как ты заглядываешься на лес. Что тебе в нём нравится?

На секунду Джей показалось, что все эти объятия и разговоры – всё ради того, чтобы втереться к ней в доверие, а потом рассказать отцу и бабушке обо всех её планах. Но она насильно выдернула эти мысли из головы, словно мешающий волос.

– Свобода, – прошептала она. Именно это слово вертелось у неё в голове, стоило ей вспомнить лес. Оно удивительным образом сочеталось с запахом хвои и танцами фей в воздухе.

– Это в лесу-то? – Тихий смешок, и Лина разжала объятия.

И Джей вновь оказалась в душной комнате, полной чужих вещей и чужого запаха.

Она позвала сестру на кровать, смахнув на пол одежду и аккуратно опустив на пол с десяток книг.

– Ты же сама не была в лесу. – Несмотря на то что не была и Джей, она готовилась защищать лес до последнего. В конце концов, никто из них там не был – и никто не вправе говорить ей, что в лесу нечего делать.

– Не была. Но знаешь что? Я знаю о нём достаточно.

– Например?

– Всё расскажу, если ты перестанешь стоять передо мной с таким лицом, будто я тебе враг какой-то. Садись рядом, поговорим нормально.

«Говорить нормально» ей не хотелось, но всё-таки Джей села. Скрип кровати – и вот за окном темнеющее небо, рядом шумное дыхание сестры. Впереди на столе – коробки с палочками для благовоний, много коробок, чёрных и тёмно-красных, с какими-то надписями, которые было не отличить. Она постоянно работала, но непонятно над чем.

– Что вы делаете с мамой?

Лина отсела, облокотившись на стену и запрокинув голову.

– Ты можешь изучать потолок хоть часами, но я всё равно жду ответа.

Лина рассмеялась, похлопав её по плечу. Джей подавила порыв уйти, на весь дом хлопнув дверью, и выжидающе уставилась на сестру.

– Мы на пороге великих открытий. Огромных, я бы сказала.

– Мы и так вроде многого добились. – Джей провела рукой по воздуху, как бы напоминая, что они сидели в большом трёхэтажном доме и весь участок – почти всё поле перед лесом, – всё принадлежало им. Да хоть вся Белая Земля.

– Ни в какое сравнение не идёт, поверь. Я же тебе говорила, какие возможности открылись перед мамой. Но… это опасно. Очень. Поэтому, пожалуйста, не говори ничего отцу и бабушке. Считай, этого разговора не было. Наш секрет. Хорошо?

Лина очаровательно улыбнулась ей и подмигнула, и Джей не смогла устоять перед теплотой сестры. Теплота эта всегда появлялась неожиданно, непременно когда ей самой было надо – но всякий раз Джей поддавалась. Пора было уже себе признаться: она безумно скучала по сестре.

Джей кивнула.

– Так вы сможете победить смерть?

– И это тоже, – Лина гордо фыркнула и одним рывком прижала её к себе. – Теперь давай рассказывай, что там у тебя с лесом.

Джей укуталась в запах сестры, в её мягкую кожу и на мгновение забыла, где находилась. Даже жара её больше не мучила – вместо жары пришло тепло Лины, и она могла бы представить, что была всё это время в объятиях матери, которая чудом пришла в себя.

– Мне здесь скучно. Я хочу туда, где свобода. И феи.

– Феи?

Лина засмеялась, но Джей отодвинулась, взглянула на неё серьёзно и с лёгкой обидой – и та сразу замолчала.

– Ну хорошо, феи.

– Они там правда есть!

– С чего ты взяла?

– Папа рассказывал. И в книжках читала.

При словах об отце сестра вздохнула, взяла Джей за руки и, помолчав, сказала:

– Хорошо. Если папа рассказывал, значит, так и есть. Давай тогда по-другому. Чем тебе нравятся феи?

Джей сжала её руки сильнее, как будто от этого зависело, поверит ей сестра или нет.

– Феи свободные. Они летают…

– Но ведь летают они только в лесу?

– Ну да. Но… – Джей ухватила слабую-слабую мысль, тёплое чувство, которое тут же зародилось у неё внутри, и попыталась её развить: – Они в лесу, но не потому что кто-то приказал им там оставаться. Они его защитницы. Без них в лесу будет хаос… Они нужны, по-настоящему нужны там.

– Ну допустим, – улыбнулась Лина. – Ты чувствуешь себя ненужной здесь?

Джей выхватила у неё руки, так смутившись от этого вопроса, что едва не встала и не вышла за дверь. Что это вообще за разговоры? Лина то ли ткнула пальцем в небо, пытаясь её задеть, то ли видела её лучше, чем кто-либо другой в этом доме.

Включая, кажется, и её саму.

– Да не в этом дело…

– А мне кажется, что в этом! – игриво ответила Лина, усаживаясь на кровати в позе лотоса и продолжая неизменно улыбаться.

Хотелось стереть с её лица эту улыбку, разбросать всё по комнате и убежать, хлопнув дверью так, чтобы картины попадали со стен.

– Тебе не хочется быть с нами. Ты мечтаешь превратиться в фею и навечно закопаться в лесу, где, как тебе кажется, ты была бы полезна. И я не могу тебя в этом винить.

– А по-моему, ты только и делаешь, что винишь меня.

– Да что ты? – рассмеялась Лина, пытаясь погладить Джей по плечу, но та увернулась. Даже мысль о прикосновении сестры была сейчас невыносимой, словно руки её могли обжигать. – Сдалась ты мне, ну правда! Прекрати дуться и посмотри вокруг. Мы все тебя любим и бережём. Мы уважаем то, что ты не хочешь стать полноценной целительницей. Даём тебе всё, что нужно для жизни… Только просим не ходить в лес. И не потому что мы такие вредные и злые, а потому что это навредит в первую очередь – тебе. Но ты не хочешь об этом думать: тебе проще считать нас всех врагами и мечтать стать феей. Но знаешь что? Феей ты никогда не станешь, потому что родилась человеком.

– Захочу – уйду в лес хоть прямо сейчас, и кто меня остановит? Убьёте меня? Силой утащите? Запрёте в комнате? Я же всё равно найду способ уйти, если захочу.

– И что ты будешь в лесу делать?

– Жить.

– Чем питаться?

– Придумаю.

– А когда станет страшно, куда побежишь?

– А с чего ты взяла, что мне станет страшно?

Лина смолкла, глядя на Джей непонимающими, округлёнными глазами. Она, наверное, и представить себе не могла, что сестра у неё бесстрашная. Ну а почему бы и нет! Она ведь говорила правду. Кто её остановит, если она действительно захочет навсегда убежать в лес?

И почему Лина твердила, что о ней все заботятся… Кто все? Мать, которая месяцами не вылезает из своей мастерской, или бабушка, которая изо дня в день её отчитывает? Или сестра, которая попросту про неё забыла?

Как всё это противно и глупо.

– Ладно, Джей. Поступай как знаешь. Если, конечно, ты не боишься гликов…

Лина потянулась, встала с кровати и вернулась к своему столу с разбросанными травами. Словно ничего и не было.

Словно она только что не приоткрыла тайну о том, что на самом деле было в лесу.

– А ну стой, – прошептала Джей и подскочила к ней в два мгновения.

Лина уже села за стол и, напевая какую-то песенку, принялась копаться в травах. Издевалась!

– Расскажи, что за глики?

– Ты правда хочешь?

Джей стояла прямо над ней, но сестра даже не вздрогнула, не обернулась на неё.

– Да. – Захотелось хорошенько её потрясти.

Молчание.

– Ну Лина!

– Ладно, ладно.

Она отложила травы и повернулась на стуле к сестре. Джей села на пол, сжимая кулаки, пытаясь не нагрубить Лине, чтобы та вообще не отказалась ей что-либо рассказывать.

Было трудно.

– Рассказывал тут мне один парень… что глики – это карлики, обитающие в лесу. Полулюди с красными глазами. Они нападают на нас, как только видят. Половина Белой Земли от этого погибла ещё двести лет назад. Всё закончилось, когда мы дали им бой и договорились, что они не ступят на нашу землю, а мы – на их. Представляешь, что случится, если ты нарушишь это правило?

Джей замерла.

– Из-за тебя в смертельную опасность попадёт вся Белая Земля. И не факт, что в этот раз мы сможем дать гликам отпор. Представляешь, из-за тебя может погибнуть вся деревня.

– Ты… Ты что говоришь? – пролепетала Джей.

Они смотрели друг на друга бесконечно долгие полминуты. Наконец Лина прыснула, откинулась на стуле и в голос засмеялась.

Что-то внутри Джей вздрогнуло и оборвалось. Ничего не говоря, она развернулась и вышла из комнаты под громкое «Ну стой, ну ты чего!».

Чего-чего…

* * *

У Джей было одно тайное умение. Она умела, закрыв глаза, быстро-быстро перенести своё сознание в воздух. Она парила над Белой Землёй с закрытыми глазами, перемещалась в города, свободно несла своё тело над всеми домами и деревьями.

Только так она могла хоть ненадолго почувствовать свободу.

В её теле было много сил – но она всё не могла их выпустить наружу. В сердце было много надежд и мечтаний – и все они разрушались об оковы слов.

И только закрыв глаза, она могла всё исправить.

И верила – не обращая эту веру в слова и теряя её, открывая глаза и видя перед собой всё тот же дом и те же стены, – что однажды у неё получится всё сделать по-настоящему. Взлететь и отправиться далеко-далеко, куда только захочет.

Всю жизнь, сколько себя помнила, она хотела сбежать в мир, где нет белых полей, трав и надоедливой бабушки. Всю жизнь она хотела делать что-то яркое, стремительное: танцевать, смеяться, увидеть всё-всё-всё, что есть в этом мире. Всю жизнь она боролась, одержимая этой мыслью.

Но стоило ей в таком мире оказаться – как всё, о чём она могла думать, это «о нет, нет, нет, нет».

Нет. И ещё раз нет.

Она стояла в поле перед лесом.

Белые растения кое-где доходили ей до колен и неприятно щекотали ноги. Ветер развевал волосы, которые лезли ей в рот и в глаза. Но и этого она не замечала: взгляд её безостановочно двигался по лесным силуэтам – от одного дерева до другого, и так без конца.

Лес ещё был далеко и во многом сливался в одну нескончаемую тёмную пелену. Эта пелена шелестела и завлекала её, будто бы постепенно приближаясь.

Растения двигались всё чаще. Кожа на ногах начинала болеть, словно они испускали яд. Быть может, они просто её останавливали?

Всё. Нет. Это глупые страхи, спасибо Лине за её богатую фантазию.

При одном воспоминании о сестре всё внутри сжималось, и мысли от зловещих лесных очертаний переходили к картинам мести. Вернуться и испортить все её отвары?

«Ну да, тебе, чтобы испортить отвар, нужно просто подышать на него».

Джей вздрогнула. Заряд боли прокатился по её телу, и она едва не вскрикнула – закрыла руками рот и часто задышала, и лес превратился в размытые очертания перед её глазами.

Это был не её голос. Не её мысли.

Мысли леса? Феи? Глика?

«Даже глик не стал бы разговаривать с тобой».

– Ой! – всё-таки вскрикнула Джей, ощупывая свою голову, шею, лицо.

Всё было на месте. И что-то было не так.

Она по-прежнему была в поле. Лес по-прежнему расплывался перед ней. Ветер по-прежнему ласкал её тело, покрытое мурашками от страха.

Голос был её и не её. Человеческим и…

«Можешь не беспокоиться. Я не фея. Я лишь часть тебя. Та, которая понимает правду».

Джей сжала кулаки, и к боли в ногах присоединилась боль в ладонях – яркая, пронизывающая, быстро вернувшая её мысли на место.

Ещё полчаса пути, и она дойдёт до леса. Проберётся внутрь, походит там, пусть даже несколько минут, и убедится, что ничего такого в лесу нет. А потом убедит в этом всех вокруг. И всё. Голос может говорить что хочет.

Джей не хотела себе в этом признаваться и спрятала новое чувство подальше от себя – но ей даже было радостно, что на этом пути она не одна. Что бы ни поселилось в её голове, оно переживёт все приключения вместе с ней.

Нравится это ему или нет.

Джей слышала, как шелестели деревья в получасе ходьбы. Их шум только усиливался с каждой минутой. Он вышел из леса, прошёл через поле и проник в её голову, чтобы шелестеть беспрестанно, сводя её с ума.

Может, в этом и заключалась вся знаменитая опасность леса.

В худшем случае она просто станет как мама – такой же полоумной. Вернётся в свою комнату, завернётся в одеяло и не будет выходить из неё до последнего.

«Ты никогда не станешь как мать. Ни в плохом, ни в хорошем смысле».

Отец говорил, что Джей всё может! И целительницей стать, и продолжить дело семьи, и все будут ею гордиться. Стоит ей только… захотеть.

«А ты хочешь?»

На это у Джей не было ответа. Она хотела дойти уже до леса и увидеть всё, что там происходит, своими глазами.

Сжав кулаки, она шагнула вперёд. И ещё раз, и ещё. Невзирая на боль в руках и ногах, на растения, шелестевшие всё сильнее, на ветер, грозивший сбить её с ног. Она была маленькой, как ребёнок, и злой, как бабушка, – а всё вместе давало ей силы идти. Иногда приходилось останавливаться и закрывать лицо руками, чтобы переждать особо сильный порыв ветра – но снова идти как ни в чём не бывало.

Может, она вообще не из семьи Крейн?

Вспыхнула картинка: она, младенец, лежит и пищит в поле – её подбирает отец и приносит в дом, к новым родственникам. Никто не знает, откуда она – видимо, лесные феи унесли её в Белую Землю, – но люди вырастили её как одну из своих.

И поэтому бабушка была к ней так строга. И поэтому в её жизни случилось всё то, что случилось.

С ней самой, с Джей, всё в полном порядке. Она просто не принадлежала Белой Земле и целителям.

Тогда белые растения шелестели, потому что не хотели отпускать ту, что чудом когда-то им досталась. И родители, и вся семья не желали, чтобы она воссоединилась со своей истинной природой.

От неё скрывали правду.

Но она всё разгадала, всё.

«Или ты так сильно хочешь быть частью чего-то большего, что готова отказаться от своей семьи и своей истории. Ты же знаешь, что ты – человек и никогда не была ни феей, ни лесным ребёнком».

О боже, заткнись!

Джей остановилась. Задышала часто-часто, схватившись за грудь и выплёвывая вязкую слюну. Она сама не заметила, как перешла на бег, но небо потемнело и повеяло таким холодом, что она быстро пришла в себя.

Лес был всё так же далёк, как и десять минут назад. Ничего не менялось, кроме неба.

Она подняла глаза: тучи образовали тёмно-серое полотно, тяжесть которого почти физически ощущалась в воздухе. Скоро полотно это накроет её, и Белую Землю, и весь лес – лишь бы остановить её от побега.

Кто окажется сильнее – небо или она?

И Джей побежала.

А может, она лесной ребёнок, которого оставили в Белой Земле, чтобы она положила конец этой бессмысленной распре? Она могла бы родиться в лесу, но показать необычные способности. Оказаться гением или великой волшебницей. И её оставили в поле, чтобы Крейны подобрали её, обучили семейному целительству… и дали вырасти в человека, который сделает великие дела. Почему бы и нет?

Она могла закончить эту вражду. Или по крайней мере доказать всем, что лес безопасен. И уж никаких гликов в нём точно нет.

– Джей.

Она замерла, едва не рухнув коленями на землю, и посмотрела на мать. На её улыбку, в её глаза, на её волосы, клочьями свисавшие до плеч.

– Мама?

Мать улыбнулась:

– Джей, ну почему ты никогда нас не слушаешь?

Она протянула к ней руки.

И Джей пошла вперёд. Шепча: «Невозможно… невозможно».

Полотно над её головой сгустилось настолько, что казалось, будто наступил вечер. В этих искусственных сумерках светилась только мать, улыбаясь и протягивая к ней дрожащие руки.

– Это правда ты?

Джей столько хотелось бы ей сказать. От того, чтобы волной обрушить на неё все свои обиды, и до короткого «Я по тебе скучала, не уходи больше никогда».

Но слова замкнулись в горле, не давая вдохнуть, стоило фигуре матери раствориться в воздухе.

Воздух был влажным, словно она рассекала туман.

– Ты не можешь…

Но мать – могла.

Джей протянула руки туда, где стояла мама, и нежными движениями погладила воздух. Она почти что чувствовала кожу матери и её запах – давно забытый, но в её воображении он приобрёл нотки лаванды и мелиссы.

Что это было?

«Ты настолько сбрендила, что представляешь себе мать, которой ты не нужна. Только потому, что она единственная, кто тебя не ругал и не ожидал ничего. А догадываешься, почему она тебя не ругала?»

Невозможно.

Джей повернулась обратно, к Белой Земле. Дома едва были видны – квадратики, тянущиеся крышами вверх, спокойные, недвижимые.

Она вздохнула и повернулась к лесу. Деревья зашелестели и, казалось, даже раздвинулись для неё – в темноте между ними загорелись два красных глаза.

О нет.

Нет-нет. Нехорошо.

Из мрака вышла сгорбленная чёрная фигура. Прыгнула на месте. Побежала к ней.

Побежала к ней.

Снова воображение?

Глаза, красные глаза, яркие светящиеся глаза, вышедшие прямо из леса. Она ничего больше не видела, кроме этих глаз. Казалось, они так близко, что Джей чувствовала на себе взгляд и тяжёлое дыхание существа.

Стоять на месте. Это всё воображение. Мамы в поле не было, и этих глаз здесь тоже нет. Возможно, лес её испытывает, прежде чем позвать в свои глубины?

Глаза бежали. Приближаясь огромными прыжками, расталкивавшими землю. Она видела, как под ногами существа разлетались чёрные комья и ошмётки белых растений.

Джей пыталась дышать. Пыталась вонзить себе ногти в руки так сильно, чтобы боль затмила страх. Но не выдержала – развернулась и побежала, рывками, почти прыжками, подражая тому существу.

И через несколько секунд, ведомая невидимой силой, подскочила и рухнула пластом на землю, вонзая лицо в белизну растений.

Мир остановился. Заглох и замолчал, и существо, наверное, тоже исчезло, будучи всего лишь плодом разыгравшейся фантазии. Их же не существует, это признала сама Лина.

Болело лицо. Болели глаза. И раздирало болью колени.

– Что тебе нужно? Почему ты не хочешь пускать меня к себе? Я должна быть с тобой! – кричала Джей, смотря в чёрно-белую землю, по которой ползали черви и жуки.

Они её не слышали, как и лес, и продолжали ползать и вести свою жизнь, даже не подозревая, что творилось с ней в эту минуту.

Никто не подозревал.

«Или ты думаешь, что никто не подозревает. Ты же такая уникальная в своих проблемах, да? Бедная-несчастная».

Заткнись… пожалуйста, заткнись.

Глаза жгло слезами, и жуки расплывались во все стороны.

– Джей… господи, Джей… куда же ты пошла…

Это был голос отца. Джей, не поднимая головы, расслышала в нём нотки гнева и разочарования и мгновенно поняла, что обречена. Она не лесной ребёнок. Она – самый настоящий ребёнок Крейнов, который не мог ни состояться внутри семьи, ни убежать куда подальше.

А эти красные глаза ещё часто будут мелькать в её воображении, и сниться в кошмарах, и мучить.

Ягоды

Пусть весь мир взорвётся и обратится в пепел – но она, Джей Крейн, победит гостей любым доступным способом. Она вооружена травами и лопатой, и у неё есть главное: цель и смысл держаться.

– Только попадитесь мне на глаза, – шептала она, держа в руках горсть засушенной полыни и полевых ягод. – Только попробуйте встать у меня на пути…

Занимался рассвет. Над выжженной землёй возвышался неровный полукруг, слепивший глаза, и Джей с горечью наблюдала, как он вырастает из-за горизонта. Она смотрела и смотрела, пока от боли не пришлось зажмуриться и закрыть руками лицо.

– Ну где же вы, где вы…

Она опять не спала ночью: всё время ушло на уборку дома и улицы, а потом и на чтение книги. Буквы плыли и переплетались, строки ускользали, и наутро она уже ничего не помнила.

Никакого внимания. Все силы – на борьбу с гостями.

– Ох, чёрт.

Джей пришлось опереться о стену дома. Дрожали руки, дрожали веки – и мир задрожал вместе с ними, осыпаясь каменными осколками на её сердце.

Она вдруг заметила в сухой земле что-то чёрное и перенесла на это всё своё внимание. Оно не шевелилось. Джей наклонилась, едва удержавшись на ногах, и увидела иссохший труп червя.

– Тьфу.

Ладно, Джей. Соберись. Ты же не хочешь закончить как Лина – трусливо сбежать, оставив Белую Землю на растерзание гостям? Не хочешь, верно?

– Ну выходите уже! – закричала Джей, и крик её, наверное, могли бы услышать даже в лесу. Если там ещё остался кто-то живой.

Отец мог бы выжить в лесу, если бы хотел? А мог бы превратиться в фею и оставить все беды навсегда?

Действовать надо было решительно. Как учил её отец: десять глубоких вдохов и выдохов, пока не почувствуешь, как ослабевает тревога и крепнет тело. Вот так. Правильно.

Вдыхать сухой воздух было непросто. Интересно, после смерти она станет частью этого сухого, невозможно жаркого воздуха? Наверное, она не хотела бы в нём раствориться – лучше было бы к тому времени уехать из Белой Земли, чтобы не остаться посмертно её частью.

Что за мысли…

Джей сделала первый шаг вперёд. Ноги подкашивались то ли от слабости, то ли от волнения.

Второй шаг. Третий.

Тропинка, дома Блэквеллов и Хоуков – вот так, хорошо, – и уже видна торговая площадь. Здесь даже остались листовки с большими и когда-то красными буквами: «Ярмарка в Белой Земле! Лучшие отвары от простуды, лихорадки. Свежие продукты».

Краска стёрлась и превратилась в бледно-розовые пятна, а листовку наполовину погребли под собой каменные осколки. Её едва-едва колыхал ветер: один порыв, второй, и всё, затишье на несколько часов.

Торговая площадь – большой круг с ларьками и вывесками. Теперь почти все ларьки были разрушены и оседали деревянными обломками на землю.

«Праздничное предложение от семьи Крейн: покупаешь отвар – получаешь в подарок настойку!»

Ещё одна полусгнившая листовка:

«Отдаём растения и отвары почти даром!»

Джей пнула кипу листовок – бело-розовые краски, – торчавших из земли как мухомор. И споткнулась о груду деревянных балок, которыми когда-то был ларёк Полли – лучшее молоко во всей округе.

– Чёрт! – вскрикнула она слишком громко.

Обернулась.

За ней тропинка, три дома и лес – никого. Полусгнившие голые деревья наседали на дома – вот-вот и обрушатся, и тогда их ждёт судьба ларька Полли.

А вот и гости.

Чёрт возьми!

«Джей, доченька, соберись, пожалуйста, мы можем рассчитывать только на тебя, охраняй, жди».

Срочно бежать!

Джей повернулась к домам ремесленников – и побежала так, что голова покрылась потом и волосы прилипли ко лбу. Казалось, солнце проникло в лёгкие и сжигало её изнутри, медленно, но верно, – и она бежала, пока резко не остановилась, едва не рухнув всем телом на стену одного из домов.

У ремесленников были маленькие одинаковые дома, с садами, почти без проёмов, – эта улица всегда казалась ей жуткой. Теперь же она понимала: здесь негде спрятаться. Колея одинаковых строений была ловушкой. Гости нашли бы её слишком быстро.

Хотя стоп!

Джей в панике оглядывала двери и окна, стоя посреди маленькой улочки, соединявшей ряды домов: кто сказал, что надо бежать и прятаться? Вид гостей всегда навевал на неё жуть. Она редко их видела, но всегда чувствовала приближение. И обычно старалась как можно быстрее добраться до своего дома, где они её бы не тронули.

Но теперь – зачем? К чему все эти прятки? Что они ей сделают, хуже, чем сделала с ней жизнь?

Сухой воздух оседал на мокром лице, пропитывая своим запахом влажные сальные волосы, налипшие на лоб, словно остатки жира с обеденной посуды. Кофту можно было выжимать – но она знала, что пот быстро испарится и станет частью Белой Земли.

За домами ремесленников – путь в города. В жизнь. Там, наверное, никто и не знает о проклятии их деревни и гостях, мучивших единственного жителя каждый день.

Их приближение ощущалось как горсть пепла, насильно засунутая в рот. Хотелось отплеваться, вымыть рот с мылом и убежать – но они уже проникли внутрь неё, и даже если она убьёт всех гостей до последнего, это мерзкое ощущение изнутри уже не отмыть.

Оно останется с ней навсегда.

Джей закашлялась. Чем они ближе, тем нестерпимей становилось дыхание. Каждый вдох грозил обмороком. Каждая минута – тепловым ударом.

Сейчас бы исчезнуть и возродиться в детстве. Когда мать ещё не сошла с ума, а Лина не повзрослела и не отдалилась. Открыть окна, невзирая ни на чьи запреты, впустить в свою комнату свежий летний воздух и треск цикад – и танцевать, а потом читать книги, гулять и с интересом и любовью смотреть на далёкие очертания леса. И бесконечно гадать, как же живут лесные феи.

Вместо этого ей приходилось гадать, как скоро придут гости и что она будет делать, когда их увидит.

Шорох. Тихий, едва заметный, но Джей слышала каждое их движение.

Воздух накалился настолько, что она разрешала себе дышать потихоньку и так редко, как это возможно. Всё тело этому сопротивлялось. Вопило и кричало: «Дыши, дыши, дыши, изобрети новый воздух, которым можно дышать без вреда себе».

«Или уезжай уже наконец отсюда, ты видишь, всё пропало, отец не вернётся, не убивай себя здесь».

Гости пришли.

Они стояли сзади, Джей это чувствовала каждой клеточкой своего тела, каждым волосом на голове. Воздух, казалось, шевелился. Она видела, как он мерцает и переливается на свету. Как он темнеет по краям, как горит её лицо.

Сзади неё стояли те, кто виновен в этой засухе и смерти деревни. Единственная жизнь на много километров вперёд. Она и гости.

В заброшенной мёртвой деревне, где никого нет и никогда не будет.

Подул ветер, и Джей прикрыла глаза, пытаясь ухватить этот момент и заставить его остаться с ней на всю жизнь. Сглотнула.

Она знала: они смотрели на неё и ждали. Сверлили своими красными глазами её спину, выжидали, когда она даст слабину и побежит, чтобы догнать её в два мгновения и…

И что? Этого Джей не знала.

Возможно, они следили за ней лишь потому, что им было интересно, когда она наконец сдастся и умрёт.

Ещё один порыв ветра. Они могли идти прямо к ней. Побежать или повернуться – и то и другое казалось смертным приговором.

Они ждали.

Джей сжала кулаки так сильно, что ойкнула от боли. Боль отрезвила. Боль казалась правильной – и, сделав два глубоких вдоха и выдоха, она резко повернулась.

И вздрогнула.

– Боже, нет. Нет, нет, нет, – зашептала она, глядя в глаза, в яркие красные глаза своих соседей, стоявших в начале улицы.

Тётя Блэквелл, Дантон, мужчины-ремесленники, жившие в этих домах… Вся семья Хоуков, их дети.

Дети махали ей рукой, улыбаясь беззубыми чёрными ртами. Они стояли, не создавая за собой теней, и ждали её, загородив дорогу к торговой площади.

– Чего вы хотите? – прошептала Джей, всё ещё сжимая кулаки. Казалось, чем сильнее она их сожмёт, тем в большей будет безопасности.

Но гости убили бы её, и сделали бы это давно и быстро – если бы действительно того хотели.

– Чего вы хотите? – проговорила она громче, всё хуже видя их силуэты от наступающих слёз.

Гости молчали.

– Чего ВЫ ХОТИТЕ? – прокричала она, стараясь не двигаться и смотреть прямо в их красные глаза. Каждому по очереди.

Хоуки уехали первыми – а теперь они стояли здесь, смотрели на неё и ждали.

Тётя Блэквелл больше не угостит её вкуснейшим семейным пирогом. Скорее, затолкает ей в рот горсть пепла и будет кормить, пока она не сдастся и не умрёт.

У-м-р-ё-т. Исчезнет. Испарится.

Ха, не дождётесь!

– Что, думаете, со мной всё пройдёт так легко? Я Джей Крейн, и я не сдамся никогда! Идите к чёрту, ублюдки…

Она тут же пожалела о сказанном, потому что дети заулыбались ещё сильнее, и их чёрные полости-рты раскрылись до невозможного.

Но они стояли. Молчали. Слушали.

Секунда – и мир закрыла мутная прозрачная пелена, и глаза пронзило жжением, и Джей, сопротивляясь до последнего, всё-таки закрыла глаза.

Открыла. Гости были на месте. Все.

Кроме детей. Дети подошли ближе, продолжая улыбаться, смотреть на неё красными глазами и не моргать.

Дети Хоуков. В дырявых обносках и с неудачно постриженными короткими волосами. Девочки, неотличимые от мальчиков.

– Не приближайтесь, – пробормотала Джей, вытянув вперёд руки.

Если они подойдут ещё ближе, она будет драться. Измельчит их в пух и прах.

«Если они вообще не плод твоего воображения».

Заткнись, заткнись, заткнись!

– Чего вы хотите? Вам мало того, что стало с деревней? Вам мало?

Джей тряслась, и мир трясся вслед за ней. Небо заплакало пеплом, и он пристал к её лицу и жёгся, опаляя кожу.

Она хотела верить, что Белая Земля плакала и тряслась вместе с ней, – но Белая Земля умерла, и она стояла на её могиле, защищая остатки того, что уже никогда не спасти.

Отец вернётся.

«Отец не вернётся, ему неоткуда возвращаться».

– Чего вы от меня хотите… – зашептала она.

Говорить громко она уже не могла: болело горло, болели связки, и голос хрипел и трясся, и всё тряслось в этом мире, всё, кроме чёртовых гостей. Гости стояли ровно и недвижимо. Смотрели. Ждали. Дети улыбались.

Чёртовым детям надо свернуть головы.

– Вам весело, да? Весело наблюдать, как мы умираем? Вы знаете, что я бы и так умерла, и с удовольствием, но никто, кроме меня, не защитит эту деревню от вас, подонков!

«Нельзя защитить то, что уже мертво».

– Пока я жива, всё ещё можно спасти, – пролепетала Джей, смотря на гостей в упор, но те стояли и молчали, и единственным, кто над ней издевался, была она сама.

«Что ты спасёшь? Ты ни на что не способна».

Её внутренний голос собрал в себе голоса её, отца, Лины и бабушки – и всё вместе давило, обхватывало крепкими щупальцами её голову, и проще было заорать и убить себя в ту же минуту, чем успокоиться.

«Убить, убить, убить себя. В Белой Земле можно только умереть».

– НЕТ! – взорвалась Джей, рухнув на колени, и тут же закричала от боли, пронзившей ноги. Каменные осколки пропитались кровью.

Гости стоят и молчат, а она страдает. Всё верно.

– Вы заставили всех уехать, вы разрушили жизнь моей семьи, вы уничтожили наше будущее и всё, о чём я мечтала. А теперь стоите и молчите! Вам это нравится, да?

«Ты никогда не мечтала о Белой Земле».

– Но я мечтала о жизни! Я хотела жить!

«Ты всегда можешь уйти в лес, как и хотела».

Эта мысль пронзила её сильнее, чем твёрдая земля пронзила колени. Они ещё ныли и истекали кровью. И впитывали в себя грязь и пыль иссохшей земли.

Лес… они же из леса, верно?

– Вы из леса? – крикнула гостям Джей, но они молчали. – Не молчите, пожалуйста… – Она готова была плакать и умолять их хоть что-то сказать.

Лес – враг. И он тоже страдает, как и Белая Земля.

«Но лес выживет, ты это прекрасно знаешь. Он заживёт своей прежней жизнью, когда умрёт последний человек в деревне».

– Этого не случится!

«Не случится чего? Твоей смерти? Да брось. Какой в твоей жизни вообще смысл, что ты за неё так цепляешься?»

– Я охраняю Белую Землю. Я… – Она вдруг расхохоталась, желая одновременно подпрыгнуть высоко над землёй и погрузиться в неё своим мёртвым телом. – Я как фея! Точно! Феи охраняют лес, а я охраняю деревню! Я здесь одна! Фея!

И через секунду:

– А может, вы тоже феи?

И Джей продолжила смеяться и рыдать, держась за живот и пытаясь вытереть бесконечно льющиеся слёзы. И встала с колен, ойкнув и неловко протерев кровь рукой, отчего боль стала ещё сильнее.

Дети прекратили улыбаться.

– Как же я вас ненавижу, вы бы знали! – бросила она, уже не волнуясь, услышат её или нет. – Вы и не такие страшные. Обычные. Гости как гости. Ничего не можете, кроме как стоять и молчать.

«Как и ты».

– Но из-за вас, – продолжила Джей, игнорируя внутренний голос, – всё пропало и умерло. И вы за это ответите. Может, не сегодня, но рано или поздно. Это точно случится.

Дети покачали головой.

Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы эта мёртвая тишина ушла. Чтобы воздух пронзил хоть чей-то голос, кроме её собственного. Вдруг голос в её голове показался ей самым мерзким и неправильным в мире.

– Скажите что-нибудь!

Пусть они даже прокричат ей какое-нибудь проклятье. Неважно.

– Скажите! Что-нибудь!

Дети заулыбались. В их беззубые рты мог поместиться какой-нибудь булыжник.

– Хватит молчать!

Джей вновь зарыдала, чувствуя, как силы покидают её тело, как оно становится обмякшим и слабым, как болят плечи и безжизненно висят руки.

Захотелось лечь, но земля была слишком пыльной и окропилась кровью. Жаль, что это всего лишь кровь с её колен.

– Сколько… можно… молчать… – пролепетала она, уже зная, что ей никто не ответит.

В какой-то момент она зажмурилась, пытаясь сморгнуть последние слёзы, – а когда открыла глаза, никого уже не было. Пустая мёртвая улица под испепеляющим солнцем, где давно уже не находилось ни души.

И гости растворились в воздухе.

Наблюдая за тем, как исчезают единственные жители деревни, Джей думала, что ей придётся с этим разобраться – раз и навсегда. Они не могли бежать от неё вечно. И когда она с ними разберётся – она засядет в своей комнате и будет ждать отца. Ждать, пока последние силы не оставят её, а жара и голод не возьмут контроль над её разумом и жизнью.

Закат

За два года до

Джей сидела на кровати, подобрав ноги к груди, и прекрасно понимала, что отец устроит крупнейшую ссору в их семье. Она не просто поставила под угрозу свою жизнь, а сделала кое-что похуже: она его разочаровала.

Поначалу отец ничего не говорил – лишь схватил её за руку так крепко, что остались розоватые следы, и привёл домой. Он захлопнул за ней дверь, и сделал это так быстро и стремительно, так резко, что весь путь в деревню она уже и забыла.

Зато помнила небо. Синее, с серыми облаками. Серые следы на небе стали розовыми и опустились на её руку. Она болела и пекла.

Отец никогда прежде не делал ей больно. Бабушка могла (физически), мама могла (морально) – но отец был той последней чертой, в пределах которой было безопасно.

Сегодня она перешла эту черту.

Джей обхватила руками колени, шепча молитвы себе под нос. «Мы – дети земли, выросшие из неё и призванные её оберегать, пока наше имя и память о нашем имени не погаснут безвозвратно».

Гул шагов и бормотаний, скрип двери, и в комнату зашёл отец. Он тяжело дышал и поглаживал короткую бороду, цепляясь пальцами за тёмные волоски. На бороде застыли капельки воды – может, из какой-то настойки, – и Джей сразу представила, как липнут настоечные капли на волосах, заставляя их блестеть и склеиваться на солнце.

– Ну что ты скажешь? – Он встал у дверного проёма, и Джей приоткрылась коридорная тьма, тихая и чужая.

Отец не накажет её сильнее, чем лес. И поэтому Джей молчала.

– Я присяду к тебе?

Кивок.

Отец, грустно вздохнув, подошёл и со скрипом уселся на кровать, заняв сразу половину места. Джей отодвинулась поближе к стене, продолжая держаться за колени. Обороняясь от него ногами.

В комнате стояла тяжёлая вязкая тишина.

– Что ты увидела в лесу?

– Я не была в лесу.

– Ты понимаешь, о чём я.

– Нет.

Джей уронила голову в колени, погрузившись во тьму, где не было отца и его грустного разочарованного взгляда.

А было ли там разочарование? Может, она всё надумала… В конце концов, он должен был за неё перепугаться.

«Что к тебе ещё могут испытывать, кроме разочарования?»

Захотелось стукнуть себя по голове, но тут отец взял её за руки. Она вздрогнула от мягкого тепла его ладоней. Он раздвинул её руки и схватил за подбородок, насильно поднимая голову, но она не сопротивлялась, просто обмякла. Лишь бы этот разговор поскорее закончился.

Отец улыбался, но глаза его были мокрыми.

Его руки жглись. Зуд перешёл от его рук к её щекам, и всё кричало ей, подавая сигналы опасности. Тёмный шкаф в углу комнаты смотрел на неё с молчаливым осуждением. Это осуждение она видела в переливах стекла, в пустых банках, в неоткрытых коробках отца.

– Ты хоть понимаешь, как сильно нас всех напугала?

«Жаль, что не напугала до смерти», – пронзила её мысль, быстрее, чем она могла бы обдумать хоть слово из отцовской речи. И мысль эта заставила её сжаться, ужаснувшись от собственных намерений.

Отец – семья. Пускай и не самая лучшая, но что ещё оставалось? Ей всего-то не разрешали заходить в лес (и ещё тысяча ограничений).

Кто скажет, что её семья плохая? Никто. И она тоже этого не скажет.

«Заткнись и слушай».

– Джей, я понимаю, что тебе непросто. Но… тебе нужно понимать…

Она перевела взгляд на загорелые морщинистые руки на её плечах. В этих руках был запах ладана, царапины от растений и долгая работа под солнцем.

– Нам тоже тяжело. С тех пор, как мама…

– Сошла с ума, – пробормотала Джей. Руки на её плечах вздрогнули на секунду, но быстро успокоились.

– Да. Я помогаю маме, а Лина почти в одиночку ведёт хозяйство. Ты заметила, как загрязнился наш дом в последнее время? Книги, банки, пыль повсюду. Недавно Лина гонялась по всему дому за пауком… – Отец усмехнулся, убрав руки и уставившись куда-то вдаль, но быстро перевёл взгляд обратно на Джей. – Ты вообще знаешь, что пару дней назад наш дом чуть не загорелся?

Джей застыла, внимательно глядя на отца. Врёт? Запугивает? Но лицо его было спокойно, никакой издёвки во взгляде.

– Мне хотелось бы сказать, что это шутка, – протянул он, словно услышав её мысли. – Но нет. Пару дней назад, ночью. Всё случилось так быстро: Лина провела неудачную практику с благовониями… Я поговорил с ней. Оказывается, она была настолько вымотана, что едва не засыпала. В нашем доме три этажа, Джей. Пять человек. А Лина ещё и помогает нам с травами. К счастью, всё обошлось… Но я отправил её высыпаться, и последние два дня она не выходит из комнаты. Брала бы ты с неё пример… – Он покосился на забранное решёткой окно. – В общем, Лине плохо. Ты и не слышала, какой переполох она устроила. Даже мама… – Отец вздрогнул и прочистил горло. – Все мы перепугались.

– Мама? – Джей знала, что не стоило за это цепляться, но ничего не могла с собой поделать. Слово «мама» больно ударило в уши, и больше она ничего не слышала из слов отца. Мама. С Линой. Вдвоём, пока Джей спала.

– Да. – Отец вздохнул, робко взяв её за руки. – Мама проснулась и побежала к Лине в комнату. Она первая заметила, что что-то не так. У неё… обострились все чувства…

– Почему вы не разбудили меня? – спросила Джей дрожащим голосом. Она не хотела выдавать свою слабость и дрожь, но что поделать, если от самого слова «мама» разило слабостью?

Руки отца ощущались как прикосновение пламени. Стало жарко и тошно, солнце засветило прямо её в щёку и в плечо, и она представила, как отец уходит, пламя отступает и можно будет спрятаться в холодную темноту под кроватью.

Отец молчал.

– Почему?

Мысль о том, что она могла по-настоящему встретиться с мамой, поговорить с ней, даже помочь, но в это время спала, сжигала её изнутри похуже летнего солнца.

– А смысл, Джей?

Смысл… И он сказал это так легко.

Руки отца жгли нестерпимо, и Джей отпустила их, пересев на самый край кровати.

– Тебе неинтересно наше дело. Неинтересна семья. Всё, чего ты хочешь, – это попасть в лес.

«Но это же мама…» – хотела протянуть она так медленно и жалобно, что отец бы тут же смягчился.

Но тот даже не смотрел на неё.

Джей поняла, что никто её не услышит.

Отец смотрел в окно, горевшее солнцем. Жмурился, но не отводил взгляд.

– Это моя мама, – прошептала Джей.

– Уверен, если бы вдруг выяснилось, что мы тебя удочерили и это не твоя мать, ты бы не расстроилась, – сказал он, усмехнувшись, и отвернулся наконец от окна. Заглянул ей в глаза. Крепко сжал плечо напоследок – и отпустил с выдохом.

Джей ахнула от обиды и шока… но мысли не складывались, и слов никаких уже не было.

«Но он ведь прав. Ты и сама об этом думала».

Это было неправдой. Мало ли о чём она думала.

«А что ещё есть, кроме твоих мыслей? Ты ни с кем не разговариваешь. Ничего не делаешь. Только думаешь целыми днями».

Джей вздрогнула, схватившись за голову крепко-крепко, вцепившись в короткие волоски, невольно пытаясь их выдернуть. В голову ударила боль.

– Джей, прости. – Скрип кровати, и руки отца снова обжигающим пламенем накрыли её плечи. – Ты же знаешь, я не это хотел сказать…

– Именно это и хотел, – прошептала Джей, не рассчитывая, что он её услышит.

Отец тяжело вздохнул:

– Ну как же трудно с тобой общаться.

– Не общайся.

– Джей, хватит.

Она хорошо знала этот тон отца: мягкий, но настойчивый, с нотками нетерпения. Этот тон устанавливал границу: дальше – опасно и плохо. Никакие доводы обычно не могли на неё повлиять, но этот тон выдёргивал её из обиды и мечтаний. Возвращал туда, куда она никогда не хотела возвращаться.

– Нам тяжело. Нам нужна твоя помощь. Мы кормим тебя, пытаемся тебя понять, научить хоть чему-то – но пока мы с твоей матерью на пороге великих открытий, а Лина одна ухаживает за домом… мы ни к чему не придём. Я не хочу на тебя давить, да и знаю, что это не поможет. Рано или поздно тебе придётся сделать выбор: ты с нами или сама по себе. Но учти: если выберешь второе… мы ничем тебе не поможем. Попадёшь в передрягу в лесу – меня не зови. И маму ты, конечно, никогда больше не увидишь.

Джей слушала внимательно, не отводя от отца взгляда, но на последнем предложении не выдержала и зажмурилась.

Она делала так иногда. Когда становилось невмоготу и хотелось переместиться в другой мир, где шелестели листья, а небо закрывалось тяжёлыми кронами деревьев. Там, где тихо и голова кружится от влажной почвы.

Интересно, можно ли задуматься так крепко, чтобы перенести всю себя в другой мир? Например, в лес. Представить каждый листик, заставить себя почувствовать прикосновение влажного ветра – и готово. Растворяешься на мелкие кусочки, и ветер переносит тебя в лес, в тишину и безопасность. И никаких разговоров с отцом больше не будет. Никаких обжигающих прикосновений.

– Но ты уже попыталась уйти в лес. И он тебя не принял.

Темнота и пульсирующая боль. Железный пояс, стянувший голову.

Тук-тук.

Тук.

– Можно сказать, у тебя был уже шанс. Неужели ты думаешь, что лес, такой большой и сильный, даст тебе ещё один? Да и зачем ему?

Тук-тук.

Голос отца отдавал грустью и холодом. Темнота сгущалась и расплывалась, пока руки отца не коснулись её лба и глаз, и тогда она их открыла.

В комнате как будто сгустились сумерки: все предметы потемнели, а воздух стал тяжёлым и влажным, таким, что его трудно было вдыхать. Солнце уходило. Было жарко, но свет больше не бил в глаза. Джей выхватила взглядом грязное пятно на окне.

Тук-тук.

– Я знаю, что ты сильная. Что в твоей головушке, – тут он легонько улыбнулся и постучал её по лбу, и стук этот взорвался болезненными искрами, – множество умных мыслей. Ты хочешь многого, но от этого не знаешь, что делать. И я же тебя понимаю, я не изверг. Я больше всех хочу, чтобы ты наконец одумалась и вернулась к нам, в семью. Нам тебя не хватает, Джей.

И ей хотелось ухватиться за эти последние слова, как за единственную дощечку в открытом море, – но она затонула, стоило отцу продолжить:

– Никто не ждёт тебя в лесу. Ты взрослеешь, и ты должна это понимать.

– Я ничего… не должна, – пробормотала Джей, всхлипывая, отворачиваясь от отца.

Короткий вздох.

– Но ты ведь ешь нашу еду, пьёшь воду, лечишься нашими настойками и отварами. И, получается, не даёшь ничего взамен.

Слова уже начали оседать пеплом в её горле и царапать грудь, но Джей не сдавалась. Если отступит прямо сейчас – никогда уже не сможет доказать ему свои мечты. Этот разговор ощущался как последний.

– Выгоняете меня? – проговорила она тихо и боязливо.

Отец ответил почти сразу:

– Ты взрослеешь. – И встал, направляясь к выходу.

От этого стало ещё больнее. Фигура отца, уходящего от неё без колебаний, словно её выгоняют из дома прямо сейчас… Нет, с этим Джей не могла смириться.

– Стой, – ответила она грубым, резким тоном, таким, насколько смогла.

– Что ты мне можешь сказать, чего я ещё не слышал?

– Вы… правда меня выгоняете?

Джей могла задать ему тысячу вопросов. Могла расспросить про лес. Могла – про семью и про то, в чём нужна её помощь. Могла поспорить с ним или подыграть, помириться или рассориться окончательно. В конце концов, она могла бы снова побежать в лес, хоть от этой мысли и сводило мурашками всё тело. Но единственное, на чём она могла сосредоточиться, – это выгонят её или нет.

Конечно не выгонят.

Но даже если думают… Если просто думают об этом…

Из окна едва виднелись тёмные деревья.

Что, если такая мысль действительно у них проскочила? У отца, у Лины… У мамы. Бабушка-то ладно, она всегда недовольна. Но… даже если мысль? Частичка мысли?

На стены ложился мягкий золотой свет. Джей представила себе Лину в этом свете – он бы так красиво лёг на её волосы.

– Джей. – Отец в два мгновения оказался рядом с ней, сел и прижал к себе её слабое, хрупкое тело, которое предавало в самый неподходящий момент.

Тук-тук.

Мир заволокло тёмной сверкающей пеленой.

Секунда – и пелена исчезла, и на смену ей пришли боль и тошнота.

– Если хочешь… давай ты представишь себя феей. Только не в лесу, а здесь, в этом доме. Ты нужна мне, бабушке, Лине. Кто-то должен о нас заботиться, пока мы работаем с травами. – Он помолчал, а затем сжал её руки. – Пожалуйста, Джей. Ты нам нужна, очень нужна. Ты будешь нашей феей, без которой мы… ну просто развалимся.

Лес, наверное, шелестел и звал её издалека. Мог бы он принять её? По-настоящему? Впустить в свои объятия и заключить в мир цветов, деревьев и добрых фей?

В общем-то, она всегда могла вернуться. Необязательно лишаться надежды. Быть может, рано или поздно…

«Ты тешишь себя надеждами, которые не сбудутся. Никто и никогда тебя не примет».

Джей издала медленный тяжёлый вздох и со вздохом этим повернулась к отцу, молча кивая. Смаргивая слёзы. Стало горько и больно – так, словно кто-то её душил и избивал одновременно.

Она не должна отказываться от истинной себя. Просто… затаиться. Побыть феей внутри семьи; и главное – быть с мамой.

А потом, когда она повзрослеет… Кто сможет остановить её потом?

«Я не хочу быть целительницей, но я так хочу быть частью семьи», – хотела сказать Джей, но не нашла в себе сил.

* * *

Джей вышла на крыльцо дома, подставив лицо тёплому закатному солнцу. Скоро темнота. Скоро – заключение в доме.

Увидела красный полукруг, утопавший в белом поле. Услышала чьи-то голоса – и спустя секунду распознала голос Марты, рыжей девушки с яркими веснушками, которая их стеснялась и вечно пыталась скрыть лицо за длинными прядями.

Она не хотела поворачиваться.

Марта хохотала над чьей-то шуткой, и в разговоре прозвучали новые женские нотки. Погрубее и построже, повзрослее.

Джей повернулась: Марта шла со своей сестрой с прогулки по полю и, увидев Джей, помахала ей рукой с самой доброй и очаровательной улыбкой. Красивее, наверное, только у Лины.

Марта тут же поправила волосы, закинув пряди на лицо. Она всегда так делала, чтобы скрыть свои веснушки и чересчур крупные, как она считала, щёки.

Джей слегка улыбнулась, вдруг осознав, что в глазах у неё стояли слёзы.

Подбежать бы сейчас к Марте, потрясти бы её за плечи, стряхнуть бы с неё все страхи и заставить увидеть себя… такой. Какой её видят, наверное, все остальные – кроме неё, дурочки, которая прячет самые красивые в мире веснушки.

Интересно, кто-то думает так про неё саму? Про Джей? «А, это та девочка Крейнов, которая нечасто выходит на улицу, а зря – она же такая красивая!»

«Даже думать об этом забудь».

Джей вздрогнула. Она достаточно видела и слышала в доме Крейнов, чтобы не удивляться голосам в голове, – но что-то в этом было не так.

Марта с сестрой уходили, и голоса их таяли в общей тишине.

На закате у них всегда было так. Чуть дальше в деревню – и детские крики, и перешёптывания, и зазывания на рынке. А чем ближе к полю и лесу – тем тише, и все, кто гулял в полях, обязательно возвращались до темноты.

Дом позади неё тоже был глух.

«Никто о тебе так не думает, потому что никто тебя даже не знает. Серьёзно, с кем ты хоть раз нормально общалась за последний год?»

Джей смотрела в спину Марты, пока та не исчезла среди домов. Ветер густел, начинали трещать цикады.

В детстве она много общалась с детьми. Делала бы это и теперь – но отец завалил её учёбой и ограничениями, и дом стал огромной деревянной клеткой, из которой видна самая сладкая в мире свобода.

Лес.

«Ты хоть сейчас можешь побежать за Мартой».

Она могла бы.

Джей опустила взгляд на свои ноги. В красных туфлях, перешедших ей от Лины, стёртых и уже больше розовых, чем красных, – отец обещал ей купить и новые туфли, и новую одежду, и что угодно, если она возьмётся за ум.

Просто дай им сигнал. Ноги поведут тебя к Марте, и ты тоже будешь смеяться, и громко разговаривать, и делать всё то, что делают люди, когда им весело и хорошо.

«Но ты так не сделаешь».

Почему же?

«Потому что тебя даже семья твоя не приняла. Неужели ты думаешь, что тебя примут едва знакомые люди?»

Джей вздохнула, не находя слов. Красный полукруг исчез, и последние дома Белой Земли погружались в вязкую мерцающую темноту. Где-то далеко-далеко завыли потревоженные птицы.

Джей повернулась к двери и схватилась за золотистую круглую ручку, не решаясь ни повернуть её, ни оставить в покое.

Ей тринадцать. Она уже почти взрослая. Она в любой момент может прийти к отцу, сказать, что хочет стать целительницей и частью семьи, и для неё всё изменится к лучшему, и сама она станет полноправной взрослой Джей Крейн.

Но мысль эта ощущалась как предательство. Предательство всего, во что она верила и к чему стремилась.

Лина

Джей сходила с ума. Мысли её хаотично разбегались, перед глазами всё темнело и плыло. Днём, в жару, она едва могла двигаться по комнате.

Гости то стояли на крыльце, то ходили по улице, и Джей изредка встречалась с ними взглядами. Они никуда не исчезали надолго, и, когда она думала, что наконец-то они ушли, силуэты её друзей и знакомых вновь появлялись за окном, смотрели в него и улыбались своими ужасными чёрными ртами.

Всё было плохо, так плохо, что она не могла уже думать о маме и сестре. О прошлом, в котором, казалось, единственной её проблемой было непонимание отца.

Джей вспомнила, как он учил её делать саше с вербеной – для привлечения денег и удачи в дом, для помощи в их длинном пути.

«Жди отца. Он поможет. Он вытащит тебя из этого ужаса, но тебе нужно подождать».

Она сидела на ступеньках, прислонившись к стене. Всё вокруг было раздражающе тёплым. Стены, окна, ступеньки и воздух. Хотелось закопать всё в огромных кубиках льда.

Иногда она думала сжечь дом и уйти.

– Почему не уйдёшь?

Это был её голос, голос Лины. На удивление низкий для юной девушки.

Джей напряглась, сжав ноги и руки почти до судорог, вглядываясь сухими уставшими глазами в размытую картинку вокруг. Вот он, силуэт. Высокое тонкое тело шагает вниз и садится рядом, на пару ступенек выше. Джей моргнула, и картинка стала более чёткой: эта была Лина, Лина во всём – от длинных волос до худых ног – но только не в глазах.

Глаза её светились красным.

Почти сразу Джей поняла, что это гость, и приняла это, не сделав ни одного движения, не закричав, не попытавшись отстраниться.

Гости разрушили её оборону. Пробрались в дом – единственное безопасное место в деревне. Раньше это, может, ввело бы её в панику, но сейчас…

Не успела Джей об этом подумать, как картинка снова размылась и всё тело сковало тяжестью.

Спать. Надо спать. И нельзя.

– Так почему не уйдёшь-то? – будничным тоном спросила Лина-гость, поправляя волосы.

Это она любила всегда: говорила, что в волосах заключена вся её сила целительницы, и постоянно вертела в руках золотистую прядь.

– Не хочу.

Но иногда Джей хотела. Бросить всё и уйти; и идти к городам, пока есть силы – ну а потом можно упасть и умереть. На это она бы согласилась. Умереть где угодно, но не в Белой Земле.

– Врёшь. Тебе всегда было тяжело в этом доме. Даже когда ты успокоилась – отца, может, обмануть и смогла, но я-то по глазам всегда видела, какая ты.

– И какая? – спросила Джей без интереса.

Неважно, что скажет ей гость. Они видят её боль и страхи. Знают, как ответить, чтобы её сковало ужасом… и чтобы она сдалась.

И это не Лина. Это кто-то чужой в образе её сестры.

Лина-гость помолчала, усмехаясь своим мыслям.

– Ну, например. Помнишь, где-то за год до засухи у нас зацвели розы? И мы собирали их целое утро. Вернулись с кучей уколов…

Молчание. Джей не собиралась отвечать, хотя помнила слабо.

– Ты постоянно ругалась, при каждом уколе. Хотя мы все должны уважать растения, уважать цену, которую платим за их дары, но ты… Нет, ты ругалась, и злилась, и причитала, и даже хотела всё бросить и уйти в дом. Еле угомонилась тогда. – Лина-гость засмеялась, видимо пытаясь копировать смех её настоящей сестры. Получалось не очень: сквозь этот смех пробивалось что-то потустороннее, злое. – И такого очень много было. Ты никогда не была одной из нас. Тогда почему… Почему ты единственная, кто остался?

– Какая тебе разница? – устало пробормотала Джей, закрыв глаза.

Она попыталась представить себе настоящую Лину: горделивую и самоуверенную, тонкими пальцами, перебирающими волосы, и с какой-нибудь книгой в руке. Какой-то из тех, что мешками хранились у неё в комнате, с потёртыми краями и сероватого или бурого цвета. На эти книги маленькая Джей фыркала и плевалась – и посмеивалась над сестрой, которая совершенно не умела их хранить.

Лина – это волосы. Длинные и шелковистые, с золотистым оттенком, в которые она без устали втирала самодельные смеси, от которых волосы её пахли шафраном и кедром.

Лина – это движения. Пальцы, поправляющие прядь; улыбка, озаряющая утро.

Лина – это медленная речь, попытки подобрать правильные слова под любые ситуации. Это красивые слова.

Лина – это восхищение, и Джей пыталась сделать из неё пример для подражания, но всё, что в итоге получалось, – это либо ей завидовать, либо её любить.

– Да никакой, в общем-то, – ответила Лина-гость. – Просто интересно. Ты такая упёртая, всё как обычно. Но я никогда бы не подумала, что эта твоя противная черта дойдёт… до таких размеров.

– Я дома, охраняю деревню. Я на своём месте.

Образ Лины восставал из темноты закрытых глаз: вот она усмехается, дёргает головой и резко поворачивается назад, взмахивая волосами. Этот образ был почти живым, и Джей зажмурила глаза посильнее, сжала кулаки, пытаясь заставить мозг окончательно оживить сестру. Заставить её бегать, танцевать, читать книги. Пытаясь почувствовать запах её волос и услышать те самые вздохи.

– Дорогая Джей, мы обе знаем, что это не так. Ты просто похоронила себя настоящую. Но от этого твоя суть не поменялась. Как видишь, даже здесь ты нас всех перехитрила. Сказал бы мне кто ещё год назад, что ты будешь единственной в Белой Земле…

И смех.

Этот смех не имел ничего общего с настоящей Линой. Он напоминал злобу и насмешку, отдавал её жарким дыханием, пробирался в нос и в горло. Всё казалось неправильным. Каждое движение, каждый тон голоса. От этой неправильности кружилась голова и хотелось срочно что-то сделать: встать, убежать, повернуться и прислониться грудью к стене.

Вместо этого Джей встала и медленно пошла на выход из комнаты.

– И куда ты от меня уходишь? – со смехом спросила «Лина».

– Подальше от тебя, – пробормотала Джей, прекрасно зная, что гость просто пойдёт за ней.

Она ничего не могла с собой поделать. В четырёх стенах с гостем она чувствовала себя как в клетке.

Коридор, лестница. Одна ступенька за другой – и вот Джей уже стояла у двери, сжимая холодную золотистую ручку. За дверью стояла мрачная тишина.

– Что ты собираешься сделать?

– Я… охраняю… деревню. Я выполняю свой долг, – голос Джей был тихим и хриплым. Она повернула ручку и рванула дверь на себя, впуская в дом сухой жаркий воздух.

Постояв в нерешительности, Джей пошла вперёд. Дома соседей молча смотрели на неё, и она увидела в окнах гостей: некогда своих знакомых, протягивавших к ней руки.

Она вышла на тропинку, развернулась спиной к лесу и медленно пошла вдоль домов, стараясь смотреть только на горизонт. Лина неотрывно следовала за ней.

– Кажется, что от девочки Джей ничего не осталось, да?

– А когда ж она была? – пробормотала Джей.

Те времена были покрыты серой дымкой. Всё до ухода Лины исчезло. Их детство? Спокойная жизнь в Белой Земле? Хорошая погода?

Нет, не было ничего.

Джей пыталась иногда пробраться сквозь этот туман, это мутное озеро, но всё, что ей удавалось, это вызвать у себя тошноту. Живот скручивало, а в груди зарождался такой плотный комок боли, что приходилось силой отгонять от себя любые образы из недавнего прошлого. Воспоминания жгли. С тех пор они были под запретом.

И маленькой Джей тоже никогда не существовало. Она родилась здесь, в засухе и разломах, сразу несчастной и взрослой – и несчастье это застревало в груди и осыпалось пеплом по сухой земле.

– Могу рассказать тебе, какой ты была.

– Да что ты вообще обо мне знаешь! – Джей даже усмехнулась.

Они прошли дома её соседей и дошли до пустого холма, где росло несколько покосившихся, обронивших все листья чёрных деревьев. Над ним ярко светило солнце. Джей прикрыла глаза рукой, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки жизни на деревьях, – но нет, они все были мертвы.

– Ты меня не бойся. Я не причиню тебе вреда. Не смогла бы, даже если бы хотела.

– Что… Что ты имеешь в виду?

Джей давно уже перестала бояться Лину-гостя: гнев и испуг притихли, затаились в глубине её души, заняв своё место рядом с комками несчастья и боли. Все эти чувства скатились бы в один огромный ком и непременно вылились бы наружу – но не сейчас.

Сейчас перед ней была копия её сестры, враг, уничтоживший деревню, родителей и всю её жизнь.

«Но родители же»

– Заткнись! – крикнула Джей, запрокинув голову.

Но обращалась она не к небу. Она обращалась к самой себе.

Лина всё так же не моргала и не двигалась. Смотрела на неё красными огоньками, возможно даже не осознавая, что происходит.

Как же много боли.

– В общем, – с тяжёлым вздохом начала Джей, когда к ней вернулись силы говорить, – что мне сделать, чтобы вы остановили засуху и ушли? Скажи что? Я всё сделаю.

Лина-гость широко и медленно улыбнулась, обнажив чёрную пропасть вместо зубов. Джей замерла, глядя в эту пропасть.

Что делать. Что делать.

Что…

«Мать-земля, спаси нас и дай нам плоды, чтобы жить, процветать и восхвалять тебя снова и снова…»

– Милая моя, почему ты думаешь, что это я устроила засуху?

– А кто ещё?

– Точно не я. Мне вообще всё равно. Я пришла сюда уже после засухи.

Тишина. Джей не дышала.

– И вообще, мы немного отдалились от темы, тебе не кажется? – улыбнулась Лина-гость, в последний раз показав свою чёрную пропасть.

Невыносимо было думать, что настоящая Лина где-то там, за пределами Белой Земли, и живёт свою жизнь, и ест, и пьёт, и дышит здоровым прохладным воздухом, даже не подозревая, что её облик украла эта… сущность.

Джей глубоко вздохнула и пошла дальше, мимо холма. Впереди виднелась пустая площадь, за ней – улица ремесленников. Раньше там кипела жизнь: постоянные возгласы, крики играющих детей, причитания матерей о высоких ценах. Кто-то громко торговался, кто-то волок за собой огромные пакеты с продуктами.

Теперь всё было мертво.

– Кто ты?

– Твоя сестра. Частичка тебя. – Лина-гость вздохнула, идя почти вплотную к Джей. – Думаешь, мне нравится в этом теле? Я не могу его поменять, потому что меня в нём держишь ты.

– Я?

Из всех догадок Джей это была самой нелепой. Догадка о том, что она сама могла создать этих гостей. Но это значило, что Джей виновата в гибели деревни… и в засухе… и во всём, что случилось.

– Ты. Меня к тебе что-то притягивает, и я… ну, я не знаю. Но я точно не устраивала никакую засуху. Я появилась после неё.

Ком в груди становился несносным. Таким тяжёлым, что впору было лежать и выть. Каждое движение давалось с болью, каждый вздох отнимал у неё и без того редкие силы. Тело ослабело и обмякло, и Джей еле держалась, чтобы продолжать идти и не падать на землю.

Хотя… Она могла бы сделать это, удариться головой посильнее и умереть. И никакого выживания, никакой засухи, никакой Белой Земли.

«Ты же, помнится, хотела её защищать?»

Это непосильная задача. Никто не вправе просить её об этом. Ни одного живого человека.

«Если ты умрёшь здесь, ты останешься такой же бесполезной, как и всегда».

Но это… Это было неправдой. Настолько, что сжималось горло и щипало глаза, настолько, что разрывалось сердце.

Поблёкли все краски.

Бесполезной. Она здесь единственная, и кто-то смеет звать её бесполезной.

«Ты всегда можешь поговорить об этом с сестрой. Ну, той самой, которая сильнее и талантливее тебя».

Но сестры здесь не было. Только гость.

«Гость в твоей деревне, и ты ещё смеешь утверждать, что ты не бесполезна».

– Не мешаю? – поинтересовалась Лина, и на этот раз Джей была ей благодарна.

– Заткнуть этот голос ты всё равно не сможешь, – усмехнулась она.

«Ты уже ведёшь любезные разговорчики со своими злейшими врагами».

– Он со мной с детства.

– Ты часто замирала посреди разговора. Или ещё чего-нибудь. Просто останавливалась и смотрела куда-то в одну точку. Это было жутко, я тебя даже побаивалась.

Лина её… боялась.

Страшно представить, но она совсем не помнила своё время с сестрой. Детство и их ссоры – да. Но что было дальше… Какой была Лина, когда подросла, когда наступила засуха, – это было скрыто (или защищено) пеленой боли.

– Расскажи мне ещё что-нибудь.

Джей ненадолго закрыла глаза, пытаясь представить себе какой-нибудь образ из детства. Лина начала ей что-то рассказывать, но Джей ни на чём не могла сосредоточиться.

Детство.

Время, которое она забыла, но одно это слово растворяло противный ком. Возвращались краски. И во тьме её закрытых глаз рождались образы – белой травы, зелёной травы, низких деревьев и колючих стеблей роз. Огромные белые поля, за которыми едва-едва виднелись могучие деревья… – Нет-нет, не сюда, не в этот образ, сменить, срочно сменить! – Потёртые книги и запах лаванды из мастерской отца.

Они уже подошли к рынку, и Джей остановилась, пытаясь понять, куда идти дальше.

– Ты помнишь папу? – прошептала она, не рассчитывая даже, что её услышат. Просто захотелось сказать здесь это слово. Слово, от которого веяло теплом – не пронзительной жарой, а именно теплом: морщинистыми руками в шрамах, набором трав, оставленных для Джей в пустой надежде, что она будет учиться, и мягкими прикосновениями.

Она почти ничего не помнила, но что-то в этом слове пробуждало такие яркие воспоминания, что она едва не задыхалась. Мир сузился до этой самой точки – и что-то в глубине её души подсказывало, что это самое важное слово, самые важные воспоминания.

– Нет, не особо, – ответила Лина-гость весёлым голосом. – Отец здесь вообще не важен. А если неважен мне, значит, неважен и тебе. Есть кое-что позначительней.

– Что?

– Например, почему ты единственная, кто остался в деревне.

Джей с громким вздохом закатила глаза. Ну вот опять.

– Да не знаю я.

Проблема была не в том, что она скрывала какой-то страшный секрет – как наверняка думала Лина-гость. А в том, что она правда не знала. Вот так смешно.

От этого положения Джей хотелось хохотать, пока она не рухнет замертво. С выражением вечного смеха на лице. Гости проходили бы мимо неё и пугались.

Да, на такую смерть она бы согласилась – но она и до неё не смогла бы дойти, ведь какая-то сила держала её в деревне живой.

Покосившиеся и заброшенные прилавки стояли и молчали. Молчало всё. Джей вздохнула и повернулась к жилой улице – там, где были дома ремесленников. Наравне с рынком – самое шумное место в деревне.

В той, которую она теперь охраняла. Намерение это было таким сильным, что преданность деревне и холодная решимость охватывали каждую клеточку её тела. Поддерживали его, когда тело грозилось упасть с лестницы, когда теряло последние силы, когда каждую конечность сковывало тяжёлой слабостью.

Всегда.

Она должна охранять Белую Землю.

Отец оставил её за главную, и это было единственное, в чём он по-настоящему ей доверился. Это был её шанс доказать, что она – часть семьи, полноправная Джей Крейн, и она достойна носить эту фамилию.

Она могла всех спасти.

– Если б ты могла хоть что-то здесь спасти, – издевательски протянула Лина-гость, засматриваясь на толстую прядь в своей руке, – то засухи бы не было.

– Как и тебя.

– Как и меня.

И они замолчали.

– Ты же понимаешь, что можешь в любой момент уйти в город?

Джей понимала.

– А ещё понимаешь, что у тебя скоро закончится вся еда и вода? Давно ты спускалась в подвал? Ты видела, сколько у тебя припасов? На этих скудных остатках пищи ты продержишься ещё неделю, но не больше.

Джей помотала головой, проходя вдоль одноэтажных домов, выхватывая взглядом станки и всякое неизвестное оборудование, нередко оставленное прямо во дворах.

– Ты можешь обманывать себя сколько хочешь, но рано или поздно правда придёт за тобой, – довольным голосом пропела Лина-гость. – И ты столкнёшься с самым большим ужасом в своей жизни.

– Хватит меня пугать, – прошептала Джей.

– Я не пугаю, я лишь говорю правду! – вскрикнула Лина. – И вообще… зачем? Зачем тебе это? Кто вообще вбил в твою голову мысль о том, что тебе нужно что-то там защищать?

Руки Джей дрожали.

– Отец? Серьёзно? – рассмеялась Лина-гость, угадав её мысли. – Он вообще тебя тут бросил, если ты не заметила.

– Отец… он вернётся за мной, – уверенно ответила Джей, не до конца понимая, что говорит. – Мне нужно защищать.

Лина тяжело вздохнула:

– Ну-ну. По итогу страдаешь и мучаешься именно ты. Как и всегда в нашей семье…

– Это неправда, – прошептала Джей, цепляясь за эти слова как за единственную правду в этом мире. – Всё не так. За мной придут. А пока я должна защищать.

Пока она могла этим заняться, пока её ждали и ценили, пока её действия приносили кому-то или чему-то пользу – она была жива.

Джей жила, пока защищала.

– Ну допустим, – тихо сказала Лина-гость, и тогда Джей открыла глаза.

Всё в мире кружилось и сжималось, и постепенно она проваливалась в сон, чёрный и цепкий, уже захвативший её тело, а немного погодя – и сознание.

– Что пошло не так? – услышала она голос Лины-гостя, глухой и далёкий.

Хотелось бы ей знать.

– Вы разгневались?

– Я же говорила тебе. Мы здесь ни при чём. Ты хоть раз видела чьи-нибудь красные глаза до засухи?

Джей напряглась, закрыв глаза снова и пытаясь представить какой-нибудь такой образ – сознание выдало ей тёмные кроны деревьев и клочья чёрной земли.

Всё.

– Кажется, да.

– Ну, это точно была не я, – растерянно пробормотала Лина. – А всё-таки, как думаешь, что случилось? Ну, кроме твоих странных теорий про моё вмешательство. Повторюсь, я здесь ни при чём.

– Мне кажется…

«Тебе кажется, что ты предала себя. Что что-то пошло не так, в первую очередь с тобой. Что тебе пора делать отсюда ноги, и пора уже давно».

– Может, это как-то связано с лесом.

Лина расхохоталась:

– Узнаю старую добрую Джей! Чуть что, так сразу лес. Мы в лесу никому не сдались, уж поверь. Если, конечно…

– Что?

Джей внимательно посмотрела на Лину.

Вот он, тот самый момент. В её голосе почувствовалась дрожь, такая, будто гость мучительно раздумывает, стоит ли открывать ей тайну. О, уж она-то вытянет правду из своей «сестры». Да так вытянет, что хоть сама умрёт – но будет знать, из-за чего погибла она и дело её жизни!

«Дело твоей жизни? Это ты про целительство? Не смеши меня».

– В общем, в лесу свои силы есть, – пробормотала Лина, опустив взгляд на землю. – С такими местами всякое бывает. Надо сказать, мы с родителями решили, что ты была ими одержима.

– Кем «ими»? – тупо переспросила Джей. В голове – ни мысли. Всё внимание на гостя.

– Лесными силами. Ты могла быть восприимчива к таким вещам. Учитывая, как ты постоянно пялилась на лес… Тебя могли заколдовать, а ты и не заметила. Поэтому мы решили, что всё дело в этом, и старались тебя не трогать, дать это пережить… и перерасти.

– Переросла.

– Да уж наверное.

Джей напряглась, попыталась вспомнить: а что её интересовало в лесу? Она смутно помнила своё желание исследовать мир, сбежать из Белой Земли. Как она держалась за что-то сильное и живое внутри себя.

Но вот почему…

– Юность, – откликнулась Лина-гость. – Что ещё это может быть. В таком возрасте мы часто думаем, что лучше и умнее всех, куда-то бежим и пытаемся попробовать себя во всём, даже если это опасно и глупо. В твоём случае это и было опасно и глупо. Но ты выросла. И никакого больше леса.

– Никакого больше леса, – повторила Джей шёпотом, чувствуя, как в груди зарождаются совсем иные ощущения. Помимо тяжести, боли и страха – смутная надежда и желание что-то сделать, куда-то пойти. Сдвинуться с места. Что-то поменять.

Ощущение это было приятным, и Джей даже улыбнулась. Когда она в последний раз по-настоящему улыбалась и смеялась?

«У тебя нет повода».

Порыв ветра – уже повод.

«Посмотри на себя, какой жалкой ты стала».

– Ох, я не вынесу это опять, – прошептала Джей, и Лина подхватила:

– А я тем более!

– Почему ты вообще в образе моей сестры? – спросила она вдруг и сразу сосредоточилась на этой мысли.

Из всех образов гость выбрал сестру. Которая не так давно её бросила.

– Я же говорила, всё дело в тебе. – И, помолчав, Лина-гость тихо добавила: – Какая ж ты недогадливая.

Джей вдруг почувствовала, что упускает что-то очень важное.

Она уставилась на Лину по-новому – не как на сестру и не как на непонятное существо, принявшее облик её сестры… а как на существо, которое намеренно вызывало у неё воспоминания и причиняло боль.

Намеренно.

Лина заговаривала её, чтобы Джей всё вспомнила – или, наоборот, отвлеклась, уйдя от рассуждений про засуху.

– Ты что творишь? – прошептала она и тут же добавила: – Либо мы будем говорить про засуху и её причины, либо убирайся к своим дружкам. Мне ты не нужна. Я приму в этой деревне только настоящую Лину.

Гостья закатила глаза и на шаг отошла от неё. Джей увидела худые вытянутые ноги и руки, с бледной кожей, обтягивавшей кости, – и вспомнила, что именно так выглядела и сама Лина. В те последние дни.

А потом она ушла. И вернулась.

«Это не твоя сестра, тупица».

– У тебя скоро закончится еда, – бросила Лина-гость. – Ты здесь долго не протянешь. Никто не протянет. Так что ищи пути отхода.

– Куда я уйду? – протянула Джей то ли с разочарованием, то ли с надеждой, что гость подскажет ей верный путь.

Лина отвернулась и медленно, шаг за шагом, начала уходить к рынку. И сказала то, отчего всё тело Джей покрылось неприятными мурашками:

– Попробуй обратиться к деревьям. И не к тем, что высушены и мертвы. Во всяком случае… там точно что-то есть.

И тут же растворилась в воздухе.

А Джей вспомнила, что дома у неё остался маленький потрёпанный томик «Лесных историй».

Лесные истории. Искра

В лесу есть поселение, и имя ему Лот-тре. И есть у Лот-тре традиция: в возрасте десяти лет у каждого местного жителя загорается Искра.

Происходит это во сне.

Дети описывают свой сон по-разному, но после него всегда понимают: это случилось. Их глаза загораются Искрой – самым ярким и горячим огнём, на который только способен взгляд лесного жителя.

Ребёнок начинает по-другому говорить, ходить, смеяться – и каждое его движение наполняется уверенностью и блаженством. Всё потому, что Искра – это его предназначение.

В ночь, когда у ребёнка загорается Искра, он видит самый яркий сон в своей жизни – и во сне он занимается тем, что отныне станет его постоянным делом.

Искра – это занятие на всю жизнь, это счастье и свет. Не магия, не способность – а само предназначение человека. День появления Искры – праздник в семье, самый большой, важнее, чем рождение самого ребёнка. Корни этой традиции уходят глубоко в древность, и никто уже не помнит, когда появилась первая Искра – вполне возможно, что с основанием самого Лот-тре.

Уроженцы леса живут в своём маленьком хвойном доме или убегают в большой мир – и те, кто уходит, несут с собой по миру эту славную традицию. Выходца из Лот-тре можно опознать по странному мерцанию в глазах – это и есть Искра, от которой никто из них никогда не откажется.

Некоторым снится травничество – кто-то становится целителем, а кто-то украшает травами и бусами дома. Кто-то готовит превосходную еду, такую, от которой к одному-единственному костру стекается всё поселение, ну а кто-то обучает детей, помогая их Искрам сиять всё ярче и ярче.

Лот-тре – край на редкость талантливых и вдохновлённых людей.

И один-единственный раз эта традиция дала сбой: запнулась она на девочке Эстер, которая, как и все дети, ждала свою Искру с нетерпением.

Она отсчитывала дни до десятого дня рождения. Даже уговаривала маму оставаться с ней ночью и следить, чтобы разбудить её сразу же, как разгорится Искра.

Детей просили не угадывать и не представлять, какое их ждёт занятие, но Эстер уходила к озеру, вглядывалась в свои волосы и веснушчатые щёки и представляла, как станет самым лучшим помощником.

Внутреннее чувство тянуло её вытаскивать друзей из неприятностей и спасать раненых птиц, часами подглядывать за работой целителей и успокаивать расстроенных малышей. Малыши тянулись к ней так же сильно: они проводили рукой по её коротким золотистым волосам, а она смеялась, думая, как бы раздобыть для них самые вкусные угощения.

Эстер знала, что будет помощником. Целителем ли, травником – или, возможно, даже учителем.

Но то было в детстве.

Когда ей исполнилось одиннадцать, затем двенадцать, а затем и тринадцать лет – она целиком погрузилась в переживания. Тревога стала частью её тела, превратилась в третью руку, которая душила её и била по лицу. Ночи населялись чёрными призраками, повисшими над кроватью.

И сочувствующий взгляд любого из соседей всё равно был хуже.

У всех её ровесников уже пробудилась Искра. Две подруги одновременно стали пекарями, а друг, в которого она втайне была влюблена, уже учился работать с феями и быть охранником лесных границ.

Каждый день становился невыносимым.

Всё, что она делала, давалось ей с трудом. Руки и ноги наливались тяжестью, и любая работа шла через силу – а она старалась участвовать во всей жизни поселения, от готовки до уборки домов, лишь бы это помогло Искре проявиться быстрее.

В конце концов, она опустила руки.

Традиция дала на ней сбой – и она, Эстер, единственная, у кого попросту не будет предназначения.

Постепенно она смирилась. Перестала играть с детьми и подглядывать за уроками. Отдалилась от друзей, которые, хотя и рвались ей помочь, попросту не знали как, и затихали, не говоря ей ни слова. И большую часть времени проводила сама, осознав, что, прежде чем помогать другим, ей нужно было спасти себя.

Незаметно пролетело ещё несколько лет – и вот ей уже шестнадцать. А в шестнадцать ты больше не подросток, не молодая девушка, а обычный житель Лот-тре, который работает и вкладывается в общую жизнь поселения. Хочешь ты того или нет.

Она встретила этот день на рассвете, сидя у границы леса. До Лот-тре было час пути, и где-то здесь должна была ходить её забытая любовь. Из той прошлой жизни, когда она ещё надеялась обрести себя.

«Что значит предназначение? – думала она, задавая себе этот вопрос в тысячный, миллионный раз. – Это сон и ощущение такого счастья, какого не было никогда. Но неужели я не могу быть кем-то – без этого сна? Неужели у меня ни к чему нет никаких способностей…»

И главная мысль: что ждёт её в этот день. Определят ли её к какой-нибудь незначительной работе – или вовсе выгонят из Лот-тре?

Эстер не знала.

На Эстер все махнули рукой.

И хотя друзья, которые всё-таки не отвернулись, и родители, и многочисленные родственники – все пытались делать вид, что ничего не происходило, она знала, что никто в неё больше не верит.

Эстер списали со счетов.

Солнце поднялось – такое яркое, как, наверное, сама Искра. Яркий-яркий круг, слепящий глаза, – но Эстер смотрела, пока внутреннее чувство не заставило её зажмуриться и прослезиться.

Больно.

Боль, боль, боль.

И она сама не заметила, как прислонилась к одному из деревьев и провалилась в сон – тягучий и мрачный, чёрный, как призраки над её кроватью по ночам.

Во сне она ходила по бесконечным зелёным тропкам – их она хорошо знала, они вели на выход из леса и во внешний мир. Но почему-то мир за деревьями был белым, а она шла всё быстрее и быстрее – большими прыжками пересекала расстояние от одного дерева до другого, пока не выбралась на открытое пространство.

Она прыгнула в белую гладь.

Воздух тянулся как густые сливки, ей трудно было дышать, но Эстер, ведомая непонятным чувством, протянула к белой массе руку, и её что-то схватило и унесло, и туман развеялся, и она увидела что-то, что взрослые называли городами.

Большие дома. Большие пространства. Шум, очень много визга и шума. И такое многообразие запахов, что у неё закружилась голова.

И люди, так много людей, что Лот-тре казался на их фоне песчинкой.

Эстер выдернуло из сна, и она задышала, закашлялась, и вокруг неё сгрудились неподвижные феи – лишь слегка они шевелили своими липкими крыльями.

…В Лот-тре ничего не изменилось – разве что она стала дольше помогать матери по дому, присматривать за братьями и сёстрами, бесконечно стирать и убирать. Раньше она ходила бы за матерью, думая, как бы завести с ней разговор на тему своего будущего, – но теперь её мысли занимало нечто совсем другое.

Она начала ходить на границу леса. Тихонько выходя из дома, проходя мимо погасших соседских костров, скользя меж деревьев, она доходила до самого края, приветствовала фей и вместе с ними дожидалась рассвета.

Рассвет всегда погружал её в сон.

И во снах она видела всё больше людей, всё больше зданий – и слышала голоса, которые рассказывали ей истории.

О том, как люди строят свои дома и жизни в больших городах. Как они забирают силы леса и превращают их во что-то, нужное только им. Как они любят и ненавидят, как загрязняют все свои земли, как умирают и рождаются вновь.

И однажды она пересекла порог своего дома, погрузившись в ночную тьму двора, – но уже с сумкой. У неё было-то всего ничего: запасы еды на неделю, защитные травы, кое-какая одежда да лекарства, которые могли бы ей пригодиться.

Это была тихая, спокойная ночь. Каждый в Лот-тре спал, и никто не ведал, что Эстер – досадная ошибка вековой счастливой традиции – покидает свою родину, чтобы уже не вернуться.

Все её друзья, все те, кого она когда-либо любила, жили здесь, и собирались у костров, и делились своими радостями и тревогами – кроме Эстер, чьи тревоги не мог понять никто, кроме неё.

Она шла, чувствуя, как всё её тело сковывает горечь. И боролась с этой горечью, с острой болью в мокрых глазах и тяжестью в ногах, которые превратились в плотную вату. Всё её тело протестовало и готово было сдаться.

Но она шла.

Поймут ли они все, когда проснутся и увидят, что Эстер больше нет?

Она хотела бы знать наверняка.

В Лот-тре было хорошо и спокойно. В Лот-тре – тишина, стабильность, любовь.

Но не этого жаждала Эстер, всю жизнь лишённая главного дара своих друзей. Не об этом мечтала ночами, лишённая своего дела, своего предназначения, того, что заряжало и зажигало бы её на всю её жизнь.

Эстер остановилась было, едва не повернулась – но, быстро справившись с собой, зашагала прочь по знакомой, наизусть уже выученной дороге.

И даже феи, провожая её взглядами, не сказали ничего: они понимали, куда и зачем она направлялась. И близкие её, наверное, тоже.

Лес

За четыре года до

В доме было тихо. Тишина пронизывающая, тяжёлая, мрачная.

Джей шла аккуратно, медленно вставая на каждую ступеньку, боясь потревожить отца.

Тот заперся в мастерской и не выходил оттуда сутки – впервые в жизни он пропадал так надолго, и Джей в глубине души уже воссоздавала самые страшные образы.

Что он исчез в комнате. Или страдает из-за того, что случилось в деревне. Или что на самом деле он ушёл в лес.

Джей поёжилась.

Наконец она спустилась вниз и открыла дверь в огромный погреб под лестницей. В руках она держала два огромных мешка с соленьями, заготовленными мамой и Линой (не думать, не думать).

Джей поставила мешки и начала спускаться.

– Ой, привет, – прозвучал тихий голос Лины, но для Джей это показалось самым громким звуком на свете.

Она ойкнула и упала на сырой пол.

Темнота.

Удар.

Голова взорвалась пульсирующей болью.

– Джей, Джей, ты чего, прости, прости, пожалуйста! – услышала она издалека голос Лины и закрыла глаза.

И тут же их открыла. Она лежала на полу, и Лина била её по щекам, судорожно повторяя извинения.

– Э-э-эй, так, всё. Хватит! – вскрикнула Джей и с трудом поднялась на ноги.

…Свет.

Яркий свет летнего солнца устремился ей в глаза. Джей поморщилась, закрыв лицо руками.

С помощью Лины она поднялась в комнату, и сестра тут же завертелась вокруг неё, готовя постель.

– Прости, прости меня, пожалуйста, – снова заговорила Лина, и Джей пришлось закрыть ей руками рот.

– Ну хватит, я всё понимаю, ты чего…

– Да я просто…

И она разрыдалась. Джей тут же забыла про свою боль и бросилась к ней в объятия.

– Ты из-за малышей, да? – прошептала Джей, и Лина заплакала ещё сильнее. – Ну всё, всё…

Сёстры стояли, крепко сжимая друг друга в объятиях, пока Джей не повела Лину к кровати.

Они сели. Джей ойкнула от внезапной боли в висках.

– Ты сидела в погребе, чтобы тебя никто не увидел? – тут же спросила она, и по резко погрустневшему лицу сестры поняла, что попала в точку.

– Ты говорила с папой?

Лина замолчала, водя руками по простыне.

– Нет.

– Он что, так и не вышел?

Это было плохо. Отец всегда был самым спокойным, самым сильным в их семье. Что бы ни происходило – у него было решение. Как бы ни ссорились сёстры друг с другом или с ним – для него всегда всё было хорошо.

– Он… Он сам не свой. – В глазах Лины стояли слёзы. – Да и я тоже. Мне так жаль малышей…

Джей шмыгнула носом и оглядела комнату, пытаясь на чём-то сфокусировать взгляд. Голова ещё болела. Тело сковывало слабостью, и она легла на кровать.

– Ой, точно! – воскликнула Лина, встав и подбежав к столу. Затем вернулась с горячей кружкой: – Садись. Пей.

– Что это? – пробормотала Джей, с трудом садясь и поправляя подушку.

– Настойка. Для головы.

– Я… Я не сильно ударилась? Я слабо помню…

– Ты отключилась ненадолго. – Лина сосредоточенно посмотрела на сестру и снова начала ощупывать её голову, шею, плечи. – Так. Смотри на палец. – Джей проследила взглядом за пальцем Лины, и наконец сестра удовлетворённо вздохнула. – Всё в порядке. Пей настойку.

Джей послушалась.

И пока она пила горький напиток, она всё больше вспоминала. Горькие воспоминания расплывались по комнате, омрачая каждый предмет. Шкафы казались темнее. Небо за окном – чернее. Всё покрывала тьма, и имя ей было – детская смерть.

– Как же мне жаль малышей Блэквеллов, – пробормотала Лина, схватив Джей за руку.

Джей не находила слов.

– Папа же знает, что он не виноват? – Почему-то она решила, что именно Лина лучше знает ответ. И эта мысль взорвалась в её голове очередной горечью.

– Нет. Он во всём винит себя. В конце концов… ну… – Лина снизила голос до шёпота. – Это же именно он не нашёл лекарства. Даже не понял, что это за болезнь.

– Я представляю, как Блэквеллы надеялись на отца, – сказала Джей дрожащим голосом. В голове всплывали образы маленьких детей – улыбающихся, бегавших друг за другом… умерших в своих кроватях.

Тишина. Жаркий воздух растворял в себе любые звуки. Джей с трудом могла дышать.

– Надо папе помочь, – обронила она, совершенно не зная как.

– Надо.

– Ты пробовала с ним говорить?

– Нет. Не знаю, что сказать.

И вновь тишина.

Джей подумала, что зря Блэквелл был лучшим другом отца: теперь они едва ли смогут даже общаться.

Она посмотрела в окно, откуда слабо виднелась тёмная череда деревьев. Интересно, есть ли у фей свои болезни?

Джей слабо улыбнулась и допила настойку.

– Я знаю, что делать. – Мысль о феях натолкнула её на самую светлую мысль.

Феи заботятся и защищают.

* * *

И вновь тишина. Из-за двери в мастерскую отца не было слышно ни звука.

Джей застыла, держась за ручку, не смея ни отпустить, ни повернуть. В голове всё ещё вертелись образы: вдруг она лишь вызовет раздражение и он её ударит? Или прогонит с криками? Или…

«Или ты не сможешь ему помочь. Ничем и никак».

Да, это было страшнее всего.

Она пыталась заставить себя. «Открой, просто открой дверь, это же твой папа, в конце концов», – твердила она себе и всё никак не могла повернуть ручку.

– Джей? – раздался тихий мужской голос, и она быстро открыла дверь, выдохнув с облегчением.

В нос ей ударил жаркий, душный воздух, и она покачнулась, и мир по сторонам потемнел.

– Ты… Ты когда в последний раз открывал окно? – проговорила Джей и побежала открывать ставни.

Тут же подул ветер. Она задышала глубоко и часто.

– Не знаю, – отрешённо сказал отец, сидевший за столом.

Когда Джей оторвалась от окон и повернулась к отцу, он уже полностью пришёл в себя. Выпрямился, расправил белую, забрызганную отварами рубашку, слабо улыбнулся. На столе валялись какие-то коробки и травы, пол был весь в коричневых пятнах от настоек. Кровать расстелена, одеяло на ней лежало скомканным пучком.

Джей видела отца каждый день всю свою жизнь. Видела его счастливым и грустным, раздражённым и занятым. И знала, что его улыбка – совершенная чушь.

– Я же знаю, что ты не улыбаешься.

Джей огляделась по сторонам, пытаясь понять, где ей присесть.

– Садись со мной за стол, – проговорил отец дрожащим голосом и придвинул стул к ней.

Она села. В глазах у отца стояли слёзы.

– Я знаю, что тебе очень тяжело… – начала Джей, мучительно проворачивая в голове все слова и доводы, которые могли бы хоть немного уменьшить боль отца.

Но он её перебил.

– Не нужно меня успокаивать. Я… Я заслужил, Джей. Я не справился. Хотя кто ещё должен был спасти этих малышей, если не я… – У отца задрожали руки, и Джей быстро накрыла их своими. – Пожалуйста, не нужно. Иди к сестре. Она наверняка тоже переживает.

– Пап, что случилось? – задала Джей единственный вопрос, который смогла придумать.

Пусть отец заплачет. Пусть выпустит свои страдания в этот жаркий воздух – а они уже в нём растворятся и улетят далеко в Белую Землю.

– Дети Блэквеллов. – Джей почувствовала, как сильно у него напряглись руки. – Вчера… они все умерли. За одну ночь. Я не знаю как. Не знаю отчего. Это… Это неизвестная мне хворь, а я столько всего пытался вспомнить… – Тут он замер, уставился стеклянными глазами на дверь. – Нет, Джей. Ты лучше иди. Нечего здесь сидеть и спасать то, что нельзя спасти. Они умерли. Точка.

Он вытянул от неё свои руки и указал ей на дверь. Затем, помолчав, отвернулся к окну.

Джей тоже посмотрела, куда смотрел отец, – и вспомнила про лес, далёкий и такой близкий.

– Пап! – воскликнула она, подскочив на месте. Отец посмотрел на неё вымученным взглядом. – Нет-нет, стой, это важно. Мы же работаем с травами, верно? Так почему бы не попробовать… ну… травы в лесу? Да-да, я знаю, мне запрещено туда ходить, но, может… Может, там найдётся что-то, что победило бы эту болезнь?

Отец молчал.

Джей глубоко вздохнула, грустная, но довольная тем, что отец хотя бы выслушал.

Она ушла из мастерской с глубокой надеждой на лучшее. И почему Крейны раньше не задумались об этом?

* * *

Лине идея не понравилась.

Она сказала Джей, что лес не просто так остался неизученным, и попросила не говорить об этом бабушке. На все вопросы она лишь грустно кивала, а потом и вовсе прогнала Джей, мол, у неё есть дела поважнее.

И Джей забыла о той маленькой мысли, что положила в голову отца. Забыла и жила дальше, взволнованная лишь тем, что отец продолжал запираться у себя в мастерской.

Дома было спокойно и тихо. В деревне же… не совсем.

Очень быстро слух о том, что отец не смог вылечить малышей, достиг каждого уха в Белой Земле. И все днями напролёт обсуждали, как самый талантливый целитель провалился в таком деле. Вся деревня оплакивала детей Блэквеллов.

И вся деревня подозрительно смотрела на дом Крейнов.

Джей боялась, что их перестанут уважать. Что перестанут покупать их отвары и настойки, не будут обращаться за помощью… Но, в конце концов, какой ещё выход оставался у жителей деревни?

Однажды она даже озвучила это отцу – на четвёртый день его затворничества. Но тот ничего не сказал и лишь снова прогнал её из мастерской.

Наконец, когда подходил к закату пятый день после смерти детей, отец вышел. С мешком, в котором стучали друг о друга стеклянные баночки.

Он вышел прямо на торговую площадь, куда в это время выходили гулять все, кто прятался от жары днём. И с невероятной гордостью во взгляде провозгласил, что создал самое действенное средство от простуды – настойку, которая мгновенно излечивает любые проявления болезни.

Она пахла очень странно, и отец объяснил Джей, что так пахли лесные травы. Те самые, которые она предложила ему задействовать в практиках.

Отец пошёл против традиционного семейного целительства, против бабушки и Лины – чтобы возродить свою веру в себя, свои силы и дело Крейнов.

В тот день Джей впервые увидела на его лице искреннюю, гордую улыбку. Он никогда не смотрел так ни на неё, ни на Лину, ни на собственные отвары – она даже подумала, что это первые минуты в его жизни, когда он по-настоящему был счастлив.

Больше они никогда не говорили о Блэквеллах – отец будто взял эту тему и закрыл в ящике на тысячу замков. Так он поступал со всеми темами, которые рождали в его душе беспорядок и тревогу.

И если бы Джей знала, к чему всё это приведёт, она уничтожила бы все наработки отца, сожгла бы все травы. При необходимости сожгла бы весь дом.

Лишь бы не это.

Мама

Джей медленно протирала лестницу.

Каждая ступенька давалась ей тяжело и с болью, но она поднималась, водила тряпкой по дереву, оценивала, где и как ещё нужно будет прибраться. Она пыталась прогнать мысли о том, что если гости окончательно победили, то они могут принимать лица и других её родных.

«Папа… что будет, если ты увидишь гостя-папу?»

Ей захочется побежать к нему в объятия, даже если это будет значить смерть. Особенно если смерть.

Но всё это сейчас было неважно. Лина заставила её задуматься о будущем. О том, как будет, если отец вскоре не придёт, у неё закончатся припасы и она не сможет защищать Белую Землю.

Она протирала лестницу от пыли и грязи, пока не дошла до третьего этажа. Здесь всегда, даже до засухи, было пусто. Все сидели по своим мастерским и молчали, лишь иногда можно было услышать отдалённое бормотание. Или как отец напевал себе песни под нос, чтобы легче было работать.

Джей зажмурилась, пытаясь восстановить в памяти каждую морщинку, каждый волосок на голове отца. Он не был красивым и не всегда был добрым – но только его образ оставался ещё незапятнанным, не испорченным засухой.

Она вспоминала его слова.

«Знания, милая, это совершенная сила. Я учусь с самого своего детства и буду делать это всю свою жизнь».

И голос. Такой успокаивающий, тихий голос, и лоб в морщинках, и запах какой-нибудь полевой травы.

К горлу подобрался знакомый болезненный ком. Грудь свело острой болью, и Джей согнулась, часто дыша. Ступеньки расплывались перед глазами – то ли от давления, то ли от слёз.

Она открыла глаза и оглянулась. Обычно она заходила и прибиралась во всех комнатах, кроме маминой мастерской. Джей с вниманием и чувством протирала все поверхности, проходилась веником по всем углам, открывала окна, стараясь запустить внутрь как можно больше насекомых, чтобы в доме появилась хоть какая-то жизнь.

Но только мамину мастерскую она не трогала.

Теперь же, не веря самой себе, она подошла к заветной двери. На ней не было никаких надписей, царапин или пятен. Безымянная комната, всегда остававшаяся для неё загадкой.

Джей напряглась, вглядываясь в коричневую деревянную дверь, пытаясь воссоздать хоть какой-нибудь образ из прошлого, – но все они быстро тускнели и меркли. Даже образ отца, который она с такой силой вызывала из подсознания, уходил, стоило ей хоть немного ослабить контроль. Вырывался из рук, растворяясь в жарком воздухе. Становился частью жары, частью засухи, вместе с ней уничтожая деревню.

Поэтому, наверное, она ничего не могла вспомнить. Любое воспоминание здесь питало засуху и обращалось в пепел. И она вынуждена была вдыхать их вместе с пеплом, терпя наказание.

Любая радость здесь становилась именно им. Наказанием. Входила в неё и выходила вместе с надсадным кашлем.

А самым большим наказанием были воспоминания о маме.

Джей чётко представила, как мать стоит на лестнице, смотря на неё сверху вниз и грустно улыбаясь. Взгляд у неё пустой, волосы растрёпаны, будто она не расчёсывала их неделю… А следом спускается отец, берёт её за плечи и быстро отводит подальше от Джей.

Она не знала, как на самом деле выглядела мама, но представляла её себе именно так.

Однажды она увидела записки о маме в мастерской отца. Наверное, он искал путь, как избавиться от её болезни. Но можно ли избавиться от безумия, сохранив все те целительские навыки, за которые они так держались?

Если эти навыки стоили общения и связи с собственной дочерью – видимо, они были очень важны.

Джей оглядела коридор – пустой и весь в пыли. В воздухе танцевал пепел, опускаясь вниз, мешаясь с запустением и пылью. Едва ли мать успела сделать со своими знаниями что-то великое.

Джей даже на секунду представила, будто мама никуда не уходила и всё это время пряталась у себя в мастерской. Сейчас она зайдёт и увидит её, целую и невредимую.

Она улыбнулась, и тут же вся душа её наполнилась горечью. Эта горечь ощущалась в глазах, и на языке, и даже в воздухе. Он снова стал тяжёлым.

«Никакой мамы нет, хватит выдумывать».

Но как нет…

«Когда ты её в последний раз видела? С чего ты взяла, что она не умерла, допустим, ещё в твоём детстве? И отец, чтобы тебя не расстраивать, выдумал всю эту историю с целительским безумием. Почему бы и нет».

Потому что отец не мог ей врать.

«Когда тебя вообще считали полноценным членом семьи? С чего ты взяла, что от тебя не могли скрывать никакие тайны? Ты слишком высокого о себе мнения, Джей».

Она крепко зажала уши. Словно голос звучал… не в её голове.

Нет. Этого быть не могло.

«Ну да, ведь иначе ты зря сидишь и охраняешь дом, ведь ничто здесь не заслуживает твоей охраны».

Она сжимала уши так крепко, что кожа начала болеть.

– Заткнись… просто… заткнись, пожалуйста, – прошептала она, и голос ушёл.

Джей сжимала пальцами дверную ручку и не решалась сделать рывок. Она говорила себе, что тяжело так просто открыть дверь, к которой тебе долгое время запрещали прикасаться, – но на самом деле она лишь боялась увидеть там гостя-мать.

Это было бы слишком жестоко, но ты этого заслуживаешь, нет-нет, это просто было бы жестоко.

И всё же Джей, зажмурившись, повернула ручку и со скрипом отворила проклятущую дверь. В нос тут же ударил спёртый воздух, противный и пыльный, – но в этом воздухе, вероятно, была частичка мамы.

Там повсюду должны были быть её волосы. Её травы, все изобретения или чем она занималась. Эта комната – вся она.

Джей быстро перешагнула через порог, громко захлопнув дверь. Всё ещё не открывая глаза. Открыть их было бы неправильно. Как будто тем самым она нарушила бы приказ отца.

Джей сжалась, ожидая, что голос внутри неё опять съязвит. Но он молчал. И молчала комната, молчал воздух, молчало её сердце. В комнате было пусто, жарко и пыльно, но эта тишина, внутри и снаружи, казалась самой приятной тишиной на свете.

Не тревожной. Не предвещающей беды и гостей.

И Джей стояла с закрытыми глазами, обнимая себя за плечи, чувствуя, как скатываются маленькие слезинки по щекам, оседая на губах солёной влагой.

Словно мама обнимала её со спины, извиняясь за все годы своего отсутствия. И Джей её прощала. Прощала хотя бы за минуту спокойной тишины без запаха пепла. И, прощая и представляя маму за спиной, Джей понимала, что больше не сможет бороться. Лина-гость и разрушенная оборона дома, томик «Лесных историй», пустая память – всё это раз за разом наносило удары по её телу и сердцу.

Она не сможет выйти из этой комнаты легко и спокойно и продолжить свою борьбу. Больше нет.

– Не стоило заходить сюда, – прошептала Джей и открыла глаза, уставившись на огромный шкаф у двери.

Не стоило.

Тело обмякло в этой тишине, шкаф перед глазами поплыл и покрылся тёмными пятнами, и Джей осела на пол, прижимая колени к груди, и завалилась на бок, чувствуя, что не может больше держаться. Она снова закрыла глаза, растворяясь в безопасном воздухе маминой мастерской.

* * *

Джей проснулась.

Тело болело, конечности ломало, и, кажется, на ногах были синяки. Ей, наверное, снились кошмары, и она била себя и всё вокруг в страшном сне.

Она огляделась: мамина мастерская была сплошь забита коробками и пустыми склянками. Коробки закрыты и покрылись толстым слоем пыли. В углах виднелась старая серая паутина.

Джей всегда обходила эту комнату при уборке – и теперь, растерянно оглядываясь по сторонам, насчитала уже десять коробок и три комка паутины, а ещё один большой шкаф и один маленький, перевёрнутый.

Один стол. Большой, как у отца. Решётки на окнах.

Джей встала и покачала головой, пытаясь сбросить с себя остатки сна.

Она прошлась до конца комнаты и заглянула в одну из коробок у окна. Эта оказалась открытой и полностью забитой мамиными рисунками.

Джей взяла верхний листок, смахнула с него пыль – и увидела тщательно нарисованные деревья.

Любовь

За год до

Джей осторожно ступала по лестнице, удерживая одной рукой и плечом огромный мешок с мусором, а другой – забытую на подоконнике книгу Лины.

День уборки было принято не любить, но теперь всё менялось.

Она прислушивалась к себе, аккуратно переходя с одной ступеньки на другую. Тряслись ноги и немного – рука, в которой она отчаянно пыталась удержать мешок. Но ничего – внутри.

Джей так привыкла раздражаться на всё скучное и злое – от уборки до криков бабушки, – что даже не поняла, когда это поменялось.

Ещё пара шагов, и наконец лестница закончилась. У двери её ждало такое же огромное ведро. Она подошла к нему, выгрузила туда содержимое мешка, бросила мешок на пол и прислонилась к двери. По лбу стекали капельки пота.

А ведь было только утро. Она собрала мусор со всех трёх этажей, и теперь эти же этажи надо было подмести, промыть влажной тряпкой и, по-хорошему, стереть со всей мебели пыль. Кроме, конечно же, мастерской матери: её уборкой занималась только сама мать (или отец? или Лина?).

Мысли о маме витали в воздухе, словно назойливая муха, и Джей отвернулась от них, переместив всё своё внимание на мусорное ведро.

Вчера у Лины с отцом была какая-то особая практика, и на неё возложили уборку последствий – остатки работы беспорядочно лежали на полу в виде мокрой травы и отрезанных стеблей. И ещё каких-то зелёных пятен, издававших аромат хвои – слишком резкий, отчего приходилось морщиться.

Было много листков бумаги. Тарелки с воском. Посуда. А ещё в мастерской у Джей слезились глаза.

Она даже не стала спрашивать – в какой-то момент она перестала интересоваться всем происходящим в доме. Хотя Джей легко выполняла приказания отца и даже делала его небольшие задания вроде тех, которые он упаковывал ей в коробки и подсовывал раньше по выходным.

Теперь же необходимости не было. Она всё делала так, как нужно.

Отец теперь улыбался, всякий раз встречаясь с ней в комнате или в коридоре, и даже не раз повторял, что ей гордится. На её взгляд, гордиться было нечем. Она не была талантливой целительницей – чёрт, она даже не была хорошей. Но… научилась быть послушной и не доставлять хлопот. И жизнь стала удобной.

Джей закрыла глаза, вспоминая, как отец пришёл утром в её комнату, разбудил поцелуем в лоб и снял с неё все ограничения.

– Просыпайся, милая, – говорил он мягким шёпотом, и Джей улыбнулась в полусне, на миг представив, что это сказала ей мама. – Ты ведёшь себя совершенно хорошо в последнее время. Хочу сделать тебе небольшой подарок.

Джей открыла глаза, резко поморщившись от яркого солнца, – оно пробивалось в комнату сквозь решётки. Хотя…

Решёток не было. Окно было открыто, и лицо её обдало тёплым утренним ветром.

Солнце светило прямо в глаза, и Джей не могла их нормально открыть и убедиться, что всё это – правда.

– Я ночью убрал решётки, ну, пока ты спала, – усмехнулся отец, гладя её по руке. – Я не могу больше тебя сдерживать. Гуляй по вечерам, учись, когда тебе удобно, открывай окна сколько хочется.

Джей уселась на кровати, постепенно привыкая к яркому свету. Вся комната горела тёплыми цветами.

Она вдохнула полной грудью, и воздух этого утра показался ей самым лёгким и свободным в её жизни.

– Значит, я смогу увидеть маму? – спросила она раньше, чем подумала.

Отец на секунду поменялся в лице – у него дёрнулась щека и сузились брови, – и, хотя он сразу же овладел собой, этой секунды было достаточно.

Джей убрала руку и попыталась выдохнуть из тела всю свою боль…

…Она вздрогнула, отгоняя воспоминания.

Теперь всё было спокойно. Такая тишина, когда ничего особенного не происходит, но это-то и ценишь больше всего, и вдыхаешь эту тишину как самый свежий воздух, и подставляешь ей своё лицо, и мягко улыбаешься, зная, что тебе ничего не грозит, а ты не грозишь ничему в ответ.

Ей хотелось бы верить, что всё стало хорошо и этим спокойствием её вознаградили за послушную жизнь. Что все – и отец, и Лина – относятся к ней как к равной и что она сама может прийти за помощью к любому из них. Что можно отставить все свои глупые переживания и жить обычной жизнью, как и все в Белой Земле.

Но это было не так. И в душе Джей зияла чёрная пустота, которой она боялась и всячески пыталась избегать. Оставаясь одна и в полной тишине, она сталкивалась с этой пустотой, которую заполнить мог лишь злой внутренний голос. И он не был ей другом.

Раньше у Джей хотя бы была упрямая вера в лес и свободу. Пусть она и мешала ей жить. Но она потеряла ту маленькую весёлую Джей, которая отчаянно мечтала и верила, – и получила пустоту.

Она вздохнула и потопала к лестнице: Джей всегда начинала уборку с третьего этажа.

Но не успела она до него добраться, как из мастерской отца послышался истеричный голос Лины. Она кричала на отца (она кричала на отца), и в её голосе были такие интонации, что Джей вздрогнула и отошла к лестнице.

Лина плакала. И, плача, кричала на отца из последних сил, срывая голос. В крике этом было столько отчаяния… Оно сливалось с воздухом, перетекало на лестницу из закрытой двери и наконец доходило до Джей – отчего та, казалось, чуть было не прослезилась тоже.

Никогда Лина так не кричала.

Она была капризной и взбалмошной с кем угодно – с сестрой, с бабушкой, с парнями и соседскими детьми, – но не с отцом. Отец был «неприкасаемой территорией», на которой прекращались все споры. Особенно после того, как мама… сошла с ума. Он был единственной ниточкой, которая связывала сестёр со старым образом семьи, и только от него ещё исходили доброта и тепло.

И вот Лина отчаянно на него кричала.

Джей должна была промолчать и уйти – но она остановилась, переводя дыхание, и тихонько подошла к двери мастерской.

– Ты ломаешь мне жизнь. Ломаешь меня! – Джей никогда не слышала от неё таких откровений. – Ты не можешь быть таким жестоким! Я хочу с ним быть, может, я вообще люблю его!

– Я не жесток, Лина. Я просто… Я просто справедлив. Сама видишь, на мне всё дело, и если это всё закончится на вас с Джей, то…

– То что? Мы всего лишь будем счастливо жить свою жизнь! Свою, не твою!

– Наше целительство – это нечто большее, чем твоё счастье, Лина. Гораздо большее. И ты сама это прекрасно знаешь. Тебе нужен парень, который сможет заниматься целительством вместе с нами. А не кто попало, – отец говорил медленно и чётко. Слушая его слова, Джей невольно сжималась. А ведь она даже не находилась с ним в одной комнате.

– Ты даже не даёшь мне выбора! Ты постоянно пытаешься меня контролировать!

– Его не может быть, Лина. Или что прикажешь мне делать? Оставить всё хозяйство на Джей? – Она слышала, практически видела, как отец усмехнулся. – Если я позволю тебе сделать это, всё совершенно точно пропадёт. Умрёт. И все наши усилия окажутся напрасными.

Лина помолчала, и Джей слышала её короткие всхлипы. Шаги. Скрип стула. Длинный тяжёлый вздох.

– Ты всегда говорил мне, что у меня большой талант. Что я смогу многое… Но что я могу сделать, если ты меня запрёшь здесь на всю жизнь?

Вот как!

Джей чуть не запищала от радости и одновременно горечи за сестру. У Лины те же самые проблемы – и это осознание было на удивление… приятным.

Она зажала рот руками и попыталась заставить себя отойти. Но вместо этого лишь сильнее прижималась к стене, тяжело дыша, воссоздавая перед глазами эту картину: отец, сидящий на стуле и грозно глядящий на Лину, и сестра, испуганная и заплаканная, но твёрдо стоящая перед ним.

– Не только в ней. Ты знаешь, какие у нас с твоей матерью практики. И совсем скоро мы сможем работать не только в деревне, но и… там.

– Там, там… – Лина вздохнула. – Это всё равно не то. Я уже достаточно взрослая, я хочу хотя бы иметь право выбирать себе парней.

– Ты можешь. Но только тех, что смогут вместе с тобой продолжать наше дело.

Голова шла кругом. Джей выдохнула, насильно заперев внутри себя всю боль и все вопросы, и решила поговорить с Линой. Потом. Наедине.

И пусть она только попробует ей не ответить!

Джей давно уже успокоилась, перестала сбегать и заглядываться на лес и уже год как исправно помогала семье со всеми делами. Её не отчитывали и не ругали. Она наладила отношения со всеми.

Пора бы сделать так, чтобы от неё перестали прятаться.

И тут сестра вылетела из мастерской – Джей заметила развевающиеся на ветру волосы быстрее, чем её саму, – и пробежала через весь коридор к своей комнате.

Стук двери. Приглушённые рыдания.

Джей сосредоточилась на пыльной деревянной лестнице. Протереть её ярко-зелёной тряпкой, вот так, этот цвет вызвал в её сознании цепь образов и запахов – от хвойного аромата, резко бьющего в нос, и до шевелящихся на ветру тёмно-зелёных крон деревьев, и глика, и ярко-красных глаз…

– Джей?

Отец схватил её за плечо.

Джей вздрогнула и… И так сильно не хотела поворачиваться! Она замерла, сжав каждую мышцу в своём теле.

– Мы с твоей сестрой немного повздорили, – начал он, сжимая её плечо всё сильнее. Джей чувствовала его дыхание своей спиной, и кожа от этого покрывалась мурашками. – Пожалуйста, если она захочет тебе что-то сказать… или пожаловаться на меня… – плечо болело от его сильной руки, а пальцы казались цепкими щупальцами, – не верь. Я хочу и всегда хотел нашей семье только самого лучшего. Всё, что я делаю, я делаю ради процветания нашей семьи. Чтобы мы вчетвером жили хорошо, помогали людям и становились всё сильнее. Ты же понимаешь?

Он, как и всегда, говорил мягким успокаивающим тоном – но Джей боялась не то что ответить, а даже вздохнуть.

– Ты понимаешь? – Отец сдавил её плечо в последний раз.

И отпустил её.

Дыхание его стало ровным, и, кажется, он даже усмехнулся.

Джей, сжав кулаки, тихонько повернулась к нему и увидела добрый, мягкий взгляд отца и протянутые к ней руки. Всё, что было прежде, показалось ей злым наваждением.

Она коротко кивнула.

Отец улыбнулся ей, прижал к себе ненадолго – резануло лавандовым запахом – и отпустил, уходя в свою мастерскую.

Джей подавила в себе приступ побежать к Лине прямо сейчас и, оглядываясь по сторонам, медленно зашагала к ней в комнату.

– Лина, мне жаль, – заговорила она, едва приоткрыв дверь.

Сестры не было видно, но Джей чувствовала её аромат, видела обрывки листков и ряды книг, слышала всхлипы и тяжёлое дыхание.

Она провожала взглядом ловца снов, красные бархатные мешочки, разбросанные по столу, наверное, совсем ещё свежие и пахнущие фиалкой, десятки подсвечников, расположенные за стеклом шкафа и на тумбочке у кровати, и палочки благовоний, стоявшие на столе наготове, но никем не зажжённые… И шкаф красного цвета – такой большой и несуразный, совсем не подходивший к изящному и аккуратному виду всей комнаты. Наверное, его поставил туда отец, кряхтя и задыхаясь, еле-еле перетащив через дверной проём, чтобы потом переставить куда-нибудь ещё или выбросить.

И забыл.

Казалось, ещё немного, и у шкафа появятся её волосы, её платье и…

Джей вдруг поняла, что не может описать себя никакими яркими чертами. Вот Лину – запросто. Отца тоже. А саму себя – нет.

Она просто красный шкаф, который едва нашёл себе место в комнате, но по-прежнему туда не вписывался.

– Тебе не жаль, – пробурчала сестра в перерыве между всхлипами.

Джей расценила это как «да, можешь подойти ближе и начать меня успокаивать». И шагнула в проём, прикрыв за собой дверь в почти истеричном жесте – понимая, что отец мог бы застать её за этим в любую минуту.

– Я пришла сюда, зная, что папа бы не одобрил. Да ещё и наорал бы на меня за то, что я тут с тобой против него сговариваюсь. Конечно, мне жаль.

Лина молчала.

Джей повернулась вправо и увидела её: волосы раскиданы по подушке, пустой взгляд наверх, половина лица закрыта руками. Неровное дыхание, словно вот-вот вновь впадёт в истерику.

Простыня была вся покрыта влажными пятнами от слёз.

Окно оказалось плотно закрыто, но сквозь него пробивались яркие лучи. Всё лицо Лины было испещрено солнечными бликами.

– Я могу присесть? – Джей продолжала чувствовать себя красным шкафом, но что-то внутри неё подсказывало, что она всё делает правильно. Это её шанс. Шанс выяснить, что происходит у Крейнов за её спиной. Шанс разобраться, что творится в сердце Лины, и…

Этого Джей никогда бы не признала вслух, но в глубине души ей так хотелось, чтобы проблемы сестры совпали с её собственными! Тогда она могла бы выговориться хоть кому-то. Хоть раз.

И нет, её больше не устраивали наполовину искренние беседы с отцом – она всегда чувствовала, что он её любил, но не как отдельного человека, а как дополнение семьи.

Джей и не смогла бы дать себе в этом отчёт, пока не услышала, как жалуется и плачет Лина.

– Садись уж. – Сестра протёрла лицо ладонью и села на заплаканную подушку. Взгляд её немного оживился, но она ни на секунду не посмотрела на Джей.

– У отца какое-то своё представление о том, какой должна быть семья, но ты в этом не виновата! – выпалила она мысль, что сидела в её голове уже очень давно. – И… я правда хочу помочь. Расскажешь о том парне?

Это было единственное, что Джей успела запомнить и за что попыталась ухватиться. Лина улыбнулась, но не весёлой, не радостной улыбкой, а, наоборот, – какой-то грустной, будто не знала, как ещё выразить свои эмоции.

По крайней мере, улыбку сестры она хорошо помнила, а вот чтобы она грустила – никогда.

– Да что там рассказывать… – Лина поджала к груди колени и обхватила их руками, зарывшись в них лицом. Видны были только её глаза и волосы. Пустые глаза, смотревшие куда-то на соседнюю стену. – Дурной он. Понятно, чего папе не понравился. Шутки у него дурацкие, волосы стрижёт странно. У него руки и ноги постоянно в синяках и шрамах. Места себе найти не может, лазит где попало. Чёрт! – Она окунула лицо в темноту между грудью и коленями, и руки у неё начинали дрожать. – Мне кажется, я его выбрала, просто чтобы позлить папу и нарваться на этот скандал.

Джей этого не понимала, но изобразила самое чувственное и понимающее выражение лица (хоть Лина и не могла её увидеть).

Взять сестру за руки она не решилась.

– Я просто хочу немного… свободы, – продолжила Лина приглушённым дрожащим голосом. – Но нет. Он всегда рядом. Всегда… чтобы… контролировать меня…

И на этом она сорвалась в тихие рыдания.

В плаче её было столько слабости и безысходности, что Джей содрогнулась. Никогда она не чувствовала себя настолько беспомощной.

Лина была образцом силы и красоты. И такой свободной взбалмошности – во взмахе волос, в лёгкой полуулыбке, в отварах с сумасшедшим лавандовым запахом, – что видеть её сломленной и плачущей было… чересчур. Всё в этом моменте было чересчур.

Лина была смелой. Игривой. Такой, что весь мир бы опустился перед ней на колени, если бы она того захотела, – и ей даже говорить бы ничего не пришлось, достаточно лишь взмаха волос и тихого вздоха.

И всё-таки… Всё-таки она рыдала.

У неё была мама, была семья. Были парни и подруги. Всё, о чём Джей не могла бы и мечтать, – но плакала именно Лина, а она… Она просто сидела рядом, пытаясь заглушить свой противный внутренний голос.

– Папа хочет как лучше, ты же знаешь? – прошептала Джей, заранее зная, что каждое её слово становится ещё одним кирпичом в стене между ними.

«Папа» – один кирпич. «Лучше» – десять.

Всё-таки Лине было плохо. А если плохо сестре – Джей должна была прийти на помощь в любом случае, независимо от собственного состояния. Это казалось чем-то нерушимым и очевидным, как то, что по утрам восходит солнце.

– Да ничего он не хочет. Ты была права. У него есть идеальная картинка в голове, и он всё что угодно ради неё сделает. В этом он похож на свою мать…

Наконец Лина подняла голову – её заплаканное, опухшее лицо вызывало у Джей взрыв эмоций, ни одна из которых не была приятной, – и вымученно улыбнулась.

– Ты не должна всегда улыбаться, – пролепетала Джей быстрее, чем смогла об этом подумать.

– Как же не улыбаться… – короткий вздох. – Если не улыбаться… то я же всех разочарую. Я же… не слабая…

– Я всех уже давно разочаровала. И как видишь, всё ещё жива, – Джей попыталась пошутить, но вместо этого заплакала сама.

Это случилось так резко и неожиданно, что даже Лина замерла и вдруг протянула к ней свои руки. Её руки были такими нежными и тёплыми; Джей поняла, что так давно не обнимала сестру, да и сестра не обнимала её, что совсем уже позабыла, как ощущаются её руки.

И ощущались они хорошо. Правильно.

«Должно быть, именно так ощущались руки матери. Ну, до того, как она тебя бросила. И, заметь, бросила она только тебя».

Джей помотала головой.

– Нет, ты не понимаешь, – начала она говорить своему внутреннему голосу, но вдруг, освободившись от объятий и взглянув на сестру, нашла самые подходящие слова. Всё её внимание переместилось с внутреннего врага к заплаканным глазам сестры. – Ты ничего не должна делать. Хочешь – уходи. Хоть прямо сейчас.

– И оставить всё, над чем мы работали? Это ведь ты не привносила большого вклада. Ты не знаешь, что бы я оставила… – Тут Лина вздрогнула и приблизилась к Джей. – Ох, прости. Мне не стоило это говорить.

– Не знаю. Я ничего не знаю, – прошептала Джей, не чувствуя себя ни расстроенной, ни задетой. Как ни странно, она правда не почувствовала ничего. – Получается… тебе не нравится то, что вы делаете?

Лина замолкла, вроде бы на минуту – а ощущение, будто на час. Джей не торопила: поглядывала на неё иногда, стараясь уловить в её лице как можно больше, найти в нём подсказки… а в остальном – сидела, глядя на свои колени и пытаясь унять дрожь. Она чувствовала, что находится на пороге чего-то очень важного. Эта важность, вся серьёзность их разговора витала в воздухе, делая его таким тяжёлым, что становилось трудно дышать.

В голове был какой-то хаос. Совершенный бардак, как выразился бы отец. Мысли прыгали от кровати до шкафа и обратно.

– Знаешь, я не уверена, что мне прям не нравится моя жизнь. Вернее… я пытаюсь сказать, что у меня очень хорошая жизнь. У меня талант. Родители меня любят. Я много работаю и развиваюсь. Делаю такие вещи… о которых никто и мечтать бы не мог. Нас ждут такие открытия… такие…

И тут Лина заплакала.

Джей хотела остановить её слёзы. Почти в панике она взяла сестру за плечи, попыталась её растормошить, погладить, притянуть к себе одновременно – но руки её не слушались, а в голове по-прежнему царил такой бардак, что она слышала только своё дыхание и приглушённый плач, как будто в соседней комнате.

Джей задышала часто-часто. Как будто своим дыханием она могла остановить всё, что здесь происходило. Она уже даже не могла ни о чём думать – только дышать и пытаться сфокусировать взгляд на Лине, опустившей в колени голову и тихонько вздрагивающей всем телом.

Это было последнее, что она увидела, а потом перед глазами всё расплылось – и она зажмурилась, полностью уходя в себя.

Сколько она так пробыла? Этого Джей не знала – но знала, что она очнулась, когда Лина начала её трясти.

Она открыла глаза. Поморгала, рассеивая дымку из слёз.

Заплаканная, опухшая Лина смотрела на неё красноватыми глазами и сама едва не пустилась в рыдания.

– Что с тобой?

Джей помотала головой, пытаясь вспомнить, что вообще случилось. Кажется, она отключилась и впала в тревожную полудрёму.

– Сколько прошло времени?

– Пара минут. Я даже не заметила поначалу. Чёрт, это из-за меня? Прости, пожалуйста…

– Да ничего… – прошептала Джей, ощущая, что она только и может, что шептать.

– Нет, не ничего. Чёрт, да я ничего о тебе не знаю даже. Ты всегда где-то далеко, и я даже не представляю, как тяжело тебе далось… всё это.

– Что?

– Да всё. – Лина уселась на кровати поудобнее, протёрла лицо одним резким движением и, шмыгнув носом, взяла Джей за руки. – От мамы… и до всего этого цирка с твоим перевоплощением. Как будто я это всё не наблюдала каждый день. Ну правда, ты всегда была такой… ну… свободной. По правде сказать, – тут Лина опустила голову, – у меня никогда не было такой возможности. Ну, бунтовать и сбегать куда-то. У меня талант, я должна пойти по пути мамы, когда она… ну, станет совсем плоха.

Джей хотелось и обнять, и поколотить Лину за упоминание матери. Это было единственным, что она не могла Лине простить.

Джей отстранилась, убрала свои руки из рук сестры и сжала кулаки – так крепко, как только смогла. Боль разлилась по ладоням – хорошая, правильная боль, за своё одиночество, за то, что она оказалась разочарованием семьи и той дочерью, которой нельзя было видеться с мамой.

– Замолчи, – услышала она свой голос, такой тяжёлый и резкий, как и воздух в этой комнате. – Просто замолчи, пожалуйста. Ты хотя бы можешь общаться с мамой. Ты что-то делаешь с родителями. У тебя есть семья, чёрт возьми, семья! Ты и не представляешь, какая ты счастливая!

Джей замолчала. Джей боялась своего гнева. Она видела перед собой испуганное лицо сестры, её подрагивающие веки, её руки, бесцельно мечущиеся по ногам и по кровати, – и ей хотелось кричать.

– Джей… ты же понимаешь, если бы я могла поменяться с тобой местами, я бы это сделала. У меня хотя бы… была бы возможность злиться. Попробовать что-то поменять.

– Ты можешь сделать это и сейчас, – процедила Джей сквозь зубы, стараясь не думать о том, что сестра только что призналась ей в своей зависти. – Тебе ничего не мешает. Только твои страхи.

– И с каких пор ты стала такой умной, – усмехнулась Лина и тут же спрятала лицо в руках.

Послышался плач. Резкий, отчаянный – словно нож, разрезавший Джей грудь и сердце.

Она пришла сюда, чтобы мало-мальски сблизиться с сестрой, получить какие-то ответы о жизни своей же семьи, а по итогу всё превращалось в катастрофу. И так резко и неумолимо, что Джей не успевала даже это осознать.

Бардак. В голове был такой бардак, что становилось страшно.

И Лина плакала. Лина, самая старшая и сильная из них!

Джей вдруг самой захотелось расплакаться, но её остановило чувство, что только её силами этот разговор хоть как-то держался, а Лина ещё не убежала куда подальше.

– Давай поговорим, – прошептала Джей, и не надеясь, что её голос будет слышен за этими рыданиями, но зная, что этот ужас нужно как-то прекратить. – Расскажи мне побольше об этом парне. Когда вы успели познакомиться?

Лина замолчала и подняла голову – всхлипывая, тщательно вытирая мокрое лицо. Джей отдалённо подумала, что она так и не научилась общаться с людьми. Хотя когда она вообще с кем-то общалась? Даже в её весёлом детстве: по ней всегда полз противный влажный червячок, напоминавший, что Лина умнее, веселее, она более общительная и яркая личность, с ней всегда всем будет интереснее.

Это почему-то отбивало всякое желание общаться с каждым встречным.

А следом проникла ещё одна мысль – такая же мерзкая и склизкая, захотелось вытащить своё сердце и изо всех сил отмыть его от этих червей, – что, если бы не Лина, вся её жизнь сложилась бы совершенно иначе. И она бы не сидела сейчас здесь, беспомощная и с бардаком в голове, и не злилась бы на неё по совершенно глупому поводу – что их сумасшедшая мать предпочла общаться именно с ней.

Как будто в этом была хоть какая-то вина Лины, в конце концов.

Насколько Джей поняла, у сестры вообще в этой жизни не было выбора – начиная от общения с родителями и заканчивая выбором парня.

«Но ноешь и злишься здесь только ты».

– Это смешно, но… я даже сейчас не могу вспомнить, из-за чего именно мы ругались с папой. Да, был какой-то парень, но… чёрт, у меня голова гудит, я ничего не соображаю.

– Не уходи от разговора. – Джей подавила в себе желание стукнуть сестру чем-нибудь тяжёлым. Или что-нибудь, чтобы она образумилась и слушала. – Нам всем плохо. Очень. Я… Я вот вообще не помню, какой была раньше, в детстве. Помню, что прошёл год или около года с тех пор, как я полезла в лес и папа со мной… ну, поговорил. Мне тогда стало очень стыдно, я злилась на себя, но в какой-то момент поняла, что он прав. Во всём был прав. И всегда.

– Хочешь сказать, он прав и сейчас?

– Не знаю. А это имеет значение?

Лина замолчала, глядя на Джей так, словно она дала ей одно из непонятных бабушкиных поручений – вроде «добудь мне пучок хвои, пожалуйста», – которое та забывала уже через пять минут.

– Не понимаю.

– Да ничего не имеет значения, Лин. Я долгое время смотрела на тебя, думала: вот она, идеальная целительница. С тобой общаются и работают родители, тебе хорошо, ты процветаешь в своём деле, а потом тебе достанется всё наше целительство. Тебе откроются такие силы, которые я и во снах бы не увидела. Ты красивая, и у тебя всё будет хорошо… – Тут Джей замолчала, пытаясь уловить в лице сестры хоть какие-то изменения. И они были – её лицо исказилось болью. – Но когда я поняла что к чему… а поняла я это только сейчас… я вдруг забыла вообще про всё. На что опиралась, на что надеялась. Зачем хотела в лес. Почему сейчас слушаюсь родителей и молча выполняю всё, что мне скажут. Что меня ждёт в будущем. Если плохо тебе… то я не знаю… как я вообще жива. Потому что… – Она почувствовала, как к горлу подступил комок, а от накатившей горечи защипало в глазах и стало мокро в носу. Джей говорила быстрее, чем успевала подумать, но если не сказать об этом Лине, то больше никому. А сказать хотелось. – Потому что я и в подмётки тебе не гожусь. Потому что я – никто. И в этом я наконец соглашусь с голосом.

Лина молчала.

И молчала.

И опять молчала.

Это молчание душило Джей, и когда она готова была уже начать трясти сестру за плечи, лишь бы выбить из неё хоть что-то, та вдруг выдавила:

– Каким голосом? – Она это почти прошептала.

– Это единственное, что тебя волнует?

Они помолчали ещё несколько секунд – а затем рассмеялись, как по команде. Кто-то повернул невидимый рубильник, разрушил стену между ними (если бы у этой стены было имя, она наверняка бы называлась «общение с мамой» – но пока Джей об этом не напоминали, она старалась не помнить и не думать) – и сёстры потянулись друг к другу, заливаясь истерическим смехом.

Теперь они обе чувствовали, что между ними – связь. Едва видимая, едва ощутимая, но очень крепкая. У них общая боль, и они обе – люди. Страдающие, но живые.

Наконец они утихли, и тело Джей сковало знакомой усталостью.

– Ты была такой славной в детстве. Почему всё в детстве кажется таким… свободным и хорошим? Вот ты была свободной и хорошей, – сказала Лина.

– Бабушка меня ненавидела.

– А теперь? – Джей могла почувствовать, как Лина пытается не засмеяться.

– Теперь просто проходит мимо.

– С тех самых пор, как ты пошла в лес?

– Ага.

Они снова замолчали. Джей, всё ещё прижатая к груди сестры, оказалась в плену её длиннющих волос – и вдыхала их запах, старалась почувствовать каждое прикосновение мягкой пряди к своей щеке.

– Бабушка странная.

– Угу. Я думаю, она тебя не любит, потому что хочет, чтобы мы все были идеальными. Чтобы всё работало как часы. Папа говорил, она знает о целительстве больше, чем мы все. И, кстати, о лесе тоже.

– О лесе? – Джей почувствовала слабый отголосок интереса – как в детстве, только гораздо тусклее.

– Ага. Папа даже говорил, что она туда ходила.

Лина задвигалась – кажется, пыталась посмотреть на неё сверху вниз.

– Ну тогда понятно, почему меня избегает. Вы же все леса боитесь как огня.

Вот и всё. Ни волнения, ни желания выпытать у Лины побольше знаний. Лес и лес. Она никогда не была «целительской частью» семьи, чтобы иметь к этому отношение.

– Ты говорила, почему в детстве всё так легко и свободно, – пробормотала Джей, цепляясь за свою случайную мысль. – Так вот, мне кажется… в детстве нас мало что ограничивает. По крайней мере, меня. В детстве мы можем быть любыми, какими захотим. И именно в детстве мы ещё настоящие… нас не пытается задушить этот мир. А когда мы взрослеем, всё меняется, и мы забываем, какими были раньше… забываем настоящих себя. Жаль только, у меня не было особых талантов, как у тебя. Я росла обычной, поэтому меня ничто не связывало…

– Ты? Обычной?

Лина вдруг от неё отстранилась, схватив за плечи и повернув к себе. В её взгляде было искреннее… недоумение.

– Ну да. Я росла обычной, – повторила Джей так, будто её попросили повторить молитву.

Лина тяжело вздохнула.

– Так. Ты кто угодно, но только не самая обычная. Джей, пожалуйста. – Она сжала плечи сестры ещё сильнее, вонзив в них свои острые ногти, и Джей едва не вскрикнула от боли. Голос в голове тут же напомнил, что эта боль правильная. Ему даже не пришлось ничего говорить: она чувствовала этот голос в каждом чуждом себе ощущении, в случайном образе, возникшем в голове. Сейчас по телу разливалось мягкое чувство правильности. – Ты… Ты яркая, ты всегда тянулась к свободе. Ты замечательно танцевала. Могла заболтать кого угодно. Рассказывала о лесе и своих мечтах так… Я даже подслушивала ваши с папой разговоры.

Джей зажмурилась, чувствуя, как по щекам текли слёзы. Всё правильно. Так и нужно.

Лина замолчала, вздохнула, кажется, с удивлением и вмиг отпустила руки. Плечи у Джей горели даже сильнее, чем когда сестра на них давила.

– Почему… тебе же больно! Почему ты не сказала мне, что тебе больно? – Услышала Джей тихий шёпот сестры, но всё не решалась открыть глаза.

«Тебе должно быть больно. За ложь Лины. Сейчас ты откроешь глаза и проснёшься в своей комнате, такая же пустая и одинокая».

Лина трясла её за плечи.

– Джей, пожалуйста… – пробормотала она дрожащим голосом.

«Она тебя жалеет. Потому что это единственное, что к тебе могут чувствовать».

Усталость. Голос в голове был её предвестником. Тяжеленная жгучая усталость, от которой не спасало ничего. Ноги и руки уже заполняла слабость – она была внутри, лилась вместе с кровью, сжимала сердце.

Джей открыла глаза – это было единственное, что она ещё могла делать. В остальном тело её не слушалось.

Лина смотрела на неё так, как никогда и никто, – отдалённо Джей подумала, что это вовсе не жалость, скорее шок и отчаянное желание помочь, – но за это голос бы наказал, это была плохая мысль.

– Я… Я не верю тебе.

Язык и рот ощущались чужими, двигались медленно и тяжело.

– Я устала, – прошептала она.

Лина смотрела на неё вплотную, ужасно долго, пока наконец не вздохнула и не заёрзала на кровати.

– Так, – начала она в своей привычной манере: прямая спина, внимательный взгляд, всё собрано и готово к действиям. – Ладно. Я слишком долго молчала, ты права. Тебя просто сломали. Но… если и есть в моей жизни что-то настоящее, что-то от меня, а не от папы… то я тебе помогу. Просто должна помочь. Я здесь не выживу, если все в доме будут под полным его влиянием.

– Ты преувеличиваешь, – прошептала Джей из последних сил, наблюдая, как мир крутится и пропадает в туманной дымке слёз.

– Не преувеличиваю. Этот разговор… Наверное, он был последней каплей.

– Подожди. – Больше всего на свете Джей хотелось спать. Так сильно, что она уже практически спала, видя в темноте силуэты отца и бабушки, отправляясь на лодке в глубокое море (она никогда не видела моря, поэтому представляла его ярко-фиолетовым, с лепестками роз повсюду). Но что-то заставляло её говорить. – Что мне делать? В мире есть всего две вещи: целительство и лес. Лес меня не принял. В целительстве я никогда не была так хороша, как ты. Значит… что мне остаётся? С чем мне помогать?

Лина глубоко вздохнула. И молчала. Минуту, две…

– В мире есть и другие вещи, кроме Белой Земли и всего, что с ней связано.

Есть ли? Ну конечно есть. Города, например. Но о них Джей боялась даже думать.

– Мы слишком долго ходили под дудкой родителей. Делали всё, что они скажут. Чёрт возьми, даже думали, как они скажут. Я, конечно… Я не могу жертвовать своими силами, целительство действительно важнее всего, как говорит папа. Ну, почти всего. Но… блин. Я запуталась.

Джей Лину не видела – но слышала, как та крутит прядями волос, зарывается лицом в колени, вздрагивает и смотрит на неё. В любом порядке.

– В общем, я хочу нам помочь. Мы – будущее нашей семьи… Будущее целительства. Но… я не знаю как. Я даже не знаю, чего я хочу. Я всегда думала, что хочу быть великой целительницей, но… я даже не знаю, моё ли это желание. Мне кажется… – Лина с ужасом вздохнула. – Мне кажется, что во мне нет ничего. Только обычный набор желаний Крейнов. И всё.

– То, что в тебе есть, – уже очень много. Я так хотела бы быть такой, как ты, – прошептала Джей, не открывая глаза.

– Это ничего. Ничего не стоит, если я не хочу такой жизни.

– А ты не хочешь?

– А я не знаю, чего хочу! – почти прокричала Лина.

Джей хотела было сказать ей, что отец может услышать… но потом подумала: и что? Чем он навредит ей сильнее, чем уже навредил?

По крайней мере, в детстве у неё были желания и мечты. Была опора. Пускай далёкая и опасная, пускай недостижимая – но она была, и Джей чувствовала себя счастливой, даже когда бабушка повесила решётки на окна и стала запирать её в комнате.

Тяжело без опоры. Без твёрдого стержня внутри, за который можно схватиться, когда весь мир против тебя.

У неё это было. А у Лины, кажется, не было никогда.

Наверное, это очень страшно – когда живёшь свою хорошую жизнь, а потом понимаешь, что жизнь эту кто-то за тебя выдумал. И она неплохая, в ней есть свои достоинства, и многие бы ей позавидовали, – но она не твоя, и ты внутри пуста, и рано или поздно что-то тебя добьёт – как неприятный разговор с отцом или откровения с сестрой. И всё.

Лина вздрагивала и шмыгала носом.

– Давай найдём тебе опору, – прошептала Джей, уже понимая, что продолжить путешествие по морю не удастся, что надо проснуться и помочь сестре из последних сил. Ведь если сломается даже Лина – то куда уж ей?.. – Начнём с тебя. Ты самая сильная и талантливая из нас. Найдём то, что ты любишь, чего ты хочешь. И тогда мы будем непобедимы. Только со стержнем.

– С каким стержнем?

– Неважно. Ты понимаешь, о чём я? Найдём тебя. Ту, какая ты есть. А потом, глядишь, и вместе в лес сбежим.

Джей улыбнулась этой мысли. Впервые за год она что-то почувствовала – маленький росток вдохновения и надежды.

Лес – это про детство. Про стержень. Про жизнь.

И когда она улыбнулась, до неё дошло: она возвращается к себе. И путь этот будет длинным. Если она захочет на него встать, ей придётся пожертвовать всем, что она уже обрела в новой жизни: спокойствием в семье, отношениями с отцом, молчанием бабушки.

И она даже не знает, готова ли на это. Но улыбки пока было достаточно.

– Ты помнишь, какой я была в детстве? – спросила вдруг Лина.

– Ты же старше меня.

– Но всё равно. Я не помню. Какой я была?

Джей напряглась.

– Да такой же. Яркой, красивой. Талантливой. У тебя лучше всего получалось… ну, всё. Целительство, общение с мальчиками, танцы.

– Ты уверена?

– Да. Ты лучше меня. Лучше всех. И всегда была.

Они снова замолчали.

Джей было интересно: как о самой себе думает Лина? Видит ли она в зеркале ту же яркую звёздочку или борется с внутренним голосом?

Но спросить она не решилась.

– Я совсем не помню детство. Но, кажется, тогда всё было веселее и ярче. Столько было надежд… А когда я повзрослела, всё стало таким сложным. И сложнее всего не целительство – сложнее разобраться с собой. Как будто мне дали огромный сложный механизм – то есть меня, – но не дали никаких инструкций. И нужно самой изучать каждую детальку, а единственные советы написаны на чужом языке, который я никогда не смогу изучить.

– Но как-то же люди живут… – Джей надеялась, что если кто-то другой смог в себе разобраться и жить счастливо, то и они смогут. Не могла же жизнь быть такой жестокой.

– А откуда ты знаешь? Может, все так живут. И не живут, а существуют. Какими-то чужими жизнями, не зная себя.

– Ну это совсем мрачно.

– А вдруг…

Лина снова закрылась и заплакала.

– По крайней мере, теперь нас двое, – подбодрила её Джей.

– И против всего мира, – пробормотала в слезах Лина.

– Да.

Джей снова улыбнулась.

– Нас выкинуло в этот мир, и мы не знаем, зачем в нём жить. Ради чего держаться. Но знаешь… – Джей ухватила росток вдохновляющей мысли и заулыбалась ещё сильнее. – Если и держаться, то ради чего-то большого. Ради мечты. Самой яркой. Которая точно разозлит отца и бабушку.

Лина засмеялась и сжала её руку посильнее.

В окне виднелось красное небо. Совсем скоро стемнеет, и жизнь вновь будет страшной и непонятной, и вновь их одолеют сомнения и неизвестность. Но пока они вместе, и небо до невозможности красивое.

И в мире есть надежда.

Сирень

Коробки полетели вверх.

Удар, и бумажки рассыпались по полу вместе с засохшими ветками. Из лежавших в углу балок торчали в гвозди.

«Надо бы не наступить», – подумала Джей и тут же пнула одну из них.

Пришла резкая боль.

Последний час она просидела в мастерской матери, листая серые бумажки, пытаясь разобрать её безумный почерк. Она до сих пор видела перед собой танцевавшие чернильные буквы. И все эти бумажки были посвящены лесу.

Джей была настолько зла, что готова была воткнуть свою ногу в один из гвоздей на балках, лишь бы от этого стало легче. Выплеснуть свою злость было не на что. Кроме самой себя.

«Ты сходишь с ума. Ты, очевидно, сходишь с ума».

– А то ж я сама не знала! – проорала голосу Джей, обратив взгляд наверх.

Потолок весь был в пятнах. Пятен на нём виднелось больше, чем дерева.

«А сколько ещё всего делала твоя мать, скрывая от тебя?»

– Может, она пыталась меня защитить.

«Ты просто не была семьёй. Никогда».

– Ох, да хватит уже! – Джей почувствовала свою усталость каждой клеточкой тела.

Опять повернулась к балкам. Пнула одну из коробок, лежавших в углу, – чтобы просто что-то сделать. Облегчения это не принесло. В этой проклятой комнате ничто не могло принести облегчение – лишь разочаровать ещё больше.

«Всё правильно. Сначала ты всех разочаровала, а теперь – тебя. Так и должно быть».

– Когда же ты уже заткнёшься! – И снова злость закипала в ней, разливаясь по телу, как горящее масло, обжигая острой болью, такой, от которой ещё чуть-чуть – и искры из глаз посыплются.

Она не могла жить с этой злостью. Ей нужно было её направить… на что-то.

У неё промелькнула мысль, что раньше она побоялась бы даже шелохнуться в таком месте, как мамина мастерская. Теперь же все мастерские потеряли смысл.

Джей догадывалась, что мать всё от неё скрывала. А заодно и отец, и Лина. Все скрывали всё – а она считала их семьёй и пыталась хоть как-то к ним подобраться.

Крейны могла заниматься такими вещами, о которых Джей не задумалась бы в самых смелых мечтах. Они оказались близки к тому… чтобы остановить смерть. Но какое это теперь имело значение?

Наконец Джей наткнулась взглядом на то, что искала: большая засушенная сирень. Её хранили в книге, в одной из распотрошённых теперь коробок.

Джей подошла к коробке, схватила сирень и сжала её в руке так сильно, как только могла.

Всё тело свело от напряжения.

Она начала с лепестков – отрывая один за другим, переламывая их пальцами в сухую кашу. Когда-то они были фиолетовыми, теперь же – почти серыми.

Под конец у неё на ладони оставалась маленькая груда цветной пыли. Она сдула её на пол и начала топтаться. Топчась не только на уничтоженной забытой сирени – топчась на своём прошлом, на матери, которая так и не смогла даже попрощаться.

В ту минуту это казалось правильным, хотя ещё час – и Джей начнёт страшно себя винить, она была в этом уверена. Но чёрт, она всегда делала то, что казалось правильным ей или её семье; теперь в Белой Земле нет никого, кто мог бы её отругать или просто застать за «неправильным» занятием.

Идите все к чёрту.

Джей глубоко выдохнула сухой пыльный воздух. Хорошо. Цветок забрал с собой немного её злости.

– И что делать дальше? – прошептала она, стоя над многочисленными коробками, над свидетельствами всех целительских практик семьи Крейн.

Но не успела она ничего придумать, как справа от неё вырос знакомый силуэт. Боковым зрением она увидела, как появились руки, ноги, голова. На голове засветились красные глаза, смотревшие прямо на неё.

Больше всего Джей не хотела поворачиваться.

Это был ребёнок, точно ребёнок. Маленький и совсем безвредный. Он мог только смотреть и пугать её своим видом.

Сжимая кулаки, она медленно, осторожно повернулась, подняв глаза на ребёнка. И сразу же узнала в нём сына Блэквеллов – тихий мальчик с длинными чёрными волосами, почти до плеч. У него был шрам на щеке от каких-то детских игр. Обычно он улыбался Джей, проходя мимо, но теперь просто стоял и смотрел. Грустно и молча.

– Чего ты хочешь? – чуть не плача, спросила она.

Конечно же он не ответил.

Пытаясь не паниковать, Джей глубоко вдохнула и выдохнула. Это всего лишь гость. Гости, может, и разрушили деревню, но никогда ничего лично ей не делали – ни плохого, ни хорошего.

И она села над коробками, открыв первую попавшуюся из них.

В ней оказался целый сборник выцветших старых рисунков. Они были затасканы, заляпаны всеми возможными напитками и очень плохо пахли, напоминая чай из брусники, лавандовую настойку и еловые шишки одновременно. Как и вся коробка. Несмотря на откровенно резкий запах, Джей на секунду закрыла глаза и опустила в коробку голову – её перенесло в мир целительских ароматов, и она даже будто почувствовала, как её гладит по голове мать.

– Ну что, дочь, опять с папой поссорилась? – весело спрашивала мама, работая над очередным «гениальным изобретением», пока надувшая губы маленькая Джей топала к ней в мастерскую.

– Конечно! Он просто не понимает, что я… я… ну не могу я понять, как это делается!

– Он хочет как лучше. – Мама уже без стеснения заливалась смехом, так веселили её склоки Джей и отца.

Джей, чуть не плача, подскакивала к матери на колени – единственное безопасное сейчас место. Мать гладила её по голове, напевая какую-то песенку из собственного детства.

– Я не понимаю, как всё это делается. Я не могу как Лина. Почему нельзя просто отстать от меня? – шептала Джей, не слишком надеясь, что мать услышит. Но мама слышала всегда.

– Потому что ты – часть великой, прекрасной семьи, Джей. У тебя просто не может не получиться…

Джей вздрогнула, преодолев желание отпихнуть коробку куда подальше. Вместо этого она схватила подушечками пальцев первый рисунок – какое-то большое дерево. Второе фото – люди с лопатами, на фоне деревьев… Непонятно, лес это, Белая Земля или вообще что-то другое.

Сын Блэквеллов исчез. Она с облегчением выдохнула и притянула к себе другую коробку. В этой её ждал сюрприз в виде огромных лепестков. Пурпурные и сиреневые лепестки лежали в беспорядке, и пахло от них так вкусно, что Джей подавила в себе соблазн сейчас же их съесть.

Иногда она ела лепестки, но из этой коробки? При одной мысли она съёжилась.

Она с трепетом открывала всё новые и новые коробки и мешки, пока наконец не наткнулась на клад: несколько маленьких коробочек с ёлочными шишками и хвойными ветками. Шишки ещё были острыми и даже выделяли сок. Джей провела по ним рукой, чувствуя, как тяжелеют и смазываются пальцы. Липкие шишки пахли лесом. Короткие и острые ветки тоже пахли им.

Запах леса пробрался в самое сердце семьи Крейнов: в мамину мастерскую.

У Джей закружилась голова, и она поспешила закрыть коробку: слишком много всего для одного дня, но остановиться было невозможно.

Она перевела дыхание и с недолгим колебанием подползла к столу. У матери был большой стол со множеством ящиков – иногда маленькая Джей туда заглядывала, но не находила ничего интересного. Или цветки, или бумажки.

Бумажки…

Что такого писала мать, закрываясь в своей комнате и переживая безумие?

Джей открыла первый ящик, и в нос ей ударил запах мяты. Второй – пустота, лишь несколько рисунков, но она побоялась на них смотреть (ну да, ведь там обязательно будет что-то в духе «мама стоит в обнимку с Линой в самой гуще леса, и всё это без тебя»).

А вот третий оказался удачным. Хоть и поддался с трудом: от обилия бумаг ящик с трудом открывался, постоянно цепляясь за стол.

Она ругалась, громко вздыхала, отходила от стола, чтобы не разбить его кулаками, но наконец смогла открыть и вывалила на пол все сокровенные бумаги матери. И на первом же листке она увидела очертания леса: криво-косо нарисованные деревья, феи, какие-то животные. Подпись: «Лес в благоприятные дни».

«А в неблагоприятные приходят глики и всех убивают».

Не позволяя себе останавливаться и думать, Джей вынула второй листок – там было примерно то же самое. Третий, четвёртый. Пятый.

Везде деревья.

Разновидности деревьев, шишек, свойства разных лесных трав. Крапива, зверобой. Мох. Ель. Деревья-защитники, травы-целители… но больше – враги. Травы, способные убить человека одним отваром. Листки, отвар из которых сделает ребёнка очень активным на неделю, а потом убьёт. Кора, с которой можно окуривать дома врагов. И маленькая подпись на самом большом листке (там было изображено огромное количество деревьев и… кажется, огни): «Что может убить, то может и исцелить».

Перед Джей тут же возник второй ребёнок. Подняв на него взгляд, она уже знала, что это второй ребёнок Блэквеллов – маленькая девочка, кажется, десяти лет, которую всегда одевали в цветные платья. Обычно она ходила с двумя хвостиками, но сейчас её волосы были распущены, в них запутались цветы и трава. Словно она долго лежала на земле.

Девочка молча смотрела в окно.

Джей захотелось исцарапать себя ногтями, чтобы унять свой голос и заставить гостей исчезнуть, а потом отправить себя в принудительный глубокий сон. Но вместо этого она взяла все листки и положила их обратно в ящик. Закрыла его. Села на пол.

Девочка исчезла.

– Мам, у наших соседей есть мальчик… – начала маленькая Джей, топчась у двери в мастерскую матери. Не решаясь сделать шаг, но и не уходя.

Она пыталась уловить каждое выражение её лица: перемены в бровях, глазах, губах. То, что она попросит, будет очень тяжело выполнить – это Джей уже хорошо знала. Поэтому нужно было следить за маминым лицом.

Просто следить за лицом.

Мама даже не замерла, никак не поменялась.

– Да-да?

– Рой. Ему семь, как мне. Он… очень больной. – Последние слова Джей едва не прошептала.

Мама замерла на мгновение, нахмурив брови, и вернулась к своим травам.

Джей застыла в замешательстве. Сердце забилось, ноги задрожали.

А если она откажет и прогонит её? Что она скажет ребятам? Рою? Ох, как хорошо, что она не успела ничего пообещать его родителям!

– Насколько больной? – Мама по-прежнему не отрывалась от дел.

– Ну, очень. Мне кажется, он умрёт.

– И ты хочешь, чтобы я его спасла?

Мама всё ещё перебирала травы! Как она может говорить так буднично, так легко? Это же…

Это незнакомый ей ребёнок, да. Но всё равно! Это несправедливо. Папа постоянно говорит, что она тоже целительница и тоже будет всем помогать. Вот она и помогает… как может.

– С чего ты взяла, что его родители уже ко мне не приходили?

Джей сделалось так тяжело и стыдно, что она уже готова была убежать… но перед глазами вставал образ Роя. Слабого и больного, у которого есть одна только надежда.

– Некоторые болезни мы не можем вылечить, родная. – Мать наконец прервалась, повернулась к ней и легонько улыбнулась. Джей посчитала эту улыбку чистым издевательством и даже не дёрнулась, чтобы подойти к ней. – Мы уже говорили с родителями Роя. Он пьёт настойки, которые облегчают его боль. Но мы не всесильны.

– Тогда… Тогда зачем мы нужны? – задала Джей первый вопрос, пришедший ей в голову.

Мать помолчала, глядя себе под ноги. Затем, снова повернувшись к дочери, она грустно улыбнулась и протянула к ней руки.

Нехотя и сомневаясь, Джей потопала к ней.

– Потому что мы ещё недостаточно сильны. Мы не можем обмануть смерть. Но… рано или поздно… мы сможем и это. Поэтому отец так много от тебя ждёт. Поэтому мы бываем строги. Потому что нам нужны все силы, которые мы можем получить, чтобы развивать наше целительство.

На это Джей, уже подошедшая и усевшаяся на колени к матери, лишь покачала головой. Её не покидало чувство, что должно быть что-то ещё – неужели только глупые отвары могут спасать людей?

Она хотела помогать. Хотела исцелять. Но всё, что связано с травами, вызывало у неё лишь боль и злобу – настолько она злилась на себя и на папу за сложные задачи и своё непонимание.

Это всё какая-то глупая шутка. Вот.

– Я не хочу, чтобы всё было… так.

– Как, милая?

– Я не хочу быть целительницей, как вы! Но хочу помогать людям. Мне кажется… что, когда я повзрослею, я что-нибудь придумаю. – Она смотрела себе на туфельки, потому что даже мысль о том, с каким умилением сейчас глядит на неё мать, была невыносимой. Какой же глупышкой она себя выставляет!

– Как найдёшь такой способ – скажи, – с усмешкой ответила мать.

Крапива

Короткое воспоминание: отец, кряхтя и ругаясь, пытается дотянуться веником до огромного жирного паука. Чёрное пятно сидит на стене, не двигаясь и ни на что не обращая внимания. Лина стоит вдалеке и наблюдает с перекошенным лицом. Её пальцы потрясывает от отвращения. Джей устало смотрит на движения отца, чувствуя зарождающуюся тревогу.

Потом в доме ненадолго наступает покой – до следующего паука, и Джей уже знает, что найдёт его, ведь в доме всех одолела слабость, и каждый в доме ругался себе под нос.

Всё началось с пауков. Отец ловил их не из соображений чистоты – он всех забирал в мастерскую и делал из них что-то, о чём Джей даже не хотела спрашивать. Поэтому, увидев в одной из коробок огромного засушенного паука, Джей всё поняла и тяжело вздохнула.

И захлопнула коробку.

Это была беда. Пауки – предвестники кошмара. Джей не проводила исследований, в отличие от родителей, но плотно связала между собой пауков и наступающую засуху. Выпуклое чёрное тельце, отвалившиеся тонкие лапки и остатки серой паутины, тяжёлой, словно весь груз, накопившийся в доме из-за этих бед.

– Чёртовы пауки, – прошептала она. – Зачем мама вообще их хранила?

«Ты могла бы спросить её об этом сама. Ах да, точно. Она пропала, с тобой никто не попрощался, да и не советовался тоже».

– Ты этого не знаешь, – дрожащим голосом проговорила Джей.

«Я знаю больше, чем ты думаешь. И моя правда тебе не понравится».

Джей устало провела рукой по полу, собрав серую пыль. Чихнула. Снова провела рукой по полу. Она хотела ответов, но нашла лишь разбросанные воспоминания. Она не знала, где была мать. Пошла за отцом? Пошла за Линой? Оставалась где-то здесь, по-прежнему скрываясь от Джей?

«Что ты вообще помнишь?»

Она закрыла глаза, представляя, как сзади подходит мама, кладёт свои тёплые руки ей на плечи, как во всём теле становится уютно и тепло. Небо за окном загорается яркими красками. Трещат цикады.

Джей помнила мамины руки. Выговоры отца и его попытки приобщить её к целительскому делу. Вздохи Лины и её густые золотистые волосы.

И то, как Лина ушла в слезах, скрывшись за соседним домом.

«Всё началось не с пауков, а с Лины. Она оставила тебя одну».

– Но… все уехали, – беспомощно пробормотала Джей. Сердце раздирало болью утраты – и даже не от ухода Лины, а от ухода живой и плодородной Белой Земли.

Чёртова засуха. Чёртовы пауки. Чёртова семья.

«Ты ведь понимаешь, что мы все в этом замешаны?»

– Я… Я ничего не делала.

«Это ничего не меняет».

Всё. Она окончательно запуталась.

Джей окинула взглядом мамин стол – оставалось ещё несколько неоткрытых ящиков. Может, всё самое важное – именно в них?

«Смотри, а то сойдёшь с ума окончательно. И даже не от осознания, чем занимались твои родители, а от осознания того, что они скрыли всё от тебя».

Просить голос заткнуться было бесполезно, так что Джей лишь издала тяжёлый вздох.

И потянулась рукой к одному из ящиков – с отточенной деревянной ручкой, больно впившейся ей в ладонь. Охнув, Джей придвинулась к столу поближе и посмотрела на свою руку: ладонь горела красным. Мама защитила этот ящик крапивой!

– Ну теперь я обязана в него заглянуть, – пробормотала она, насильно направляя всё своё внимание только на этот ящик, и, вскрикнув, сжала ручку и потянула к себе.

Ящик открылся. Из его черноты показалась огромная тетрадь.

Джей задрожала. Глаза застилала пелена слёз, и тетрадь размылась – остались лишь чёрные контуры ящика. Так было лучше, так было безопаснее. Руки тряслись, и она не знала, чего боялась больше – что найдёт в этой тетради нечто страшное… или не найдёт ничего.

Может, её мама действительно была лишь сумасшедшей целительницей. Странно и грустно, но ничего по-настоящему серьёзного.

Просто скучная жизнь. Мама с ней не разговаривала, отец был от неё далёк, сестра… здесь всё слишком сложно. Бабушка, которая тоже не разговаривала. Потухшее семейство, которое иногда отгоняло пауков со своих стен.

Этот образ – тоски и грусти, серых стен, чёрных пауков – быстро исчез, сменившись реальностью: ящик и тетрадь.

«Ты бы хотела жить обычной скучной жизнью? Такой, где ничего не происходит?»

Джей уже не знала, чего хотела.

Она протянула руки к черноте шкафа, схватилась за края тетради, тут же заохав и скривившись от боли, и прижала её к себе. Отпустила руки. Они всё так же горели крапивой.

Чёртова крапива, чёртовы растения, чёртово целительство.

«Целительство ни в чём не виновато, ты ведь знаешь об этом?»

Само это слово было пропитано разочарованиями и болью. Они тянулись густой чёрной массой по воздуху, пропитывая все стены, двери, конечности людей. В конце концов, Крейны в ней захлебнулись.

На это голос ничего не ответил.

Джей огляделась в поисках какого-нибудь раствора – пока руки горели, она осматривала каждую коробку, каждую полочку. Не было ничего. По крайней мере, ничего действенного. На ум приходили лишь воспоминания и отрывки старых практик.

Тогда Джей, плюнув на всё, выбежала из комнаты к лестнице, краем глаза заметила нескольких гостей, смотревших на неё с нижних ступенек, подавила в себе желание закричать им ругательства вслед, добралась до мастерской отца, схватила лечебный бутылёк, громко выругалась от резкой боли в ладонях, остановилась, задышала глубоко и часто, зажмурилась и стукнула бутыльком по ближайшему столу, ещё раз задышала, открыла один глаз, затем второй, увидела проливающуюся жидкость и наконец подставила под струю свою руку.

Секунда – и боль охватила её изнутри. Резкий, яркий порыв, перекрывший дыхание.

Она закричала. Подставила вторую руку под последние капли. Теперь её руки будут гореть острой болью, но начнут заживать.

– Чёртова крапива! – заорала Джей, забыв, что на лестнице поджидали гости.

Хотя что они могли бы ей сделать?

Она пыталась поймать как можно больше воздуха; и пускай он был пепельным и сухим, но теперь – желанным как никогда.

Джей привстала, застонав от боли в каждой своей конечности (такой усталости её тело не ощущало уже очень давно), и схватила со стола отца сухую тряпку. Жёлтую, как очень яркий подсолнечник. С чёрными полосами, которые напомнили ей чёрных пауков, что высосали жизнь и воздух из дома Крейнов.

Она поковыляла из мастерской отца в комнату матери. Гости на лестнице уже исчезли.

– Пап, ну сколько можно! – пропищала Джей и тут же почувствовала на себе тёплое и крепкое касание его рук.

Он схватил её за талию и, подняв в воздух, перенёс через порог комнаты. Маленькой Джей оставалось лишь беспомощно болтать ногами в пустоте.

– Но это несправедливо… с мамой же всё было в порядке…

– А теперь нет, – со вздохом ответил отец. Джей сама себе казалась такой маленькой по сравнению с ним. Он стоял, высотой как две Джей, опираясь о стену и вытирая со лба капельки пота.

На всём этаже пахло ужасно и жара стояла невыносимая.

– Твоя мать больна. Это – плата нашего семейства за то, что наше дело процветает и все дети, все твои друзья и друзья Лины, которые к нам приходят, выздоравливают.

– Но… бабушка же не такая.

– Ты совершенно уверена? – Отец подмигнул. – Она вообще временами живёт в своём мире. Да и своё она уже отработала, теперь пусть отдыхает.

– Так… – пробормотала Джей.

Она смотрела на свои пальцы, пытаясь протянуть ими логическую нить от «я обычный ребёнок, у меня хорошая весёлая мама, которая со мной играет» и до «моя мама больна, и мне нельзя её даже видеть».

Нить не протягивалась.

– Тебе просто пока к ней нельзя. Дай матери время. Она заплатила своим разумом за те знания, которые дают нам плоды Белой Земли.

– А я… Я тоже стану такой?

Отец заулыбался, вновь подхватив её в воздухе. Джей было возмущённо запищала, но он притянул её к себе, прижал, и она начала задыхаться в его объятиях.

Как же она ненавидела и боялась его в такие моменты! Но отец оставался её единственной ниточкой к семье.

Он вёл себя странно, пугал её и запрещал видеться с матерью – и в то же время был теперь единственным близким человеком. Единственным, от кого исходило тепло.

Наконец он поставил её на землю.

– Никогда. Я не допущу этого.

Джей развернула дневник перевязанной рукой. Вторую держала на полу, жалея, что не может изо всех сил сжать балку. И чем больше она читала, тем больше жалела, что вообще открыла дневник. Что пошла в мастерскую. Что осталась в Белой Земле.

«Практики лесных земель. Мои наблюдения».

«Окуривание дома хвойными ветками не дало желаемого результата. Больше всего дым затронул мою комнату и комнату Лины. У Лины наблюдается помутнение рассудка, кашель, головокружение. Она остаётся отдыхать в кровати».

«Слизь с еловых шишек категорически запрещается использовать в практиках. Добавление слизи в настойки привело к обморокам у мужа. У меня – помутнение рассудка на два дня. Два дня потеряно. Память об этих днях полностью отсутствует».

«День пятый. Одна из настоек оказала положительное влияние на Джей, заболевшую хворью, которой мы не успели дать название. Она развилась предположительно на фоне регулярного окуривания дома лесными травами. Мы с мужем предполагаем, что Джей наиболее восприимчива к влиянию леса, поэтому её необходимо защищать от походов в лес, нахождения рядом с лесом или воздействия лесных трав как только возможно. В особых случаях рекомендуется запирание Джей в комнате на время практик».

«Мох помогает Джей телесно, но внутренние изменения необратимы. Она шепчется сама с собой, замирает на середине разговора. Всё это, вполне возможно, результаты лесной хвори. Самые тяжёлые проявления сняты настойками и отдыхом, но умственные последствия могут остаться с ней на всю жизнь».

«В связи с этим рекомендуется перед проведением практик изучать людей и их восприимчивость к лесным силам. При обнаружении любого признака слабости убирать их из практик».

«День двадцатый. Настроение Лины сильно меняется в зависимости от того, какой травы отвар она примет с самого пробуждения. При этом Лина показывает удивительную способность к сопротивлению – одно из важнейших качеств для целительницы. У меня растёт уверенность в том, что она привыкнет к воздействию на себя различных трав и будет готова перенять дело Крейнов».

Джей смотрела на записи как на огромный труп паука, как на глика, когда в первый и в последний раз она решилась пойти в лес.

В доме стоял страшный, тошнотворный запах. От него веяло пауками и слабостью, полынью и хвоей – в таких количествах, что можно было задохнуться.

Тяжёлая серая паутина наверняка пахла бы именно так.

Джей пробиралась сквозь этот запах, прикрываясь от него маленькими ручонками, продвигая конечности сквозь густой тошнотный воздух, узнавая между пальцами фигуру отца.

Он стоял у открытой двери в мамину комнату.

Прошло уже две недели, а мамы всё не было – она не то что не говорила с Джей, а даже не появлялась ни в одной из общих комнат. Пару раз она видела, как отец нёс ей обеды, как тихонько говорил о чём-то, как осторожно, с тихим скрипом прикрывал дверь.

Она пробралась к отцу, схватив его за рубашку и заглянув было за дверь – но та тут же захлопнулась перед её лицом.

Громкий звук отдавался в ушах глухим разочарованием.

– Что ты хотела? Разве ты не знаешь, что мама больна и сюда не нужно заходить?

– Здесь вонища. Как ты тут находишься?

– Я совершенно не заметил, – растерянно пробормотал отец, кажется, искренне. – И вправду. А ну пойдём отсюда.

Схватив её за руку, он потащил её к лестничному пролёту – но и туда добралась страшная вонь, в которой Джей не угадывала ни одной нотки.

Обычно она могла различать запахи растений – по крайней мере всех, что росли в Белой Земле.

– Что это за запах?

– А, да совершенно ничего особенного. Просто мама превращается. – Отец с преувеличенной скукой осмотрелся по сторонам, опираясь на перила.

– В смысле? – Джей хотелось знать всё о маме. Любую мелочь.

– Она иногда превращается в совершенно гигантских пауков. Вонища стоит жуткая. Но так нужно… для практик. Поэтому я и прошу тебя не лезть в её мастерскую: вдруг ты наткнёшься не на маму, а на противное чудовище? А она, знаешь ли, не может себя в такие моменты контролировать…

Джей чуть не засмеялась.

– Ты держишь меня за дурочку?

– Но это правда так. – Отец смотрел на неё совершенно серьёзно. Без тени улыбки.

– И как она это делает?

– Во время целительских практик. Ты же не хочешь с Линой учиться, а мама вон что умеет.

– И Лина тоже?

– Пока нет, вы ещё слишком маленькие. Но постепенно и вы научитесь.

– А… зачем?

– В образе паука можно добиться того, чего не добьёшься в образе человека, – подмигнул ей отец и, потянувшись, сделал шаг вниз по лестнице. – В конце концов, зачем ещё мне скрывать от тебя маму, как не по этой причине? Подумай об этом.

И пошёл вниз.

А Джей стояла, пытаясь представить маму пауком.

Не в силах дочитать дневник до конца, Джей раскрыла его на случайной странице. Через строчки она пробиралась медленно и с трудом, сквозь пелену горячих слёз. Она и забыла, что крапива жгла ей руки, что она не ела уже день и что вокруг был настоящий конец света.

Джей не верила. Убеждала себя, что это может быть плохой шуткой, записками какой-то другой женщины – а может, даже черновиком книги.

Но слишком во многом она узнавала себя и жизнь своей семьи.

«Лесная сила вредоносно воздействует на мозг человека. Обитатели леса мыслят не так, как мы, и живут по-другому. Если мы хотим подчинить себе их силы – мы должны меняться. Простые отвары можно варить и так, но, чтобы взять себе настоящие дары леса, придётся пожертвовать своим разумом. Когда я перешагну определённую стадию, моё мышление поменяется. Я буду видеть мир и мыслить так, как это делают обитатели леса. Это было доказано практиками, но я пока не знаю подробностей. Мы поговорили с мужем и решили, что это должна быть я. А муж возьмёт на себя воспитание девочек, уход за домом, общение с людьми. Так будет проще объяснить девочкам, и мы даже не соврём: это действительно жертва разумом во имя больших умений. Наверное, это будет последняя запись в моём дневнике. Я постараюсь вести его и дальше, но не знаю, сохраню ли умение писать. Как только мы освоимся, я надеюсь вернуть себе обычное мышление. Это не должно быть трудно».

У Джей появилась привычка.

Каждый вечер, под треск цикад и начинающуюся прохладу, она садилась на пол в коридоре и наблюдала за дверью матери. Отец всегда приносил в это время вкуснейшие пироги Дантонов, запах стоял на весь дом – хотя в последнее время любой вкусный аромат перебивала лесная вонь… или какая там ещё.

Но Джей сидела и смотрела.

Мама должна была выйти рано или поздно. Не могла же она целыми днями сидеть взаперти, верно?

И так Джей, притаившись, наблюдала за дверью, представляя, чем сейчас занималась мама: готовила ли отвары, читала ли какие-нибудь загадочные древние книги, а может, общалась с папой о целительстве… Насколько Джей знала, мать даже перестала принимать больных. Всё легло на плечи отца.

Не успела Джей основательно подумать об обязанностях в их семье, как взгляд уловил тоненькую фигурку Лины, легко прыгающую по ступенькам. Она наматывала пряди волос себе на палец, вздыхала на поворотах и наконец добралась до лестницы.

Даже не взглянув в сторону Джей.

Она вцепилась пальцами в ладони, мысленно умоляя сестру повернуть куда угодно. Может, она просто хотела выбраться на крышу. Или посидеть на лестнице – в конце концов, может, она тоже просто скучала по маме?

Но нет.

Лина, всё так же не смотря на Джей, повернула к мастерской матери и, постучавшись три раза, наполовину открыла скрипучую дверь, зашла и закрыла её.

Джей сжимала кулаки так сильно, что у неё горели пальцы. Глаза застлала туманная дымка.

И просидела она так очень долго – пока её не нашла сама Лина, а потом, испугавшись, не позвала на помощь отца.

И Джей никогда больше не приходила к маминой мастерской.

Лаванда

За полгода до

Милая девочка Майя лежала на коленях у Джей и истекала кровью.

По бокам хвостики с розовыми лентами и белое платье, теперь запачканное кровью и землёй. Джей не раз видела, как болеют и умирают дети, но на её глазах, в её руках – никогда.

Время вокруг остановило своё течение.

Обычно всё было так: кто-то ранился или заболевал, и отец или Лина уже бежали навстречу. А пока Джей могла оказать первую помощь: перевязать, успокоить, облегчить боль какой-нибудь настойкой.

Но не с Майей. Майя молчала, смотря на Джей стеклянными глазами. У неё из живота торчал гвоздь, а лежала она на огромной деревянной балке.

И Майя не кричала. Не плакала. Не моргала.

Джей сжимала её руку всё сильнее, как бы говоря: просыпайся, закричи, поговори со мной. Подожди, пока не придёт помощь.

Но она не знала, как залечивать дыры в животе. Существовали ли травы, способные убрать из живота гвоздь, остановить залпы крови, которые непременно полились бы вслед за этим.

– Джей! Ох, небесная мать… Джей… – услышала она глухой и далёкий голос Лины. Как будто она кричала ей из другого конца деревни.

Джей не двигалась. И сидела, неподвижная, сжимая мокрую от крови руку Майи, пока сестра не оттащила её от тела и не повела домой.

Потом прибежал и отец – убрать кровь, позаботиться о трупе, рассказать родителям и помочь им во всём последующем. Как всегда, на него легли все неприятные хлопоты.

– Ты не была виновата. Никто не смог бы спасти Майю так быстро, она же… такая маленькая, – твердила ей Лина, пока они заходили в дом, поднимались по лестнице, садились на кровать в комнате сестры. Её голос становился всё более глухим, а лицо всё больше размывалось мутными слезами.

А ведь начиналось всё так хорошо.

Джей вдохновлённая ходила по дому, и это было вдохновение с большой буквы «В». Такое, что весь дом, вся Белая Земля наполнялись светом. Она мечтала наконец-то сблизиться с сестрой, найти любые занятия, которые помогли бы им открыть истинных себя.

Они даже попытались начать.

Сёстры вдвоём ходили собирать травы, а заодно много говорить, любуясь землёй и небом. Они спрашивали друг друга: есть ли в мире занятия помимо целительства? Чем-то же занимались другие люди в деревне, чем-то занимались и люди в городах. Но они смотрели друг на друга с пустыми непонимающими лицами, чувствуя, что их мир замкнулся на деле Крейнов.

«Парни из ярмарки мне рассказывали, что в городах нет целительства», – говорила Лина, и внутри Джей что-то ломалось на этих словах.

Они пытались найти что-то, ради чего стоило бы держаться и идти дальше, спорить с отцом, а потом, возможно, даже уехать из деревни. Нащупать что-то большое и яркое, то, что зажжёт их глаза огнём вдохновения и счастья.

Но пока находили это только друг в друге.

Они собирали жгучую крапиву, из которой отец умудрялся делать горячие супы, лаванду для благовоний, белый шалфей для окуривания. Растения встречали их дружелюбно и мягко, но иногда цеплялись за юбки и больно стегали по ногам. Воздух пропитался шалфеем, ромашкой и розой, и в этом травяном воздухе не было ничего, кроме целительства.

Джей иногда нарочно останавливалась и спрашивала сестру: «Чего ты хочешь сейчас, в эту минуту?» Но Лина никогда не отвечала.

И Джей не отвечала сама себе.

Она даже не знала, с чего начинать думать. Но присутствие Лины ободряло, и она начала мечтать, что когда-нибудь они вместе, взявшись за руки, уйдут из Белой Земли и найдут себе место в других деревнях.

Или даже… городах?

Джей о них почти ничего не знала, но в деревне начали поговаривать – мол, все развлечения там, блага там, люди там. В городах кипела жизнь и расширялись земли. Каждый приезд бродячего театра теперь сопровождался топотом и визгом десятков людей – все хотели узнать, каково там, в другом мире, а какие-то девушки даже хотели последовать за актёрами в неизвестность.

Джей знала, что рано или поздно попробует города на вкус. Притянется к их запаху, попробует разгрызть их каменные глыбы, разворотить их землю в поисках целебных трав.

Но однажды и эти планы начали рушиться.

Лина как-то пришла к ней в комнату, поникшая и дрожащая. Они начали общаться на отвлечённые темы, и вдруг сестра заговорила:

– Ты… не виновата, ни в чём не виновата. И я… прости меня, Джей.

Лина заплакала, и Джей, едва ощущая собственные руки, обняла её содрогающееся тело.

Что-то было не так. Ещё сильнее. Ещё более неправильно.

– Я хотела, чтобы мы что-то придумали… но меня затягивает в целительство… всё глубже, – прошептала Лина, не поднимая головы.

Её голос Джей слышала едва-едва, и мысли проносились в её голове очень неохотно и медленно.

– Я чувствую себя так странно. Я перестала чувствовать время, когда я за работой. Для меня словно прошла минута, а на самом деле – три часа. Я забываю, что делала за пределами своей мастерской, – Лина никогда не называла свою комнату «мастерской», – и это ещё не всё. Я… Я боюсь, что становлюсь как мама. Теряю ум… Я как будто каталась на качелях, но они исчезли, и я просто застряла в воздухе.

Джей притянула её ближе к себе, на секунду представив, что на самом деле обнимает мать.

– Что ты будешь делать?

– Работать целителем. Мне… Мне стыдно перед тобой, но я не чувствую себя… плохо. Всё так, будто мне всегда нужно было работать целителем. Это и есть то, кто я такая. – Лина больше не плакала.

Почему она не плакала?

– Ты уходишь от меня, как мама, – прошептала Джей, прежде чем успела это осмыслить.

– Но это не так! – вскрикнула Лина, освободившись из её объятий. Лицо у неё было опухшим, щёки – слегка красными и надутыми, а волосы спутались и будто… Будто стали короче.

Джей вдруг поняла, что смотрела не на ту гордую красавицу из её детства – а на взрослую уже, почти женщину, обременённую заботами. И женщина это не могла сдвинуться со своего места.

Детство закончилось. Для Джей, возможно, ещё нет – но для Лины точно.

И вместе с тем кто-то невидимый и сильный провёл черту: за этой чертой нет дороги обратно – только вперёд, и неважно, твоя ли это на самом деле дорога.

Эту дорогу она видела в глазах сестры, в подрагивающих руках, на веках, красных и опухших от слёз. В волосах, за которыми Лина уже не могла ухаживать как раньше.

К этой дороге постепенно приближалась и Джей.

– Я попробую вытащить себя, пока не стало слишком поздно, – твёрдо проговорила она. – А потом вытащу и тебя. Теперь я за старшую сестрёнку.

Лина фыркнула от смеха, но из глаз её вновь покатились слёзы.

– Я не дам тебе всю жизнь заниматься тем, что ты не любишь и не хочешь, – твёрдо сказала Джей.

– А как же целительство? Дело нашей семьи?

Джей на секунду задумалась, представив себе, как их дом кренится от ветра и распадается на большие деревянные балки.

– Любое дело, в котором нет любви и искры, не дело. Целительство в любом случае долго не проживёт, если мы будем заниматься им только потому, что должны.

– Какая же ты умная, – улыбнулась Лина, с надеждой глядя ей в глаза.

– Я нас вытащу, – прошептала Джей, и эти слова казались единственным светом в бесконечном чёрном тоннеле.

А однажды Джей увидела, как Лина танцевала. В её комнате стоял сумасшедший аромат розы, такой густой и сильный, что она едва смогла зайти к сестре.

Тихонько приоткрыв дверь, она наблюдала, как Лина двигалась в своём ритме, выгибая ноги и совершая причудливые действия руками, прыгая и крутясь на одном месте, ложась на пол и легко вставая на ноги. Джей не могла отвести взгляда от рук и ног сестры, от её распущенных волос, от кружевного подола платья, который взмахивал и опускался ей в такт.

И всё в этом танце было таким настоящим, таким живым, что Джей тут же поняла: ради такой красоты стоит бороться.

…Джей долго не общалась с отцом.

Он, наверное, решил, что превращение из девочки в девушку заставило её сторониться семьи, – и не мешал, не навязывался. Порой они перекидывались словами лишь раз в день: что-то про дом и уборку.

Джей теперь не нравилась походка отца, звуки, которые он издавал во время еды, работы и ходьбы; не нравились его усы, которые он то сбривал, то отпускал и подравнивал, гордо смотря на себя в зеркало; не нравилось, как он протягивал своё «совершенно» сквозь годы и любые перемены. Её раздражало, что он не менялся – в то время как менялось всё вокруг.

Отец оставался собой: тихим и вежливым, в меру строгим. Таким… мудрым. От его улыбки и жестов веяло тихой непоколебимой уверенностью, а от объятий – уютом и теплом, но постепенно это тепло стало сжиматься, превращаясь в горячий испепеляющий жар.

В детстве она цеплялась за него как за единственное тепло и силу в этом мире, хваталась за помощью; теперь же мир изменился, а он – нет, и тепло его становилось неуместным.

И тем более неуместным оно было, когда первые люди начали уезжать из Белой Земли.

Вообще, так повелось: в Белой Земле ты родился, в ней же и умрёшь. И не потому, что у людей не было выбора, – наоборот, он был, но здесь хорошо, тихо и безопасно. Целые поколения сменяли одно за другим в тех же домах; строились новые, менялись старые; поля цвели, а лес стоял, гордый и недвижимый.

Джей привыкла знать всех бабушек и тётушек, всех дядь и братьев. Все знали чужие скелеты и привыкли с ними мириться: в конце концов, Белая Земля – это одна большая семья, члены которой могут не любить друг друга, злиться и ссориться, сплетничать или, наоборот, объединяться на праздниках и в торговле. Но это – одно целое.

И Крейны были как бы наверху их всех. Потому что без целителей не проживёт никто.

А теперь Белая Земля разваливалась: уезжало семейство Хоук.

Джей знала их как самых низких обитателей деревни. С кривыми носами, большими глазами и таким ростом, что первое время становилось смешно, а потом грустно. Дочери Хоук никогда не были избалованы мужским вниманием, но иногда всё же выходили замуж; а в замужестве рожали столько детей, что фамилия Хоук никогда бы не покинула Белую Землю.

И они уезжали.

Джей смотрела из окна дома, как паковали вещи бесчисленные низкие фигурки, как пустел их огромный дом, такой же кривой и косой, как и они сами. Девушки тягали чемоданы и сумки, мужчины болтали и курили, и наоборот; и все вместе они устремлялись в города.

Джей наблюдала за этим весь день.

Уже прошёл и утренний дождь, и солнечный полдень, и смеркалось – а она всё смотрела, смотрела до того, пока последний из Хоуков не запер их маленький, удивительно маленький для такого большого дома участок и не скрылся за ближайшим поворотом.

Хоуки хотели обжиться в городе. Джей почему-то хотела, чтобы уехала в города лишь она одна – а всё остальное в Белой Земле осталось бы на месте.

Вдруг по деревне пронеслись слухи о том, что в городах вовсю кипит жизнь, и театры выступают каждый день, и работы там так много, что точно на всех хватит.

«А мы сидим здесь», – читала она на лицах детей и сверстников.

«Лишь бы у нас всё продолжалось так хорошо и спокойно», – читала она в лицах взрослых.

Но у Хоуков дела шли не очень, и они уехали. А у скольких ещё семей нет процветающих дел?

…Она услышала громкие шаги отца раньше, чем его голос.

– Джей, чего ты там стоишь? За Хоуками смотришь? Так они давно уехали… – пробормотал отец, входя в её комнату.

До конца открылась скрипучая дверь.

– Сегодня очень плохой день.

– Да, солнышко. – Отец плюхнулся на кровать. Джей не могла отвести взгляда от пустого дома Хоуков. – Мне очень жаль Майю и её родителей. Я сделал всё, что мог.

– Мы не можем победить смерть?

Этот вопрос они обсуждали ещё в её детстве. Когда Джей повзрослела настолько, чтобы понять неизбежность смерти, она побежала к единственным людям, в которых видела силу её остановить. И папа, и мама тогда ещё не были испорчены лесом.

Мать тогда посмотрела на неё с такой жалостью, такой глубокой печалью…

– Вполне возможно, что научимся.

На деревню опустилась уже такая тьма, что большой пустой дом было еле видно. Вздохнув, Джей отвернулась от окна и присела к отцу. Не хотела садиться, но он всё равно бы заставил – взглядом, жестом или словом.

– Ты это о чём?

– Есть у нас мысли… Так как ты? Лина говорила, тебя очень расстроило то, что случилось.

– Она умерла у меня на глазах.

– Ты не была виновата.

– Мы целители. Любой может научиться работать с травами, но не любой… не любой сможет по-настоящему спасти человека.

Отец долго молчал. Начал накрапывать дождь. Кап-кап – между их словами и вздохами.

– Любому можно объяснить, как варить чай из ромашки, и он даже получится вкусным. Но только у потомственного целителя получится этим чаем совершенно правильно усыпить человека. Понимаешь, о чём я?

Джей кивнула.

Он делал вид, будто Хоуки и не уехали вовсе, будто ничего не изменилось, хотя для Джей изменилось всё. Кто-то впервые уехал из Белой Земли! Почему никто не говорит об этом? Не грустит, не плачет, не думает, как теперь жить и когда уедут все остальные?

Неужели это было понятно только Джей…

– Пап, они уехали. Первые люди. Уехали.

– Да неужели ты думаешь, что я этого не понимаю, – пробормотал отец. – Я привык жить по-другому… Конечно, работа отнимает у нас кучу времени, но в большом плане всё было схвачено. Джей, нам любой ценой нужна Белая Земля. И нужна она совершенно живой и полной людей. Людей, которые будут нам доверять, к нам обращаться. Только благодаря этому мы сможем… продвинуться дальше.

– Куда?

– Туда, куда мы движемся. – Отец чуть отвернулся от неё, избегая смотреть в глаза.

Джей захотелось тут же выпроводить его из комнаты, но, как и всегда, она себя сдержала.

– Мир катится в пекло. Каждый день – новые изобретения, каждый день – перемены… Было бы легко, если б можно было остановить развитие всего, кроме нас… но это нам совершенно неподвластно. Нам столько неподвластно на самом деле, ты бы очень удивилась… Но сейчас у нас есть шанс. Настоящий шанс вырваться из этого совершенно никчёмного статуса сельских целителей…

Сельские целители… никчёмный статус… Джей вертела эти слова на языке, крутила в голове, повторяла шёпотом много раз, но они так и не обрели никакого смысла.

– Нам нужно время. Нужно, чтобы Белая Земля не разъехалась, пока мы идём к нашей цели.

– Какая? Какая у вас цель? – Джей готова была плакать и вымаливать у отца ответ – и опять сдержала себя, опять закрыла все свои чувства. Слёзы внутри жглись и рвались наружу.

«Они никогда не скажут тебе правду».

– Стать совершенно, по-настоящему великими.

С этими словами отец вскочил с кровати и вышел. Не прикрыв дверь, не помахав ей на прощание. Вышел, оставив после себя терпкий запах полыни, который ещё долго будет выветриваться из маленькой комнаты.

* * *

– Джей! Джей, Джей, подожди! – заголосила Мэвис.

Последние полчаса Джей пыталась хоть как-то выветрить запах полыни из комнаты, которую она ещё привыкла считать своим пространством. Но полынь застряла вместе с перекошенным злостью лицом отца – она видела его взгляд на каждой полке, за дверцей каждого шкафа. Глаза отца смотрели на неё с потолка, и она ничего не могла с этим поделать.

Так же, как и выветрить полынь.

«И вообще сделать хоть что-то полезное в своей жизни».

А потом она вышла на прогулку, и её застала врасплох соседка. Джей остановилась, помня, как тяжело справиться с Мэвис, если та чего-то хотела. К ней подбежало густое зелено-красное пятно: Мэвис была первой из девушек, кто научился красить свою одежду в самые странные цвета.

За ней бежали парни: Джей смутно узнавала в них детей, с которыми она когда-то гуляла по белому полю. Внутри у неё что-то защемило и зашевелилось, но она заранее знала, чего хотела Мэвис, и оборвала всякую надежду.

Вот сейчас она подбежит, может, обнимет её, похвастается очередным новым платьем – и наконец задаст тот самый вопрос. Даже не спросив, как у неё самой дела.

«Ты никогда никого не интересовала».

– Привет! День сегодня такой странный, мы всё утро смотрели, как Хоуки пытаются впихнуть свои пожитки в пару повозок, это просто уморительно! – защебетала она. Мэвис плюхнулась к Джей в объятья, легонько её прижав, отодвинувшись, расправила волосы и критически осмотрела: – А ты… Ты. Ох. Как у вас дела?

– Как обычно.

«Ты видишь, она проявляет к тебе жалость, она тебя жалеет, ты заслуживаешь только жалости».

– А где Лина? Я столько дней её не видела.

К Мэвис тут же подбежала подруга и прошептала что-то ей на ухо, отчего они обе захихикали.

Вот и он. Тот самый вопрос. Джей выдохнула с облегчением: самое тяжёлое позади.

– Лина очень занята.

– Джей, я… у вас всё хорошо? В семье?

Джей искренне удивилась: а как ещё может быть у Крейнов?

«Ты не знаешь, как может быть у Крейнов. Ты же к ним не принадлежишь».

– Да с чего ты… – пробормотала она, но, увидев недоумение в лице Мэвис, тут же исправилась: – Всё правда хорошо. Просто мы очень заняты. Работаем, всё работаем… Скоро сама всё узнаешь.

«Ты бы сама, Джей, хоть что-то об этом знала».

Она сомкнула кулаки, как обычно, придавив острыми ногтями ладони. И содрогнулась от короткой сильной боли.

– Пойдёшь с нами? – Мэвис осторожно взяла её за локоть, но тут подоспели парни, окружив их в кольцо.

– О, Джей, привет! – раздался громкий возглас одного из парней на фоне всеобщего шушуканья. – А где Лина?

Все парни ждали Лину. Некоторые даже подходили к дому и спрашивали у отца или Джей, ведь сама сестра редко отвечала на стуки в дверь.

Раньше Лина могла очаровать всех парней в деревне одним своим выходом в свет. Теперь же сидела дома и заставляла их всех о ней думать и вспоминать, даже когда Джей нечего было ответить.

Она даже не разглядела их лиц – обычные парни Белой Земли, с грязными руками, пылью, осевшей на лицах, все в шрамах и царапинах от ежедневной работы.

Все смотрели на неё. Даже не на Мэвис.

Джей вдруг подумала: а как она выглядит в их глазах? Мэвис была улыбчивой и яркой – таким разноцветным пятном на белом поле, который всегда тебя куда-то тащил с улыбкой на лице. Лина была… ну просто Линой. А кем была Джей?

Руки в порезах и шрамиках от особо агрессивных растений. Платье – какое попалось под руку с утра. Старая обувь сестры. На платье наверняка пятна от каких-нибудь настоек. Волосы, которые она собирала быстро и с ругательствами, которые вечно её не слушались, которые не хотели собираться в самый простой хвостик – а у неё уже не хватало сил делать что-либо ещё.

Она часто оставляла волосы распущенными – и растрёпанными, и грязными, и пряди запутывались в самые разные узлы.

Лина теперь выглядела не намного лучше – ни у кого из них не оставалось сил даже на простой уход за собой, – но парни-то этого не знали. Они помнили её сестру – талантливую красотку. Видели яркую весёлую Мэвис.

И видели её. Джей, обычную Джей.

– Лина… Лина дома. Пока очень занята.

Мэвис издала глубокий вздох, сжала её локоть в последний раз – и отпустила. Джей, извинившись и держа голову вниз, не смотря ни на кого, пошла к своему дому, ускоряя шаг.

До двери дома она добежала. Господи, ей всего-то сколько? Пятнадцать? А она вела себя не просто как дурочка, а как… как…

«Как разочарование», – подсказывал голос, и ей не оставалось ничего другого, как молча кивнуть.

* * *

С тех пор Джей незаметно стала «главной» по общению с Белой Землёй. Бабушка уже не выходила из своей комнаты – Джей только носила ей еду, и та принимала её, не говоря внучке ни слова; и ни мать, ни Лина, ни даже отец старались не выходить лишний раз на улицу.

Ни о каких продажах тоже речи не шло.

Они пропустили целых три ярмарки – обычно после каждой у них оставалось денег на два месяца, – и только отец принимал у себя больных детей и реже – больных взрослых.

Крейны близились к «большому целительскому прорыву».

Так это объяснял отец, так это объясняла и Джей всем любопытствующим. Посмеиваясь, неловко поправляя прядь: вроде бы что-то сообщила, а вроде бы и в шутку.

– Нам сейчас очень нужна твоя помощь. Без тебя мы не справимся, – повторял ей отец, проводя рукой по плечу, притягивая к себе, нежно улыбаясь. – Без тебя мы совершенно беспомощны.

И она отвечала своей улыбкой – вымученной, как у Лины, – и тут же задумывалась, когда видела сестру в последний раз.

Она вносила свой вклад в семью. И её вклад ценили. А что ещё было нужно?

Отец, Лина, целительский прорыв, Майя – да ещё и образ матери маячил где-то вдалеке. Голова грозила лопнуть. Весь мир сужался до этих образов в её голове, и отец продолжал читать ей свои наставления, но слышала она всё хуже и хуже.

И вдруг – она на первом этаже, у двери. Позади неё – пустая лестница; все опять в своих мастерских. Все работают. Джей ходит по дому.

«У тебя тоже есть работа. Просто она не такая важная, как у остальных».

Она окидывает взглядом стены, дверь, потолок – и останавливается на маленькой паутине в углу зала.

Над головой пролетает комар.

Она смотрит на паутину, и из неё выползает толстый, неповоротливый паук. Он еле двигается, и Джей почти может видеть, как он формирует за собой всё новые узлы. Он не похож на обычных маленьких паучков. Этот большой. И двигается как большое животное.

У Джей всё плывёт перед глазами, и паука она уже не видит. Горят щёки, в глазах темнеет, слабеют ноги; она крутит головой, подбегает назад к лестнице и ложится на ступеньки, глядя вверх на потолок. Он белый, и нет там больше никакой паутины.

А тело наказывает слабостью.

Мартин

За полгода до

Все в деревне скучали и вспоминали Лину, засыпая Джей расспросами.

– Ты где сестричку-то потеряла? – спрашивали её мужчины и женщины. Одни с весёлыми лицами, другие – с тревожными.

Джей легонько улыбалась, поправляла волосы – отец помогал ей сооружать что-то вроде приличной причёски – и говорила, что сестричка много работает и что грядут большие перемены.

– Их не интересует наше большое дело, – повторял отец. – Им вообще это всё не нужно. Поэтому надо говорить с ними… ну… на их языке. Если ты скажешь им, что мы работаем над совершенно большим прорывом, они через минуту уже это забудут. А если скажешь, что мы сможем быстрее их лечить, они будут нас ждать.

Джей, вспоминая эти наставления, всегда добавляла, что всё это делается только ради них. Ради Белой Земли.

А потом записывала детей на лечение.

Дети болели часто, без их отваров так тем более; поэтому отец принимал больных два раза в неделю в одной из гостевых комнат.

А когда Джей заканчивала со всеми делами, обходила всех в деревне – ведь каждый намеревался узнать как можно больше – и шла к белому полю.

На одном участке росло несколько одиноких деревьев. Они отбрасывали большие тени, и пока дети боялись уходить так далеко от дома и так близко к лесу, возле деревьев было пусто и уютно. Она брала одну из книжек – и ждала.

Растений здесь было мало – почти голая земля. Холодная и… как будто чужая. Джей садилась, закрыв глаза, и уже через несколько секунд это ощущение проходило, и дышалось ей спокойно.

А потом приходил Мартин – парень в очках и с длинным носом, и обязательно с парой книг под мышкой. Периодически он поправлял свои очки, и Джей ненароком видела, какие красные следы они оставляли у него на носу. А иногда поворачивался к ней боком, и нос этот так выделялся на фоне его лица, как будто существовал отдельно.

Это было первое, что заметила в нём Джей, и порой не могла отвести взгляд от этого носа, и очков, и пальцев, что их поправляли.

Мартин брал какую-нибудь тяжеленную книгу и садился у одного из деревьев – никогда близко к Джей, но и этого было достаточно.

Ей нравилось сидеть рядом с Мартином. И волнительно, и спокойно – эти пара часов, когда они сидели с книжками и почти не смотрели друг на друга, были единственным временем, когда она чувствовала себя собой.

Рядом был лес (впрочем, до него ещё было далеко, но ощущался он будто совсем рядом). Вокруг – белое поле, отделявшее их от всей деревни. И никакого отца – даже голос, казалось, специально замолкал в этом месте.

Мартин приходил, неловко смотрел ей в глаза и иногда позволял себе лёгкую улыбку. Тут же опускал голову и садился на землю.

Они не говорили. Джей боялась – в голове её было много мыслей, но они не облекались в слова. Она даже не знала, на каком языке с ним говорить. В голове было так тяжело и сложно, а сама она часто была на грани слёз.

Мартин, видимо, тоже не решался, но в один день он сказал:

– Что ты читаешь?

Джей вздрогнула, и вся её кожа покрылась приятными мурашками. Она сосредоточенно смотрела на подол своего платья.

– Что-то про… Про лес. Д-да.

Балда, балда, балда! Хотелось себя прикончить.

– Ты когда-нибудь туда ходила?

В сознании тут же вспыхнул красный взгляд и чёрная земля, комья от которой всплывали в воздух – первый поход Джей к лесу. Подул холодный ветерок. Кажется, Джей даже услышала громкий шелест листьев.

– П-пыталась… однажды. – Она всё ещё не смотрела на Мартина, понимая, что с каждой секундой выглядит всё более нелепо.

– Посмотри на меня.

Она, наверное, впервые услышала его голос. Он ощущался как тёплое одеяло в холодной комнате.

Сглотнув, Джей подняла глаза. Мартин стоял над ней, улыбаясь и протягивая руку.

– Хочешь, пойдём туда прямо сейчас?

– Но… Но это же опасно…

Джей хотелось бы передать ему все свои чувства одним взглядом. Один взгляд – и Мартин бы понял. Он увидел бы весь ужас, который она испытывала при слове «лес».

Всё сводилось к нему. Всё в её жизни сводилось к нему.

Она не знала и не могла знать, чем занимались родители, почему в их доме всё шло наперекосяк, почему она была такой весёлой и мечтательной в детстве и стала такой неопрятной и неловкой теперь. Но душа подсказывала ей, что все ответы в лесу. Лес, чёртов лес.

Она повернулась, глядя, как шелестит его чёрно-зелёная масса. Пропасть между деревьями, в которой не было ничего хорошего.

– А ты уже… ходил?

– Да нет, это просто мысль. Обычно нам запрещают, да и как-то не хочется: бывает, подходим к лесу, и аж страшно становится. Какое-то… внутреннее чувство. Жутковато, если честно. Но вдруг ты никогда не ходила и не знаешь.

Джей повернулась к Мартину, захваченная его ласковым, глубоким голосом, притянутая его внимательным взглядом.

– Давай не будем. – И, схватившись за его руку, поднялась.

В голове заиграл голос: «Дорогая Джей, я понимаю, что в нашей семье сейчас совершенно тяжёлые времена. Но это пройдёт. А твой вклад никогда не забудется. Я понимаю, что ты можешь чувствовать себя плохо, что у тебя совершенно не хватает сил. Это чувствуем сейчас мы все. Но тебе нужно это перетерпеть и идти дальше. Чтобы никто в Белой Земле не догадался, что ты чувствуешь. Иначе… Иначе не знаю, сможем ли мы вернуться в мир с нашими достижениями».

Она запомнила. И улыбнулась Мартину, подавив в себе смущение и панический крик.

Лес замолчал.

…Странно было даже об этом думать, но с детства Джей совсем не замечала Мартина. Ровно до того момента, как его глаза стали смотреть на неё. И тогда-то она заметила эти глаза с неестественно длинными ресницами, и нос с горбинкой, и его лицо. Она не могла понять, как она его пропустила, считая, что он такой же, как и все. Конечно, он был особенным.

Его пальцы медленно перебирали книжные страницы, и каждое его движение было пропитано осторожностью и мягкостью. От него не исходило никакой угрозы. А потом он принялся ходить за Джей, и она, желая задержать его подольше рядом с собой, шла в поле, к деревьям.

…Мартин проводил её до дома – большую часть дороги они всё же провели в тишине – и легонько сжал её руку. Джей вздрогнула и смущённо улыбнулась. Ей захотелось поскорее оказаться по ту сторону двери, чтобы вдоволь наулыбаться и воспроизвести этот момент в памяти тысячу раз, но стоило ей с ним попрощаться и переместиться в зал, как она тут же пожалела о своём решении.

В доме, как всегда, было пусто. Ушли даже пауки. И тот тёплый летний воздух, те приятные мурашки, что вызывал в ней Мартин, – всё исчезло в холодном равнодушии дома.

«Что же с нами стало?» – подумала Джей, провожая взглядом высокую лестницу, перила которой покрылись тонким слоем пыли.

И ей вновь придётся убирать весь этот дом, собирать с участка цветы и травы, ходить по мастерским (всем, кроме маминой) и готовить на всю семью. Нести на своих плечах всё, чем живёт семья Крейнов.

«Милая, мне очень жаль. Но скоро всё будет по-другому. У нас свои тяжёлые задачи, у тебя – свои. Но вместе мы работаем над главной нашей целью, и каждый вклад одинаково важен».

Всё это выглядело совершенно нелепо.

«Совершенно», – вторил ей голос.

Джей грустно улыбнулась.

Дождь

От шока Джей не могла двигаться. Всё в ней замерло, заледенело, и сердце её превратилось в холодный камень злости – настолько большой, что она скорее чувствовала себя этим камнем, чем человеком.

Джей дочитала, и руки её вновь загорелись крапивой. Только эта боль вернула её в чувство и раздробила камень. Не полностью, лишь верхушку, но ощутимо.

Она сглотнула. Посмотрела на свои красные дрожащие пальцы, все измазанные непонятно чем и вонявшие лесом.

«Это и есть твоя суть».

Она подавила в себе крик.

Мама писала что-то ещё – после своего «лесного перевоплощения», или как ещё называется этот ужасный бред, – но уже на другом языке. Джей вглядывалась в её каракули, но не смогла даже примерно понять, о чём речь.

«Они разрушили Лину. Разрушили Белую Землю. Всю нашу семью. Из-за чего? Ради чего?» – подумала она, и эта тяжёлая мысль зелёным пятном повисла в воздухе.

Джей почти могла разглядеть, как она пускает листья, и отращивает корни, и тут же захватывает всю комнату, и хватает её за горло, обвивая своими сухими деревянными щупальцами.

Становилось трудно дышать.

– И всё это – влияние одной мысли, – пропела Лина-гость, появившаяся из ниоткуда.

Секунду назад Джей была одна в комнате – и сражалась только со своими мыслями и дневником матери. А теперь…

– Тебе не нужно со мной сражаться. Люди… – Она задумчиво подняла взгляд на потолок, с которого свисала старая паутина. – Ну или гости, если тебе так удобнее называть. В общем, люди, гости – они не виноваты. Виноваты мысли. Идеи. Слова. Случайные допущения, которые перерастают в одержимость.

– Что ты несёшь… – пробормотала Джей, не способная чувствовать уже ничего, кроме усталости и тихой злости.

– Ты спросила, ради чего они пожертвовали нами. Я и говорю.

Лина перевела на Джей свой красный взгляд и смотрела. Не моргая и не шевелясь, стоя у окна, настолько пыльного и грязного, что не разглядеть было деревню за домом.

– Я… Я не понимаю.

Лина-гость широко раскрыла рот, издав тихий смешок.

– Дорогая, наши родители были одержимы семейным делом. Они хотели сохранить нашу фамилию в веках. Для них это было… ну, как тебе сказать… главной идеей. Предназначением – быть целителями и передать это дело дочерям. А как бы они его передали, если бы все уехали из деревни? Если бы процветали города, а не деревенское целительство? Да и к тому же они действительно смогли бы остановить смерть.

– И для этого надо было пожертвовать всем?

Лина (нет, не Лина, а гость, Лина-гость) вздохнула с явным неудовольствием на лице и подошла к Джей. Присела на пол. Заглянула ей в глаза снова – своими ужасными красными глазами, и Джей бы всё отдала, чтобы их никогда больше не видеть.

Но именно сейчас – в эту секунду – ей нужно было знать.

Она даже не позволяла себе задуматься о том, сколько они потеряли из-за одержимости родителей; сейчас нужны были ответы. И неважно, от кого она их получит – или от мамы в дневнике, или же от призрака в обличии родной сестры (и даже не думать, не думать о том, что настоящая Лина предала её и уехала).

– Я тебя не предавала! – воскликнула Лина-гость, возмущённо насупив брови и взмахнув рукой. Она чуть было не ударилась ей о пол, и тут Джей вспомнила, что у неё самой обожжены руки. – Всё было не так.

– Ладно… ладно. – Джей попыталась остановить этот приступ безумия. – Так что в итоге с родителями? Зачем? Неужели оно того стоило?

Она оглядела мастерскую, по которой были раскиданы коробки. Вся мебель покрылась толстым слоем пыли. Коричневый шкаф, до которого давно никто не дотрагивался. Пол, весь в пыли, грязи и пятнах. Спёртый душный воздух. Запустение не выветривалось из комнаты, не исчезало, даже когда пришла Джей и начала разбирать всё вокруг. Жизнь давно отсюда ушла – и оно точно того не стоило.

– Но всё должно было пойти не так.

Лина-гость уселась поудобнее и, казалось, вообще забыла о недавней обиде. Но Джей старалась напоминать себе, что это гость, это враг и, как только она получит все ответы, ей нужно будет срочно отсюда уходить. Куда – она разберётся позже.

– Родители должны были выкачать из леса всё. Новые травы, новые способности. И в конце концов – набор отваров и настоек, который смог бы сотворить невозможное.

– Что?

– Остановить смерть! – воскликнула Лина-гость, хлопая в ладоши. – Ты ведь всё это знаешь, зачем я вообще всё это повторяю? Ты читала дневник… да чёрт… ты была там.

– В-в лесу? – пробормотала Джей, ничего не понимая.

Лина-гость вытаращилась на неё своими красными глазами, а затем неприятно рассмеялась – так тонко и тихо, будто голос в её голове.

– Ну нет же. Там. Тебе отец уже всё это объяснял, когда уходил.

– Ч-что?

У Джей снова затряслись руки и ноги.

Тело зажило своей жизнью, пока головой она была здесь – неподвижно сидела на столе, вглядываясь в глаза Лине-гостье, пытаясь понять: может, это у гостей такое ужасное чувство юмора?

– Ну, блин, как же тебе объяснить всё это… – Лина-гость раздражённо фыркнула, но всё же придвинулась к Джей и прошептала: – Лес – хранитель древних тайн и такой силы, что способна возвращать больных из мира мёртвых. Но эта сила надёжно охраняется. Наши родители и я пытались с нею совладать, потому что видели это единственным способом сохранить наше дело и предназначение. Ну… по крайней мере так считали родители. Я просто делала, что велят. Ну так вот, у них ничего не вышло: они создали настойки и мази, научились справляться с основными травами, но до бессмертия не дошли. Никто их не впустил. Лес наслал засуху на Белую Землю, заставил всех жителей уехать отсюда. И родители ушли в лес, чтобы попробовать всё исправить.

И пока Джей молчала, не в силах осознать услышанное, Лина-гость добавила:

– Ну не молчи! Эй… – Она попробовала взять её за плечо, но тут же отпрянула. – Только не говори, что ты забыла.

Джей могла только издать невнятный звук – что-то среднее между бормотанием и стоном. Она смотрела на свои красные руки, на шкафы, на окно. Маленькое окно с деревянными створками. Всё покрылось пылью, пятнами непонятного содержания. Видимо, мать была так занята этим злосчастным лесом, что даже не подумала убраться в мастерской. А, точно. В доме же только она, Джей. Это ей нужно было убираться.

Она засмеялась.

– Ну что ещё такое? – вздохнула Лина-гость.

Мир покачнулся и потемнел по краям.

– Эй, а ну не падай! Борись! Тебе ещё…

Джей схватилась за голову, и голос внутри неё громко задышал и засмеялся. И пробудилась ещё тысяча голосов, и все они смеялись, все дышали, все насмехались над ней, повторяя: «Ведь ты сама загнала себя в такое тяжёлое и смешное положение», и Джей потеряла контроль над всем: над домом, над гостями, над всей своей жизнью.

«Забыла! Всё забыла!»

«Или не хотела вспоминать…»

«Как вообще можно забыть, что в твоей семье случилась катастрофа!»

«Эта семья никогда не была твоей».

«Ха-ха, как же странно это получается! Самая тихая и жалкая из всех – единственная осталась!»

«И тебя предала даже твоя сестра. Ничего удивительного».

Джей закрыла глаза и унеслась во тьму.

* * *

Закапал дождь.

Кап.

Кап.

По крыше и по окнам что-то било – негромко, но ощутимо, и Джей так давно уже забыла этот звук. Она по-прежнему находилась во тьме, но могла различить дождь – и, кажется, лёгкую прохладу, ветерком прошедшую по её телу и мастерской.

Если идёт дождь – значит, закончилась засуха?

Она чуть не вскрикнула – одним резким движением вскочила с пола и открыла глаза. И тут же вернулся жаркий сухой ветер, а оконная пыль осталась там же, где и была.

Никаких дождевых капель.

Вслед за этим пришла боль – Джей застонала, схватившись за голову, пытаясь массировать виски. Боль пульсировала, утихала и надвигалась на неё вновь.

Лина исчезла. Исчезли все.

Тишина и одиночество давили хуже головной боли; Джей вдруг осознала, что она осталась одна, рядом с трупами пауков, во всей деревне и на многие километры вокруг.

Никого. Тишина.

В этой тишине она отчётливо слышала своё дыхание и стук крови, бьющей по вискам. Всё сосредоточилось вокруг её вдохов и выдохов: медленных и глубоких, успокаивавших боль.

Она посмотрела вниз, на свои руки. Они больше не были покрыты красными ожогами.

Сколько времени прошло?

За всё то время, что она провела без Лины, Джей разучилась считать дни. Они просто шли – и окончательно потеряли смысл тогда, когда её оборону разрушили глики (нет, гости).

Даже голос молчал.

Всё молчало. И дом, когда-то живой и шумный.

Что-то произошло. Джей помнила, что Лина-гость сказала ей что-то очень важное, – и начинала даже вспоминать, как уходили в лес родители, как отец настойчиво и жалобно просил её следить за домом и сестрой. Как начиналась засуха.

Но…

Эти воспоминания словно образами вставали перед ней. Меняли краски и время дня и никогда не останавливались надолго. Стоило ей выбрать воспоминание и приглядеться к нему поближе, как оно исчезало.

Она не могла вспомнить никаких подробностей.

«Оно тебе надо?» – тихо прошелестел голос, и наконец-то она была с ним согласна.

Не нужно.

«Теперь ты и сама знаешь, что тебе делать».

Джей покачала головой, цепляясь взглядом за маленькое пыльное окно с зелёным пятнышком. Следы леса – кажется, единственного места, где она могла бы получить ответы.

* * *

Она вышла из дома, тихонько скрипнув дверью, ещё не позволяя себе резких движений и громких звуков. Перед ней открылась безлюдная деревня, такая же, как и всегда, но всё-таки совсем иная. Она очень явно видела горы мусора и деревянных балок, заколоченные дома своих соседей, заросшие сорняком участки и тропки. Джей смотрела и видела, как Лина по тропинке бежит в центр, как отец несёт бутылочки соседям, как дети играют на крыльце ближайшего дома. Она видела жизнь, которая вытекла из деревни за считаные недели.

Она шла без единой мысли в голове, без дрожи в руках. Не боялась, не задумывалась. Шла к лесу. Идти предстояло час – через огромные белые поля, теперь выжженные солнцем, и оазис нескольких деревьев, в котором она когда-то нашла Мартина.

Эта мысль отдалась болью и дрожью в руке, и Джей заставила себя думать о чём-то другом.

Впереди виднелся лес. Молчаливый и неживой. Длинная высокая стена тёмно-зелёных деревьев, которой не видно было ни конца ни края. Деревья не шелестели, и лес не издавал ни звука. Словно он замолчал и умер вместе с Белой Землёй – но Джей точно знала, что так быть не может. Ведь Белая Земля не умерла – в ней оставалась ещё она, живой человек. Значит, и в лесу должен быть кто-то.

«В лесу останутся либо твои родители, либо же те, кто наслал проклятие на деревню».

Джей молча кивнула. Говорить она не решалась: все слова и даже все силы, которые она потратила бы на слова, уходили на путь. Прямой и долгий. Решительный. Без остановки.

А в голове вспыхивали образы Мартина, Лины с вымазанными лесной мазью руками, отца и его строгого взгляда. Вспоминалась ей и умершая Майя, и весёлые ярмарки: цветочные бутылки, деревянные стойки, покрашенные в сиренево-розовые цвета, её детская злость на то, что она не доставала до стойки и не могла общаться с покупателями.

Всё она оставляла позади, не успевая даже осознать свои поступки. Ей просто надо было в лес.

Она смутно понимала, что с чем-то не справилась – все уехали, ушла Лина, засуха продолжается, и в деревне уже невозможно жить, – но не знала, можно ли что-то с этим сделать.

Она даже не знала, на каком языке выразить свои чувства.

Она чувствовала большой холодный камень внутри себя. Камень, вобравший в себя злость и ненависть, муку, отчаянное желание вернуть былые времена – а ещё осознание, что и возвращать-то нечего.

«Ты никогда здесь не была своей, тебя никогда здесь не любили».

Это Джей знала. И знала всегда. Но теперь, пока она шла по выжженной земле, это не имело уже значения. Осталась она одна. И ей нужно довести до конца семейное дело, потому что больше никто не смог, – а если она не сможет и этого, то в чём вообще весь её смысл?

«А у тебя должен быть смысл?»

У всех он должен быть. Джей подумала, что люди рождаются в этом мире не просто так – иначе вряд ли отец бы так держался за семейную фамилию и целительство и вряд ли бы она сама так стремилась то в лес, то в город.

Люди зачем-то рождаются. И людям нужно зачем-то жить. Ей – чтобы сделать единственное полезное и правильное дело.

Она не смогла спасти Лину, родителей и Белую Землю. Пусть она спасёт хотя бы правду.

Которую узнает в лесу.

И, не отрывая взгляда от деревьев, которые с каждым шагом становились всё ближе, она шла, ведомая единственным желанием спасти правду. Даже не себя.

Хвоя

За полгода до

– Вы серьёзно напортачили со своим целительством, да?

Как только Джей зашла в мастерскую отца, она уже знала: это плохая идея. Это очень плохая идея. Всё намекало ей на это: дрожащие руки отца, колдовавшие над большой круглой кастрюлькой, открытые ящички на полу, из которых виднелись паучьи трупы, пыльный воздух и тошнотворный запах, который она даже близко не могла распознать.

Всё кричало: «Опасность!»

Джей каждой клеточкой тела было неуютно здесь находиться, а когда отец к ней повернулся и тяжело вздохнул, так и вообще захотелось убежать подальше от дома.

Но она этому не поддалась.

– Джей, это так тяжело объяснить… – Голос отца был очень усталым, слова он едва тянул.

Она сглотнула, понимая, как ей самой трудно видеть отца таким вымотанным. Но, с другой стороны, кто этому причина?

И Джей вздохнула, не желая ни бороться с ним, ни отступать.

– Я понимаю, что нужно потерпеть, подождать… но ты от меня всю жизнь что-то скрываешь. Я не могу так больше. Честно. Не могу. – Она заморгала часто-часто и вытерла глаза, убирая слёзы.

Отец встал со своего кресла и подошёл к Джей, пнув пару ящиков по дороге. Схватил своими горячими руками её щёки, заглянув в глаза. Как всегда – тёплый взгляд и успокаивающая улыбка, одна и та же на все времена, на любую из дочерей.

– Я обещаю, что расскажу тебе всё, когда мы закончим.

– Когда это будет?

Если бы отец сказал ей, что придётся ждать ещё год, она бы ждала. Да даже три или пять. Она могла бы увидеть конец этого невыносимого, одинокого пути.

– Доченька, я не знаю.

Джей разочарованно застонала.

– Почему всё не может быть как раньше? – Она убрала от себя отцовские руки, не желая его теперь даже касаться. – Чем была плоха наша жизнь?

– Да нам бы не дали жить нормально! – воскликнул отец и тут же взял себя в руки. Он выдохнул и подошёл к столу, пока Джей оставалась на выходе из комнаты. Не шевелясь. – Жизнь – это постоянный труд и совершенствование. Если ты стоишь на месте – ты на самом деле падаешь. Мы бы и упали.

– Ты постоянно говоришь загадками…

– Да нет тут никаких загадок. – Отец плюхнулся на кресло, и травинки разлетелись по столу. – Люди уже говорят о том, что в деревне жить – гибельное дело. Скоро они начнут разъезжаться вслед за Хоуками. А что нам-то делать в городах? Наша сила – в природе… Поэтому нам нужно показать людям что-то такое, чтобы они остались. Воскресить настоящую силу природы, а не просто там отварчики да лечение… Иначе всё, что мы умеем сейчас, исчезнет, станет таким незначительным. Поэтому даже хорошо, что ты тогда мне показала… после Блэквеллов… какую силу можно найти в природе. Я раньше даже не догадывался.

Джей вздохнула, чувствуя, как тело её вновь окутывает бессилие. Отец говорил правду. Так и было. Но что-то терзало её, не давало успокоиться.

– Неужели нельзя что-то придумать… другое?

На самом деле она хотела спросить: «Неужели это нужно делать без меня?» – но тут же поняла, что скажет ей внутренний голос.

– Если б можно было – неужели мы бы не сделали?

Джей промолчала. Отец во всём звучал хорошо. Но как же её расстраивало, что для светлого будущего им всем нужно запираться в доме, а ей – жить так, словно она никогда не носила фамилию Крейн!

«А разве ты не всегда так жила?»

– Солнышко, – подал голос отец, – я знаю, как тебе тяжело. Это трудные времена. Это испытание для Крейнов…

– А где Лина? – схватилась Джей за любой вопрос, лишь бы не слышать от отца одни и те же слова.

– Лина? Ну-у, она работает.

– Или она в лесу?

«Куда тебя клонит опять… Несёшь бред. Каждый раз».

– С чего бы ей там быть? – На лице отца – искреннее удивление. Он потянулся к травам на столе, но все они уже разлетелись.

– Не знаю. Вы же что-то делаете с лесом. Или я неправа?

«Тебе всё равно никогда ничего не расскажут».

Джей подошла ближе.

– Права лишь частично, – поморщился отец. – Но я сказал, что всё расскажу тебе, когда мы закончим.

– То есть никогда.

– Неужели ты в нас не веришь?

Джей уже стояла над отцом, который, впрочем, не показывал ни тревожности, ни уже и удивления. У него даже перестали дрожать руки. Он смотрел на неё с совершенно непроницаемым видом. Такое у него было, когда дети на его приёмах начинали бесконтрольно кричать и плакать.

Джей хорошо знала это лицо. Это значило, что он закрывался от неё. И все её попытки пробить эту стену будут тщетными.

– Мы все очень ценим твой вклад. Но я не могу рассказать тебе больше, чем уже сказал. Это важно для нашей семьи и для тебя лично. Доверься мне, дочь, я знаю, как лучше.

Мысленно Джей закричала – от бессилия, от рухнувших надежд и от огромного желания пробить уже эту стену. Но она лишь слабо улыбнулась, сжала кулаки, кивнула и быстро вышла из мастерской.

Опять провал.

«Странно, что тебя это вообще уже удивляет».

Заткнись, заткнись, боже мой, просто заткнись.

* * *

Каждую ночь Джей пыталась запомнить черты Мартина как можно сильнее. Если бы она умела рисовать – она обязательно нарисовала бы его, вырезала его изображение и всегда бы носила где-нибудь в складках одежды. Но она не умела, и приходилось использовать память.

Оттенок цвета глаз, скулы, рот и разновидности его улыбки – всё Джей пыталась изобразить как можно ярче и живее. Словно это способно оживить его, когда она одна (а так было почти всегда).

Маму она не видела давно – и много раз пожалела о том, что не запечатлела в голове её образ сильно-сильно. С Мартином она такой ошибки не сделает.

– Что ты смотришь? – как-то спросил он, когда Джей задумалась и загляделась на него, не замечая времени.

Она тут же покраснела и с улыбкой опустила взгляд.

Тогда Мартин схватил её лицо своими тонкими руками, притянул к себе – она вздрогнула, и он опустил руки.

Какой же дурочкой она себя чувствовала!

– Как твои родители? – сменил он тему.

Вопрос этот оказался ещё более неловким, и Джей мысленно обругала себя за то, что вся её жизнь, все её движения были неуклюжими и неудобными.

– Так себе. Все работают постоянно, бабушка лежит и не встаёт, а маму я уже давно не видела. Я только и делаю, что готовлю, убираю в доме и раздаю всем заказы. Вот так! – выпалила она, не желая врать ещё и Мартину.

Он молчал долго. А когда заговорил, голос его был тихим:

– И вы так и живёте?

– Не всегда. Я вообще, наверное, приёмная дочь. – Джей рассмеялась, лишь бы не было неловкого молчания.

Но Мартин мягко сжал её плечо, отчего она вздрогнула и поёжилась. И конечно, тут же прекратила смеяться.

– Тебе, наверное, очень тяжело.

– Не знаю, – пролепетала Джей, уже готовая расплакаться.

– Ты не должна помогать всем, если плохо тебе.

– Без меня не справятся.

– Это они тебе так говорят?

Тут она не знала, что сказать. Но была уверена, что Мартин просто не знал, как устроена жизнь Крейнов. Не знал и поэтому не мог быть прав.

– Я, конечно, всего не знаю, – продолжил он, не отводя от неё взгляда, – но я вижу, какая ты. Как ты ходишь, как говоришь с людьми. Ты едва не плачешь всегда, и людей избегаешь, всегда говоришь только о своей семье и целительстве. Никогда – о себе. Но я хочу знать, кто ты, кто ты настоящая, потому что… Потому что ты интереснее, чем они.

– Кто я?

– Что ты любишь, а что – терпеть не можешь. О чём мечтаешь. Что чаще ешь, какая погода тебе нравится. Что любишь читать и нравится ли тебе в нашей деревне. Такие вещи.

– Но… зачем тебе всё это? – совершенно искренне спросила Джей, стараясь не смотреть ему в глаза.

Мартин тяжело вздохнул, кладя руку на её второе плечо. Теперь он чуть ли её не обнимал, и она часто задышала, боясь любым неосторожным словом испортить момент.

– Потому что из этих мелочей формируешься ты. И ты – это не твоя семья, а именно… ну, ты. И если тебе нечего про себя сказать… – тут он улыбнулся, – тогда я помогу тебе найти эти вещи. Потому что они в тебе есть, их нужно просто найти.

Джей улыбнулась, ни слова не понимая из его речи, но чувствуя, что происходит что-то хорошее.

– Давай найдём.

За полчаса они установили, что Джей нравится, когда на улице немного холодно, но не слишком, а уж снег, который и без того редко появлялся в их краях, она терпеть не может. Ей нравится чтение – но не вчитываться и не вживаться в чужие истории. Ей, скорее, нравится сам процесс: держать в руках книгу, перелистывать страницы. Нравятся начало и конец историй, но не нравится, когда они начинаются с проблем. Она не любит убираться, но ей приходится это делать ежедневно.

Ей очень нравятся белые поля их деревни, а вот постоянные ветра Джей очень не любит. О чём она мечтает? Наверное, о свободе. Ей нравится это слово, оно слышится и чувствуется хорошо, отдаёт чем-то приятным в теле – но его значение зарыто где-то в детстве, Джей это хорошо понимает.

Она очень любит свою сестру. Так, что и не представляла до этого разговора. Любит, как Лина спускается по лестнице, взмахивая волосами, как разговаривает с ровесниками и как они на неё смотрят и молча слушают. Любит, когда Лина ей открывается и делится тем, что чувствует.

– А парни тебе нравятся? – перебил её Мартин, когда Джей начала уходить в совсем далёкие мечтания.

Она тут же спустилась на землю и больно о неё стукнулась.

– Э-э… не знаю. – Неловкая натянутая улыбка, а внутри – паника и дрожь.

Мартин улыбнулся.

– А по-моему, ты очень даже знаешь. – И притянул её к себе, прикоснулся к её губам и поцеловал.

Джей вспомнила, как давно в детстве любила открывать окна, чтобы в комнату залетело как можно больше горячего воздуха, мошек и цикад. И танцевала на ветру в буйстве занавесок и пыли, и хохотала, и радовалась этому странному ощущению – ветер и движение, прохлада и жизнь.

Но образ исчез, и она увлеклась поцелуем. Подумав, что это, наверное, и есть та самая свобода.

…Джей прибежала на крыльцо, вспомнив, что настал час уборки.

«Уборка – один из самых важных навыков для целителя. Да-да, ты не ослышалась, всё именно так. Творить ты можешь сколько угодно, а вот убираться после и поддерживать нужную атмосферу в доме – штука совершенно тяжёлая», – вспоминала она слова отца.

Она замедлила шаг и оказалась у входной двери. Приоткрыла, заглянула внутрь – никого. Аккуратно прошмыгнула в дом, закрыла дверь и тут же огляделась по сторонам: всё ли тихо и спокойно?

Обычно она не заходила в дом с такой осторожностью, но в голове то и дело всплывал строгий образ отца, который спрашивает, откуда она идёт такая радостная и весёлая (хотя он никогда так не делал).

Мартина хотелось сохранить от его вездесущего взгляда.

«А если семья Мартина уедет? Что будешь делать?»

Эту мысль Джей старательно задвигала в самые дальние уголки памяти. И теперь задвинула тоже.

Но голос не сдавался. Конечно, он никогда не сдавался.

Она тяжело вздохнула, как будто пытаясь этим вздохом прогнать голос, который и прогонять-то было неоткуда, и направилась по лестнице вверх. Каждый скрип половицы, каждый её шаг – ещё одно обидное слово внутри её головы.

«Мартин уедет».

Не уедет.

«Они все рано или поздно уедут».

Да с чего ты это взял?

«Мир не стоит на месте. Города развиваются и возьмут над деревнями верх. И тогда ты горько пожалеешь о том, что вообще связалась с Мартином».

Но даже если… Даже если это так.

Джей легонько улыбнулась, почти ощущая губы Мартина на своих губах. Она уж точно никогда об этом не пожалеет.

Джей сжала кулаки, пытаясь удержать это ощущение на себе – губы и улыбка Мартина, его нежные руки и её смущение. От которого хочется и исчезнуть, и застрять здесь, с ним, на долгие часы и минуты.

И Мартин ведь не единственный. У неё была Лина. Она ненадолго пропала, но их связь, их обещания друг другу – они ведь будут длиться вечно.

И, глубоко выдохнув, Джей потопала по лестнице на второй этаж, в мастерскую сестры.

– Лина? Ты как? – спросила она тихо и неловко, выглядывая из полуоткрытой двери.

Комната была пуста.

– Ты здесь?

Джей открыла дверь пошире и наконец увидела – за красным шкафом, который теперь почему-то стоял у двери и закрывал кровать – лежавшую в постели Лину.

– Ты спишь?

Она подошла к сестре и осмотрела комнату. Ничего в ней не вызывало подозрений, кроме шкафа, но всё-таки Джей это не нравилось. Что-то… Что-то напоминавшее ей пресловутый лес.

Запах. Едва уловимый, но даже от слабых его оттенков начинало мутить.

У Джей закружилась голова, и она бросилась к окну, с трудом открыв створки. В комнату подул свежий ветер, и она с облегчением выдохнула.

– Ты как здесь вообще находишься…

– Джей… не надо… – простонала Лина, и Джей тут же подсела к ней.

– Ты чего? Здесь воняло ужасно.

– Ты… Ты всё испортишь…

Непонятный запах, закрытое окно, слабый голос сестры.

До Джей начало доходить, и она вздрогнула, крепко сжав руку Лины. И тут же отпряла, почувствовав слизь на своей коже: её руки были вымазаны чем-то неприятно липким.

– Ты заболела? Мне никто об этом не сказал… Мне закрыть окно?

– За… за… закрой…

В два мгновения Джей встала, подбежала к окну и плотно его закрыла. Тот странный запах ещё улавливался, но слабо-слабо, и Джей не представляла, как он вообще мог кого-либо вылечить.

А потом представила.

– Тебя лечат лесными гадостями, да?

– Джей… всё очень сложно…

Лина не шевелилась.

Джей осмотрела всю комнату, и чем больше она смотрела, тем больше наполнялась решительной холодной злостью.

Эту злость ей было некуда направить – ни она, ни Лина не были виноваты в том, что произошло. А она видела, что на каждой полочке каждого шкафа были разложены неизвестные ей травы, пучки цветов и шишки.

В последний раз она заходила к Лине в мастерскую ровно неделю назад. С тех пор ей ничего не было нужно – и всю эту неделю она вполне могла лежать и болеть, пока Джей, покорно слушаясь отца, занималась своими делами и не лезла в чужие.

А сестра лежала и страдала.

Лина застонала, и лицо её приобрело зеленоватый оттенок. Она сжала кулаки, покрытые слизью, от которой тоже отдавало зеленью.

И до Джей дошло: даже воздух в этой комнате казался зелёным!

– Меня сейчас стошнит, – пробормотала она и зашагала на выход из комнаты.

Она решила просто выйти ненадолго и подумать, как помочь сестре. Но не успела: в комнату зашёл отец.

Джей скорее почувствовала, чем увидела его присутствие в комнате: громкие неторопливые шаги, запах ели и дыма. Смуглые руки, которыми он размахивал при ходьбе. И наконец лицо, искажённое удивлением и, кажется, лёгким страхом.

Он кинул быстрый взгляд на Джей, прошёл в глубь комнаты и осмотрел Лину, а затем снова подошёл к младшей дочери.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он строго, но без злости. Обычная его манера.

Джей сглотнула, предчувствуя тяжёлый разговор. Она покосилась на Лину – бессильную и беззащитную, – и эта картина придала ей сил.

– Это моя сестра!

– И что?

– Я… – «Действительно, и что с того, ведь тебя здесь даже семьёй не считают». – Я имею право знать, что с ней. Она болеет, а ты мне даже не сказал!

– Вот уж не думал, что вы стали лучшими подругами, – пробормотал отец и взял Джей за руку. – Солнышко, ты же знаешь, какие сейчас трудные времена…

Злость в ней нарастала: этими «трудными временами» она была сыта по горло. Отцовские оправдания – одни и те же слова, прикосновения, этот «успокаивающий» тон, с которым он к ней обращался, только когда она бунтовала, – становились малыми камешками, которые и формировали эту злость. Скоро она станет больше её сердца – и души.

– На тебе очень много ответственности. Я вижу, как ты устаёшь, как валишься с ног после каждой уборки. Я просто не мог позволить тебе нервничать и переживать за сестру, хотя я-то знаю, что всё совершенно безопасно и под контролем…

– В смысле безопасно? Ты видишь вообще, как она лежит?! – Джей сверлила отца взглядом: его глаза, лоб, уши, шея… всё её раздражало. Всё становилось потенциальной мишенью. Если бы из её глаз мог литься отравляющий отвар – она давно бы его сотворила.

Только для него.

Джей вырвала у него свою руку.

– Через пару дней она поправится. Наше лечение работает.

– Что это вообще за запах? Откуда у неё на руках слизь? Мы таким раньше не занимались!

«Откуда ты знаешь, чем ОНИ занимались раньше?»

– Ну ты же… Ты ведь не принимала такого активного участия в нашей работе. Ты могла это пропустить. – Отец подмигнул ей и вновь попытался схватить за руку, но Джей вырвалась и в этот раз.

Она ненавидела, когда голос в её голове совпадал со словами отца. Словно жизнь и судьба насмехались над ней. В такие моменты она чувствовала себя самым беспомощным, самым бесполезным существом в мире: был отец, была мать, великая целительница, была Лина… и была она.

Джей, просто Джей. Которая «не принимала такого активного участия в нашей работе».

«В их работе».

– Пожалуйста, давай не будем нервировать твою сестру. Выйдем, подышим свежим воздухом и всё обсудим.

– Я её не оставлю.

– А чем ты ей поможешь? Джей, ну правда – чем?

Отец смотрел на неё самым невинным взглядом на свете.

«Буду охранять её от тебя. Ты же не считаешь меня дурочкой? Не думаешь, что я всерьёз поверю, что она заболела просто так? И лесные запахи, и эта мерзкая слизь здесь ни при чём?»

Но она ничего не сказала.

А правда была в том, что Джей хоть и не верила в свои целительские навыки, но следила за тем, что происходит в семье. Собирала травы и разносила заказы по мастерским. Наблюдала за тем, какими запахами пахнет дом, когда и где обитали новые пауки и почему отец выходил по ночам из комнаты – и, вероятно, куда-то из дома.

Вместе с кем-то.

Джей не позволяла себе всматриваться в фигуры из окна – думала, что нет в этом смысла, но на самом деле не хотела случайно наткнуться на мать. Не хотела давать себе надежду, что мама вновь смогла бы стать… нормальной.

Ей нечего было сказать отцу из этой правды – поэтому она, бросив последний взгляд на Лину и пообещав себе охранять её во что бы то ни стало, тихонько вышла из комнаты.

Отец последовал за ней – но она ускорила шаг. Они шли по коридору, и Джей едва успела заметить бледно-зелёные пятна на деревянных стенах.

– Джей!

Больше всего на свете она не хотела останавливаться – либо уж оставаться с Линой, либо бежать из дома со всех ног.

Но ей пришлось.

Она остановилась прямо перед лестницей, сделала над собой усилие, сжала кулаки так, что костяшки мучительно заныли, и повернулась к отцу, лицо которого выражало самое невинное беспокойство.

– Ты же знаешь, что я не позволю ничему плохому случиться с вами?

Джей захотелось рассмеяться ему в лицо. В этот момент он не был её отцом – он был врагом не хуже леса.

– Оглянись! Куда хуже?

Она чувствовала, что в глазах у неё стояли слёзы. Они жгли, и ныли, и норовили выбраться, но она не хотела показывать отцу свои чувства.

Они смотрели друг другу в глаза. И Джей с удивлением заметила, что отец заплакал тоже. Маленькие слезинки наполнили его тёмные глаза, и он заморгал, продолжая смотреть на неё с таким же неуютным беспокойством.

Он протянул к ней руки.

– Может быть гораздо хуже. И я оберегаю нас всех.

«Очнись. Всё уже так плохо, что хуже быть не может. И в первую очередь страдаешь ты. Но давай, прости отца, прости их всех, и пусть по тебе пройдутся ещё раз».

– Пап… папа… – Она в мыслях не позволяла себе называть его иначе, чем «отец».

Но ей хотелось, чтобы у неё был папа. И как никогда хотелось сейчас.

– Доченька, всё, что я делаю, – всё ради нас. И если мы страдаем, значит это временно и не зря.

Они ведь действительно не смогут жить в городе. И им действительно нужно выйти на новый уровень – такой, при котором они не пропадут в наступавшем новом мире.

Джей не знала, куда идти – назад или вперёд к отцу. Не знала, что переживал он в ту минуту, как и вообще по жизни. Теперь она не знала ничего.

– Я так хочу тебе верить, папа, – прошептала она, надеясь, что он не услышит.

Но он услышал – и протянул к ней снова свои руки.

– Вылечи Лину, пожалуйста, – протянула она дрожащим от слёз голосом и развернулась к лестнице.

Незримая стена не давала ей даже приблизиться к отцу, всё тело сковывало от одной этой мысли.

Надо было сосредоточиться на Лине. Джей могла сомневаться в себе, постоянно спорить с голосом внутри, не иметь своего предназначения… но Лина – она настоящая, как и Мартин. И сестре нужна её помощь. Теперь – как никогда раньше. Возможно, в этом и есть её сила: в защите сестры – по крайней мере, сейчас.

И она не собиралась от неё отказываться.

Лесные истории. Коробка в траве

В лесном поселении Го-терн жил один прекрасный мужчина. Звали его Закери. Почему прекрасный? Да потому что без его лечебных рук, знаний и опыта Го-терн бы долго не продержался: он был единственным и исключительно талантливым лекарем. И только смерть была ему достойным противником, почти все остальные недуги он останавливал легко, словно рождён был именно для этого.

Наконец, когда он достиг преклонного возраста и отдал Го-терну многие силы и собственное здоровье, он начал набирать учеников. В поселении образовался целый класс из двадцати умных юношей и девушек, которые хотели спасать людей и были от Закери без ума.

Целыми днями он работал: лечил всех – от малышей до стариков, без устали записывал свои наблюдения, а по вечерам собирал детей на крыльце своего дома и учил, учил, учил, пока все не валились от усталости.

Но не успел пройти даже год обучения, как Закери исчез. Ночью он сидел вместе с родными за костром – а утром его уже нигде не было. Остались безутешная жена, безутешные дети, но более того – целое поселение без целителя, без лечебного дара и надежды на долгую здоровую жизнь.

Из соседнего села срочно выехал лекарь, и его даже уговорили остаться, но в течение первых же месяцев после исчезновения Закери жители поняли, что жизнь их никогда уже не будет прежней. Новый лекарь не был плохим, но до Закери ему было далеко. Дети по-прежнему болели и умирали, а взрослые подолгу страдали от болей и тяжёлой усталости. Ученики не успели выучиться и сами не знали, что делать. Так жизнь в Го-терне стала хуже и тоскливее, а маленькое местное кладбище начало разрастаться.

Что же случилось с Закери?

Той самой ночью ему не спалось, и он вышел подышать свежим воздухом. Немного пройдясь, он наткнулся ногой на большую деревянную коробку, оставленную кем-то в лесной траве. Если бы он шёл хоть немного левее – ни за что бы её не нашёл, и жизнь в Го-терне осталась бы такой же спокойной и здоровой. Но он ударился о неё и попытался взять в руки – коробка не слушалась.

Закери стало интересно, и он опустился на корточки, пытаясь понять на ощупь, как устроена эта коробка. Снял крышку. Заглянул в черноту коробки – и неведомая сила затянула его прямо внутрь, и пронесла по воздуху, и он потерял сознание.

Очнувшись, он нашёл себя в лесу, рядом с коробкой; и всё бы ничего, но мир, в который он попал, оказался совсем иным. Он переместился в другое место! И мир этот оказался настолько сказочным и беззаботным, что Закери и не подумал дотянуться до коробки, попробовать вернуться назад.

Знание о том, что такого было в том мире, давно утеряно. Но если это заставило Закери пускай и на время, но забыть о своих родных, о детях-учениках, обо всём поселении, что на него рассчитывало в своих трудностях… значит, мир поистине был удивительным.

А когда он вспомнил (если вообще вспомнил), что существовал мир и за пределами коробки, было уже слишком поздно. Коробка исчезла, а вместе с ней – и шанс на спасение.

Так и продолжилась жизнь в осиротевшем Го-терне.

А некоторые дети, бывшие его ученики, иногда просыпались утром и начинали кричать на весь дом. Когда испуганные родители прибегали к их кроватям и спрашивали, в чём же дело, дети утверждали, что видели во сне маленького Закери. Он сузился до размеров ребёнка и гулял по невообразимо красивым полям, прыгая и хохоча.

Свеча

За три месяца до

Этот день должен был быть серым и грустным. Должен был идти дождь, и Крейны бы шли по размокшей грязной земле, печально смотря себе под ноги.

Но кладбищенскую землю ярко освещало солнце.

Вокруг одиноко восставали из земли таблички с накренившимися деревянными балками, истерзанные дождём, ветрами, временем.

– Она была такой скрытной. Я никогда не знала, что у неё на душе, каким ребёнком она росла. Она так мало с нами разговаривала, – задумчиво протянула Лина, возвышаясь над Джей в маленьком чёрном платье.

Его кружевная ткань легонько развевались на ветру. Джей смотрела на камень, к которому отец прикрепил большую железную табличку.

«Ариана Крейн. Любящая мать и бабушка. Мы навсегда запомним твой вклад в нашу семью и будем растить наше дело в память о тебе».

Эта надпись вызывала у неё противный зуд неправильности. Словно… Словно бабушка должна была быть чем-то большим, чем просто «вклад в семью».

– Я даже не могу сказать, каким человеком она была, – продолжала Лина. – Она работала. Всю свою жизнь безостановочно работала. Ну, так говорил отец. Изобретала рецепты. Путешествовала по стране, родила нашего папу… и тогда решила осесть в одном месте. Сама построила большой дом. А когда родились мы, она уже отдыхала… не делала ничего. И такой мы её запомнили.

– Стой, что? Наш дом построила бабушка… одна?

Лина усмехнулась, легонько взяв её за локоть.

– Ну, наверное, она позвала кого-то на помощь… но в целом да. Она знала, что на новом месте мы вырастем, что нам понадобится много комнат. Мечтала о том, чтобы в доме было много детей и много целителей…

Лина повела её в сторону от могилы, к уходившим в деревню людям.

– Что-то мы не оправдали её ожидания, – пробормотала Джей, следуя за сестрой.

– Угу.

Тишина.

– И ведь знаешь, – продолжила Лина, грустно глядя себе под ноги, – наш папа же её единственный ребёнок. И она вложила в него всё. Насколько я поняла, она целыми днями его учила. Привила любовь к учёбе и целительству. Он теперь что-то изучает всю свою жизнь.

– Помогло ли ему это, – пробурчала Джей, чувствуя, какое отторжение у неё вызывает слово «папа».

– Конечно помогло. Смотри, как мы продвинулись. Но проблема даже не в этом, – ответила Лина. – Проблема в том, что вместе со всем этим бабушка передала ему своё представление о жизни. А ты знаешь, какая она у нас. Строгая, немного злая. И упорно мечтающая о великих Крейнах, которые расплодятся по всей Белой Земле… – Голос Лины задрожал. – А теперь бабушка в могиле, но нам ещё долго расхлёбывать результат её воспитания.

Джей не знала, что ответить. В глубине души она была согласна.

– Ты как себя чувствуешь?

Лина издала глубокий вздох, полный усталости. Джей хотелось знать, что она чувствовала, в каких отношениях была с бабушкой – в конце концов, переживает ли она из-за её смерти или давно уже с этим смирилась. Но Лина не показывала ничего, только взгляд у неё был тяжёлый и задумчивый, словно что-то в её душе менялось прямо сейчас.

– Нормально. Уже выздоровела. Только грустно из-за бабушки. Она умерла так тихо… В доме, полном людей, но в одиночестве.

Джей кивнула. Она пока не знала, что чувствовать: в голове ещё звенел и мерцал образ неподвижного тела в кровати. Именно Джей обнаружила бабушку, когда принесла ей завтрак.

Голова гудела. Хотелось поскорее к Мартину и забыть этот день.

– Я видела, как она умирала, – прошептала Джей, крепко хватаясь за руку сестры. И почувствовала, как её рука вздрогнула и сжалась внутри.

– Ты… что?

– Я пришла в её комнату незадолго до этого.

Джей продолжала идти, медленно ступая по сухой пыльной земле, не отводя взгляда от чёрной массы людей на горизонте.

Там – вся деревня. Смерть бабушки тронула всех. Старшее поколение любило вспоминать те времена, когда Ариана Крейн только появилась в деревне и стала лечить местных от самых страшных болезней. Казалось, не было ничего ей неподвластного… кроме смерти. Она умела лечить и готовить лучше, чем любые травники и целители. Её не смогли полюбить – боялись и опасались, но вспоминали все без исключения.

И только одна Джей увидела, как она умирает. У неё в глазах застыли горькие слёзы. Слишком много было слёз.

– Дже-ей? – как из ваты донёсся голос сестры. Та остановила Джей, схватила её за лицо крепко и неосторожно, заглянула ей в глаза со страхом и плохо скрываемым любопытством. – Это что ещё такое? Что ты видела?

Ей хотелось рассказать. А Лине хотелось услышать.

– Она…

– Да? Что такое?

Джей хотелось рассказать ей всё. Всё, что она слышала и чувствовала. Открыться сестре как только возможно – и будь что будет. Снять хотя бы часть огромного камня, который заполнил её сердце и душу. Но…

«Но ты же понимаешь, что этого не будет? Что ты в этом проиграешь?»

Джей понимала.

«Ты не семья, и никто не станет тебя слушать. Никто».

Даже Лина?

«Даже она. Она уже под влиянием родителей, хотя и говорит тебе обратное».

Джей вздохнула. Мысленно она застонала от усталости и разочарования, но внешне лишь вздохнула и пролепетала:

– Она хотела мне что-то сказать, но не успела… закрыла глаза и умерла. Я держала её руку и плакала, а потом позвала вас. Вот так…

Лина молчала, всё ещё держа её лицо в ладонях. Испытующе смотрела в глаза. И наконец притянула Джей к себе в объятия.

– Бедная моя девочка, сколько же ты пережила, – прошептала она и начала плакать.

Джей заплакала вместе с ней. Потому что на самом деле бабушка успела сказать ей всё, что хотела.

* * *

Джей с трудом держала поднос с завтраком на трясущихся руках. Они начали постоянно трястись с тех пор, как заболела Лина, – несильно, но достаточно, чтобы уронить еду.

Она осторожно ступала по скрипящему полу, мысленно молясь, чтобы всё удержать и доставить в комнату бабушки.

На подносе были фрукты, немного мяса с овощами, всё на деревянных тарелках и ложках. Бабушка порой питалась лучше, чем они сами, но отец всегда говорил, что без стараний бабушки они бы и близко не добились всего, чего имели.

И что когда она сама дорастёт до её возраста – она поймёт. Джей на это могла только кивать головой.

Наконец она дошла до двери и локтем опустила золотистую ручку.

– Бабушка, я принесла завтрак, – тихо проговорила Джей. Распахнула дверь, зашла, стараясь издавать поменьше звуков на случай, если бабушка ещё не проснулась.

Она лежала, закрытая одеялами. И зачем ей одеяла в такую жару…

– Джей… это ты?

– Да, я.

Джей, отчаянно балансируя, медленно поставила поднос на низкий столик у изголовья кровати.

– Джей, деточка, я умираю.

Она застыла, склонившись над столиком.

– Что-что?

На это бабушка ничего не ответила.

Джей стояла, боясь смотреть на неё и требовать ответа. Что бы ни произошло, она уже чувствовала себя виноватой.

– Подойди ко мне, пожалуйста.

Джей повернулась и издала вздох облегчения: бабушка оставалась такой же и даже выглядела здорово. Только лежала, окутавшись несколькими одеялами. Белыми-белыми, как облачко.

– Ты… Ты что такое говоришь?

Всё её тело было готово к удару – или обороне. Ноги приготовились бежать за помощью. Глаза отчаянно искали хоть один признак того, что что-то не так.

– Я знаю, что происходит. Твой отец начинает сходить с ума. Как мать. Он видит в лесу спасение. Но не понимает, что это не спасение. Он убьёт нас всех.

– Ты… Ты о чём… – Нервная дрожь охватила всё тело Джей. Она села на кровать рядом с бабушкой.

– Послушай меня. Предотврати это. Пока не поздно. Я не знаю как… Знаю, что сын тебя не послушает, да он вообще никого уже слушать не будет… Но тебе нужно что-то придумать. Лес опасен. Это не источник силы. Это проклятие, которое погубит всех нас… навсегда.

– Бабушка, ну что ты… но не так же всё плохо… – Джей схватила её за руку, но тут же отпрянула.

Бабушка замолчала, и взгляд её замер и потух.

Тяжело и часто дыша, Джей встала с кровати, медленно шагая назад.

– Лина! Лина! Папа! Кто-нибудь! – закричала она, не успев даже осознать, что произошло и что ей сказала бабушка.

Сейчас она хотела лишь оказаться подальше. Разделить с кем-то эту ответственность.

Эту несуществующую, но очень ощутимую вину.

И когда отец прибежал, он увидел плачущую у двери Джей, которая смотрела на него пустым взглядом и повторяла, что всё очень, очень плохо и она ничего не может с этим сделать.

* * *

– Нашёл такую интересную книгу у родителей. У них несколько огромных шкафов, забитых книгами, так что не переживай и смело бери. И… я думаю, она понравится твоей сестре, хоть я её давно уже не видел. Бери. Можешь сказать, что это от меня.

Мартин протянул ей маленькую книжку в красном переплёте.

– Э-э… да… – Джей вздрогнула, почувствовав прикосновение книги к своей руке.

Они сидели в поле, и длинные белые растения щекотали ей ноги. По дереву бегали муравьи и жучки. Иногда их приходилось сбрасывать с рук и ног на плотный плед под ними, и они постоянно касались друг друга, неловко переглядывались и вновь терялись в книгах.

И Джей его не слушала. Все её мысли были заняты бабушкой и тем, что она могла узнать о лесе.

– Как ты? Только говори честно. Я же вижу, что что-то с тобой не то.

Джей посмотрела на него так, будто он задал вопрос на другом языке.

– Я… э-э…

Её так давно не спрашивали, как она, что она разучилась отвечать на такие вопросы.

– Я слышал, что у тебя умерла бабушка. Надеюсь, это случилось мирно и во сне, но… в любом случае это тяжело. Поделись со мной переживаниями, если хочешь.

Эти слова вспыхнули в её голове воспоминаниями о теле в кровати. Они неприятно жгли.

– Да… Да всё нормально. Она была старая.

Лёгкое прикосновение и тяжёлое чувство, что что-то идёт не так. Мартин притянул её к себе за подбородок и легонько поцеловал в дрожащие губы.

– Я же вижу, что ты переживаешь. Это в твоих глазах. И руки у тебя дрожат. И… И веко дёргается.

– Не из-за этого, – прошептала Джей, не зная, как сказать об этом Мартину, в какие слова это вообще можно облечь.

– Скажи мне. Что бы это ни было – скажи. Ты так много мне недоговариваешь… Думаешь, так лучше?

Джей глубоко вздохнула, не решаясь смотреть ему в глаза. Где-то в животе всё пылало и верещало, в ушах стучала кровь. Она разрывалась между тёплыми чувствами и страхом.

Просто скажи: «Мой папа занимается ужасными, опасными вещами, от которых болеем мы с Линой, от которых сошла с ума моя мама. Всё очень плохо. Бабушка хотела это остановить, но не смогла, не успела. А я тем более не смогу. Помоги мне, Мартин. Помоги нам».

«Он подумает, что ты сумасшедшая. И правильно».

– С папой всё… не очень.

Мартин внимательно смотрел на неё, поглаживая по плечу, и каждое его прикосновение приятно жгло кожу и отзывалось теплом в животе. Это был идеальный момент. Такой, каких мало. Прямо сейчас она ему нравилась, и они сидели в тишине, и он готов был гладить её, и целовать, и слушать.

– Дома всё не очень хорошо.

Просто скажи это. Доверься хоть одному человеку. Сними с себя один из холодных камней.

– Я… Я делаю очень много… но…

«Он никогда тебе не поверит, а даже если и так – чем он сможет помочь? Чем ты думаешь, тупица? Или ты предашь семью, просто уехав отсюда? Или думаешь, что Лина согласится уехать?»

– Я…

«О чём ты вообще думаешь?»

– Продолжай, – прошептал Мартин, притягивая её голову ближе к себе. – Не думай ни о чём. Продолжай говорить. Пожалуйста.

«Он так к тебе относится только потому, что не знает всей правды. Скажи ему – и всё потеряешь».

– Я очень много всего делаю по дому, пока все остальные работают над… прорывом. Это очень утомляет. Я так устала, так устала, так устала, так устала, так устала… – шептала она, чуть не плача, и Мартин притянул её к себе, сильно сжав в объятиях.

«Ты хотела защитить Лину, но не спасла никого. Ты только подчиняешься отцу. И уж точно не заслуживаешь доверия Мартина».

– Я знаю, милая, я знаю, как это тяжело, – прошептал он, и от слова «милая» всё снова заверещало в животе и в сердце.

Она не может признаться, но может ловить каждое такое слово, каждое его прикосновение, пока всё не разрушится окончательно.

Джей отодвинулась от него, заглянула ему в глаза и поцеловала. Она хотела, чтобы всё получилось как в книгах Лины: поцелуй, в котором можно забыться, – но пока они целовались, её голос не замолкал ни на миг и всё кричал: «Ты недостойна, ты недостойна, ты недостойна!»

«Я так устала», – отвечала ему Джей.

…Ночью Джей не могла уснуть.

Мартин отпустил её с трудом, взяв с неё обещание приходить в поле каждый день и говорить обо всём, что её беспокоит. Она же собиралась с ним целоваться как можно больше и говорить как можно меньше.

А ночь была тёплой, шумной от цикад и гуляющих ровесников. Такой мягкой и уютной, что Джей хотела бы поместить её в одну из баночек отца и сделать с неё самую вкусную и тёплую настойку. Она не засыпала: стоило ей закрыть глаза и отпустить контроль, как в темноте всплывало мёртвое лицо бабушки и раздавались её последние умоляющие слова.

Чего она ожидала? Что отец неожиданно начнёт её слушать? Или…

Внезапное осознание – и Джей села на кровати, буравя взглядом большой шкаф напротив.

Всё могло быть проще.

Она встала, ощутив голыми ногами неровный скрипящий пол, и на цыпочках подошла к двери.

Тихая ночь. Никто не ходил в коридоре, и, казалось, все спали.

«Интересно, спит ли сейчас мама», – промелькнула у неё шальная мысль, тут же взорвавшая сердце острой болью.

Джей сглотнула, внезапно потеряв способность шевелиться и ощущать. Секунда боли – и в груди вновь стало так пусто и холодно, что она сама себе ужаснулась.

«Кем же ты стала».

– Тсс-с! – шикнула она на голос, забыв, что никто больше не мог его слышать.

Она тихонько отворила дверь, издавшую тихий скрип. Вышла в пустую тьму коридора и направилась на этаж ниже, где когда-то (казалось, очень-очень давно) жила бабушка.

…Её комната была, пожалуй, единственной, где не пахло лесом. Всё здесь застыло, словно ждало, когда кто-нибудь придёт и переберёт её вещи. Джей думала, что отец сам попросит её этим заняться, но он лишь посидел в комнате немного да закрыл её от всех, попросив не заглядывать и проявить уважение к покойной.

Теперь она сама намеревалась узнать.

Не могло такого быть, чтобы бабушка попросила её о чём-то настолько сложном, не дав никаких подсказок. Если бабушка так переживала по поводу леса – она должна была знать больше, чем Джей, и Лина, и все Крейны, вместе взятые.

Джей зажгла свечу и начала медленно осматривать каждый предмет в её комнате. Их было немного: пара очков, несколько книг с крупными буквами, швейные наборы. Не было даже паутины. Интересно, смогла ли бабушка защитить от неё свою комнату или же пауки избегали её, старой целительницы?

Наконец Джей перешла к двум старым низким шкафам у её кровати. Им, наверное, было вдвое больше лет, чем ей самой. Джей отворила дверцы первого шкафа – и ей в нос ударил запах пыли и сырости от старой одежды. Вуаль, какие-то платья, много плащей и юбок. Она рыскала глазами во тьме, едва-едва освещаемой восковой свечой, но не нашла ничего особенного.

Второй шкаф оказался полностью забит тетрадями, банками и неизвестными жидкостями. Джей задрожала от страха, понимая, что теперь бабушка ей откроется больше, чем когда-либо при жизни.

Дрожавшая в руках свеча выхватывала очертания толстых тетрадей, сплошь покрытых пятнами и разводами чернил. В банках оказались загнившие цветы, травы, даже что-то напоминавшее еду. Жидкости она трогать не стала.

Джей взяла столько тетрадей, сколько могла удержать в одной руке, и села на кровать, поставив свечу на ближайшую тумбочку.

Первые тетради ничего ей не дали, но в какой-то момент она смогла выхватить из полумрака слова «лес» и «опасность».

– Ну конечно, – прошептала она, нервно хихикнув.

«То, что сын называет лесом, на самом деле не лес. Деревья – это прикрытие. Между ними где-то в глубине леса существует портал в другую цивилизацию, опасную и злую, с которой ни в коем случае нельзя пересекаться. Я ещё плохо изучила этот другой мир, но то, что я уже знаю, вгоняет меня в ужас. Я даже не решаюсь писать об этом».

«Они следят за нами, это правда. Они знают, кто находится рядом с лесом, и тщательно охраняют свою границу. Они поселили в этом “лесу” особых сущностей, которые позднее были изуродованы (я не знаю как, но предполагаю, что все, кого касается “лес”, так или иначе заболевают). Эти сущности охраняют портал от людей».

«В разных частях света я слышала рассказы о древней цивилизации, которая живёт в другом мире. Её отголоски можно почувствовать в некоторых лесах, но и влияние их… ужасное. Я слышала многое. Про самоубийц, пропажи людей, якобы лесных монстров. Только это не монстры. Это охранники. А нам не следует тревожить тех, кто явно превосходит нас во всём».

Джей захлопнула тетрадь. Чем дальше, тем больше ужаса она осознавала.

Лес, куда она так мечтала попасть. Хвоя, которой так хвалился отец. Целительский прорыв, обречённый на смерть, – вот что стояло у неё перед глазами, пока мёртвая бабушка рассуждала о пагубном влиянии леса.

И отец об этом не знал…

«Или знал? Не поверю, что бабушка не рассказала ему всё это в попытках остановить».

Знал.

«И намеренно поставил под угрозу всё, чем мы жили. Всю семью».

Джей задыхалась. И едва ли не чувствовала на себе тяжёлый взгляд шкафа, хранившего очень много, слишком много!

Шкаф будто осуждал её. За то, что не узнала раньше. Что не потребовала ответов. Что пыталась узнать всё у отца, но даже не подумала про бабушку. За то, что могла остановить это ещё раньше, пока не стало слишком поздно, пока Лина не начала заболевать и пауки не поселились в их доме…

Джей сжала кулаки и задышала тяжело и часто.

Остановись.

«Ты ничего не изменишь своей паникой – но ещё можешь всё изменить холодным рассудком. Ты теперь защитник своей семьи. И это – твой единственный шанс доказать всем, что тебя не просто так зовут Джей Крейн».

Голос молчал.

Она ещё не знала, что совсем скоро весь её мир разрушится на части.

Деревья

Осторожно, медленно, на трясущихся ногах Джей шла к лесу. Она видела перед собой только его тёмные очертания – словно это была стена, разделявшая людей, жителей Белой Земли, и новый мрачный мир. А в то, что в лесу живут дружелюбные феи, она давно уже не верила.

Она шла, спотыкаясь на ровном месте, и крепко сжимала кулаки – ей легче было представлять, что в этих кулаках заключена вся её сила. Вернее, жалкие остатки.

Но и они покинули Джей, когда она увидела серые, покосившиеся деревья. Совершенно голые, с опущенными вниз ветвями. Всего несколько полуживых деревьев на некогда белом поле – но яркие воспоминания разом нахлынули на неё, и она едва удержалась, чтобы не упасть.

«Что ты читаешь?»

«Ты когда-нибудь ходила в лес?»

«Ты – это не твоя семья…»

Джей как будто услышала знакомый голос, показавшийся ей самым красивым из тех, что она слышала. Красивее голоса Лины и теплее голоса отца. Её захлестнуло такой острой болью, что она не выдержала и медленно осела на землю. На горячую, твёрдую, словно камень.

Деревья склонились над ней, и она увидела в них те пышные зелёные ветви, под которыми они когда-то сидели с обладателем голоса.

С Мартином. Её Мартином, хоть она и не была уверена, что могла его так называть.

Джей зажмурилась, проведя ладонями по лицу, пытаясь пробудить себя от этих воспоминаний и переместиться скорее в лес. Но тело её не слушалось, а разум – тем более. Перед глазами всплывали ярко-голубые глаза Мартина, в ушах звенел его красивый низкий голос. Это было даже тяжелее, чем разговаривать с ненастоящей Линой.

Наконец она открыла глаза.

Рядом с ней, лениво листая книгу, сидел Мартин.

– Ты… Ты что здесь делаешь? – прошептала она, не понимая, сон это или реальность.

Он молчал, продолжая листать страницы. Его фигура размывалась слезами, которые Джей даже не успела осознать.

Она слабо помнила Мартина, их разговоры и встречи. Но сердце её помнило всё, и от этого руки дрожали, ноги тряслись, а из глаз неконтролируемо текли слёзы. Её щёки и даже шея оказались мокрыми за минуту.

– Мартин…

Больше всего ей хотелось, чтобы он заговорил, спросил, как у неё дела, обнял и попытался помочь. Она чувствовала, что это единственный человек, который мог бы хоть как-то облегчить её путь до леса. Ни отец, ни Лина, ни кто-либо из соседей – никто не мог облегчить ей жизнь.

А он мог.

«Хочешь, пойдём в лес прямо сейчас?»

Она слышала в своей голове обрывки их разговоров, но они доносились до неё как сквозь вату. Когда-то в прошлой жизни они сидели здесь, читали книги и общались – теперь читал только Мартин, и на самом-то деле его здесь не было.

Джей подвинулась к дереву, у которого сидел он, не обращая на неё никакого внимания.

– Что ты читаешь?

Он молчал. Молчал и лес.

– Ответь, пожалуйста.

Она уже не плакала – могла лишь шептать, собираясь с последними силами. Но потратить все силы на Мартина казалось более правильным, чем сидеть и молчать вместе с ним.

– Поговори со мной. – Она хотела сказать «помоги мне», но смогла произнести лишь это.

Ещё через минуту молчания Джей поняла, что ничего от него не добьётся. Прислонилась к толстому стволу дерева, чувствуя спиной сухую корку, и стала смотреть на лес.

Перед ними простиралось безлюдное серое поле. Ветер изредка гонял по нему пыль и остатки растений. Тишина была такая, что Джей даже становилось страшно. Стояла жара. Лицо и одежда пропитались потом. Закрыв глаза, Джей подставила лицо яркому дневному солнцу, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.

Ещё немного, и солнце отберёт у неё все силы. Пора было идти.

Шмыгнув носом, Джей поднялась на ноги. Она не могла заставить себя посмотреть на Мартина, ещё шелестевшего страницами. Не могла снова заговорить с ним или попрощаться: глухая боль захватила её сердце. Если бы она на него посмотрела – она бы плюнула на всё и осталась с ним, лишь бы чувствовать хоть чьё-то желанное присутствие в Белой Земле.

И стоило ей сделать первый шаг навстречу лесу, как она услышала до боли знакомый голос:

– Какие истории ты любишь?

Джей вздрогнула, но всё ещё не смогла повернуться и посмотреть Мартину в глаза. Слёзы вновь полились по её щекам, и она уже не могла их сдерживать.

– Я… не знаю, – пролепетала она сквозь поток слёз.

– Я люблю истории, которые начинаются с проблем. Когда герой всю книгу их решает и растёт над собой. Когда… ну, знаешь, когда он идёт против всего мира и добивается своей цели.

Джей не могла осознать его слова. Всё, что она слышала, – это приглушённый голос Мартина и собственные рыдания. Но вопрос его она поняла и напрягла все свои силы, стараясь хоть как-то ответить, чтобы он не замолчал снова.

– Я… Я люблю истории с хорошим концом.

Шелест страниц прекратился.

– Тогда создай такую историю.

Джей не смогла ему ответить, и больше он ничего не говорил. Она так и не повернулась, чтобы проверить, сидел ли он ещё у мёртвого дерева.

Но слова эти впились ей в голову. Создать историю с хорошим концом.

Если у неё была хоть какая-то возможность всё исправить – она непременно это сделает. Ничего другого ей всё равно больше не оставалось.

Бергамот

За месяц до

Мартин сидел на крыльце в тени дома и устало смотрел себе под ноги. Солнце палило так сильно, что тяжело было смотреть куда-то ещё.

Джей сидела рядом с ним, боясь шелохнуться: казалось, стоит ей пошевелить рукой, как боль выплеснется наружу, и слезами она зальёт всё вокруг, всю деревню.

Он уезжал. Его семья уезжала.

– Ты можешь поехать со мной. Ты ведь знаешь это? Я что-нибудь придумаю с родителями, но в любом случае – ты из семьи Крейнов. Вы много раз нам помогали. Без вас и половина деревни бы не выжила. Так что тебе помогут.

Она могла. Перебирая в руках растения, она очень чётко понимала: это была точка невозврата, её выбор. Маленькая незаметная Джей, теперь она могла бы стать чем-то большим. Жительницей города. Белым листом, на котором нарисовать можно всё, что ей захочется.

– Тогда мне придётся оставить семью.

Мартин повернул к ней голову и ухватился рукой за подол её платья.

– Они с тобой плохо обходятся. Для тебя здесь ничего нет, Джей. Совсем ничего, ты же это видишь? Я знаю, ты умная, ты видишь это сама.

И каждое его слово злило всё сильнее – но злость превращалась в холодный камень, за которым была лишь пустая, грустная безнадёжность.

– Это моя семья.

«Они не твоя семья».

Эти слова были пустыми. Джей равнодушно рассматривала растения, наблюдала, как ветер колышет зелёные стебли белых цветков. Как красиво они лежали в её смуглой загоревшей руке.

– Я уверен, они были бы только рады…

– Семья, – прошептала Джей.

У неё и мысли не было уехать.

– Я могу стать настоящей Крейн. Могу стать Джей… Крейн. Я почти убедила отца не лезть в лесные дела. Почти вылечила Лину…

– Стой, она снова болеет? – почти вскрикнул Мартин, но потом остановился и обхватил лицо Джей своими руками: – Ты ведь не можешь остаться здесь навсегда только из-за неё. Конечно, я сочувствую, и мы можем даже подождать, пока она не вылечится, если ты захочешь уехать с нами…

Джей раздражённо вздохнула и убрала его руки. Эти длинные реплики звучали так неуместно.

– Да она болеет всегда! – прикрикнула она на Мартина и тут же пожалела об этом, увидев, как исказилось обидой его лицо.

Они замолчали.

– Ты же знаешь, что я в этом не виноват, – прошептал Мартин, осторожно гладя её ноги, закрытые выцветшим платьем. Кое-где на нём ещё виднелись красочные цветы и старая желтизна. Новые платья ей давно не покупали. – Мне жаль, что это происходит с Линой. Но ты не можешь помогать им вечно.

– Почему нет?

– Потому что тебе нужно жить и своей жизнью тоже.

Мартин не понимал, что своей жизни у неё никогда не было. Она не могла отделить свои желания от чужих, свои мысли, цели и любимые занятия – от того, что было в её семье.

– Твоя семья – твоя главная проблема, Джей, – со вздохом сказал Мартин и хотел было отвернуться, но тут же вздохнул и придвинулся к ней ещё ближе. – Прости. Ложись со мной, пожалуйста.

Она послушалась и легла на плед, тут же зажмурившись от яркого летнего неба.

Ослепительная синева. Такая яркая, ярче всей её жизни и всей Белой Земли.

– Это моя семья. Отец, который меня воспитал. Сестра, которая живёт со мной с моего рождения. Люди, которые сделали меня такой, какая я сейчас. Родные люди. Да, мой папа в чём-то ошибся. Но это не значит, что я должна их всех… бросать. – На секунду Джей стало даже обидно, что в глазах Мартина она вообще могла бы так поступить. – Я должна дать им шанс.

– Шанс на что?

– На примирение. На то, чтобы всё исправить. И… чтобы я стала частью семьи. Настоящей. Только представь, если я смогу переубедить отца и всё станет как прежде… какой будет жизнь!

Джей даже не заметила, как в глазах у неё появились слёзы. Мартин вздохнул и убрал их с её глаз и щёк.

– Ты слишком большого о них мнения. Слишком большого. Сама не заметишь, как они разочаруют тебя и оставят ни с чем.

– Они моя семья! – Джей грубо убрала его руки.

– Ты сама их не любишь. Так ведь? Ты всегда чувствовала себя с ними чужой.

– Какая разница… Я должна дать им шанс. Это будет правильно. Какой смысл мне бежать, оставив Лину?

– Твоя сестра ничего для тебя не сделала. Это всё глупые надежды. Прости, что я это говорю, но кто ещё тебе это скажет, Джей?

Она шокированно смотрела на Мартина, который, кажется, говорил совершенно серьёзно. Он и правда думал, что она может их всех оставить. Сбежать от Лины, от отца, которому только она сама теперь могла помочь. Оставить свои мечты о семье.

Она посмотрела на свои руки, которыми протягивала нить между возможной жизнью с Мартином и жизнью со всей её семьёй. Отцом, мамой, Линой. Которая, конечно же, обязательно вернётся, когда вернётся целительница Джей.

Нить с треском оборвалась.

– Так будет правильно.

– Какое правильно? Ты же несчастна!

«И ты должна быть несчастной. Ты этого заслуживаешь».

Но если она переубедит отца, то всё изменится…

«С тобой не бывает иначе. Когда ты хоть раз была счастлива? С Мартином? И то ты от него отказываешься».

Всё не так. Она поступала правильно. Так, как и должна. Ради семьи и их светлого будущего.

«Твоё будущее во мраке».

– Джей, ты слышишь меня? Я говорю, не отказывайся от всего, что имеешь, ради тех, кто не заслуживает…

«Это ты не заслуживаешь! Не заслуживаешь счастья! Никогда!»

– Джей, ты понимаешь меня? Джей?

Она уже не слышала. В голове орал голос. Бесчинствовал так, как давно себе не позволял. Сплошной шум, через который пробирались болезненно верные слова, такие, что ей самой было страшно.

А позади шелестел тёмный лес.

И всё было так тяжело, так неправильно, что она не выдержала и закричала. Закричала так, чтобы заглушить и Мартина, и лес, и голос, и весь мир, живой и мёртвый.

– Уходи! Уходи! Уходи! – кричала она, больше всего надеясь, что он останется и спасёт её от этого голоса.

Но он, испугавшись, начал её трясти, а потом просто убежал.

А она осталась.

* * *

Жара, жара, жара. Неутомимая, бесконечная.

Джей перестала днём выходить на улицу – то ли из-за жары, то ли из-за Мартина.

Его семья вот-вот должна была уехать, и что делала Джей? Лежала в кровати, ходила по дому и погружалась в свои мысли.

В голове было громко. Голос постоянно что-то шептал.

Усталость окутывала её тело, сжимала ноги, и временами Джей становилось трудно ходить. Она закрывала глаза и видела Мартина – расстроенного и разбитого.

Джей как раз была на одной из своих «задумчивых прогулок» по дому (на улицу уже никто не рисковал выходить без повода), как в одной из комнат раздался приглушённый плач и шёпот.

– Тише, тише, – шептал низкий мужской голос, знакомый ей до неприятных мурашек. – Всё будет совершенно хорошо. Я обещаю. Я вылечу тебя.

Вылечу… Джей выругалась и взлетела по лестнице, без стука ворвавшись в комнату Лины.

– Что здесь опять происходит? – спросила она своим самым строгим голосом.

Отец мог выдумать тысячу причин, но если она заявилась неожиданно, то мог не успеть. Испугаться.

Джей должна была попробовать.

– Ну… – Он сглотнул, содрогнулся всем телом и взял себя в руки. – Лина просто снова приболела.

Джей мучительно долго изучала взглядом сестру, пытаясь найти признаки влияния леса. Но Лина просто лежала без сил, отвернувшись лицом к стене и подрагивая. Казалось, она действительно просто заболела.

Но о слове «просто» в доме Крейнов давно можно было забыть.

– Лина, повернись ко мне, пожалуйста.

Сестра так и сделала.

Она со вздохом повернулась, расправив волосы по белой простыне. Бледные впалые щёки, подрагивающее веко, тонкая рука, которой она вытерла мокрый лоб, – всё казалось… обычным.

О, Джей бы обрадовалась, если б у сестры оказался обычный жар. Его они могли бы вылечить. Его они не боялись.

Но тут же из волос сестры выглянул маленький паук. И нырнул под кровать.

– Да что ж такое! – вскрикнула Джей и кинулась к сестре, села у её кровати, заключила её в крепкие объятия, самые крепкие, на какие только была способна. И прошептала ей в ухо: – Я спасу тебя, обязательно, ты только держись.

И подошла к отцу.

– Я тебе сколько раз говорила?

– Ты говорила, да…

– Лина болеет уже которую неделю! Постоянно! И всё из-за этого тупого леса! Ладно здравый смысл, но тебя собственная дочь не волнует?

Она никогда так не кричала на отца, никогда непозволяла себе грубость. Но, увидев этого паука, больше не могла себя сдерживать.

– Джей, я…

– Что? Что ты?

Джей испытующе смотрела на отца, пытаясь своим взглядом заглушить его желание поспорить. Не сейчас. Не у кровати Лины.

«Смотрю, ты уже его не боишься».

А чего тут было бояться? Раньше она ещё переживала из-за возможных наказаний, да и чувствовала, что могла ошибаться… но теперь она и права не имела бояться.

Страхи уходили при одном взгляде на больную сестру. И она готова была драться, если это поможет.

– Пойдём в мою мастерскую. Поговорим.

– О, мы поговорим! Мы так поговорим… – пробурчала Джей и тут же вылетела из комнаты, пытаясь скрыть своё облегчение. По крайней мере, он был готов к разговору.

…Мастерская казалась заброшенной.

Джей впервые увидела стол отца пустым – на нём было множество светлых пятен и грязных растворов. Все инструменты были убраны в шкафы. Окно закрывала синяя занавеска, которую начинала есть моль.

– Я всегда так трепетно следил за этой мастерской, постоянно жёг благовония с бергамотом. Чтобы помогали достигать наших целей, – задумчиво протянул отец, обходя комнату. – Но теперь ни с чем не могу справиться. Всё в совершенном беспорядке. Нет сил.

В другой ситуации Джей бы пошутила, что беспорядок отца – это чистая комната с парой валяющихся не на своём месте пучков травы. Но сейчас ей хотелось разрушить всё на свете.

– Я не знаю, сколько ещё тебе нужно это говорить… но лес – это опасно. Смертельно опасно. Ладно, ты можешь не слушать меня… но вспомни слова бабушки.

Джей готова была хоть часами повторять одни и те же доводы. Но отец перебил её, вскинув руку:

– Дочь, как ты думаешь, что сейчас происходит?

Он остановился у лакированного коричневого шкафа – прямо как в комнате бабушки. Джей подавила в себе неприятные воспоминания, полностью сосредоточив внимание на отце.

– Жара. Засуха. Наверно, худшая за всё время.

– Из-за чего?

Это поставило Джей в тупик. Она растерянно смотрела на отца, пока тот с грустным взглядом осматривал комнату, скрестив руки на груди.

– Как из-за чего… она просто случилась…

Отец грустно вздохнул. Чёрт. Она никогда не видела его таким печальным.

– Джей, ты же неглупая девочка. Давно могла бы понять, если б думала не только о себе и своих проблемах. Я же вижу, что ты мыслями постоянно в себе, и это даже не твоя вина, ты всегда была такой…

Голос внутри неё засмеялся.

– Ближе к делу, пожалуйста, – раздражённо проговорила Джей, пытаясь скрыть за этим раздражением отчаяние.

Она понимала, к чему идёт разговор.

– На нас проклятье, дочь. На всей деревне.

Джей судорожно сглотнула. Само слово «проклятье» звучало как насмешка. Как попытка оправдать всё, что происходило.

Она на миг подумала, что ведь всё плохое, что случилось с ней и семьёй Крейнов, было связано именно с ним. Всё «проклятье» – из-за одного человека.

И этот человек стоял и грустил перед ней вместо того, чтобы что-то с этим сделать.

«Задави его!»

– Так почему ты не пытаешься всё исправить? – начала Джей, в глубине души желая причинить отцу как можно больше страданий своими словами. Столько страданий и злости, чтобы он наконец-то всё исправил. Ничто другое больше не работало. – Почему ты стоишь передо мной? Я самая слабая из семьи! Я сколько раз просила перестать? Сколько раз показывала записки бабушки? Почему ты до сих пор работаешь с лесом? Почему заставляешь Лину страдать? Лину! Она же самая невинная из всех нас!

Отец горько вздохнул и протянул к ней руки.

Но Джей не спешила приближаться. Она не видела себя рядом с отцом. Только вдалеке, на самом безопасном расстоянии. Даже находиться с ним в одной комнате было неуютно.

– Джей, я…

– Говори! Говори! Говори! – закричала она, подавшись вперёд, безумными глазами глядя на растерянного отца.

Он помолчал немного, а потом опустил взгляд и коротко проговорил:

– Мы уже месяц не практиковали целительство – ни в каком виде, кроме прямого лечения. Никакого леса, ничего.

Джей шокированно выдохнула, чувствуя, что теряет опору и быстро летит под землю, вниз.

– В смысле?

– Вот так. – Отец присел на стол, вымученно проведя руками по лицу.

– То есть… вы уже отказались от лесных практик… и на нас всё ещё проклятье?

– Целый месяц, – прошептал отец.

У Джей затряслись ноги.

Она представила, как весь их дом, и дома соседей, и дом Мартина – всех захватывают деревья, и они пропадают в лесной тьме.

– Что нам тогда делать?

– Я не знаю. Вот и вся правда, которую ты так давно хотела. Я попробовал всё.

– Но должно же что-то быть! – Джей отчаянно не хотела сдаваться, прокручивая в голове сотни мыслей одновременно. Но ничто не складывалось в цельный ответ. – Не может быть так… грустно… Почему болеет Лина? Не мы?

Отец грустно усмехнулся, ещё раз посмотрев на Джей и протянув к ней руки. На этот раз она осторожно подошла ближе, и он схватил её за руки и принялся гладить. От его прикосновений всё горело огнём. Огнём стыда, боли, злости.

Она не выдержала и отдёрнула руку, села за соседний стол, боясь даже взглянуть на отца.

– Лина оказалась совершенно слабой, самой слабой из нас… ну, физически. Она не оправдала наших надежд: не переносит влияния леса и теперь болеет каждую неделю. Я пытаюсь сделать всё, что могу, Джей, но моих сил здесь недостаточно.

Повисла тишина. Тягучая и противная. От неё пахло жарой и потом.

Стоило Джей закрыть глаза, как перед ней восставала улыбка Мартина, его глаза, полные страха, в тот самый день. А потом и Лина, её уставшее, измученное лицо и руки, покрытые зелёной слизью.

И всё вместе так изводило Джей, что она хотела не закрывать глаза никогда. Но с открытыми глазами она видела отца, сгорбленного и грустного, и начинала сходить с ума окончательно.

И тут её поразила мысль – ослепительно яркая и громкая, словно молния.

– А мама? Мама знает?

Она уже не помнила улыбку и голос мамы, но помнила, что все её мысли и страдания рано или поздно сводились к ней. И она была единственным человеком в доме, кто не погряз по уши в безумии леса.

Или же?..

– Опять ты про маму… – усмехнулся отец, чем тут же вызвал у неё стрелу негодования.

Эта стрела вонзилась ей прямо в сердце. От боли Джей часто задышала и уставилась на отца непонимающим взглядом.

– Она знает, но уже поздно что-то менять.

Джей почувствовала себя маленькой девочкой, которую забыли на лестнице третьего этажа, у маминой мастерской. Которая смотрела, как Лина свободно заходила туда, но ей самой вход был запрещён. Которая больше всего хотела почувствовать на своих плечах сильные взрослые руки.

– Пап, что с мамой? Скажи, пожалуйста, что с ней всё в порядке.

И снова она доверялась взрослому, потому что не находила другого выбора. Она могла ненавидеть отца, могла злиться на него до скончания веков – но ломилась в стену, их разделявшую, и руками, и ногами, и головой.

Этой стеной было слово «мама».

– С ней всё в порядке. – Отец задумчиво осмотрел свои руки, словно пытался достать из них все ответы, и вдруг посмотрел на неё совершенно другими глазами. – Чёрт, да я по меньшей мере должен тебе это рассказать. С мамой правда всё в порядке. Она просто… отдала часть себя взамен на знание. И с тех пор мы могли сделать гораздо больше. Ты же помнишь, как к нам на лечение приходили люди из других деревень и даже городов?

Джей помнила. Маленькая девочка в ней улыбнулась.

– Так вот, в твоём детстве она провела… ну, так сказать, некоторый ритуал… и стала говорить на другом языке. На языке леса. И научилась делать столько всего с лесными травами… Ох, ты даже себе не представляешь! – Отец мечтательно улыбнулся, но быстро пришёл в себя. – В общем, она стала по-другому мыслить и проводила почти всё время в затворничестве. Но мы очень многое сделали вместе, и это жертва, на которую совершенно точно стоило идти…

– Ты сейчас серьёзно?

Джей готова была слушать о матери всё что угодно. Любые маленькие детали давали ей свет и надежду понять, что же на самом деле произошло («И как ты можешь вернуть себе маму, верно?»). Но последнее, что сказал отец…

– На это стоило идти?

Отец испуганно схватил её за руки, но она тут же их одёрнула в гневе.

– Джей, постой… ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь! Я потеряла маму! Я… потеряла…

Больше она ничего не смогла сказать. Её горло стянуло горькими слезами. В груди заболело так, что ей пришлось схватиться за бёдра. Перед глазами – мать, которая держала её в своих руках и улыбалась. Когда-то давно, когда в их жизни не пришёл лес и все его «достижения».

– Как ты мог… променять… маму… на лес… – с большим трудом пролепетала Джей, не в силах остановить рыдания.

Отец тут же сгрёб её к себе в охапку, и она слетела со стула в его объятия. Ей пришлось усесться к нему на колени: отец держал крепко и не отпускал от себя. Сильные взрослые руки теперь не были желанным светом – скорее тюрьмой, и отец в ней был главным мучителем.

– Я просто хотела… хотела… чтобы у меня была мама… как у Лины… и у всех вокруг!

– Прости меня, боже, прости меня, – прошептал отец, целуя её в макушку.

Джей только и успела подумать, что неужели ей нужно было так глупо разрыдаться, чтобы её услышали и поняли, – и на неё обрушилась вторая волна рыданий, ещё более сильная и отчаянная.

…Ей понадобилось, наверное, с полчаса, чтобы окончательно успокоиться. Но слёзы не помогли – они принесли лишь головную боль, и отец побежал за отваром.

– Я могу увидеть маму?

Это было первое, что сказала Джей после рыданий, пока пила тёплый отвар. Уже с первых глотков голова перестала мучительно пульсировать и теперь лишь моментами отдавала гулкой болью.

– Я хочу предложить тебе кое-что, – начал отец, и у Джей уже не было сил злиться на отсутствие ответа.

Она знала, что повторит свой вопрос ещё хоть тысячу раз, пока не добьётся своего. Или просто сама зайдёт в комнату мамы, и тогда он пожалеет, что не поговорил с ней по-человечески.

– …И после этого мы заживём своей совершенно обычной жизнью. Может, даже переедем в другую деревню, как это делают все, и да, будет трудно, мы уже не сможем так легко зарабатывать деньги, но весь кошмар будет позади… И я постараюсь вернуть маму, насколько это возможно.

Маленькая девочка затрепетала, словно бабочка, на последнем предложении. Но почти взрослая Джей лишь напряглась.

– Говори, – прошептала она, уткнувшись в кружку.

– Мы с мамой пойдём в лес.

Голова тут же взорвалась новой волной боли, и Джей застонала, панически глядя на отца.

Всё начиналось так хорошо, слишком хорошо. При мысли, что она может потерять их обоих, становилось так невыносимо больно и страшно, что она не могла даже об этом думать.

– Какой ещё лес?..

– Ты стой, послушай. Пей отвар.

Джей даже не посмотрела на кружку, буравя отца взглядом.

– Мы пойдём и попробуем договориться. Я знаю, что и кто обитает в этом лесу, и мы попробуем искупить свою вину перед ними. В деревне много невинных людей, они не должны страдать только потому, что мы что-то сделали неправильно, на этом я и буду настаивать. Мы пойдём и всё исправим. В лесу явно хотят додавить нас до того, что мы пойдём, поэтому… как видишь, выбора особо и не остаётся.

Тягучая тишина.

– Ну допустим, – проговорила Джей, собравшись с силами. – Допустим. Но разве вы сможете вернуться оттуда живыми?

– А вот здесь в дело вступаешь ты, – улыбнулся ей отец так мягко и нежно, что она чуть не расплакалась вновь. – Если вдруг мы не вернёмся – а мы планируем вернуться, на этот счёт, пожалуйста, сильно не переживай, – в доме останетесь ты и Лина. Прошу тебя, проследи за сестрой, лечи её, помоги ей выдержать этот период. Если мы не вернёмся за несколько дней – бросайте всё и уходите в другую деревню. Любую. Постройте там всё, что мы построили в Белой Земле, прославляйте фамилию Крейнов, продолжайте наше дело без нас. И знаешь… – Тут он схватил её руки, оторвав их от кружки, и нежно погладил. На этот раз Джей не стала сопротивляться. – Я тебя совершенно недооценивал. Всё это время я… Я был плохим отцом, Джей. Я создал в своей голове образ идеальной семьи, какую хотела моя мама, и положил на это всё. Я думал, что смогу переделать тебя и Лину, сделать так, чтобы продолжалось дело Крейнов… но не знал, что главное в нашем деле – это искренняя любовь. Я не обращал внимания на то, как тебе было плохо, как ты переживала за всех нас. Ты… по сути, всё это время ты тянула нас на себе. И я с удовольствием доверю тебе продолжение нашего дела.

– Не… Не Лине? – дрожащим голосом проговорила Джей, чувствуя, как последние силы покидают её.

– Не Лине, – улыбнулся отец. – Тебе.

Джей вновь зарыдала, дав свободу маленькой девочке, и придвинулась к отцу. На этот раз она так была рада сильным взрослым рукам.

И чувствовала, как отец вместе с объятиями передавал ей своё терпение и силу.

Теперь она видела в отце не только человека, который поддался искушению леса и едва всё не разрушил, – она видела ослабленного, уставшего отца семейства, который тащил на себе всё целительское дело и жену сам. Не жалуясь, не плача. И горечь своих ошибок он тоже понесёт сам, и будет жить с этой горечью до конца своей жизни.

При мысли о том, что эта жизнь могла закончиться очень скоро, Джей заплакала ещё сильнее и прижала отца к себе, чувствуя, как содрогается в ответных рыданиях его сгорбленная дрожащая спина.

Искры

Джей шла долго, но прошла так мало. И времени, казалось, не существовало больше. Всё, что оставалось в мире, – это она и деревья, тихие и недвижимые, молча наблюдавшие за ней с высоты своих крон.

Она шла секунду – и в то же время два часа. Время исчезло, но надежда оставалась.

Джей посмотрела на свои руки: на них розовели ожоги. Значит, всё ещё был тот же день. Но солнце уже садилось, а она только начала своё путешествие в мир злейшего врага.

В чужой мир.

«Я действительно ушла из дома», – подумала она, и эта мысль не вызвала у неё никаких чувств.

Джей вдохнула побольше воздуха: здесь он был не таким сухим, а она даже и не заметила. Здесь кончалась засуха. Начинался лес, который, очевидно, защитился и выжил – в отличие от Белой Земли.

– И ничего белого уже не осталось, – задумчиво протянула Джей, оглянувшись назад и увидев огромный пустырь, в конце которого серели точки – дома её соседей.

И, не позволив себе даже задуматься о том, что ждало её дальше, Джей шагнула к деревьям и вошла в лес.

…Деревья. Густой ряд деревьев, который не редел и не заканчивался, – вот чем был знаменитый лес, куда она так мечтала и так боялась попасть. Здесь было темно, но совсем скоро глаза её привыкли – и пугающая темнота превратилась в скопище стволов, поросших мхом. Больше ничего здесь не было.

Она аккуратно притрагивалась к деревьям, как будто пытаясь что-то услышать. В детстве она верила, что деревья могли разговаривать.

«С феями. Они говорят только с феями».

Джей вздохнула, отрывая руку от очередного ствола и направляясь всё глубже в лес.

Время по-прежнему не чувствовалось: раньше она могла бы посмотреть на небо и увидеть, где светит солнце, но теперь и небо, и солнце были скрыты за бесконечными деревьями. Она не знала, сколько уже шла и сколько ещё ей оставалось.

Но постепенно Джей начала замечать.

Воздух становился тяжёлым и влажным. Каждый вздох давался со всё большим трудом. Влажность окутывала тело и наполняла лёгкие: Джей сопела, останавливалась, держась за стволы деревьев в глупой надежде, что они ответят или направят, куда ей нужно.

В висках снова начало пульсировать.

И когда она в очередной раз протянула свою руку в случайном направлении, чтобы опереться – ведь повсюду густым строем росли деревья, – она чуть не упала. Остановилась и оглянулась по сторонам. И увидела, что между деревьями становилось всё больше свободного места.

Что-то происходило. Что-то менялось.

Джей улыбнулась – впервые за этот ужасный день она улыбнулась – и тут же одёрнула себя. Радоваться было нечему, и это всё ещё мог быть последний день её жизни.

Она зашагала и задышала чаще: и с каждым вздохом в лесу что-то менялось. Расступались деревья, всё легче мялись под ногами растения и трава. Воздух становился легче, и вязкая влажность в нём отступала, оставаясь далеко позади.

Чем ближе в лес, тем проще. Это ли не знак, что она шла в верном направлении?

«Ну у тебя-то верных направлений быть не может».

Она закатила глаза. И тут же замерла, заметив в отдалении странные фигуры. Тропа начала подниматься – и на вершине показались контуры зданий, которые, кажется, шевелились. Зданий или людей. Или… фей? Феи выглядели как здания?

«Ты бредишь».

Джей подавила в себе нервный смешок. И направилась вверх, сквозь густой воздух и деревья, которые вдруг начали шелестеть.

«Деревья шелестят!»

Она едва не остановилась, но некогда было думать о деревьях, если она наконец нашла что-то в лесу.

Джей взобралась на опушку. На ней всего-то было несколько деревьев, которые не шевелились, и заброшенное двухэтажное здание. Она не могла разглядеть, из чего оно было построено, но на нём не было ничего, что могло бы двигаться.

Всё стояло и молчало.

Это был даже не дом – руины, в которых уже ничего не оставалось. Но по сторонам от него стояли две маленькие статуи.

Джей подошла к левой из них и увидела застывшую в камне девушку, закрывшую руками лицо. Её длинные волосы покрывали половину туловища, руки сжимались в кулаки, которыми она закрывала глаза, нос и рот. За спиной у неё росли маленькие крылья.

Джей смотрела на статую, пытаясь понять, почему она закрывала лицо. Плакала? Боялась на кого-то посмотреть?

Вдруг повеял ветер и зашелестели листья, и Джей зажмурилась от удовольствия. По коже пробежали мурашки.

Как давно она не чувствовала ветра.

Но этот ветер принёс кое-что ещё: вместе с шелестом листьев Джей услышала лёгкую мелодию. Чей-то голос, похоже, детский, напевал песню. Где-то очень близко.

Джей сразу повернулась к дому, но в руинах по-прежнему никто не шевелился – или она никого не могла рассмотреть.

«Оно не в доме. Оно ближе».

Тоненький голосок. Всего одна нота. Это похоже было на жужжание мухи, только гораздо тоньше. Ветер прекратился, деревья замолчали – а голос всё проносился по воздуху.

Джей повернулась обратно к статуе – та по-прежнему закрывала лицо. Рот её тоже был прикрыт.

Она сделала шаг назад. Второй. Третий. Статуя всё так же не двигалась. И тогда Джей побежала мимо статуй, мимо заброшенного дома и в глубину леса.

Остановилась она, когда лёгкие начали невыносимо гореть. И вслед за ними зажгло и руки.

«Неужели здесь нет никого, кроме статуй?» – подумала Джей, и эта мысль отдавала таким острым и горьким разочарованием, что ей пришлось закрыть себе рот, чтобы не застонать снова.

В груди отчаянно забилось сердце.

«Ты слишком много думаешь».

Голос был прав. Джей сжала руки над головой, потянув себя за волосы, и приступ тянущей боли помог ей очнуться. Она глубоко выдохнула, оглядываясь на опушку.

Ничего на ней не было. И мелодия наверняка показалась. Нужно найти родителей. Или ответы. Джей не знала, что было ценнее.

«Да брось, ты просто хочешь увидеть маму».

Образ: закрытая дверь мастерской, лестница, Лина. Второй образ: улыбка, колени и неповторимый запах лаванды, окружавший маму всегда и везде.

Джей устало выдохнула. Никаких больше образов, только не здесь.

– Я сломаю себя тут быстрее, чем это сделает лес, – пробормотала она и побрела вперёд.

Небо над ней уже было чёрным, но она даже не посмотрела вверх.

Если б посмотрела – увидела бы, как на вершинах самых высоких деревьев сидят феи. Недвижимые, они смотрели на неё, и их покрытые вязкой слизью, скрюченные крылья едва заметно шевелились.

* * *

Времени по-прежнему не было.

Оно спряталось за широкими стволами деревьев, испугавшись нового мира. Здесь у него не было власти: лес был настолько другим, что здесь ранее не существовало ни времени, ни человека.

Джей шла, не позволяя себе нервничать и возвращаться в детские воспоминания.

Но постепенно в её защитный пузырь пробрался жучок – маленький и ловкий, а потому незаметный. Она даже не осознала, как жучок проник внутрь неё и наплодил огромных жуков и червей, что вновь сковали её сердце.

Лес был одиночеством.

Джей шла и не видела ни одного признака жизни. Иногда она натыкалась на заброшенные здания – какие-то побольше, какие-то поменьше, – и это лишь подтверждало её сомнения.

Опустевший лес молчал. Были только она, её голос и ветер.

Теперь ей становилось ужасно не по себе: она больше не хваталась за деревья, не слушала голос – и даже шла всё медленнее.

Лес был просто огромным рядом деревьев. Раньше здесь кто-то жил, но теперь это такое же гиблое и покинутое всеми место, как Белая Земля. И стоило Джей впервые допустить такую мысль, как всё изменилось.

Джей вышла на очередную поляну, и перед ней расступились деревья, открыв огромный пустой круг. Этот круг был покрыт ярко-зелёной травой, освещённой лунным светом.

Здесь не было зданий.

Только статуи девушек с закрытыми ртами – поначалу Джей неотрывно наблюдала за ними, но вскоре убедилась, что они петь не собираются.

И розы.

Да, это были розы – длинные и с огромными шипами. Они возвышались над низкой травой и слегка покачивались, движимые то ли ветром, то ли каким-то своим ритмом.

Что-то не так. Розы были синими.

– Такого… не бывает, – пробормотала Джей.

«Неужели это единственное, что тебя здесь удивило?»

Джей покачала головой и только потом заметила: воздух впереди неё мерцал. Присмотрелась немного – и перед глазами появилась стена мерцающих искр, тёмно-синих и золотых, и края ей не было видно.

Джей переместила на эту стену всё своё внимание.

Искры тянули к себе. Глаза от них болели, но она и не подумала отвести взгляд.

Джей сделала два осторожных шага вперёд и протянула руку к этой стене, сама не заметив, как статуи вновь начали петь свою тонкую мелодию, и искры замерцали ещё сильнее, хаотично перемещаясь в лунном свете.

Её рука прошла сквозь стену, и воздух снова стал горячим. Сухим и горячим, прямо как в засуху, и Джей на секунду подумала, что её могло выбросить в Белую Землю.

От этой мысли всё тело покрылось мурашками.

Боковым зрением Джей заметила возле статуи скрюченную фигуру и тут же вскрикнула, убрав руку от стены. Это был первый громкий звук, который она издала (и услышала) в лесу.

Джей готова была развернуться и убежать прямо сейчас – но ведь именно этого она и ждала и ради этого преодолела такой путь.

Чтобы кого-то встретить. Чтобы получить ответы.

Это была сгорбленная коричневая фигура с согнутыми крыльями, покрытыми неясной жижей, с чёрным лицом, если это можно было назвать лицом, кривыми пальцами, кривыми руками и ногами. Всё в ней было согнуто и искривлено, будто она затаилась, пережидая опасность.

И глаза. Глаза, которые не моргали. Глаза, уставившиеся прямо на неё.

Джей вскрикнула ещё раз.

Задышала часто-часто.

«Это-фея-это-фея-ЭТО-ФЕЯ!» – мысленно кричала она, пытаясь заставить себя либо убежать, либо, наоборот, приблизиться к лесному существу.

Но не двигалась с места.

Она почувствовала, как её руки и ноги покрываются слизью – но никакой слизи не было.

«Пусть она тебя убьёт!»

Нужны ответы.

«Нужна смерть! Мы умрём в лесу, куда всегда стремились!»

Нужно с ней заговорить. Всё узнать. Если она умеет говорить.

«Ты не выберешься отсюда живой… ты проклята… весь твой род проклят… ты не должна жить».

Фея не двигалась. Не двигалась и Джей. Она просто не могла: в горле пересохло, в груди бешено стучало сердце, ноги подгибались и тряслись колени.

Джей взмокла. Воздух стал невыносимо тяжёлым. Голос внутри слишком громко дышал.

«Я хочу умереть! Здесь!»

– З-з-здр-р-равствуйте, – скорее прошипела, чем проговорила Джей. Руки отчаянно тряслись.

Она так сильно хотела упасть на землю. Тело казалось невыносимой ношей, и ноги больше не справлялись. Но она не падала. Что-то держало её на земле.

– Я не знаю, что ты здесь делаешь. Тем более прямо у входа, – сказал голос. Красные глаза не моргали и неотрывно смотрели на неё, и Джей поняла, что это был ещё один голос в её голове. Поэтому было так тихо. Феи общались мысленно.

По телу прокатилась нервная дрожь.

– Тебе здесь не место. Как и тем людям.

Джей сразу поняла, о ком шла речь. И весь остальной мир исчез, и осталась только уродливая фея и понимание, что вот они – ответы. Перед Джей пронеслись все мучительные образы – от детских разговоров с матерью до ссор с отцом, – и все они тут же ушли, и остался только один.

Всего один образ – образ их семьи. Лица мамы и бабушки, отца и Лины. Вместе, в одном доме – до того, как лес пришёл и разлучил их всех. И этот образ стал таким сильным, что у Джей распутались все нити, что связывали её с этим миром. Которые позволяли ей быть осторожной.

Которые защищали её от истерики.

– Где? Где мои родители? – закричала она, и этим криком попыталась передать всю свою боль, уничтожить фею. Она ненавидела её, даже не зная, что фея с ними сделала.

Она просто ненавидела. Потому что всё, что ей нужно было, чтобы избавиться от боли, – это ненавидеть.

– Те люди решили украсть у нас наши силы. Забрать часть нашего мира, чтобы принести его в ваш. Но наши миры должны жить отдельно во веки веков.

– П-почему? – прохрипела Джей, изо всех сил стараясь не заорать на весь лес.

Фея задрожала крыльями, будто пытаясь их расправить и улететь.

– Лес защищён. Наш мир должен жить отдельно.

Ненависть. Горячая яркая ненависть заполнила её взгляд, сердце, душу. Весь лес вокруг потемнел и сосредоточился на одной маленькой недвижимой фигуре.

Джей сжала кулаки, забыв о боли.

– Ваша сила помогла бы нам победить смерть. Спасти столько жизней.

– Это не наше дело.

– И теперь ты убьёшь меня?

Фея молчала.

Джей приготовилась содрать её скользкие крылья и выколоть ими глаза. Она уже видела перед собой эту картину. Если б не лес – всё было бы хорошо. Все бы остались в деревне, она не потеряла бы семью и Мартина.

Она… её бы любили.

«Тебя никто и никогда бы не полюбил».

– Я вижу, что в тебе ещё не загорелась Искра. Она будет очень яркой.

Джей помнила из одной книги, что такое искра. Волшебный сон обитателей леса. Дело их жизни. И ненависть начала утихать, так и не разгоревшись до предела. На её место пришла дрожь в ногах и горячие слёзы, которые сами катились по щекам, по рту, по шее. Она вся оказалась в слезах за считаные секунды.

– Те люди попытались взять то, что им не принадлежало. Они решили, что могут прожить чужую судьбу. Но только боги могут остановить смерть.

Джей еле держалась на ногах, с ужасом глядя на фею.

– Но тебя я выпущу. Ради твоей Искры.

Голова взорвалась острой болью, и Джей вскрикнула, забыв обо всём, схватилась за неё, зажмурила глаза и провалилась в темноту.

* * *

Лёгкий ветерок прошёлся по лицу Джей, и она улыбнулась. Ветер был тёплым, но не жарким. Как в особенно хорошие летние деньки…

И тут она вспомнила. Открыла глаза, увидев перед собой ярко-голубое небо, как всегда, без единого облачка. Закричала и вскочила на ноги.

Её встретил пустырь, бывшее белое поле, и всё такая же молчаливая стена деревьев.

Фея выпустила её из леса и вернула в самое начало. Позади – огромный путь, и при мысли о возвращении всё её тело затрясло. Снова стало жарко и сухо, а она – одна, без родителей, и снова не смогла ничего спасти.

«Кроме себя. К сожалению».

Джей медленно кивнула. Подумала было, что можно попытаться ещё раз, но вспомнила жуткий взгляд феи и поникла. Родителей нет. Лина уехала. Осталась только Джей – и ей больше нечего здесь защищать.

«Ты никогда ничего не защищала».

Это было неправдой… наверное.

«Ты защищала пустую деревню. Ждала родителей. Но на самом деле ты должна была защитить только Лину. Но она ушла, поэтому в тебе нет смысла».

А родители? Она не могла их оставить. Они же… где-то в лесу…

«Неужели ты правда думаешь, что твои родители живы?»

Джей опустила голову, всматриваясь в каменную землю. Здесь, ближе к лесу, земля не была такой выжженной, и между трещинами прорастали цветки.

Мысли о родителях казались такими опасными, что Джей закопала их поглубже в эти трещины и вместо этого подумала о цветках. А потом – об обратном пути.

– Придём в Белую Землю – и тогда будем думать, – пробормотала она и развернулась к серым точкам домов.

Путь казался долгим и мучительным.

* * *

Вернувшись, Джей села на крыльцо у дома. Три этажа и с десяток пыльных окон молча взирали на неё свысока, смотрели внимательным, разочарованным взглядом отца – как будто её отец ожил и размножился на одинаковые предметы.

Они смотрели на неё со злым осуждением.

У Джей едва шевелились ноги. Из них будто выкачали плоть и мышцы – осталась лишь вата, делавшая ощущения в ногах почти невесомыми.

Дома соседей были мёртвыми – они на неё не смотрели и ничего не ждали, лишь стояли здесь, будто ничего и не случилось. Джей вдруг поняла, что была почти окружена этими домами – наглухо закрытыми и зарешеченными. Они словно защищались от неё.

На небе одиноко проплывало белое облачко. Фея, наверное, забыла его спрятать.

Джей закрыла глаза, жмурясь от боли. Глаза были сухими, а голова – пустой.

Что теперь делать?..

Мысль от соседних домов перешла к семье и Лине: сестра-то, наверное, быстро бы во всём разобралась. Джей так не хватало её помощи, но Лина её оставила.

«Вспоминай».

В голосе послышались нотки… страха? Боли?

Джей открыла глаза, растерянно осматривая округу. Что она должна была вспомнить? Все ответы хранились внутри её дома, и она ещё не готова была туда заходить. Казалось бы, она всё уже нашла.

«Вспоминай».

Голос был надломленным, дрожащим. Он никогда таким не был.

Она посмотрела вверх: облако исчезло, видимо, растворилось в небе и упало пеплом на землю. Джей тут же почувствовала лёгкий пепельный запах и инстинктивно повернулась влево.

Дом соседей был маленьким, всего из одного этажа, но соседская девочка как-то говорила, что у них был вырыт огромный погреб, как три дополнительных комнаты. Дом был чёрным, с большой оградой, но Джей всё равно умудрялась туда пролезать и проверять, чтобы на участке не было гостей.

«Вспоминай».

Джей встала, издав долгий стон напряжения. Всё тело болело и кричало ей остановиться. Каждый шаг – новая боль.

«Ты не спасла Лину».

Что?

«Вспоминай».

Голос плакал. Впервые за всю её жизнь – он плакал.

Пепел застревал в её глазах, во рту, в горле. Глаза слезились. Джей и сама не заметила, как начала плакать вместе с голосом, на трясущихся ногах двигаясь к соседскому дому.

В тот последний день Лина скрылась за ним. И когда Джей добралась до конца ограды, она увидела скрюченное тело сестры, вокруг которого вились жуки и мухи.

Пепельный запах тут же пропал, заменившись чем-то сладким и тошнотворным.

Джей издала глубокий дрожащий вдох – словно этим вдохом пытаясь вобрать в себя новый мир и новое осознание – и закричала, наконец выпуская из своих глаз все накопившиеся в них слёзы.

Ноги сами опустили её на колени, она вонзила пальцы в выжженную пыльную землю, не отрывая взгляда от тела, – и рыдала, оплакивая семью, несостоявшийся целительский прорыв и все свои мечты о будущем.

Солнце

Комок земли. Один. И ещё один.

Джей засыпала могилу сестры неаккуратными комками, сжимая в руках огромную заржавевшую лопату. Засыпала резкими движениями, стараясь не думать о том, как каждое такое движение приближало её расставание с сестрой – окончательное, невыносимое.

Слёз уже не оставалось, а небо вобрало в себя весь солнечный свет. Ночь была злой и мрачной, тихой, как на кладбище. Теперь этим кладбищем становилась вся Белая Земля – для Джей, Лины и всей их семьи.

Она вспомнила всё, что могла, а потом заткнула половину воспоминаний в огромный воображаемый мешок и закопала его своими руками вместе с сестрой. От них разило трупным запахом и потом. И пылью.

«Зато не целительскими травами», – подумала Джей и нервно засмеялась.

Но взгляд на тело Лины тут же подавлял любой смех.

Ночь была злой. Джей чувствовала её свирепое дыхание на своей раскрасневшейся коже. Конечности ныли, но она продолжала остервенело закапывать сестру. Всё в ней вспыхивало ненавистью, и она не знала, куда деть этот пожар, потому что в ней он не мог полыхать вечно.

Рассеянно глядя на могилу, на свои розовые руки, на каменные осколки земли, Джей задала себе один вопрос: «Как мне со всем этим жить дальше?»

И перед этим вопросом оказалась бессильна.

Что стоила вся её жизнь по сравнению с жизнью Лины? Это она должна была охранять деревню, спасти всех, успешно пробраться в лес… она. Не Джей. Лина должна была жить свою жизнь дальше – в каком-нибудь городе, во всеобщей любви, и там бы она точно придумала способ развивать их целительство и память Крейнов.

Закончив, Джей бросила лопату и протёрла свой мокрый лоб. Всё было в земле и пыли. Она внимательно посмотрела по сторонам – по-прежнему никого. Все дома плотно затворены, калитки закрыты, на улицах – ни души, и лишь редкие порывы ветра гоняют засохшие листья.

Смотреть на небо было больно и тошно. По земле пролетала пыль, и в ней Джей силилась увидеть остатки белой травы – знак возвращения былой жизни. Но поле оставалось каменным, разломанным, сожжённым дотла – и никакой травы здесь больше не росло.

Давно не росло.

Сколько она уже здесь? Неделю? Две?

«Лина умерла неделю назад. Засуха началась три месяца назад. Всего за три месяца вся твоя жизнь и дело твоей семьи оказались разрушены».

Джей знала, что ей надо уезжать. Знала – и не могла с этим смириться. Глупый голос всё ещё твердил ей, что надо оставаться и защищать.

«Ты – единственная надежда Белой Земли».

Но какая надежда может быть у того, что давно мертво? Родители сгинули в попытке её возродить.

Джей повернулась к тропинке, ведущей к центру деревни, и медленно пошла вперёд. Оставляя позади могилу Лины и весь ужас, что хранил в себе дом Крейнов.

Она шла мимо домов, мимо чёрных и бордовых калиток, мимо покосившихся заборов и маленьких окон. Мимо домов всех, кого она знала и любила. Пустые дома выстроились в ряды слева и справа от неё, и она шла, смотря вперёд, до боли вглядываясь в утреннее солнце.

Гости появились раньше, чем она успела это осознать. Дети Блэквеллов, некогда шумные Хоуки, тётушка Дантон без её вкуснейшей выпечки – все они появлялись на горизонте, недвижимые, внимательно наблюдавшие за Джей. И она кивала им, не зная, что ещё делать.

Они кивали ей вслед – и исчезали. Один за другим.

Сначала исчезли дети: улыбнулись ей напоследок своими чёрными ртами и растворились в воздухе. Затем пришёл черёд взрослых: они пропадали по одному, каждый у своего дома. Джей подумала, что они просто возвращались в свои дома, чтобы жить там дальше, чего так сильно желала она сама.

«Они всё уничтожили».

И на этот раз голос был неправ. Уничтожили всё сами Крейны.

– Но я не из них, – прошептала она, не узнавая свой голос. – Я не из Крейнов.

«Ты никогда не была частью семьи».

– Не была.

Она засмеялась.

Она действительно не была в семье!

Долгие годы родители проворачивали дела у неё за спиной, используя её как уборщицу, как повара, как девочку на побегушках. Отец говорил ей слова «помощь» и «семья» – и Джей подавляла в себе любое сопротивление. Глупая, доверчивая Джей. Просто желавшая быть частью семьи. Но она никогда бы ей не стала.

Джей вспоминала.

Вот она маленькая девочка, которая не хочет заниматься целительством, со взглядом, вечно обращённым в лес. Весёлая и непослушная.

Вот она в юности – всегда в заботах о доме, но никто не в заботах о ней. Ничего не знает и не слышит, хотя и требует ей рассказать. Отец снова манит её двумя заветными словами. Но затем…

«Большой целительский прорыв».

От этих слов Джей покрылась неприятными злыми мурашками. Колкими, словно стебли роз. Всё умерло. Их с Линой дружба, слабая и бледная, и связь Джей с отцом. И ни в чём, ни на каком из этих этапов не было вины самой Джей. Она всегда оставалась в стороне, хотя и жаждала быть в центре.

«Ты не часть семьи», – вторил ей голос отчаянно и злобно – но теперь, впервые за долгие месяцы и годы, это не внушало ей грусти. Даже наоборот. Она действительно не семья. И единственная надежда умерла вместе с Линой, которую тоже погубили Крейны и их ужасное, маниакальное стремление к вершинам.

Джей остановилась, заметив вдалеке до боли знакомый образ. Золотистые длинные волосы, красные глаза, зелёное платье. Бледные пальцы, крутившие пряди волос.

Она понимала, что это Лина. Последний гость в деревне.

Слёзы сами полились по грязным щекам.

– Прости меня, – шептала Джей, захлёбываясь слезами. – Я знаю, я должна была тебя спасти. Вместе мы смогли бы выбраться.

Она поняла, что должна была сделать.

– Я позабочусь о тебе, – сказала она в пустоту, и голос её становился всё твёрже. – Я больше не позволю нашим мечтам исчезать и тухнуть. Я выберусь отсюда и сделаю так, чтобы все знали твоё имя.

Каждая мышца в ней крепла. Она оглянулась, стараясь охватить взглядом всю деревню – все дома, теперь оставленные и заброшенные, рынок, который постепенно превратится лишь в груду деревянных балок, все дворы и улицы, по которым она бегала ребёнком. Джей спрятала лицо в ладонях, пытаясь погрузиться в эти воспоминания, воссоздать в голове образ шумной и живой деревни, такой, какой она должна была быть всегда.

– Мне хочется создать что-то, за что меня бы все знали и любили…

У Лины была мечта. Она пыталась передать её Джей, пыталась донести, что можно убежать и вырваться. Джей вдруг поняла, что сама сестра вряд ли смогла бы вести обычную жизнь в городе после всего целительско-лесного безумия.

Но вот «девочка на побегушках» – Джей-не-Крейн – вполне смогла бы.

– Ты… Ты яркая, ты всегда тянулась к свободе. Ты замечательно танцевала. Могла заболтать кого угодно. Рассказывала о лесе и своих мечтах так… Я даже подслушивала ваши с папой разговоры.

И она знала, что делать.

– Мама, папа, бабушка… и я. Мы все уже мертвы, – тихо проговорила она. – Но Лина Крейн должна жить.

Она могла стать Линой.

Это было не её имя. Не её таланты и улыбка, не её волосы, не её надежды и мечты. Но она могла бы стать их сосудом. Несовершенным, но единственным, кто жил.

И прожить эту жизнь для неё.

Смотреть новые места и знакомиться с новыми людьми. Смеяться и влюбляться, чувствовать на своём лице лучи солнца и брызги волн. Менять причёски, менять платья, менять города и страны. Испробовать всё, что только можно, пока сердце не начнёт трепетать от удовольствия. Узнать, что такое восторг и настоящее счастье.

И это была та большая мечта, которую Джей искала и которой горела в детстве. Большое и яркое дело – такое, что зажжёт огонь в её глазах и даст ей силы идти дальше, идти всегда.

Она искала это так долго – а всего-то и нужно было, что вернуться к маленькой себе.

Джей сморгнула тяжёлую слезу и вымученно улыбнулась. Лина помахала ей и исчезла, и во всей деревне Джей осталась одна.

Нужно было вернуться домой. Найти еду, собрать вещи и поспать перед дорогой. А потом – бежать, бежать из мёртвых земель как можно быстрее.

Бежать.

Туда, где ждёт её Искра.

Где ждёт её большой, огромный мир.

Content

Анастасия Вайолет
Мы все мертвы

Белая Земля

Роза

Лесные истории. Как фея стала человеком

Ромашка

Лесные истории. Древо Жизни

Мускат

Ягоды

Закат

Лина

Лесные истории. Искра

Лес

Мама

Любовь

Сирень

Крапива

Лаванда

Мартин

Дождь

Хвоя

Лесные истории. Коробка в траве

Свеча

Деревья

Бергамот

Искры

Солнце