Дэниел Абрахам

Время пепла

Daniel Abraham

The age of ash

Copyright © 2022 by Daniel Abraham Cover by Daniel Dociu

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© Иванов Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

В течение единственной жизни человек способен побывать много кем: умильным мальцом в вышитой распашонке, уличным задирой при шпане с ножичками, любовником красивой девушки, мужем достойной женщины, заботливым родителем, мешальщиком на пивоварне, вдовцом, музыкантом и хворым попрошайкой, что выкашливает легкие за городской стеной. У этих личностей между собой нет ничего общего, кроме одного: все это один и тот же человек.

На свете бывают тайны, а в тайнах присутствует своя красота. И Китамар в этом смысле – город красивый.

Едва ль не на каждой улице Китамар предъявляет прохожим следы и останки тех городов, которыми прежде бывал. Стена, что когда-то оберегала рубеж молодого поселения, нынче стоит опешившим часовым-разиней между благородной Зеленой Горкой и площадью фонтанов у Камнерядья. Громадные бастионы Старых Ворот хмурятся на реку – стрельницы и бойницы стали нишами для фонарей, а народы-противники, что штурмовали и обороняли их, нынче спят рядышком в былых оружейных, потому что там недорого берут за постой. Шестимостный Кахон был прежде границей между великим царством Ханч и диким, полукочевым Инлиском, если послушать одних. Либо же первой преградой на пути явившихся с запада остролицых ханчей, жестоких трусов, если эту историю поведали бы вам на другом берегу. А теперь река, истинное сердце города, и делит его, и объединяет.

Древние племена убивали друг друга, клянясь в вечной ненависти, чтобы потом закопать вражду и притвориться единым народом, гражданами одного города. Некогда Китамар провозгласил себя подвластным лишь одному истинному богу. Ну, может быть, трем. Или бессчетному их числу. Три сотни лет и более он был вольным городом, гордым и независимым, и правили им местные князья, а не какой-то там чужеземный король.

Однако сегодня князь умер.

Владычество Бирна а Саля было недолгим.

Не прошло и года с тех пор, как улицы переполняли бражники и вино, музыка и веселье, с отнюдь не малой долей безрассудных плотских утех, на празднике в честь венчания этого великого человека на княжество. Тогда от сейчас отделяли бурные месяцы, отмеченные дурными предзнаменованиями и жестокостью. Отделяла зима тревожных снов.

Сегодня, как только первый луч зари касается башен дворца на вершине холма, красные ворота отворяются перед похоронной процессией. Две одетые в лохмотья старухи ступают вперед и бьют в барабаны. Зашоренные вороные кони шагают за ними, а булыжный камень разносит цокот копыт. Вдоль всего пути их ожидают мужчины, женщины, дети, которые и есть Китамар. Они обожают такие спектакли со смертью, представления, полные скорби. И хотя мало кто говорит об этом вслух, надеются, что время холодной тьмы завершится и начнется что-нибудь новое. Лишь некоторые задают вопросы во всеуслышанье: «Как это произошло? Болезнь ли это, несчастный случай, убийство или божья кара?»

Отчего скончался Бирн а Саль?

Черный лакированный экипаж минует особняки и сады Зеленой Горки. Главы первых семейств стоят у парадных входов, словно готовы пригласить покойного к себе, будто тот встанет. Слуги, дети и невоспитанная родня пялятся из кустов и закоулков. Не почтила похороны лишь выгоревшая скорлупа Братства Дарис. А затем тело едет в город, сперва направляясь на Камнерядье и далее на юг, по темным от сажи улицам Коптильни.

Кому повезло иметь на этом маршруте дома, те сдают внаем места у окон и даже на крышах. Пока катафалк ползет и трясется по мостовой, люди оттирают друг друга, чтобы взглянуть на покойника: чуть менее шести футов смердящей железом безжизненной плоти, что прежде была человеком. За дрогами следует высшая городская знать. Будущая княгиня Элейна а Саль едет подле отца в черном паланкине. На ней рваное тряпье и вместе с тем серебряная гривна на шее. Подбородок вздернут, лицо безо всякого выражения. Зрачки всего города впиваются в нее, пытаясь по наклону спины или сухости глаз прочесть, кто она – девчонка, едва ли в возрасте женщины, что тонет в отчаянии и безысходности, или душегубка, отцеубийца, которая насилу сдерживает ликование.

Так или иначе, с завтрашнего дня править городом ей, и те же самые люди будут отплясывать на ее венчании на престол.

За ней шествуют приближенные старого князя. Мика Элл, придворный историк, в обсыпанной пеплом мантии. Сын старого Карсена, Халев, – наперсник и советник Бирна а Саля. Самаль Кинт, глава дворцовой стражи, несет затупленный меч. За ними другие, все в сером, ладони у всех в золе. Достигнув пределов Коптильни – желтого камня и черной известки, – они останавливаются. Навстречу выходит священник, распевая псалмы и бряцая кадилом со сладким ладаном. Проводится охранный обряд, дабы река не смыла душу усопшего. Сколь голодны эти воды, известно всем.

Обряд исполнен, похоронная процессия проходит по широким бульварам Притечья, мимо пивных заведений, мимо каналов, где плоскодонки стоят носом в корму, так часто, что на другую сторону канала дева перейдет, не намочив подола. Близится полдень, солнце раннего лета огибает в небе дугу медленнее, чем пару недель назад, а траурный экипаж только сворачивает на северо-восток, выходя на раздел между Речным Портом и Новорядьем. Над дрогами жужжат жирные, с ноготь, мухи, а кони шлепают их хвостами. Там, где появляется похоронное шествие, толпа густеет, испаряясь лишь после прохода свиты. Как только последний воин почетного караула сворачивает за угол, покидая Притечье, трактиры открываются вновь, за чугунными решетками по бокам заведений опять принимаются ставки. Разносчики с бывалым жонглерским умением катят по улице бочонки на ободах.

Процессия достигает Храма почти на закате. Черный Дворцовый Холм рассекает западный горизонт. Светятся разноцветные витражи храмовых окон. Темнота, словно разлитые чернила, прибирает улицы прежде, чем на высоких хорах над жертвенником гаснет последняя песнь, и тело Бирна а Саля, омытое скорбением подданных и молитвами духовенства, выносят на костер. Поджигать пахнущие маслом поленья должно княжне, но та стоит неподвижно, пока молодой Карсен, отцовский друг, не подходит и не принимает из ее рук факел.

Ночь между погребением старого князя и коронованием нового называется «гаутанна». Это древнее инлисское слово приблизительно означает задержку на пике вдоха, когда легкие наиболее полны воздуха. Буквально переводится как «мгновение пустоты».

На одну ночь Китамар становится городом промеж миров и эпох. Он выпадает из собственной истории, становясь окончанием прошлого и одновременно началом чего-то нового. Скептики среди горожан – а Китамару досталась немалая доля добронравных безбожников – называют это обычаем и басней, в духе родного города, его стремлений и чаяний, его боязни и робости в час перемен. Возможно, они и правы, но улицы будто окутывает нечто мрачное и зловещее. В шелесте быстрой реки слышатся вроде слова. Скромные китамарские чудеса замирают, как почуявшая кота мышка. Стук подков по камням оглашается совсем не привычным эхом. Городские стражники в синих плащах неспешно наматывают положенные круги – либо приходят к выводу, что не беда, если в эту ночь не намотают их вовсе.

За городом южный тракт, где при свете дня воловьи гурты влачат против течения лодки, сейчас тих и безвиден, за исключением одного бородатого мужчины. Он сидит под белой березой, прислонившись спиною к коре. Стеклянная бусина в его руке была бы красной, хватай тут света, чтобы ее разглядеть.

В спальне с худыми стенками, над лавкой портного в Речном Порту, лежит на матрасе молодой человек. Правая рука у него забинтована, под тканью перевязки пульсирует рана. Он смотрит, как над коньками крыш восходит луна, с замиранием сердца прислушивается к шагам по скрипучим полам за дверью.

Под самым северным из четырех мостов Старых Ворот сидит, слушая бег воды, девушка. У нее круглое лицо, кудрявые волосы, а в кулаке зажат нож. Она ожидает встречи, которой страшится не меньше, чем жаждет.

Зовут ее Алис.

Часть первая. Жатва

Китамар – город, не знающий жалости. Народное поверье гласит, что возведен он на ненависти, но это заблуждение. В действительности в его основании голод, и город хранит в своем сердце многие разновидности голода.

Из секретных дневников Ульриса Каона, придворного историка князя Даоса а Саля

1

За несколько лет до взошествия на престол Бирна а Саля и дальнейших событий Алис была еще малым ребенком, когда ее старший и единственный брат Дарро в последний раз покинул материнский дом – и был тогда очень зол.

Их мать обнаружила, что Дарро с дружками ограбили склады в Притечье, оттащили добытую всячину скупщику в Речной Порт, а полученное серебро и медь потратили на вино. Алис не совсем понимала, воровство ли разъярило мать или то, что сын не принес домой ни полушки из своей доли. Может, мать и сама толком не знала.

Алис пыталась быть маленькой и незаметной, пока старшие орали друг на друга. Она помнила вопль Дарро: «Я не буду жрать ничье дерьмо!» и истошный визг матери в ответ: «Не будешь, тогда тебя убьют!»

Под конец Дарро подхватил сумку, дубинку, пару целых сапог, которыми они с матерью обменивались в зависимости от предстоящих за день походов, – и ушел. С перекошенным лицом мать, всхлипывая, бросилась на лежанку. Когда ее блуждающий взгляд наконец наткнулся на Алис, мать покачала головой:

– У твоего брата доброе сердце, но слишком уж он самовлюблен. Нельзя так упиваться собой. Не вздумай брать пример с него, – сказала мать и наставила на Алис скрещенные пальцы, как отваживают зло уличные проповедники. – Не будь такой, как он.

Алис покивала детской головкой и поклялась, что не будет. И даже какое-то время была верна своей клятве.

2

То был день коронования Бирна а Саля, нового князя, положивший начало его кончине, хоть об этом еще никто не догадывался.

Тычка, которую вела команда Алис, была одной из самых испытанных. Обычно для таких дел требовались четверо: блоха, щипач, рыба и отходной. Тему можно было провернуть и без рыбы, даже без отходного – правда, при этом повышался риск влипнуть. Нельзя было обойтись только без блохи и щипача. Щипач же и объявлял выход.

Как правило.

Этим днем щипачем был Оррел, с его легкой рукой и острой заточкой. Сэммиш выступала отходным, поскольку обладала внешностью, которую люди забывали, едва отвернувшись. Блохой была Алис.

Девушка, на которую указывал Оррел, была инлиской в ярко-вышитой блузке. Легкая цель. Заметно пьяная улыбка, заметно нетвердый шаг. Ожерелье из золота с жемчугами на ее шее стоило, наверно, больше самой девчонки. Алис знала ее.

Звали девушку Кана. Она работала на купеческое семейство в Речном Порту, и надетое золото ей не принадлежало. Если Оррел украдет ожерелье, то при самом лучшем исходе девушку выкинут назад, в Долгогорье. Но вероятнее, выпорют. Не исключалось и то, что синие плащи зашьют ей в юбку камней и столкнут с моста. Потому-то Оррел ее и выбрал. По своему складу он ненавидел всякого, кому по жизни выпала лучшая доля. Для Долгогорья Кана была предательницей, высокомерной ханжой, прихлебательницей ханчей с Речного Порта, и он был готов наказать ее за выпавшую удачу.

Вот только Алис была не готова.

Сложив пальцы, она ответила «нет», и Оррел, стоя от нее через дорогу, нахмурился. Затем опять объявил выход. Будет повторять, пока Алис не согласится.

Алис двинулась к девушке. Если на этом сегодняшней тычке конец, так и быть. Когда она взяла Кану за руку, та смущенно, но не встревоженно, поглядела затуманенным взором. Алис широко улыбнулась и поцеловала девушку в щеку. Держа губы возле уха, она зашептала сквозь шум толпы:

– Здесь воры. На твое ожерелье уже положили глаз. Чем ты думала, раз сюда его напялила? Уматывай. Сейчас же.

С хохотком, будто пересеклась со старой подругой, она отпустила Кану и отошла. Увидала последним, как Кана, настороженно озираясь, ощупывает свои жемчужины.

Оррел угрюмо скосился, но отправился дальше.

Толпа запрудила пятачок на слиянии шести улиц. Торговцы, носильщики и гребцы с Речного Порта смешивались с ткачами, кожевниками и башмачниками Новорядья. Большинство – ханчийские рожи, но инлисков тоже было достаточно, чтобы не выделяться Оррелу с Алис. А Сэммиш не выделялась никогда и нигде. Такой у нее был дар.

Шумные голоса тянули песни, один мотив накатывал на другой, и вскоре никому стало не разобрать, какую мелодию и слова надо подхватывать. Пухлый, как свин, краснощекий старикан выкатил на обочину бочку с вином и наливал во все меха и кружки, какие бы ни подставляли. Воздух густел зноем позднего лета. Девицы в вычурных платьях, скроенных на скорую руку или оставшихся от прошлых празднеств, кружили в танце, стараясь ускользать от объятий парней. Старались не слишком усердно.

Высокий Оррел смотрелся совсем неплохо. Без рубашки, он проплясывал по улице под ритм любой песни, лишь бы громче звучала. Злость его не утихла, но затаилась. А улыбка сделалась широкой, невинной и куда более пьяной, чем была на самом деле. Алис носила просторную блузу и юбку с разрезами, по-праздничному нарядную, а заодно дающую свободу ногам. Пробираясь в толпе перед Оррелом, она оборачивалась после каждого десятка шагов – следила, не выбрал ли он в ощип новую пташку.

Следующей целью стала ханчийка, чуть старше Алис. Румяные щечки наглядно показывали, сколько она поглотила вина. Девушка вертелась в кругу с полудюжиной подружек, что, напевая, выплетали ногами кружева танца. На ней красовалось кожаное с серебром обручье, с аметистом в ноготь Алис посередке. Дочурка денежных родителей, предположила Алис, – не знатная, но вполне обеспеченная, чтобы беззаботно плясать на гулянье. Оррел объявил выход и приступил к действию, не дав Алис времени на отказ. Начался их собственный танец, невидимый ни для кого.

Тонкость состояла в том, чтобы щипач и блоха как бы стихийно оказались прижатыми к цели толпой, при этом в один и тот же момент. Если двигаться слишком направленно или ретиво, кто-нибудь это заметит, а по улицам ходит стража.

Алис пробиралась сквозь толкотню, скользя и сияя улыбкой, будто в самый счастливый день своей жизни. В общем-то, не притворно. Эту часть дела она обожала. Оррел крутился, кружил, откатываясь, казалось, прочь, пока не столкнулся с кучкой молодых людей на пути. Рассеянно извинившись, он повернул обратно к девушке. Тоненький ножик с односторонней заточкой он прикрывал одним пальцем. Алис не замечала и отблеска.

Задачей блохи было отвлечь, щипача – забрать, а отходного – исчезнуть. Алис потянулась и резко похлопала девушку по правой груди. Неожиданное, непрошеное прикосновение проняло куда сильнее легкого тычка в руку, когда Оррел полоснул по завязкам браслета. Губы девушки стянуло в оскорбленном недоумении. Срезанную полоску обручья Оррел сунул неприметной тени, которой была Сэммиш.

Смена владельца прошла шустро и гладко и, что важнее всего, без единого взгляда подельников друг на друга. Алис продолжала двигаться прежним путем, Оррел – в свою сторону, а Сэммиш, пригнув голову, будто куда-то опаздывала, в третью. Все заняло меньше одного удара сердца. Работали они мастерски.

Если девушка поднимет тревогу, Оррел скинет заточку и изобразит непонимание. Пропавшего обручья у него нет. Алис ничего такого не сделала – просто вела себя слишком развязно, поддавшись духу празднества. Сэммиш уже затерялась в толпе. Вот она, красота умелой тычки.

По окончании наступал момент, когда жертвы осознавали, что лишились чего-то ценного. Они хватались за карманы, пытаясь нащупать только что лежавшие на месте деньги; пялились на мостовую – вдруг кошелек всего лишь выпал; уповали на то, что потерянное еще можно вернуть. Иногда их лица заливала ярость. Иногда кривило неверие. Изредка кто-то ударялся в смех. Но все их действия были искренними, от души, и именно эта искренность завораживала Алис.

Она оглянулась, надеясь не пропустить тот самый момент, но девушка так и стояла в толпе, не отнимая от груди руку. Алис хотелось, чтобы ханчийка осознала пропажу, однако та, тупо похлопав глазами, опять повернулась к своим подругам. Алис кольнуло досадой. Оголенное предплечье проскочило мимо внимания. Деваха небось не один час ничего не поймет.

Раздались выкрики стражников – не спутать, как лай злющих псов, – и в мимолетной панике Алис показалось, что их все-таки кто-то заметил. Попались. Но вооруженные, что пробивались сквозь толчею, носили красные плащи, а не городские синие с белым. Их бляхи на перевязях были серебряными и золотыми, а не из бронзы. Дворцовая стража расчищала путь среди толпы.

По которому ехал верхом новый князь.

Здесь был сам Бирн а Саль.

Осай а Саль – его дядя – княжил на протяжении всей жизни Алис, однако прошлое унесло его, как река палый лист. Нынешний князь не был юным, но не был и стар. Несколько десятилетий под его началом было вполне терпимо без особой натяжки. Если Бирн а Саль окажется мудр и удачлив, то запросто проправит весь отпущенный Алис срок.

Конь, что шествовал под князем, был бледен и горделив. В его гриву и хвост вплели золото с серебром, а попона сверкала, как речная гладь. Лицо у князя Бирна а Саля было квадратное, с прямым носом, напрочь не похожим на дядин. Темные волосы немного топорщились над челом, а подстриженной бороды слегка коснулись седины. Он был таким открытым и с такой готовностью улыбался, что сошел бы за человека куда моложе. Напор прихлынувшей толпы вытолкал Алис к дворцовой страже. Вокруг пусть не бушевал, но бурлил хаос теснящихся тел, и по-над ним величаво проплывал Бирн а Саль.

Позади правителя ехал еще один мужчина. Примерно того же возраста, с пепельно-каштановыми прямыми волосами. Алис не особо интересовала ханчийская знать, но было в нем что-то знакомое. Пусть не в чертах, но в выражении лица и манере себя подавать.

Она повернулась к немолодой женщине, которую напор зрителей выбросил рядом, – в льняном платье служанки из богатых районов Речного Порта.

– Кто это? – показала она, перекрикивая гомон давки.

– Молодой Карсен? Будь спокойна, к весне он будет вертеть половиной города. Этому-то бог улыбнулся.

Алис вылупилась на всадника, пытаясь лучше рассмотреть человека, которому улыбнулся бог. Пока эту мысль никак не удавалось сопоставить с увиденным. Их взгляды встретились. Пробежала дрожь, со странным ощущением, будто ее разоблачили.

Карсен кивнул ей, словно тоже узнал, а может, лишь потому, что пересекся глазами, из вежливости. Князь и его приближенный уже удалялись в сопровождении свиты – мужчин, женщин, конных и пеших, а Алис провожала их с замершим сердцем. И уверяла себя, что разнервничалась лишь потому, что обычно при тычке попасться на глаза означало беду. А в княжеском спутнике ничего зловещего не было.

Последними прошагали красные плащи, срываясь на бег к голове кортежа, чтобы расчистить путь на следующей улице, – двигались они четко и слаженно, как пристало лучшим ворам Долгогорья.

– Ты все? – Сэммиш подобралась незаметно и, стоя рядом, изучала ее тусклым, податливым взором.

– Вот еще! Тебя жду, – сказала Алис. – Где Оррел?

– На юге, – сказала Сэммиш, и обе двинулись туда, юркая в толпе, как рыбы, плывущие сквозь водяные заросли. – Сказал пробираться к Притечью, до театра. Университетские хлыщи наклюкаются и будут веселиться.

– У них денег меньше, чем у нас.

– Передаю его слова.

– Ну, хорошо. – Она сегодня и так уже перечила Оррелу. Пожалуй, надо быть благодарной за то, что он вообще не бросил тычку.

– Почему отказалась? – спросила Сэммиш, привлекая Алис поближе к себе.

– Отказалась от чего?

– От той девчонки с ожерельем, от Каны. Почему отменила тычку?

Алис на ходу пожала плечами.

– Народу много и так, нечего лезть на наших.

– Но ведь она больше не наша. Не долгогорка.

– Долгогорцы – навсегда долгогорцы.

Сэммиш повертела в уме эту мысль и кивнула. Долгогорье оставалось Долгогорьем всегда.

У каналов Притечья уличное движение поредело. В другие дни тут кишели бы грузчики с пристаней, сборщики податей, скрипели бы упряжи мулов. Но событие, исключительное в жизни города, опустошило площадь, закрыло порт и опечатало склады. Знакомый Китамар вернется завтра. Алис даже немножко соскучилась по обыденным будням – тому виной могла быть усталость. А может, это было предчувствием.

Здешний веселившийся люд отличался от тех, кого они обычно пасли. Заядлые игроки, ломбардщики и пивовары, избравшие своим домом каналы, были покрепче купцов Речного Порта или кустарей Новорядья. Безалаберные студенты околачивались гурьбой, пихая друг друга, хотя до южного прясла городских стен, где проходили занятия, их отделяли многие кварталы. Молодой прыщавый стражник по-хозяйски прохаживался среди гуляк, оглядывая народ, как кладовщик оценивает тюки с припасами. Дедуля в зеленой фуфайке, до того аляпистой, что Алис сперва не углядела на ней следов грязи, курлыкал на варгане.

И Оррел с блаженной улыбкой раскачивался под музыку посреди дюжины кутил. Алис пересекла его поле обзора – не подходя, дала напарнику понять, что на месте. Он взмахнул руками, но на этот раз не складывал пальцы в слова. Долгогорье было неподалеку, и многие местные знали, куда смотреть. Вместо этого он крутанул плечами и бедрами, подкатываясь к группке танцоров. Она наблюдала и ждала его выбор. Ложное подпитие напарника казалось уже менее ложным.

Когда был подан сигнал, она подумала, что Оррел шутит.

Вальяжный стражник с угристым лицом, обходя улицу, лыбился девушкам. Немало девушек улыбалось в ответ. Носить синий плащ кое-что значило. Помимо прочего, это указывало на то, что, если он кого-нибудь изобьет, отнимет вещи или еще похуже, его не накажут. Некоторым девушкам такое нравилось. Они думали, что если окрутят такого мужчину, то тогда никто их не тронет, – и ошибались. В самом лучшем случае их не трогал никто, кроме него.

Оррел начал сближение – враскачку, ухмыляясь и запрокидывая голову к солнцу. Пальцы изогнулись, пряча заточку. Алис посуровела и ладонью ответила «нет», но он притворился, будто не заметил. Вот оно, наказание за Кану и ожерелье.

Алис не знала, злость или страх встали сейчас в горле комом. Чтобы тычка сработала, все трое должны достичь цели в один и тот же момент. Если не тронуться прямо сейчас, то под конец придется спешить, а это привлечет к ней внимание. Если отказаться, Оррел, наверное, отвернет – а может, и нет. Если он будет уповать на то, что Алис окажется там, где надо, и сделает все как положено, а она его подведет – то подельника схватят.

Если его схватят, то убьют. Стражник мог сперва отволочь вора к магистрату – или же покончить с ним прямо на месте. Оррел принуждал ее к выбору – подчиниться или дать ему умереть.

Она шагнула вперед. Стражник задержался у небольшого лотка, где мальчишка продавал медовые пряники по медной монетке за пару. Траектория Оррела сместилась, и Алис подстроилась под нее. Сэммиш с вытаращенными глазами, сжав губы, стала на колено у какого-то крыльца. Притворилась, будто выковыривает из обуви камешек. Алис попыталась утешиться тем, что не ей одной не нравится эта затея.

Вблизи стражник казался юношей. Жиденький пушок бороды, подростковая маслянистая кожа. Оррел мимоходом плелся за его спиной. До соприкосновения Алис осталось сделать три шага. Два. Другому мужику можно было б задеть ладонью мошонку. Слегка надавить на естество, смутить, захватив все внимание. Вместо этого Алис пискнула и шарахнулась вперед, словно обо что-то споткнулась. Страж отреагировал недостаточно быстро, едва не упуская ее, и пришлось в самом деле хватать его за руку, чтоб не упасть. Она ощутила касание Оррела – лишь потому, что ждала его. При всех косяках рука у Оррела была легкой.

– Простите, – сказала она стражнику, когда оба выпрямились. – Извините меня.

– Будьте осторожней, – сказал он, а Оррел уже прошел мимо. Светло-коричневая спина Сэммиш скрылась из виду дальше по улице. Алис кивнула и попыталась глупо слюбезничать, как, по ее представлению, повела бы себя очарованная военным девица прежде, чем отойти. Теплота на щеках, она надеялась, была признаком стыдливого румянца. Стражник ухмыльнулся ей вслед. Не поднимая высоко головы, Алис зашагала к скоплению толпы, на восток.

Чего делать нельзя, так это оглядываться. Она оглянулась.

Стражник еще стоял у мальчишки с медовиками, но вся надменность слетела с него. Рубаха провисла под плащом, потому что затягивавший ее пояс пропал. Глаза парня распахнулись в тревоге, руки раскинулись в изумлении. Губы дрожали, и грудь на выдохе тряслась, как меха.

Такой нежданно ранимый, он походил на ребенка, обнаружившего, что любимая игрушка разломана. Алис не удивилась бы, начни он всхлипывать. Не чувствовалось ни сожаления, ни победной радости, но парень в синем плаще притягивал взгляд. Застань она его при купании, она не узрела бы его столь обнаженным, как в эту минуту. Не смогла бы настолько его понять.

Он полуобернулся, словно пояс, как игривый щенок, мог прятаться сзади. В отчаянии поднял глаза на толпу.

Когда их взгляды пересеклись, Алис поняла, что сглупила. Челюсть парня выдалась вперед, губы растянулись. По привычке он потянулся к свистку на поясе. Алис повернулась и пошла, внушая себе, что стражник еще, наверно, в сомнениях. Потом, с трепетом сердца, потрусила быстрей.

– Хватай ее! Именем князя держите паскуду!

Народ засуетился вокруг в тревоге и неуверенности. Считаные секунды, и люди поймут, о ком речь. Ее жизненная кривая завернула к самому краю пропасти.

Сзади застучали, зашлепали сапоги. Она пробормотала «ёпт», подобрала юбку и со стражником за спиной припустила в Долгогорье.

3

Из всех двенадцати округов Китамара Долгогорье было самым древним. И вместе с тем самым новым.

Становище инлисков располагалось на этой земле, еще когда сами инлиски кочевали и пасли стада. Поселение, названное Долгогорьем, сооружалось ими из дерева. Деревянное оно и поныне.

Давно исчезнувшие постройки некогда возводились вплотную, дабы прикрывать друг друга от своенравных весенних ветров. Этот принцип соблюдался и впредь, когда стан стал поселком, а поселок – военной заставой: узкие улочки с перепадами высот рассеивали ярость ненастья, и воздух оставался спокойным, даже когда в небе бесились бури.

После того как ханчи-завоеватели перешли реку, сожгли дома инлисков дотла и сами основали город под названием Китамар, Долгогорье отстроилось в прежней манере, из деревьев тех же пород. Изменилось одно – его суть.

В течение долгих веков Долгогорье дремало – но отнюдь не спокойным сном. Оно никак не могло забыть, что когда-то было вольным и независимым, а теперь уже нет. И оно постепенно менялось. Постройки гнили и разрушались, и строились заново, и округ вырастал в нечто прежнее и вместе с тем новое.

Небольшой багряный храм старых инлисских богов, пораженный плесенью и многоножками, предали огню, и поверх пепелища проложили дорогу. Широкая площадь, где инлисские бабушки покупали и продавали выделанные кожи, пряжу и ткань, оделась в известь, а базарные лотки отрастили стены, крыши и указатели. Со временем не осталось ни одной сквозной улицы для проезда.

Округ перекраивал себя сам. Дорожные карты, начерченные предыдущим поколением, приносили больше вреда, чем пользы.

Бытовали рассказы о том, что инлисские жрецы-старообрядцы по-прежнему возносят древние молебны где-то в тенях глухих переулков, но никто не мог с уверенностью объяснить, в чем суть их обрядов. Круглые инлисские лица и кудрявые инлисские волосы были обычной внешностью среди местных. Еда в заляпанных кульках, которой здешнее старичье торговало вразнос, включала в себя больше соленой рыбы и жгучего перца, чем употребляли в районе Храма или на Камнерядье. Твердая, выразительная огласовка жителей Долгогорья наследовала некогда общему их языку – ныне сообща же ими забытому. Город в городе, Долгогорье гордилось своей самобытностью, как небогатый человек – единственной парадной рубашкой.

На западной окраине округа Дарро брат Алис сидел на третьем этаже здания, нарезанного на закутки для ночлега полста человек. В потрепанной комнатушке имелись пара лавок, темный деревянный стол и вощеная скатерть с обглоданными на завтрак куриными косточками. За столом напротив сидела бледная женщина. Ее по обыкновению томный голос сегодня звучал взбудораженно. Даже потрясенно. До этого Дарро ни разу не наблюдал, чтобы она о чем-либо беспокоилась, – и это было зловещим знаком.

– Мы должны заполучить обратно наш нож. Вот для чего ты мне сейчас нужен. Если мы его вернем, все образуется, – убеждала она сама себя.

Кому только не требовался этот нож. Волшебство, политика, и одни боги ведают, какие силы еще сюда вплетены, но что было важнее для Дарро, так это деньги.

И нутряное ощущение, что если он разыграет все правильно, то денег хватит на любую дальнейшую жизнь. Он попытался вести себя естественно, будто полностью открыт перед собеседницей.

– У меня на примете есть местечки, где поискать. Если это вообще возможно, добуду ваш нож, – сказал Дарро, и женщина кивнула, стараясь ему поверить. В ставню стукнулся зяблик, желтое оперение расплылось ярким пятном, – и тут же умчался прочь. – Я вас в обиду не дам.

Она вымучила улыбку.

– Конечно, конечно, не дашь, волчонок. – С этими словами она сняла с пояса потертый кошелек и подтолкнула его по столу. Дарро раскрыл его с напускным безразличием. Десять монет чистейшего серебра блеснули при пересчете. Хватит отдать за эту комнату Кеннату Уотеру и, если тратить с умом, на пропитание до первых морозов.

– Когда ты сможешь его достать?

– Скоро. – Дарро не лукавил. – Счет не на недели, на дни.

– Его ищет кое-кто еще. Не из числа моих друзей.

Дарро принял вид, будто слышит об этом впервые.

– Кто-то еще?

– Одна женщина с Медного Берега, – начала она, и тут с улицы долетел истошный визг. Кто-то орал имя Дарро. Визг содержал и другие слова, но Дарро разобрал только «сестра».

Он подхватился, ведомый многолетним инстинктом братского присмотра. Распахнул ставни, впуская свет. Внизу, на улице, ему махала младшая Каваль. Беда на ее лице сразу бросалась в глаза, затмевая аляповатую желтизну и водянистую синь праздничного костюма.

– Дарро! Дарро! За твоей сестрой погоня! Стражник! Там, в тупичке возле Ибдиша! Он ее убьет!

На лестнице стояла темень, как в дымоходе. Летнюю духоту вытягивало наверх, и Дарро будто сбегал в жерло незримой печи. Он не помнил, как подхватил дубинку, но палка была в руке: крепкий дуб с залитым свинцом набалдашником. Выскочив наружу, он помчался по узкой дороге. Смазанные на бегу лица с отстраненным любопытством поворачивались вслед, будто пялились на очередное праздничное увеселение. Дарро каждого знал по имени – и не ждал от них помощи. Сложись наоборот, это он бы высовывался из окна, глазея на разыгравшуюся внизу постановку – комедию или пьесу с трагичной концовкой. Он бежал, не обращая на них внимания.

У поворота к дому Ибдиша Дарро проехался каблуком по дерьму, наваленному на мостовой каким-то псом – или его хозяином, – и чуть не упал. Злобные выкрики и угрозы эхом звенели из тупика. Один голос принадлежал Алис.

В конце тупиковая улица чуть расширялась, образуя круг не шире театральных подмостков, подпертый четырехэтажками сплошной, без единого прохода, застройки. Войти и выйти отсюда можно было только с улицы или через Ибдишев двор, а жена Ибдиша уже заперла калитку, не желая впускать нелады Алис к себе домой. Сестра стояла на кособоком крыльце, сжав кулаки. Лицо темнело от бешенства – или от напряжения. Синий плащ, рыхлый малый, поставив ногу на первую ступеньку, поднимал обнаженный меч. Соседи и детвора глазели с окон и крыш на эту спонтанную бойцовую арену.

– Че за херня? – проорал Дарро, стараясь отвлечь взгляд мечника от сестры. – А ну отошел от нее!

Стражник повернулся. Три длинных кровавых царапины у него на шее говорили, что Алис уже дала отпор. Даже когда он шагнул вперед, Дарро внимательно слушал – не топочут ли сзади ноги, а то и копыта. Одного человека можно угомонить. Целый патруль – никак.

– Не твое дело, – заговорил блюститель порядка, но что-то не то у него было с покроем мундира. Форма неопрятно, мешковато болталась. – Я Таннен Гехарт, из городской, мать твою, стражи. Эта подлюга будет задержана за воровство – не то прямо здесь перережу глотку, и мне вообще плевать чью. Не заткнешь свой рыбий рот, прошнурую и тебя заодно!

У стражника пропал пояс. Вот откуда его необычный вид.

Дарро подступал наискось, посматривая за острием меча противника.

– Раз ты стражник, то где твой свисток?

– Не твоя забота, мудак.

Дарро сменил угол сближения.

– Раз ты стражник, то где твой служебный значок?

– Кое-кто его спер, – сказал страж, махнув назад свободной рукой. Дарро не взглянул на Алис и мельком. Не хотел, чтобы юнец держал ее на примете. Два быстрых шага, и дистанции будет достаточно, чтобы нанести или словить удар. Сталь – оружие посерьезней, но за спиной стражника стояла Алис. Будто услыхав мысли Дарро, тот выставил меч на изготовку.

– А я вот вижу одно, – сказал Дарро, – как малолетний пухлячок в карнавальном костюмчике напал на девушку вполовину меньше себя. Как-то это неправильно, сдается мне.

Страж облизал губы. Взгляд метнулся из стороны в сторону. Дарро ждал, что юнец повернется или отступит, но недооценил парня. Атака обрушилась без предупреждения, противник только сдвинул лодыжку. Меч, подкрепляемый всем весом стражника, описал скупую дугу к шее Дарро, и тот вскинул дубинку наперерез, еще не осознав, что отражает удар. Металл прорубил в дереве светлую засечку.

Стражник пронесся мимо, затем развернулся. Алис и ступени к калитке Ибдиша сейчас оказались за Дарро, а враг стоял между ним и свободной улицей. Могло показаться, что атака провалилась, но Дарро прекрасно понимал, что его перехитрили и обошли.

Стражник, конечно же, тоже.

– Мне на тебя вот настолечко похер, приятель, – фыркнул страж, и с губ его слетел плевок. – Но эта сучара…

Какими словами он бы ни собирался закончить, их оборвал сырой шлепок. Пятно, бурое, как сама грязь, сползло по боку стражника, и Дарро попятился от вони. Кто-то опорожнил на улицу ночной горшок. Кто-то с четким глазомером.

– Кто это сделал? – завопил на окна стражник. Первый ехидный смешок за собой обрушил лавину хохота. Дарро не опускал дубинку. Кровоточили ободранные костяшки пальцев. Он и не понял, когда их ободрал. Юнец опять закричал: – Кто не уважает городскую охрану?

Из верхнего окна дугой изогнулась длинная янтарная струя, плеща рядом со стражником, но не касаясь его. Следом за ней вторая, под другим углом.

После этого улица превратилась в оборотную сторону сортирного очка. Алис и Дарро отступили к железным прутьям калитки, пока безликое Долгогорье демонстрировало одинокому стражнику, кем считает его и тех, кому он служит. Отгоняемый назад, страж в последний раз посмотрел на Дарро, затем повернулся и зашагал восвояси, пока желание оросить его нечистотами не распространилось за предел тупика. Вонь стояла ужасная, но и давясь ею, Дарро не удержался от смеха. Сзади раскатывались завывания Ибдиша, тот разорялся: кто из них, дохлятин, собирается отмывать его улицу? Дарро повернулся к своей ныне единственной сестре:

– Что все это значит?

Она замешкалась, как бы подыскивая слова, а потом залилась слезами.

Привалившись к подоконнику, Дарро размазывал по костяшкам жгучее снадобье и заодно высматривал грядущие неприятности. Пока не наступившие. Задним умом он выстраивал план побега, если из-за угла с огнем и мечом выйдет стража. Хотя, может быть, все обойдется.

– Сама не верю, что разревелась, – сказала Алис. Она сидела на темном столе, толкая туда-сюда кошелек бледной женщины, будто кошка игралась с дохлым тараканом. – Надо же, прям у всех на виду.

– Ничего тут стыдного нет, – сказал Дарро. – Булыжники едва не окрасили твоей кровью. Взаправду. Хорошо, кто-то придумал окрасить их кое-чем позабавнее. Такое приключение любого бы выбило из колеи.

– К твоему приходу со мной ничего не случилось. А уж ты ему бы навешал.

– Возможно.

– Навешал-навешал, – утвердительно подытожила Алис. Вот такой вот она уродилась. Заявляла по жизни, что мир устроен так, как ей хочется, а потом отстаивала свою правоту, покуда боги ей не уступят.

– Ну хоть с Оррелом-то ты перестанешь работать?

– Он хороший щипач.

– Он ловкий щипач. Хороший не стал бы наглеть и посылать свою блоху на городского стражника.

– Ошибку допустила я. И перекладывать ни на кого не буду.

– Тогда ты уже толковей его. Главное, не говори, что с ним шпехаешься.

Гримаса отвращения убедила его сильнее любых отрицаний.

– Хорошо, – сказал Дарро. – Ты еще слишком юная.

– Не тебе об этом судить.

– Я твой брат.

– Ты – не я. Кому позволено решать, так это мне.

– А кому лететь сломя голову, чтоб тебя не выпотрошили, как форель, так это мне.

– Тебя никто не заставлял.

Дарро закрыл баночку с мазью и в свете скорого заката оценил свои раны. Багрянец небес падал на красноту раздраженной плоти. Если от гноя не начнется жар, то царапины зарастут и забудутся к концу недели.

– И то правда. Но ведь в следующий раз будет то же самое, а мне помирать неохота.

Она ерзнула, придвигаясь к брату. В глазах стояла серьезность. Такой взгляд у нее был с рождения, но в последний год в нем проявлялась и глубина. Скоро сестренка повзрослеет. И поумнеет – надеялся, но не слишком верил Дарро.

– Постараюсь не вляпываться.

– Нет. Твое «постараюсь» – слабей ветерка, – сказал он. – Сойтись на том, что достаточно делать как прежде, но лучше, – бестолково. Это не приведет ни к чему. Разберись, в чем именно ты оплошала, и придумай правило, чтобы больше такого не повторять. Какое-нибудь несложное. Например: когда ты провернула тычку, пятьдесят шагов гляди только вниз и вперед. Проще некуда, зато тебя перестанет подмывать оглянуться.

– Ладно.

– Считай до пятидесяти, – наказал Дарро.

– Пятьдесят шагов, принято, – согласилась Алис.

Брало сомнение, воспользуется ли сестра этим советом. Если да, то лишним он не окажется. В один прекрасный день может даже спасет от смерти. Но чем больше об этом твердить, тем меньше она будет слушать.

За окном, далеко на севере, где в город втекала река, серебрилась тонкая полоска. Вода сияла под лучами заката. Пора бы надыбать еды. Сейчас пекарни отдадут черствый хлеб по два медяка за буханку. По Речному Порту и Зеленой Горке до сих пор натянуты праздничные палатки. А возле Храма жрецы, наверно, еще раздают мешочки с пшеницей и рисом. Впрочем, про запас имелось вяленое мясо, и у Дарро были другие, неотложные дела.

Алис откинулась на спину и поводила пальцами вслед за стайкой скворцов, вихрем порхавших над водой перед тем, как устроиться отдыхать до зари. Затем она негромко заговорила:

– Ночевать в спальном общажнике будет небезопасно.

Хорошо, что она это осознавала.

– Иди домой.

– Там меня будут искать. Разреши остаться здесь. Про твою комнату никто не знает. Ты их постоянно меняешь.

– Эту я не меняю, и здесь тебе нельзя ночевать.

– Пожалуйста?

Сестренка, которую в детстве Дарро таскал на закорках, взяла в руки его опухшую ладонь. В груди зашевелилось раздражение, а может, любовь – или и то и другое. Дарро забрал у нее кошелек.

– Ступай к Тетке Шипихе, – сказал он. – Пускай она тебя спрячет, пока все не сплывет по течению.

Алис кашлянула хохотком:

– За меня-то с чего ей впрягаться?

Он пересчитал свои десять чеканных серебреников и вложил половину Алис в ладони.

– Остальное придержу. Мне тоже надо есть.

Она собиралась спросить, где брат раздобыл так много, и Дарро покачал головой прежде, чем вопрос прозвучал. На мордашке Алис отразился стыд – захотелось стереть его, сгладить кончиками пальцев. Пусть бы она оставалась той хохотушкой, как раньше, когда Дарро был ее теперешних лет. Пусть время сожрало б все на свете – но не ее.

– Прости, – извинилась она.

– Поосторожнее там, – сказал он на прощанье.

После ухода сестры Дарро немного посидел в одиночку. С вечернего света облезала позолота, чуть потрескивал, коробился дом. Летний зной ослабил хватку на горле Китамара, и легкий северный бриз принес сосновый запах, разбавляя вонь конского навоза, собачьего и людского дерьма.

Этажом ниже вернулась домой старуха, что нищенствовала на реке с миской для подаяний. Как обычно, она без умолку болтала сама с собой. Наверху на свои места взбирались девчонки, платившие медяк в неделю за ночевку на голой крыше. Под ними у Дарро скрипел потолок. С улицы долетали резкие, грубые возгласы. Чей-то хохот, чей-то крик. Негромким звукам до его окна не достать. Рука самую малость побаливала.

Вот, значит, все, что он нажил. И пока играет по чужим правилам, лучшему не бывать. Бледная женщина и человек в шрамах, актер с пауком на ладони, синие плащи, красные плащи: любой из них видел в Дарро бойца-наемника из самого что ни на есть Долгогорья – лихого, сильного, способного выжить и отстоять свою семью. Пока не поймает неудачный отскок клинка или не возьмет свое возраст. Все остальные пути он перед собою волей-неволей отрезал.

С неохотой Дарро опять полез в свою схронку. Вынул гнилой, почерневший огрызок свечи и вернулся к столу. Закрыл ставни, чтобы снизу не мешали отсветы факелов, а сверху – отсветы звезд.

Через пару ударов кресалом искра запалила черный фитиль. Из какой бы нити его ни сплели, фитиль этот занимался мгновенно. Точечное желтое пламя вытянулось и тут же отскочило назад, скругляясь в зрачок.

Пахучий, чадящий дым сгустился в струйки, и эти струйки переплетались друг с другом, подхватывая дуновение чего-то, помимо воздуха. Темнота медленно сворачивалась, уплотнялась. На сей раз то была не бледная женщина; теперь возник человек с лицом, залатанным шрамами.

Минуту оба молчали. Залатанный невесело улыбнулся.

– Ты оборвал ее на полуслове.

– И за это искренне извиняюсь. Чрезвычайное происшествие. Семейное.

– Кроме тебя, у нас вообще-то есть и другие заботы. Прямо сейчас с нами в усадьбе сто человек, и каждый из них поважнее тебя. Мы не приходим по вызову, когда тебе вздумается.

На мгновение Дарро показалось, что ему дадут отворот за откровенное нахальство – убежал к Алис, а после зажигает свечу. Отчасти он даже надеялся, что так и будет.

– Простите, – произнес Дарро, будто даже не думал никого обманывать. – Я не побеспокоил бы вас, когда б меня не выдернули на улицу посреди нерешенного дела. Кажется, она упоминала про женщину с Медного Берега, которая тоже ведет поиски ножа?

Человек в шрамах прищурился, а Дарро ждал, сердце ускоренно билось. Неужели его уже поймали на полулжи?

Через минуту залатанный молвил:

– Верно. И эта женщина очень опасна.

«А все мы – нет?» – подумал Дарро, но ничего не сказал.

4

О Тетке Шипихе дети узнавали из своих первых сказок. По ранним преданиям, мать Шипихи жила во времена, когда народ инлисков, еще не укоренившись, кочевал за стадами, а отец был богом злокозненного озорства. Про нее сочинили сотню историй. Как Тетка Шипиха украла у солнца огонь. Как Тетка Шипиха спрятала за лунным ликом гончих собак Барота. А как-то раз она превратилась в овода и ужалила насмерть наследника из враждебного племени. Все эти легенды Алис переслушала в тех или иных вариациях, перевидала в коротких забавных пьесках на университетской сцене Притечья, а песенки напевала сама, когда была малявкой.

Настоящего имени той, что нарекла себя и свою бандитскую сеть в честь сказочной хитруньи, не знал никто. Да никто и не хотел дознаваться. Для Долгогорья Тетка Шипиха была негласной градоначальницей. Если ты попал в безвыходное положение, то в конце определенного переулка имелась определенная дверца, куда мог обратиться любой местный инлиск. Постучись, поведай о своих нуждах и просунь денежку в щель между дверью и каменным порогом.

И может статься, потом к тебе подойдет человек, который предоставит желанную вещь или услугу. Или же человек вернет монету обратно и попросит больше к Тетке Шипихе не приходить. А возможно, случится нечто совсем иное. Долгогорцы могли обращаться к Шипихе за помощью до тех пор, пока проситель брал риск получить на свое прошенье ответ. Тетка Шипиха вполне способна была защитить Долгогорье от ханчей, но была непредсказуема. Привлекать ее внимание было все равно что бросать кости, и всякий, кто против нее выступал, заканчивал отвратительно.

Объяснив закрытой дверце свою ситуацию, Алис подобранной на улице палочкой пропихнула через порог один серебреник и стала ждать. Долгое время казалось, будто ничего не произойдет. Она уже начала размышлять, где лучше без опаски перекантоваться, пока люди Тетки Шипихи ее не найдут, но раздался продирающий скрежет, и дверь распахнулась.

Поманивший Алис мужчина был едва не меньше ее ростом, зато вширь с конские плечи. По шее змеился шрам, исчезая под воротником.

– Идем со мной, – сказал он. Алис поглядела вдоль улицы, не шибко понимая, что рассчитывала увидеть, затем двинулась за ним. Сперва по темным лестницам с гладко шлифованными за века ступенями. Потом перекрестками кирпичных коридоров под долгогорской твердью. Дважды коротышка приветствовал встречных пустолицых людей – натолкнись на улице, Алис отошла б от таких. Здесь она им кивала. Разумно было проявлять вежливость.

Коротышка добрался до коридора, пересеченного железной цепью. Пропуская Алис вперед, он приспустил цепь, затем натянул снова. Зазвучали голоса – разговор женщин. Коротышка прошмыгнул мимо Алис и открыл незаметную дверцу, заводя в длинное помещение с низкими потолками. Полдюжины девушек, может, парой лет старше ее, и три женщины, существенно старше, сидели или лежали на деревянных лавочках. Свет давали лишь три свечи на жестяных подставках. Коротышка положил руку на плечо Алис.

– Она гостья, не работница, – произнес он. – Обращайтесь как со своей, только без клиентов.

Одна из немолодых кивнула. Коротышка потрепал Алис, как собаку, с которой сумел подружиться.

– У нас будешь в сохранности, – сказал ей. – Здесь безопасней, чем снаружи. Нынче по улицам бродят боги.

Где-то между ее второй ночью и третьим днем в этом тайном лабиринте под городом явился окровавленный человек. Алис утратила связь с рассветами и закатами, не говоря о переменчивых погодных явлениях – дожде, ветре и туманной дымке, собирающейся над рекой. Другие девицы и женщины то болтали, то спали, уходя и приходя по расписанию, которое Алис постичь не могла, а расспрашивать не собиралась. По именам они друг дружку не звали, обходились даже без домашних прозваний, какие неизбежно используют люди, живущие вместе. Алис относила это на свой счет – доверительную близость не следует выказывать перед незнакомцами. Она отдавала должное этому их посланию и, в свою очередь, не раскрывала себя.

Ни одна не спрашивала о ней, и до его появления Алис ничего о них не узнала.

Устроившись на лавке, она заплетала и расплетала прядь волос, чтобы хоть чем-то заняться, как вдруг донесся грубый голос. Донельзя мужской, низкий и изможденно-хриплый. Сперва Алис не разобрала, что он говорил, и отнесла происходящее к делам Тетки Шипихи, а никак не своим. Но голос шумел все громче и ближе. Он выкрикнул что-то наподобие «Арья» или «Эрья», и одна молоденькая девушка, коротко бросив непристойность, выбежала из комнаты. Алис подобралась.

Вошедший был каменной стеной в образе мужчины – широкие плечи, налитые мускулы. Сальнились черные волосы, а рубашка и брюки потемнели от крови. Повозившись с цепью, он уронил ее и ступил внутрь – в мясистом кулаке бурдюк вина – и огляделся. Только когда его взгляд остановился на Алис, она осознала, что больше в комнате никого нет.

– Эрья, – произнес он. – Где Эрья?

– Я не знаю, кто это.

Его рот сузило выражение огромной досады, но тотчас обратно вошла та молоденькая, а сразу за ней старшая женщина.

– Твою мать, Гослинг, – проговорила старшая, и мужчина улыбнулся.

– Эрья! Я так и знал, что ты здесь.

– Ложись, – сказала старшая, видимо Эрья, и махнула девчонке. Вдвоем они содрали с мужчины рубашку и ножиком срезали штаны. Алис сидела, ошарашенная видом этого громадного, целиком обнаженного мужика, а тот приткнулся на полу и пил, будто все это совершенно обычное дело. На груди у него был длинный порез, и два, еще более глубоких, – на левой руке. Казалось, с каждым выдохом вытекала свежая струйка крови. С Эрьи он не сводил взора.

Откуда-то из кирпичных коридоров молодая принесла зеленую лаковую шкатулку и поставила ее у коленей Эрьи.

– О чем ты только думал? – молвила старшая, вытаскивая из короба моток черной нити и изогнутую костяную иглу. – Ты должен был идти в больницу. А не вываливать это нам.

– Там меня будут искать. – Окровавленный человек ухмыльнулся. – А выходить за городские стены, сама знаешь, по-любому к несчастью.

– По-любому к несчастью кровянить мой гребаный пол, – высказалась она, но в голос закралась дружелюбная нотка. Она вынула каменную чашечку с вязкой серой пастой. – Сейчас пощиплет.

– Ты никогда не причиняла мне боль, – сказал мужчина. Но все же шипел, пока она втирала в раны лекарство, и вскрикнул, когда женщина, взяв костяную иглу, начала его зашивать.

– Расскажи, что произошло, – обратилась она, – отвлечешься от боли.

– Забирал груз от Уиттера, только он заартачился. Остановил телегу прямо на мосту и сказал, что не даст проехать, пока не заплатим вдвое. А Миррил ему подгалдыкивал.

Эрья ободряюще хмыкнула. Алис сдвинулась на лавке, чтоб лучше видеть. Зиявший порез уже наполовину закрылся, опытные руки женщины споро обметывали кожу ниткой. Чем бы ни была эта серая паста, кровотечение остановилось. Мужчина ухмыльнулся и прикрыл глаза. Алис ни разу не видала человека, столь явно слепленного для жестокого насилия и притом начисто беззащитного. На свой устрашающий манер он был великолепен.

– Ну вот, – продолжил он, – я ему и ответил: вот тебе встречное предложение. Я скидываю телегу в реку, потом мы все убиваем друг друга, и никто никому не заплатит.

Эрья засмеялась, и Алис тоже обнаружила, что улыбается. Молоденькая вернулась с ведром воды и чистой тряпкой. Алис и не заметила, как она уходила.

– Ох, Гослинг, Гослинг.

– Так поступала мать, когда мы с братьями из-за какой-нибудь штуковины затевали ссору. Пусть не достается никому.

– Так тебе влетело от Миррела с Уиттером?

– От них-то? Не. Но мы громко орали, и нас засекли синие плащи.

– Тебя стражник порезал? – Окровавленный человек кивнул, и женщина покачала головой. – Наверно, все-таки правильно, что ты не пошел в больницу.

– Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Мне бы только чуточку отдохнуть, – сказал окровавленный и выцедил из бурдюка остатки. Пока молодая девушка обтирала его от крови, взор мужчины опять обратился к Алис.

– Кто такая? – плотоядно осклабился он.

– Гостья нашего дома, – сказала Эрья, и здоровяк разочарованно помрачнел. Когда его отчистили, мужчина встал и вышел, как был голый, обратно в кирпичные туннели. Молодая натянула за ним цепь. Когда Алис подняла глаза, старшая женщина скрестила с ней взгляд.

– Ты ведь ничего не видела?

– Ничего, – ответила Алис.

Эрья резким щелчком захлопнула шкатулку.

– Правильное решение.

5

Ночью избитая женщина вышла к реке.

Шатаясь, она брела среди поросли тонких стволов, подволакивая себя вперед при каждом шаге. Боль в плече и боку делалась глуше и глубже по мере того, как стягивались и твердели поврежденные мускулы. Предательство мучило ее страшней ран. А пуще предательства – угасание надежды. Она боролась за каждый вздох, понимая, что проигрывает эту схватку. Меж деревьев стеной проступала громада всхолмья, которое звалось Старыми Воротами. Там, на вершине, жил ее враг. Если здесь она и умрет, то зверь, возможно, даже не догадается, что ее кости упокоились у него под лапами. Нелепо быть настолько могучим, что не замечать своих побед.

На ходу она повторяла ритмичный напев – под мотив сбивчивого дыхания и шелест реки. Слова эхом отдавались в сознании, слоги прорастали вглубь, взывая к пространству, что не являлось пространством. Сейчас духовная плоть древнего города была не настолько тонкой, как в ночь после смерти Осая, но и не каменно-прочной, как при его жизни. Само по себе это уже было знаковым – тем она и пыталась утешиться.

Лунный свет мелькал промеж ста тысяч листьев. Ноги вязли в пористом слое застарелого перегноя. Дневная жара позднего лета спала, и к женщине ластился холодок, казалось струившийся по венам Китамара. Она сглатывала, прочищая опухшее горло, возобновляла напев и ковыляла вперед.

Она не слышала его приближения. Он просто уже был тут – и выглядел как дедок с растрепанными волосами, рассевшийся на широком гранитном валуне. Женщина уважительно кивнула, подумав, что в его глазах блеснуло веселье.

– Кажись, дерьмовый у тебя выдался денек, – проговорил старик. – Что с тобою случилось?

– Я ищу укрытие, – сипло выдохнула она. Слова пронзили грудь болью. Дедок нахохлил макушку, словно пес, услыхавший отдаленный свист.

– Твой говор… Эндиль? Хотя нет – Медный Берег.

– Я жрица Шести и принесла обет Дому Духов.

– Далече ты от родных мест.

– Я знаю, кто ты есть, господин. Ты даруешь мне приют?

Дедок вытянул руки, раскрыл ладони. На пальцах мозоли, ногти грубые, подрезанные криво.

– Я простой дурачок, который любит лунные ночи. Так же, как ты.

– У нас одни и те же враги. Ты даруешь мне приют?

Старикан шмыгнул носом и замолчал. Она подождала, пока не уверилась, что он не заговорит, и стала ждать дальше. Другого места, куда пойти, у нее не было.

Наконец старик покачал головой.

– Нет. Город охвачен пламенем, вот только никто этого не видит. Чересчур большой риск. Нет веской причины высовывать шею из раковины, зато не высовывать – причин сотня.

– Не поможешь, так хотя бы зарой – либо смотри, как я разлагаюсь. Уйти у меня нету сил.

Дед сощурился:

– Совсем-совсем нету?

– Ты даруешь мне приют?

Это был третий раз. Тот, что обязывал ответить. Нечто выглядевшее как дедок хихикнуло, а затем вздохнуло.

– Восхитительно. Ладно, идем. Поглядим, что удастся придумать.

Он повернулся и пошел. При попытке последовать за дедом подкосились ноги, и она опустилась на землю. Лесной настил пах прелостью и новыми ростками. Стрекотали насекомые.

Поняв, что закрыла глаза, женщина попыталась их открыть. Потом попыталась еще раз.

Сильные руки подлезли ей под колени, обхватили плечи. Когда нечто похожее на старика подняло ее, тело завопило от боли, но на ходу – а его размашистая поступь укачивала, точно колыхание лошади или лодки на неспокойной воде, – женщина положила голову старику на плечо, и пытка утихла до более-менее терпимой.

– Благодарю тебя, господин…

– Слышь, не произноси здесь этого имени, – сказал он. – Зови меня Горо.

6

Седая Линнет поднималась до рассвета уже восемь дней подряд, с коронования Бирна а Саля. Когда жив был муж, она была Харальдовой Линнет, а до того Мелкой Линнет, Рыжей Линнет и Линнет Магансчайлд. Долгогорье повидало все ее ипостаси – от девочки-крохи до старейшего жителя своей улицы.

Встав с узкой койки, Линнет шугала крыс – без особой жестокости. С крысами она зналась всю жизнь – ничего в них ужасного не было. Линнет съедала немного вчерашнего хлеба, вешала на плечо свою торбу и отправлялась мотать утренние круги, собирая детей: Смуглянку Аман, чьей матерью была Данна, дочь Аверит; Большую Саллу и Маленькую Саллу, которые жили через улицу друг от дружки и на прогулке любили держаться за руки; Элбрита Худого-как-Тростинка с копной стариковско-белых волос, хотя ему только семь. Иной раз Седая Линнет набирала больше дюжины долгогорских ребят. Другим днем заполучала лишь трех-четырех.

Она отводила их на небольшой пустырь посреди Китамара, куда бойкая река наносила песок и землю, выгрызенную из-под причалов и доков. Настроение реки слишком разнилось, поэтому устраивать жилье на Ильнике было форменным безрассудством, однако вода нередко прибивала туда ценные вещи. И даже если охота за сокровищами оканчивалась впустую, родители и посейчас давали ей по медяку за то, чтобы мелюзга не путалась под ногами.

В предрассветной розовой серости Линнет миновала дверь Тетки Шипихи и увидала выходившую Алис, дочку Линли. Вроде еще недавно эта девчонка была одной из ее маленьких подопечных. Теперь же лицом и фигурой она походила скорее на женщину, чем на ребенка. Линнет всплеснула руками, привычно заохала и почуяла, как еще немного приблизилась ее собственная кончина.

– Вы только посмотрите! Моя Алисонька Вудмаус, как все меняется! Ты стала такой пригожей, родная. Такой милой.

– Вы не изменились совсем, – сказала Алис, терпеливо позволив Линнет взять себя за руку и повести по улице.

– Ты что же, работаешь теперь на Тетку Шипиху? Я такого и представить себе не могла.

– Не работаю, – сказала Алис. – Влезла в кой-какие неприятности и заплатила ей, чтоб отсидеться.

Линнет кивнула, не отпуская девушку от себя.

– Ну и славненько. С такими, как Шипиха, расплачивайся сполна, но не вздумай на них шестерить. Столько народу пропало так почем зря. Слишком много. А ты всегда была хорошей, честной девочкой.

– Ладно, не буду я вас задерживать, – сказала Алис. Она не сумела убрать из голоса жалость, но перед тем, как уйти, чмокнула Седую Линнет в щеку. Уважила. Линнет смотрела ей вслед и вспоминала, кем была, когда ее бедра покачивались так, как у Алис.

Встреча оказалось доброй приметой. До того как солнце поднялось над венцом храма, она обзавелась полудюжиной пар трудолюбивых рук и острых ребячьих глаз к своим вдобавок. С утренним солнцем за спиной они непоседливой кучей шествовали по Притечью и распевали песенку про собаку, которая откусила свой хвост.

Глаза у Линнет уже не те, что были, а руки-ноги к вечеру совсем отваливались. Если дети прекратят к ней ходить, придется голодать, поэтому она и шутила, и приплясывала, и дарила им радость, невзирая на самочувствие. Для женщины ее возраста есть и худшие способы выживания.

У моста между Притечьем и Коптильней – из желтого кирпича и черной известки – стоял шест с прибитыми обрывками одежды: синего платьица, желтой кофты и белой войлочной шапочки на ребенка лет шести. Их сняли с утопленного тела и выставили на опознание родителям.

Элбрит Худой-как-Тростинка подергал ее за рукав.

– Бабушка, а о чем ты думаешь?

«Я думаю, что дети – точно семечки вяза в реке: некоторым повезет пустить корни, но большинство так и сгниют в потоке».

– Я размышляю, какие сокровища принесла нам сегодня добрая река, – сказала она, потирая ладони. – И мне не те-нете-не терпится скорей об этом узнать!

Повизгивая, дети ринулись перебегать широкий мост. Седая Линнет засмеялась, потому что смеялась всегда, и двинулась за ними, словно и не страшилась крутого спуска по камням.

Знала б она, чего там найдет, повернула бы обратно.

– Ну и как все прошло? – спросила Сэммиш.

Алис пожала плечами.

– Отвели в туннель, взяли деньги. Давали поесть, попить, поспать и погадить. А полдюжины шлюх, когда не спали и не работали, резались в карты. Замечательно отдохнула.

– Значит, ты вернулась? – спросила Сэммиш.

– Да, – сказала Алис. – Куда деваться? Я без гроша, спасибочки Оррелу. Нужно бы с ним перемолвиться.

Не совсем, конечно, правда, но к тому очень близко. Одна серебрянная монета от Дарро еще осталась. Ею можно было оплатить еще день-другой, но после недели в подземелье Алис изголодалась по солнцу.

– Я тоже не видела Оррела с того дня, – сказала Сэммиш сочувственным тоном.

– Он и с тобой не рассчитался?

Сэммиш пожала плечами. Алис сидела с ней на деревянной скамейке, лепила комки то ли грязи, то ли помета и швыряла в голубей, а те взмывали в воздух: черные силуэты в белом тумане.

– Его твой брат все разыскивал, – сказала Сэммиш.

– Если Дарро его нашел, то, значит, вот у кого наши деньги. Что я пропустила, пока отсиживалась?

Сэммиш откинулась, скрестив пальцы на затылке, и стала перечислять сплетни. Князь созвал совет из высокородных семейств – было сказано: «всех благородных кровей» – и отменил его перед самой встречей. В Речном Порту случилась драка – убили синего плаща, но никто точно не знал участников и ни один долгогорец вроде бы там клинком не махал. Еще кто-то стащил рулон гаддиванского шелка из лавки на Новорядье, и ломбардщик подрядил Сэммиш разузнать кто, пообещав заплатить. С этим пока ничего не выгорело.

Разговаривая, Сэммиш согрелась, а порозовевшие щеки даже придали ей миловидности. Когда она пожала плечами, мол, больше ей не припомнить, Алис потянула из-за пояса последний серебреник. Сэммиш поглядела с надеждой, и Алис задумалась, давно ли девушка хоть что-нибудь ела.

– Отдашь, когда Оррел сунет назад свою харю, – заявила Алис.

Сэммиш радостно ухмыльнулась.

Движение у южных ворот сегодня было плотнее обычного, повозки и мулы тянули с возделанных полей урожай: горы свеклы, наваленной в человеческий рост, с запахом сырой земли и прелых листьев; горох и бобы в мешках, подпрыгивающих на плечах грузчиков; на одной телеге ехали даже арбузы – полосатые, с блестящей, словно навощенной, коркой.

Скоро предстоит основной сбор урожая, и Китамар будет праздновать – пирогами, ватрушками и забоем скота. И каждый постарается запастить жирком, чтобы дожить до весны.

Привольные просторы за городом так и манили, но у ворот стояла стража, вела учет повозкам и начисляла пошлины. Привратники носили синее, и хоть Алис вроде бы не признала среди них того, кто гнал ее до калитки Ибдиша, рисковать не хотелось. Вместо этого обе девушки отправились в Притечье, поближе к университету.

Бочки с пивом охлаждались, тюкаясь друг о друга в илистой воде канала. Куски перченого мяса готовились на решетке уличной кухни, жир шкворчал язычками пламени. Девушки присели над каналом и слушали, как молодые люди наигранно высокопарным говором спорили, возможно ли природе иметь собственные намерения. Ни одно из ученых слов не значило для Алис почти ничего, но произносящие их парни были очень даже хорошенькими.

Алис рассчитывала вернуть половину с монеты, но солнце еще не тронуло вершину Дворцового холма, а все деньги вышли.

– Здорово, что ты вернулась, – произнесла Сэммиш с ухмылкой легкого хмелька и легкого объедения.

– А куда еще мне идти? – молвила Алис с улыбкой, лишь немного омраченной допущенной ею растратой.

– Я рада. – На этом Сэммиш прильнула, обняла Алис, точно сестру, а потом потрусила обратно на север и, не пройдя и дюжины шагов, исчезла в толпе. Какое-то время Алис еще посидела у канала, пытаясь побыть одной в свое удовольствие, но поскольку уже никто, облагодетельствованный деньгами брата, не взирал на нее с восхищением, вся соль дневной прогулки пропала.

Поэтому вскоре ее мысли обратились к вопросу, где спать, когда надвинется ночь. Ее не было довольно давно, и место в общажнике отошло к кому-то другому, а на сегодня было уже слишком поздно заново вставать в очередь. Нельзя соваться и к Дарро, ведь он спросит, почему сестра не у Тетки Шипихи. Еще тепло, поэтому можно было выбрать уголок и переночевать под открытым небом, но все едино промочит если не дождь, то роса. Комната у матери означала, что придется смириться с мускусным чаем и очередным маминым любовником. Похоже, это был наименее неприятный из вариантов.

Прошлой зимой мать поселилась в настоящем ущелье построек, где каждый дом делил с соседним общую стену. Крыса могла пробежать улицу от угла до угла, не опускаясь к земле ниже двенадцати футов. Алис вошла на узкую улицу нетвердой походкой человека, заплутавшего в собственных размышлениях.

Там, где улочка делала последний загиб, у поблекшей красной двери стояла мать, и рот ее вяло и жалко обвис, прямо как рыбий. Здесь же была и Седая Линнет с красными, заплаканными глазами. Алис почувствовала, как замедляет шаг. Мать взглянула на нее, а Линнет, повернувшись, прижала ладонь к своим старушечьим, личиночным губам и навзрыд воскликнула:

– Алис! Вудмаус, бедненькая моя. Как же мне жалко-то! Мы его нашли у воды. Горе-то какое, родная, как же так вышло!

7

В смерти Дарро не был похож на спящего. И вообще не был похож на Дарро.

Его кожа сделалась совсем бледной, того же оттенка бесцветности, что и губы, – будто все вместе вырезано из единого куска воска. Руки и ноги, распухшие от воды, помнились ей не такими толстыми и оплывшими. Только волосы смотрелись обычно, даже если и росли из чужой головы. Как куколка, слепленная ребенком из глины, этот труп напоминал брата лишь отдаленно.

В этом виновата река.

Раны его казались мелкими, поверхностными изъянами. Крови не было. Несколько белесых овалов отмечали рыбьи укусы. Смертельное рассечение легко было проглядеть, хоть и располагалось оно прямо на груди. Тонкая черточка с оттянутой кожей, с фалангу ее большого пальца, чуть левее грудины. Алис повидала клинковые раны, но то были раны живые – с льющейся кровью, запекшимися сгустками, бинтами. Эта же казалась слишком чистой для настоящей и слишком маленькой, чтобы жизнь человека сумела выйти наружу. Возникло извращенное побуждение вложить туда палец и промерить ее глубину.

Они убили его, подумала она, но как бы издали, будто лишь подбирала правильное определение. Никакого «они» у нее не имелось, но это мелочь. Несущественная помеха. «Убили его» – вот что было чересчур обширно, чересчур умозрительно, чересчур пусто, чтобы в ней уместиться. Все равно что «Они отменили зеленый цвет» или «Они уничтожили шнурки от ботинок». Бессмыслица.

Они убили Дарро.

Жрецы положили его в храмовой часовенке у реки. Дверью служила красная ткань, натянутая на тонкую сосновую раму. Щедрая пригоршня благовоний пыталась скрыть запах смерти. Розово-клеверный дым до того густо чадил, что ощущался на вкус. Свечи и масляные лампады источали желтый свет и назойливый жар. Взирали изображенья богов – из бронзы, либо вырезаны по дереву. Их собрали со всех духовных течений: Троица Матерей, слепой бог Адроин, владыка Кауф и владычица Эр, дюжина других. Жрецы расставили их смотреть на алтарь, будто силы мира сего, как и миров за его пределами, объединило общее горе. Только Шау, ханчийский божок о двух телах, стороживший врата между справедливостью и милосердием, выглядывал в окно, словно говоря: «Здесь вы того, что ищете, не найдете».

По лицу Алис стекла струйка пота, защипало в глазу. Даже так она не заплакала. Только под ровным, неярким светом смотрела на тело. Начиная осознавать, что лишилась чего-то ценного. И наблюдала, как при этом себя поведет.

– Мне искренне жаль, – произнес священник. – Смерть – это великое таинство.

Дарро не дышал. Его взгляд был недвижен. Они убили его.

– Ваша мать сказала, что он придерживался веры Маттина.

– Не знаю. Ей видней, раз сказала.

Священник склонил голову. Некоторое время оба молчали. Когда он заговорил, то извиняющимся тоном:

– Она просила провести упрощенную службу. Спорить не буду, поскольку…

– Полную службу, – твердо сказала Алис.

– Понимаю. Да, так будет лучше, но для этого потребуется…

– Я разберусь, как расплатиться. Полную. Все знают, что река ненасытна. Только полная служба оградит его душу.

– Как скажете, сестра.

Служитель богов отступил. Пламя свечей изогнулось, разом тронутое сквозняком. Она подошла к алтарю. Внезапно в животе забурлило – скорбью, гневом или чем-то другим. Уж не заболевает ли она? Может, лучше пусть вытошнит? Но это будет совсем ребячливо и сверхдраматично. Дарро, который пел сестренке песенки, когда пьяная мать не могла пошевелить ради них и пальцем, полуприкрытыми глазами глядел в никуда. Она взяла его руку и почуяла холод. Хотелось что-то сказать. Она не знала что.

В сумерках Китамар казался местом, где она еще не бывала. Точно из сна ее вырвали в невыносимо реальный город.

В небе загорались звезды, сперва только горстка, но с каждой минутой появлялись все новые. Летний плющ полз по каменной кладке низких оград. По каналу двигались плоскодонки, гребцы перекрикивались, согласуя очередь прохода на склады и ночные стоянки. Стайка зябликов, нарядных, как праздничные косынки, пронеслась мимо, спасаясь от невидимого ей врага. Храмовый запах постепенно выветривался из носа, и его замещал запах каналов. Пока Алис шла, буря внутри нее нарастала, крепчала, злобилась.

Возле материнского дома мельтешили соболезнующие. В основном люди старшего поколения, но она опознала и нескольких приятелей Дарро. Мелкий Куп, который иногда подрабатывал щипачом, стоял с краю пришедших – вроде не с ними, но и не сам по себе. Люрри, имевшая виды на Дарро, когда им было как Алис сейчас, тихонько плакала. Мужчина с пепельными волосами сидел, прислонившись к нешкуренному забору, и на тростниковой дудке играл траурную мелодию.

Кто-то установил на улице котелок и разводил под ним костерок, огородив кирпичами, – если потребуется срочно тушить, рядом поставили кувшин с водой. Тетя Дайдан присела к огоньку, и Седая Линнет раздавала всем, кто пришел, водянистую похлебку. Сегодня будет вечер музыки, оплакиваний и историй. Мать до отвала накушается сочувствий и пива. А когда наступит утро, на месте очага останется пятно сажи. Может, продержится до следующего проливного дождя.

Ярость Алис разгоралась ярче пламени.

Она ступила в круг света. Линнет поднялась, распахивая руки в объятии.

– Эй, Вудмаус!

Алис отстранилась.

– Где она? Где мать?

– Линли? – Седая Линнет отошла, заглядывая через плечо в темноту неказистого дома. Алис услышала, как кто-то позвал ее по имени. Негромко, словно ветром донесло с реки.

Мать сидела в темноте, у кровати: седые сальные волосы, вечно красные глаза и бутыль пива в руке. Она подняла глаза на Алис в дверях, взор слегка поплыл, пытаясь свестись в точку. Мама была навеселе.

В углу сидел и просто так качал головой какой-то тщедушный дядечка серьезного возраста. Очередной мамин мужчина. Алис его видела в первый раз и не стеснялась.

– Доченька. – Голос заплетался. – Остались только ты да я. Заходи. Подойди к мамуле.

– Упрощенная служба? – бросила Алис, и покрасневшие материны глаза будто захлопнулись. Тонко сжав губы, пожилая женщина отвернулась. Ярость в груди забушевала с удвоенной силой. – Его выловили в воде! Он в реке умер!

На улице притихли, прислушиваясь. Тростниковая дудочка замерла, оборвав мелодию.

– Он был мертв до того, – сказала мать. – После такого удара мой мальчик ушел, еще не коснувшись земли. Могла бы разглядеть и сама.

– Откуда ты знаешь наверняка? Ты что, была там?

– Об этом я говорить не хочу.

Мамин любовник встал, его растопыренные, квелые пальцы трепетали от расстроенных чувств, как крылышки бабочки. Алис не обращала на него внимания.

– Ты там была?

– Нет, не была. Никто не был.

– Тогда ты знать не знаешь! – закричала она.

– Все эти обряды – надувательство, – произнес престарелый любовник. Голос у него был такой же сухой и бестелесный, как все остальное. – Я несколько лет прослужил жрецом в речных городках. За каждого погибшего на воде мы заряжали вдвое. Просто такой кидок.

Щеку матери мазанула слеза – это уже воспринималось как вопиющая наглость.

– Всё из-за того, что у тебя нету денег? – припечатала Алис. – Ты пропила всё, что имела, и теперь нечем платить за похороны? – Любовник попытался вмешаться, но Алис ткнула в его тощую, куриную грудку. – Не лезь между нами – пришибу! Понятно?

На тусклой физиономии старика расцвел страх, но назад он не сдал. Кто-то взял Алис за плечо. Седая Линнет. Мягкие черты лица подкрашивали красные прожилки вокруг глаз и ноздрей. Она покачала головой, сложив рот в крошечное «о».

– Это горе, Вудмаус. Не давай горю говорить вместо тебя.

Алис вырвала руку, но Линнет шагнула за ней, не замолкая: «Нет, нет, нет. Это боль заставляет нас огрызаться. Закусываться с близкими – нехорошо». Алис сомкнула кулак, приложила костяшками к груди Линнет и оттолкнула.

– Не вздумай, зараза, ко мне прикасаться. – К ее ужасу, голос зазвучал хрипло и неразборчиво. Алис обернулась к матери: – Раз от тебя толку нет, тогда я сделаю все как надо сама и…

Рыдания заткнули всё, что могло быть высказано дальше. Утирая рукавом нахлынувшие слезы, Алис повернулась и выскочила в темноту. И дрожала, будто кругом трясся весь город.

Вечер выдался теплым, даже после захода солнца. Гомон поминок стих позади. Только собственное дыхание привязалось к ней, как бездомная собака. Она двигалась на запад в направлении реки, наклонив голову и стиснув зубы. Поначалу даже не разбирая, куда идет.

Потом поняла.

При луне рубеж Долгогорья представал темнотой, которая оборачивала собой несколько более глубоких темных мест. Даже полной луне не удавалось добираться до узких, извилистых улиц без драки. Другие части Китамара могли освещать фонари или патрулировать факельщики в синих плащах. Деревянные же постройки Долгогорья не очень-то располагали к открытому пламени, а если после заката сюда заглядывала стража, то явно не с добром на уме.

Эхо от поступи подсказало Алис ширину улицы. Форма дорожных булыжников намекнула на то, где она сейчас. Пробежала собака, клацая когтями по мостовой. Кто-то невидимый вскрикнул, но она не переживала – не близко.

Если строители правы и дома набираются привычек у обитателей, то дом, где держал комнату Дарро, научился хранить секреты – черен под небом, запутан внутри. На мгновение, глядя на его нависшую тень в окружении звезд, Алис едва не передумала. Найдутся места, где можно сегодня переночевать. К матери она не вернется, скорее отгрызет себе руку, но кто-нибудь из друзей не откажет в приюте. Единственная причина идти в комнату Дарро была в том, что это жилье до сих пор принадлежало ему – и никому другому.

Узкая арка выходила на крутую неосвещенную лестницу. За стенами скреблись и шуршали – наверно, крысы, а может, насекомые или другие жильцы. Она знала хитрость отмыкания замка и, как могла тихонько, скользнула в комнату. Над головой, на крыше, неразборчиво бормотал девичий голос. Когда Алис раскрыла ставни, комнату, точно разбавленное молоко, затопил лунный свет. Она села за темный палисандровый стол. Последнее место, где видела Дарро. Дыхание подуспокоилось, но стало поверхностным. И причиняло боль.

Она была опустошена. Пуста, как эта маленькая, темная комната. Пуста, как широкое небо. В одиночестве, здесь, где никто не мог ее видеть, она чувствовала внутри себя сплошную гулкую полость. Пропал гнев. Пропала скорбь. Ее охватило необъяснимое оцепенение.

– Дарро? – прошептала Алис и на мгновение почти убедила себя, что кто-то вот-вот ей ответит. Тишина словно предлагала утешение и поддержку, но затем это ощущение прошло, и тишина тоже стала пустой.

Она встала и подошла к кровати брата. Выдвинутый из-под рейки ящичек она не заметила, пока не треснулась об него лодыжкой. Ужалила боль, словно от укуса. Алис отпрянула, выругалась и, когда жжение стало утихать, подползла обратно на коленях, шаря перед собой руками.

Потайной ящик крепился к планке, подогнанной к стене. С замысловатой защелкой. Не будь открыт, Алис бы его не нашла. Лунный свет сюда почти что не доходил. Алис вынула последние, сокровенные вещи брата: матерчатый кошелек; кусок чего-то черного, воскового; кинжал в кожаных ножнах. Положила находки на стол, ближе к свету.

Восковой обрубок оказался всего лишь огарком свечи с торчащим обугленным фитилем. Другое дело – кинжал. В ножнах добротной кожи с толстыми ремешками – крепить на пояс – и овалом, куда очевидно вставляли, а потом выковырнули, драгоценный камень. Клинок, когда она его выдвинула, казалось, вобрал в себя сияние луны. Замечательная ковка, буквы и символы, которые ей было не прочесть, вытравлены в плоскости лезвия. Кошелек же был потерт. Каждый день она видала сотни таких, заткнутых за пояс. Она взвесила его на руке и услышала звон. Посыпавшиеся на стол монеты оказались меньше привычных. На некоторых проступал герб и образ Осая а Саля. На других отпечатана вязь Медного Берега с изображением неизвестной горы. Но даже монеты здешней чеканки были поразительными. Незнакомыми. Разум Алис взбунтовался. Для серебра слишком темные, для меди чересчур светлые.

Трясущимися пальцами она раз за разом пересчитывала золотые монеты: вот одна дюжина, вот вторая. Этих денег хватит купить все дома на этой улице три раза подряд. Здесь больше богатства, чем ей доводилось когда-либо видеть. Сердце заколотилось будто бы на бегу.

«Они убили его». Потрясенная горем, она до сего момента не спрашивала себя, кто такие «они» и зачем пошли на такое. Значит, вот зачем. Наверняка ради этой находки. Прежде ее сердце стенало от боли. Теперь его, точно темной водой, омыл страх.

Она посмотрела в окно. Не проступают ли в уличной темноте невнятные силуэты? Там что, кто-то есть? Если пока еще нет, то скоро обязательно будет.

«Дарро, – подумала она, – куда же ты вляпался?»

Алис свернула в складку подол сорочки, положила все – мешочек, клинок и свечу – в получившийся карман. Придерживая, чтобы не расходились края, она спустилась в ночь и исчезла – до того, как кто-нибудь за ней явится.

8

Оррел канул с концами, и, не считая потерянных денег, туда ему и дорога. Но пропала и Алис – а это было Сэммиш вовсе не безразлично.

Поэтому судьба Оррела, будь он жив или мертв, Сэммиш трогала мало, а важным было другое – Алис не видели в Долгогорье с того самого дня, как нашли тело Дарро.

– На эту неделю будут ножи? – спросила Сэммиш.

Переулок пролегал за линией ларьков Новорядья. Перед ней была распахнута матерчатая дверка мясной лавки. Кучу колотых костей с требухой облепили мухи, кровь впитывалась в туфли, но старый мясник улыбался радушно.

– Все хорошо? – спросил он. И, не получив ответа, добавил: – У тебя взъерошенный вид.

Сегодня священник читает заключительную службу по Дарро, и если Алис не появится в церкви, то Сэммиш вообще непонятно, где ее дальше искать. Однако девушка изобразила прелестную улыбку и покачала головой. Поверил мясник или нет, допытываться больше не стал.

– Постой тут, – сказал он и протопал в темную прохладу лавки. Переминаясь с ноги на ногу и не раскрывая рта, Сэммиш отмахивалась от насекомых, пытавшихся отпить влаги из ее глаз. Кожаная котомка на поясе принадлежала не ей. Сумой владел точильщик, давая попользоваться раз в неделю. Выплаты за каждые пять ножей, доставленных для заточки, хватало на еду либо ночлег. В прочие дни она бралась за другую работу: подметала улицу у торговых лотков в Притечье, наматывала нитки для ткачихи к востоку от Храма, ловила крыс – по медяку за дюжину от магистрата.

Ни одна из этих работ не позволяла покончить с уличной жизнью, но все вкупе давали достаточно, чтобы наскрести на съем комнатушки в хлебопекарне и пропитание. Больше всего ей нравилось заниматься ножами, даже если на них приходилось больше всего беготни. Торговое семейство не скрывало презрения и порой забывало платить, грубая пряжа обдирала пальцы, а крыс было жалко. Денег аккурат хватало, чтобы не сдохнуть, но будущее сулило урожай покрупнее.

У точильщика – того звали Арнал – имелся брат, который управлял пивной в Притечье. Не владел – таверна принадлежала богатой семье с Речного Порта, – но заведовал повседневным оборотом, в том числе назначал, кому принимать ставки, сидя за чугунной решеткой. Сэммиш училась цифрам и буквам, которые использовались при записях на доске.

За пару месяцев она примелькается с ножами у Арнала, проявит себя ответственной работницей, заодно разберется, как вести ставки. А дальше будет пробовать устроиться в эту таверну. Она относилась к этому как к тычке, хоть и без нарушения закона. Так отчаянно чего-то желать казалось само по себе преступлением. Постоянная работа под крышей с недельным доходом, которого хватит на съем пары комнат, где она сможет есть хлеб не двухдневной черствости, да еще с сыром, а не с обрезками сырной корки. Часто, засыпая, она представляла будущее в ароматах свежей лаванды, сорванной в садах у южной больницы, и чтоб матрас из свежей соломы вздыхал под их телами среди томного сна.

Старый мясник подкатился обратно с длинным кривым резаком в кулаке. Сэммиш улыбнулась над тем, как он совал ей лезвие, приоткрыв на щелочку дверь. Зачем вообще морочиться, натягивать ткань? Внутри лавки мух было не меньше, чем снаружи.

– Обработай моего малыша тщательно, – наказал мясник.

– Непременно, – ответила Сэммиш, укладывая клинок в сумку, обернув сперва кожей, как учил Арнал. – На закате доставлю обратно.

– Принесешь до закрытия рынка, и тебе кое-что перепадет.

– Постараюсь, – с легким поклоном молвила Сэммиш и поспешила назад, подальше от крови, гнили и насекомых. Туфли потемнели и сделались липкими, а в волосах запуталась муха. Она не видала войны, но представляла ее себе вроде этого переулка за мясной лавкой, хоть и получше, потому что животные нравились ей больше людей. На поле боя мухи танцевали на трупах, у которых все-таки был шанс дать отпор.

Сэммиш закольцевала свой путь, следуя по Новорядью на восток, к предместьям Храма, где поклонялись городским богам и хранили запасы зерна на случай бедствий. По дороге, хоть Сэммиш и спешила, она прочесывала взглядом скопления народа на каждом углу в надежде углядеть Алис.

Она шла окольными и окружными путями, через частные дворики и перекрытые, позабытые улочки, лишь бы избежать синих плащей, готовых остановить ее и потребовать квиток об уплате налогов с трудов. В казну она ничего не платила.

Речной Порт, Новорядье, Храм, Притечье: восточней Кахона не было места, которое Сэммиш не изучила бы досконально, но она нисколечко этим не хвасталась. Для Долгогорья гордыня была смертельной отравой. Желать большего, чем жить и умереть на его узких, ломаных переулках, считалось изменой. Даже такой ничтожный побег, как работа в Притечье, клеймил соучастием в презрении прочего города к Долгогорью и его уроженцам-инлискам. Сэммиш понимала, что о своих дерзких намерениях лучше помалкивать.

К точильщику она пришла почти в полдень. Наваливалась жара, и от влажного воздуха плащ лип к спине. Пополудни, наверно, будет пекло, как в середине лета, хотя ночь и наступала уже пораньше. В этой хибаре окон нет и вечно застойный воздух.

– Что у нас на сегодня? – спросил Арнал. Его старили белые тугие завитки волос, что торчком отставали от черепа, словно пытались удрать. Сэммиш нравился его голос. Все время казалось, будто точильщик подтрунивает над кем-то, но не над ней.

Сэммиш присела на пол к его ногам и развязала торбу.

– Ножницы из портняжной, под гильдией свечников. Портниха велела передать вам, что эти для шерсти, а не для хлопка. Вон тот, крючковатый, от скорняка у храмовых ворот.

– Кожа грубая или тонкая?

– Этот – для грубой. Вот второй, для тонкой. Резак по тонкой был с красной рукоятью. – Еще вот, как обычно, от мясника с Новорядья.

Арнал кивнул и указал на последний оставшийся нож.

– А этот?

Сэммиш протянула ему ритуальный кинжал с фальшивыми рунами и стеклянными самоцветами.

– Гадалкин.

– Ей-то острота заточки зачем?

– Бывает, приходится гадать на крови цыплят.

Арнал приоткрыл маленький патрубок, из которого вода орошала его точильный камень. Сэммиш встала, отряхнула ноги от пыли и двинулась к двери.

– А по хозяевам не будешь их разносить? – спросил Арнал.

– Я вернусь. Только сначала кое-куда заскочу.

– Смерть – это разделение, – проговорил священник. – Не только для умирающего, что отправляется из этого мира в грядущий цикл, но внутри каждого из нас. Мы разрываемся между жизнью, какую вели, когда наш друг или любимый, наш родитель или ребенок были с нами, и этим неполным миром, где его нет. Мы расколоты надвое, и восстановление нашей целостности есть духовный смысл скорби.

Тела Дарро здесь уже не было. В течение трех дней жрецы сожгли его в пепел, читая псалмы и молитвы над печью. То, что было человеком, ныне помещалось в коробке из дубовых дощечек не длиннее ее предплечья.

Скамьи для прихожан этого небольшого общинного храма занимали с полдюжины близких. Мать Алис была среди них. Отдельно горевала одна из бывших любовниц Дарро, с блестящими, раскрасневшимися глазами. Еще несколько человек из их квартала, знакомых покойного, тихонько ворковали, сидючи вместе. Либо они любили его больше, чем казалось Сэммиш, либо наслаждались самим обрядом.

Алис тут не было.

– Во имя всех господов Китамара, – распевно произнес священник, – и во имя человека, известного нам как Дарро, и во имя тех, кто остался в мире сем длить память о нем, да отпоем душу его ко спасению.

Траурная песнь состояла из одной повторяющейся мелодии, голос жреца был хриплым и низким. Слова на староинлисском. Сэммиш слышала их и раньше, только не знала, что они означают. Она склонила голову и притворилась, что молится богам, в которых не верила, за упокой души, до которой ей не было дела. Истинное содержание ее молитвы было таким: «Пожалуйста, пусть с Алис будет все хорошо».

Под конец священник взялся за храмовый нож и начертал на коробке знак. Так же, как Дарро было прижизненным именем человека, так и эта посмертная отметка будет именем его отсутствия в мире. Священник втер в образовавшиеся надрезы светло-желтый воск – и вот, обряды полной службы были исполнены. Теперь ни вода, ни небо и никакой дух не посягнут на душу Дарро. По мнению Сэммиш, это делало его самой значительной персоной среди всех собравшихся.

Мать Алис подошла, чтобы забрать прах сына, но священник только подержал ее за руку, участливо нашептывая слова утешения. Коробку он не отдал. Сэммиш увидела, как на лице старой женщины мелькнуло унижение, и в груди ее воспрянула радость. Единственная понятная Сэммиш причина не отдавать ящик матери была только в том, что не она заказывала службы по Дарро. А это значило, что если Алис пока что и нет, то она обязательно будет. Алис придет за пеплом Дарро, и когда придет, Сэммиш должна быть на месте.

Другие скорбящие разошлись, и жрецы убрали церемониальные принадлежности. Сэммиш осталась. Если надо, она разнесет ножи по заказчикам рано утром. Священник обернулся на нее с вопросом в неспешном, тяжелом взгляде. Сэммиш ничего не сказала, безмолвно неся ожидание у алтаря сотни разных богов – и ни одного в отдельности.

Когда она пришла, уже стемнело.

Скрипнула дверь главного входа, и Алис пробралась внутрь, как вор. С головой укутавший ее плащ, может, и скрыл бы вошедшую от того, кто ее не знал, не бросал на нее постоянные взоры и не надеялся на встречу, но сердце Сэммиш одновременно скакнуло и ухнуло, не успела Алис ступить и трех шагов к алтарю. Священник подался навстречу с коробом праха Дарро в руке. Алис приняла ящичек, проговорила несколько слов, тихо, не расслышать, и отпустила жреца к его обязанностям. Поводила пальцами по посмертному знаку и на пару дюймов приспустила капюшон. Темные пятна у нее под глазами при мягком освещении походили на синяки, хотя, скорее всего, это была просто бессонница.

Сэммиш встала, и Алис встрепенулась, только сейчас заметив ее. Отпечатком испуга на лице девушка напомнила кота, к которому Сэммиш как-то незаметно подкралась и дернула за хвост. На миг возникла уверенность, что Алис сейчас рванет на улицу и исчезнет. Стоя нарочито спокойно, Сэммиш встретила взгляд подруги и медленно кивнула.

Алис, очевидно, что-то взвешивала в уме, только без понятия что. Вот она двинулась вперед, приближаясь дерганой, порывистой походкой. При неярком свете глаза ее казались безумными.

– Что ты тут делаешь? – проговорила Алис резким и ломким голосом.

– Ищу тебя.

– Зачем? Кто велел меня разыскать?

– Да никто ничего не велел. Я только… Ты пропала, а я не знала куда.

– Ты не выслеживала меня за деньги?

В самых безудержных выдумках Алис могла сказать что угодно, только не то, что сейчас говорила.

– Я бы не согласилась на такую работу. Мы ведь друзья.

На минуту Алис ушла в себя, словно прислушалась к голосам, которые слышала лишь она одна. Сэммиш воспользовалась возможностью шагнуть навстречу, и Алис не стала жеманничать.

– Тогда давай, помогай, – бросила она. – Я пойду вперед, на… на площадь, помнишь, где братва Нимала ошивалась в свое время?

– К сухому колодцу, – кивнула Сэммиш.

– Ступай следом и наблюдай. Смотри, не двинет ли кто за мной. Если кого увидишь, кричи, ладно?

– У тебя неприятности?

Алис покачала головой, но без решительного «нет».

– Вот и выясним.

Снаружи от луны осталась только белая щепка. От звезд – россыпь зерен между навесами крыш. Кой-какой свет давало лишь зарево в окнах, где горели свечи. Алис превратилась в тень среди теней, и Сэммиш двигалась, ориентируясь скорее по звуку шагов, а не по образам, выхваченным в темноте. На ходу она внимательно вслушивалась во все окрестные звуки. В сравнении с днем, по ночам Долгогорье почти безмолвствовало, но все равно Сэммиш слышались голоса. Двое мужчин орали друг на друга неизвестно с чего. Кто-то плакал. В неуютной близи прогремел гулкий хохот – раз, и больше не повторился. С востока донесся топот бегущих ног, окончившийся стуком в дверь. Идя позади, Сэммиш наблюдала и размышляла, что будет делать, если за Алис кто-то увяжется. Хотелось бы иметь при себе нож. Впереди Алис ныряла в чернильную темноту и выныривала обратно.

По прибытии площадь оказалась пуста. Днем она представляла собой обычное расширение улицы с наливным колодцем, который треснул четыре года назад, затопил улицу и дома устремившейся к реке водой, да так и не был починен. Сейчас от площади пробирало ощущение сказочной местности – пространства между мирами, где обыденное и жуткое перемешалось, проникая друг в друга. Алис присела на край сухого колодца. Сжала кулаки, догадалась Сэммиш по взвинченной позе. Стоило ей показаться, как Алис вся напряглась, потом, разобрав, кто идет, немного расслабилась.

Сэммиш присела рядом на крошащийся камень. Под ляжками, осыпаясь, прошуршал гравий.

Глаза уже приспособились к ночи, в слабом мерцании звезд и луны ей отчасти удалось рассмотреть черты Алис. Плотно сжатые губы, дикость в глазах. Страх отпечатался на лице настолько ясно, что Сэммиш уже решила, что проглядела какую-то таящуюся в тени угрозу. И ощутила, как сводит горло уже ей самой.

– Был кто? – быстро спросила Алис.

Сэммиш покачала головой, затем поняла, что Алис на нее не глядит.

– Нет. За тобой никто не следил. Одна я.

– Хорошо, – отрывисто бросила Алис. Потом помягче: – Это очень, очень здорово.

– Что происходит? Где ты была? Это связано с Дарро?

Алис испустила долгий, судорожный вздох, усиленный темнотой. И резко наклонилась вперед, будто ее шарахнули по затылку.

– Что происходит, я сама не пойму, но только Дарро участвовал в какой-то тычке. Видимо, хотел сорвать куш. Серьезный.

– Поэтому его и убили?

– Не знаю! – Голос Алис дернулся. – Понятия не имею ни что случилось, ни кто это сделал. Я нашла после брата некоторые вещи и поняла, что игра велась по-крупному. Может, всё из-за этих вещей. Или виноват тот синий плащ. Ну, с коронования. Ты же помнишь?

– Само собой.

– Или что-то случилось, пока он искал Оррела. Может, бедой обернулись совсем не его дела. А мои. Откуда мне знать? Не я ли вообще его убила?! Вдруг я?!

С каждой фразой голос Алис повышался, как звон струны, которую натягивали туже и туже.

– Я перебиралась с места на место, без конца оглядывалась, не висит ли кто сзади. Подумывала вернуться к Тетке Шипихе, но что, если и она замешана в этой тычке или в чем там еще? Ведь у кого другого возьмутся такие монеты? Мне и в Долгогорье-то быть нельзя, тут все меня знают и я знаю всех – или казалось, что знаю. Даже сегодня не собиралась, но… – Она тряхнула коробочкой с пеплом и зарыдала по-настоящему.

Сердце Сэммиш дрогнуло, она подошла, чтобы обнять подругу за плечи, но Алис отдернулась. Пришлось довольствоваться лишь неуклюжим хлопком по спине.

Из слов, выплеснутых в темноте, не удавалось извлечь особого смысла. Не суть, подробности, какие бы ни были, подождут. Наверняка было ясно другое – Алис проскиталась напуганной и одинокой уже достаточно долго, чтобы ее разум затуманился. Слишком долго пробыла наедине со страхом и горем и перестала трезво соображать. И это Алис, всегда уверенная, надежная, твердая в суждениях. Сидящая здесь, в темноте, ошарашенная девчонка была ее прежде невиданной ипостасью. Внезапная уязвимость старшей подруги подействовала на Сэммиш, как падение в реку. Она начала невольно всхлипывать и сама, даже не зная, что за беда у них обеих приключилась. Только то, что Алис надломлена ею, а значит, и она тоже.

Рыдания Алис понемногу стихали. Тень от ее опущенной головы больше не вздрагивала. Мягкий, солоноватый аромат слез подействовал на Сэммиш как тончайшие духи, и она, не сдержавшись, охнула. По булыжникам зашлепали башмаки, слева от них, но в этот раз Алис не сжалась в комок, а шаги миновали и стихли. Еще один доходяга побрел в темноту по делам, которые их не касались. Сэммиш глубоко вздохнула и собралась с мыслями.

– Ладно, – проговорила она. – Тебе деньги нужны?

Горький смешок мог означать одно из двух – нужны отчаянно либо не нужны вовсе. Переспрашивать Сэммиш не стала. Выяснится потом.

– Чего бы ни было необходимо – раздобудем, – заявила Сэммиш гораздо уверенней, чем себя ощущала. То ли ради Алис старалась быть сильной, то ли убеждала саму себя, что не бросает слова на ветер. – Мы обе не дуры, справимся. А когда тебя перестанет болтать, как перышко на ветру, решим, как уладить остальные вопросы.

Алис помолчала с минуту. Затем заговорила тем же хриплым, болезненным голосом:

– Тебе сюда влезать незачем.

– Решим и уладим, – повторила Сэммиш не более настойчиво, однако и не менее. – Но сперва попробуй-ка рассказать, что же нам предстоит. Обо всем расскажи. С самого начала.

9

Андомака Чаалат, та, кого Дарро знал как бледную женщину, спала и во сне созерцала видение. Сновидицей она была многоопытной и искусной.

Среди грез ее встречала зима. Огромная река в сердце города беспрерывным полотном серого льда стелилась от северной глухомани на юг, к далекому морю. Не чувствуя холода, Андомака знала, что кругом лютовал жгучий мороз. Чуть севернее во льду зияла полынья достаточной ширины, чтобы провалиться в темную быстротечную воду. Андомака смотрела, как сплетаются водные нити, как колеблется быстрина, словно река была живой, непоседливой. Что-то стукнулось об лед из-под низа, прямо под ней, будто метило в ноги, и она осознала, что в воде князь Осай. Что он, затянутый течением, пытается выгрести, но не в силах доплыть до разлома, где под ним разошелся лед.

Охваченная паникой, она повернулась к югу, выискивая еще какую-нибудь пробоину во льду. Или орудие, чтобы ее проделать. По обоим берегам реки сотрясались и трескались здания, каменные твердыни Китамара, и согласно логике сна она понимала, что идет их замена. Замещение новыми сооружениями, точно такого же облика, но совершенно другими. Подмена архитектурными самозванцами. Город разъедало изнутри, целиком, и его место занимало нечто новое, чуждое и зловредное.

Глухой стук ударов из-подо льда нарастал, и она заметалась, пытаясь найти точку, где стучит всего громче, куда ее подзывает Осай. Вдруг картина перед взором резко сместилась, и под водой очутилась уже она, Андомака. Кахон гнал ее вдоль блекло сияющей ледяной корки, и выхода не было. Ее унесет до самого моря, бывшего также и смертью, – и навек упокоит в пучине.

Она попыталась вскрикнуть – и проснулась.

Она была в своей спальне. Молочно-жидкий лунный свет лился в окно подобно сиянию того самого льда. Она поднялась с кровати и прошлась по ковру, деревянный пол поскрипывал под каждым шагом. Личные покои Андомаки выходили на восток – на грядущую скоро зарю и дворец, где ее родственник Бирн а Саль почивал в княжьих чертогах. Родственник, который в действительности не был тем, кем казался.

Андомака почувствовала желание сойти во внутренний храм, будто что-то там могло поменяться. Она воспротивилась побуждению. Девочка-служанка, спавшая на пуфике в ногах хозяйской кровати, забормотала, заворочалась, потом села.

– Леди Чаалат? У вас все хорошо?

– Я видела сон, – ответила она.

– Мне принести ваши книги, госпожа? Или разбудить мастера Трегарро?

– Не нужно. Я знаю, что означал этот сон, – молвила Андомака. – Он был немудреный.

10

Каждый год наступал день, знаменующий конец лета.

В этот день город, как обычно, вставал поутру, но вместо густой, тяжелой, неумолимой жары в рассветном воздухе сквозила бодрая свежесть. До наступления полдня город еще умоется собственным по́том – мытари у ворот будут привычно обмахиваться от зноя, а собаки одышливо ворчать и сворачиваться калачиком в теньке. Детвора – купаться в каналах, а их матери – гоняться за ними в страхе, что чада утонут. Следующее утро, возможно, начнется с той же прохлады, а возможно, и нет. Снова придут теплые дни, но то будет осенняя теплота. Лето сложило с себя венец и медленно, томно и пышно клонилось к жатве.

Сегодня Алис впервые не разделит этот день вместе с Дарро. А после будет первая Длинная Ночь без него. И первая оттепель, которой он не увидит.

С того вечера, как нашла монеты и нож, Алис постоянно перемещалась, ночуя то на улице неподалеку от Храма, то за деньги на какой-нибудь барже, швартовавшейся в Речном Порту. Совсем недавно она подыскала комнату-келью, угнездившуюся в глубинах Дворцового Холма – в районе под названием Старые Ворота. Громадные крепостные сооружения прежних лет взбирались там от реки ко дворцу по восточному скату.

Алис прислонилась к каменной кладке, предохранявшей крутые петли дороги от обрушения в воду, и смотрела, как на востоке поднимается солнце. Под ней лежала лишь четверть спуска по черной груди горы, но и отсюда взгляд достигал Долгогорья поверх улиц Новорядья с Притечьем. Город в утреннем свете казался покрытым золотой кровлей. Обман зрения. Состоял он из камня и дерева, черепицы и кирпича. И мнился прекрасным лишь издали.

А внизу, на самом южном из четырех мостов, подведенных к Старым Воротам, – том, что охватывал северную кромку Ильника и тянулся до Притечья, – показалась идущая на встречу с ней Сэммиш. Алис наблюдала за маленькой фигуркой, на таком отдалении – куколкой, со сложной смесью предвкушения и ужаса, признательности и негодования, а также растущей тревоги. Неплохо иметь такую сообщницу, когда хочешь распутать, что же произошло, – глаза и уши девчонки годились там, где Алис опасалась появляться сама. Вот и в глухом прежде деле забрезжил просвет. Они уже выяснили, что никто не объявлял награды за голову Алис. В кабаках не интересовались, куда она подевалась, разве что поминали в праздной болтовне мимоходом. Никто не подваливал и к ее матери, не докапывался о последних занятиях Дарро. Все это важно было узнать, и все это на свой лад успокаивало.

Ей стоило быть довольной – и отчасти так оно и было. Но Сэммиш не Дарро, а добрый кусок сердца Алис чувствовал себя преданным всеми людьми, кто им не был. Всеми, кто жил в этом городе. В этом мире.

Сэммиш достигла конца моста и начала долгое восхождение по склону Старых Ворот, вместе с загибами дороги выпадая из вида и появляясь опять. И постепенно росла, теряя куклоподобность. Алис невольно потянуло спуститься навстречу, и она с возмущением гнала это чувство, пока не оказалось поздно – Сэммиш сама до нее добралась. Тогда Алис почуяла укор совести и возмутилась уже ему.

Добравшись, Сэммиш присела на корточки. Солнце полностью взошло, с восточных крыш облезло золото, а река еще не приобрела ослепительный блеск. Мимо проехала телега, с привязанным сзади мулом в качестве тормоза против влекущего вниз притяжения. Подруга вынула из рукава пирожок с золотой корочкой и начинкой из ягод. Алис признательно кивнула и впилась в еще теплую, хрустяще-солоноватую сладость. Она и понятия не имела, насколько оголодала.

Сэммиш припасла пирожок и себе, и обе молча поели. Сэммиш первой подала голос:

– Я нашла того синего плаща.

Алис посмотрела на девушку в упор. В уголках мутно-карих глаз Сэммиш приплясывало удовольствие.

– По крайней мере, мне так кажется. Ты говорила, он назвался «Таннен Чего-то там».

– Ты нашла того, с которого Оррел снял пояс?

– По-моему, да, – сказала Сэммиш. – Ручаться, правда, не буду. Это ты его хорошо рассмотрела, и этот, мой, в городской страже не служит. Но по имени Таннен, как раз того возраста и телосложения. Думаю, все-таки он.

– Где?

– На складе у Камнитов. – Сэммиш махнула рукой над водой. – Знаешь, с синими дверьми, возле канатчиков? Перед гильдией? Причем недавно туда устроился. Не потому ли, что потерял должность в страже?

Алис сунула в рот последний кусочек и подалась вперед, будто усилием воли могла различить цвет дверей на том берегу. Некое чувство распускалось у нее в голове. Дать имя этому ощущению она не могла, но оно согревало и дарило легкость в груди. И еще от него не было больно. Непривычно, когда что-то не причиняет боль. Башка шла кругом.

– Давай проверим, – сказала она. Встала и решительно двинулась вниз по склону к мостам через реку. Сэммиш пошлепала вслед за ней.

На мосту их подозрительно оглядел охранник – двух инлисских девушек не на той стороне водораздела. Затем махнул проходить и вернулся к выколачиванию медной мзды с возчиков и носильщиков, таскающих ткани, доски и мешки с пшеницей на другой берег. На середине пролета поставили мусорную повозку. Четверо городских арестантов – молодых, без рубах – швыряли в воду полные лопаты дерьма и дохлятины. При виде Алис и Сэммиш они засвистели, а один спустил штаны и завилял перед обеими весьма посредственным членом. Но тут синий плащ заорал на него и стеганул по заднице муловым стрекалом. Алис эта картина интересовала не больше солнца на небе и плеска реки.

Когда девушки добрались до Речного Порта, уличная активность потеряла сходство с муравейником и стала напоминать ураган. Еще не наступила страда, но улицы разворошила подготовка к завершению сезона. С баркасов выгружали бочонки сахара из островных городов, таких как Аймайя и Карам на дальнем юге. Опустевшие трюмы тут же заваливали мешками с пшеницей и рисом, пока забортная вода не поднималась обратно до верхней отметки. В этом хаосе сколачивались и терялись целые состояния. Поломка крана на причале могла стать разорением и крахом для семейства купцов. Разумное вложение в уксус могло сберечь другому семейству яйца и овощи голодной весной, когда миска еды будет стоить дороже шелка и серебра. Сквозь запруженные улицы, свесив шеи, проталкивались мулы. Погонщики охаживали собак и попрошаек кнутами. Склады стояли настежь открытыми, под охраной громил с цепями и свинцовыми кистенями. Воздух пропитали запахи пота, пряностей и реки.

Отличная обстановка для тычки, только тут никто набитых кошельков с собой не таскал. Богатеи-купцы и искусные мастеровые сидели по домам и подворьям, колдовали над контрактами и предписаниями. Серебряная и медная сдача Алис с одного ломаного золотого была, наверно, ценнейшим сокровищем на всей улице. За вторым после моста причалом Сэммиш коснулась ее руки, и Алис, подчиняясь, свернула от воды в сторону складов.

Семейство Камнит пользовалось известностью, даже Алис слыхала о них. Ханчийские торговцы с родственными связями за пределами Китамара, при этом прочно укоренившиеся здесь испокон веков. Они не были благородных кровей. Родовитая знать к востоку от реки не селилась. Однако обладали богатством и властью, проистекавшей от золота. У них был свой большой склад, хорошо оборудованный и недалеко от воды. Сэммиш, не озираясь, прошла мимо высоких дверей, окрашенных в синеву летнего неба. Алис тянуло всмотреться в затемненное пространство хранилища – не маячит ли среди теней знакомая рожа? Но вновь зазвучал голос Дарро. «Пятьдесят шагов». Она сосредоточила взгляд на улице и сосчитала до пятидесяти, будто творя какую-то магию. Выйдя на перекресток, где стояли цеха и склады помельче, она оглянулась.

От реки к дверям Камнитов подъезжал большой воз. Двое плечистых мужиков правили парой мулов. На повозке покачивались бочонки соли, наставленные друг на друга угрожающе высоко.

– Вон он, сзади, – сказала Сэммиш.

За телегой шел пешком молодой парень. Выглядел он новичком, белокожим и рыхлым, в сравнении с бывалыми возчиками. Длинным шестом поправлял груз. Каждый такой бочонок стоил больше его жалованья за сезон. Если, пока палка в его руках, упадет и разобьется хотя бы один, то парню придется работать за меньшее, чем бесплатно.

Всю дорогу сюда Алис переживала, что может его не признать.

Больше переживать ей не стоило.

Она вспомнила голос, который угрожал перерезать ей глотку, вспомнила унижение и бессильную ярость молодчика, когда сверху полилось дерьмо с мочой. Его опозорили. Выгнали из стражи. Достаточна ли причина, чтобы сподвигнуть его убить Дарро? Она представила нож в этих бледных руках и горечь в глазах Дарро, истекавшего кровью у этих ног с толстыми икрами.

– Ну что, – заговорила Сэммиш. – Я молодец?

– Да, – сказала Алис, и кое-что, смахивающее на жизнь, встряхнуло ей сердце – впервые после известия от Седой Линнет. – Это он.

– Значит, есть откуда начать. Не знаю, правда, что нам делать дальше. Нельзя же вот так подойти и спросить – не он ли убил твоего брата?

Воз вкатился в темноту склада. Бывший синий плащ сопроводил его внутрь со страховочным шестом в нетвердых руках.

– Ну, я думаю, можно, – сказала Алис.

Таннен Гехарт, бывший городской патрульный, а ныне младший чернорабочий, вымотался вконец. Каждая частичка тела от ступней до места, где позвоночник стыкуется с черепом, по-своему жаловалась и стонала. Глаза щипало от пота, руки искусали слепни, а каждая мышца уработалась на отказ. Уже зашло солнце, и склад освещали лампы, обвитые роем мошкары. Но его рабочий день не закончился.

– Для головастика сойдет, – сказал приказчик. Толстяк по имени Хоулс, под чьим колыхавшимся животом таилась невероятная сила и безграничная выносливость. Таннен далеко продвинулся по пути ненависти к начальнику. – Еще пара таких сезонов, и станешь настоящим мужиком, да?

– Стараюсь помаленьку, – сказал Таннен. Услыхал, как на улице ржут другие работники. Всем им за сегодняшний день уже заплатили. Таннен был последним, а Хоулс еще не вынимал деньги из коробки с жалованием. Все тянул время.

– Ага, помаленьку, – хихикнул Хоулс. – И я про то же. Дело в том, что под конец смены надо за собой подметать. Раньше этим занимался Даррит, но раз в бригаду пришел ты… То бишь ты у нас новенький, а приборка – обязанность новичков.

Усталость Таннена усугубилась безысходностью. Он хотел только получить оплату, тарелку чего-нибудь с мясом, и в койку. Но, нанимаясь на работу, он примерно так и представлял, как тут, по крайней мере поначалу, будет. И стоит начать жаловаться и хныкать, то годами потом не отмоешься.

– Ладно, – сказал он. – Говорите, что мне делать, чтобы я ничего не упустил.

Хоулс вручил ему метлу, махнул рукой на заставленный бочонками соли и связками деревянного бруса склад и захохотал.

– Мы еще посидим в гильдии возчиков, выпьем чуток. Найдешь меня там, выдам получку, а подзадержишься, ничего, всегда придет новое утро.

Таннен попытался придумать что-нибудь по-мужски остроумное в ответ, но находчивость никогда не была его сильной стороной. Он отодвинулся в тень и принялся подметать. Хоулс обменялся парой шуток с ночными сторожами, прикурил глиняную трубку и вышел в темноту, напевая под нос.

Соблазнительно было поскорей отмахаться, сделать на отвали и закончить. Однако Таннен заставил себя работать медленно, тщательно. Каждый раз, ловя себя на небрежности, он возвращался и мел заново весь предыдущий участок. И чаще всего находил новую грязь. Спору нет, на рассвете здесь опять наследят, но еще перед этим Хоулс увидит, как он справился с порученным делом. Если здесь будет чисто, приказчик поймет, что Таннен вкалывал, не отлынивая. Помучиться сейчас, чтобы меньше мучиться впредь, – неглупый ход.

Сторожа несли вахту. Один раз прошли синие плащи; четверка, куда входили Канниш и Маур. Когда они поравнялись со складом, Таннен работал спиною к улице – так его не узнают или хотя бы не придется здороваться. Тельца насекомых бились о прозрачное стекло фонарей, а порой попадали внутрь и сгорали. Склад провонял гарью от мотыльков и дешевым маслом. Счет времени потерялся. Вынося наружу последнюю кучку мусора, он не знал, быстро ли управился или нет. После того как Таннен загасил лампы, ночной сторож принял метлу и запер за ним двери на засов.

Он отправился в ночь, к залу собраний возчиков. Казалось, ноги отделились от Таннена и не хотели переставляться. Если Хоулс еще там, то будет и плата, и еда. Если нет, он вернется на свои нары и заснет. И то и другое сулило чудесное будущее.

Ночь была темна. В остатках сияния луны, нырнувшей за тучи, дорогу пересекали долгие тени. Он решил немного пройтись с закрытыми глазами, проверить, будет ли разница, но почувствовал себя слишком расслабленно. И поднял, через силу, веки, чтобы на ходу не заснуть и не сверзиться в реку.

На другом берегу вздымались Старые Ворота, на поворотах петлявшей вверх дороги мерцали фонари и факелы. Дворец переливался блестками, точно венец здешних мест, и выглядел древней боевой твердыней, какой когда-то и был. Им там, поди, сладко спать наверху, завернувшись в мягкие простыни на стеганых, шелковых небось перинах. А ему повезет, если на пол барака постелят свежей соломы.

Он подметил, как из щели между двух обвитых плющом стен выдвинулась девушка, но не встревожился, пока она, сложив перед собой ладони, не заступила ему дорогу. Первой пришла мысль, что это нечистый дух, порожденье реки. Второй – что это шлюха, ищет заработок, которым он не в состоянии ее обеспечить. Таннен остановился. Луна стряхнула тень, отдавая немножечко блеклого света. Удалось рассмотреть неприметное круглое лицо – не красавицы, не уродины. С огорченным вроде бы выражением.

– За все последующее, – сказала она, – прошу прощения.

Слабый сигнал тревоги пробился сквозь его усталость уже слишком поздно.

Что-то ударило в спину, и он повалился ничком, выставив руки. Ободрал ладони о мостовую. Если и закричал, то сам того не заметил. Чья-то рука, стянув волосы в пучок, приподняла ему голову. На шею надавило стальное лезвие.

«Вот, – подумал Таннен, – вот, значит, как я умру».

Но лезвие не дернулось наискось. Горло пока оставалось целым. Вместо этого ему зашипели в ухо. Голос женский, но не той, извинявшейся девушки. Чей-то другой.

– Это ты убил моего брата?

– Кто ты, мать твою? – пискнул он. И тут же: – Нет, никого я не убивал. Я вообще не убивал ни разу.

– Ты носил синий плащ. – Нож вжался плотнее. Если она поведет рукой вбок, новое утро к нему уже не придет.

– Полгода, – ответил он. – За все время повидал серьезных, может, драки четыре, и в них никто не погиб. Клянусь. Клянусь чем угодно.

Вокруг сгущалась тьма. Он прикинул: услышит ли кто из прежних приятелей, если позвать на помощь? Успеет ли поглазеть, как он умирает посреди улицы? Заговорила первая девушка, однако не с ним.

– Я ему верю.

Прежде чем та, что с ножом, ответила, прошли два судорожных, долгих вздоха.

– Я тоже.

Лезвие исчезло, и в ребра крепко влетел сапог. Внутри что-то треснуло. Еще один удар с ноги, острым носком по почке. Боль вспыхнула ярче пламени. Таннен свернулся в клубок и ждал нового удара. Его не последовало.

Сквозь хрип дыхания он услышал сдвоенный звук удаляющихся шагов. И приник головой к булыжному покрытию улицы. Какое ни жесткое, оно все равно казалось лучшей подушкой на свете.

Алис мерещилось, будто она летит, будто душа ее разрослась до размеров целого города и обратилась в огонь. Она, как плащ, накинула на плечи прохладную китамарскую ночь и не шла, а стояла на месте, а мир двигался под ней сам. Длинные дни опустошения в жалкой келье казались прошедшим сном. Или кошмаром, куда она провалится вновь, если закроет глаза раньше времени.

Сэммиш с ухмылкой топала рядом. Алис вспоминала мощную, твердую спину синего плаща и вновь радостно переживала, как здорово втащила ему. Как он тонко скулил. Даже в первый раз напившись, она и то не чувствовала себя настолько чудесно. Тогда было так же широко и тепло на душе, но вино дурманило голову, и от него клонило в сон. Нынче Алис была бодра, как никогда в жизни, и наслаждалась этим.

– Итак, теперь нам известно, – сказала Сэммиш при переходе через реку, – что это был не он.

– Начало хорошее, – согласилась Алис. Внизу, под ногами, река с шумом билась о камни, как будто бог вкрадчивым голосом о чем-то вещал им обеим. Алис подмывало соскочить с каменного языка – нырнуть в воду, точно сама пучина стала ей вдруг подвластна. Хорошо, пока хватало соображения не разменивать жизнь на бедовый порыв. Лучше она вынет из заначки монету, найдет добрую пивную и будет петь, кутить, ликовать, окрыленная своим поступком. Да и то мечта, не более. Сейчас глубокая ночь, и Китамар дремал. Любой кабак уже опустеет, прежде чем она зайдет внутрь. Придется довольствоваться собственным обществом.

С приятным гулом в натруженных ногах она неспешно поднялась по склону Старых Ворот, вписываясь в пространство улочек, прорезавших тело холма. Как странно – она ведь никогда не ночевала за пределами Долгогорья такое долгое время. Будучи помладше, Алис каталась собирать урожай в загородные поля на востоке и изрядно там пробыла, но эта, нынешняя жатва была дольше, мрачнее и еще не закончилась.

В своей комнатушке она зажгла белую свечу – утром надо будет еще подкупить – и установила ее возле ящичка Дарро. Желтый воск его посмертного знака впитывал свет. Сэммиш залезла на кровать, поджав ноги. Ее мутно-карие глаза необычайно сияли, а улыбка вторила эхом опьянению Алис.

– Ты здорово потрудилась, – высказалась Алис. – Розыски синего плаща не привели нас к ответу, но ты поработала славно. Не расстраивайся, что это оказался не он.

Если улыбка подруги на миг и померкла, то, похоже, лишь потому, что ум Сэммиш уже устремился вперед. Алис привалилась к стене. Ее келья в толще холма была не выложена кирпичом, но вырублена в естественном камне. Алис слыхала, что зимой недра Старых Ворот не давали морозу проникать вглубь, но сейчас стена холодила плечи. Ее упоение начало угасать, хотелось удержать его – по новой раздуть докрасна, как уголья. Внезапно подступила усталость.

– На очереди Оррел, – сказала Алис. – Ты говоришь, его разыскивал Дарро. Что, если нашел?

– Или давай займемся ножом, – сказала Сэммиш. – Оррел то ли попадется еще, то ли нет, а нож – вот он здесь. Я могу показать его знакомому точильщику. Или поспрашивать у заказчиков. Может, кто-нибудь опознает.

«Нет» само подскочило к горлу, но Алис не дала слову вырваться. Мысль о том, что странный клинок надо будет вынести из ее каморки, дышала угрозой. Что, если нож не вернется? Что, если она утратит и этот кусочек Дарро? Да ну, сумасшествие. Брат – никакой не клинок. Никакой нож не призовет его обратно из пепла.

– Ну, я даже не знаю, – проговорила она.

– Обязуюсь беречь, – сказала Сэммиш и почти застенчиво добавила: – Уж я-то знаю, как не напороться на щипача.

Алис рассмеялась, и Сэммиш опять расцвела улыбкой. Эта улыбка все и решила. Алис достала клинок и ножны и вручила подруге с напутствием:

– Сделай все, что получится.

11

Сэммиш мялась в ожидании, стоя в подсобной комнате салона гадалки, пока пожилой мужчина, на деле заправлявший этим заведением, рассматривал на свету извлеченый из ножен кинжал.

– Похож на ваши ножи, – сказала Сэммиш. – Я подумала, может, вам будут знакомы насечки на лезвии?

Собственно гадалкой была ханчийка с одним глазом голубым, а вторым карим. От этого она выглядела таинственно и экзотично. Сейчас вещунья сидела в красном кожаном кресле и наблюдала за хозяином с весельем, которое Сэммиш не нравилось больше насупленности хозяина. Сэммиш не понимала, то ли та приняла лишку вина, то ли ее пьянило нечто иное. Так или иначе, с ней было что-то не то. Комнату затягивал полумрак, за исключением окна с раскрытыми ставнями. Оловянные зеркала обрамляли в ряд две стены, отражая искаженные образы их троих. На низком черном столике стояла большая серебряная чаша, до половины наполненная уксусным раствором – при гадании его нагревают, а после заливают яичные белки. Их призрачные завитки призваны показывать будущее. Смердело специями и ладаном.

Пожилой мужчина недовольно покхекал.

– Эти метки? – начал он. – Отчеканены под соборные руны. Жизнь и смерть, любовь и страсть. Истина и прорыв пространства между пространств. Всё как обычно. Начертание, впрочем, искусное.

– Серебро, – сказала Сэммиш. – Видите, вон тускнеет у рукояти.

– Посеребрение. Почитай, совсем не держится, – презрительно бросил тот.

Это не было посеребрением.

Пожилой управлял гадальным салоном все года на памяти Сэммиш. Девушка могла быть его дочерью или любовницей – или еще кем похлеще. Пора Сэммиш забирать клинок обратно. Не нравилось ей, как старик его держал.

– Говоришь, он связан с убийством? – спросил тот.

– Не говорю. Может, и нет, не знаю, – ответила Сэммиш, избегая сталкиваться с ним взглядом. – Раньше им владел кто-то другой.

– А больше не владеет, – хихикнул старик. – В общем, ладно. Ковка хромает. Заточку вряд ли будет держать, но как реквизит сгодится, есть в нем своя притягательность. Могу дать восемь медяков. Не больше.

Сэммиш растерянно покачала головой. Старик понял это по-своему.

– Нечего привередничать, – сказал он. – Дам десять – ты мне нравишься, и Арнал много лет дешево точил мне ножи. Но услуга за услугу. Будешь должна мне в ответ.

– Я не ищу, кому его сбыть. – С этими словами Сэммиш быстро убрала назад ножны. – Я только хотела узнать, что вы о нем скажете.

– Скажу о нем – десять медяков, – ответил старик. – Чего такой, как ты, девчонке делать с этаким кинжалом? Не собралась ли ты часом заняться моим ремеслом? Потому как я такого не потерплю. У людей вроде нас своей гильдии нет, но это не значит, что ты можешь влезть в наше дело и все сойдет с рук.

Теперь он держал нож за рукоять. Не сказать, что грозил им, но все равно у Сэммиш стянуло горло. Ей не победить, если вдруг пожилой мужчина решится на потасовку. Или нажалуется Арналу, что тоже плохо. Ей самой очень-очень хотелось принять его предложение, какое ни есть невыгодное, лишь бы уйти. Не будь речь о кинжале Алис, так бы она, наверно, и сделала.

– Нож чужой, продать не могу, – сказала она через ком в горле. – Верните его мне.

Он помедлил.

– Серебреник?

– Давайте вы просто мне его отдадите. Пожалуйста, – сказала она, и тут девица-гадалка расхохоталась. Смех прозвучал до того внезапно, что Сэммиш подпрыгнула. Старик свирепо зарычал, но не на нее, а на другую. И швырнул кинжал на черный столик.

– Как знаешь, – бросил он. – Это не клинок, а фуфло, только резьба занятная. Желаю согреться им в старости. А мне давно пора работать.

И с отмашкой вышел из комнаты. Сердитые шаги пробарабанили по коридору, затем по лестнице, а Сэммиш поскорей загребла кинжал и сунула в ножны. От пожилого продолжало веять угрозой, даже в его отсутствие. Она собралась уходить, как вдруг заговорила гадалка:

– Не бери в голову. Он рассердился только потому, что почуял легкий навар. У него уже есть покупатель.

– Покупатель?

Гадалка подалась вперед, с истомой, как кошка.

– Некоторое время назад заявилась одна иностранка. Выспрашивала про клинок, именно такой. Вплоть до насечек.

– Иностранка?

– Не местная точно. Вроде, по выговору, откуда-то с юга. Языком все прищелкивала. Завела разговор о серебряном ноже с чеканкой из этих вот слов.

– Вы можете их прочитать?

– Там выбито «Смерть Смерти». Как-то так. Переводы – не мой кусок хлеба. Деньги предлагала, хорошие. Золотом.

У Сэммиш свело живот при мысли о припрятанных Дарро монетах.

– Сколько золотом?

– Достаточно, чтобы ее не забыть. Если отдашь эту штуку за серебро, то совершишь самую неудачную сделку во всем Китамаре, а у нас тут город пройдох. – Улыбка гадалки затуманилась. Над ними скрипели шаги – старик мерил пол наверху. Сэммиш вообразила картину, как он, схватив оружие, подстрекает самого себя на кровавое дело. Разумно было бы исчезнуть, и немедленно.

– Когда заходила эта южанка? – спросила она. Гадалка пожала плечами.

– Пожалуйста, – взмолилась Сэммиш.

– После того, как разнеслась весть, что князь Осай захворал. До того, как умер. Точно не помню.

Это значило, что жещина, кем бы она ни была, разыскивала кинжал еще до того, как убили Дарро. Сэммиш почувствовала, как в жилах забегала кровь, но не могла разобрать, от воодушевления ли, страха или от того и другого.

– А она назвала свое имя?

– Саффа, по-моему. Или Сабба. Вся такая целеустремленная. Очень она мне понравилась. Я бы ей предсказала судьбу забесплатно – охота поработать с южанами. Ты тоже мне нравишься. Хочешь узнать свое будущее?

Наверху громко стукнуло, Сэммиш встрепенулась.

– Мне надо идти.

– Пред тобою я вижу… смерть, – сказала гадалка, ее голос резко обрел глубину. – Смерть придет к тебе – и ко всем, кого ты любишь.

Дыхание Сэммиш стянуло в тоненькую трубочку. Нечто наверняка проступило у нее на лице, потому что гадалка захохотала опять и откинулась в кресле. Сейчас она выглядела гораздо моложе.

– Чего тут смешного?! – Сэммиш удивила собственная злость.

– А того, горошинка ты зеленая, что это правда – для всех и каждого.

Как утверждали университетские препараторы, сердце любого животного представляет собой в некотором роде кулак, что, расслабляясь, наполняется кровью, а сжимаясь, выталкивает ее из себя в остальное тело. Алис представляла его работу в виде человека, разминающего кулаки перед схваткой, которую неизбежно проиграет. Город тоже жил в подобном пульсирующем ритме, и жатва была тем временем, когда Китамар наполнялся.

В предурожайные недели улицы Долгогорья, Новорядья и Речного Порта были немноголюдны, их жители, нуждавшиеся в дополнительном заработке, сезонно нанимались на фермы. Из ворот выкатывались, громыхая, повозки торговых домов, набитые местными мужиками и бабами. Потом повозки возвращались, груженные созревшими в этом году плодами, а мужики и бабы измотанно плелись за ними, как войско после тяжелой кампании. А дальше начиналась жестокая гонка, где с одной стороны участвовали соль и сахар, маринадный раствор и запечатанные воском горшки, а с другой – неумолимая неизбежность гниения.

Помнилось, как маленькая Алис, еще толком не умея ходить, сидела на широкой каменной кухне дома на Камнерядье, где ее мать помешивала ягоды в огромном котле, готовя из них варенье для закатки. В памяти сохранился запах дров в печи и красочные, блестящие шарики ягод. На поверхности кипящей тьмы собиралась розовая пенка, и главный повар разрешал Алис помогать ее снять. А после она облизывала пальцы и до сих пор могла ощутить на языке ту ягодную, терпкую сладость.

Жатва была полна подобных воспоминаний: скудеет зелень и опадает листва над Ильником; Кахон течет потемневший, как чай; постепенно разрастается ночь и уменьшается день. Долгими неделями до первых морозов в город потоком поступали ячмень и пшеница, кабачки и яблоки, чечевица и кормовые бобы. Коровы, свиньи и овцы прибывали в Китамар на телегах или своим ходом на привязи, глядя на судьбу устало и равнодушно. Бойни Притечья и Коптильни спускали кровь в реку бочками, а ребятня за медяк в день помогала укладывать свежее мясо в засолочную смесь. Кладовые, погреба и хранилища полнились, и каждая полка щедрилась на посулы, что голод в этом году не придет.

Напряженная спешка оканчивалась при заморозках – великим празднеством под предводительством князя, и поскольку для нынешнего, Бирна а Саля, оно будет первым, народ донельзя любопытствовал, как все пройдет. Выйдут ли плясуны и глотатели огня, каких предпочитал его дядя? Или же новый правитель заведет свой обычай справлять торжество? Долгогорье гудело от слухов о возможном помиловании преступников, которое иногда таки объявляли, или об отмене налоговых сборов, которая всегда была лишь мечтой. Первый фестиваль окончания страдной поры без Дарро.

Алис с пивом в руке сидела в корчме, которую все кругом звали «Ямой». Страх после встречи с синим плащом начал спадать с нее только сейчас. Алис уже не вздрагивала от каждой тени, как раньше, и, пусть она не переселилась назад в Долгогорье, все-таки не свалила со Старых Ворот. Храбрости не прибавилось, но крепло ощущение того, что опасности, здесь замешанные, не настигли ее. Отчасти пробивалось и осознание: Дарро бежать не стал, а значит, не стоит и ей. Она уже добилась одной маленькой, но победы. И, убегая, других не одержит.

Кругом веселилась и тратила денежки долгогорская молодежь. Алис же занималась работой. Порой она забывалась, чему эта работа была посвящена, будто бы, раскапывая обстоятельства смерти Дарро, она отстранялась от самой этой смерти. А порой ее занятие лишь сыпало соль на рану.

– Слыхали про затонувшую баржу с сахаром? – спросил собутыльников Коррим Стара.

– Я – нет, – ответил другой мужчина. – Отчего она утонула?

– Какой-то мудак в Речном Порту нажрался и въехал в баржу на плоскодонке. И все прохлопали ушами, что она дала течь. Здоровенная хреновина целиком ухнула на дно, вот что я слышал.

– Да уж, целое состояние коту под хвост, – философски заметил корчмарь. – Жалко.

Закавыка при поисках Оррела заключалась в том, что ему, очевидно, совсем не хотелось быть найденным. Расспрашивать о нем – все равно что трогать рожки улитки – улитка их только втянет. Лучше осторожный подход – бывать в тех местах, где часто бывал и он, присматриваться и прислушиваться. Посещать пятачки на углах и заведения, где Алис не раз проводила время и раньше, куда любили ходить ее дружки и соперники. Она окунулась в свою прошлую жизнь, жизнь до гибели Дарро, точно прикинулась той, прежней девушкой.

Народу в «Яме» было вполовину меньше обычного, неудивительно для страдной поры. Получив выбор: попрошайничать в богатых кварталах, выцарапывать работу по крохам, воровать или же отправиться в поля на жатву – половина выбрала тяжелый и честный труд, а другая половина – обратное. Нимал и Кейн, сзади за маленьким столиком, не входили в стан честных. Корриму работать в поле не позволяло больное колено. Невозмутимый Биран тоже был тут, зачесанные назад волосы выпячивали седину на висках. В Долгогорье все знали всех, а если не лично, то через одно знакомство, не дальше. Коррим три года жил по соседству, когда Алис была ребенком. Сестра Невозмутимого Бирана кувыркалась с Дарро – одно время, пока не подцепила университетского умника. Всем им было известно, кто такая она сама и отчего Дарро не стало.

– Эй, Алис, тебе чего-нибудь еще?

Она покачала головой, но имя, оброненное вслух, привлекло к ней глаза всего зала. Нимал встал, потянулся и вразвалочку подошел.

– Где была, что творила? – Тон и прищур означали, что он спрашивает, готова ли Алис вписаться в тычку. В другое время стоило б рассмотреть.

Она покачала головой, отвечая на незаданный вопрос:

– Здесь и была. У меня пока дел по горло.

– Слыхал про брательника, – произнес Нимал. – Мы с Дарро не всегда ладили, но он был мужик правильный.

– Спасибо тебе, – сказала она. Таков был вежливый ответ – более искренний побудил бы парня продолжить беседу. Нимал положил руку ей на плечо. Почти без намека на чуть более тесное утешение, если только она сама не захочет. Не получив отклика, он убрал руку и направился к корчмарю за пивом.

При имени Дарро из чужих уст ей сделалось неуютно – проклюнулось зудливое беспокойство. Выцедив остатки пива, а осадок выплюнув на пол, она вышла из кабака. Хоть солнце багровело в самом низу, день еще не заканчивался. Можно было пооколачиваться возле университета, где промышляли любимые Оррелом девицы, но туда не хотелось. Не сегодня. Можно было найти Сэммиш, но даже ее компания сейчас тяготила. Нужен сон, еда и время, чтобы что-то похожее на надежду отыскало опять к ней дорогу.

Сунув руки в рукава, она побрела обратно к Старым Воротам. Вечера становились прохладнее, особенно у воды. Уличный певец поставил у моста небольшие деревянные козлы, и она послушала, как тот выводит старую инлисскую балладу о двух влюбленных, в оконцовке зарезанных насмерть. Рядом промчался, будто спасаясь, закрытый экипаж без эмблем на боку – но его никто не преследовал. Прошла группка немолодых мужчин в добротной одежде и цветастых купеческих плащах, старики бубнили промеж себя о политике и торговле. Без особой охоты Алис пересекла мост и направилась к своей келье. Искать под вечер еду уже не было сил, хоть позже, на пустой желудок, она об этом и пожалеет.

Как обычно, ее ждала маленькая, укромная темнота: койка, свеча и пепел. Скоро за уют придется платить – или искать для ночлега другое место. В полумраке она легла, повернувшись лицом к ящичку Дарро. Такому маленькому, однако вместившему тело взрослого человека. После огня от людей остается совсем немного. Она не плакала. За эти дни ее душа поменяла достаточно масок. Наиболее часто Алис примеряла на себя ярость и грусть, но бывала также и разбитной, и неугомонной, а то и невероятно спокойной, будто уже умерла и безучастно наблюдает за своей прошлой жизнью. На сей вечер ее переменчивая, как погода, душа выбрала оцепенение и отчаяние.

Прежде Алис считала, что горе – это одна только скорбь. Теперь она знает правду.

– Что ж, – молвила она коробке. – Может, дела еще наладятся. Сэммиш уже что-то нарыла. Но ты, похоже, не объяснишь мне, кто такая эта южная охотница до ножей. Какое ты к ней имел отношение? Куда делся Оррел? Хоть чем-нибудь бы помог!

По ящичку Дарро промелькнула тень – это зашкворчала свеча и колыхнулось пламя.

– Куда там, – сказала Алис. – Хотел бы справедливости, мог бы и поучаствовать. Видал бы ты того синего плаща. Такой был крутой, когда гонял меня, а как потом хныкал, валяясь посреди улицы! Ты б только видел! Ты бы…

Оцепенение вдруг слетело с нее без всякого предупреждения, и Алис ударилась в слезы. Но даже раздираемая рыданиями, чуяла под слоем горя какую-то подспудную тьму. Со временем скорбь должна утихать. Раны – даже душевные – должны исцеляться. А ей становилось все хуже.

Свеча снова шикнула, фитиль почти израсходован. Она нетвердо поднялась, полезла в мешок за новой и ничего не нашла. Как пищей, с недавних пор она пренебрегала и освещением. Повинуясь неотчетливой памяти, Алис подошла к тайнику. Ножа нет, он на время у Сэммиш. Золото было на месте, как и кусок черной свечи. Она взяла огарок и вернулась к подсвечнику. Постояла, водя пальцами по посмертному знаку Дарро, пока пламя старой свечи напоследок не посинело, потом зажгла от умирающего огонька черный обрубок. Занялось новое пламя, заискрил темный фитиль. Она сковырнула с подсвечника горячий воск и прилепила огарок на его место. Прогорал он быстро. Больше нескольких минут ей не даст, но лучше немного света, чем ничего.

Сперва она не заметила, как странно повел себя дым. Сизые клубы и струйки не рассеивались, но сужались, сгущались и переплетались друг с другом. Но Алис всецело поглотили две вещи – Дарро и жалость к себе. Женский голос, мягкий и нежный, напугал ее хуже истошного визга:

– Ну вот и славно. Кто же ты есть, маленькая волчица?

Алис резко повернулась назад. Там, во мраке кельи, стояла бледная женщина – ее тело состояло из дыма, но было не менее осязаемым, чем скальная стена. Она была ханчийкой с высокими точеными бровями и накрашенными губами. Соломенно-белесые волосы струились с плеч, и даже ласково улыбающиеся губы казались бескровными. На женщине были шелка цвета мха, обхваченные в талии плетеным кожаным поясом с бронзовым голубем на пряжке.

Зазвучал негромкий, гортанный скрежет, и до Алис дошло, что его издает она сама. Пытается заговорить, но горло наглухо закупорено страхом.

– Все хорошо, – сказала бледная женщина, делая шаг навстречу. – Я тебя не обижу, маленькая волчица. Только скажи мне, как ты…

Темный фитиль зашипел, дойдя до конца. Свет моргнул и пропал, вместе с ним и бледная женщина.

– Мы окунулись по уши. Это уже перебор, – заявила Сэммиш. И тут же: – Какой у нее был голос? Она говорила с акцентом?

Алис нахмурилась, пытаясь вспомнить, как звучала речь бледной женщины. Казалось, столь ошеломляющему событию невозможно быстро выветриться из памяти, но с каждым вопросом Сэммиш Алис все меньше доверяла своим ответам.

– Кажется, да – и вместе с тем нет. Непохоже, будто она из Гайана или Медного Берега, но и у нас в Долгогорье разговаривают не так.

– А насчет ханчийки уверена? Она точно из ханчей?

– Была уверена, пока ты меня в это не ткнула, – бросила Алис резче, чем собиралась, и Сэммиш отдернулась, точно подобралась слишком близко к огню. Алис попыталась загладить грубость, продолжая мягким тоном: – Она показалась довольно-таки… приветливой, серьезно. Будто где не ждала встретила маленького щеночка и не хотела его напугать.

Утро было в разгаре, и они сидели на улице у пекарни, где ночевала Сэммиш. Алис бродила всю ночь и вымоталась, продрогнув до костей. Остаток ночи Алис провела на улице, и теперь усталость пронзала ее до костей. Оставаться у себя в комнатушке после такого видения или явления не представлялось возможным. Она сгребла в темноте свои вещи и была такова – припустила широкой дорогой к мостам, не успев задуматься, куда и к кому ей идти.

Ночью было прохладно, но не промозгло. Варианты, куда податься, тянули ее в разные стороны – то к скудному и нелюбимому материнскому очагу, то к Сэммиш, то к Тетке Шипихе. Но все порывы разбивались об одну и ту же проблему: ее появление в каждом из этих мест заранее могли предсказать. Посещать знакомых людей виделось ей в тот темный час очень опасным. Чувство, будто кто-то или что-то ее засекло и будет теперь искать, заставляло бежать отовсюду, где ее могли обнаружить. И Алис двинулась через реку, на улицы Речного Порта и Новорядья. Добралась даже до территории Храма. Там и состоялся ее отдых – в переулке между двух захудалых церквушек.

Утренний свет развеял страхи – до той степени, что Алис решилась пойти на риск и встретиться с Сэммиш. Пекарню она отыскала по крепкому запаху дыма с дрожжами. Глиняная духовка выходила на улицу отдельно от общей постройки, чтобы снизить вероятность пожара. Сейчас печь горела за спиной, в нескольких футах. Алис чувствовала затылком приятное тепло. Земля кругом была выбелена – дожди много лет прибивали осадок мучной пыли.

– Говорок у нее был, пожалуй, зеленогорский, – сказала Алис. – Знаешь, как вершат правосудие магистраты или выступает с речами князь? Да и смахивала она на благородную даму.

Сэммиш глубокомысленно поскребла подбородок.

– Хреновое дело. То есть хорошего в нем и не было. Пропал Оррел. Убили твоего брата. Но теперь какие-то иностранки ищут зачарованные кинжалы, а ворожеи ткут себя из дыма? Это уже как-то совсем… Может, ну его на фиг?

В груди Алис вспыхнула злость, вдвойне беспощадная от того, что ее посещала та же самая мысль.

– Дарро не был с тобой одной крови. Тебе не нужно встревать сюда со мной вместе.

Сэммиш, совсем помрачнев, опустила взгляд.

– А Дарро точно хотел, чтобы сюда встряла ты? Он заботился о тебе. Любил. Никто не захочет, чтобы их близкие попали в беду. Разве Дарро не сказал бы нам «хватит»? Ты отвалила за церковные службы по полной. Ты не отступилась от брата. Неужели этого недостаточно?

Из-за угла выкатилась мусорная повозка. Осужденные с плоскими деревянными лопатами принялись отдирать конский навоз и прочее дерьмище от дорожного щебня и наваливать на вонючую телегу с разводами, пока синие плащи прогуливались поодаль – там, куда не долетал смрад.

– Этого недостаточно, – твердо проговорила Алис.

– Понятно.

– Если не хочешь участвовать…

– Не в том суть. Я… я просто боюсь.

Взгляд Сэммиш уперся в землю между коленей. Распущенные волосы упали вперед, точно она спряталась за их изгородью. Алис просунула палец за пояс, вскрыла неприметный шов и вытолкнула из потайного кармашка серебряную монету. Протянула на ладони.

– Держи, заработала.

Сэммиш взяла монету, не встречаясь с Алис глазами, – будто воровала из храмовых подношений.

– Нож обратно гони, – сказала Алис, и Сэммиш извлекла кинжал из-под блузки. Теплый, он нагрелся от ее тела, а кожаные ножны потемнели сбоку от пота. Алис запихнула кинжал в сапог, как учил Дарро: рукоятка прижата к лодыжке, на случай необходимости всегда наготове. И оказалась захвачена врасплох, увидав на щеке Сэммиш слезы, а во взгляде – стыд.

Алис почувствовала прилив досады, а потом вину за эту досаду.

– Да нормально все. Мне и самой многовато. Эх, могла бы я соскочить… Но увы. Эта работа, чем бы ни кончилась, легла на меня. Покуда не встречу убийцу Дарро, отступать мне нельзя. Ты же – завязывай.

– Но ведь тогда ты отправишься дальше одна. А я не вынесу твоего одиночества, – не вполне разборчиво пролепетала Сэммиш, слегка кашлянув на «твоего».

– Давно ли мы друг дружку знаем? – спросила Алис.

– С тех пор, как копошились в Ильнике возле Седой Линнет, – ответила Сэммиш.

– А давно ли уже мы подельницы?

Сэммиш хохотнула сквозь слезы:

– С тех пор, как ты сперла ту связку лука с прилавка в Новорядье, а я притворилась, что ушиблась, когда в меня врезался продавец. На тебе был зеленый плащ и красные сапоги. Выглядела шикарно. – Она затихла и с минуту сидела молча, а потом вытянула руку с серебряным кружком в щепоти. Возвращая монету обратно.

Алис покачала головой.

– Ты честно ее заслужила.

В ответ на это Сэммиш оставила монету качаться на коленке у Алис.

– Вот закончим, тогда и выдашь мне долю, – сказала она.

12

Зеленая Горка протянулась к северо-западу от дворца, где некогда ханчийские земледелы и хлеборобы жались к древней твердыне, готовые бежать под ее защиту, коли нагрянут с налетом инлиски. Века тому назад жители вырыли канал, отвод от северных притоков Кахона, чтобы оградить деревню с запада и орошать чистой водой поля и огороды, которые гораздо позднее станут цветочными садами и фамильными рощами.

Великие дома зиждились на остовах этих почти забытых ферм, а сады и деревья, давшие округу его имя, прославляли богатство и власть обитателей. Иметь открытое зеленое пространство внутри городских стен граничило с бахвальством, и наряду с тем, как каменные башни и особняки с их сводчатыми потолками, статуэтками духов, фавнов и змей замысливались ввергать смотрящих в трепет, то же касалось и осенявших постройки ольх и дубов.

На юго-западе, вдоль склона холма, раскинулось картой самого себя Камнерядье – улицы и площадки базаров размечались в строгом порядке, как поле под присмотром рачительного земледельца. Коптильню на юге скрывал дворец – слуге не пристало маячить на виду, пока не потребуется чего-нибудь починить или вычистить. Восточная половина города, от Старых Ворот до Храма, здешним была бы знакома в основном по слухам, если бы не постоянная разноголосица торговцев, круглолицых девушек-уборщиц да кухонной челяди.

Зеленая Горка еще могла склониться перед дворцом и князем, но перед кем-то меньшим – ни в жизнь. Великие рода имели свои огороженные и охраняемые поместья – Рейос, Чаалат, а Саль, а Джименталь, Аббасан, но здесь держали владения еще и старые ханчийские Братства: Кловас, Дарис и Климиант-Сул. Эти Братства скрепляли не узы крови или свойства, но обет и обычай. Если спросить, то все они с жаром подтвердят свою преданность городским богам, при этом продолжая втихомолку отправлять собственные мистерии и загадочные ритуалы. На Зеленой Горке традиции тянулись глубже колодцев. Трегарро знал об этих особенностях еще до своего приезда в Китамар, но порой все равно бывал ими обескуражен.

В Братство он вступил двенадцатью годами ранее, еще не вылечившись после заклеймившего его пожара. Семь лет назад принял назначение в Китамар, и три года из них служил в качестве левой руки Андомаки Чаалат. Его возвели в сан и приобщили к великим таинствам. Он испил китамарской воды и вдохнул китамарского воздуха. Он проводил священнейшие обряды во внутреннем храме здешнего дома Братства. Он стал в этом городе местным – настолько, насколько в принципе это было возможно.

Это было в принципе невозможно.

Сейчас он сидел в гостиной, в покоях на территории Братства, в здании, которое повара и обслуга называли вторым гостевым домом, если рядом присутствовали официальные посвященные, и сараем, если нет. Забавная шутка, поскольку во всех других отношениях сарай являлся внушительным строением из резного камня и полированной древесины. Принижало его только то, что он стоял возле регулярного сада и главной палаты.

Время от времени Трегарро на цыпочках подходил к окну и выглядывал во двор. Андомака сидела в тени широкого полотнища, натянутого, чтобы оградить от солнца ее бледную кожу. Напротив нее сидела ее двоюродная сестра. Элейна а Саль была дочерью нового князя, следующей в порядке наследования, за которой шла сама Андомака. В настоящий момент девушка тихо плакала. Родственницы общались уже большую часть утра.

Но, похоже, встреча подходила к концу. Андомака встала и протянула юной девушке руки. Они обнялись, и Андомака что-то шепнула Элейне на ухо, прежде чем та шагнула назад. Трегарро отступил от окна. Находиться там, где княжна могла его заметить, – дурной подход. Чревато риском испортить эту выпестованную Андомакой минуту, ничего не выигрывая самому. Несмотря на это, приходилось сопротивляться тяге снова прильнуть к окну. Он бы не добился своего положения, уважая чужую уединенность.

Солнце в небе переместилось еще на пару делений, прежде чем Андомака явилась к нему. Со сложенными в насмешливую улыбку губами.

– Нежданно-негаданно, – сказала она, усаживаясь на обтянутый шелком диван.

Трегарро взял из шкафа для слуг кувшин и налил ей свежей воды. Она приняла бокал без единого кивка признательности.

– Она, похоже, расстроена.

– Оказывается, моя любимая кузина приемлет не все грани дворцовой жизни, и мне отрадно, что ее не смущает обращаться ко мне за советом.

– Не понимаю, шутите вы или нет, – сказал он и сел напротив.

– Шучу и вместе с тем нет, – сказала она и стала пить. Он старался не смотреть на изящную пульсацию ее горла при сглатывании. Для верховной жрицы он был доверенным слугой, а не любовником. Иные лишние взгляды на всякие вещи откроют больше правды о наблюдателе, чем о наблюдаемом, и лучше их избегать. Она поставила стакан и устроилась поудобнее.

– Приход сюда вашей кузины, – начал он, – как-то связан с… с обрядом?

Кризис, нависший после смерти Осая и неудачно проведенных таинств Братства, не упоминался ими в открытую, даже здесь. Он ждал, что Андомака рассердится, но она лишь впала в раздумья. А потом с горечью молвила:

– Нет, по-моему, нас постиг настолько полный провал, что его никто не заметил. – Она нахмурилась с отсутствующим видом. Сперва он подумал, что Андомака снова мысленно в Храме, переживает те ужасные часы после кончины Осая. Когда она заговорила, Трегарро понял, что был неправ. – Я видела сон. Старый бог Шау явился в наш город, надев на себя личину двух девушек. Обеих терзает горе, в том и заключена насмешка. И прелесть. Одна из них – моя маленькая волчица.

– Та, что использовала свечу, – высказался Трегарро.

– Вторую я рассмотреть не смогла, – отмахнулась Андомака. Трегарро не понял, что она имеет в виду – то ли сон не был вещим, то ли ей просто наскучило его обсуждать.

– Вы полагаете, мальчонка выжил?

– Мой мальчонка-волчонок? – произнесла она. – Если и да, то там его не было. Эта девочка моложе его, но, догадываюсь, из того же выводка.

– Дочь? Сестра?

– Для дочери старовата.

– У них начинают сызмальства, – заметил Трегарро.

– Она опешила, увидев меня, – продолжала Андомака, пропуская его слова. – Даже перепугалась. Я попыталась ее успокоить, но времени было совсем мало.

– Она задула свечу?

– Пожалуй, все-таки нет. Я смотрела на нее, когда свет погас. Видимо, огонь догорел сам. Ей, кажется, хотелось со мной поговорить.

– Ну, если свечка вышла, таким способом до нее не достать. Клинок был там?

– Не видела. Может, был, может, нет. Интересное у нее было личико. Мне она понравилась.

Трегарро отогнал легкую гримасу нетерпения. Андомака часто терялась, соотнося разные реальные вещи со своим пережитым опытом грез. Он полагал, это оттого, что она смотрела на мир как на проплывающее перед ней сновидение.

– Она была в мальчонкином доме?

Андомака прищурилась, будто попыталась вновь узреть то, что видела прежде. И покачала головой.

– Где-то еще. В гораздо более тихом месте. Там совсем не было ветра. Волчонку всегда сопутствовал ветер. И все вокруг было каменным.

– Значит, на западном берегу. Если только не в Храме. Там еще что-нибудь было?

– Лежанка. Тесная комната. И… небольшой ящик? Символы на крышке. Скорее всего, посмертный знак. Как думаешь, это мог быть волчонок?

– Рассуждать пока рано. Звучит похоже на Храм. Схожу проверю. В ней было что-нибудь с виду приметное?

Андомака потянулась к нему и коснулась шрамов на щеке и шее. К ней он старался быть терпеливым.

– Нет, – наконец произнесла она. – Волосы спадали на плечи. Кудрявые. А лицо круглое.

– Как у половины девчонок из Долгогорья.

– При встрече я ее узнаю.

– Ну, хоть какой-то плюс.

– Ты сердишься, – сказала она. – На меня? – Ее слова не несли с собой ни обвинений, ни извинений, ни жалоб. Никогда. Если, бывало, злился, ее это совершенно не задевало. Очередная любопытная безделица в мире, полном подобных диковин.

– Нет, – ответил он. – Мне досадно. И тревожно.

– Надейся, – сказала она, кивая, будто подтверждая какую-то мысль. – Становится даже легче, когда теряешь все. Волчонка, а с ним и нож. Осая. И того, другого мальчишку. Все рухнуло и рассыпалось. Значит, можно оплакать былое и строить новые планы. Раз есть надежда, значит, еще есть что терять.

В ее голосе прозвенело потусторонее, мрачное эхо, только не звучания, а смысла. Она умела говорить о разных вещах, наделяя их большей глубиной, чем содержали слова. Это очаровывало в ней, и этого в ней он страшился. Трегарро взял Андомаку за кисть и мягко пригнул пальцы, отводя от шрамов на своей щеке. Она не противилась. Никогда.

– Мои люди при мне, – сказал он. – Мы будем искать ее изо всех сил.

– Город твои люди, может, и знают. Но они не знают ее.

– Зато знают, что она вообще есть, а вчера у нас не было и того. И мальчик с Медного Берега не вышел из игры. Его держат в сохранности, значит, если мы добудем нож, то все и все потерянное сможем отбить обратно.

– Только если это тот самый мальчик с Медного Берега, – сказала Андомака.

– Если к этой девчонке попала свеча, то она могла также знать, где ваш инлисский дружок хранил остальные секреты. И если клинок впрямь был у мальчонки и его не забрали убийцы, то она могла бы вывести нас на кинжал.

– Одни если, если и если, – сказала Андомака. Задумчивость покинула ее голос. Она стала казаться лишь той, кем была: знатной дамой из Китамара, исполнению воли которой воспрепятствовали обстоятельства. – Эти «если», если их наглотаться, отравят нас своим ядом.

– Всё едино, так что примите от меня еще парочку, – сказал он. – Если эта новая девица похожа на вашего волчонка, ее могла одолеть жадность. Если ее одолела жадность, то, возможно, она тоже нас ищет. И если причина именно в этом, то вам, мне и всему городу очень-преочень повезло.

13

Увлеченная кинжалами чужеземка обошла весь Китамар, но повсюду вела себя осмотрительно. Каждый, с кем эта женщина общалась, по прошествии дней наверняка столкнулся с сотней более свежих и занятных диковин. Пивовар в Притечье разрешил остаться на ночевку в подсобке какой-то даме, спрашивавшей про ножи, но ему она показалась местной. Уличный чародей, продававший амулеты из олова и стекла, встречал женщину с Медного Берега, но та разыскивала не кинжал, а своего сына. Мелкие знахари и гадатели, промышлявшие по рынкам, – скорее шарлатаны, чем настоящие – вроде кого-то видели, а может, прикидывались, считая, что Сэммиш подкинет деньжат взамен их истории. Сэммиш не вчера родилась и не платила звонкой монетой тому, кто попугаем твердил ровно то, что ей бы хотелось услышать.

О женщине, свитой из дыма, она не расспрашивала. Потому что этот след брала Алис, так она себе говорила – при этом лгала больше чем вполовину. Правда заключалась в том, что Сэммиш не хотела ее находить. И отталкивала не только замешанная здесь высокая магия. Главным была догадка о том, что та женщина, судя по говору, принадлежала Зеленой Горке. В игрищах богатых и знатных такие голодранки, как они с Алис, идут за разменную монету. То, что произошло с Дарро, влет произойдет и с ними, а Китамар при этом даже не почешется. Это расследование сулило нехорошие последствия.

И они уже наступили.

– Сегодня для тебя ничего нет, – заявил мясник.

Сэммиш рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит. Она жестом обвела разделанные туши овец, ягнятину и свинину, готовую в печь.

– После всего этого ваши ножи не затупились?!

Он отвел взгляд.

– О моих ножах побеспокоился один парнишка с Новорядья. Еще вчера принес, как новенькие. – Когда она не заговорила, продолжил: – Ты дважды не появилась в свой день. Два раза я лишался утреннего заработка, потому что не имел при себе инструментов.

– И я сказала, что искренне сожалею об этом, – защищалась Сэммиш.

– Сказала, сожалела – сожалею и я, – проговорил он. – Но парнишка с Новорядья, когда я нуждался, принес мне ножи, а нарубить котлету с помощью извинений пока как-то не получается.

– А шкуры? – цеплялась Сэммиш. – Они же идут кожевникам? Я могу туда их носить.

– Шкуры носит подмастерье кожевника. Для тебя пока ничего нет. Не сегодня. Может… может, на будущей неделе. Не знаю. Сильно не рассчитывай.

Она замолчала, пытаясь не показывать свое унижение и стыд. Правда была в том, что на его месте она, наверно, поступила бы точно так же. Помощник, который не помогает, хуже безрукого. Пользы от нее не было.

– Вернусь позже, – сказала она и ушла. Безвозвратно.

Она отбежала к соседнему дому, стуча по камням так, что заболели ноги. И дала зарок, что больше никогда не пропустит работу. Надо только покрепче за себя взяться. Что бы на нее ни взвалили, она найдет способ справиться со всеми обязанностями.

Стояла неделя празднества жатвы, улицы были забиты людьми. Возвращались отбывшие на фермы мужчины и женщины, а с ними в город поступали роскошные земные дары. Мимо прогромыхала запряженная мулом телега с грудой мешков и яблочным ароматом. Прилавки Новорядья ломились от тыкв и кулей с фасолью, трудно было даже протиснуться между ними. По углам детвора пачкала пальцы в корзинках с горками поздних ягод и лесных орешков в меду. Любая еда продавалась задешево, и у каждого водилась монета. Сейчас и еще несколько недель вперед притворяться зажиточным будет весь китамарский люд. Ну, то есть всяк, кто не зря тратил время и заработал лишку серебра с медью.

Плохо, что, видя знакомых счастливыми и при деньгах, Сэммиш чувствовала себя обделенной, но куда от этого денешься. Даже у Алис был тайничок с золотом, хоть она и клялась его не тратить. Кое-что про запас имелось у всех, кроме Сэммиш. Вспомнилось отцовское наставление тех времен, когда она была маленькой и жив был отец. «Посадишь мечты, поужинаешь снами». Он имел в виду «Не ленись», но ведь Сэммиш и не ленилась. В это лето она, как всегда, трудилась на совесть, только принимала в оплату не деньги. Когда Алис предложила серебро, и то не взяла. Хотела стать для Алис незаменимой. А теперь, когда вокруг сплошь богатство и изобилие, часть ее начинала задумываться: уж не сглупила ли она?

Сам фестиваль начнется на закате и продолжится три насыщенных хмельных дня. Прислуга в цветах великих семейств и цеховые работники уже выкатили на улицы тонны пива. Яркие вымпелы и полотнища свисали из окон. Пока не польет дождь, на улицах будет играть музыка и танцевать народ, а фонари, развешанные за счет казны, разгонять темноту. Повсюду маскарад, костюмы и открытые двери всех домов, с пищей и вином для прохожих. В лучшем мире Сэммиш с Алис и Оррелом рассекали бы среди них, собирая собственную жатву. Только ничего подобного не случится, потому что Дарро мертв, Алис утопала в его смерти, а Сэммиш пыталась выковать из страсти взаимность. Как тут не презирать всех троих? Впрочем, касаемо Алис и Дарро ей это кое-как удавалось.

Когда она принесла ножи, сколько смогла добыть, к точильщику, Арнал был наряжен в оранжево-синий плащ. Волосы завязаны в пучок плетеным кожаным ремешком, в целом смотрелось почти симпатично. Работать он, однако, не бросил, давил на педаль помпы, которая орошала водой блеклый точильный камень, и, держа клинок под нужным углом, вслушивался в мелодию заточки, пока лезвие обретало остроту граней. Проникшись простой, чистой чувственностью этих движений, она представила на его месте себя. Было бы не так страшно прожить жизнь в одиночестве, заполняй она свои дни такой же незамысловатой, наработанной красотой.

– Вечером разнесешь их обратно? – спросил мастер, когда она развернула кусок кожи и вынула ножи.

– Да, – подтвердила она.

– А как же праздничное веселье? Может, отложишь доставку на потом?

– Вот уж нахер, – сказала она.

– Хорошо, – мягко одобрил он.

– Вернусь до заката.

– Будет готово, – заверил мастер.

И когда после полудня она пришла, ножи были готовы.

Над празднованием окончания страды снижалось солнце, и Китамар снова, пусть ненадолго, менял свою сущность. Алис пробиралась переулками Долгогорья. Костюмы она одолжила у портного с конца квартала. Неровные швы и слабые нитки, зато теперь ее окружали синие, зеленые, черные ленты, колыхаясь и скручиваясь подобно речным водорослям. Фальшивые пальцы шлепали по мостовой, как дождинки. Маска была оторочена серой пряжей, выдававшей себя за серебро, и граненые камешки на ней могли сойти за драгоценные при плохом освещении. Другой костюм был белым как кость, и она несла его под мышкой.

Пекарня стояла закрытой. Хозяин с семьей разгуливали по улицам и каналам, и Алис барабанила в дверь комнатки Сэммиш, пока не удостоверилась, что той тоже нет. Показались звезды, заполняя небо, а с ними и огромная белая луна. Фестиваль, как и ветер, не проникал в глубину Долгогорья, но Алис слышала его отсюда. Нечеткий отзвук далеких увеселений. Город услаждал себя сам, и от сочетания людских голосов и скрипок, барабанов и топота плясунов казалось, будто кто-то разговаривает за стеной по соседству. Алис раздумывала, не положить ли белый костюм у порога Сэммиш и отправиться одной, и противилась поводам уйти, как и поводам потерпеть до прихода подруги, пока ее внутренний спор не стал сам собой неуместным.

У Сэммиш была при себе кожаная котомка, куда она клала ножи, и кислое выражение на лице. Кажется, она еле сдерживалась, чтобы не рявкнуть.

– Ты, я вижу, к вечеру подготовилась, – проронила Сэммиш. – Кем будешь?

– Буду водяной нимфой, – ответила Алис. – А ты – снежной феей.

– Кем-кем?

Алис протянула белый сверток.

– Снежной феей. Живо скидывай свои шмотки и надевай вот это. Мы идем на Зеленую Горку.

Сэммиш взяла костюм так, будто ей преподнесли дохлое животное.

– Зачем?

– А когда нас еще туда пустят?

– Зачем мы вообще туда идем?!

– Искать женщину-призрака, зачем же еще? – Алис удивилась тому, что Сэммиш не уследила за ходом ее мысли. – Давай. В костюме ты будешь очаровашкой. Не бойся, оплачено.

На секунду Сэммиш показалась такой потерянной и подавленной, что Алис уже настроилась на отказ. Но та взяла одежду и, махнув рукой, велела Алис подождать, а затем сама отомкнула дверной замок и скрылась в темноте. Через несколько минут она вышла вновь. Костюм был сшит из превосходной белой ткани и сиял при луне. Желтые узоры выглядели словно огни под водой, а маска из кожи увеличивала глаза, но Сэммиш носила новый наряд так, словно это какой-то бесформенный мешок.

– Насколько плохо? – спросила она.

– Тебе будут кланяться и умолять об исполнении желаний, – ответила Алис. Солгала, но это была ложь в правильном направлении, и Сэммиш наконец удалось улыбнуться. Вдвоем они пошли по извилистым улочкам, а когда последняя вывела их на площадь, здесь было уже Новорядье. Фестиваль жатвы бушевал в самом разгаре. Они прокладывали путь среди толпы и громкой музыки, пока не выбрались к ряду колясок, на которых сегодня позволяли кататься за так. Алис отыскала ту, что шла к самому северному мосту через Кахон, соединявшему Речной Порт с Зеленой Горкой, и осторожно, памятуя о накладных пальцах, забралась на сиденье. С каждой оставленной позади улицей сердце билось чуточку чаще, и она попыталась представить, что должен чувствовать охотник в лесу.

Речной Порт кишел факелами, фонарями, мангалами. Сочный аромат жареной свинины и сладость сахарной свеклы мешались с запахом дыма. Такое самобытное сочетание вызвало в памяти другие праздники урожая, когда она была совсем девочкой. Бегом среди толпы поспевала за матерью, отплясывала на крыше, а домовладелец криком понукал ее скорее слезать – или сидела на чьих-то плечах во время танцев, а вокруг плыли по воздуху и тлели искры. От мелькания огней, казалось, раскачивались сами здания, и синие плащи, усиленные телегой песка, совершали обход, бдительно пресекая беспризорное пламя. У домов челядь и хозяйские отпрыски раздавали ломтики ветчины и жареные колбаски, свежую дичь и еще теплую, из печи, пареную тыкву. Гуляки окунали кружки в чаши с горячим компотом и пряным вином. Алис на глаза попался вроде бы Нимал, наряженный в древнего инлисского воина, но, может, и кто-то другой, просто похожий. Час работать тычку пока не пришел. Чем дальше в ночь, тем сильнее город упьется.

Алис жила в Китамаре со своего первого вдоха, но досель никогда не пересекала северный мост. Прогулка на Зеленую Горку представала путешествием в иной мир. Черные воды струились под мостом и взбивались добела, налетая на старый камень опор; река была холодна, сердита и полна голосов, никогда не знавших человеческой речи. В воздухе стояла не просто прохлада, а настоящая стынь. Алис приостановилась на середине пролета, вглядываясь в течение. На миг она сделалась совсем маленькой, как кролик, а река предстала огромной темной совой, способной убить – или не убивать – чисто из прихоти. Сэммиш взяла ее за руку, их пальцы соприкоснулись. Робость в глазах под маской давала понять, что Сэммиш охвачена тем же волнением, и до спуска с моста обе дошли рука об руку.

Алис вообще не понадобилось времени, чтобы осознать, насколько она недооценивала Зеленую Горку.

Если огни и кипучая жизнь Речного Порта затмевали сумрак и глушь Долгогорья, то Зеленая Горка превосходила весь ведомый Алис мир. Улицы расчерчивали нити крошечных фонариков, и каждый из них сиял, как светлячок. Среди теней скакали и кувыркались акробаты, жонглеры заставляли метаться по воздуху разноцветные шары и подкидывали ножи, а потом ловили их зубами. Между двух величественных строений была сооружена пешеходная арка, ее оштукатурили под камень, и мужчина с женщиной, то ли до невероятного обнаженные, то ли в таких специальных костюмах, стояли на ее изгибе и пели голосами небожителей. Здесь не было синих плащей; вся охрана носила дворцовое красное. Толпа, что вихрем вертелась вокруг, разрядилась в невиданные костюмы и маски. Если на свете есть настоящие феи и нимфы, они бы не привлекли тут большого внимания.

Человек на ходулях раскачивался и болтал неправдоподобно длинными руками, предлагая кусочки гвоздичного сахара. Рядом кружила и разбрасывала лепестки танцовщица с завитушками цветного стекла в волосах. Паланкины на плечах здоровяков с голой грудью развозили из дома в дом высочайшие китамарские семейства, изящно лавируя среди веселящегося народа. Куда бы ни посмотрела она, повсюду люди глядели в ответ. Некоторые с неодобрением во взгляде, другие с любопытством. Алис покосилась на Сэммиш и увидела отражение собственных мыслей. В костюмах напрокат они бросались в глаза, как кровь на свадебном платье.

– Можем уйти, – произнесла Сэммиш.

Алис сперва крепко стиснула, а затем выпустила ладонь подруги.

– За мной.

Со вскинутой головой и выпяченным подбородком, точно нарываясь на драку, Алис врезалась в толпу. Она скорее позволит им втоптать себя в мостовую, чем сдаст назад из-за дешевых костюмов и презрения богатеев. Сэммиш болталась в хвосте – белое с желтым порхало на краешке взора. Дворец вырастал перед ними, высокие стены растекались чернотой, заслоняя небо, и непомерных размеров лампы свисали с них, как ягоды с ветки. На подходе к массивному углу замка толпа уплотнилась. Ради лучшего обзора толкалась даже знать. В Долгогорье такой наплыв зевак означал бы, что впереди уличная драка. Что это значило здесь, Алис не знала.

На них надвинулась огромная конструкция, широченная, как парусник, обитая яркой тканью с блеклыми полотнищами знамен. На носу этого корабля стоял человек. Князь Бирн а Саль, владыка и светоч Китамара, воздел руки, и толпа возликовала. Алис видела теперь, что это могучая повозка, влекомая упряжью коней-тяжеловозов с серебряными лентами в гривах. Колеса высотой с ее рост, скрежеща об уличное покрытие, обещали назавтра раздробленную мостовую. За князем стояли его приближенные, вельможи глядели на город и махали народу. Толпа заходилась криками восторга. Мужчина за спиной Алис затянул ритмичное: «Это наш год, это наш год». Она не знала, к чему относится его песнь и вообще вся происходящая церемония. Будто попала в сон, не иначе.

Панику она почуяла едва ли не до того, как поняла причину. Дернула за руку Сэммиш, грубо, та даже ойкнула. Алис показала на верх великой повозки. Там, персон за пять до самого князя, стояла женщина в платье из зеленых перьев с золотыми цепочками. У нее была бледная кожа и блеклые волосы. Женщина протягивала руки вперед, раскрыв ладони толпе, словно отогревалась у костра.

– Она! – перекрикнула Алис сутолочный гвалт. – Вон она, вон она, призрак!

Сэммиш посмотрела наверх, потом прижалась вплотную, касаясь уха Алис губами, чтобы не посвящать никого в их разговор.

– Разыщу кого-нибудь из слуг. Выясним, кто такая.

Женщина в зеленом блаженно сияла над всеми. Она была так близко! Алис вытянулась повыше и сорвала с себя маску.

– Эй вы! – заорала она, тыча на женщину. – Вы! Я видела вас!

– Ты что делаешь? – зашипела Сэммиш, но Алис не отреагировала на подругу. Она отчаянно махала руками. Человек впереди нее отвернул в сторону, и Алис вновь завопила. И, отпихивая всякого на пути, побежала рядом с могучей упряжью, пока та катила по улице. Из виду пропала Сэммиш, пропала следящая за улицей стража, все, кроме бледнокожей дамы, плывущей над ней. Горло саднило от крика. Нарастающее отчаяние все вернее убеждало в том, что ее голос всякий раз тонет в шуме толпы. Величественная повозка-баржа доехала до угла и притормозила, пока лошадей переставляли, чтобы сделать поворот. На гранитном постаменте стояла высокая статуя какой-то ханчийской богини, и Алис увидала свой шанс.

Она ухватилась повыше и подтянулась, взгромождаясь на каменный постамент. На нее напустились гневные голоса, криком понукая слезать. Алис вскарабкалась на плечи богини и уселась, как ребенок на шее у матери.

Она не доставала и до половины повозки, но рассчитывала, что привлеченная суматохой женщина должна будет на нее взглянуть. Алис наклонилась и выдернула из сапога кинжал. А когда подняла его, серебро заблестело пойманным светом огней. И та, что стояла над ней, замерла.

А затем, точно раскрылся цветочный бутон в лучах солнца, бледная женщина улыбнулась.

У человека, который за ней пришел, шею и щеки точно латали частыми стежками скверные бугристые шрамы. Сперва Алис подумала, что они накладные, прилепленные на праздник, наподобие страшной маски. На боку он носил меч, и тоже не бутафорский. Он разыскал ее среди толчеи и повел в темноту с мрачной уверенностью – пугающей, хоть Алис старалась не подавать виду. Отомкнув калитку между двумя валами заросшей плющом изгороди, мужчина кивнул, пропуская ее вперед. Опыт и здравый смысл подсказывали – пора разворачиваться и улепетывать прочь. Она стиснула зубы и ступила во тьму.

Сзади рев празднества захлебывался в рукоплесканиях, происходило что-то потрясающее – акробат исполнял особенно опасный кульбит или глотатель огня выдувал в небо пламя. Алис на все это было начхать, как, похоже, и ее провожатому.

– Что случилось с…

– Не здесь, – оборвал залатанный. – Никаких разговоров.

Он завел ее в узкий проход между колючей изгородью и шершавой каменной стеной. Зеленели мясистые, кожистые листья, на сучках торчали опасные шипы. Дорожка из щебня влажно блестела в лунных лучах. Если Алис хотели заманить в местечко потише и там убить, то в ее представлении обстановка тому соответствовала. Нож все еще был в сапоге. Если залатанный нападет, то достать меч займет у него не менее полсекунды. Можно будет попробовать полоснуть по ноге и сбежать.

Если человек и заметил ее приготовления к схватке, то тоже не подавал виду. Они подошли к проему в гранитной стене с потемневшей деревянной дверью. Закрытой на металлический засов – железные скобы запорошили камень ржавчиной. Мужчина отпер и шагнул в проем, очевидно ожидая, что она последует за ним. Пока Алис мешкала у темного зева, внутри вспыхнуло сияние: залатанный человек зажег свечку.

Помещение было маленьким и холодным, без окон и с черным пятном на стене – что-то пролили или просочилось сквозь штукатурку. Пахло плесенью, и, кроме грубо сколоченного стола с парой скамей по бокам, в комнате было пусто. Возникла догадка, что это могла быть неиспользованная кладовая, если только высокородные господа Зеленой Горки не содержат личных застенков. Залатанный сел за стол.

– Он у тебя?

– У меня что?

– Не озорничай. У тебя.

Алис стала по другую сторону стола. Он выразительно взглянул на низенькую лавку, но присаживаться девушка не спешила. Лишь молча кивнула.

– Ну что, доставай, посмотрим.

Она вынула кинжал, опасаясь приближаться – чтобы не дать ему вырвать клинок. Неизвестно, насколько он скор. Мужчина и не пытался, но выдвинулся вперед и, опираясь на локти, всмотрелся в насечки на плоскости лезвия. Сквозь тусклый свет и сетку шрамов ей показалось, что его внимание обострилось.

– Что запросишь за него?

– Кто убил моего брата?

Он стрельнул глазами – холодными, оценивающими.

– Ясно.

– Его из-за этого убили? – задала она вопрос, потрясая кинжалом. – Из-за вас?

Залатанный встал, и она сделала шаг назад – движение не бегства, но осторожности. На его роже было написано презрение – и еще жалость.

– Жди здесь, – велел он.

– А если не стану?

– Переживем, – сказал он и вышел, закрывая за собой дверь. Через секунду послышался буравящий скрежет, и когда она попробовала открыть створку, засов оказался заложен. Она села на лавочку и злобно скривилась, словно от этого был бы прок. Ее кураж начал увядать, к груди потихоньку подкатывал нутряной страх. Ей же было все невтерпеж! Понесло сиюминутным хотеньем. Главное выяснить, что случилось, а своя голова не так важна.

«Пятьдесят шагов гляди только вниз и вперед», – со вздохом подумала она. В следующий раз – непременно. Если этот следующий раз только будет.

В тишине тянулись минуты. Компанию составляла лишь одинокая, неторопливо оплывающая свеча с ее маслянистым сиянием. Алис напрягала слух, пытаясь уловить гул праздника либо чьи-нибудь голоса. Даже мышиные шорохи были бы приятнее этой давящей тишины. Напоминало келью на Старых Воротах, только там Алис сидела по своей воле. Распоряжалась она, а не ею. А если завопить, откликнется ли кто? И если на ее зов придут, то что будут делать?

До костей грызло беспощадное осознание – она повела себя импульсивно и очень, очень глупо. Была лишь надежда на то, что произошедшее видела Сэммиш. Быть может, та спешит подруге на выручку, разыскивая сейчас эту дверь. Алис выкрикнула имя Сэммиш несколько раз, но стены поглощали звук. Она замурована, как в могиле.

Алис уже склонялась к мысли, что наилучший способ остаться в живых – резануть того, кто откроет дверь, и в темноте попытаться удрать, как вдруг ее думы оборвал утробный скрежет засова. Она поднялась – с ножом в руке, с молотящим по ребрам сердцем. Дверь долго не сдвигалась, даже проскочили сомнения, не почудился ли ей этот скрежет. А открывшись, захватила ее врасплох. Залатанный вошел первым, оценил ее нож, позу и мотнул головой: нет. А за ним в комнату шагнула та женщина.

При личной встрече женщина пугала уже не так сильно. Она осязаемо присутствовала во плоти и, будучи постарше Алис, немного не доставала до девушки ростом. И кожа ее, и волосы были необычайно бесцветны, точеные брови почти невидимы – Алис специально отыскала их взглядом. От костюма дама избавилась, на его месте была шерстяная накидка, опоясанная тем же плетеным поясом. И теплей эта женщина не улыбалась бы и родной сестре.

– Ты нашла меня, маленькая волчица! – воскликнула она. Тот же голос слышала Алис на Старых Воротах. – Как чудесно, что ты меня нашла!

– Я не волчица. И я вас не знаю, – сказала Алис.

– Помимо прочих имен, я зовусь Андомака, – ответила женщина. Затем приблизилась, положила руку Алис на плечо и заглянула прямо в глаза. Пожелай Алис ее убить, это было бы просто. Нож уже в кулаке, открытый бок подставлен под удар. Залатанный настороженно подобрался, однако выразил неуют лишь осанкой плеч и мрачной гримасой.

– Я Алис. Дарро был моим братом.

– Побеседуем, Алис, – молвила Андомака. – Давай-ка присядем.

Алис уселась на скамью. Свет одинокой свечи замерцал в глазах напротив.

– Сколь много брат рассказывал тебе про нашу работу? – спросила Андомака.

– Нисколько, – проронила Алис, и прозвучало жалобно. – Мне он ничего не рассказывал.

– И я тому причиной. О том, чем мы занимались, я просила его молчать. И он послушался, что означает одно – твой брат относился ко мне с почтением. Не думай хуже о нем оттого, что мне он был предан.

Алис почувствовала, будто что-то сдвинулось с места. Она попыталась взглянуть на собеседницу глазами Дарро. Как далеко заходила его преданность? Был ли брат влюблен в эту бледную женщину? Это от нее он получил золотые монеты?

– Отчего он погиб?

В облике дамы впервые проявилось что-то вроде расстройства. Сложив ладони, она наклонилась к Алис через стол, словно они сидели в корчме и ей хотелось оставить разговор между ними.

– Загнило ложью сердце Китамара, – сказала Андомака. – Свершилась великая несправедливость, а те, кому было заповедано хранить порядок, от него отступились. На городских улицах ведутся войны, о которых малым и безмятежным ничего не известно.

– Не знаю я, кому тут у нас безмятежно. В Долгогорье бывают драки – вам и не снилось, – заявила Алис. Дурацкое замечание, порожденное бессилием и страхом. Дымная женщина, Андомака, великодушно его проигнорировала.

– Я – племянница покойного князя и двоюродная сестра Бирна а Саля, скажем так, занявшего его место. За этим стоит большее, чем кажется на первый взгляд, и у случившегося есть немалая цена. Мы с моими друзьями с непрестанным усердием служим истинной власти над городом. Твой брат тоже участвовал в этом в качестве моих глаз и ушей. А когда требовалось – и рук. Если надо было сделать дело, я могла обратиться к нему – и вопрос решался.

– Дарро дрался за Китамар?

Голос залатанного как будто принадлежал нездешнему миру. Алис вздрогнула, вообще позабыв, что он в этой комнате.

– Мы платили ему. Не будем выдавать одно за другое.

– Он помогал мне, – сказала Андомака. – И я помогала в ответ. Он пал, трудясь во имя мое. Ради возвращения мне клинка, который прежде похитили, а сейчас носишь ты. После его гибели мне пришлось полагаться на тех, к кому я не питаю доверия, чьи сердца отгорожены от меня. Но вот явилась ты, и я гадаю – неужто так суждено?

– Я не понимаю, о чем вы.

Андомака взяла ее за руку. Бледные глаза вонзились глубоко в душу. При столь тусклом свете они казались совсем бесцветными.

– Я считаю, что это он направил тебя. Я считаю, что ты пришла принять на себя его труд. И окончить. Я не знаю, кто убил Дарро, знаю одно – то был наш общий враг. Приди ко мне. Займи подле меня его место. И вместе мы добьемся справедливости.

– С вами? Вы хотите, чтобы я?..

– Когда предстоит работа, – ответил человек в шрамах, – ты будешь делать все, что делал он. А мы – платить тебе, как платили ему. И да, с нами ты встанешь против тех, с кем твой брат воевал. Получишь шанс поквитаться.

– Значит, не я привела его к гибели? – пролепетала Алис. – Эта не моя вина?

– На тебе нет вины за его смерть, – сказала Андомака. – На тебе труды по отмщению.

Алис не могла описать словами разбушевавшуюся бурю в груди и горле. Лишь сотрясалась под ее порывами. Кивнула.

– Одним из его последних заданий, – продолжал залатанный, – было добыть нам этот кинжал. С этим заданием он не справился.

– Нет, справился, – сказала Алис, кладя на стол серебряный клинок и отпуская его из рук.

Андомака положила ладонь на рукоять.

– Благодарю тебя, – сказала она.

– Еще бы она не сказала, что воюет на стороне добра и света, – сделала замечание Сэммиш. – Никто не признается в том, что он злокозненная тварь, которая собирается поджечь город и взвинтить цены на песок. Не могу поверить, что ты отдала ей нож.

Празднество урожая еще гудело вокруг, но бешеная вечерняя суматоха угасла. В фонарях пока горели огни, на улицах играла музыка. Дома и гильдейские залы стояли открытыми, но их гостеприимством пользовалось уже куда меньше народу. Переполнена была только набережная. Улицы пропахли недоеденной пищей и разлитым вином. Стая бродячих псов, пировавшая на объедках, провожала подруг настороженными взглядами. Луна зашла, и воздух подхватил чувствительный холодок, что предвещал приближение зимы.

– Не понимаю, чего ты дуешься, – произнесла Алис. – Все прошло хорошо. Это здорово нам поможет.

– Поможет в чем? Нам все еще надо в чем-то помогать?

– Ну конечно, – сказала Алис, сворачивая к югу. – Нам по-прежнему неизвестно, кто убил Дарро. Ради чего все и затевалось.

– Нам известно, что убийство никак не связано ни с тобой, ни со мной, ни с Оррелом. Дарро проворачивал свою тычку, которая пошла не по плану. Не сказать, будто нам тут есть что ловить.

Несколько длинных кварталов они шли молча. Сэммиш издавала какие-то негромкие звуки, словно продолжала распекать Алис, но про себя. Алис подмывало остановиться и потребовать у подруги все высказать вслух, но одновременно ей не хотелось ничего такого выслушивать. Поэтому она молчала и на ходу лелеяла в себе гнев. Такое чувство, будто что-то изнутри прогрызало грудину. Но и давление, и боль были лучше того, что скрывалось под ними. О чем она пыталась не думать.

Андомака и залатанный, чье имя, как оказалось, было Трегарро, поблагодарили ее за кинжал и в ознаменование нового сотрудничества выдали горстку серебряных монет и черную свечку с особым темным фитилем. С ее помощью можно было поговорить с ними, как делал Дарро. А после Трегарро отвел ее обратно на праздник, где кучка юнцов, совершенно голых, за исключением масок, скрывавших лица, устраивала пьяные гонки по главным улицам Зеленой Горки. Ряженые кутилы приветствовали состязающихся бегунов с обочин.

Сэммиш поблизости не было. И даже не было мысли ее поискать. Однако, когда подруга, будто не расставаясь, появилась под боком, радостное облегчение в глазах девушки породило чувство вины. А когда Сэммиш взяла ее за руку и спросила: «Ты как, жива?» – Алис не нашлась, что ответить.

По дороге назад через реку Алис поведала Сэммиш, что с ней случилось. И к тому времени, как закончила, уже наметила свои следующие шаги. Длинный путь по темноте в Долгогорье она проделала с четким планом в уме.

Хозяин, сдававший Дарро жилье, был знаком Алис наравне с прочими местными. Земля, на которой стояло здание, принадлежала богатой семье из Речного Порта, но домами на ней заправлял Кеннат Уотер. Этот сварливый толстяк прекрасно понимал, кем считался у долгогорцев – кем-то средним между предателем и вшивым аристократишкой – за то, что безвозвратно уводил их деньги в богатые округа и имел власть решать, кому спать под крышей, а кому мыкать долю на улице. По крайней мере, в том квартале, где правил.

Алис нашла его, где ожидала: на крыльце, полуодетым в костюм, кажись, жреца-воина и попивающим дармовое винишко. Он наблюдал за приближением девушек с превеликим безучастием и, когда Алис подошла вплотную, лениво вскинул голову. Сэммиш встала рядом и, скрестив руки, отвела взгляд.

– Я тебя знаю, – поделился домовладелец.

– Алис. У меня был брат, Дарро. Он снимал у вас комнату.

– Может, снимал, может, нет.

– Теперь его комната нужна мне.

– Сочувствую твоим нуждам. Я уже отдал ее девчонкам с крыши. Дело близится к зиме.

– Переселите их куда-нибудь. Мне нужна именно комната Дарро.

Сэммиш шикнула ей, позвав по имени, но Алис не повела бровью. Она вынула один золотой из запаса и положила его аккурат на середину широкой ладони владельца. Кеннат не сразу отвел от монеты взор. Его лицо сделалось более трезвым, нежели голос.

– Завтра утром комната будет свободна.

Она собиралась потребовать от хозяина, чтобы тот выселил постояльцев немедленно. За те деньги, что она платит, с этим можно живо управиться. Жажда скорее выставить чужаков из комнаты брата застучала в висках, но от мысли вот-вот привести туда Сэммиш ей вдруг стало немного не по себе.

– Пойдет, – согласилась Алис и двинулась прочь. Ощущение победы было странным и непривычным, но ведь оправданным! У нее комната Дарро. У нее работа Дарро, в чем бы его работа ни состояла. Единственным изъяном в этой ночи было шлепанье шагов Сэммиш из-за спины, будто та за нею гналась.

– Теперь и золото тратишь? Я думала, ты его бережешь.

– Андомака не просила его вернуть, – бросила Алис.

– Может, золото вообще не ее. Может, он работал на кого-то другого. Как-то не сходится. Дарро полагалось вернуть им нож. Нож, выходит, у него был, но он его так и не отдал. Почему? Что за женщина искала этот кинжал? Твой брат разжился золотом, но люди, на которых он работал, похоже, об этом не знают. Не складывается. Видишь, ничего из этого не складывается.

– Не ты ли только что убеждала меня, что я узнала достаточно и больше искать нам нечего?

– Я, – сказала Сэммиш, и в голосе стояло отчаяние, – сама не знаю, что говорю.

– Ты просто их невзлюбила.

– Я не ревнивая.

– Я и не говорю. Невзлюбила ты их, только и всего.

Они прошли еще полквартала. Ближние дома стояли почти в полной темноте, совсем тихие. Там и сям мерцало по окошку, из ставен выбивались отсветы свеч. Звезды тонули в тучах и выныривали вновь. Кругом ни звука – только их шаги да хохот какого-то мужика невесть над чем вдалеке.

Дальше на юг будет Притечье – пиво и уличные костры, где можно погреть озябшие руки. Будет жареная сахарная свекла и медовые орешки, и им обеим хватит питья навеселиться вволю до самой зари. В конце концов – окончание жатвы. Китамар накопил жирка на год вперед. Может расщедриться.

– Невзлюбила, – согласилась Сэммиш.

Часть вторая. Зима

Чтобы познать некую вещь – дом, город, улицу, возлюбленную, – с нею необходимо провести полный год. Улица, скованная зимним льдом, не та улица, чьи – те же самые – камни омывают весенние ливни. Любовница в пламени первой страсти – другой человек по сравнению с той, чей пожар поостыл.

И даже тогда год – это всего лишь год, а жизнь – это всего лишь жизнь. Дайте срок, и обретенная нежность в измученном невзгодами сердце заставит вострепетать самих богов.

Из записок Анайи а Джименталь, придворного стихотворца Даоса а Саля

14

Первый снег в этом году выпал рано – сыпался с низкого, тусклого неба. Жидко светило солнце, процеживаясь сквозь облака, как молоко через марлю. Алис сидела у окна с откинутыми ставнями – ныне ее окна, за своим столом, в своей комнате, выходящей на отдаленную реку, – и смотрела, как снежинки из темных крапин против вышней блеклости превращаются в белые хлопья на фоне стоящих через улицу зданий. Это казалось фокусом уличного волшебника – превращение вещи в свою противоположность прямо на глазах и вместе с тем незримо. От дыхания исходил легкий пар. Щеки на холоде казались покрывшей лицо маской.

На нее был надет темный шерстяной плащ, не черный, но насыщенно-серый, и перчатки без пальцев того же цвета. На ней были добрые сапоги из толстой и вместе с тем мягкой кожи, с пряжками на боку. На ней были рубашки, три слоя хлопка, и на поясе – длинный кинжал. Не серебряный, зато из стали, и стоил он больше всего, чем ей доводилось раньше владеть. Все новенькое, купленное недавно. Учитывая, насколько данный наряд отличался от ее обычного гардероба, возникало закономерное ощущение, будто она носит маскарадный костюм. Но это чувство придавало уверенность. Того Алис и добивалась.

Жилье ее было уединенным, неброским, а подъем с улицы в комнату достаточно длинным, чтобы не выходить из дома без веской причины. Худощавый мальчуган в оспинах за плату раз в день притаскивал хлеб с сыром и воду. Двое девчонок с крыши делили комнату за северной стеной и раз в месяц готовы были поделиться хлопковыми прокладками. Ночной горшок спокойно опорожнялся в окно. Матрас на досках был тонким, но не вонял, и в нем еще не завелись клопы. Теплоты мягкого одеяла хватало отгородиться от предрассветной стужи.

Это было первое жилище, в котором она могла почувствовать себя полноправной хозяйкой – потому что комната принадлежала Дарро. Алис готова была прожить здесь всю зиму и никуда не ходить, разве только по делам Андомаки с Трегарро. Она представляла, как брат, сидя на этой лавке, погружался в то же одиночество затворника или переживал свою пору взросления. Представляла брата, глядящего на снегопад, и чувствовала перемены в себе самой.

По всему Долгогорью народ кутался от холода в плотные куртки и шали. Лавки и кабаки закрывались пораньше – темнота рано гнала людей в постели. Мостовые по утрам начинал прихватывать иней, и первый снег был очевидным знаком того, что неизбежное настало и все осенние радости позади. Благополучные времена года в прошлом. Река будет течь холодная, как смерть, пока убийственные морозы не придут и не опечатают город льдом.

Внизу старый Убрам Фойл ехал на своей телеге, нахлестывая саврасую клячу, как много лет подряд, и выкликал про железо и кости. К нему набегала малышня с горстками куриных и голубиных костей – остатков семейных трапез – либо длинных, розоватых – от подохших или убитых собак. За кости старик давал соты с медом. Железяки и цепи он взвешивал на руке и платил монетой. Когда телега наберется дополна, Убрам отволочет лом в Коптильню, продаст металл кузнецам, а кости – клееварам. Алис припоминала, как таким же ребенком неслась по улице, услыхав его прокуренный, севший голос, – от одного предвкушения меда во рту текли слюнки.

Теперь она уже не та девочка. Сладости уже далеко не так притягательны.

Мать Алис родилась в Долгогорье, одна из полудюжины детей в доме, вполне просторном – для троих. Маленькой девочкой ее звали Нанди, а когда она выросла в такую, как сейчас Алис, девушку – Линли. Во всех рассказах она представала этакой красоткой: темноволосой, востроглазой, и ее звучный смех учил птиц, как надо петь. Алис не замечала и следа тому в дряблых щеках и обильной проседи – неотъемлемых приметах знакомой ей женщины. Тем не менее наверняка было время, когда девушка по имени Линли резво фланировала по тем же улицам, по которым Алис бродит теперь, попивала с подругами пиво на мостах, по которым гуляет и Алис, и встречала, дразнила, любила молодых парней, считавших ее прекрасной.

Линли родилась в Долгогорье; отец Алис мог быть рожден где угодно. Она не знала ни его, ни о нем. В бытность помладше как-то спросила мать, желая познакомиться если не с человеком, то хотя бы с его историей. Мать ответила коротко, что когда отец с ними жил, то любил ее, а когда ушел – позабыл. Все же пробыл он немало, хватило времени заделать троих детей: Дарро, сестру Карию, умершую от лихорадки до рождения Алис, и собственно Алис. Единственным воспоминанием об отце была широкая спина, спящая рядом, и крепкий запах табака, да и то могло привидеться во сне. Она не знала, почему отец их покинул, а мать, если и знала, молчала. Седая Линнет упоминала о каком-то бесчестье – мать велела отцу уходить и не возвращаться. Вот это походило на правду. Но если и так, Алис это никак не коснулось. В то время она еще не умела ходить.

Долгогорье предоставляло тысячу способов обустроить жизнь такой девушки, как Линли, и все они были нелегкими. Поселение гордилось тем, что находчивость и лукавство инлисков парили здесь в воздухе и струились в воде. Выжатые тисками княжеских налогов и толстосумов Речного Порта с Новорядьем, деньги утекали из Долгогорья. Обратно их приходилось подманивать – ласковым обхождением. Или хитростью. Один из упомянутых способов – проворачивать тычки. Другой – искать вакансии в храме или на грузовой барже. Кое-кто попрошайничал на пристанях либо за городской стеной. Другие водили воловьи гурты, что тягали лодки на юг против течения. Некоторые торговали интимной близостью. Но никто не занимался чем-то одним, потому как на одно занятие не проживешь.

Большинство спало в платных ночлежках, приводя с собой столько народу, скольким хватало места. Четверо человек в одной кровати означали четвертую часть платы с носа, если только вам не надо было заботиться о ребенке. Или о двух. Если вы не были Линли. В этом случае четвертое тело на постели делило стоимость только надвое. И еще попробуй уговори кого отдать половину платы за четверть пространства.

Алис была признательна матери за то, что, несмотря на все промахи, она уберегла детей от своих любовников. Быть выставленной на ночь-другую из дома, искать на улице укрытия, пока не пролетит ночь, еще не самое скверное. Случались вещи и пострашнее, и чаще, чем люди хотели бы в этом признаться.

Она была практически уверена, что того человека звали Отгар, но могло статься, что и Эсгар, Утар или как-то еще. Он был торговцем с востока, подтягивал Тетке Шипихе груз, о котором не стоило распространяться. Одним богам ведомо, что привлекательного он нашел в матери Алис, – а те никому не скажут. Мать совершенно ясно дала понять, что Алис не должна приходить домой до утра. Тогда заканчивался ее девятый год на этом свете, и Дарро уже несколько лет жил отдельно, шныряя с шайкой парней, что держали самый южный край поселения.

Алис помнила, как мать наказывала ей беречь себя. Еще несмышленая, тогда она думала, что раз мать говорит ей что делать, значит, это дело выполнимое. Что себя можно сберечь, и от нее самой зависит как. Тогда тоже наступил вечер первого снега. Хлопья валили более крупные и плоские, как перышки. Уже не вспомнить, что на Алис было надето, только сперва ей было почти тепло, а потом медленно становилось все холоднее, пока холод не затмил вообще все. Стужа пронизывала до костей, так глубоко, что она уже не знала, согреется ли хоть когда-нибудь снова. Позже ночью Дарро объяснил ей, что это хороший признак. Если бы ей вдруг опять потеплело, это значило бы, что она умирает.

Она побрела на север, в сторону Храма – но не потому, что понадеялась на помощь богов или, если на то пошло, священников. Просто каменная громада очаровала ее, притягивая мягким свечением из окон и толщиной нерушимых стен. Из камня – значит, строили ханчи. Из камня – значит, выстоит вечно. Ее привлекла тогда мысль, что можно крепко встать против течения времени, как мост поперек реки. В ее краях повсюду было одно лишь дерево. Дерево по воде плывет, его крутит и уносит прочь.

Затем воспоминание о том вечере давало сбой. Она помнила, как смотрела на Храм снизу вверх, помнила его северные ворота, высокие бронзовые створки, тронутые медянкой и запертые на ночь. Но, может, в действительности ее там и не было. Дарро вполне мог отыскать сестру у главных ворот, а потом она уже все попутала. Прежде, когда еще можно было его расспросить, это казалось мелочью. Но приобрело вес теперь, когда уже поздно.

В общем, где бы она ни была, там между постройками имелась ниша, и она втиснулась туда спиной, стараясь уйти со снегопада. Она думала, что здание согреет ее, но вместо этого камень лишь сильнее морозил, вытягивая тепло из тела скорее, чем воздух. Она заплакала. И готова была уже пойти к синим плащам, попроситься, чтоб ее заперли на ночь. Если не захотят, можно будет отвесить пинка или пригрозить пожаром. Пускай они ее побьют, зато после не оставят девочку на улице умирать от холода. Скорее всего, не оставят.

Она не знала, как Дарро ее отыскал. Алис стояла среди тусклой темени и смотрела, как снежинки падали на черные блестящие булыжники и таяли. А потом – не таяли. Дарро показался из мрака. Она не видела его лица, сначала не видела, но узнала брата по скрипу шагов и форме сапог. Сапоги были из темной кожи, с пряжками на боку. И Алис хорошо запомнила его слова. Эти слова останутся с ней навеки: «Ты ведь можешь идти сама? Мне тебя нести в хрен не впилось».

Если бы брат открыл ей тайное божье имя, ее и то не охватило бы такое благоговение и благодарность.

Дарро не стал ее обнимать или растирать руки, но накинул сверху толстую кожанку, так они и шли на юг, казалось – часами. Не разговаривая. Она молчала, потому что после холода, усталости, страха и облегчения от нее хорошо, осталось хоть что-то, способное переставлять ноги. А он – от нетерпения, а может, переживал о своем или тихо бесился на мать, которая выперла Алис замерзать на улице насмерть.

У Дарро тогда сложилась своя команда, с ней он все время и лазил. Туда входил Террин Обст, до того, как серьезно занемог. Нимал, до того, как откололся от Дарро. Черная Нел и Сарэй Стоун. Все они были примерно одногодками. Так подрастают дети Долгогорья – обзаводятся компашками, бандочками и связями, что с годами становятся только запутаннее. Обыкновенное дело, когда два старика десятки лет дуются из-за давней, проевшей язву, обиды. Или два исконных врага, обнявшись, рыдают под конец долгой ночной попойки. В Долгогорье всё со всем связано и не поймешь, какие узлы важнее. Той ночью, в тишине и снегу, Дарро привел ее на юг, в переулок позади гильдии лесорубов. К стене крепилась лестница, и Алис полезла по ней первой, а Дарро страховал сзади на случай, если сестра поскользнется. Она не знала, куда направляется, кроме как наверх, под падающими вниз снежинками.

Самое верхнее помещение гильдии, четвертый этаж, состояло из кладовых и жилищ обслуги. Банда пользовалась полупустым хранилищем – за взятку либо потому, что его было некому сторожить. Черная Нел, Террин Обст и еще пара-тройка приятелей располагались у небольшого каменного очага. Все развалились на украденных где-то подушках и одеялах, накинутых на нетесаные нары. Террин Обст насаживал на вертел кусочки курятины, предварительно обмакивая их в молотую соль и мелко нарубленный розмарин. Черная Нел передавала по кругу бутылку вина. Отхлебнула и Алис, спиртное теплом растекалось в горле, в груди.

Дарро и его товарищи по большей части не обращали внимания на то, как она зарывается в подушки и одеяла. Болтали, смеялись, пели хором – она же просто торчала там с ними. Для нее этого было достаточно, и даже более чем достаточно. Она только тогда поняла, почему Дарро проводит время без нее и без матери. Он обрел нечто лучшее, и, едва узнав об этом, ей захотелось того же и для себя. Ей хотелось быть боевой девчонкой, сидящей у огонька, травить с дружками хвастливые байки, жевать настоящее мясо и квасить до полного удовлетворения.

В какой-то момент она уснула, другие, похоже, тоже. Перед рассветом проснулась под привычным теплым боком у Дарро. Снегопад за окном только усилился, и мир казался неестественно тихим. Звучало лишь дыхание – их обоих. Лежа в уютном сумраке, Алис четко осознавала, что ночью могла бы остаться в той нише у Храма и умереть в снегу, не приди за ней брат.

Брат, который всегда приходил спасать и вытаскивать, когда она заплывала на глубину. Брат, который теперь обзавелся посмертной насечкой и больше никогда не увидит, как за окном падают снежные хлопья.

Внизу, на улице, Убрам Фойл удалился за угол. Его выкрики о костях и железе немножко притихли, но не настолько, чтобы стать неразборчивыми. Перед окном промчался голубь, трепеща сизыми крыльями. Она попыталась вспомнить, какое вино хлестала той ночью Черная Нел и на каких вертелах готовил белое мясо Террин – деревянных или железных. Попыталась вспомнить, болела ли у нее голова от дыма жаровни. А было время, пускай короткий миг, когда она знала и это. С тех пор мелкие подробности стерлись, или воображение, охочее до большего, чем было по правде, подсунуло вместо них фальшивые образы. Эта мысль встала в горле комом, изгоняя радость воспоминания.

Алис отодвинулась от окна, от первого снега без Дарро – и закрыла ставни. Темнота не была кромешно глухой, но понадобилось время, ряд долгих вдохов, чтобы дать глазам приспособиться. Она приблизилась к схронке, отомкнула скрытую защелку и открыла тайник. На свету, огибавшем край ставней, блеснули оставшиеся монеты. Алис вытащила черную свечку и установила ее на грубо тесанной столешнице. Зажглась свеча быстро. Фитиль заискрил, пламя вытянулось: понизу синее, далее белое, а перед тем, как, остывая, переходить в дымок, рдяно-оранжевое. Алис подождала, и пламя вобралось, образуя, как тогда, ровную сферу. Была надежда, что в этот раз появится Андомака, а коль не она, то и никого вовсе.

Дым крутился, утончался, темнел. Густел. Алис обнаружила, что затаила дыхание, когда дым свился в единый образ и за стол напротив нее сел Трегарро. Ровный колдовской свет свечи придавал его шрамам дополнительную глубину. Он улыбнулся – при этом отвисло веко, отягощенное складками плоти. А затем, видать заметив, что ей неприятно, улыбнулся опять, еще выразительней.

– Итак, – молвил он. – Я гляжу, ты по-прежнему не прочь потрудиться. Ее это обрадует.

Как поживает Андомака, Алис не стала спрашивать. Что-то в этом мужчине остерегало проявлять интерес и заботу к кому-либо в его присутствии. Любая связь способна обернуться слабостью, а любой слабостью непременно воспользуются. Взаправду ли обстояло так, или опасения навевала лишь его жуткая внешность, она не знала наверняка. Да и неважно.

– А у вас трудов по-прежнему непочатый край, – ответила она, вскидывая подбородок, как Дарро, – по своему представлению о его манере.

– Так уж вышло, да, – подтвердил Трегарро. – Не возражаешь насчет совместной работы?

– Не возражаю.

Его кивок дал повод задуматься, правильный ли то был ответ или она провалила некую изощренную проверку. Залатанный что-то вытащил из нарукавного кармашка и подтолкнул через стол. Вещица скрежетнула по древесине. Это был черный ключ, толстый, как ее большой палец, с каким-то зверем, отчеканенным на головке. Львом или волком – слишком потерт был металл. Такими ключами отпирали склады и хранилища. Взяв его в руки, она удивилась легкости сплава.

– В Новорядье, через две улицы на юг от главной площади, стоит мыловарная лавка. Знаешь ее?

– Нет, – сказала она.

– Ничего, найдешь. Этот ключ отпирает сарай на задворках. Встретишься там с остальными завтра, на закате.

Алис положила ключ в кошелек, висевший на поясе.

– Чем мы займемся?

– Есть кое-кто, кто нам нужен. Одни люди прислали весточку, что он у них. В деталях разберешься потом.

– Нас ждет опасность? – спросила она и вмиг пожалела об этом, боясь, что Трегарро скривится и глумливо ей нагрубит. Вместо этого скользнувшая по лицу мужчины тень показалась почти что печальной. И такого мягкого голоса она от него еще не слыхала:

– Опасность нас ждет везде и всегда, – сказал он.

15

Окружающий мир не остановил ради Сэммиш свой ход. Вне зависимости от того, что творилось с Алис и ее новыми знакомцами с Зеленой Горки, Сэммиш нужны были деньги на пропитание и проживание у пекаря. Дохода сверх определенной суммы честный труд не приносил никогда, а тычки вечно балансировали на грани награды и риска. В дни торжеств заработок давался легко – народ напивался вусмерть и нацеплял на себя самые роскошные побрякушки. Синие плащи исправно несли стражу, но им приходилось одновременно караулить от взломщиков безлюдные склады и общественные здания, вытаскивать из потасовок перепивших и буйных. В обычное же время площади – в Новорядье и Речном Порту – представляли собой поприще потруднее, хотя по своей природе притягивали людей с кошельками. Иногда там выкатывали пиво и сидр, хоть и не устраивали, как на праздники, громких загулов.

В частности, в Речном Порту наряду с преимуществами крылись свои опасности. В этом самом северном китамарском округе можно было собрать солидный денежный урожай, но большинство здешних были из ханчей – узколицые, прямоволосые. Те инлиски, кто покупал с каменных прилавков хлеб, мясо и фрукты, травы, бобы и ножи, обычно служили у знати на Зеленой Горке и ходили за реку только за самым свежим товаром, чтобы не пробиваться остатками в Камнерядье. Фонтанчик на площади предоставлял любому гостю с ведром студеную воду и место присесть и посплетничать, но голоса среди плеска и гомона редко звучали с долгогорским акцентом. Местные плащи, расшитые шляпы и шарфики были понаряднее одежды, которую носили на Новорядье. Притом что на Новорядье – получше, чем в Долгогорье. Для Нимала, Мелкого Купа и Кейна Речной Порт был опасным угодьем, они заметно там выделялись.

Однако Сэммиш не брала этого в голову. Она не выделялась нигде. И будь иначе, ей все равно позарез нужны деньги.

Мелкий Куп был щипачом, а Нимал – блохой. Сэммиш работала отходного, потому что всегда им была. Еще у них имелся Кейн в качестве рыбы, что делало выход чуточку безопаснее, но также означало, что добытое придется делить на четыре доли вместо трех. Сэммиш старалась не расстраиваться из-за этого факта.

Команду сколотил Нимал, но щипачом был Мелкий Куп, а выход объявляет щипач. Сэммиш сидела на парапете фонтана, сложив руки на коленях, и наблюдала за всеми, кто оказывался поблизости от блохи, но не за Нималом впрямую. Когда тот принимался за дело, у него менялась походка – это и должно было стать сигналом, которого она ждала уже с полчаса. Полчаса сидела и слушала, как рядышком бубнят двое дедов, – и почти составила собственное мнение, скверно ли обращалась с более толстым его дочь, или старику просто хотелось свалить на кого-то невзгоды. Обычно в семейных неурядицах она становилась на сторону женщин, но дед неплохо выступил в свою защиту. Она начала уже колебаться, но тут Нимал выпрямил спину и решительно свернул вправо. Сэммиш плавно поднялась, слегка ссутулила плечи и, опустив глаза, посеменила за ним.

Потайным карманом служил льняной мешочек под кофтой, на такой высоте, чтобы грудью прикрывать его выпуклость. Внутри уже лежало два кошелька и серебряное ожерелье. Сэммиш не отрывала глаз от мостовой у подошв Нимала. На цель она никогда не глядела. Для нее все они – смутное мельтешение на грани обзора. Возле башмака Нимала появилась нога Мелкого Купа, и Сэммиш сместилась в их сторону. Настал решающий момент. Нимал что-то пробурчал, а женский голос оскорбленно ойкнул без слов в тот миг, когда Мелкий Куп протерся мимо Сэммиш, суя ей в руку что-то, что тут же скользнуло в мешочек под кофтой. Три шага, и ее руки пусты и чисты, а команда и жертва остались сзади. Тонкий возглас Кейна был частью спектакля, добавкой к неразберихе для отвода глаз. Даже если синие плащи допросят потерпевшую, все произошло так спутанно и невнятно, что выдумки в ее рассказе будет больше, чем правды.

Однако сейчас жертва оказалась сообразительной. Сэммиш не прошла и дюжины шагов, как эта баба заголосила, призывая стражу. Сэммиш рисковала больше всех из команды, так как несла краденое. Несмотря на это, сердце ее не ускорило бой. Она с вялым любопытством оглянулась через плечо. Баба была ханчийкой, только широкой в плечах. Лицо ее потемнело, сжатые кулаки прижимались к бокам – наглядная картина бешеного негодования. Нимал поймал взгляд Сэммиш и подал знак – тычка окончена, уходим. Она придала себе слегка озадаченный вид – «Знать бы, из-за чего такая шумиха?», – потом утратила интерес и отвернулась.

В том и заключался ее секрет. Она сызмальства научилась самообману. На протяжении нескольких минут, пока шла к оградке, разделявшей реку и город, она искренне верила в свою невиновность, в то, что этот раздрай не имеет к ней ни малейшего отношения. Она умела вживаться в роль и верить так истово, что саму себя могла одурачить. Этот скромный талант не работал лишь с парой жизненных обстоятельств. У нее никак не получалось убедить себя не бояться водяных змей, обитательниц каналов, и прекратить вожделеть пшеничного пива, продававшегося возле университета.

Алис теперь опять жила в Долгогорье, вернувшись с того берега – из добровольной ссылки на Старые Ворота. Каждый раз, встречаясь с Сэммиш, она выставляла напоказ свою радость от их общения. Если сосчитать часы и минуты, проводимые вместе сейчас и до смерти Дарро, особого различия не разглядишь. Разница состояла лишь в том, что теперь Сэммиш чувствовала себя брошенной, и было ей от этого больно.

Она-то уже размечталась, что их с Алис сблизит розыск убийц. Навоображала и вытекающие последствия. Вот только ясным днем мечты казались сумасбродными и просто жалкими. Сейчас, проходя невдалеке от городской стены, она вновь перебирала свои фантазии, только в этот раз соблюдала дистанцию – не погружалась в них, а скорее проверяла на прочность. Теребила, как присохшую корку на ране.

Сэммиш прогулялась вдоль воды, наблюдая, как готовят лодки к зимним морозам. Смотрела, подставив лицо холодному ветру, как мужчины выбирают промокшие канаты и тянут просмоленные корпуса, свои средства прожития, из реки – пока Кахон не раздавил их в щепки и не пожрал. Всем известно, что воды его ненасытны.

К тому времени, как она вернулась в Долгогорье, в «Яму», солнце опустилось за Дворцовый Холм. За длинную прогулку она успела отойти от жалости к себе, позлиться и достичь усталого умиротворения. Жаркий воздух в корчме ошеломил с порога. Обогрев тут был ни при чем, хотя в очаге теплился маленький огонек. «Яма» была набита народом, и духота, как в хлеву, делала это место не слишком уютным. Сэммиш просунула руку за пазуху кофты, придерживая потайной карман. Не один раз кому-нибудь приходила в голову идея обождать здесь и выкрасть чей-нибудь дневной улов. Маневрируя, она пробралась к столику, где уже сидели Нимал и Кейн.

– А где Куп? – спросила она, усаживаясь на приставленный табурет. Неудобно низкий и с разными ножками.

– Подойдет, когда закончим расчет, – заявил Нимал, и пусть, скорее всего, не соврал, Сэммиш чуток напряглась от его бесцеремонности. Правила требовали подождать, пока на раздел не соберутся все, но прикрывать спину Мелкому Купу не ее обязанность. Останется недоволен, пусть выскажет Нималу напрямую. Она вынула на стол три кошелька, серебряное ожерелье и кожаную сумочку, потерю крайней, взбесившейся бабы, и принялась открывать одно за другим, пока Нимал и Кейн следили за ее руками. Заиграть монету-другую по ходу выкладки представляло собой отдельную тычку, и Сэммиш, хотя ничем таким не занималась, не серчала на тех, кто был на взводе при дележе.

Груз попался достойный. По большей части медные и серебряные монеты, и ожерелье в придачу. В одном кошельке была резная лошадка из черного дерева, наверно грошовой цены, зато сделана классно. Сэммиш отодвинулась, и Кейн приступил к дележу. На четыре кучки одинаковой, насколько он справлялся с расчетом, стоимости. Пока шла раздача, прибыл Мелкий Куп. Если и недовольный тем, что начали без него, виду не подавал.

Из получившихся кучек она, Куп и Нимал выберут три себе, а Кейну отойдет четвертая. Так, по крайней мере, полагалось проводить раздел. Однако, после того как Мелкий Куп взял свою, Нимал подтолкнул одну из трех оставшихся Кейну.

– Забирайте и освободите нам стол, угу?

Все сначала нерешительно переглянулись, затем Кейн пожал плечами, сгреб выданную кучку и, уходя, увел с собой Мелкого Купа. Они исчезли в давке потных тел, как брошенные в воду камешки. Голоса толпы, разговоры и перекрикивание создавали рев, за которым никто не смог бы подслушать беседу двоих за столом. Нимал наклонился ближе, следя, чтобы не коснуться денег руками.

– Имеется предложение, – проговорил он. – Есть вариант раздобыть кое-что для тебя.

– Ты уже раздобыл, – сказала Сэммиш и кивнула на две кучки меж ними. – Вот оно тут.

– Пару недель назад ты расспрашивала про Оррела. Если вдруг он найдется, это будет стоить твоего куска?

Сэммиш подуспокоилась. Вот почему он велел уйти двум подельникам. Уступи она свою долю пораньше, им бы захотелось поделить все натрое. Вопрос заключался в том, чего же хотела она сама? Все деньги от тычки на дне коронования Оррел наверняка уже просвистел.

Единственное, что осталось при нем, – это сведения о Дарро. Отыскал брат Алис Оррела или нет. И если да, что случилось потом.

Сэммиш уставилась на монеты. Перед ней лежала съемная комната и еда. Новая пара ботинок. Она хотела пива, жареной курицы и залезть под теплое одеяло. И работу в пивной, на ставках за чугунной решеткой. Алис ведь не узнает, если Сэммиш на этот раз выберет себя. Она же столько трудилась.

Сэммиш протянула руку, чтобы забрать свою долю добычи, но выудила из кучки только серебреник и два медяка.

Что-то наподобие стыда или давней усталости легло ей, как кошка, на грудь, пока она засовывала монеты за пояс, оставив остальное старшему подельнику.

Нимал широко улыбнулся. Один зуб у него сгнил и блестел чернотой.

– Сойдемся, – подытожил щипач.

Придерживая кончиками пальцев железный ключ, Алис катала его по ладони, желая прочувствовать грубую выпуклость металла. Сапоги ее беззвучно ступали по камням, холодный восточный ветер пах надвигающимся снегопадом. Вокруг нее сворачивало на сегодня продажи Новорядье. Лотки и торговые точки, окаймлявшие улицы, пустели; продукты, кожу и ткань на ночь стаскивали за двери хранилищ. Убирали еще не свернутые навесы. Улица делалась шире, чем прежде, словно Алис была почтенной леди и перед ней расчищали путь.

Она представляла, будто Дарро вышагивает рядом с ней. Представляла, будто она и есть Дарро. От этого голова поднималась выше, спина держалась прямее. Была надежда, что так она утаит, насколько взволнована – что не могла даже есть.

Она по доброй воле лезла в расклад, которого не понимала, с людьми, которых не знала совсем, и где-то впереди таилось нечто, что привело брата к гибели. Она как будто стояла на краю моста и глядела на темную, клубящуюся пучину, зная, что собирается прыгнуть.

В мыловарной лавке свет не горел и ставни были закрыты. За окнами второго этажа двигались какие-то тени. Наверно, семья садилась ужинать после долгого дня – или же лучники готовились встретить оружием незваного гостя. Откуда ей было знать? Поэтому казалось – возможно все. С северной стороны здания трещиной в стене открывался проулок не шире ее плеч. Алис остановилась напротив, сжимая ключ. Как бы повел себя Дарро? Вошел со смехом или пригнул бы голову? Положил бы ладонь на эфес?

Она ступила во мрак, обострились все чувства. Через полдюжины шагов проулок расширялся настолько, что кто-то пристроил к стене деревянный сарай. Хоть небо над головой было не больше темной ленты и почти не давало света, дерево тускло серело, выцветшее от возраста и погоды. Она нащупала замочную скважину и загнала туда ключ. С той стороны двери донесся голос, грубо-мужской, угрожающий. Дрожь отмыкаемой задвижки отдалась в ладони, и дверь распахнулась внутрь.

В свете единственной свечи стояли двое. Мужчины старше нее, незнакомые. На одном был поношенный плащ, как у извозчика, и вязаная шапка, у виска выбивался клок седины. Другой, пониже, широкомордый, одевался как грузчик, в выцветшую куртку и брюки из некрашеного холста. Извозчик держал и показывал грузчику знакомый серебряный клинок. Алис в первый раз увидела его снова после того, как отдала на празднестве окончания жатвы.

Полминуты все трое молчали. Алис, чтобы расслабить горло, сглотнула.

– Меня прислала Андомака, – сообщила она.

– Больше не произноси ее имя, – сказал извозчик, но не в угрозу. – Мое тоже не спрашивай. И его.

– Не буду, – сказала Алис. – Извиняюсь.

Извозчик кивнул на дверь, и Алис ее закрыла. К внутренней части задвижки был приделан толстый железный рычаг. Она потянула его вниз, и язычок запора скользнул в паз. Сарай был почти столь же тесным, как келья на Старых Воротах. Вдоль стены шли узкие полки, в воздухе пахло розмарином и щелоком. Алис очутилась одна с двумя мужиками в таком месте, что, если они нападут, помощи ждать неоткуда. Она приткнула спину к двери, а ладонь – к рукояти собственного оружия, будто просто ради удобства. Улыбка извозчика сказала ей, что он разгадал за этим ненарочитым движением страх. Кинжал растаял в складке плаща, как и не было. Если эти двое что-то прежде и обсуждали, то присутствие Алис положило конец разговору. Она неподвижно ждала, ждали и они, но эти неподвижности различались. Явственно чувствовалось, как им доставляет радость ее неудобство. Она бы, пожалуй, взяла и ушла – только при этом пришлось бы повернуться к ним спиной.

Зашуршала, сдвинулась задвижка – высвободился язычок. Алис отступила от раскрывшейся двери, и внутрь ввалился третий мужчина. Он был примерно возраста Дарро, с коротко подстриженными волосами и лукавой ухмылкой. Такого можно представить у печки в компании Черной Нел и Террина Обста. Молодой приветственно мотнул головой кучеру.

– Припозднился я, – сказал новоприбывший. Акцентом, хоть и более легким, он напоминал Андомаку. В таком маленьком помещении Алис волей-неволей приходилось без конца к нему притираться, но молодой человек, похоже, не обращал на это внимания.

– Я так и понял, – ответил извозчик.

– Ну так что за работа?

– Идете со мной и смотрите по сторонам. Не будет проблем – то и ладно. А будут – позаботьтесь, чтоб серебряный клинок не пропал, а оказался там, где надо.

– А деньги?

– Потом. И надо б выдвигаться, – сказал извозчик, с трудом произнося слова. – Мы уже должны быть там.

Опоздавший пожал плечами и задом шагнул из сарая. Алис вышла за ним, за ней последовали другие. Кучер длинными шагами направился к западу, грузчик держался вплотную за его спиной. Алис и опоздавший замыкали группу. Закат облил небо на западе кровавой краснотой. Дворцовый Холм и Старые Ворота силуэтами выделялись на угасающем сиянии, будто бог, отворотившийся от людей. Алис, не замедляя хода, следила за движениями в окнах и на ответвлениях улиц. Она не знала, чего опасаться, а спросить не хватало уверенности.

Опоздавший парень искоса посматривал на нее, то на ее сапоги, то обратно на тело, как обычно водится у мужчин. Все же для него это, видимо, значило нечто другое.

– Ты на него похожа, – сообщил он.

– На кого? – спросила Алис.

– На Дарро.

Остаток пути никто не заговаривал, только парень порой негромко насвистывал легкую мелодию. С наступлением ночи быстро захолодало. Несмотря на то что в это время года рано темнеет, Алис казалось, будто путешествие продолжается глубоко за полночь. Вскоре они разминулись с патрулем стражи, марширующим в противоположную сторону. Синие плащи присмотрелись к встречным, но окликать их не стали. Понемногу, по мере прохождения улиц, Алис переборола и заперла внутри свои треволнения.

С правого бока вырос Храм, тьма на фоне ночного неба, за исключением одного окна, сиявшего желтизной солнца и ровнее звезды. Алис одолевало ощущение, что оттуда на нее смотрят боги.

Извозчик остановился у объемистой мрачной постройки совсем рядом с воротами Храма. Этой части Новорядья Алис не знала. Стены с растрескавшейся штукатуркой и притолоки в рыжих пятнах имели мало общего с грубыми срубами Долгогорья или неприступным камнем ханчских кварталов. Крыша была очень крутой. Никто бы не смог на ней спать. Наверно, купеческий дом – только на нем не было ни ремесленной эмблемы, ни вывески, гласящей, чем здесь торгуют.

Грузчик подошел первым, оглядываясь назад на проделанный ими путь. При свете звезд он выглядел жестоким и мрачным.

– Я бы предпочел лезть туда днем, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. И секунду спустя добавил: – Смотрите в оба.

Широкая дверь на углу дома скрипнула и отворилась. Изнутри пролился жидкий масляный свет и выглянула женщина, держа сзади фонарь. Алис не разглядела ее, отметив только плотное телосложение, скорее инлисское, чем как у ханчей, и платок, покрывавший зачесанные назад волосы. Извозчик кивнул этой новой даме, потом выдернул из потайных ножен знакомый серебряный кинжал. Алис ощутила некоторый прилив гордости за то, что кинжал оказался здесь. Женщина, увидав клинок, посторонилась. Извозчик вошел, остальная команда двинулась за ним.

После уличного холода внутри казалось жарко и тесно. Теплый и влажный, как в парилке, воздух; стены и потолок усеивала темная плесень. Женщина повела их по коридору, мимо полудюжины дверей, перегороженных железными засовами, но без замков. Их ставили не для того, чтобы запирать изнутри. Те, кто обитал за этими дверями, жили в клетке.

Центр дома походил на крытый внутренний двор: свободное пространство, вымощенное керамической плиткой, под светом полудюжины фонарей. Витая лестница вела к балконам, смотревшим с трех сторон на освещенную площадку, где женщина взмахом велела им ждать. Черные деревянные балки в вышине заменяли собой облака. Опоздавший уставился в полумрак, и Алис все поняла. Любой мог рассмотреть их из темноты наверху, будто они актеры на сцене, при этом оставаясь невидимым сам.

– Завидное местечко, чтоб тут издохнуть, – обронил опоздавший.

– Издохнуть – не самое худшее из того, что здесь творится, – сказал грузчик.

Извозчик сердито глянул на них и проговорил буднично и спокойно:

– Оба – завалите хлеборезки.

Сперва застучали шаги, отрывистые и резкие, с цоканьем гвоздей на подошвах. Потом послышался звук открываемой двери и грубый, короткий смех. На дворик, ухмыляясь, вышел высокий мужчина и раскинул руки, словно хотел всех обнять. За ним следовали двое. Оба носили короткие и прямые мечи безжалостного вида, а также стальные сочлененные перчатки, как укротители зверей, чтобы укусы не приводили к увечьям.

– Долговатенько, – сказал высокий, – вам пришлось добираться. – На его щеке была наколота метка: две длинные черты, пересеченные третьей, покороче. Алис прежде никогда не встречала клейменых, но знала, что все подобные знаки означают примерно одно и то же. Это было клеймо суда Медного Берега. Такие ставят, когда поймают работорговца. Этот высокий человек торговал свободой других. Алис помнила о дверях на засовах и теперь начала понимать, что могло находиться за ними.

– Мы сожалеем, – проговорил извозчик и выжидательно смолк.

Высокий вопросительно наклонил голову.

– И это все? Ни объяснений? Ни оправданий?

– Нет, – сказал извозчик. – Мы собирались прийти пораньше, но возникли сложности. Сейчас мы пришли. Мальчишка у вас?

«Мальчишка?» – мысленно ахнула Алис. Покосилась на опоздавшего с грузчиком, но никто из них не ответил ей взглядом. Непонятно было, то ли они лучше нее осведомлены о том, что здесь творится, – то ли лучше умеют не выдавать замешательства.

– У меня, – сказал высокий. – Оплата с собой?

– Есть определенный порядок.

– Тратить время и нервы вместо того, чтобы положиться на мое слово?

– Не мне решать, – произнес извозчик. – Сами знаете.

Высокий поднял руку, и из темноты позади него донеслось негромкое шаркание. Тьма скрывала вокруг не одних только лучников. Не было способа вычислить, сколько тут собралось бойцов и насколько подавляющее у них преимущество. Опоздавший облизал губы – она подозревала у него те же мысли.

Из сумрака выступила женщина с мальчишкой под боком. Он был на два-три года моложе Алис. Голова выбрита, блестящий череп прикрывала лишь неровная щетина. Темноглазый, с вытянутым лицом, он таращился на изразцы пола. «Отупел, как овца», – подумала Алис, а затем вспомнила вереницы животных, которых на веревках вели забивать в честь праздника урожая. Таким был взор и у них – покойным и равнодушным. И страх, и усталость давным-давно перезрели. Высокий мужчина шагнул к мальчику и положил широкую ладонь ему на затылок, подчеркивая свое право.

– Он перед вами.

– Не дергается, – заметил извозчик. – Прекрасно. Проверка за счет покупателя.

Высокий подтолкнул мальчишку вперед, на свободное пространство между двумя кучками людей. Тот, едва не падая, заковылял на тонких ножках. Ни веревок, ни цепей на нем не было, но красные следы на запястьях и лодыжках ясно показывали, где его до ссадин натирали путы. Для бороды паренек был слишком мал, только над губой темнел мягкий пушок. Стой он где-нибудь на углу в Долгогорье, он бы не привлек ничьего внимания.

Извозчик шагнул вперед, и серебряный нож, нож Дарро, оказался в его руке. На миг Алис подумала, что сейчас он заколет мальчишку, но извозчик только придержал его левой рукой, призывно махнув клинком в правой. Мальчик ему не ответил.

– Протяни руку, сынок, – молвил извозчик. Мальчик тупо смотрел на него. Грузчик пролаял полдюжины отрывистых слогов на незнакомом Алис наречии, и мальчик покачал головой. Кучер сообразил шлепнуть его по щеке, тогда паренек поднял руку.

Придержав его открытую ладонь, извозчик сделал надрез. Мальчик скривился и захныкал, но вырваться не пытался. Алис больше не смотрела на него. Она смотрела только на лезвие.

В своей келье на Старых Воротах она часами разглядывала клинок, ощупывала письмена на плоских гранях. Она могла бы с полной уверенностью зарисовать эти значки по памяти. Но темные насечки на окровавленном серебре уже не были ими. Воздух вокруг ножа задрожал, как марево над кузнечным горном, и засиял, испуская подобие света, но его яркость не резала глаз. У девушки перехватило дыхание.

На своей половине плиточного пола высокий, помрачнев лицом, отодвинулся назад. Один извозчик был невозмутим. Он опустился на колено и начеркал на плитке некий знак. Очень похожий на посмертный, но не по тем покойным, кого она знала. Воздух загустел, ощущение чужого присутствия затопило зал, словно нечто бескрайне-огромное разглядывало их всех. Мальчик постанывал, и знак стал чернеть, исходя дымом, – и извозчик стер его ногой начисто.

– Честь по чести, – сказал он. – У него та кровь, что мы ищем. Принимается. Дайте ему плащ, чтоб не околел от холода, и забираем.

– А мне отдаете остаток оплаты.

Извозчик замер, а опоздавший, справа от Алис, слегка охнул, будто ужаленный мелким насекомым.

– Условия были другими.

– Условия стали такими. Я этого малого продержал несколько лишних недель сверх уговора.

– Тогда у нас не было кинжала, – возразил извозчик. – Не выйди у нас убедиться, что это тот самый ребенок, вы бы скинули нам одного из своих бросовых доходяг. Будто не знаете сами.

– Возможно. А возможно, и нет. В том мире, в котором мы живем, этого не случилось. Зато случилось другое: мальчишка пробыл у нас дольше, чем обговаривалось. Нам приходилось постоянно переезжать, кружить и кружить, чтоб малого не заграбастали его люди. А теперь вы заберете его и упорхнете, и я спрашиваю себя – с чего мне верить, будто оплата поступит вовремя, раз передача произошла с таким опозданием? Я не вымогаю надбавку – условились так условились. Но заплатить прошу сразу. Это ведь ты, старый приятель, первым поменял уговор.

Алис заметила, как что-то сдвинулось в тени. Она устремила взгляд туда, стараясь не отвлекаться на фонари, чтобы глаза привыкли к темноте.

– Такой вариант нами не предусмотрен, – сказал извозчик. Он убрал серебряный кинжал в ножны, оглядываясь назад. Грузчик едва заметно кивнул, будто подтвердил, что видит клинок и подхватит его, если придется бежать. Высокий сложил руки на груди и сердито нахмурился. Алис задышала чаще.

Она попыталась представить Дарро – его манеру держаться, как тогда, у железной калитки Ибдиша. Насмешку, изводившую стражника. Пренебрежение страхом. Рядом с ней опоздавший коротенько, почти довольно, хмыкнул и шепнул:

– Готовься. Будут неприятности.

– Тогда я еще немного подержу мальчишку у себя, – сказал высокий.

– Такой вариант нами тоже не предусмотрен, – сказал извозчик, и Алис выступила вперед, вытаскивая на ходу свой кинжал. Сделала два широких шага, свободных, небрежных, словно была полностью уверена в себе. Затем вскинула клинок, взяла худого мальчишку за плечо и приставила острие к выемке между ключиц. При этом каждый в зале замер и смолк.

– Ты… чего делаешь? – проговорил извозчик ровным и мягким, учитывая ситуацию, голосом. Отвечая, Алис обратилась к высокому мужчине.

– Встречное предложение, – произнесла она, подражая кому-то из прошлого. Сама не помня кому. – Я кончаю этого пацана. Потом мы все убиваем друг друга, и никто никому не заплатит…

– Чё, на хер? – недоуменно выдавил высокий, а извозчик покачал головой.

– Так поступала моя мать, когда дети затевали ссору, – сказала Алис. – Мы пришли сюда с честными намерениями, а теперь вы оба лаетесь, как две шавки над одной костью. Вот вам мой вариант. Я его сейчас прирежу, и эта ночка у нас, выходит, не задалась. Или же мы уходим с мальчишкой. Прямо сейчас. И вы получите оплату в обычном порядке.

«Что это за обычный порядок?» – подумалось Алис. Одни боги знают, как тут у них все устроено.

Высокий не заговорил, но и его громилы также не бросились в схватку. Алис развернула мальчика к работорговцу лицом, не опуская лезвия с его шеи. Тело подростка, прижатое к ней, навевало странное интимное чувство. Такая теплая кожа. Она переложила лезвие поперек горла и, делая шаг назад, потянула мальчишку за собой.

Опоздавший и грузчик разом переступили, подстроившись под нее, словно таков и был изначальный план. Выдох спустя начал отходить и извозчик, держа высокого перед глазами. Его губы шептали всевозможную матерщину, взгляд метался по залу. Однако извозчик не прерывал действий Алис.

– Вам заплатят, – отступая, пообещал он. – Мы не нарушим данного слова.

– Хотелось бы, мать вашу, – сказал высокий мужчина. Лицо его потемнело от ярости. Наколка на щеке как будто злобно оскалилась. Грузчик с опоздавшим шли медленно и осторожно, проверяя путь. Пятясь лицом к противнику, извозчик плавно извлек из-под плаща дубинку в руку длиной, с шипастым бойком на оголовье.

– Дела идут на поправку, – проговорила Алис на ухо мальчику. Вплотную у кожи чуялся запах масла и мускуса. Щетина на голове, прикасаясь, щекотала ей шею. Нельзя и вообразить, чем все это кажется с его стороны.

– Дверь, – сообщил опоздавший.

– Уходим на восток, – распорядился извозчик.

Грузчик сдавленно просипел:

– Они за нами погонятся.

– Не погонятся, – ответила Алис согласно взятой на себя роли. Она знать не знала, правда ли это.

После жары в доме работорговца свежий воздух оглушил, как пощечина. Ветер был ледяным, колючим. Она телом почувствовала, как мелко затрясся мальчик, стоило им выйти на улицу. Алис повернула на восток, прибавив хода, чтобы оторваться от рабовладельца и его мечников, а также побыстрей доставить мальчика куда полагалось. Полностью стемнело. Ярче китамарских окон светились рассыпанные по небу звезды. Сзади донеслись голоса, но, насколько она могла разобрать, с каких-то соседних улиц. Враг удалялся с каждым пройденным ею шагом.

– Убери нож, – сказал извозчик. – Если и вправду не хочешь прикончить нашего дурачка.

Алис отняла клинок от шеи мальчишки и на ходу задвинула в ножны. Мальчик, кажется, посмотрел на нее, но сейчас он был тенью среди теней. Напуган он, или улыбнулся, или был безучастен, как каменная стена, – не различить никак. Карету она долго не замечала – пока почти не врезалась в нее. Экипаж стоял под карнизом ткацкой лавки и чьи цвета имел, не разберешь. Удивительно, но тот, кого она про себя называла извозчиком, и впрямь полез наверх, принимая поводья. Ее догадка оказалась верной.

Толстомордый грузчик открыл дверь кареты, приподнял под локти мальчика и погрузил в еще более непроглядную темноту внутри. Повернулся, всматриваясь в сторону, откуда они пришли.

– Никого и ничего, – сказал он. – Похоже, отвязались.

– Оставаться и выяснять я не буду, – сказал извозчик, зажигая фонарь. В упряжи их ожидали две вороные лошади. Громадные животные с надетыми шорами. Кучер перегнулся, указывая длинным пальцем на Алис. – А тебе, если снова мне попадешься, вспорю брюхо, как жирной форелине. Поняла?

– Тогда плати, пока не уехал, – сказала Алис. – Мы ведь так договаривались?

Опоздавший расхохотался:

– А не заплатишь, она, чего доброго, пригрозит кого-нибудь зарезать. Есть у нее такая наклонность.

– Ты тоже на хер иди, – выругался извозчик, но вынул из кармана кошель и бросил на землю. Алис пришлось отпрыгнуть с дороги, когда лошади тронулись в путь, отбывая в ночь. Копыта стучали по камню, постепенно стихая вдали. Кошель она отыскала не сразу. Когда нашла, внутри зазвенело.

– Пойдем, – произнес опоздавший, беря ее за руку.

– Пожалуй, нет, – сказала она, пытаясь вытянуть руку обратно, но опоздавший не ослаблял хватки.

– У тебя моя доля, но давай сперва свалим отсюда, а пересчитаем потом. Не переживай. Я тебя не обижу. Иначе ясно, что со мной будет. – Веселье в голосе убедило ее пойти с ним. Веселье и то, что он знал ее брата.

Сейчас Храм находился слева, и всякое мерцание света исчезло из его окон. На востоке начала подниматься луна, почти ровный полумесяц. По ночам Китамар преображался в совсем другой город, а с зимними холодами – вдвойне. Пропадала дневная загруженность и суматоха, и громче казались едва слышные прежде звуки. Скреблись крысы. Потрескивали, остужаясь, дома. Среди заборов и крыш шелестел ветер, его присвист походил на музыку, вопреки случайности в нотах. Света луны уже хватало, чтобы ориентироваться не только на ощупь, однако опоздавший не отпускал ее руки. Алис не отбивалась. Похоже, вел он с умом, и Алис наполнялась внутри мягкостью и теплом. Будто в одного прикончила бутылку вина, но перед глазами у нее не плыло. Ее пьянило кое-что посерьезней.

– Я – Алис, – сказала она после поворота направо, к реке.

– Нам велели не сообщать друг другу имен, – сказал опоздавший. – Мое – Уллин.

– Уллин. Очень приятно.

– Приятней всего я при первом знакомстве. Со временем порчусь. Кстати, это был самый восхитительный пример наплевательства – жить всем вокруг или сдохнуть, какой я когда-либо видел.

– Он сработал.

– Что еще более поразительно. Об этом сложат легенды – то бишь если мы разболтаем. А мы этого точно не сделаем.

В тишине они дошли до следующей улицы. Он отпустил ее руку, и Алис даже малость пожалела об этой потере. От него исходило тепло.

– Кто этот мальчик? – спросила она. – Чем, интересно, он важен?

– Не знаю. Требовался серебряный нож, чтобы понять, нужный ли это мальчишка, а ножа сперва не было. Потом нож появился, и нас послали за пацаном туда, где его держали. Мы пришли и убедились, что это тот самый, правильный мальчуган, и взяли его с собой. Я не задаюсь вопросом, откуда он взялся и куда отправится дальше.

– Некто, кого разыскивала Андомака, на том и сойдемся, – заключила Алис.

– Вот, значит, как ее зовут? – сказал Уллин. – Ты однозначно ее любимица. Мне она до сих пор не представилась.

16

– Выглядишь молодцом, – сказала Сэммиш, только взор ее при этом косился куда-то влево.

– Нет, – возразил Оррел. – Ничуть.

Он отродясь не был дородным. Стройного сложения от природы. Говорили, что и отец у него был таким, пока возраст исподтишка не напал и не отрастил ему брюхо. Сам Оррел никогда не видел себя в мужчине, которого ласково звал папаней. А сейчас походил на него еще меньше. Там, где раньше он был подтянут, теперь стал сущим скелетом, а кожа приобрела сероватый оттенок, за исключением розовых припухлостей язв. Волосы у него пока что не выпали, хотя пиявочники предупреждали, что могут. В комнате над умывальником имелось небольшое зеркало из кованого олова, но Оррел в него не смотрелся.

Чумной госпиталь стоял в лесу к югу от Китамара. Летом вид из окошка был бы полон раскидистой лиственной зелени. Сейчас лишь черные стволы и голые ветви ввинчивались в небо, как вопль. Стояла вечная тишина, лишь шуршал осыпающийся в жаровне пепел, да изредка в конце короткого коридора покашливала одна женщина. На побеленные стены были нанесены иероглифы и печати ярких синих и желтых цветов, призванные насылать выздоровление и покой. Насколько они действенны, ему было невдомек. Может, без них он уже бы умер.

Может, оно было бы к лучшему.

Сэммиш сидела на трехногой табуретке, которую сестра милосердия использовала, когда его мыла. Табуретку пачкали подтеки уксуса с известью – накапали с ее тряпки. Если в палате чем-то и пахло, нос больного давно с этим свыкся. Судя по выражению лица Сэммиш, чем-то прямо-таки несло.

– Я искал тебя, искал Алис, – сказал Оррел, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. – После коронования все никак не мог вас найти. Хотел отдать вашу долю, угу?

– Само собой, – сказала Сэммиш. Зыркнула на него и отвела глаза. – Ты бы меня не подвел.

Они оба знали, что это ложь. Так же как знали, что весь свой долг он потратил уже много недель назад. Сэммиш о доле даже не спрашивала. Попроси она, Оррел бы тут же озлобился. «Не видишь, что ли, какой я больной? Приперлась выжать из меня последнюю монету?» А раз она молчала, то и давать отпор было нечему. Отчего делалось только хуже.

– Я искал тебя, – умоляюще повторил он.

– Что с тобой приключилось? – спросила Сэммиш и добавила: – Дело в Дарро?

Вот сейчас Оррел сумел подчерпнуть немного сил, пускай хотя бы на минуту.

– Дарро – сраный мудак!

– Ты слышал, что произошло?

Оррел не отвечал. У него заныл кишечник, а сердце быстро-быстро затрепыхалось. То ли то были злость и страх, то ли первый признак возвращения лихорадки. Отныне мир сузился до горизонта собственной шкуры. Он вздрогнул, когда Сэммиш положила ладонь ему на колено, привлекая внимание к себе и окружающей обстановке.

– Ты знаешь, что произошло? – вновь спросила она.

– Я не виноват, – произнес Оррел.

Это был третий день правления князя Бирна а Саля, и практически всем знакомым Оррела было любопытно, дотянет ли юный вор до четвертого.

Разговор с любым встречным начинался с истории про бегство Алис от стражника. В оконцовке повествования страж порядка удирал из-под ливня дерьма либо ночной горшок опорожняли на Алис, а охранник с отвращением удалялся. Иногда под нечистоты попадал ее брат Дарро. Или вообще все трое одновременно. Оррел не разобрался, что случилось на самом деле, кроме того, что Алис сидела в подполье у Тетки Шипихи, а брат снабдил ее деньгами. Оррел был крайне озадачен другим – тем, чтобы никто из причастных его не нашел.

Но с этой задачей не справился.

– Забей, – произнес Дарро, снимая с плеча кожаную суму. – Я пришел по другому вопросу.

– Прошу, погоди. Я бы никогда не подставил свою команду. Мне же тогда самому пришлось бы худо. Будь я распоследний фуфлыжник, с какой стати мне…

Дарро обвел взглядом комнатенку. Она располагалась в самой глухой части Долгогорья, и не то чтобы в доме, а скорее в хибаре, втиснутой в щель между не полностью смыкавшимися зданиями. Когда придет зима, здесь будет слишком холодно жить, но до того – дешево и незаметно снаружи. Дарро увидал деревянную колоду, которой Оррел пользовался вместо стола, перевернул ее на бок и уселся заместо стула. Оррел попытался забиться подальше, в угол лежанки, но Дарро протянул руку и подтащил его к себе за лодыжку.

И продолжил предупредительным тоном:

– Я тут по другому вопросу.

Помалу Оррел перестал ерзать. Выражение на лице Дарро граничило с презрением, но, сидя на колоде, он проговаривал слова спокойно и дружелюбно, словно подманивал напуганную собаку:

– Мне необходимо кое-что предпринять. А ты, так сложилось, меня крепко выручишь.

– Тычку?

Дарро посмурнел. Похоже, его глаза отразили нечто большее, чем обстановку в хибаре.

– Мокруху.

Оррел беззвучно выбранился, затем старший парень опять стал собой. Улыбка его сделалась примирительно-извиняющейся, хотя Оррел явно не понимал, перед кем ему извиняться.

– Одновременно и тычку – в этом-то и опасность. Я собираюсь кое-кого порешить, и дело надо сделать на улице, где меня могут заметить. Хорошо, если б никто не мешал, и, думаю, ты бы мог мне это устроить.

– Да кто я, черт возьми, по-твоему? Волшебник? Что ты задумал, Дарро?

– Выпала невероятная удача. Украли один предмет, и теперь он попал ко мне. Этой вещью хотят завладеть сразу двое. Обе взяли с меня зарок отдать ее им. Одна из них мне приплачивает. Вторая – слишком грозная, поперек не попрешь. А я оставлю себе и деньги, и нож и так обставлю делюгу, что на моей безупречной верности не углядят и пятнышка.

– Но завалить человека?

– Никто этой бабы не хватится. Из-за денег люди мрут каждый день. Только при этом монета обычно взбирается ко дворцу, а не скатывается в Долгогорье. Если на то пошло, так будет лишь справедливо – в отличие от многого другого в нашем городе.

Паника Оррела отгорела и развеялась пеплом. Он откинулся к стене, положив ногу на ногу. И даже не помышлял о том, чтобы сбежать. Покамест.

– Так много денег?

– Хватит на годы, – сказал Дарро, и в его голосе не слышалось хвастовства. Скорее там звучал ужас. – Она понимает, какой это риск. Поэтому мы не встречаемся с глазу на глаз. Отсюда придется кончать ее на людях. И проделать это так, чтобы никто не кликнул синих плащей.

– Как… – начал Оррел, и вместо ответа Дарро наклонился и вытащил из сумки сверток голубой ткани.

– Как я понимаю, его служебный значок у тебя. Никто не позовет стражу, если убивать будет стражник.

У Оррела глаза полезли на лоб.

– Это же гениально!

Дарро затолкал ткань обратно в торбу.

– Давай не праздновать раньше времени. Сперва надо управиться с делом. Жетон сюда.

С разрешения Дарро Оррел, шаркая, встал. Какая-то его часть все же захотела воспользоваться шансом и драпануть. Просто по привычке. Тайник прятался под доской в углу полки-лежанки – пояс синего хранился там. Оррел протянул его Дарро, как богомолец, кладущий жертвенный хлеб на алтарь.

– Так ты… – начал было Оррел и сбился.

Дарро отсоединил значок и пристегнул на собственный пояс. Сочеталось неважно, однако для чужого глаза могло прокатить. Возможно, в синей накидке Дарро меньше смахивал бы на долгогорского негодяя и больше – на настоящего стражника. Оррел сглотнул, прочищая горло, и снова попытался заговорить.

– А ты не думал, что тебе пригодится рыба? Присмотреть за толпой, навести шухер, если понадобится?

– Есть предложение?

– А будет оплата?

– Да, – сказал Дарро. – Попробуй мне накосячь, и я убью тебя раньше стражников.

Оррел ухмыльнулся. Он ясно помнил, как в тот, проклятый миг, когда должен был уже бежать, ухмыльнулся.

Следующий день выдался жарким, но река приобрела терпкий запах гнилой листвы – признак состоявшейся смены времен года. Встреча проходила на площади у северных стен, возле моста на Зеленую Горку. Оррел синее не надел, потому что не мог подкрепить значком такую личину. Вместо этого он вышел в дорогой рубашке, надеясь сойти за купеческого сынка или помощника управляющего. Небо затянула белесая летняя облачность. Дарро пристроился на углу, потея насквозь под синевой стражника, до поры до времени скрытой обычным темным плащом. Оррел направился на разведку.

Прибрежный уголок возле самых доков подразумевал хорошие деньги, но низкое происхождение их обладателей. Здешние жители были умыты, здоровы, но надевали одежду с простым вырезом и не носили шелков и льняных кружев. Наметанный глаз Оррела шустро перебирал наилучшие цели – пацана, волочившего корзинку с едой, девушку с пояском, свисавшим довольно свободно, чтобы ловкая рука сумела подснять кошелек, старика, что спал в теньке, раскрыв рот. Но они не входили в сегодняшний план. Первым делом Оррел выяснил, что ближе моста стражников нет, да и там стояла лишь пара бойцов, собирающих княжью подать. Раз все было чисто, оставалось отыскать ту женщину.

Это было нетрудно, он знал, кого высматривать. У нее было жесткое лицо с морщинками у глаз и смоляной родинкой на щеке. Косы толщиной с руку – жесткие волосы чернели там, где их не коснулись первые заморозки возраста. Прекрасно скроенные одежды как-то неуловимо ей не шли. Будто ее тело привыкло к другому облачению, пусть Оррел и не мог догадаться к какому. На женщине был актерский костюм. Как и на Дарро. Оба разыгрывали свою короткую драму для ничего не подозревавшей толпы. Орелл скоренько пошлепал назад, надеясь сблизиться с Дарро прежде, чем какие-нибудь лопухи-патрульные ввалятся на площадь и похоронят весь замысел.

Когда Дарро встретился с ним глазами, Оррел кивнул. Дарро невозмутимо стряхнул корчневый плащ, положил руку на рукоять дубинки и пошагал через площадь с вальяжным видом хозяина окрестностей, как обычно расхаживает стража. Маскарад работал неплохо. Единственное, что выбивалось из образа, – темная полоска пота вдоль спины. Но служебная бляха сияла у бедра достаточно ярко, чтобы это уравновесить. Оррел ступал позади, в нескольких шагах, сердце колотилось в груди. Предвкушение насилия хмелило острее вина. Дурманило.

Женщина не узнала Дарро, прохаживающегося по площади. Взгляд не цеплялся к нему, пока он в нее почти не уперся. И закричал громким, раскатистым голосом:

– Эй, ты! А ну брось нож! Я сказал, брось!

У нее в руках не было никакого оружия, но Оррел разбирался в тычках. Если Дарро услышит довольно много людей, то кто-нибудь вспомнит про ее обнаженный клинок. Дарро занес дубинку и резко ее опустил. Стук был как у отбитого поваром мяса. Женщина оросила грязную мостовую кровью.

Оррел предположил, что сейчас она заорет, завоет, попробует убежать. Дарро перехватил дубинку и ударил женщину дважды по ребрам, а потом, целя в голову смертельным замахом, попал по подставленному плечу. Девчонка со свободным пояском взвизгнула и умчалась прочь. Пацан с корзиной недоуменно повернулся на крик.

Оррел что-то увидел в глазах у Дарро. Быть может, оторопь от деяния своих рук. Боязнь потратить лишнее время, добивая жертву. Или же скорбь от того, что таким оказался наилучший выход из положения? Дарро крутанул дубину обеими руками, метясь в затылок, и темноволосая женщина поднялась ему навстречу. С изяществом танцовщицы, отточенно-скупой грацией, от которой все ее действия казались влекомыми дуновением ветерка.

Она проскочила под замах и кулаком стукнула Дарро в грудь. До Оррела дошло лишь потом, что нож в руке у нее все-таки был. И ударила она вовсе не кулаком. Женщина порысила прочь, быстро, но совершенно непринужденно.

– Эй! Стоять! – заорал Дарро и рванул в погоню. Она не оглядывалась, но, выбрав дорогу вдоль набережной, засновала между занятых своими делами мужчин, женщин, детей, как рыба меж водорослей. Дарро бежал за ней, Оррел поспевал следом. Замыкающий, он не видел крови на груди Дарро, пока старший подельник не остановился, присаживаясь на каменную оградку над водой. Женщина уже почти затерялась в толпе.

– Она меня под дых припечатала, – сказал Дарро, но плащ его сильно побагровел. Рука на оружии разжалась, и дубинка полетела в воду. Он даже не попытался ее подхватить. – Сейчас… Только дух маленько переведу.

Когда его повело вбок, Оррел дернулся, стараясь поддержать Дарро, но тот уже наваливался мертвым грузом.

Наваливался уже мертвым.

Кто-то закричал, и Оррел поднялся. Руки покрывала кровь Дарро. Двое синих плащей на мосту, слишком далеко, чтобы понять, что произошло, любовались плотиной. В миг прояснения в этом ложном спокойствии до Оррела дошло, какая беда ему уготована.

– Лекаря! – заорал он. – Этот несчастный ранен!

Начала скапливаться толпа, и лучшим шансом было нырнуть под ее прикрытие, пока его не обнаружила стража. Он вцепился в ближайшую девушку, притискивая ее к трупу с мольбой:

– Пожалуйста, сделайте для него все возможное! – и пустился бежать на юг, задевая на пути столько рукавов и спин, сколько мог. Один человек в крови выделялся бы сразу, лучше их будет двадцать с пятнами на одежде.

Краем огибая собравшихся, он услыхал мужской крик и девичьи визги. Со всплеском тело Дарро рухнуло в Кахон. Оррел не удержался и поглядел: на чайного цвета воде бледнела мертвая кожа; зыбь из-под моста, раздувая синий плащ, облегала Дарро, затягивала в пучину. Сквозь ужас сумела прокрасться печаль – то ли по Дарро, то ли по золоту, обещанному и навсегда недоступному.

Когда он снова поднял глаза, то оказалось, что женщина пристально за ним наблюдает.

Она стояла у лотка, где паренек продавал пшеничные кексы, коса тянулась по ее плечу толстой гадюкой. При этом женщина разевала рот, как выловленная рыба, лицо мазали потеки крови. Собственной или Дарро. Должно быть, виной тому было расстояние и его страх – но белки ее глаз почему-то чернели.

Губы женщины зашевелились, и, готов был поклясться, он услыхал ее шепот. Чужие слова прорезали и гомон толпы, и шум реки, словно эти губы ворковали над ухом. Нашептывали неведомые маслянистые созвучия, от которых мутилось в глазах. Затем она повернулась и пошла – и исчезла, как пламя задутой свечи.

Оррел нетвердой походкой протащился еще с полдюжины шагов, и его вырвало на дорогу.

– Так вот почему ты сюда попал? – спросила Сэммиш. – Ты подхватил заразу?

– Я сюда попал потому, что мой родственник за их лекарственным огородом ухаживает, – визгливо захихикал Оррел. – Думал, у меня всего лишь… Думал, скоро пройдет. И в чумной больнице меня не станут искать. Я не от вас с Алис прятался. От нее. Клятой ведьмы Дарро. Только как начал блевать, так и не перестал. Не прошло.

Он погрузился в молчание. Сэммиш придвинула табурет и взяла его за руку. Ее пальцы казались прохладными, и это, похоже, означало, что возвращается лихорадка.

– Когда тело нашли, – проговорил Оррел, – на нем еще оставался жетон?

– Нет, – сказала Сэммиш. – Река забрала – или стражники.

– Хорошо. Эта дрянь с самого начала предвещала несчастье. Переживи я все заново, провалялся бы тогда в постели весь день, не вспоминая про Бирна а Саля и праздничную гулянку.

– Ага, – поддержала Сэммиш. И рассмеялась: – Все равно тычка вышла крутая. Каково? Снять на ходу значок со стражника! Такое хоть кто-нибудь пробовал? А мы взяли и сделали. Втроем. Даже без рыбы в помощь.

Оррел позволил себе улыбку и припомнил того дерзкого парня в лучах солнца, пьяного скорей от собственной лихости, нежели от вина. Чья-то посторонняя жизнь, не иначе. Оррел шмыгнул носом, и Сэммиш сжала его ладонь. И заплакала вместе с ним.

– Я проклят, – выдавил Оррел. – Мы попытались ее убить, и за это она наложила проклятие.

– Ты жил среди больных, – сказала Сэммиш. – Кто-то заразил тебя своей хворью. Такое сплошь и рядом бывает. Ты поправишься.

– Все началось с ее слов. Ты не знаешь, каково это было. С тех пор меня так и не отпускало.

– Отпустит, – уверила Сэммиш, но произнесла это с жалостью. Она его видела так же прозрачно, как он себя сам.

Оррел бы мог помечтать о том, как с приходом весны отправится на юг, поплывет на лодке или погонит стадо тягловых волов, но этого не произойдет никогда. До наступления оттепели его уложат под землю – или же в реку. Какое будущее он бы ни навоображал в прошлой жизни, не слишком осознанно стремясь к любви, сексу или безбедной старости, вот что получит взамен: несколько лишних дней, может, недель в холодной оштукатуренной палате, где несет щелоком и уксусом, а сиделки палят травы, чтобы скрыть запах тлена. Скоро сил его воли не хватит даже на то, чтобы отгонять эти мысли. Он выпустил пальцы Сэммиш. Слабость мешала их удержать.

– Дарро… – начала Сэммиш, но слово повисло в воздухе. Девушка решительно расправила плечи и попыталась опять: – А он говорил, зачем той женщине так отчаянно нужен был нож? Или что в нем такого особенного?

– Я не помню.

– Это важно, – сказала она. И добавила: – Ты не выплатил мне за тычку. С тебя должок. Постарайся припомнить.

Оррел открыл глаза. Он не помнил даже, чтобы их закрывал.

– Что-то там про обряд? Будто намечается какое-то религиозное действо, в духе тех, что проводят на Медном Берегу. Поклонение предкам.

– Ты уверен, что не ошибся?

– Нет, – сказал Оррел, позволяя глазам закрыться. Им было очень удобно закрытыми. Он услышал, как табурет клацнул о каменный пол. Мягкие шаги Сэммиш прошуршали к выходу из палаты.

– Я пытался вас отыскать, – тихо пробормотал Оррел – или ему это снилось. – Тебя и Алис.

17

В своих покоях в Братстве Дарис Андомака не спала и не бодрствовала. Ее сознание занималось совершенно иным – охватывало и осязало окружающий мир как продолжение своего тела. Посыл воли, как тот, что шевелил ее пальцем или сгибал стопу, мог выжать из тучи снег или сдвинуть валун глубоко под землей. Пребывать в таком состоянии было прекрасно, а погружаться в него она упражнялась с детских лет. Ее обучил этому дядя – князь Осай а Саль, который грезил тогда, как она сейчас. Дядя показал ей, что «Андомака» всего лишь иллюзия. Так называемое ее «я» – лишь набор импульсов-побуждений, неуправляемых, как ливневый шквал, и столь же преходящих. Она практиковала высвобождение, как делали все особы царственной крови после посвящения в Братство Дарис.

Но не кузен Бирн а Саль, поскольку его отец, Таллис, приходившийся братом как князю Осаю, так и ее давно почившей матушке, отверг обряды Братства. Осай объяснил в свое время, что разницы никакой. Необработанный сосуд, Бирн а Саль, равнозначно вместит в себя то, что необходимо будет вместить. Единственной ценой тому – наложение чар покажется Бирну менее желанным, менее притягательным и более устрашающим. Спрядаемая веками нить Китамара, обещал Осай, не оборвется. Но это было еще до неизлечимого недуга князя, до того, как обнаружили пропажу кинжала, до того, как обряд окончился неудачей, и Бирн а Саль вступил в княжеские палаты неосвященным. Безблагодатным. Неправильным.

Порвалась китамарская пряжа, и ей надлежало восстановить ее нить. Рядом с собой, в одной с нею комнате, она чуяла его. Осая – и более чем Осая. Духа, что пребывал в нем, как пребывал внутри города. Чуяла его страх и неукротимую ярость. И это походило на отчаянный стук снизу, из-подо льда. Она простерла волю вдаль, вытолкнула облачко своего сознания за предел смертной кожи, в сухие воды океана, в котором неспешно плывет весь мир. «Я здесь, – мысленно сообщила она духу Китамара. – Я не утратила веры. Я тебя отыщу». И ярость, кажется, умалилась.

Она открыла глаза и увидела рядом Трегарро. В это мгновение у нее, чересчур расширенной и размытой, чтобы уместиться в собственном теле, не получилось разом отдернуться и не оказаться частично внутри него. Осязать его накопленные похоть и ненависть, перекрученные узлами вокруг стержня гордыни, было неприятно, и она тут же вытолкнула себя обратно.

Он подал кубок с горячим глинтвейном. Вино она приняла.

– Ну как? – спросил помощник.

– Нет. Пока нет.

Его нетерпение можно было пощупать, даже не покидая собственной плоти.

– У нас есть мальчишка, есть и клинок. Можем провести церемонию хоть сегодня ночью. Не обязательно ждать идеального результата. Мы же не рассчитываем беречь поганца после того, как закончим.

– Сейчас нельзя. Мы не просто так устраивали обряд после похорон, но до взошествия на престол – в ночь, когда все истончается, – возразила она, не добавив: «А вдруг мы исполним все правильно и все равно ничего не выйдет?»

Память о последних днях Осая – его безнадежных попытках вернуть пропавший кинжал или сотворить заново, о его смерти и провале обряда – изводила ее до степени навязчивой одержимости. Но и этот кошмар – очередная иллюзия, и разумом она сознавала его бессилие.

– Вероятно, Длинной Ночью. Или на первую оттепель. Пожалуй, лучше весной.

– До первой оттепели чересчур далеко, – сказал Трегарро. – Длинной Ночью. По-другому никак.

Она поднялась с кушетки. Свечи по краям, толстые, темные, отгорали и коптили ароматным дымом. В комнате постепенно темнело, по мере того как гибли их огоньки.

– Ты даешь мне совет? – задала она вопрос. – Или приказываешь?

– Не мне вам приказывать.

Она затянула кушак на талии. Вино было густым и ароматным и согревало живот. По телу пробежала дрожь, как порой бывало в такие судьбоносные моменты.

– Хорошо, тогда Длинной Ночью.

Уллин ночевал на Камнерядье, к западу от реки. Делил ночлежный барак с двенадцатью молодыми людьми его возраста. Каждый уплачивал по медяку в день за пользование подвесной койкой, ящиком для мелких вещей размером в два сложеных кулака, а также за покровительство домовладельца. Алис не хотелось приводить Уллина в комнату, до нее принадлежавшую Дарро, и тому был ряд причин. Во-первых, это их с Дарро комната, и она не жаждала впускать в их мирок посторонних. К тому же неприятно было хвастать собственным жильем, тогда как Уллин сопел во сне в ряд с дюжиной незнакомцев.

А еще, хотя явным образом это не всплывало в уме, дружба с Уллином намекала на допустимый секс, если предоставится такая возможность. А она хоть и жаждала его компании, но совсем по другому поводу. Тереться о молодое тело было чревато срывом удачного начинания. Поэтому бандитка из Долгогорья сама проделала длинный путь через Притечье и Коптильню на Камнерядье.

Этот округ Китамара располагался дальше всех. Даже оплачивай Алис проезд на повозке, больше половины короткого зимнего дня уходило бы на дорогу – сперва среди каналов Притечья, далее по крайнему южному мосту, через черные от сажи улицы Коптильни и, наконец, широкие бульвары и площади. Обратное путешествие сулило бы пешую ночную прогулку по темноте в лютый холод. Вместо этого она сняла у одного торгового семейства койку. Продлись до весны, эта сделка съест половину очередного золотого от Дарро. Для Уллина и его друзей она притворялась, будто остановилась у родственника, подрабатывающего в медной мастерской. До подробностей никто не допытывался. Мучило лишь одно – коробку с пеплом пришлось оставить. Представлять тоскливое одиночество Дарро было невыносимо.

Зимняя тьма и стужа замедляли ток китамарской крови, но Камнерядье стало для Алис новым открытием. Она захаживала сюда и прежде, проворачивала тычки у главного фонтана и толкала на рынке краденые тряпки, но совсем иное – здесь жить. Тысячи мелочей отличали этот район от Долгогорья и вообще от знакомого города. Казалось, будто ее выселили в чужую страну. Дома издавали здесь другие звуки. Хлеб пекли не на дрожжах, а на соде. Даже привычные указатели обозначали тут иное. Она даже заблудилась, пока не доперла, что Дворцовый Холм, всю жизнь являвшийся обозначением заката, здесь стоит на востоке. Круглые инлисские физиономии попадались ей на глаза, но редко. Похоже, все местное население Камнерядья состояло из ханчей.

Здесь она была чужеземкой, а значит, могла быть кем угодно.

– И вот, значит, я, – сказала она, махнув рукой на огонь, словно там тянулись летние улицы Долгогорья, – драпаю, как сволочь, а этот молокосос-охранник вопит, и плащ на нем вздулся, как парус, потому что пояс-то мы с него стырили!

Уллин хохотал до упаду, по щекам побежали слезы. С ними сидели двое из его барака: один высокий и худой, как древесный саженец; у другого шрам оттягивал правое веко, когда он улыбался. Имен обоих Алис не помнила, хоть те раньше их называли. Они вместе расположились у ответвления переулка, закутавшись в кожу и шерсть. Дыхание испарялось белой, как облака, густотой, но Алис не чуяла холода. Уллин притащил чугунный поддон под костер, и они пожарили куски мяса на тускло-багровых угольях, а дальше жгли пучки трав, и после сладкого, душистого дыма ей стало тепло, приятно широко и пространно.

– Он сто пудов обдристался, – сказал тот, что со шрамом.

– Занятно, что ты об этом упомянул, – отозвалась Алис. – Потому как слушай, что было дальше.

Уллин откинулся к растрескавшейся от мороза стене, свесил голову на руки – выглядывал только краешек его ухмылки. Не очень понятно, к чему призывал его икающий смех, – замолчать или рассказывать дальше. Она продолжила рассказ.

Похоже, вот чем Уллин и его братва занимались долгими часами темноты: пили и обменивались байками. Ей нравилось, что в их историях содержалось поровну как подвигов в духе древних преданий, так и курьезных собственных унижений. Когда Уллин ржал над ней, это не уязвляло, поскольку и над собой он ржал точно так же. Алис дошла до той части рассказа, когда ночные горшки подобно желто-коричневой туче разверзлись над Долгогорьем и стражем, – и в это время на улице показался какой-то старик, чапавший мимо них. На нем была лисья накидка, уши закрывала расшитая шляпа. Он сердито щерился на холодрыгу или на их четверку, а может, на все сразу. Когда высокий парень отвесил небольшой поклон, старик лишь ускорил шаг. Алис видела, как Уллин подумывал о том, не отправиться ли за ним и освободить от тяжести меха и кошелька, но потом решил, что не стоит возиться.

– Ага, так твой Дарро был одиночкой? – сказал вместо этого Уллин. – Я его толком не знал, только по… – Он изобразил ладонью неопределенный жест. Когда он предупредил, что об Андомаке и работе на нее они и заикаться не будут, то был крайне серьезен. Так серьезно он еще не подходил ни к чему. А еще Уллин знал либо догадывался, чего от него хотела Алис – своего брата. И в этом не ошибался. Любая история, любой клочок жизни, прожитой Дарро и от нее сокрытой, стоил куда больше оставшегося после него золота.

Тот, что со шрамом, достал из кармана бутылочку и отпил. Пустить по кругу не предложил. Уллин сделал глубокий вдох и выдул струйку пара. На морозе его дыхание казалось осязаемым, будто из пуха.

– Помню, как-то раз я с ним шлялся, – сказал Уллин. – С год примерно назад. Как раз тогда его встретил.

Это было уже интересно. Получается, Дарро выполнял задания Андомаки только один год? Тут до нее дошло, что Уллин ждет ее реакции, и пауза чуточку затянулась.

– Да, да?

– Мы кой-чё сотворили, а после зависли в пивнухе – у каналов, в Притечье.

– Я на долбаную реку ни ногой, – сказал высокий. – Вода ее ненасытна. Я где родился – там пригодился.

– Ну а я – там, куда вызовут, – сказал Уллин. – Короче, была в том кабаке деваха – волосы черные как смоль и прямые, как нитка на катушке. Не припомню, как звали.

– Нел? – подсказала Алис.

Ниже по улице обогнула угол невысокая женщина. Обмотанная серым тряпьем, она мерзла, пригибая голову в капюшоне. Алис, едва заметив, сразу перестала обращать на нее внимание и отвернулась.

– Может, и так. Не вспомню. Но она нарывалась на драку с каждым, кто к ней приближался. А в том месте, в заведении, было правило – острую сталь оставляй перед дверью. И вот, значит, сидим мы с Дарро там, на двоих ни ножа, а эта подруга скалит зубищи и вскидывает кулаки. Дарро, со своим голым пупком, на нее что-то там вякнул, так она на него поперла, будто на заклятого врага. Вот только Дарро не забыл прихватить свою дубинку. Помнишь такую?

– Из прочного дуба, – кивнула Алис. – С одного конца обмакнута в свинец.

– Ты вроде сказал, что вы оружие перед дверью сложили, – сказал парень со шрамом.

Уллин поднял палец, как университетский преподаватель, отмечая важный момент своего выступления.

– Острую сталь. Я сказал, мы все наши режики оставили у дверей. Тяжелая палка явно не острый клинок, в том то и была фишка Дарро. И вот, чудесная молодая дама понимает, что сама начала кое-что, что для нее хорошим не выйдет, и глазища у ней…

– Алис?

Женщина в обертке серых лохмотьев остановилась возле них, и из-под капюшона невероятным образом показалось лицо Сэммиш. Щеки у нее потемнели на холоде, верхняя губа блестела от соплей. К ресницам прицепились снежинки. Алис приняла к сведению, что идет снег. Попыталась встать, но не ожидала, что это окажется так тяжело. Задумалась, сколько же пучков трав они сожгли и давно ли она, ничего не чувствуя, сидит на промозглом ветру.

– Ты че, ее знаешь? – спросил Уллин одновременно со словами Сэммиш:

– Ты как вообще?

Алис не сразу распутала в голове два вопроса, а потом повернулась к Уллину.

– Щас приду. – Она сделал шаг вперед и взяла Сэммиш за руку. Цель была оттащить девушку в сторону, но оказалось, что вместо этого Алис на ней повисла. – Ты чего здесь забыла?

– Тебя ищу, – сказала Сэммиш. – А ты чего здесь забыла? Тебя уже много дней никто не видал.

– Я… работаю, – ответила Алис, но это было не совсем верное слово.

Сэммиш встревоженно огляделась.

– Ты сейчас выполняешь задание для них?

– Работаю… в другом смысле, – сказала она.

– Я за тебя переживала. Вдруг стряслось что-то нехорошее.

За спиной Уллин что-то сказал. Высокий зашелся своим долгим, блеющим смехом. Алис упустила шутку, понимая, что Сэммиш видит, как подруге охота ее спровадить. И приняла невозмутимый вид, словно играла в плитки.

– Ничего со мной не случилось. Просто хотела узнать новое. Про Дарро. Про его работу. – Каблук уперся в скользкую льдинку, и она пошатнулась. Дорога, казалось, перекатывалась и волновалась, как река после бури. Она потрясла головой, прочищая мозги. – Как ты меня нашла?

– У Тамниса родич служит на Зеленой Горке. Он сказал, будто встретил девушку, похожую на тебя, пару дней назад у фонтана. А другого места, откуда начать, у меня не было.

– И сколько времени ты меня уже ищешь? – спросила Алис.

Сэммиш пожала плечами и повторила:

– Другого места, откуда начать, не было.

Громкий лязг заставил Алис обернуться. Уллин перевернул чугунный поддон, вытряхивая угли на подзамерзшую ночную слякоть. Зола яркими светлячками вспыхнула в воздухе, сразу темнея. Возле деревянных долгогорских построек такого не могло произойти никогда, поэтому каменные стены вокруг вдруг стали казаться волшебными. Всякие вещи, невозможные в знакомом ей мирке, здесь оказывались выполнимыми. Высокий завозился с поясом, достал член и принялся мочиться на еще тлеющие угли. Уллин встретился взглядом с Алис, вскинул руку на прощанье и побрел прочь. Видимо, ночка кончилась.

Она поразмыслила о двух других – те еще торчали здесь. От Андомаки они не брали заданий и с Дарро знакомы не были. Ей лично они никто. Дыхание ветра закружило метелью падающий снег.

– Ну что же, ты меня нашла, – произнесла она. – Я тут, я цела и здорова. Значит…

– Глазам не верю, что ты сидишь на улице в такую погоду. Так вот люди и мрут.

– Вот уж нет.

– Мрут, мрут. Особенно когда так надерутся, что не чувствуют холода. Как Ярро Конниш два года назад. Его нашли свернувшимся возле дома Ибдиша с недопитым бурдюком вина в руке.

– Я – не он, – сказала Алис, резво двинувшись на юго-восток, в сторону Коптильни. Она уже заметно устойчивей держалась на ногах, Сэммиш даже пришлось припустить, чтоб не отстать. На сердце лежала сложная смесь негодования, сожаления и задора. Части ее хотелось опять оказаться с Уллином и неизбежным злом в виде его друзей, травить байки, хохотать и накачиваться дымом. Но другой части, как сейчас стало ясно, страшно хотелось спать. Она не знала, сколько пробыла в этом переулке и как долго уже длилась ночь. В облачном небе ни луна, ни звезды ничего не могли подсказать. Уллин наловчился делать ночь короткой.

– Домой дорога неблизкая, – проговорила Сэммиш.

– Я домой не иду, – сообщила Алис.

– Хм. Ну ладно. – Голос Сэммиш заглох, словно Алис затронула рану. – Тогда я должна…

– Етить твою мать, и ты не идешь. Кончай ныть, и погнали со мной.

Улицы Камнерядья в темноте были тихими и спокойными. Несколько попавшихся встречных шли пешком, и Алис, ведя за собой Сэммиш, обогнала тележку с древним, усталым осликом, но двери мастерских, складов, цеховых залов и рынков все были заперты. Из некоторых окон повыше, где семьи хозяев и слуги еще не легли, пробивался свет, но таких была горстка. По большей части город экономил свечи и лампадное масло. Алис остановилась у прохода с высокой железной калиткой, достала из рукава ключ. Когда же, закрыв калитку за ними, она провернула замок, Сэммиш приняла такой потерянный, кроличий вид, что Алис взяла подругу за руку перед тем, как повести в темноту.

Купеческое семейство, сдававшее комнату, промышляло солью и частными займами и за ее скромное пристанище запрашивало неслабо. Жилье было тесным, точно могила, зато примыкало непосредственно к кухне. Камень излучал остатки тепла очага, даже когда кухарки давно уже спали. Алис гадала, имелись ли у Дарро похожие договоренности. Укромные точки, чтобы залечь на дно, разбросанные по всему городу. По ее представлениям, выходило, имелись. Она на это надеялась.

Ни свечи, ни лампы здесь не было, так что она впотьмах подвела Сэммиш к соломенному матрасу, впотьмах отряхнула плечи и рукава плаща от тающего снега. В дверь поскребся котяра-мышелов, живший в переулке. Алис впустила и его. Пара блох – небольшой риск за дополнительное тепло.

– Горшок, если надо, в углу, а на подставке вода, если что, – сказала Алис, укладываясь на кровать.

– А нам полагается… – произнесла Сэммиш, словно слова оказались чересчур большими для ее горла. – Нам надо будет раздеться?

– Хочешь замерзнуть до смерти, валяй, – ответила Алис. – Одеяло только одно, и оно тонкое.

– Хорошо. Я не знала. – А потом: – Извини.

Алис нащупала одеяло и натянула его на обеих.

– За что?

– Меня заносит. Не нужно было тебя разыскивать.

– Могла бы мне и доверить самой за собой присматривать, это уж точно, – сказала Алис. А потом, поскольку фраза получилась грубей, чем хотелось, добавила: – На самом деле они неплохие.

– Ты думаешь?

– Они не такие, как мы. Они богатые, умные и не ишачат, как мы, всю жизнь ради куска жратвы. Эти люди лучше нас. Благороднее. Поэтому Дарро был с ними. Они заботятся обо всем городе, а не только о своем уголке.

– Те пацаны?

– Да нет! Андомака. Серьезные люди.

Сэммиш не подавала голоса, но Алис почувствовала ее движение и приняла его как кивок. Закрыла глаза, и мир вокруг нее ничуть не потемнел. Между ними прокрался котяра, дважды крутнулся вокруг себя и, мурлыча, улегся. Тело Алис отяжелело, пропиталось медлительностью. Когтями цеплялся сон, но лежать с Сэммиш под боком, чужой плотью рядом со своей, вызывало странные ощущения. Она давно привыкла быть одна.

– Много ли они о нас знают? – прошептала Сэммиш. – О том, зачем ты здесь на самом деле?

– Столько, сколько положено. Я не трезвоню об этом на каждом шагу, но и не вижу нужды отмалчиваться.

– А про золото им известно?

– Не знаю. Может, где и всплывало. От Андомаки мне скрывать нечего. Нет причин. Мы с ней хотим одного и того же.

– Значит, тайны хранить от нее ты не станешь?

– Конечно нет. С какой стати? – Алис поерзала. – Ты что-то нашла?

Сэммиш не издавала ни звука так долго, что показалось, будто уснула, а когда заговорила, то голос был слаб и почему-то печален.

– Нет. Я ничего не нашла.

18

Алис резко взмахнула дубинкой и прочувствовала ее приятную увесистость. Негромкий гул взмаха напоминал трепет крыльев.

– Нравится?

Дубинка была не совсем такой, как у Дарро, но иначе и быть не могло. Дарро носил свою годами, и обращение наложило на нее отпечаток. Дерево было более темным и приспособленным к его ладони. Махать тем дрыном Алис было бы не так сподручно, как брату. У нее другая длина предплечья, своя хватка. Можно было лишь надеяться на смысловой перевод – подобрать инструмент таких же свойств, какими для брата обладала его дубинка. Как помнилось, Дарро купил свою у Меррана Хальдина, чей сын Джиам стоял сейчас перед ней, в том же магазинчике, – Мерран скончался прошлым летом от глубокого пореза на ноге, так и не переставшего кровоточить. Дубинка была вырезана из дуба, как и принадлежавшая Дарро. Торец, как и у той, для тяжести удара обмакнули в свинец. И сработали в целом на совесть. Настолько сходно с любимым оружием брата, насколько это было возможно. Но наилучшее из возможного все равно никак не могло притереться к тому, чего ей хотелось.

– Неплохая, – согласилась она, увы, не слишком восторженно.

– Она уладит любой твой вопрос, – пообещал Джиам, почти оправдываясь.

Не любой, но Алис и так взяла бы дубинку. Она улыбнулась, потому что улыбаться вежливо, и отдала пареньку деньги. Деревья, сочная зелень во время гибели Дарро, превратились в черные палки, а денег по-прежнему было в достатке, чтобы не копить на оружие по крохам и не распродавать свои вещи. Пристроив дубинку на манер коромысла на плечах, Алис вышла на улицу.

Она вернулась в Долгогорье ради дубинки, а еще – чтобы снова пожить в своей комнате. Уллин поддразнил ее за уход, разыграв ложную обиду. Алис приняла его ужимки в знак дружбы – по крайней мере, товарищеских отношений, – но все одно осталась недовольна. И сейчас, прогуливаясь по зимним улочкам, нахоженным и домашним, раздражалась только сильнее.

Мороз прохватил Китамар глубоко, основательно – намекая, что он тут надолго. В тени скапливался снег, и дерьмо, которое люди выбрасывали из окон, застывало на улицах до приезда арестантской телеги. От него даже уже не воняло.

На дверях и окнах красовались приготовления к Длинной Ночи. С дымоходов свисали ленты, свечные фонарики возле ставней ждали, когда их наполнят. Уютно было сознавать, что снова будут прибавляться дни, даже если до оттепели еще грянут самые холодные недели. Но у Алис при взгляде на эти неказистые приметы праздника стягивало горло и начиналось недомогание. Она не пыталась докапываться до причин, пока не увидала идущую впереди Седую Линнет. Старушка накинула на плечи шаль из яркой шерстяной пряжи, словно собралась на праздник, но лицо ее омрачала скорбь. Она несла букет чертополоха.

Алис вспомнила то, о чем пыталась забыть. Она знала – ну конечно же, знала, – что Длинная Ночь будет через пять дней от сегодняшнего. А за пять дней до Длинной Ночи у Дарро наступает день именин. И этот был бы у брата двадцать вторым, а оказался первым в его отсутствие. Еще одна порция традиционных скорбений, которую Алис, стиснув зубы, пыталась стереть из памяти.

И не сумела. Оглядываясь на все поступки за прошедшие дни, она пришла к выводу, что позыв купить дубину именно сегодня вовсе не был настолько случайным, как ей представлялось.

Она как будто состояла из двух человек: один позабыл, как полагается поминать погибшего брата, а другой, строго следуя обряду, разыскивал принадлежавшую покойному вещь, а теперь направлялся туда, где близкие отдают последний долг и проливают последние слезы.

Алис твердо решила не поворачивать туда, куда свернула Линнет. Она стала самостоятельной женщиной. Обычаи Долгогорья над нею не властны. Сейчас возьмет и вернется назад в свою комнату – комнату Дарро, – если сочтет удобным. Или купит место в коляске и опять уедет к Уллину на Камнерядье. Или к Андомаке на Зеленую Горку. Или даже пройдется до грошового закутка в пекарне, где до сих пор обитала Сэммиш. В этот день в Китамаре происходит десять тысяч разных событий, и именины брата ничем не выделяются в общем ряду. Не обязательно посвящать себя именно им. На перекрестке она немного поколебалась, словно ее ноги вздумали заплетаться.

И, стиснув зубы, повернула к материнскому дому.

На своих первых именинах в честь того, кто уже умер, она присутствовала маленькой и ничего не понимала. Справляли их по Трусу Хольту, человеку с вытянутым лицом, что жил тогда от них через дорогу. Лихорадка унесла его посередине лета, наполнив легкие водой, как будто сама река издалека похитила – и утопила. Алис он был безразличен, но мать заставила их с Дарро пойти на похороны. А потом, сразу после жатвы, привела в замешательство дочь, наказав заплести волосы и надеть хорошую юбку, потому что они идут к Трусу Хольту на именины. Она сделала, как велели, подумав, может, произошла ошибка и пожилой сосед на самом деле не умер. Или же умер, но смерть не настолько необратима, как она все время считала.

Людей, знавших Труса Хольта, на этом событии встречали вдова и сын хозяина, угощая дешевым пивом и заветренным пирогом. Заместо именинных подарков гости возвращали покойному свои долги: пробойник для кожи, который у Хольта одалживал Толстый Стэнни; несколько медяков с портретом князя Осая, слегка позеленевших от залежалости, за починку калитки Ибдиша; шерстяной плащ взамен покрывала, которое брал и потерял Тамнис Куард. Мать Алис ничего не задолжала соседу, но принесла перевязанный ленточкой пучок чертополоха и банку соленой рыбы. «Во сколько бы ты ни оценила свой долг, возвращай всегда чуточку больше, – сказала тогда мать. – Мы – долгогорцы, мы – инлиски, и так мы помогаем друг другу».

Алис, как помнилось, тогда еще удивилась, услыхав, что они вообще помогают друг другу хоть как-то, но тут память могла и врать. Прошло много лет, и она была совсем ребенком.

С матерью Алис не встречалась со дня, когда увидела мертвого Дарро и уяснила, что та не станет оплачивать полный обряд. С той поры мать переехала, но лишь несколькими дверями дальше, в переделанный бывший склад с узкими окнами, и делила его с двумя женщинами своих лет. Алис в неведении запросто прошла бы мимо дома, когда б не знак, выведенный черным над дверным проемом. Она сама часами рассматривала тот же символ, залитый воском на ящичке с прахом. Почти удивительно, что мать озаботилась узнать, какая у Дарро посмертная метка.

Она вошла с чувством обреченности, словно обвиняемый, напрасно старавшийся разжалобить судью. Внутри собралось не так много людей, как при новости о гибели Дарро, зато сплошь знакомые лица. Дамнис Ольтсон. Нимал. Сарэй Стоун со своим, должно быть, ребенком на коленях. Алис поискала глазами Сэммиш и была удивлена ее отсутствию. Не было и тощего, как жердь, любовника матери. Бросил либо мать его прогнала – разницы никакой. Сама мать сидела на высоком сиденье, опустив руки на подол и пододвинувшись к тете Дэйдан, чтобы лучше слышать писклявый голосок старой подруги: «Ах, как тяжело терять таких молодых, правда, Линли? Очень тяжело, очень».

От матери не укрылось появление ее дочери, и на миг в зрачках немолодой женщины расцвел испуг. Потом вроде бы облегчение, а под конец застенчивость – точно девушка в кабачке набиралась храбрости заговорить с симпатичным мужчиной. За последние месяцы мать сбросила вес, даже учитывая изобильную жатву. Впалые щеки выглядели бумажными. Она отмашкой задвинула тетю Дэйдан и встала. Неполных два шага, и Алис уже была рядом.

– Мама.

– Алис. Не знала я, что ты… – Не закончив, мать попыталась улыбнуться. – Хорошо выглядишь. Ты похожа на…

«На него», – завершил Уллин в голове у Алис, и она попыталась выпрямиться.

– Я была занята.

– Да, конечно. У тебя наверняка столько дел. Очень рада, что ты пришла повидаться. – Алис кивнула скорее в такт словам, чем в ответ. Взор матери потух. Теперь они стояли и не врозь, и не вместе. Алис внезапно накрыло неодолимой тоской, сокрушительной, горестной, как в первый день смерти Дарро, а за нею – неукротимой яростью. Она поцеловала мать в прохладную щеку и отошла. Облокотилась об стенку, скрестив руки на груди. Молчание оборвала Сарэй, обратившись к другой женщине постарше с похвалой их деревянному дому. Ибдиш пересек комнату и что-то пробормотал матери Алис, вкладывая ей в руки матерчатый кошелек. Обычаи и церемонии Долгогорья после того, как Алис их опрокинула наземь, встали и заковыляли вновь. Она наблюдала со стороны, а в груди завывала неведомая буря.

Ушел Дамнис. Пришли Прыщавая Челли и Ли Подонок. Вместо тети Дэйдан к матери подсела Линнет и завела долгий рассказ о Дарро, как мелюзгой тот ходил с ней на Ильник и как-то раз руками выловил рыбу, а потом попробовал выпотрошить ее палкой. История предполагалась веселой, Линнет рассказывала ее с теплом и любовью, смеялись и пускали слезу остальные – но, увы, не Алис. Заходили новые люди, и теплотой своих тел согревали всю комнату, только Алис холодило спину так же, как прежде. К матери подошла жена Ибдиша, взяла за руку и негромко заговорила о том, как тяжело было ей, когда умер их собственный сын. Его не уносила река, как Дарро, – парень сорвался с карниза здания, где они с дружками подначивали друг друга на все более опасные трюки. Его шея переломилась о мостовую, и смерть наступила прежде, чем до родителей успели донести злую весть. Две несчастные матери делили единое горе, а Алис наблюдала за ними, как за жуками с панцирями жутковатых расцветок.

Алис родилась в Долгогорье. Прожила в нем всю жизнь, отлучаясь только на тычки да выпить пива. Только после гибели Дарро она впервые ночевала на Старых Воротах и в Камнерядье, побывала на Зеленой Горке. Не прошло и полгода, а ей уже довольно было взглянуть на этот последний праздник в честь Дарро и почувствовать себя чужой. Известно было всегда, что прочие округа Китамара глядят на Долгогорье с пренебрежением, но чтобы так смотрела она, досель не случалось. Нельзя было подобрать название тому, что в ней изменилось, вот только каждый раз, когда Седая Линнет смеялась или пустословила о солнце и тьме нашей жизни, Алис за нее делалось стыдно.

Она оставалась там столько, сколько могла утерпеть, а потом, в один миг между ударами сердца, жарища от тел и духота из легких этого сборища превратили комнату в печь, где Алис заживо запылала. Она прокралась к двери и за дверь, а на улице встала, обратив лицо к зимнему небу. С радостью встречая колючий холод. Стиснула ладонью новую дубинку, словно утопала, словно то был последний спасательный канат. Пустота, отчасти уже забытая, отворилась в ней снова. В раннем детстве Алис дружила с девочкой, и та как-то порезалась рыбным ножом. Вроде бы ранка затягивалась, но затем лопнула короста, и крови с гноем хлынуло больше, чем при свежем порезе. Примерно такое ощущение было сейчас. Уже казалось, будто она довольна жизнью. Будто встала на верный путь. И вот опять каждое испытанное светлое чувство – любой успех, любой смех, любая добрая ночь – обернулось бездарной песенкой, которую она горланила, чтобы заглушить плач. Негромкий голос в сознании спокойно произнес: «Да, подоспела трудная минута. После того как стряслась беда, такие трудные минуты приключались не раз. И эта тоже пройдет». Вот только в это не верилось.

Вышедшую следом мать Алис не замечала, пока пожилая женщина не положила ей руку на локоть. Алис вытерла индевеющие на щеках предательские слезы. В глазах матери она ожидала увидеть жалость, или мольбу, или нечто подобное. Но неуверенность и страх, налагавшие на них внутренний отпечаток, пропали. Алис могла бы принять ее за совершенно другую женщину.

– Чего? – сердито спросила она.

Мелькнула мысль, что мать не ответит и они вдвоем так и простоят на холоде, пока на Долгогорье не спустится ночь. Но мать подала голос, и, умей говорить, так звучала бы сама усталость.

– Я потеряла двоих детей. И еще одной потери не вынесу.

– У меня все прекрасно.

– Как было и у него, вплоть до некоторой минуты. Если ты пойдешь по его стопам, то как брат и закончишь. Береги себя, будь осмотрительна.

Алис угрюмо покосилась и отступила. Мать не пыталась ее удержать. Казалось, женщина уменьшилась ростом, еще белей поседела и спала с лица перед тем, как побрести обратно, под посмертный знак Дарро, закрывая за собой дверь. Алис сомкнула кулак на дубинке, сжала, побелели костяшки. Хотелось врезать – невесть кому. Она выбралась на освещенные заледеневшие улицы, и, пока шла, в душе у нее бушевало.

Ее злоба не придерживалась строгого направления. Проходя между двумя перекрестками, Алис воображала, как орет на мать за то, что та разменивает гибель Дарро на пару дармовых монет, чтоб их пропить, не важно, таков обычай иль нет. Затем полквартала виновницей была Сэммиш, которая должна была прийти, должна была предупредить и быть рядом, а не шляться невесть где, занимаясь невесть чем. Затем Седая Линнет – за то, что вела себя так, будто имела право скорбеть и оплакивать. Уллин, потому как живет в своей перди, куда ходу полдня, – будто пока Андомака не вызовет поработать, все боги силком держат его западнее Коптильни. И все они разом, до последней души, – за то, что относятся к Дарро как к мертвому. Алис бормотала сама с собой и вскидывала дубинку. Даммис Старьевщик обогнул ее на встречном пути широкой дугой.

В ее чувствах не было ни щепоти справедливого; было очевидно, что они колыхались на грани безумия. Но очевидностью реку не замостить. Она добралась до угла, где ждала ее комната, и забросила себя наверх по неосвещенной лестнице, перелетая по три ступеньки зараз. Когда отомкнула замок и плечом откинула дверь, почитай, согрелась совсем.

Ставни были закрыты, лишь молочного цвета луч проникал сквозь щелочку возле петель. Пылинки кружили, как метель, как непадающий снег. Дрожа, она села за стол. В стенной нише стоял прах Дарро. Ящичек запылился, и насечки были сейчас едва ли отчетливей пары светленьких черточек. Беспощадная совесть впилась в нее за то, что брат оставался один – так часто и так надолго. Алис покорно отдалась этой боли. То, что Дарро в принципе недосягаем ее заботам, без разницы, здесь она или нет, терзало мучительней любого самоупрека.

– Прости, – сказала она. И ей никто не ответил.

Зимние часы – короткие. Скоро солнцу осесть за Дворцовым Холмом и придет черед долгой, студеной ночи. Назад на Камнерядье подвоза нет, а от перспективы теплой компании в притечном трактире по коже поползли мурашки. Темнота наедине с Дарро воскрешала первые дни по его гибели: келью на Старых Воротах и внутреннее оцепенение – она и тосковала, и страшилась тех чувств.

Не открывая ставней, она ощупью отыскала тайник. Монеты были на месте, хоть их количество поубавилось. Надо будет тратить поосмотрительнее. У них есть такое свойство – кончаться. Алис зажгла свечу, и уже теплый свет залил комнату, окрашивая дыхание в медовый оттенок. Пламя, как всегда, заплясало, исходящий от него дым начал собираться в клубы. Алис потянулась к дыму, безотчетно желая придать ему плотную форму. Даже залатанный, желчный Трегарро будет лучше, чем быть одной.

Но когда дым загустел и заплелся, перед ней появилась сидящая Андомака. Светлые волосы женщины были мокрыми и завязанными в пучок, словно она недавно встала из ванны. Алис заинтересовалась, есть ли у благородных вельмож на Зеленой Горке свои личные бани для омовений. И пришла к выводу – есть. Все же на Андомаке было строгое платье – а на лице неопределенное выражение. Возможно, пьяное.

– Я тебя вызывала? – спросила бледная женщина с искренней, похоже, растерянностью.

– Нет. Я отлучалась. Подумала, что может… может, вы хотели со мной поговорить, а меня не оказалось дома. Вдруг…

– Ах, – сказала Андомака. – Нет-нет.

– Вдруг вы для меня что-нибудь подыскали. Может, что-нибудь есть?

– У тебя вышли деньги, маленькая волчица? Потому как…

– Нет. Деньги есть. Но мне нужно чем-то заняться. Нужна работа.

– Работа?

– Любая, какую дадите, – сказала она.

19

Город изменился для Сэммиш, как только поменялись ее вопросы.

Когда она навещала ворота и пристани, кабаки и базары, всюду спрашивая о таинственной иностранке, которая платит золотом за серебряный нож, ведущая мысль была такова: «Где я вероятней всего найду тех, кто что-нибудь знает?» И Сэммиш бегала за ответом с головой, полной Алис, словно винных паров. Теперь же она вопрошала: «Куда бы ты пошла, если человек, пытавшийся тебя убить, носил бы синий плащ и значок стражника?», и этот вопрос она задавала себе.

Он заводил ее в самые неожиданные места.

Сегодня рассвет опоздал и принес с собой жгучий холод. Кот с перебитым хвостом, охотившийся в конце улицы, решил, что Сэммиш спит на его постели, и девушка против пушистого общества не возражала. Она осторожненько поднялась, стараясь не тревожить кота, оделась потеплее и вышла из дома в Китамар. Долгие, ледяные часы зимней ночи властвовали над улицами и после прихода света. Брусчатку покрывал инеистый глянец, а сосульки толщиной с запястье Сэммиш свисали с карнизов там, где их еще не сбили. Зато хлебная печь источала тепло, и запах булок с изюмом до сих пор стоял в воздухе.

Пекарь оставил ей кулек зачерствелых рулетов, а она положила монетку в уплату. В другой раз следовало бы разнести их по домам и заведениям, задешево продать тем, кто не жаждал бросать холоду вызов: престарелым, недужным и несчастным похмельным. Мал прибыток, зато верен. Но в этот конкретный день у нее иная работа.

Взамен она повернулась к солнцу спиной и направилась на запад, пока вокруг продирал глаза зимний город. Она слыхала истории об одиноких селениях, где за все длинные, темные, заметенные снегом месяцы могло ровным счетом ничего не случиться. Может, в нездешних краях холод и тьма означают долгую спячку, но Китамар – город, а города беспокойны.

К тому времени, как она добралась до рубежей Долгогорья, кругом уже грохотали телеги, и волочащие их лошади испускали белесые столбики пара. Стайками бегали дети, скача и крича, отшивая мороз неукротимой энергией и озорным духом. Сэммиш миновала ханча-фонарщика – тот катил тачку, где грудились восковые, с палец, свечи, обернутые серой бумагой, да громадный оловянный горшок, от которого тянуло фонарным маслом. Фонарщик ее не заметил – потому что ей этого не хотелось.

Наступала Длинная Ночь, а с нею самый короткий день. Сегодня по всему городу семьи будут отмечать праздник и справлять свои обряды, в зависимости от того, каким поклоняются богам или идолам. По дороге она заметила дверь с вечнозеленой еловой ветвью господина Каута и желтым пятном Пайянского обряда. Кое-где на углах попадались немолодые мужчины без рубах – синие от холода, они возносили псалмы против тьмы, предназначенные обратить год назад на тропу навстречу лету. Одному псалмопевцу Сэммиш за так вручила черствый рулетик. И задумалась: а что, если в один год истово верующие вдруг не выйдут на свои углы? Скатится ли тогда мир взаправду в бесконечную ночь? По ее мнению – вряд ли.

Она дошла до реки только к середине утра. Река превратилась в лед, более плоский, чем дорога, протянувшийся отсюда на юг и северо-запад. Далеко впереди, у причалов, скользили на коньках пестрые фигурки жителей Речного Порта. Солнце отражалось от лезвий у них на ботинках, а вышитые куртки напоминали цветы, что не распустятся еще пару месяцев – до самой весны. Она, с тряпичным кульком на плече, осторожно спустилась с набережной на лед, пусть даже на мосту не стояла стража. Взымать пошлины не было толка, когда любой мог перейти Кахон пешком. Сэммиш продвигалась осторожно, ставя ноги пошире, чтобы не поскользуться, и старалась не думать о неизмеримой массе воды, невидимо текущей под ней. По ту сторону льда роща голых деревьев на Ильнике тянула ветви к Старым Воротам, Дворцовому Холму и небу.

Сэммиш не виделась с Алис уже несколько дней. Та, наверно, снова отчалила на Камнерядье, вдыхать дымок и веселиться с наемной шпаной. А может, бледная женщина отрядила ее на новое боевое, пьянящее риском задание. Так или иначе, Сэммиш была почти что этим довольна. Не потому, что не изнывала от ревности к другим, захватившим мысли Алис, людям, а потому, что предстоящее дело необходимо было выполнить в одиночку. Хуже того – или же непривычней, – она чувствовала изменившейся и себя. В темноте, как и прежде, повторяла правила управления пивоварней и представляла, как однажды проснется в собственном доме. Но что-то в ее мечтах слегка сдвинулось. Будто показалась легкая прозелень на коре в предвестье весны или же первый желтый лист в конце лета. Определенно, признак чего-то – только не было ясности, чего именно. Однако в нем крылась радость. И страх. В общем, со всеми своими внутренними переменами она ступала в Ильник, как делала каждый день уже, почитай, две недели.

В каждом округе Китамара имелись свои бездомные обитатели. Будучи помладше, Сэммиш сама провела далеко не пару ночей под мостом или в подвале. Те немногие, кто обосновался на Ильнике, выбрали опасную жизнь. Разлив реки запросто мог смыть спящего, а сигнал тревоги не успевал прозвучать. Пожар в роще – нет-нет да и случавшийся – созывал на стены синих плащей с бадьями песка, готовых засыпать искры, падающие на приличные кварталы, но кто станет утруждаться, спасая Ильник? Это была дикая глушь внутри городских стен. Там жили одни неприкаянные, отчаявшиеся и безумцы.

И еще те, кто не без причины боялся жить в другом месте.

Сэммиш достигла берега, где лед под ней сперва заскрипел, а потом проломился, и под ним оказался песок, а не вода. На краю рощи она замедлила шаг и обернулась. Солнце висело в небе неподалеку от Храма. Из тысячи очагов поднимались столбики дыма. Если закрыть глаза и подставить солнцу лицо, оно подарит немного тепла, но зимний воздух заберет куда больше. Сэммиш зашла под деревья, и город растаял.

Еще через несколько шагов пред ней предстал старый дикарь.

Все равно, сказала себе она, что уличный пес, с которым предстояло поладить. Будь доброжелательна, будь терпелива, будь ласкова и будь готова пнуть его в челюсть, если пес вздумает принять тебя за врага. У нее вошло в привычку являться с подарками. Иногда Сэммиш никто не встречал, тогда хлеб доставался первому, кого она увидит, – бывало, и птичкам. Иногда к ней выходили стайкой. Этого старого дикаря она видела чаще всех. У него были нависшие веки и седые грязные волосы. Одежда перепачкана, зато из шерсти. Еще он носил сандалии, словно его не донимал холод.

– Привет! – сказала Сэммиш.

– Да, да, да. Ты ищешь женщину, – сказал дикарь. – Знаю. Ты всем об этом твердишь.

Сэммиш раскрыла кулек и стала выкладывать несвежие рулеты на грязный снег.

– Она нездешняя. Может быть, ранена.

– Хм-м-м. – Дикарь не сводил с рулетиков глаз, его язык замелькал, облизывая губы.

– Она в городе с самого лета. А может, и раньше. – Сэммиш отступила немного назад, как отходят от пса, и дикарь подвинулся к хлебу. Его взгляд перескакивал с угощения на девушку – голод сражался с недоверием.

Он схватил первый рулет и наклонил голову.

– Здесь-то зачем ей торчать?

Такое было впервой. Уже достижение. Не желая обольщаться, Сэммиш поскорей притопила проклюнувшуюся надежду.

– Мне кажется, этой женщине кое-что крайне необходимо найти. Она искала один нож. Может быть, еще и какого-то мальчика. И не хотела, чтобы нашли ее.

– Ты – ее враг?

– Нет, – сказала Сэммиш, а потом, заметив отблеск недоверия в его зрачках, поправилась: – Я не знаю. Возможно.

Дикарь присел на корточки возле ее гостинцев, выбрал толстый золотистый рулетик и обтер с него грязь. Испытующе поглядел.

– Зачем искать, если она не хочет, чтобы ее нашли?

– Потому что кое в чем отчаянно нуждаюсь и я, – ответила Сэммиш, немного удивленная свой честностью. Дикарь будто бы проникал в нее своим на редкость пронзительным взором. Будто мог без спросу хозяйничать в глубинах ее души.

– В чем?

– Моя подруга попала в переделку, я не понимаю в какую, только знаю – там замешана эта женщина.

– Так все-таки в какую переделку попала подруга?

– Я не знаю. – Сэммиш услышала собственный голос – такой тоненький. Такой потерянный.

– А может, от способного тебя съесть стоит держаться подальше? – заметил он и откусил от рулета. Что-то красное сбежало по его щеке. Сэммиш встрепенулась. Старый дикарь показал ей надкушенный хлеб – влажную красноту сырой, живой плоти.

Сэммиш вскрикнула, вскрикнула без слов. Заговоривший голос принадлежал не ей.

– Довольно.

Дикарь помрачнел. Хлеб сделался обычным хлебом. Кровь, если там была кровь, пропала – наверно, не выступала и вовсе.

– О том и речь. Если с перепугу она убежит, то и пусть убегает.

– Это жестоко, – произнесла женщина из-за спины Сэммиш. – Мы убьем ее, если выхода нет, но с меня хватит жестокостей. Что тебе от меня нужно, дитя?

Сэммиш повернулась. Женщина стояла возле тонкого деревца с черной корой, ее длинное платье было цвета кости и снега. У нее были темные волосы, а кожа смуглая и сухая, и на лице чернела родинка. В правой руке она держала меч, непринужденно, как мясник, приостановивший разделку, чтоб на секунду перекинуться словом, а в темных глазах стояла усталость. Сэммиш пришла на ум бледная Андомака. Эта женщина могла бы быть ее тенью. Сэммиш попыталась заговорить, но не издала ни звука. После бесконечных поисков она уже перестала надеяться на успех. А теперь, наяву, женщина казалась слишком осязаемой и настоящей, чтобы вместить все сны и страхи о ней.

– У тебя есть подруга, – подсказала темная женщина. Ее сочный акцент не коверкал слова. – Я должна для нее что-нибудь сделать?

– Нет, – произнесла Сэммиш едва ли хоть шепотом. Она закашлялась, прочистила горло и попыталась стоять ровнее, страху наперекор. – Но я хочу знать, во что она сама себя втянула. Вам это известно.

– Откуда?

– Женщина, на которую она теперь работает, говорит, что защищает Китамар. Но я ей не верю. Той женщине, Андомаке. А не моей подруге.

– А твою подругу как зовут?

– Я вам этого открывать не стану, – сказала Сэммиш.

Темная женщина чуточку наклонила голову набок, как будто складывала в уме головоломку.

– Идем со мной, – сказала она.

– Нет, нет, нет! – воскликнул дикарь. – Этому не бывать!

– Горо, – произнесла темная женщина. Дикарь вздохнул и собрал остатки рулетов.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал он и первым углубился в рощу.

Ильник был меньше любого другого района. С севера над ним возвышались Старые Ворота. Здесь было невозможно заблудиться по-настоящему, но во время пути появилось некое чувство перестановки, словно дикие заросли тянулись дальше, чем полоска земли, на которой они росли. При этом сколько бы Сэммиш ни вели, мосты, проблескивавшие между деревьев, не меняли своих углов, а Старые Ворота были повернуты тем же боком. Волнение и незнакомая тропа морочат ей голову. Только и всего. Вероятно.

Хижина, до которой они добрались, была сооружена из белого дерева, рассохшегося, слегка подгнившего. По размерам она разве что малость превосходила комнату Сэммиш у пекаря. Письмена и иероглифы были вырезаны на старых досках и расцвечены втертым в выемки воском – красным, желтым и странно насыщенным синим. Внутренняя обстановка внушала тепло и уют. Столик, две кровати со свежими соломенными тюфяками, железная кухонная плита, не больше конуры, с горящим внутри огоньком. Сэммиш пришли на память апартаменты гадалки. Но старик и его разноглазая сообщница только играли с тем настроением, которое здесь возникало взаправду. Позади закрылась дверь, порождая у девушки глубокое убеждение в том, что ей не покинуть этого места, кроме как с разрешения смуглой женщины и дикаря. Хоть здесь и не каменный мешок с железной дверью, как дом, куда отвели Алис в жатву, но с тем же успехом мог быть и каменным. Прокатилась волна головокружения – или же провернулась земля под ногами.

Смуглая женщина присела к плите, подложила в печку немного щепок. Воспряло пламя.

– Итак, дитя. Расскажи мне о том, что знаешь. Обо всем, кроме, так и быть, имени твоей подруги. Смотри, если о чем-нибудь умолчишь, я узнаю.

Сэммиш села, сжала ладони коленями. Ей было крайне неловко, но сдавать назад было уже слишком поздно.

– Все началось летом, – проговорила она. – Со стражника – в день, когда на престол взошел новый князь.

Она рассказала все – про Алис и смерть ее брата, золотые монеты и серебряный нож, келью Алис на Старых Воротах и свечу, вызвавшую бледную женщину, и как Алис приняла на себя обязанности брата. Девушка ожидала, что из ее уст полезет разрозненная чепуха, но нет. Она излагала события как сказитель, повторявший предание в тысячный раз, а смуглая сидела и слушала. Через время дикарь достал из-под кровати овощной нож, а из ящика – сушеное яблоко и принялся нарезать в миску кусочки. Сладкий, насыщенный аромат приободрил Сэммиш каким-то невыразимым словами образом.

Она рассказала о поручении, исполненном Алис для Андомаки, о рабовладельческом доме и мальчике.

И тогда смуглая женщина вздохнула, и вздох тот был проникновенней, чем слезы. Отчаяние и горе лучились от нее, как жар от огня. Сэммиш сбилась и замолчала. Мужчина протянул кусочек яблока, но женщина отринула его, не произнося слов.

– А вы… – начала Сэммиш и обнаружила, что не знает, о чем собирается спрашивать.

– Совсем не к тому я стремилась, – сказала женщина. – Хоть знала, насколько мои упования непрочны. Продолжай.

Сэммиш поведала, как нашла Оррела, слабого и тощего, как свеча, в больнице – и его историю о покушении и гибели Дарро. Было неожиданностью, что женщина из той повести сидела тут перед ней – однако неожиданностью приятной, как последнее слово хорошего анекдота, открывающее новый взгляд на всю байку. От этого весь рассказ сшивался нацело, будто таким и задумывался. Будто боги сочинили его заранее. И смуглая женщина по-прежнему не перебивала ее, не заговаривала вообще, пока Сэммиш не дошла до момента своего прихода на Камнерядье, где нашла Алис в окружении подручных Андомаки. Когда Сэммиш солгала насчет Оррела.

– Почему? – спросила темная женщина, и голос был тих и изнурен.

– Что почему?

– Почему ты не рассказала ей, что сделал со мной ее брат?

Сэммиш покачала головой.

– Я ведь не знала, что точно сделал Дарро. Не знаю до сих пор. Я имею в виду – ваш ли это был нож? Не соврал ли Оррел про то, что это вы наслали болезнь? Может, все это выдумка.

– Нет.

Сэммиш помотала головой, не вполне уверенная, что поняла. Смуглая женщина вскинула брови.

– Я же сказала тебе, что узнаю. Нет, не поэтому, – сказала она. – Давай-ка заново.

Сэммиш отвела взгляд. Дикарь, заложив ногу за ногу, расчесывал кустистую бороду. Сэммиш почувствовала, как шею и щеки заливает румянец.

– Я не хотела, чтобы Андомака про это узнала. Алис сказала, что передает ей любые сведения, а этого мне не хотелось.

Она опоздала на миг, сообразив, что назвала Алис по имени, но ни женщина, ни мужчина никак не прокомментировали ее оплошность.

– Уже ближе, – вместо этого молвила смуглая. – Но попробуй еще раз.

Дрова в печи трещали, раскалывались. Дверь качнуло дуновением ветра. Снаружи уже стемнело. Сэммиш не представляла, сколько проговорила здесь.

– Я очень хочу помочь ей, подруге, которую знаю давно, – сказала она. – И не хочу помогать той, кем она стала.

– Да, – сказала смуглая женщина. – Я понимаю.

– Может, все не так плохо, как прозвучало, – вступил дикарь, и Сэммиш поняла, что он говорит не про Алис.

– У них кинжал, – сказала смуглая женщина. – У них Тиму. У меня – ничего.

Дикарь свесил голову и вздохнул, но возражений не высказал. Собеседница открыла заслонку и подложила новое полено. При свете огня Сэммиш увидела на щеках женщины дорожки слез. Она понятия не имела, когда та заплакала. Не наблюдала никаких тому признаков.

– Миг, когда я поцеловала этого мужчину, – проговорила смуглая женщина, – нельзя было предотвратить. Я была молоденькой, глупенькой и увлекалась вещами, в которых не смыслила. К подобным людям мир редко бывает добр.

Сэммиш пощелкала пальцами, чтобы привлечь их внимание. Греза ее рассказа рассеялась, и девушка донельзя трезво осознавала и обнаженный клинок, что покоился подле женщины, и короткий ножик в руке дикаря. Ей полагалось почувствовать страх, но страха не было.

– Вы меня убьете?

– Я бы на твоем месте не спрашивал, – бросил дикарь. – Тебе и так до берега дальше, чем сумеешь доплыть.

– Понимаю, – сказала Сэммиш, – но я по-прежнему не знаю, что происходит.

– Разве нам есть что терять, если расскажем? – обронила женщина.

– Тебе? Нечего. А у меня пока осталось, ради чего стоит жить, – сказал дикарь и явно пожалел об этом, как только слова сорвались с его губ. Он провел по волосам иссохшей рукой.

Смуглая женщина собралась с мыслями.

– Нить Китамара, о которой тебе рассказала подруга, существует по-настоящему. Только это не нить.

– Этот город, – молвил дикарь, – панцирь чрезвычайно мерзкого краба. Только кто-то сыграл злую шутку, и под своей броней он сделался уязвим. Тот кинжал – вот что хранило его в веках. Люди кругом попивают вино, вкушают насущный хлеб и ничего об этом не знают, а между тем город держится на острие ножа.

– Спасибо, – сварливо бросила Сэммиш. – Теперь мне все стало ясно.

Дикарь хохотнул и подкинул ей миску. На дне еще оставались ломтики сушеного яблока. Один она съела.

– Спрашивай о чем хочешь, – сказала смуглая женщина. – Если смогу, то отвечу.

Сэммиш подумала о тысяче изводивших ее вопросов.

– Как вас зовут?

– Я – Саффа Рей с Медного Берега, жрица Шести, присягнувшая Дому Духов.

– Кто этот мальчик?

– Это мой сын, – сказала она, – мой – и князя Осая. Наследник китамарского престола по праву крови.

20

От города Кахон устремлялся на юг, растекаясь и замедляя бег по мере продвижения к морю. Поглощенные ширью вод, в его потоке терялись речки помельче. Кахон пересекал Мастил и плавной S оборачивал Хаунамар. Десятки сел лепились по берегам могучей реки, используя воду для питья, полива и вращения неказистых меленок. А когда этого не хватало на прожитье, брали монету с лодок, швартовавшихся на ночь у невзрачных причалов и с торящих бечевник воловьих упряжек. Далеко на юге Кахон расширялся в частую дельту, и уже его воды терялись на несоизмеримом просторе и протяженности моря.

К западу от дельты располагались черноземные острова Йустикара – Карам, Имаха и зачумленные развалины Литгоу. К востоку суша плавно изгибалась в чашу усиженных тучами гор. Великие города Дулай и Гхан отмечали начало Медного Берега. Китамар, холодный город дерева и камня, бараньего жира и дыма над кузнями, при дворах Берега был такой же диковиной, как ловцы жуков и ночные базары Дулая для мещан Долгогорья. Рассказы о мощи и богатстве северного града, его кровавом прошлом и прелести обитателей не только манили соблазном, но и отпугивали. Из такого далека Китамар виделся единым, столь же зловещим, сколь и чарующим, ликом. Девушке, рожденной у теплых волн Гхана, он представал лишь немного более реальным, чем затонувшие жадеитово-золоченые города – по преданию, старинные жилища духов первых людей и короля о восьми телах, до того, как было поломано небо.

«Небо было поломано? Как же это оно поломалось?» – заинтересовалась Сэммиш, и дикарь поднес палец к губам. Она умолкла.

Звание жрицы Шести не наделяло какой-то особенной значимостью. Почти каждому родовому владению был нужен тот, кто присутствовал при обрядах, пил из чаши и проговаривал клятвы в священном кругу. За это приходилось платить, но не чересчур неподъемно – лишь самым бедным не удавалось наскрести средств на храмовый сбор. Только жрецы Шести обладали правом заседать на судах, выступать перед советом старейшин или возжигать огни в знак окончания сезона дождей. Поскольку многие люди желали благ, проистекавших из сана жреца, многие и принимали его, а далее до конца жизни не обременяли себя божественным.

Посвящение Дома Духов было совсем другим делом. В отличие от братств и второстепенных храмов, имевших миссии в каждом городе, Дом Духов принадлежал Медному Берегу и ничему более. Каждый из его посвященных являлся жрецом Шести, но далеко не только. Им следовало пожить в миру. Хранители Дома Духов имели знаменитых любовниц. Многие обзавелись семьями, родили детей. Некоторые проводили усопших родителей. Дом Духов был местом, куда приходили в поисках примирения с окружающим миром. У Саффы на глазах от кровавого стула скончался молодой муж. Она отнесла на костер его тело, и ни родных, ни близких не было рядом, чтобы облегчить ее ношу. Умиротворение, обещанное Домом Духов, и научение любви к миру, но без вмешательства в его устройство, отзывались в каждой струнке ее души.

Но при всем при этом хранители не слишком склонялись допустить ее в свой круг. Во-первых, она была молода. А еще ее горе не притупилось. Отвергнуть и без того изводящие тебя вещи усилий не требует, и мудрецы боялись, что новая послушница не найдет покоя в их доме, когда исцелит свое сердце. В итоге она сумела их убедить.

Молодая, израненная, затворившаяся от мира. Если оглянуться в прошлое, станет ясно, что правитель Китамара, Осай а Саль, в ней увидел. Кем она, по его мнению, являлась и почему именно ее он избрал.

Известия о грядущем прибытии китамарского князя воспринимались как дивное чудо: лед и тьма северных вод вышагивают по дорогам и греются под солнцем их побережья. Совет старейшин сохранял сдержанность и спокойствие, но им так полагалось по должности. Все иные же трепетали в предвкушении и ерзали, как детишки, никак не дождущиеся разрешения отведать медовых пряников. По крайней мере, так отложилось у нее в памяти. Установить правду в сложившейся повести после того, как открылась ее концовка, – задача трудная, если не сказать невозможная.

Шла середина сухого сезона, что означало дожди не чаще одного-двух раз в неделю. Показавшийся из дельты корабль был высок и замысловато выструган из темного дерева. Корабль бросил якорь в Дулайском заливе. Совет старейшин созвал представителей всех влиятельных фракций собраться на широком белом пляже и встретить лодки почетных гостей. На первом приставшем к берегу струге стоял сам князь Осай. Одет он был в черно-индиговую рубаху, голова выбрита налысо. Саффа ожидала увидеть на нем груз самоцветов и золота, но правитель сошел на песок без прикрас и принял приветствия Медного Берега простецки, точно рыбак после доброго улова. Беловолосый человек с ледяными глазами, сопровождавший его, был крупнее, сильнее и все равно рядом с князем смотрелся ребенком. Это был зять Осая, Драу Чаалат, ставший виновником горестей Саффы не менее самого князя.

«Кто?» – переспросила Сэммиш.

«Драу Чаалат, – пояснил дикарь. – Муж сестры Осая, Ханан, и отец твоей бледной женщины, Андомаки. А ты даже этого не знаешь? Твоя жизнь и смерть во власти этих людей».

«А если знать, кто там на ком женат, то мне выйдет скидка за проход по мосту?» – вспылила Сэммиш.

Ее соблазнение разворачивалось первоклассно. Вначале внимание князя Осая было обыденно-вежливым, затем более откровенным. И поначалу ничего сверх того. Если бы он выражал свою страсть настырно или выдавал за дипломатическую необходимость – а такие вещи случались, – она бы ему отказала, но все было не так. Он приглашал ее на ужины и хохотал над шпильками, которые Саффа вставляла в беседу. Он высоко ее оценил – как мужчина ценит женщину. И был по-своему красив. Старше нее, но не разбитый старец. Он двигался со скупым изяществом сильного мужчины, знающего, как применить свою силу. Человек столь неслыханного влияния, окруженный загадочностью, заметил ее. Не доверяя его восторгу и пустячным похвалам, она поверила, что князь счел ее достойной лести.

А самое главное, долго ему не пробыть. Всего лишь несколько недель, и он вернется в свой Китамар и уйдет из ее жизни. Никакое постоянство с ним невозможно. Любые взаимные заигрывания по осени навсегда смоет дождь. Ставить, очевидно, здесь не на что.

Его зять, Драу Чаалат, порой присоединялся по вечерам. Как узнала Саффа, вельможа был жрецом Братства Дарис. Она сознавала, что это высокая должность. В его таинствах она не разбиралась, и жрец не стремился ее посвящать. Как-то за ужином Чаалат показал пару простых чар, уровня уличных гадателей. Саффа притворилась восхищенной, после чего он оставил их с князем наедине.

Сладостными были те ночи, наделяли они ощущением широты и счастья и жизнь, и само ее тело. И делали последующее предательство еще горше.

Осай уехал – она не обманывалась, так должно было быть – с уважением, нежностью и без пустых обещаний. Однако Драу Чаалат остался ради каких-то туманных дел Братства. Саффа и не подозревала, что основным его делом была она.

Он нежданно, но не нахально, явился к ней в дом. Вместе со свитой прислужников. Белые волосы и борода жреца не несли признаков возраста. Просто такой у них был цвет – как у кости. Она поднесла ему вина и воды, а жрец вручил гостинец – ватрушки с мясом, купленные утром на базаре. Они поговорили о… чем-то. Саффа не помнила о чем. А затем, не повышая голоса, он спокойно объяснил, что пока ребенок не надобен братству, она может любить его и растить, как пожелает. Но коли настанет день, когда Осай в нем будет нуждаться, ее долг – ребенка отдать. Возможно, жертва и не потребуется. Скорее всего, нет. Но если да, то чтобы всенепременно.

Сперва она его не поняла, а потом все равно не поверила. Прошел еще месяц, пока Саффа не признала, что беременна. Чаалат дал ей золота и серебра и обращался с почетом, как подобало относиться к возлюбленной князя, а после сел на корабль, державший курс в дельту. Она же внушила себе, что в предрассветной темноте ее будит лишь политика престолонаследия и очередности кровных связей.

В первый раз Тиму лягнулся, когда Саффа лежала в постели, прислушиваясь к отдаленной грозе, – и это отдалось в ней знамением. Впоследствии она не могла объяснить, что подвигло ее изучать таинства Дарис – помимо посвящения в Братство самого Осая и смутных воспоминаний о беспокойстве, которое причинил Драу Чаалат.

Тиму рос здоровеньким. О том, кто его отец, знали все, и никто не попрекнул Саффу, что она нагуляла ребенка от заграничного князя. Мир соткан из подобных вещей. Одной любопытной странностью больше, одной меньше. Продолжались занятия в доме духов, хотя теперь отпускать от себя мир стало труднее. В нем находился ее сын. Она часами могла медитировать над собственным распадом и смертью и даже находить в этих понятиях умиротворенность. Рисовать ту же картину с участием своего мальчика повергало ее в животный ужас, и лучшее, что удавалось, – лишь наблюдать за собственной паникой и пытаться принять тот факт, что она – женщина, которая боится за сына.

Пока Тиму рос, Саффа копила знания о Китамаре и Братстве Дарис. Сокровенные обряды их дома держались в строгом секрете, но доходили шепотки о скрывающейся там тьме. Поклонение предкам – вполне распространенный и обыденный культ. Ричийские мистерии, верования Аммен То и даже уважительное подчинение совету старейшин содержали отведенную долю почитания тех, кто пришел сюда раньше нас.

Братство Дарис было другим.

Она отыскала старинные сказания из ненадежных источников, по сути древние сплетни. В них говорилось о детских жертвоприношениях и узах наследия прочнее кровных. Предания о ноже, бывшем иглой, способной стежками приметать нечистый дух к детской плоти. Суеверные предсказания об умирании самой Смерти. Она начала прозревать, что дипломатический визит Осая на Медный Берег был лишь прикрытием. Что на деле он искал безопасный тайник, чтобы взрастить свою кровь вдали от происков и интриг холодного, мрачного дома. И если Братство затребует Тиму, игравшего на пляже с другими ребятами из Дулая, то его заберут для проведения обряда. С которого он не вернется.

Саффа, предававшаяся философии освобождения и отрешения, обнаружила, что не желает добровольно отпускать сына. Вместо этого она понадеялась, что не столкнется со страшным выбором никогда. Утешение черпала в Драу Чаалате, произнесшем: «Скорее всего, нет». И утешалась вот так, пока день, который, скорее всего, не настанет, настал.

Послание прибыло лично от Осая, вскоре после того, как до них докатились известия о его нездоровье. Все, о чем говорилось, было: «Мне нужен наш ребенок. Пришли его». Она бросила письмо в огонь. И сказала себе, что Медный Берег – ее дом и надежный оплот. Холодные пальцы Китамара сюда не дотянутся, а если достанут, им не хватит сил отобрать Тиму.

В глубине души она понимала, что перекричать бурю ей не по силам.

Тиму исчез безо всякого второго письма, без какого бы то ни было предупреждения. Мальчик гулял с друзьями, бегал по тропинкам среди деревьев – и вот уже все его потеряли. Каждый подумал, что он убежал в другую сторону. Несчастные случаи подстерегают многих людей по множеству причин. Тиму мог искупаться в море и быть захваченным отливом, или, бродя, провалиться в скрытую пещеру, или съесть ядовитый плод и обезуметь. Существовала тысяча способов потерять сына. Саффа не усомнилась ни на миг, куда делся ее ребенок.

Она ходила по родственникам и друзьям. Она молила первосвященника Дома Духов и главного жреца Шести. Она продала все, чем владела, и набрала долгов под заклад того, чем, возможно, обзаведется потом. Лишиться всего оказалось легче легкого. Она упражнялась в этом всю свою жизнь. При этом приобрела дорожный плащ, нож для ношения в рукаве, кожаную шляпу, потерянную в тот же день, проезд на торговом судне и все китамарские деньги, которые сумела найти. Состояние, хоть и скромное. То была ее жизнь, разменянная на пригоршню золота. То была надежда увидеть сына живым.

«Мать-перемать, – сказала Сэммиш. – Так вот откуда монеты у Дарро. Вот что он выкрал».

«Воры крадут, – заметил дикарь. – Начни на это сетовать, дойдешь до запрещения ветру дуть».

Саффа поехала в дельту и нанялась на плоскодонку – водить упряжку волов, волочивших лодку против течения. Она разговаривала с каждым, кто отвечал, а остальных внимательно слушала. И узнала, что Драу Чаалат несколько лет назад умер, а над домом китамарского Братства председательствует его дочь. Узнала, что Осай при смерти, и услыхала молву, что князь искал некий потерянный нож. Также болтали, будто на реке видели работорговцев, направлявшихся на север с Медного Берега.

С помощью мелких заклинаний, изученных в Доме Духов, она ускоряла свое путешествие и выискивала приметы того, где сейчас ее сын – или хотя бы где был перед этим. Молила внемирные силы ниспослать наставление и надежду. Или коль не надежду, так окончательное от нее избавление. Спала она мало.

Китамар оказался всем, о чем про этот город судачили, но по-иному. Холодным и замкнутым. По-своему прекрасным и недоступным. Как иностранка, Саффа столкнулась с недоверием и корыстью. Рыскала неделями по промозглым улицам, уплачивая за сведения о том ноже, своем сыне и судьбе былого возлюбленного – князя на смертном ложе во дворце, что возвышался над городом. Встретила смышленого молодого парня и убедила себя: раз он инлиск и не обласкан городской властью, то станет ее искренним союзником.

И князь Осай умер, настала ночь междукняжия, и ей привиделся страшный сон. Черные крылья и запах гари. Это было предчувствие смерти, и верно – через пару дней тот парень-инлиск, переодетый стражником, подошел к ней и попытался насмерть забить дубинкой. Преданная и израненная, она сбежала в Коптильню, к одной лекарке-травнице. Бабка померила ее пульс, приложила ко лбу свитые стебли шалфея и наказала выметаться отсюда к чертям собачьим. И что помощь ей окажут только на Ильнике – или нигде.

Она отыскала туда дорогу, и Горо принял ее.

«Что за Горо?» – спросила Сэммиш.

Дикарь поднял руку, как студент при перекличке присутствующих на лекции.

Смерть подступала вплотную, чуялся ее запах. Даже под опекой и защитой Горо понадобились недели на то, чтобы накопить сил и начать ходить заново. Как только она сочла, что хорошо себя чувствует, немедленно вернулась горячка от ран. А когда, едва выкарабкавшись, она опять побрела в город, там царила непредсказуемость. Чудаковатое поведение нового князя, Бирна а Саля, настораживало высшую знать. Искомый кинжал был замечен, да и вообще содержался у одного из ее прошлых контактов. Ее силы крепли, а вместе с ними крепчало отчаяние. Страх крался за ней по осенним улицам. Его зубы – морозней зимы, и каждой ночью, пытаясь уснуть, она чувствовала их укус. Невозможно было снести эту боль, и на помощь приходил Горо, вкладывая свою силу в ее молитвы о наставлении свыше.

А потом наставление свыше воплотилось в обличье девчонки с невзрачным лицом, с кульком черствой выпечки. И та рассказала, что ее сын пребывает в руках врага. Сын, которого подарили ей китамарские дворцовые козни. Она нарушила обет отрешения от мира и за это понесет наказание. Отныне ее уделом будет поиск способа жить со своей тайком привезенной с моря утратой.

Женщина стихла. По щеке покатилась слеза. С глаз Сэммиш натекло уже куда больше дюжины слез. Вздох Саффы прозвучал тяжелее рыданий.

– Мы должны принять решение, – заметил Горо. На Сэммиш он не смотрел.

– Должны ли?

– Над тобой по-прежнему висит угроза. Может статься, ты будешь в опасности до конца своих дней. Может, нет. Но сейчас это так, и отчасти – из-за нее. Она знает, кто ты, и, если ее отпустить, другие тоже узнают.

– Не узнают, – сказала Сэммиш. – Я никому не скажу.

Горо пожал плечами:

– Поверить тебе или верить себе? Тебе, конечно, выгодней первое. А по мне – весомей второе. И для нее тоже.

– Нельзя же просто меня убить, – сказала Сэммиш.

– Да это вообще-то несложно.

– Нет, – заговорила Саффа. – Это мы просили ее явиться сюда, пускай сами не знали, что просим. Она пришла на наш зов.

– Или приперлась по совпадению. Да и не суть. В твоем положении это все едино проблема, как ни крути.

– Возможно, убить ее было бы мудрым поступком, но вместе с тем очень неблагодарным, – сказала Саффа. Она оборотила взгляд темных усталых глаз на Сэммиш. – Иди. Спасай подругу, коли сумеешь. Не упоминай про меня и не приходи сюда больше.

21

Головной Храм Братства Дарис был открытым для прихожан. Там высились колонны из резного мрамора цвета сливочного масла, алтарь круглый год покрывал свежий розмарин, и колокола отбивали часы сообразно небесной гармонии. Однако вовсе не в нем Андомака и ее преданные послушники вершили свои ответственные деяния. Для этого существовал внутренний храм.

Располагался он в глубине владений: округлое помещение без окон и дверей, окруженное лабиринтами коридоров. Для правильного исполнения обрядов требовалось, чтобы зал не была отрезан от города, но ничто не мешало сделать его труднодоступным. Воздух внутри стоял свеж, хоть и недвижим, словно в глухой чащобе. Лампы горели в точках фокусировки, вписывая в круг храма звездное небо и пути богов. Рождение и смерть, измена и верность, чистое и смешанное – все это было представлено отмеренными пересечениями света и тьмы, каменным жертвенником, убранством стен и высоким сводом потолка. В юности Андомака проводила во внутреннем храме целые дни. Там она причащалась, приобщалась к тайнам, из коих складывалась суть ее естества. Это был больше чем отчий дом – истинное сердце ее города и ее божества. И вместе с тем – обычная древесина и воск, что не отбирало у чуда ни крохи. Назначение этого места – призывать к себе истончение мировой ткани. Там открывалась тропа, куда времена перемен – Длинная и Короткая Ночи, первый заморозок и первая оттепель, ночь между успением князя и возложением венца на наследника, миг от рождения до первого вдоха – скликали прорехи в миропорядке и внутренний храм радушно принимал их скрытую, затаенную мощь.

И сейчас, в сумерках после кратчайшего в году заката, Андомаке полагалось быть там.

Вместо этого она сидела в малой дворцовой гостиной у очага, попивала лимонный чай с молодой кузиной, Элейной а Саль, дочерью князя. Под красными от слез глазами девушки набухали мешки синяков. Она воспылала любовью к мужчине, более низкому по положению, а отец… отец вел себя странно. Элейна боялась, что ради защиты возлюбленного – чье имя не называла из-за превратной суеверности либо запоздалого приступа благоразумия – должна будет его оставить. Ничтожность на грани фарса. На весах качается судьба целого города. Исполинские силы истории и волшебства разыгрались подобно незримой буре, а этой деве все невдомек. Подготовка позволила Андомаке оценить собственное презрение со стороны и добавить его в копилку знаний о городе и себе самой.

– Он попросил меня прийти, и я пришла, – всхлипнула Элейна.

– В его казармы? – уточнила, якобы запутавшись, Андомака.

– Нет. В дом его семьи, в Речной Порт. Я не знаю, как дальше быть.

– Слушайся сердца, – молвила Андомака. – Оно лучший наставник, чем я.

Элейна кивнула, будто в этих словах скрывался глубокий смысл.

Андомака пожала девушке руку и удалилась, с трудом сдерживая вздох, пока не оказалась за пределом слышимости. Потом ускорила шаг. Понимая, что в доме Братства ее уже заждались, спешила она не по этой причине. А потому, что ей самой хотелось поскорее отсюда уйти.

Дворец был темнее поместий Зеленой Горки, более мрачен и замкнут. Его прошлое в качестве вооруженной крепости проглядывало сквозь толстые стены и узкие окна-бойницы. Светильники съедали весь воздух. Ощущая строение скорее тюрьмой, чем вместилищем власти, Андомака рада была побыстрей оказаться на уличном, морозном просторе. Ее ожидал экипаж – а с ним и Трегарро. Слуги помогли взойти на подножку, и не успела защелкуться дверца, Трегарро стукнул в крышу, а возница пустил коней рысью. Дворцовый сумрак уступал место сумраку Зеленой Горки. Андомака тонко улавливала различие между ними.

– Не нравится это мне, – поделился Трегарро. – Нас подозревают.

– Ничуть.

– Они прознали про нас.

– Ничуть.

– В эту самую ночь, избранную для повторного обряда, ей вздумалось вызвать вас для беседы? Скажите еще, что это не попытка нас пошатнуть.

– Да ты, поди, никогда не был молодым и влюбленным? – ответила Андомака. Жестоко, но Трегарро притворился, будто она не всерьез.

– Таким, как княжна, никогда.

– Она на полпути от яслей до брачного ложа. Известный ей мир ограничен осязанием ее кожи. Ничего из наших занятий для нее просто не существует. Это – обычное совпадение.

– Чары и совпадения. Не нравится мне такое.

Карета, наскочив на булыжник, загремела, затем выровняла ход. За маленьким окошком уже виднелся дом Братства Дарис с горящими факелами у дверей. Андомаку укололо неподдельной тревогой. «Что, если обряд снова потерпит крах?» Она отогнала беспокойство.

– Если болтовня втрескавшейся глупышки способна меня отвлечь, значит, провал мой заслужен, – произнесла она.

Андомака никогда не спрядала нить до кончины князя Осая. Тому не было повода. Но в данном обряде она разбиралась, поскольку выучила их все, и, когда настало время, к церемонии была определенно готова. Ни она, ни князь Осай не предвидели скрытого во дворце врага. Но когда дядю стало подводить здоровье, накопившаяся в городе гниль начала проступать. Потерялся кинжал. По природе своей города он покинуть не мог, не просигналив об исчезновении, но в какой-то момент между взошествием на престол и финальным недугом князя Осая кто-то забрал орудие из его святого пристанища. Последние недели жизни Осай провел, надзирая за выковыванием нового клинка. И, еще более строго, за приближением личной тайны: ребенка княжеских кровей с Медного Берега.

До того как престарелый властитель успел подготовить прочие обереги и чары, к нему пришла смерть. Мир вступал в очередной промежуток истончения, и новый кинжал, склянку с кровью Бирна а Саля и посмертное имя князя пришлось принимать Андомаке.

Продолжение жизни целого города, его заветное сердце, было доверено ее рукам. Из ее рук оно выпало и разбилось. Новый клинок рассыпался на куски. Следующим утром, венчаясь на княжение, Бирн а Саль предстал вместе с собственным духом, впервые за много веков. Заговор против Китамара преуспел, пусть и на короткое время. Сейчас, при развороте года назад, она могла предпринять первые действенные шаги к выяснению причин. Начало положит обретение Китамаром если пока не престола, то голоса.

Экипаж въехал через ворота на внутренний двор Братства Дарис, вверх по длинной дорожке, и остановился у входа в храм. Здесь ожидали лакеи в цветах Братства и ее дома Чаалат. Трегарро, не желая ждать, пока приставят ступеньки, спрыгнул на гравий и решительно двинулся вперед, удостовериться, что все на местах к ее появлению. Андомака не задерживала его. Это его обязанность – беспокоиться и суетиться, как ее – прогибать реальность под свою волю и волю города. Позволять прислуге, такой как Трегарро и эти лакеи, служебное рвение было не менее важно, чем им – почитать ее власть. Каждый на своем месте, каждый выполняет отведенную роль.

Когда она вошла во внутренний храм, свечи уже горели. Младший жрец сидел на стуле у алтаря и выводил на арфе замысловато-мелодичный перелив. Ее тело по давно выработанной привычке расслабилось. Андомака вытянула руки, проводя свою волю сквозь кончики пальцев, чтобы осторожно и последовательно ощупать воздух, окружающий мир, пространство меж прочих пространств. Реальность показалась ей мягкой. Ломкой. Податливой. Трегарро посмотрел на нее с немым вопросом. Она ответила улыбкой. «Да».

– Приведите мальчишку, – распорядился он. – Пора.

Андомака прошла к алтарю. Кинжал уже лежал на жертвеннике, как должно было быть той ночью при сожжении дяди. Его посмертный знак был выписан на желтом свитке возле черной чаши, наполненной водой из Кахона. Свиток не обязателен, но приятно, что он тоже был здесь. Пусть этот элемент лишь подкреплял ее уверенность – уже немало.

Вошел мальчик. Он выглядел окрепшим по сравнению с тем, каким его привезли из логова работорговцев. Во взгляде появилась твердость. Лицо неправильной формы и кожа не того оттенка, однако эхо князя Осая явственно прослеживалось по губам и изгибу бровей.

– Добро пожаловать, – приветствовала она на его родном языке. На лице мальчика вспыхнула надежда, но стоило ему приглядеться поближе, и надежда угасла.

– Вы убьете меня? – спросил он на том же наречии Медного Берега. У него был приятный голос. Мелодичный и более звучный, чем предполагало телосложение.

– Что такое смерть? – задала она встречный вопрос. И не получив ответа: – Дай руку.

Мальчик стоял неподвижно. Большего она не ожидала, хоть и надеялась. Повинуясь ее жесту, из тени выступили двое храмовых стражей. Гул арфы разнообразился, в ароматном воздухе зазвенели сложные обертоны. Ее омыла дрожь предвкушения. Лишь предвкушения, сказала она себе. А ничуть не страха. Стражи опустили мальчишку на колени.

– Вы моей крови, – заговорил мальчик. – Вы моя родственница.

– Да, – беря клинок, произнесла Андомака.

– Вам ведь этого вовсе не нужно. Мы бы могли уйти вместе. И вы бы освободились.

Она провела лезвием клинка по его плечу. Мальчик едва поморщился, но там, где она прикоснулась к нему, набухла тонкая кровавая линия. Ткань мироздания зашуршала, оборачивая их, и Андомаку пробрало нечто напоминающее удовольствие. Она обратилась назад к алтарю. Кровь взывала к крови. Но прошлый обряд нарушился прежде, чем…

Аккуратно, как писец-каллиграф, Андомака вывела на камне посмертный знак князя Осая. Сразу по завершении последней черты кровь потемнела и зачадила. Ее тело исполнилось радости. Вернулся истинный клинок, кровь повлекла с собой нить, и мост между живыми и мертвыми был наведен. Воздух загустел в кругу внимания существ, не имеющих облика. Старых существ. Древних. Свечи померкли, словно пространство заполнил какой-то холодный дым. Она ощутила мощь и голод, будто изнутри ее самой. Тело окутали тепло и легкость, как после половины бутылки вина.

– И с вами тогда ничего не случится, – опять заговорил мальчик. – Ничего не случится с нами обоими. Ну, пожалуйста.

Она вытерла кровь с ножа куском материи, никогда не видевшей солнца, потом окунула кончик клинка в воду. Она знала имя мальчишки, его открыл князь Осай. Андомака написала это имя – Тиму – поверх посмертного знака, почерневшая кровь и белесая вода перетекали друг в друга. Что-то зашевелилось в дыму, словно рябь от огромной рыбы, растревожившей тихий пруд. Мальчик вытаращил глаза от резкого испуга и боли, но лишь потому, что его не готовили к происходящему. Он вскрикнул, а когда вобрал воздух для нового выдоха, был уже не тем, кто способен дышать.

– Андомака, – произнес напевным голосом мальчика Осай, мертвый князь Китамара. – Ты постаралась на славу.

– Благодарю вас, князь, – ответила Андомака.

Стражи отпустили тщедушную фигурку, и Осай медленно прошелся по храму, осваиваясь с новой плотью. Арфист опустил инструмент, и, кроме шагов Осая, не слышно было ни звука. По манере двигаться она узнала бы дядю вне зависимости от надетого тела. Чувство любви, нахлынувшее сейчас потоком, она воспитывала в себе с детских лет. Но, специально привитая и взрощенная, любовь не была от этого менее настоящей.

– Так, все вы, вон, – сказал Осай, и взор его уперся в Андомаку. – Ты останься.

Спустя дюжину ударов сердца храм опустел, не считая Андомаки, духа, веками правившего Китамаром, и по-прежнему горящих на своих местах свечей.

– Мы долго не могли найти истинный нож, – сказала Андомака. – Новодельный клинок же разрушился. Я не знаю, что мы сделали не так, когда его освящали, но…

– Клинок ни при чем.

Андомака вздрогнула:

– Повелитель?

– Нас подвел вовсе не нож, хотя, подозреваю, эту мысль внушали нам с умыслом. Похищение священного кинжала было спектаклем. Оно дало нам повод для обвинений, пока враг прятал истинную причину катастрофы. – Он покачал головой с улыбкой полуотвращения-полугнева на непривычных детских губах. – Не задумай я породить тайного отпрыска в достаточно далекой стране, тебе б оставалось клясть нож, растрачивая время и силы на его поиски или отковку – и все безуспешно. Или винить обряд, какой-нибудь недосмотр в церемонии. Или себя, тем самым подкашивая свою решимость. В конечном счете ритуал был бы заброшен.

– Братство ни за что не позволило бы…

– Будто мне незнаком этот город. Он вообще-то мой. Я сидел на его престоле с самого возведения Храма.

– Если дело не в церемонии и не в клинке… – начала Андомака.

– В крови, – подтвердил он.

– В сосуде?

– В человеке. Нас заранее обрекли на провал, ибо ничто не связывало меня с новым князем. Бирн а Саль не нашего рода. Наверняка моя невестка и, очень вероятно, любезный братец-слюнтяй предали наш город и посадили на трон байстрюка. Не помри заблаговременно оба, вздернул бы их над огнем и расспросил о подробностях. Но… – Он повел кистью. Андомака столько раз видела это движение в исполнении другой руки! На мгновение в ее голове помутилось. Осай потер глаза ладошками.

– Венец уже на нем, – сказала Андомака.

– Именно. А мы – как мы докажем измену, не раскрыв моих тайн? Вернемся во времени и установим слежку, кому там Ирана давала помимо моего брата?

– Могли сохраниться письма… – предположила Андомака.

– Письма горят. Доказательства бывают подложными. Десятки лет на троне я не подозревал ни о чем. А сейчас кто мне поверит? Посмотри на меня. Я – недоросток с Медного Берега. Даже я не поверил бы мне.

– Давайте выступлю я, – предложила Андомака.

Осай уселся, взгромоздившись на алтарь. Любой другой этим бы свершил святотатство. Но князя не сдерживали правила, писанные обычным людям.

– Выступишь, но в другом качестве. Эта война началась в тени, в тени должна и закончиться. Во дворце сидит фальшивый князь, и мы оттуда его уберем. Возможно, Бирн а Саль не знает, кто он, но это ничего не меняет. Ему предстоит умереть.

Она ахнула, подавившись этой мыслью. Бирн а Саль мог и сам не знать, что родился бастардом.

– Братство не участвовало в его воспитании. Если он ничего не знает о нас, то особых сложностей я не вижу.

Князь Осай угрюмо сморщил лицо подростка.

– Допустим, тогда он ничего и не знал, но теперь? Я не предвидел, что мои личные вещи попадут на глаза чужим людям. Если Бирн нашел их… да, он поймет, что происходило что-то странное. Пускай без подробностей, однако со временем это наведет его на определенные подозрения.

– У него есть наследница.

– Его дочь тоже умрет. Придется положить конец дому а Саль. Время возглавить город новой семье! Род Чаалат досточтимый, старинный и продолжает в себе мою кровь. Пора эпохе совершить поворот в Китамаре, и ты – ось, на которой провернется история.

В храме воцарилась тишина. Андомака осмысливала услышанное.

– С этим мы справимся, и лучше действовать поскорее, – сказала она. – Но недопустима огласка. Город этого не поймет.

Мальчик кивнул. Или кивнул князь Осай. Или нечто, что носило на себе шкуру князя – нить и дух самого Китамара. Бог, которому ее воспитывали поклоняться.

– Когда оба падут, княжить в городе будешь ты, Андомака, – проговорило оно. – А тобой буду я. Иного пути у нас нет.

Три дня спустя Длинной Ночи и за неделю до Десятидневья Алис нетвердо брела домой после ночной попойки. Прикинув, что находиться в кругу людей будет не так страшно, как одной, она отчасти оказалась права. Похлебала горячего супа, а от колбасок с пряной свининой до сих пор приятно щипало под языком. И вино разбавляли водой не так уж и сильно. Куча людей и жаркая духота стали желанной переменой после заточения у Дарро, по крайней мере, первые часы. Но когда Коррим и Невозмутимый Биран пьяным хором загорланили песню в честь наступления рассвета, у Алис напряженно заныло в затылке.

Обратной дорогой она сообразила, что некая ее часть, сподвигнувшая назад в темную, холодную комнату, была чувством вины. Оно подкралось тихо, как мышка. Стоило немного понаслаждаться, как она забыла о Дарро. Время, потраченное на тарелку супа и чашу вина, Алис прожила в мире, где Дарро был всеми заброшен. Больше таких промахов она себе не позволит.

Взойдя по темной лестнице, она услыхала осторожное покашливание. Доносившееся из-за ее двери. Двери Дарро. Она сжала в кулаке дубинку – в страхе и ярости, точно обнаружила в волосах паука. И распахнула дверь ударом ноги.

Трегарро восседал за ее столом. На его залатанное лицо падал свет масляной лампы. В этот раз он не был соткан из дыма. Он действительно пришел во плоти. Магия ее не так бы обеспокоила.

– Как вы меня нашли? – с ходу спросила Алис.

– Завали хлеборезку, – спокойно ответил он. – И закрой дверь.

Так она и сделала, но не спешила садиться. Перевела взгляд, проверяя, там ли ящик Дарро, где она его оставила, закрыт ли и не потревожен. И расслабилась, увидев, что его не трогали.

– Чего вам нужно? – спросила она.

Трегарро кивнул.

– По ее словам, тебе очень хотелось поработать. Все еще хочется?

– Да, – ответила Алис, не раздумывая.

– Есть работа. За рекой.

– Ладно, – сказала Алис. – Что надо-то?

– Ты верна ей?

Алис нахмурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Себя. Я – человек верный. И если мне на секунду покажется, что ты ставишь под удар лично ее или нашу работу, твоего тела никогда не найдут. Сама прекрасно знаешь.

Потрясенно она осознала, что человек со шрамами был напуган.

И не понять, что его так напугало.

– Знаю, – сказала она.

– Есть одна девушка, которая бегает на свидания к парню из купеческого семейства. Заявляется, пока его родни нету дома. Ты должна найти этот дом.

– Что про него нам известно?

– Больше ничего.

Алис нахмурилась.

– Будь это просто, я бы все сделал сам, – произнес залатанный. – Ты найдешь этот дом. Установишь слежку и, когда у парочки состоится любовная встреча, прервешь потеху и убьешь девчонку.

Алис переступила с ноги на ногу. Часть ее уже отказывалась наотрез. Искать купеческий дом, где предаются счастью юные любовники? Да там таких половина. И ладно бы идти навстречу опасности, пусть даже нарываться на драку. Но перспектива кого-то убить – сперва выследить, а после превратить в труп – походила на взгляд с обрыва. Враз поплыла голова, а сердце поскакало стремглав. Она сказала себе, что только от возбуждения.

– Прикончить ее?

– Да.

– Она одна из тех, кто убил моего брата?

– Она из тех, кто против нас. Это все, что тебе надо знать.

– А ее парень?

– Срать я на него хотел. Но девушка умрет.

Она попыталась представить, как поступил бы на ее месте Дарро. Что бы ответил и как бы он это сказал. Брат проявил бы бесстрашие. И суровую твердость. Ей не хватало ни того ни другого – но можно было этому научиться. Подражать ему, пока рано или поздно это не окажется правдой. Она улыбнулась его улыбочкой, развязно оперлась о стену, опустила ладонь на дубинку. Дыхание было прерывистым, сердце дубасило в грудь.

– Девчонка, что встречается с парнем? – протянула она. – Попросите еще выследить кого-нибудь, кто умеет дышать.

– Признаю, сведений не особенно много. Но сделаешь все возможное – получишь хорошие деньги.

Вообразив Дарро, она пожала плечами:

– Ну, тогда все возможное сделаю.

22

– На Камнерядье завелась пошесть, – сказала Черная Нел. – Дворцовая стража три улицы закрыла на карантин. Войти позволяют любому, но попробуй выйти обратно, и тебя нашпигуют стрелами, а тело сожгут.

– Дурное знамение, – вставил присказку Квинн.

«Последнее время кругом одни дурные приметы», – подумала Сэммиш. Едва не сказала вслух, но побоялась, что с ней согласятся. Прошло уже шесть дней с тех пор, как она гостила у Саффы и Горо, и мерная речь смуглой женщины до сих пор не шла из ушей.

«Мы окунулись по уши», – так она ответила Алис. Казалось, годы тому назад. Тогда она еще не знала, насколько глубоко они занырнули и какие тут темные воды.

В «Яме» было даже уютно. Бедность доводила Долгогорье с Притечьем до отчаяния. Жители замерзали, коли ожесточалась погода, или мучились голодом, коли кончались деньги на пропитание. Люди получали в брюхо ножом из-за кошелька медяков, сердечной измены или бессильной, бешеной злобы на то, что другой жизни им не видать. А вот с чем они не сталкивались в обиходе, так это с черной магией и княжьим престолом.

Сэммиш сидела в углу, вперив глаза в миску с луковой похлебкой. Никто ее не замечал, потому что ей этого не хотелось. Хотелось сделаться незаметной для всех, навсегда. Мысли кругами возвращались к Саффе, сидевшей в чудной хижине на Ильнике. К сухому голосу и словам: «Она пришла на наш зов». В самом ли деле? Сэммиш всю жизнь прожила среди китамарской бытовой ворожбы: гадалок, оберегов от крыс, травознатцев – их чаи сулили здоровье, счастье в любви и возвращение всяческих потерь. В основном это все были обычные тычки, только под другими названиями, но на свете существовали и настоящие чары. Саффа ли обрекла Оррела на медленную, страшную смерть или парню просто не повезло? Оррела вытошнило, когда при нем умер его знакомый. Ну и что? Тошнота впоследствии не прекратилась, но ведь он прятался в чумном бараке. Люди всегда болеют. А Сэммиш – сама ли вычислила верное угодье для своей охоты или ее таки приманил какой-то дух? Не хотелось думать о себе как о незначительной фигурке в большой игре, которую ведут ей неподвластные силы. А если и так, то уж лучше эти силы оказались бы золотом, острыми клинками и политикой. Но разве Седая Линнет не называла маленьким волшебством то, как Сэммиш легко, по желанию, делалась незаметной? Вдруг это правда потустороннее?

Мысли Сэммиш отчаянно метались, скакали внутри черепа, как воробьи, пытаясь найти открытое окно. За ее неподвижным спокойствием бесчинствовали шторма.

– Слыхал, в зернохранилище завелась плесень, – произнес худой ханч, сидевший у огня. Сэммиш его не знала, зато, похоже, знали другие. – Зеленая парша. От такой заболеешь и двинешься умом.

– Беда, коли правда, – язвительно посетовал хозяин корчмы. – Если пивовары не договорятся, чтоб храмовники подтаскивали дешевый левый ячмень, летом за бочку пива я с вас последнюю шкуру сдеру. – Его голос оживился.

– Непростой намечается год, – продолжала Черная Нел. – До нового урожая мы все схуднем, как пить дать. – И добавила: – Хоть бы чума, мать ее, не расползлась. Карантин на Камнерядье дело хорошее, но во дворце начинают подумывать, что зараза уже здесь. Того и гляди сожгут Долгогорье дотла с нами вместе.

– Эй, – резко осадил хозяин. – Не надо таких разговорчиков.

Сэммиш цедила похлебку. Народ нередко, чутка подвыпив, костерит невзгоды, которые знать и купцы сыплют на головы долгогорских инлисков. Если корчмарь вдруг заопасался последствий, то за этим стоит нечто большее. Или это напуганной Сэммиш всюду тревожно, за всем мерещатся угрозы и предвестия зла.

Со стуком отворилась, затем закрылась входная дверь, и через занавеси, удерживающие тепло, внутрь прошла не кто иная, как Алис.

Будь Сэммиш с ней незнакома, решила бы наугад, что Алис работает на Тетку Шипиху. В коже и добротной шерстяной пряже, на ней были черные сапоги и широкий пояс. Единственным намеком на небогатое состояние владелицы была залитая свинцом дубинка вместо клинка. Она оглядела общий зал – от такой улыбочки и лихорадочно-ярких глаз Сэммиш почувстовала себя неуютно. Алис ее не заметила, и Сэммиш воспользовалась моментом, чтобы порассматривать пристальнее.

Волосы Алис были подобраны под вязаную шапку, только над ухом выбилась кудрявая прядь. Широкие скулы почти бесцветны, прихвачены морозом. Ее тело, хоть и скрытое под зимней одеждой, навевало у Сэммиш ощущение тягучей ломоты, которой не следовало предаваться. Все как обычно. Алис смотрелась красавицей, но красивой подруга выглядела всегда. Сегодня вдобавок она была резкой – твердой и ломкой, как надтреснутая льдинка. И это для нее было ново.

«И чего мы тогда не сбежали, – подумала Сэммиш. – Как только Оррел срезал с синего пояс, надо было дуть за городские ворота и не останавливаться». Сэммиш, позволив себе стать заметной, помахала ладошкой. Залихватская улыбочка Алис мигом сменилась куда более искренним чувством. Может, облегчением. Странновато. Обычно, когда они сталкивались друг с другом, легче на душе становилось Сэммиш.

– А тебя раз, два – и обчелся, – сказала Алис, проскальзывая напротив Сэммиш на лавку. Не совсем обвинительным тоном, но, опять же, и не особенно дружелюбным.

– Занималась кой-чем, – ответила Сэммиш. – Кажись, и ты тоже. – Сидя вблизи, она могла рассмотреть швы на куртке Алис. Черной, толстой, пошитой тройным стежком. Добрая выделка. И дорогая. Сэммиш уже видала ее, но сейчас, при мысли о том, как Саффа клянчила у друзей и родных плаченные за куртку монеты, фасон ей существенно разонравился.

– У меня большие подвижки, – весело сообщила Алис. – Ко мне приходил Трегарро. Тот, залатанный.

– Я помню, кто это.

– По-моему, наши готовятся к чему-то крупному. Скоро убийцам Дарро придется совсем несладко. Всех деталей не знаю, а о том, что знаю, не могу… не могу рассказать. Ну ты понимаешь.

Сэммиш не засмеялась, а если б и засмеялась, то не от радости.

– Понимаю.

– В общем, худо им будет, – сказала Алис, словно делясь доброй вестью. У Сэммиш защемило в животе. Должно быть, она охнула, потому как Алис взглянула на нее с извинением. – Не то чтобы я не хотела с тобой поделиться. Пообещала молчать. Может, потом, когда все будет сделано.

– Да неважно, – ответила Сэммиш.

Алис накрыла ладонью лежащую на столе руку Сэммиш. В глазах ее стояла почти что мольба.

– Не сердись на меня. Ты в деле от начала и до конца, этого я не забуду. Даже когда мне приходилось работать одной, ты была рядом. Я не пытаюсь тебя отшить.

«Она чем-то сильно испугана», – сообразила Сэммиш и удивилась горечи этой мысли. В моменты уверенности, ожесточения или грусти Алис считала Сэммиш сносной компанией, достойной теплой постели среди студеного Камнерядья или пива, раз не нашлось собутыльников поприличней. Когда же Алис охватывал страх, Сэммиш становилась незаменимой. В хорошем смысле это звучало так – она была той, к которой Алис шла, когда на кону стояло всё.

В голову лезли и другие, менее ласковые описания.

«Стоит мне выложить всё, что я знаю, – подумала она, – как ты тут же помчишься на Ильник убивать Саффу, если достанет сил. Или хуже того – вывалишь все перед бледной женщиной, чтобы тебя погладили по голове».

– Можно и не рассказывать, – произнесла Сэммиш вслух. – Ничего страшного.

– Ты не злишься?

– Нисколько, – сказала Сэммиш, находя, к удивлению, что это правда.

Что-то тяготило, стесняло ей сердце, однако не злость.

Все разговоры в «Яме» стихийно приостановились в один и тот же момент, и отчетливо, как у актера на сцене, прорезался голос хозяина:

– Нынче по улицам бродят боги. Я лишь советую – поосторожнее. – Корчмарь отвел взгляд, смутившись тем, что во внезапной тишине все его слышали, и голоса посетителей загудели вновь. Будь Сэммиш в настроении искать приметы, одна была бы налицо.

– Надо чего-нибудь выпить, – сказала Алис. – Хочешь винца или сидра?

– После супа не лезет уже.

– Точно? Я угощаю.

Угощает скрывающаяся на Ильнике темноглазая женщина с поломанной жизнью, хоть и не знает об этом. Сэммиш вспомнила день, когда Алис предлагала ей монету за помощь. И была рада, что вернула серебреник обратно.

– Никак не лезет, – сказала она.

Ежегодные церемонии, сопровождавшие Длинную Ночь, захватили дворец и большую часть Зеленой Горки. Благородные семейства по очереди принимали у себя князя Бирна а Саля со свитой, а дворец в ответ был открыт для традиционных празднований братств и отправлений частных обрядов. На перекрестках вывесили хрустальные фонари, галереи и храмы наполняла музыка. По исчислению Братства Кловис прошел седьмой год, и члены Братства, в масках и рубищах, раздавали на улице амулеты и полынные леденцы. Трегарро слыхал, что на Десятидневье их показная благотворительность выльется в оргию небывалого размаха, но подобные сплетни гуляли и про Братство Дарис, а уж он-то по опыту знал, что это ложь.

Сейчас Андомака была где-то с празднующими, представляя и Дарис, и Чаалат. Двойные обязанности означали, что остаток времени, уделяемый дому, она проводила то в общих палатах, то в храме. На Шестидневье братство посетил сам Бирн а Саль с Халевом Карсеном по правую руку, и Андомака приняла обоих радушно и радостно, будто не велось никакой теневой войны между ними. От этого у Трегарро сводило шею.

Ходила молва о неспокойстве. Карантин на Камнерядье посеял волнения за окончание сезона, а Бирн а Саль мало что делал для успокоения подданных. Судачили, как он напивается и орет во дворце, словно ему не дает покоя нечистая совесть. Не исключено, так и есть. Но загнанный в угол зверь наиболее опасен, и если князь прыгнет на них, то за его спиной будет стоять вся мощь закона. Трегарро был безвылазно прикован к дому Братства, охраняя не Андомаку, но мальчика, который теперь был Осаем. Того, кто занимал самые тайные покои, часами просиживая в храме за игрой в красные и белые бусины на замысловатой доске. Трегарро немного умел в нее играть, не будучи знатоком стратегий. Иногда Осай сражался сам с собой, с одинаковой сосредоточенностью передвигая попеременно то красную, то белую бусину. Иной раз он подзывал Трегарро, предоставляя выбор цвета. Они сидели напротив друг друга долгими, напряженными часами, состязаясь за позиции на доске. Порой пили пиво. Порой разговаривали.

– До сих пор тянет кликнуть дворцовую стражу, – сказал Осай, двигая одну из бусин на угловую клетку, где она могла начать новый круг. – Въелась привычка, да? Моя охрана всегда была под рукой целых… уфф, долгое время. Подбешивает, как вспомню, что нынче они преданы не мне, а Бирну.

– Должны быть вам, – сказал Трегарро, – и будут вновь. – Он потянулся к белой бусине, готовясь перекрыть угловой сектор, но в последний момент осекся и убрал пальцы. Ход в угол был ловушкой. Он выбрал другую бусину из внутреннего круга.

Осай невесело улыбнулся.

– Терпеть не могу полагаться на скрытность. Дайте мне шанс вскрыть недругу горло, и я в порядке. Но это… ожидание? Опасность не дает мне покоя каждую минуту. – Он подвинул не угловую бусину, а соседнюю, потом слегка качнулся назад и провел по щеке растопыренной ладошкой. При этом жесте Трегарро ощутил мимолетную дурноту. Прежде князь проделывал его несчетные разы. Хорошо сознавая необходимость такой глубинной магии, разум капитана отчасти бунтовал против нее. Безотчетно он причислял мальчишку к разряду уличных балаганщиков и придворных шутов, передразнивающих речь и повадки знати. Этот спонтанный жест в исполнении незнакомого тела вернул назад всю необычность их положения.

Осай вопросительно поднял свои юные карие глаза. Трегарро походил одной из бусин.

– Мы вас больше не подведем.

– Я надеюсь. Чем дальше тянутся кровные узы, тем труднее перемещаться. Дети и братья – лучше всего. Племянники и племянницы тоже сойдут. С двоюродными, как сейчас, уже начинаются накладки. Заиметь отпрысков про запас полезно, на случай непредвиденных бурь, а у меня хватает врагов. В наши дни по улицам бродят боги. И погляди на меня. – Он вскинул свои тощие, мальчишечьи руки. – Если ты считаешь, что кто-нибудь посадит этого огузка в тронный зал Китамара, ты в дупель нажрался. Пока не попаду во дворец, я постоянно рискую – но быть этим ребенком хуже всего! Суньте меня в шкуру аристократа, и я получу хоть некоторые права. А если Бирн а Саль бросит в темницу на пару десятков лет безвестного мальчишку с Медного Берега, кто ему возразит?

Трегарро понимал, что Осай не нуждается в его ответе. Князь пользовался им в качестве повода поговорить самому с собой. А еще он довольно немало выпил. Осай покачал головой и подтолкнул угловую бусину на ряд ближе к центру доски.

– Ирана обязана была знать, что Бирн незаконнорожденный, – продолжил Осай. – Она его произвела на свет. Но не исключено, что об этом знал и Таллис. Этот с самого рождения был с чудинкой, и, оглядываясь назад, Бирн на него не очень-то похож. Наши таинства приводили Таллиса в трепет. Но можешь ли вообразить, что дашь другому мужику трахнуть свою жену, а после будешь растить ребенка как собственного, все время помня и проглатывая унижение – лишь ради того, чтобы подгадить своему брату?

– Такой вопрос никогда не всплывал, – сказал Трегарро.

– А то и отцу, – добавил Осай, словно собеседник не раскрывал рта. – Может, я сделал что-то не то, пока они были детьми, и он возненавидел меня как отца прежде, чем стал ненавидеть как брата. – Князь вздохнул. – Какие они были хорошие детки, все трое. Два пацана и девчонка. Таллис, Осай и Ханан. Но вдруг я чересчур склонялся к Осаю, и Таллис заревновал? Он был чувствительным ребенком. У него была борзая, которую хотелось Осаю, и я разрешил тому забрать пса. Может, вот оно, семя всей хераборы. Обычно так судят о девочках, но, помяни мое слово, мальчики в детстве куда ранимей. Ведают боги, я нагляделся на всяких, пока их растил.

Трегарро почувствовал новую волну несообразности, когда осознал, что мальчик говорит уже не как Осай, а как отец Осая, князь Арис, умерший почти век назад. Тоску в голосе мальчика вызвала память о сказанном и совершенном его родным дедом. Когда-то князь Осай написал на воде свое имя, пригласив духа занять свою плоть. А с человеком прошлого его воплощения Трегарро никогда не встречался. Осай передвинул очередную фишку, съедая одну из белых бусин Трегарро. Выщипнул ее с доски, как насекомое, и бросил в горку отбоя.

– Теряешь внимательность, – заметил он.

– Вы бы меня все равно обыграли, – сказал Трегарро.

– Верно, но победа ценнее, когда ради нее приходится попотеть.

– Буду стараться вас разбить, о властелин, – улыбнувшись, произнес Трегарро. У него ушло какое-то время на поиск годных контрмер, но все-таки он их нашел. Осай с одобрением кивнул, увидев, куда опустилась белая бусина, но на шутку Трегарро ничем не ответил. Человек с залатанным лицом заподозрил, что ненароком нанес обиду. – Я не хотел позволять себе лишнего.

– Да позволяй, эка невидаль! Сейчас я ни над чем не княжу.

– Мы оба знаем, что это не так, но благодарю вас за разрешение.

Осай отмахнулся тонкой смуглой ладошкой. Трегарро начинал осуждать свое далеко зашедшее любопытство. Но час сожалениям придет позже.

– У Андомаки нет детей, повелитель. Когда она станет княгиней нашего города…

– Да, мне придется озаботиться этим вопросом. Прошло много времени с той поры, когда я была беременной. У этого состояния есть очень приятные стороны.

– То есть когда-то вы были женщиной?

– Мужчинами, женщинами. Отцами, матерями, сыновьями и дочерьми. Я видел, как растут мои дети и становятся моими братьями, сестрами, дядьями и тетями. Двоюродными дедушками и бабушками. Я держал на руках младенцев с их первого вздоха и держал их сморщенные, высохшие, желтушные руки при вздохе последнем. От рождения до смерти, я наблюдал жизненный путь целиком – и снова, и снова. Мне лучше прочих известно, кто мы такие.

– А кем были вы? Я имею в виду, вначале. Кем родились?

Осай, мальчик или Арис, хихикнул.

– Я – Китамар. Я родился городом, – сказал он, переставляя красную бусину в центр доски, и Трегарро стало ясно, каким образом будет проиграна эта партия.

23

Главный зал Китамарского дворца освещала тысяча крохотных, не больше мизинца Андомаки, свечек, да еще полдерева горело на длинной железной решетке. В воздухе стоял запах горящей живицы, терпкого вина и простых, неярких духов, вошедших в моду в этом году. Среди скопления придворных расхаживал певец, проникновенно выпевая гимны полудюжине богов поочередно, от него не отставал аккомпаниатор-барабанщик.

В боковых галереях гости собирались в кружки для бесед. Инлиска в пестрых шалях демонстрировала перед восторженной, а местами равнодушной, знатью мелкие заклинания, а может, обычную ловкость рук. Скоморох отвешивал шуточки, построенные так, чтобы никого не задеть. Священник приходской церкви совершал обход с мешком для подаяний, принимая серебряные и медные монеты, а взамен выдавая наслаждение безгрешностью. Пускай даже те, кто облачен в мех и тончайшие шелка с драгоценностями на шее и сугробами манжет, почувствуют себя щедрыми и великодушными.

Слуги подносили говядину и вепрево мясо поближе к наиблагороднейшим ртам в Китамаре, а после убирали плоские подносы, дабы вытереть натекший жир. Здесь не допускалось ничего несвежего или пользованого. Даже к светильникам был приставлен наряд из молодых скромниц, что, не смея пялиться на высших, ненавязчиво следили за пламенем и меняли свечи. Дворцовая стража носила свои красные плащи как на парад – с блестками на воротниках и обшлагах, вшитых нарочно к этому случаю.

Каменные стены, по контрасту, были темными, древними. Им помнилась война и кровопролитие. Свет, казалось, говорили они, мимолетен. Сажа с окалиной – долговечны. Временами, как сейчас, дворец напоминал Андомаке старого солдата, вынужденного рядиться в платье с оборками. Прекрасные и яркие декорации. Манящие обещания веселья и теплого света. Каменная основа безучастно терпела их иллюзорность. История примеряла на себя новую надежду.

От Длинной Ночи прошло десять дней. Город по большей части откатился к обычному, повседневному ритму. Гирлянды с заборов и окон уже были сорваны либо побурели, теряя иголки и листья. Открылись рынки для тех, кто был готов что-нибудь продать или купить по морозу. Только дворец да Зеленая Горка поддерживали праздничную атмосферу, отмечая уже миновавшую дату – потому, что могли себе это позволить. По общепринятому укладу сегодня был первый день нового года и начало длительных, неспешных холодов, что рано или поздно должны будут окончится весной. Притом существовали и другие способы годовых отсечек.

Официальный календарь начинался со дня, когда Бирн а Саль неправедно возложил на себя княжий венец. Приверженцы Шау, Ламмаса или Эмурийских мистерий отсчитывали свои даты от замерзания реки. Дайанцы – от равноденствия. Была тысяча способов описывать круг времен года с небесным движением солнца, и кто-то непременно отстаивал их правоту. Будь это музыкой, в уши вливалась бы какофония. Но Дворец и Храм придерживались всеобщего календаря, поэтому справляли Десятидневье, а князь открыл свои палаты – хоть и не слишком-то широко. Достаточно, чтобы впустить лиц благородного происхождения. Андомака слыхала, что купечество Речного Порта, поскольку сюда их не позвали, затеяло собственный пир, как тень настоящего празднества. Стало интересно, правда ли это и будет ли там присутствовать неуловимый любовник Элейны а Саль. Хорошо бы посмотреть своими глазами, даже если придется отправиться инкогнито.

– Сегодня вы выглядите очаровательно, Андома, – произнес чей-то голос, и с воображаемого пира торговцев она вернулась в действительность. К жрице подступил Баразин а Джименталь, и с последней встречи у него чуточку одрябли щеки. Женитьба нагнала ему лишний вес.

– Вы очень добры, – сказала она, склонив голову. Оба понимали, что вельможа сейчас выступил с приглашением, а она от него отказалась. Любой искушенный придворный заметил бы это, но все прошло должным образом. Никто не почувствует себя в обиде, за исключением новой жены Баразина. Он улыбнулся, кивнул и вернулся к толпе придворных. Андомака однажды поцеловала его, когда оба были подростками, и владыка дома все никак не избавится от воспоминаний. По-своему это было довольно мило.

Семейства дворца и Зеленой Горки, их компаньоны и домочадцы бродили по залу, общались, прикасались друг к другу и уклонялись от прикосновений. Вот Мича Рейос, с тех пор как заболел ее муж ставшая главой семьи. Вот кузен самой Андомаки, Обер Чаалат, с чересчур широкой улыбкой и блестящим от пота лицом – уже пьян. Низенький Джабин Карсен с церемониальным мечом на боку, который, наверно, согнется при попытке его извлечь. У каждого из них водились свои интриги и тайны, предметы обожания и неприязни. Собравшееся на этом вечере общество состояло из стольких обществ, сколько явилось участников, и лишь немногие имели общие интересы. Андомака находила все это изысканным и комичным, а также тоскливым – примерно в равной пропорции.

Единственного человека, которого ей хотелось увидеть, здесь не было. Она прошлась по залам поменьше – с тем же успехом. При всей своей величавости дворец был компактнее и теснее, чем владения домов на Зеленой Горке. Его сооружали в давнюю эпоху, когда Китамар был меньшим, менее цивилизованным и менее склонным прощать ошибки, и века пронесли его летопись в холодном камне толстых стен, галерей и приемных палат, что поражали размахом – тогда, в дни постройки. Среди развлечений и музыки, пива, вина и сидра оставалось не так много уголков, куда могла бы пойти девушка вроде Элейны, и еще меньше, где она могла бы уединиться. Андомака знала большинство этих мест, но не все. Пока что.

Она почувствовала, что приближается к цели, когда поднялась по узкой лестнице в каменный сад на крыше дворца. Там ревело пламя костра, насыщая воздух дымом, излучая жар, которым невозможно согреться. Костер едва не обжигал подставленную щеку, пока вторая мерзла на холоде. Старшие представители знатных семейств оставались внизу, в относительном комфорте, пока их потомки кружились под синей недвижной луной в красном мелькании пламени.

Прошло немного лет с тех пор, как сама Андомака числилась среди молодого поколения высокородных кровей. Прекрасно помнилось, как она рвалась прочь от унылых, скучных разговоров старших туда, где собирались сверстники. Разумеется, за ними неустанно бдили дворцовые стражи и шапероны домов. Их свобода была постановочной, но иной им не доставалось и так, пока молодежь не входила в возраст.

Она неспешно брела среди игрища света и тьмы. На вершине Китамара дул холодный ветер, и от него нечем было отгородиться.

В желто-голубом платье, Элейна стояла у восточного карниза, далеко от костра. В ее волосы были вплетены серебряные нити, а на шее она носила шарфик, чтоб не замерзнуть. Девушка разговаривала с одним молодым солдатом, но тут же отпустила его, увидев идущую к ней Андомаку.

Отсюда, с края крыши, западная половина города расстилалась картой самой себя. Под обрывом у ног – длинная круча Старых Ворот, косые зигзаги и петли улиц, будто змеи на детских рисунках, и сразу за ними – бледный лед на реке. По берегам реки сверкали кварталы – свечами, фонарями и факелами. С высоты стирались все рубежи и различия между Речным Портом и Новорядьем, Притечьем и Долгогорьем. Лишь Храм выделялся, как межевой столб, вздымая свой камень над блеклым деревом инлисских построек. А далее шла городская стена, и за ней тянулась бесконечная темень загородных полей. При взгляде отсюда Китамар был единым огромным организмом, и они стояли у его головы. Наверху – убывающий месяц и необъятная звездная ширь. Прекрасно и жутко. Элейна прервала тишину.

– Андомака. – Ни «Приветствую, сестра», ни «Благословляю в новом году», ни иные формальные любезности, допустимые между ними. Девушка общалась с нею вольготно, отбросив защитные барьеры. Наблюдать за этим было все равно что за мышкой, приученной радоваться кошачьей компании.

– Элейна, – молвила Андомака, подстраиваясь под ее ритм и тональность, чтоб поддержать доверительное общение. – Как ваше сердечко?

Смех девушки был отрывистым и жестким, как кашель.

– Бывало и лучше. Я уже…

Андомака молчала, думая, что та подыскивает слова, а потом, обернувшись, увидела, что девушка плачет. Андомака заставила себя взять ее за руку. Странно, но у Элейны были теплые пальцы. Может, оттого, что ее молодость отрицала холод.

– Все хорошо, – сказала ей Андомака. – Чего б ни стряслось, все будет хорошо.

– Это глупо. Я не должна… Я должна быть счастлива.

– Отчего?

– Оттого, что свободна.

В груди закололо с досады, когда перед Андомакой начала вырисовываться причина расстройства княжны.

– Вы порвали с…

Элейна посмотрела на небо с дрожащей улыбкой на губах.

– Да. Любой другой исход подверг бы его опасности.

Итак, возникли откровенно издевательские осложнения. Пока девушка втихомолку бегала к своему тайному воздыхателю, она была доступной мишенью – вне присмотра красных плащей. Теперь, оберегая любовника от отцовского гнева, она обезопасила в первую очередь себя. Только отчасти, конечно. Андомака взглянула за край, на скалу основания дворца, потом назад – на пламя кострища. Нет невозможного в том, чтобы столкнуть девчонку с карниза и назвать это несчастным случаем. Однако на крыше много чужих глаз, так что неясно, сыграет ли подобная ставка. Обвинение в убийстве может всплыть даже потом, когда Андомака – или Осай в ее теле – вернет себе этот город. Она покачала в руке девичью ладонь. Резко выпрямить руку, чтобы обездвижить локоть, – и поворот в талии. У Элейны не будет выбора, кроме как шатнуться вперед. Отпустит ли она руку, когда сорвется? Или утянет Андомаку с собой?

«Нет, так нельзя». Слишком много неопределенного риска. Действовать надо продуманнее. Она не осознавала, что вздохнула сама, пока девушка не сжала ей руку.

– Спасибо, – сказала Элейна, очевидно приняв вздох за знак сочувствия.

Андомака склонилась к девушке и поцеловала в лоб. Пожалуй, другой способ найдется.

– Вы уверены, что поступили правильно?

– Я – княжна. Что мне еще было делать?

«В том-то и дело, что нет», – подумала Андомака. Столько жертв и обид, чтобы защитить уже опороченную семейную честь. Она посмотрела вниз, на огни Речного Порта. Где-то там, среди далеких улиц и низеньких башен, влюбленный юноша уставился на дворец, и его сердце сжимает то же горе, что у Элейны. Это было бы умилительно, не влеки за собой судьбу целого города.

– Вы не стали бы первой, имевшей любовника, – тихонько хихикнула Андомака. – Помимо жены, Осай делил постель и с другими женщинами. Об этом известно всем.

– Не сравнивайте.

– Потому, что он был мужчиной?

Кажется, щеки девушки покрылись румянцем, но при луне трудно было убедиться наверняка.

– От этого все иначе.

– Иначе. Но это не означает, что невозможно. – Она развернула девушку к себе. Белки глаз Элейны рассекали красные прожилки, а веки опухли, будто ее ударили по лицу. Плакать ей совсем не идет. – Свои жизни мы посвящаем нашему городу, вы и я. За город мы выходим замуж. Городу мы приносим детей. Вручаем ему наши семьи и нашу кровь. Для нас это жертвенное призвание и наш долг. Но это не все, что есть мы. Вы должны сами брать удовольствия от жизни. Никто вам их не подарит. – Андомака закашлялась, ошарашенная напором в собственном голосе. Ее речь звучала почти сердито. Есть над чем подумать. – Как его имя?

– Я не… мне никак…

– Назовите его.

– Гаррет.

– Ступайте к своему Гаррету, – сказала Андомака. – Не как Элейна а Саль, княжна и наследница. Ступайте как женщина к мужчине. Покажите, на что в вашей жизни ему разрешается притязать, а на что – нет. И откройте в нем то, что вам послужит опорой.

– Вы… а у вас… я имею в виду, а вы сами?

Андомака поняла суть вопроса и с трудом, но таки удержалась от презрения в голосе. Она будет той, кем необходимо быть в данный момент. Другой она станет позже.

– Я тоже женщина.

На лице девушки расцвело удивление. Нет, не удивление. Надежда. Вот что было ей нужно. Дозволение немного согрешить – с нее хватит. При игре вдолгую не менее действенное, чем прогулка до карниза и шаг за край.

– Элейна! – Они обе обернулись одновременно и увидели на фоне огня шагающий к ним мужской силуэт. Элейна резко отдернула руку – это интересно было подметить. Андомака переводила взгляд с черного мужчины на девушку и обратно, пока подошедшая фигура не разрешилась в Халева Карсена.

Этого человека она знала с юности, но всегда несколько отдаленно. Он был известен как лучший друг и ближайший советник Бирна а Саля. Сейчас мужчина казался рассерженным как никогда. Или, быть может, взволнованным. Он почти открыл рот, но тут же, видимо, передумал. Андомака поставила б золото на то, что изреченные им слова оказались не теми, которые изначально пришли на ум.

– Кинт вас повсюду искал.

– Простите, – сказала Элейна.

– Пожалуйста, срочно посетите отца.

Элейна кивнула и отправилась прочь. Андомака отчасти ждала, что девушка обернется, но та не оглядывалась. И почти не сомневалась, что Карсон пойдет вместе с ней, но тот остался.

– Прекрасно выглядите, Андомака, – сказал он, и здесь о романтическом приглашении речи не шло.

– Как и вы, Халев. Власть вам к лицу.

– Этому я не поверю. – Что-то здесь было не так. Собеседник говорил излишне жестко и тщательно подбирал слова. Неясно, что за этим крылось, но факт того, что он начеку, уже значил многое. Если озабочен был Халев Карсен, значит, озабочен и Бирн а Саль. И если именно она тревожит обоих, то, значит, они ступили на нежелательный путь и по нему неплохо продвинулись. Она улыбнулась, взяла советника под локоть и повела обратно – к огню и веселью.

– Прекрасна, не правда ли?

– Кто?

– Молодежь. Трудно поверить, что и мы когда-то были такими.

– Мы сами еще не состарились, – бросил Карсен. И, смягчаясь, добавил: – Как бы мы себя при этом ни чувствовали.

– У вас утомленный голос.

– Время года такое, – солгал Карсен. – Я сделаюсь радостен, когда сойдет темнота. Только и всего. Вы помните, как моя сестра решила присоединиться к песнопевцам? Стояла на углу без сорочки, взывала «Свет, вернись!».

Андомака улыбнулась и покачала головой:

– Не припомню. У меня б отложилось такое событие.

– Предполагаю, дело замяли родители. В любом случае в нашем доме об этом ходили толки. А вы по-прежнему служите Братству Дарис?

– Время от времени, – солгала Андомака.

– Вам стоит чаще бывать во дворце. Я знаю из первых уст, как ценит Бирн ваше общество.

Это что, угроза? Или проверка? Андомака безучастно улыбнулась.

– Почему бы и нет.

Они дошли до ступенек, спускавшихся в теплоту общего зала. Советник воспользовался случаем убрать руку от спутницы, и Андомака не стала цепляться. За Халевом было интересно и поучительно наблюдать – как будто читать стихотворение на поверхностно знакомом языке. Неясно, действительно ли он обеспокоен, как ей казалось, – возможно, ее обманывала собственная тревога. Но она четко увидела, как напряглись его скулы при первых возгласах из главного зала – смехе и громком уханье. С Карсеном впереди они ускорили шаг, и представшая внизу сцена оказалась, пожалуй, самым неожиданным событием вечера.

В пространстве огромного зала Бирн в Саль, князь Китамарский, самолично скакал среди собравшейся знати, как малый ребенок у себя в детской. Между ног он зажал метлу и на бегу нахлестывал ее, как лошадку. Дворцовая стража, стараясь, как могла, расчищала путь, но он перемещался непредсказуемо. Лицо было бледным с нездоровыми пятнами красноты, словно князь намазался румянами и как следует пропотел. Ширилась пьяная улыбка, и все, мимо кого он скакал, хохотали и хлопали его по плечу. Куда им деваться. Он же князь. Он – сам город.

– Прошу прощения, – сказал Карсен и двинулся сквозь толпу. Андомака следила за ним, и за князем, и за сообществом высших городских семей. Не ее одну мучила неправедность этой картины. Чувство тревоги и пагубы стояло в воздухе, как запах вина, копоти, тел. Лишь немногие знали, что трон занял фальшивый князь, но кто, помимо нее, эти люди – было доподлинно неизвестно. Андомака тоже хлопала и смеялась – вела себя так, будто попала на замечательный розыгрыш. Но мысленно, в уединении разума, проговорила: «Ты изменник по крови. Я убью тебя, твое семя и вытравлю пятно твоего правления из истории. Ты будешь всеми забыт». После этого смеяться стало намного легче.

Князь заухал опять, повернулся и понесся галопом в другом направлении. Красные плащи поспешили вперед него, и барабанщик на ближней галерее начал отбивать дробь. Кто-то затянул народную песню, до того старинную, что половина слов была на древнеханчийском наречии. Постепенно в хор втянулся весь большой зал. Этот напев был им знаком с колыбелек, а значит, навевал домашнее тепло и уют – хотя, если вслушаться, призывал к войне и кровавой сече. Присоединилась и Андомака, закрыв глаза, позволила мелодии себя захлестнуть. Все что надо, она уже сделала. Отвела внезапную угрозу, дав Элейне желанное разрешение продолжить свидания. И, сверх того, выведала имя любовника. Гаррет. Запах, на который она науськает маленькую волчицу и других из охотничьей своры.

Со стороны Элейны то была совсем незначительная обмолвка. Прозевать – легче легкого. Княжна так и не догадается о роли, которую в ее гибели сыграет эта оплошность.

24

Новый год встречал холодом. Сэммиш признавала, что дни увеличиваются и медленнее тают светлые часы. Но не испытывала этого на себе. Ясные, чистые небеса Длинной Ночи и последовавших дней канули в никуда. Над городом грудились тучи, темнея, как скалы. Из них сыпал снег, сухой и мелкий, точно бесчисленные малюсенькие зубы. Ветер, что его уносил, был колюч и беспощаден.

Во всем городе на домах больше не было украшений. Нынче никаких праздников – только долгое зимнее заточение и надежда на нескорую оттепель. Рыскающие по улицам псы отощали, а крысы оголодали и осмелели. Бездомным, кто разжился чашкой или плошкой, в богадельнях разливали пустой суп. Лари и полки, прежде вдохнувшие от щедрот урожая, продолжали тянуть свой долгий годичный выдох. Каждая закончившаяся банка, каждая клеть, переставшая снабжать чугунки вяленой свининой или говядиной, убавляли городу возможности дотянуть до лета. Карантин в Камнерядье, похоже, справлялся с болезнью – хворь не распространилась по городу. Но мужчины и женщины с Коптильни и Зеленой Горки были вынуждены перебираться через реку, чтобы купить еды, и дополнительный сбор для жителей восточного берега поднял цену на хлеб и сыр. Даже если откроют хранилища, а Камнерядье объявят очищенным и здоровым, Долгогорье не застраховано от голода по весне. Еда поступала к ним только тогда, когда кончались деньги на ее покупку.

Город расшатывался, как было заметно, наверное, всякому. И никто, похоже, не знал, что с этим делать, а Сэммиш меньше всех. Что тут придумать, только не высовывать голову и заниматься тем же, что и всегда: выживать. По утрам она брала черствый хлеб, если оставляли, и обходила улицы победнее. Если попадались люди Тетки Шипихи или просто более лихие, чем обычно, долгогорцы, она меняла маршрут, загибая крюки. За грошовый прибыток не стоило умирать, но если долго не получать и его, то нечем будет платить за комнату у пекаря. А без ее взносов пекарю не на что будет покупать муку и мед.

Все на свете зависело от всего остального, и все было тонко и хрупко.

Около полудня она, глядя в окна, изучала ставки, отмечаемые мелом в пивных, или чистила от пепла банные котлы возле Храма, или торила обледенелую тропу через город, собирая ножи для точильщика. Топая по льдисто-тусклым улицам с ладонями, мерзнущими в рукавах, Сэммиш почти забывала Алис и Саффу, Андомаку с Зеленой Горки и всю эту неподъемную грязную жижу, плюхнувшуюся на нее после гибели Дарро. А когда вспоминала, то убеждала себя, что не ей разгребать эту чужую бурду и хорошо, что с этим покончено. Порой даже убеждала успешно.

Ножи лежали в кожаной котомке: пара прямых лезвий из сапожной мастерской, набор ножниц по ткани от портного и – расширение клиентуры – пять резаков от кожевника с края города. Вонь сыромятной кожевни забралась ей в одежду, но платили там хорошо, и дополнительная работа восполняла потерянную точку у мясника.

Привычно, как в сто прошлых раз, она ступила под кров хибары точильщика. Стены пронизывал зимний холод, источаясь, точно жар от огня. Арнал сидел за работой. Железная печка не давала замерзнуть воде на точильном камне, а пламя отбрасывало чуточку света. Старик укутался шерстяными одеялами и надвинул на глаза кожаную шляпу, отороченную облезлым мехом. Волосы выбивались из-под нее, как лозы, проросшие между кирпичин. Взглянув на девушку, он быстро отвел глаза. Не изменился в лице, а будто лишь на мгновение почувствовал боль или жалость. Он отложил нож, над которым трудился – трехгранный шип с большой палец длиной, такими извозчики правят коням копыта, – и поманил ее ближе. Сэммиш внезапно охватило мрачное предчувствие, но лицо Арнала было вполне себе добрым. Она подошла, держа перед собой кожаную котомку.

– Сегодня приличный заказ, – сказала она. – Напряженный, видать, у кожевников месяц.

– Или хреновая выучка, – сказал Арнел, принимая котомку из ее рук. – Ничто не тупит лезвие быстрее неумелой руки. Присядь-ка ко мне. Надо с тобой поболтать.

Сэммиш проглотила извинение. Она не понимала, что сделала не так. Если вообще что-то сделала. Арнал пододвинул к печке маленький деревяный стульчик и остановил льющую воду маленькую помпу. Струйка на камне иссякла. Сэммиш смотрела, как вращается тонкий зубец точила и облетают последние капли. Будто предзнаменование.

– Я, эмм, решился на перемены, – не глядя на нее, произнес Арнал.

– Я могу набирать больше ножей, – сказала Сэммиш. – Я еще не ходила по хозяйствам Речного Порта. Там в половине домов готовят на собственных кухнях. Буду выходить на заре и каждую неделю доставлять вам дюжину сверху.

Арнал взмахнул ладонью, и она смолкла.

– Ты ни при чем. Со мною беда. Руки слабеют. Уже несколько месяцев как одрябли. И начинают трястись. Видишь?

Как только он об этом сказал, увидела. Раньше Сэммиш не присматривалась к пальцам точильщика. Толстым и заскорузлым по всей длине. Там, где желтые ногти соединялись с кожей, плоть побелела и растрескалась, как упавшая плитка. Подрагивание наводило на мысли о листьях под легким ветерком или о пламени свечки на сквозняке. Мастер уловил, что она смотрит на пальцы, и улыбнулся – с горечью.

– Вы показывались лекарю?

– С первого снега завариваю лечебный чай каждый вечер. Ненадолго помогло. Но теперь стало хуже, а отвар на вкус как ослиная моча. Я больше не могу трудиться как следует. В таком состоянии – никак. Ты ничего плохого не сделала. Просто я постарел и пора уступить дорогу.

– Ох, – сказала она.

– У меня есть сын, работает у лудильщика в Коптильне. У сына есть где поставить койку, и он разрешил мне к нему приткнуться. Может, сумею помаленьку помогать в мастерской, в дни, когда получше себя буду чувствовать. Но с этим делом, – он окинул жестом свой сарайчик, точильный камень, помпу и мутную воду с песком, – я кончил.

– Понятно, – сказала Сэммиш. Ее голос звучал спокойно, учитывая, как заметались мысли. К такому повороту она была не готова. Никак не догадывалась, что подобное может случиться.

– Эту пару лет ты здорово на меня поработала, – продолжал он. – Ты умненькая, а самое главное – надежная. Наверняка найдешь себе место, где с лихвой перекроют жалкие гроши, которые ты у меня получала.

– У вашего брата?

Арнал вопросительно наклонил голову.

– Ваш брат заведует трактиром, – пояснила Сэммиш. – А я научилась разбираться в отметках для ставок. Он себе часом никого не подыскивает?

Арнал опустил на колено дрожащую руку. В тоскливых глазах стояла жалость то ли к ней, то ли к себе, то ли к тому, как им подобных перемалывают жернова этого мира.

– Я у него спрошу, – сказал он, и по интонации это значило «нет».

Арнал подобрал котомку, развязал и стал осматривать ножи, вытаскивая их по одному. Теперь, зная о тряске в руках, она подмечала, как трепещут лучики света на железных гранях. Закончив, он отсчитал полдюжины медных монет. Пять старинных, с лицом князя Осая. Одну свежей чеканки – блестящую и несущую профиль Бирна а Саля. Точнее, она догадывалась, что, судя по всему, это он. Отпечаток выглядел не слишком похожим.

– Давайте вечером зайду за ножами, – предложила она.

– Подождут до завтра. Вдруг запоздаем и кожевники успеют унести выручку? – Он пожал плечами. «Теперь-то какая разница?»

– Тогда до завтра, – сказала Сэммиш. Уходя, она услышала поскрип помпы и шелест воды.

В последний, видимо, раз. Она свернула на восток, домой, в Долгогорье. Ноги отбивали согревающий на ходу ритм. Она размышляла о том, что теперь придется доставать деньги каким-то другим способом. Придется выспрашивать, нет ли у кого работы. А что она умеет? В чем сильна? Не сказать, будто Сэммиш одолевали тоска, унижение или потерянность. Она лишь сознавала их данность, принимала – и держала внутри под замком. Жилье в Притечье, работа в пивной, собственная постель. Все завертелось и разлетелось по сторонам, как кусачие снежинки, подхваченные ветром. Было больно, но не так остро, как она опасалась. Будто бы знала заранее, что мечта – это сон и однажды придет пора просыпаться. Разница между тогда и теперь была только в том, что эта пора наступила.

– Жестко с тобой приключилось, – выдыхая пар, заметила Алис во время прогулки. Одним из тех вечеров, когда ночевала в Долгогорье, а не торчала невесть где, куда заносила работа. У нее на шее красовался новенький красный шарф, а плащ из стеганой кожи так и просил, чтобы кто-нибудь оглоушил владелицу и его снял. Свинчатой дубинкой Алис потряхивала, как какой-нибудь зеленогорский хлыщ прогулочной тростью.

Сэммиш пожала плечами.

– Бывает.

– Бывает разное. Не всегда хорошее.

От других людей не ускользали ни время, проводимое Алис за пределами округа, ни деньги, прилипавшие к ее рукам. Сэммиш наслушалась и усмешек, и пересудов, и выдумок. Тетка Шипиха взяла Алис в тайные убийцы. Алис во дворце встретила девушку с точно такой же внешностью, и они поменялись местами. Она трахается с богатеем из Камнерядья, которому нравится держать на коротком поводке разбитную долгогорку. Ничего из этого не было правдой, но все подразумевало, что с Алис происходили какие-то странности. Она больше не укладывалась в Долгогорье, как раньше.

Для Сэммиш отныне существовало как бы две Алис. Сердитое, ранимое, прекрасное, смешливое и мягкое создание, по которому она молча тосковала уже долгие месяцы, и эта девица – полубандитка-полущеголь, которая старалась с ней чаще общаться, ведь Сэммиш знала истину ее превращения, и вдобавок Алис особо не с кем было поговорить.

Сэммиш понимала, что это самообман, но не могла избавиться от ощущения, будто первая Алис еще прячется где-то в городе, может, даже в родном Долгогорье. Зайди в нужную корчму или на рынок, попади к ней домой в подходящее время – и она окажется там, где всегда, где обычно. Они надерутся вдвоем горячим вином у театра, срежут пару кошельков и похохочут.

– Я имею в виду, – сказала настоящая, идущая рядом девушка, – не стоит из-за этого вешать нос. Я проявляла сочувствие.

– Извини. Я, наверно, не в том настроении.

– А ну как я тебя выручу, – сказала Алис, понизив голос до шепота. – Мы кое-кого ищем в Речном Порту. Не скажу зачем, но это сынок из купеческой семьи. Зовут Гаррет, и толком о нем ничего не известно.

Очевидные выводы из ее слов стелились перед Сэммиш, точно ковер. Загадочный молодой человек был новым интересом Андомаки и залатанного и стал бы новым заданием Дарро, если бы тот не погиб. Новой тычкой. И если Сэммиш согласится помочь, объедки со стола перепадут и ей. Воспринимать это так ершисто было не совсем справедливо. Алис зазывала ее на тычки и раньше. Все почти то же самое. Но по ощущениям далеко не то.

Сэммиш покачала головой.

– Мне это ни о чем не говорит. Знаю одного портняжку из Притечья, по имени Гарред, но ставлю в заклад мою ногу, что к твоему он никаким боком. Прости, тут я плохая помощница. Удачно тебе на него поохотиться.

Алис опешила, а Сэммиш пожелала, чтобы подруга сменила тему. Работа на Андомаку заказана наотрез, и чем настойчивее Алис домогалась до причины, тем сильнее Сэммиш хотелось объясниться, а все ею сказанное отправится прямиком на Зеленую Горку, в Братство Дарис. Лучше не разговаривать вообще. Сэммиш немного прибавила хода, и Алис подстроилась под ее шаг.

Улица выгибалась влево, в обход пустого колодца, далее пересекая стесненную, унылую площадь. Темнели полосы – следы фургонов, продавивших колесами снег. Тремя этажами выше к свесам крыш жались вороны, переминались и хрипло жалобились белесому низкому небу.

Об забор опирался Уллин, пуская сизый дымок из желтой костяной трубки. Приветственно вскинул подбородок, увидав Алис. Сэммиш он не признал, да и к лучшему. Алис сменила поступь, пружиня в бедрах – словно худощавый развязный парнишка с плавностью в движениях и готовностью к драке. Все, что она из себя строила, было спектаклем. Уллин оттолкнулся от изгороди, но навстречу не двинулся.

– Нам надо одну темку обстряпать, – сказала Алис.

– Не буду тебя задерживать, – ответила Сэммиш.

– Покумекай, что я сказала, лады? Ты здорово умеешь отыскивать нужные вещи. У нас такие люди без дела не киснут.

– Удачи, – неискренне пожелала Сэммиш. По крайней мере, неискренне в части «Найди, кого ищешь». Алис вразвалку подошла к Уллину, а Сэммиш взяла курс на восток, в сторону дома. Алис и Уллин обменялись фразами, но слов не было слышно, только дыхание курилось на холоде при угасающем свете. Уллин засмеялся и потянулся, заводя руку подельнице за плечо, но девушка отстранилась. Сэммиш еще не разучилась улыбаться. Не без ревности, но и та уколола скорей по привычке.

К тому времени, как она добралась до комнаты, надвинулась ночь. Не было никакого заката, только медленное помрачение мироздания. Кот сегодня нашел приют где-то еще, а может, наконец пересекся с псом, которого не смог превзойти в беге. Сэммиш, хоть и не устала, легла на кровать и задумалась, чем займется теперь, раз заработок с заточкой накрылся. В принципе, в городе есть и другие точильщики. Если найдется тот, кто решит расширить объем работы, может, и удастся сохранить прежний доход. Пускай впереди уже не откроется путь в лучшее будущее – лишь бы хватило монет на прокорм. Еще можно по-новой сходить в больницу, узнать, не нужны ли уборщицы за больными и умирающими. Заодно поглядеть – вдруг, вопреки всему, еще жив Оррел. Или пройтись по кварталам, вымаливая работу по дому в семьях богатых торговцев, хотя такие места ревниво берегут для своих, а за нее замолвить словечко некому.

Она закрыла глаза, призывая сон. Сон как-то не шел. Мысль скакала за мыслью, а за ними новые мысли возникали и отлетали, без связи одной с другой. Ни о чем таком не думая загодя, вдруг, в темноте, она поднялась и оделась. В голову отчего-то вступило: надо выйти из дома. Ночной воздух обжег морозцем. Заныли уши и нос. Определившись по памяти и паре фонарей на тавернах, она потопала к западу. К тому времени, как добралась до застывших каналов Притечья, почти разогрелась. Когда спускалась к Кахону, начало светлеть небо. На заснеженном льду она поскользнулась два раза, но не ушиблась. Только вообразила, что будет, если теплый приток с севера ослабит твердый покров и она провалится: как засияет лед снизу, в глазах утопающего? Зря только себя накручивала. Для оттепели слишком рано. Подтаявший лед был наименьшей ее заботой.

На Ильнике черные деревья обнаженно застыли под матово-серебристым небом. Чтобы попасть туда, где была в прошлый раз, она ориентировалась по нависающей черноте Старых Ворот, но город как будто поменял положение. Она все время оказывалась то севернее, то южнее, то слишком близко к реке, то, наоборот, далеко. Решила уже возвращаться назад, в свою комнату. Не лечь отдыхать, а захватить черствый хлеб, как тогда, в дар обитателям Ильника. Для Горо. Но ломило ступни, до Долгогорья было неблизко, а пуще того, ей опостылело в очередной раз быть просительницей. Этого она уже досыта нахлебалась.

Когда утро обратило снегопад в пепел на фоне небес, она вошла под сень рощи, поднесла сложенные чашей руки ко рту и выкрикнула его имя. Ничего, кроме быстрого шороха птичьих крыл. Она выкрикивала имя снова и снова, по слогам, пока созвучья не утратили смысл, донося до мира, не желавшего слушать, лишь бессодержательный шум. Когда по ногам пополз холод, она стронулась с места, продолжая орать. Когда голос сел и охрип, она голосила охрипло. Если бы дикарь не пришел, она сама не знала, что бы ее заставило сдаться. Разве что истощение. Или синие плащи, получив задание забрать новоиспеченную безумицу и сунуть ее в камеру поостынуть.

Но он пришел, продравшись меж двух стволов – неизвестно, росли ли они тут в прошлый раз. Дикарь носил шерстяной полинялый плащ, при ходьбе опирался на сучковатый посох, а хмурый взгляд мог бы высекать искры.

– Ты, блин, чего вытворяешь? – прошипел он, подойдя поближе.

– Она еще здесь?

У него поползли брови.

– Конечно нет. Здесь ее нашла ты. Значит, найдут и другие. Она оставила меня тем же вечером, сразу после тебя.

– Ушла из города?

– Повторю снова, – произнес Горо. – Ушла отсюда. А остановилась ли в пределах этих стен или продолжит путь до вод соленого моря – не ведаю, поскольку мне она ничего не сказала, да я и знать не хотел.

– По-моему, далеко она не направилась.

– Тебе-то какое до этого дело?

– Я пришла ей помочь, – сказала Сэммиш. – А ты пришел помочь мне ее отыскать.

Брови-гусеницы дикаря подскочили в изумлении.

– Ты гляди! Знать, у кого-то выпали молочные зубы, – проговорил он. А потом улыбнулся, будто узрел нечто приятное или выиграл при сильно неравных шансах. – Ну, хорошо. Давай поболтаем.

25

Разыскивать в Речном Порту купеческий дом – все равно что дождевую каплю в грозовой ливень. Проще некуда, если тебе не важно, какой дом именно. А вот конкретный – пойди найди.

Первой проблемой, и совсем не простой, было понять, что вообще означает «купеческий дом». Торговля кипела в Речном Порту на всех уровнях. Имелась дюжина громадных, многобашенных особняков – отражений поместий знати и духовных братств на Зеленой Горке. Если считать купеческими домами лишь их, то задание выходило не слишком трудным. Но на каждый особняк приходилось по двадцать семейных предприятий, занимавшихся одним-двумя видами товара, и центр коммерческих операций совмещался у них с домашним кровом. А еще добавь сюда множество портных и сапожных лавок, скорняков, торговавших на дому поясами и шапками, лекарей, поставлявших порошки и микстуры прямо со своих кухонь, мясников, развозчиков лампового масла, мыловаров и свечников – и тогда практически все, имеющее окно и дверь, могло называться «купеческим домом», за одним исключением общественных храмов, где жители Речного Порта кичились набожностью друг перед другом. Да и то лишь потому, что обсуждать то, чем торгуют священники, считалось грубостью.

Из всех китамарских округов зима затронула Речной Порт в меньшей степени. Снег со льдом лепились по затененным углам и обочинам, но колеса телег, сапоги, лопаты и песок расчистили основные дороги. Пока светило солнце и не сильно донимала метель, здешние улицы могли похвастаться музыкантами, готовыми сыграть за пару монет, и зазывалами, возвещавшими о выдающихся качествах какой-нибудь харчевни, бани или чайной. Долгогорцы, может, и обнищали хуже собак, думала Алис, но хотя бы сносят свое положение с достоинством. Они те, кто они есть. Живущие в Речном Порту имеют деньги и какую-никакую власть, однако в уплату за то носят размалеванные, улыбчивые маски, за которыми напрочь стираются лица. Обеспечены, да – но без продыха подневольны.

– Как насчет вон того? – спросил Уллин, кивая на угол дома. Алис присмотрелась к постройке. Какой-то склад – в желтой штукатурке, с широкими красными дверями, в настоящий момент закрытыми с улицы. Над ними торчали окна с распахнутыми, невзирая на холод, ставнями и яркими занавесками под козырьками, которые были некогда в тон дверям, а ныне выцвели в темно-розовый. Новый ряд окон, повыше, наверняка относился к спальным комнатам хозяев, а последний, тоненький и ближний к небу, – для слуг и не слишком почетных гостей. К двойным створкам жилого этажа с улицы вел пролет каменной лестницы с тонкими колоннами по бокам – в подражание сооружениям Зеленой Горки.

Алис поглядела вверх и вниз улицы, не высматривая опасность, а стараясь припомнить, какие ближайшие отсюда дома они уже проверяли и как давно. Слева внизу был участок за забором, куда они стучались четыре дня назад, а больше и ничего.

– Почему нет, – сказала она. – Ты или я?

– Этот на мне, – сказал Уллин. – Ты иди следом – прикроешь, если понадобится.

Она скупо кивнула, изображая повадку воображаемого Дарро. Получалось уже довольно естественно. Чуть пройдя по улице, привалилась к стене, откуда незаметно могла видеть и слышать все, что произойдет. Кивнула Уллину приступать.

Уллин резво подобрался к дверям склада и дважды шлепнул по ним открытой ладонью. Алис ждала. Прокатился фургон с кипой матерчатых тюков, накрытых от сырости промасленной парусиной. Возчик не удосужился на них посмотреть. Уллин заколотил снова. Они проворачивали эту тычку не раз, и Алис приловчилась считывать манеру напарника сутулить плечи и переносить вес с ноги на ногу. Он уже собирался отойти, как дверь, скрежетнув, открылась, и из проема высунулось старческое лицо.

– Мне нужен Гаррет, – сказал Уллин.

– Отвали на хер, – доходчиво и без всякого запала проговорил растрепанный старик. И начал закрывать дверь.

Уллин сапогом перекрыл ход створки.

– Без обид. Мне и говорить с ним не надо. Только передайте ему мое сообщение, хорошо?

– С монеткой за доставку? – уточнил растрепанный дед. Это был развод. Все, что им было нужно узнать, – живет ли в доме Гаррет, и если да, сын ли он хозяев-купцов, а не поваренок или, там, конюх. Если предлагать деньги, то слуги, конечно, их возьмут, наобещав доставить послание тому, кого и на свете-то нет, а потом поздравят себя с успехом своей жалкой тычки. За такое поведение Алис их не винила, но определенно презирала за мелочность.

– С моей благодарностью, лишь бы только Гаррет его получил. – Уллин не сказал ни да, ни нет. – Он сейчас здесь?

Растрепанный поразмыслил, и лень его взяла верх над жадностью.

– Здесь нет никого по имени Гаррет. Ты ошибся дверью.

– Точно? Я слыхал, он сын хозяина дома.

– Тогда прочисти уши и убери ногу от двери, пока я тебе колено не сломал, говнюк инлисский, – благожелательно высказался дед.

Уллин рассмеялся, отступил и изобразил вычурный поклон закрывающейся двери. Алис шлепнула его по плечу:

– Не рисуйся, – остерегла она.

Охота, на которую вышла их пара, подчинялась правилам: не используй часто одинаковые приемы; дай улице несколько дней отдохнуть, а не стучи во все двери разом; не нарывайся на неприятности; не говори того, чего нельзя потом взять обратно; веди себя поскучнее, чтоб о тебе не пошли пересуды, – все эти установки сводились к стержневому указу: подмечай, но не засветись. Жаль, что с ними нет Сэммиш. Уж к чему, а к такой деятельности у нее талант, а еще Алис, как ни странно, скучала по подруге. Здорово было бы провернуть тычку со своими, из Долгогорья.

– На север? – предложил Уллин. – Давненько мы не шлялись у городских стен.

– Я не против.

Они развернулись и пошли вдоль улицы в ногу. Алис с напрягом в мышцах попадала в ритм длинных шагов Уллина. Разумеется, для шустряка с Камнерядья такая работа была непростой. Для начала, на этом берегу реки он здорово выделялся. Тут заправляли ханчи, но Уллин, понимая, что оторван от привычного окружения, выделывался почем зря. И так выпячивал свою невозмутимость и непринужденность, что скорее казался смущенным и скованным. Алис это подбешивало, но быть в его компании было приятней, чем без. С учетом карантина, закрывшего полдюжины улиц Камнерядья, стоило благодарить, что он вообще сюда выбрался. Идя бок о бок, они разговаривали. Уллин в основном, конечно, нес дичь и чушь, издевался за глаза над всеми подряд да городил байки, явно не выдерживающие пристрастного разбора. Но в них хватало упоминаний о Дарро, и Алис охотно бралась отсеивать шлак.

Уллин, по собственному признанию, родился третьим сыном медника и провел раннее детство плескаясь в грязном канале, протекавшем через Коптильню. Братья заняли отведенные их семье места в гильдии, а ему пришлось вкалывать на прожитье самостоятельно, чем он и занимался, выполняя разовые задания для себя и людей, готовых платить. Трегарро набрел на него пару лет назад, когда старый князь крепко держал власть и не было даже намеков на его недуг. Бледная женщина не входила в круг знакомств Уллина, пока тот не повстречался с Дарро. Алис отложила в голове эти сведения. Андомака проявляла интерес не к Уллину, а к Дарро, и это рождало приятное ощущение. Как если бы Алис заработала очко в игре по не совсем ясным правилам.

Если ему верить, Уллин разбивал сердца, а также вскрывал кошельки и окна по всей западной половине города, не считая дворца. Связываться с красными плащами не входило в его оплату, пояснял он со смехом.

В небольшом двухэтажном домике у самых северных ворот Алис наболтала старушке, что несет записку от врача Гаррету, хозяйскому сыну, о том, что им обоим известно. Подразумевалось, что вымышленная девушка могла подхватить «веселую болезнь», и, загоревшись от любопытства, старушка показала, что Гарретов у них нет, но, может, послание адресовано Гошену, который работает зеленщиком на углу? На длинной, изгибавшейся к реке улице Уллин вызвался предупредить молодого повесу Гаррета о слухе, переданном общим другом, который, вероятно, вовсе и не друг. Но единственный тамошний Гаррет благополучно разменял шестой десяток и больше пекся о подагре, чем о досужей трепотне в кабаках.

Зимнее солнце опускалось медленней, чем в канун Длинной Ночи, однако уже притулилось на плече Старых Ворот, а холодный ветер оживился, когда они побрели обратно к реке. Алис невольно вспомнила о соляном складе, где они с Сэммиш прижали опозоренного синего плаща. Не прошло и полгода. Казалось, то была чья-то другая жизнь.

– Еще один, а потом супец и пиво, – высказался Уллин.

– Устраивает, – согласилась Алис, словно он не утверждал, а просил. Она указала вперед на четырехэтажный особняк с голубоватыми ставнями и белыми, теплыми в красках заката стенами. – Вот этот?

– Твоя очередь, – вместо «да» сказал Уллин. – Сыграй, как будто ты в положении.

– Не буду, – ответила Алис.

– Ой, да ладно, – изумился Уллин. – Тебе что, стыдно покувыркаться в постели с тем, кого никогда не встречала? Это же не взаправду. Короче, ты залетела. Гаррет – вероятный отец. Понеслась.

Он слегка подтолкнул, и Алис поплелась к цели. Отвратительная легенда, но прежде они такой не использовали, и, пройдя к дому полквартала, ничего лучшего ей выдумать не удалось. Она встала у двери. Ступенек нет, зато есть скоба, куда вешают фонарь, и роспись над дверью – венок из бледных листьев с красными ягодами. Оглянувшись, Алис увидела, что Уллин наблюдает за ней с другой стороны улицы. Его улыбка плясала на грани вредной ухмылки, и Алис слегка кольнуло раздражение. Но она положила руку на живот, а другой стукнула в дверь. Через пару вдохов дверь отворилась.

Выглянувшая женщина носила одежду прислуги, тех же голубых тонов, что и ставни. Ее волосы побелели, но завивались достаточно, чтобы судить об инлисской крови. Лицо похудело от возраста. Она вскинула бровь. Алис вообразила себя отважной дурочкой, явившейся требовать, чтоб мужчина, заронивший в нее свое семя, помог заботиться и о ребенке. Она, этакая девица, расправила плечи и задрала подбородок – но не слишком высоко.

– Мне надо поговорить с молодым мастером Гарретом, – сказала она, добавив трепета в голос.

Пожилая бросила взгляд на руку, обнимавшую живот, и поджала губы. От омерзения, подумала Алис, но не по адресу несчастной девушки у порога. Становилось интересно.

– Поищи в казармах, – сказала горничная. – Ему уже несколько месяцев здесь не рады.

– Подождите, – выпалила Алис, когда дверь начала закрываться. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что Гаррет для себя все решил, когда поступил в стражу. Если у тебя к нему дело, поговори с его капитаном. Хоть молодой человек по крови и часть этой семьи, но его заботы – не наши.

И дверь закрылась. Стук задвинутого засова ясно давал понять степень нежелания ее видеть. Алис повернулась, ссутулила плечи, изображая уныние, которого не ощущала. И отошла, понурив голову, на случай – вдруг кто подсматривал. Уллин сделал шаг в ее сторону, но она не оглянулась, и напарник отступил обратно. Алис брела медленно и печально, пока не отгородилась изгибом улицы. А потом выпрямилась и ухмыльнулась.

Сотканый из дыма, Трегарро сидел напротив Алис за столом. Слушая, он то и дело потирал толстые шрамы на щеке и на шее. А когда она закончила, привалился на локти, задумчиво переводя взгляд из стороны в сторону.

– Что еще известно про этот дом?

– Им владеет семья по фамилии Лефт. В основном они торгуют шерстью и, побочно, пряностями. Заключили договор с какой-то деревней на севере, где выращивают породистых овец.

– И все?

Алис не стала пожимать плечами. Слишком походило бы на извинение.

– Мы не хотели раскрываться, задавая прямые вопросы.

Лучше было бы предоставить доклад самой Андомаке, но бледная женщина уже несколько недель ей не показывалась. Это обстоятельство немного разочаровывало, хоть Алис и не подавала виду.

– И он один подходит под описание?

– Человек с Речного Порта по имени Гаррет, сын хозяев купеческого дома, – ответила Алис. – Все, как вы говорили. Конечно, могут быть и другие, только нам они не попадались. Мы не обшаривали каждую дверь на районе.

– И он служит в страже?

– Как мне сказали, да. Сама пальцами не щупала. Синие плащи не питают нежности к нашей породе. – В комнате похолодало, и ее дыхание вырывалось клубами. В отличие от дыхания Трегарро. Наверно, от того, что он находился рядом со свечкой – или же лучше нее свыкся с морозами. Когда, посопев с минуту, он так и не заговорил, Алис добавила: – Если хотите, поищем дальше.

– Нет, – сказал Трегарро. – Пока не надо. Обожди несколько дней. Выясни, что можно, про этот дом. Время, когда семьи нет на месте. Если наш парень, Гаррет, встречается со своей любовью именно там, то она умеет незаметно проникать туда-обратно. Узнай как.

– А если я застану его с девушкой?

Трегарро покрутил в голове какие-то неозвученные мысли.

– Как только выпадет шанс, сразу убей. Риск того стоит.

– Да кто она такая?

– Та, кого ты должна убить.

– Будем надеяться, что наш парень не покажется в компании сразу нескольких дам, – попыталась пошутить Алис.

– Выйдет из дома с несколькими – убей их всех. Если та, что нужна мне, окажется среди них, остальное не имеет значения.

– Вы хоть что-нибудь мне сообщите, чтоб я знала, какая она?

– Она из ханчей, – коротко бросил Трегарро и подвинул по столу кошелек. Пухлый и твердый, и монеты в нем мило позвякивали. – Ты неплохо потрудилась. Продолжай в том же духе.

– Уллину отсюда выдать долю?

– Не моя забота, – отрезал Трегарро. Он встал и, отходя, распустился нитями дыма. Черная свеча зашипела, Алис запалила от ее пламени обычную свечку, а потом задула. При простом, не потустороннем освещении она пересчитала получку. Ящичек с прахом Дарро так и стоял на полке в углу. Запылился за эти недели.

Ей хотелось бы радоваться успешному результату. Она справилась с тычкой – но что-то не давало покоя. Лезла мысль о Дарро. Какой подход предпринял бы брат, чтобы выведать про хозяйского сына? Неизвестно, что придумал бы он, но беременным всяко не притворялся б. Алис была довольна, что справилась с поручением Андомаки, но выполнила его не так, как бы выполнил Дарро, и это ее цепляло.

Она уставилась на коробку. Из темноты проступал посмертный знак. Несколько черточек – прямых и изогнутых, что в полумраке казались немигающим оком, изучавшим ее. Она подошла, стерла пыль рукавом, очистила деревянную крышку. И поставила Дарро обратно.

– Прости, – сказала она. – Я так больше не буду. Это было… не знаю. Прости.

Дарро, само собой, не ответил. Она скромно поужинала – хлебом с горчицей и сыром; чтоб не мерзнуть, закуталась в одеяло и задула свечу. Сквозь стенку слышалось, как ведут серьезную беседу мужчина и женщина, только нельзя было понять слов. Когда Алис начала растворяться во сне, соседские голоса превратились в ее и Дарро. Паря между явью и сновидением, она внимала себе и брату – и их разговор становился отчетливым и все менее связанным с живыми голосами в ушах.

Во сне они прогуливались вместе по коридору, также бывшему улицей. Она хвасталась перед Дарро, излагая, как у нее все здорово схвачено, как умело проводятся тычки и продвигаются его дела. Она старалась втемяшить брату, как прекрасно справляется с работой, лишь бы он подтвердил, что так и есть, и тогда бы она уверилась в этом сама. Но вместо одобрения, которого она чаяла, сновидческий брат отвечал снисходительно и насмешливо. Лишь накапливая в ней досаду.

Во сне не произносилось конкретных слов, но ощущение разговора было непосредственным и очень острым. В одну минуту она, как оказалось, начала кричать, а следом осознала, что этот ревящий шум разносится сверху, что прогулка завела их под реку. Великий сумрачный поток Кахона проплывал над головой, и ей никак не удавалось быть услышанной. Она обязана была убедить Дарро, что дела налаживаются, что с ней у них все выйдет как надо. Резало чувство, будто ей перечат нарочно, и она уже взбеленилась на брата, раз он так легкомысленно отнесся к ее поступкам.

Когда заговорил Дарро, его речь прозвучала кристально чисто и ясно, будто раздавалась прямо над ухом: «Почему ты не глядишь мне в лицо?»

Алис разбудил собственный вопль. Сердце бешено колотилось. Ее прошиб пот, несмотря на продирающий холод. Она сидела во тьме, поплотней натянув одеяло, и ждала, когда же отпустит этот совершенно необъяснимый ужас.

26

Карантинную часть Камнерядья, поблизости от западных ворот, отгородили треугольником. У основания он был в три улицы шириной, далее удлинялся почти вдвое и сходился в мощеную площадку проходного двора, едва побольше простого расширения дороги. Треугольник был обнесен канатом с желтыми тряпками через каждые несколько футов. У обходивших периметр стражей на поясах качались служебные жетоны, мечи и свистки. Плащи на них были не синими – красными. Эти улицы перекрыл сам князь, и его запрещение проводили в жизнь силы дворцовой охраны. Принятые меры показывали, насколько опасна была зараза, хотя Сэммиш пока так и не получила четкого разъяснения, что именно возбудило тревогу.

Самые надежные сведения – то есть те, которые Сэммиш слыхала более чем от одного человека, – повествовали о лихорадке, осложнявшейся уплотнением и омертвением кожи. Еще говорили про кашель, так тяжело сотрясавший больных, что те не могли спать и без остановки истекали кровью изо рта и зада. Вне зависимости от подробностей, здесь был очаг страха и паники, и население Камнерядья держалось от зачумленных кварталов подальше, даже если жило прямо через дорогу.

Сэммиш обошла вдоль всего каната, мимоходом осматривая запретные улицы. Далеко не на одной валялись бездыханные собаки и кошки, дворцовые стражники скидывали падаль прямо на мостовую. Среди них обретался труп старика. Сэммиш не могла понять, болезнь ли его доконала или красный плащ, очевидно только, что несчастный лежал мертвым посреди дороги и никто его не унес. Бытовало предание об алчной, ненасытной воде, о том, что попивший из реки рисковал утопить в ней свою душу. Может, оно и верно, только голод существовал в Китамаре во множестве разновидностей, и камни на Камнерядье были алчны по-своему и будут источать смерть, пока дворец не провозгласит об обратном. Тут и там на глаза попадались людские фигуры, ковылявшие в отдалении внутри карантинной ограды. Сэммиш не окликала их, и сами они не стремились приблизиться.

Закинутый на плечо тряпичный мешок увесисто постукивал по спине. В нем была пища, и свежая вода, и купленный в больнице фимиам. Все, что требовалось далее, – поднырнуть под веревку. Должно быть несложно.

– Эй! – донесся мужской голос. – Ты чего тут делаешь?

– Бабушку жду, – сказала она; ложь сама соскочила с губ. Повернувшись, она увидала троих красных плащей на обходе. Здоровые мужики, все трое ханчи, и один держал наголо меч. Она постаралась не смотреть им в глаза.

– Бабушку? – переспросил мужчина с обнаженным мечом. Это он ее окликал. – Если бабушка внутри, то внутри и останется.

– Я только принесла передачу. Собрала ей в помощь. Бабуля должна была встречать меня здесь, но пока не пришла.

Красный плащ подошел к ней вплотную. У него были сбиты костяшки, а участливый голос только нагонял страху:

– Может статься, она уже никому ничего не должна. А ты послушай, пожалуйста. Бросай туда свой узелок и иди домой. Если нарушишь запретку и пойдешь искать свою старенькую бабулю, мы тебя не задержим, но обратно ты не вернешься. Никак – до тех пор, пока не поступит приказ о снятии мер.

– Но ей надо есть, – сказала Сэммиш.

– Надеюсь, надо. Но может, и нет. Не ходи туда. – Сэммиш кивнула, уставившись на сапоги солдата.

Красный плащ вздохнул.

– А коли пойдешь, лекарства припрячь в рукаве или в обуви. Там у них полная безнадега. Тебя в два счета убьют и высосут кровь, если возомнят, что это поможет им выздороветь.

– Понимаю.

Красный плащ вздохнул вновь.

– Берегись. И не пытайся выбраться обратно. Не хотелось бы, чтоб мне выпало тебя убивать.

– Спасибо, – сказала Сэммиш и поднырнула под веревку.

– Ты гляди! Знать, у кого-то выпали молочные зубы, – сказал тогда Горо. – Ну, хорошо. Давай поболтаем.

Тогда, на Ильнике, Сэммиш отправилась за ним с замиранием сердца. Холод так глубоко въелся в ноги, что, ступая, она не чувствовала земли. Старый дикарь повел ее неизведанными тропами. Они миновали громадное каменное изваяние старого ханчийского божества, рассеченное в груди и заброшенное. Она бы наверняка его вспомнила, если б проходила здесь прежде, и все-таки через несколько ярдов проводник оказался у двери хижины и поманил ее внутрь.

Потрескивала и шипела маленькая печурка – шумно ликовал огонь. Сэммиш присела рядом. Саднили заледеневшие щеки. Саднили уши. Когда начали возвращаться первые проблески чувств, она разревелась – не от горестей и расстройств, а от ужасного осознания, как близко к обморожению подошла. Старый дикарь плотно закрыл дверь.

– Оставайся сколько надо, пока не согреешься, – проговорил он. – Потом уходи. Сегодня у меня дела не для твоих зенок.

– Нет отбоя от гостей? – пошутила Сэммиш, но Горо не засмеялся.

– Меня находят, когда я нужен. Иногда я жду людей. Иногда нет. Ты же… тебя углядеть непросто. Откуда это взялось?

– Я не знаю, о чем ты.

Дикарь сел на стул и стянул сандалии. Ноги у него были бледнее льда.

– Ну и не заморачивайся, – сказал он. – Давай лучше вот о чем. Почему, ради всех богов, ты надумала, будто я помогу тебе найти Саффу, раз здесь ее больше нет?

– Потому что тогда я помогу ей, – сказала Сэммиш, добавив: – Если сумею.

– Ты говорила об этом, но при чем тут я?

– Она твой друг, – сказала Сэммиш, но внутри назревало смятение. – Ты ее приютил. Старался ее защитить.

Горо пожал плечами.

– Что мною сделано, то сделано. Это не говорит о том, как я буду действовать дальше. Саффа заплатила за все. Может, не денежно – но здесь ей ничего не обошлось забесплатно.

У Сэммиш стиснуло живот. Она резко поняла, кто она – одинокая девочка в доме у звероватого мужика. Горо, должно быть, прочитал это по ее глазам. И зашелся лающим хохотом.

– Нет, – сказал он, – такой обмен не по мне. Давай другой. Тебе нужна моя помощь, а я хочу кой-чего в ответ. Может, отдашь мне сон. Или воспоминание. О лучшем дне в твоей жизни, если согласна. Или о худшем.

– Ты это серьезно?

Горо пожал плечами. Сэммиш вспомнила морок сырого мяса, когда он кусал черствый хлеб в прошлый раз. Волшебство больше нравилось ей в виде надувательств гадалок и пустой набожности священников.

– Одно воспоминание – это совсем немного, – уговаривал он. – Ты и так каждый день забываешь разные вещи. А когда забываешь их, то забываешь и о том, что их забыла. Как все люди. Скормишь чуточек мне и даже не заметишь пропажи.

Сэммиш придвинулась поближе. Ноги начинало ломить – гораздо лучше, чем не чувствовать ничего.

– Я принесу тебе хлеб на неделю. Не самый свежий, но ты будешь сыт.

Улыбка дикаря показалась одновременно плотоядной и неожиданно ласковой.

– С тобою нелегко торговаться. Но я приму сделку, если разрешишь задать вопрос. Есть его я не буду.

– Ты не будешь есть свой вопрос?

– Обещаю. Но ты, только не обижайся, уличная долгогорская крыса. Я знался с такими со времен молодости, а я старше, чем думаешь. Люди вроде тебя живут на самом краешке выживания. Три мелких неприятности подряд, и заключенные поволокут на телеге твой замерзший труп вместе с конским навозом. Так зачем тебе во все это ввязываться?

Сэммиш приоткрыла рот, еще не понимая, что собирается отвечать. Если собирается в принципе. Казалось бы, она-то должна знать ответ. И думала, что знает, но вот кому-то – не важно кому – достало желания спросить, и для ответа не нашлось слов. Лишь ясно, что из него не выкинуть Андомаку, Дарро и Алис. И еще несуществующую квартирку, которую она столько раз себе представляла, что могла мысленнно обойти все ее уголки.

– Хочется, – сказала она. – Разобрала охота – за тем и ввязываюсь.

– Лучший повод за сегодняшний день, – отозвался Горо. Его босые ступни понемногу приобретали цвет, и он с дюжину раз посгибал-поразмял пальцы прежде, чем опять надел свою обувь. – Ладно. Помогу. Но из этой хижины, а тем более с Ильника, ты меня не вытащишь. Здесь мой дом, и мне он по душе. Кстати, где она, я не знаю.

– Так как же ты мне поможешь?

– Почему Саффа пришла сюда?

– В город?

– На Ильник.

Может, Сэммиш просто не выспалась, но вопрос показался ей глупым.

– Потому что Дарро чуть ее не убил.

– Одно предшествовало другому, да. Но неясно, есть ли тут связь или нет. С чего ты взяла, что ее привело сюда некрасивое поведение твоего Дарро?

– Если тебя хотят убить, ты уходишь туда, где тебя не достанут.

– В целом разумно. Как твоя подруга заныкалась к Тетке Шипихе, когда синему плащу захотелось снести ей башку. Но у Тетки Шипихи есть железные двери и громилы на входе. У меня нет. Я что, не пускал тебя или, может, обыскивал?

– Главное, лишь бы не нашли, – сказала Сэммиш. – Кто сунется в Ильник?

– Тут глухомань, – согласился Горо. – Хрен ты кого здесь найдешь, потому что и искать тут некого. Нормальной дорогой сюда не попасть. А попал – все одно оставаться тут незачем. Вот и смекай.

Сюда попробуй еще доберись. А доберешься, смысла нет оставаться.

– Что смекать?

– Теперь ты знаешь ход ее мыслей. Рад был помочь. Короче, отогревай ручонки и мотай отсюда на хрен. Говорю же, у меня дела. И не вздумай возомнить, что отвертишься от моего хлеба. У нас уговор.

И Сэммиш на самом деле принесла ему хлеб. С учетом сказанного и пониманием того, как обстояло с Оррелом, ей потребовался не один день, чтобы сообразить, где скрывается женщина с Медного Берега.

По ту сторону каната улицы источали вонь. По этим кварталам неделями не проезжала арестантская телега, и мусор с дерьмом валялись прямо на дорожных булыжниках. Летом зловоние было бы невыносимым. В разгар зимы тушки собак, котяхи, мешки, пустые после того, как из них полностью выскребли еду и воду, покрывала корка инея. Поскольку никто не покидал карантин, невезучие местные приспосабливались жить на крупе и воде – пожертвованиях Храма, которые скидывали солдаты, и передачках, которыми делились друзья и родственники. Тем, кого невзлюбили соседи и кому доброхоты не подтаскивали пропитание, чума стала вторым грозящим гибелью бедствием.

Сэммиш свернула за угол. Резкий чистый луч солнца падал промеж зданий на небольшой пятачок, где стоял пересохший колодец – его трубы перекрыл город. Окна кругом были забраны ставнями, но Сэммиш чуяла прячущихся за ними людей. На нее уставилась не одна пара глаз. Если Сэммиш пришла сюда по ошибке, то ошиблась очень жестоко. Она приблизилась к колодцу, встала на низкий бортик и в этот раз постаралась, чтобы ее все заметили.

– Я принесла лекарства! Травы из больницы! И свежую воду! – Пар ее дыхания заиграл под солнцем, взвихрился и пропал.

Пара прелых, треснутых ставень позади нее распахнулась. Наружу высунулась девочка не старше семи лет. Сэммиш поздоровалась, подняв руку, но девочка не ответила. Кто-то зашевелился в дверях одного из домов, затем еще, чуть дальше по улице. Сэммиш залезла в мешок и вытащила глиняный кувшинчик с водой. Подняла повыше.

– Мне не надо денег! Мне только поговорить!

«И найти чужеземную волшебницу, которая не хочет меня видеть. И убраться отсюда, не подхватив болезнь. И не получить заточкой от позарившихся на мои вещи». Как ни странно, эти невысказанные мысли ее немного развеселили.

Из дверного проема высунулся худой мужчина. Может, заболевший. А может, только голодный. С грязными волосами, и рубаха на нем прежде была белого или желтого, а то и зеленого цвета. Сэммиш с улыбкой выставила кувшин. При ходьбе мужчина прихрамывал, припадая на одну ногу. Добравшись до колодца, поглядел снизу вверх. Долгую минуту девушка сомневалась, что он заговорит.

– Я Дэннид.

– Сэммиш.

– Я прожил тут всю жизнь и раньше тебя не встречал. У тебя здесь нету родни.

– Нету. И я ищу другую такую же одиночку. Женщину, старше меня, которая пришла прямо перед началом карантина.

– Это она принесла нам чуму?

– Конечно нет, – солгала Сэммиш. – Она старше меня. Не из Китамара. На лице родинка.

Дэннид посмотрел на кувшинчик с водой, потом в глаза Сэммиш. Проводя в уме очевидные вычисления. Она прикинула, что победит, если такой изможденный и слабый кинется в драку. И при этом к нему не присоединятся другие. Но уже открывались новые ставни. Поодаль скрипнула еще одна дверь.

Сэммиш протянула кувшин.

– Расспроси знакомых, может, кто ее видел. Я пока побуду здесь.

Дэннид принял кувшин как великую драгоценность, а не две пригоршни обожженной глины с четырьмя глотками воды.

– Спрошу, – пообещал он. Если и спросит, толку не будет.

На улицу вышел другой мужчина, позади него выглядывала тощая женщина. Жаль, у Сэммиш не слишком много припасено на обмен, но она и так принесла все, что сумела достать. Желать себе другой мир – непозволительная роскошь.

Тощая женщина подошла следующей. Она тоже не встречала Саффу, но у ее ребенка был жар. Сэммиш дала ей пучок трав. Потом из соседнего здания пришел мальчик. За ним – пожилой человек. Сэммиш вручала что-нибудь каждому с нарастающим страхом. Насколько мешок терял вес, настолько она близилась к неудаче.

Она подавала седовласому старику горшок с крапивным отваром, как вдруг заметила на улице новую фигуру. Сэммиш не видела, чтоб она выходила из каких-то дверей или показывалась из-за угла. Женщина, которой никто не встречал, просто была тут, и все.

– Подождите, – сказала Сэммиш, придержав седовласого за плечо. Когда он повернулся обратно, вытащила из мешка банку с водой и кусок сала, а ему сунула остальное. – Раздайте сами, хорошо? Вы лучше меня знаете своих соседей.

– Благословенна будь, – проговорил старик. – Спасибо за твою доброту, девочка.

Сэммиш соскочила с колодца и двинулась во всю прыть в сторону Саффы. Внимание улицы оставалось приковано к мешку и его еще не явленному содержимому. Саффа повернулась спиной и пошла прочь, однако не слишком быстро, давая Сэммиш возможность ее нагнать. Она поравнялась с женщиной Медного Берега, когда та заворачивала в боковой переулок. Следующий перекресток уже резал канат – чертой, проведенной по воздуху.

Сэммиш столько обдумывала эту встречу, что теперь, когда она настала, растерялась, не зная, что сказать. Саффа тоже не спешила помочь со вступлением. У перетянутой цепочкой узкой двери она остановилась и потянула за доску. Цепочка немного провисла, открывая проход. Саффа нырнула в дыру, и Сэммиш поскорее последовала за ней, пока дверь не закрылась.

Внутри была каморка со старым соломенным тюфяком, ночным горшком – да, пожалуй, и все. Заключенных селят в более приличных условиях. Саффа села на тюфяк, подобрав ноги. Сэммиш стояла. Молчание между ними стало невыносимым.

– Это ты ее сотворила? Лихорадку? Я имею в виду, ты наслала сюда болезнь?

– Чем сумела, тем и воспользовалась. Зачем ты пошла за мной? – твердо, как камень, промолвила Саффа.

– Чтобы помочь, – сказала Сэммиш. – Я придумала план. Вернее, часть плана. Наметки. – Она подождала, но женщина с Медного Берега не откликнулась. Сэммиш свернула ладони в кулаки и пошла напролом. – Андомака забрала твоего сына. Скорее всего, он в усадьбе Братства на Зеленой Горке. Я знаю, где стоит эта усадьба.

– Это и я знаю. И чем мне это поможет?

– Я могу найти нужный дом, пробраться туда, нарисовать тебе карту. Если он там, я помогу тебе его вытащить. Если он… если уже слишком поздно, то это все равно пригодится.

– Тебя поймают и убьют.

– Не поймают. Я отлично умею быть незаметной.

Саффа, уперев локти в колени, качнулась вперед. Совсем небольшая смена осанки, на пару дюймов, но вместо ожесточенности поза женщины теперь выражала одну лишь усталость. Сэммиш смотрела на ее одрябшие щеки, на скованные тяжестью плечи.

– Вполне вероятно, что его уже нет. Что уже слишком поздно.

– Может быть – а может, и нет. Дело в другом, – сказала Сэммиш. – Ты ведь так и застрянешь здесь, ни жива ни мертва, не зная наверняка ничего. Проживешь остаток дней в крысиных норах навроде этой. Если я хоть чем-то могу помочь, то хотя бы помогу тебе стать свободной. – Саффа покачала головой, и Сэммиш почувствовала неожиданный прилив досады. – В прошлый раз ты думала, что меня послали боги. А вдруг они послали меня и сейчас? Стоит проверить.

– Зачем тебе ввязываться в чужие дела?

– Чтобы изгнать чуму из моего города, не иначе. Будь я поумней, взяла бы за это деньги, – едко ответила Сэммиш.

– А на самом деле? – спросила Саффа. Первый раз в ее голосе проступили шутливые нотки.

– По-моему, вас со стариканом хлебом не корми – дай докопаться до моих причин. Лучше я поберегу ответ для себя, – сказала Сэммиш.

Иностранка с Медного Берега свесила голову – но она улыбалась.

Сэммиш безотчетно улыбнулась в ответ.

– Я полагала, что раз ты здесь, то знаешь, как по-тихому утекать из-под карантина. Надеюсь, была права. А теперь рассказывай про этот кинжал – что он такое, как действует и что мы ищем.

И Саффа ей рассказала.

27

Первая зима княжения Бирна а Саля выдалась холодной и суровой. Даже с прибавками дня мороз до корней пронизывал город. Старый снег, скапливаясь в выемках, превращался в серый, дурно пахнущий лед. Воздух пропитывался дымом от тысячи очагов. Пивовары, никогда не прекращавшие промысел, нанимали мальчишек прорубать на каналах лед и черпать снизу воду, что через месяц запенится пивом. Надо всем этим Андомака распространяла свой разум, точно натягивала кожу на барабан.

Теперь, когда ей предстояло стать княгиней и продолжателем нити, то, что раньше было ленивым, обволакивающим течением мысли сквозь мир, сделалось много жестче.

Она муштровала сознание, как стражника или солдата, обучая менее привычным, нежели военные, навыкам. Закрыв глаза и расслабив тело, она силой гнала себя на неизведанные ранее тропы. Осязала кузни Коптильни и пробовала на вкус металлический блеск сбрасываемых в реку отходов. Лекции в университете воспринимались ею легкой мигренью. Дворец – окоченением. Она пробовала вывести себя за городские стены, к больнице и дальше на юг вдоль реки. В иные дни это у нее получалось, но в большинстве – нет. В редких случаях она воспринимала что-то иное, далекое, доносившееся до ее разума, словно отголосок аромата духов из соседней комнаты.

– Хорошо, – произнес мальчишечьим горлом Осай. – Ты делаешь большие успехи. Приглушай дыхание. Попытайся замедлить сердце.

Она попыталась, но это было чересчур сложно. Одновременно осознавать и свое тело и целый мир – все равно что разом дуть и вдыхать. Она почувствовала, как ее сосредоточенность съезжает, соскальзывает. Из горла вырвалось рычание, при этом его услышали только уши. Сознание оказалось глухим.

– Не получается? Ничего страшного, – сказал мальчик, который был князем, который был городом. – Попробуй еще, и в этот раз будь той, кто ты есть. Овладей уже познанным.

Она отделилась от тела, и теперь восприятие необычайно расширилось. Она впитывала мир новыми способами, недоступными, когда наставника не было рядом. Далеко за городом, на западе, маячила прогалина тепла с запахом скотины. Она поплыла туда, поражаясь, насколько отдалилась от Китамара.

– Идет караван, – сообщила она. – Три дня пути?

– Зимний караван? – прикинул Осай. – Кто-то здорово рисковал.

– Везут… перец горошком. Гвоздику.

Кружась, она отлетела за городскую стену, как сухой лист на ветру. Ужасно устала. Пора прекращать. Но Осай пока что не звал обратно. На минуту она очутилась в мрачном месте. Промерзшем, полном крыс. Как будто запалила свечу, чтобы быть тут и там, но без тепла и без света. Просквозила мысль: «Седая Линнет умерла», – но не хватало понимания, что это значит. Значит ли вообще. Пробудился позыв к самоуничтожению – подобно взгляду вниз с высоты башни и трепетному влечению сделать шаг в пустоту.

– Надо заканчивать, – проговорила она. – Прошу.

– Возвращайся, – велел Осай.

Андомака открыла глаза. Чувство тошноты и чрезмерного истончения быстро прошло. Она перекатилась на бок. Тело показалось тяжелым и неповоротливым. Водянистым. Но рядом сидел Осай, с мальчишечьей, однако столь знакомой улыбкой. Старое выражение нового лица уже не вызывало прежней суеверной оторопи, и Андомака поймала себя на том, что мыслит об Осае уже как о подростке. Будто таким он вечно и был.

Князь взял ее за руку.

– У тебя очень хорошо получилось. Таких способностей я не встречал уже многие поколения.

– Спасибо, – поблагодарила она и села.

В храме было промозгло, несмотря на жаровни и лампы. Или ее саму тряс озноб. Привалившись к стене, стоял, сложив руки, Трегарро. Повинуясь кивку, он преподнес Андомаке увесистую черную кружку подогретого вина. Первый глоток ее чуть не сжег, но затем по груди расплылось благодатное тепло.

– Ты самая почтенная и могущественная из женщин своего века, – молвил Осай, и речь звучала так, будто даже он благоговел перед нею. Она отметила удовольствие, которое подарил комплимент, и насладилась его теплом, как от вина особого сорта. Осай перевел внимание на Трегарро:

– Про мою лжеплемянницу ничего нового?

– Пока нет, мой князь. – Голос Трегарро имел непривычную окраску. Даже не то – он действительно был окрашен! Андомака опустила веки, пропуская через себя это странное явление. Слова Трегарро были зернисто-коричневыми и бежевыми, как полированная древесина. Жесткими и прекрасными. – Любовник Элейны – стражник Гаррет Лефт. Это установлено наверняка. Однако с тех пор, как мы его отыскали, влюбленные не встречались в его родительском доме. Вероятно, возможность свиданий была у них, пока дом пустовал во время жатвы. Но мы следим во все глаза, бойцы наготове. Когда настанет момент, мы его не упустим.

Что-то еще не давало Андомаке покоя, но, к сожалению, опять подкатывала дурнота. Что-то насчет того зимнего каравана, вдобавок было неясно, почему она оказалась способна его узреть, хотя все прочее за стенами давалось ей с огромным трудом. Трегарро встал рядом, и его озабоченность ощущалась как ее собственная.

Мальчик издал горловой, щекочущий присвист. Находись он в теле, которое Андомака знала, когда была помоложе, этот звук значил бы нетерпение. Возможно, означал и поныне. Князь проговорил:

– Из двух зол ожидание для нас предпочтительнее поспешности. – Однако в словах слышалась неприязнь. Словно он уговаривал себя в это поверить.

Взор Осая затуманился, пред ним предстало нечто недосягаемое Андомаке. Там, где этот мир, Трегарро и ее смертная плоть обретали странным образом явь, князь Осай был ограничен своим телесным пределом. Что же творилось внутри него, от нее было скрыто, подобно лицу за праздничной маской. Будто услышав племянницу, он перевел взгляд обратно и положил худую руку подростка ей на плечо.

– Ты – все, на что я уповал. Тебе суждено спасти Китамар.

28

Новости облетели каждый квартал к западу от реки, вызвав кипучее оживление во всех питейных заведениях. В гильдейских залах беспрерывно проводились многолюдные собрания, где торговцы и ремесленники порицали это событие либо отстаивали его пользу, и не раз приходилось вызывать охрану, чтобы жаркие споры не выплеснулись на промерзшие улицы. Ставни магистратской управы и налоговой службы далеко за полночь подсвечивало мерцание ламп, пока письмоводители и законники вчитывались в контракты, гильдейские договоры и городские указы.

Зимний караван прибыл.

Невдалеке от храмовых врат сколотили загон. Там разместили дюжину косматых инлисских лошадок под запорошенными попонами. Полдюжины фургонов с подернутыми инеем кожаными пологами расставили кругом. Распорядитель каравана был толстяком с лохматой, под стать коням, бородой. Его спокойствие говорило о том, что подобные скандалы ему не в новинку и даже отчасти забавны.

Караван по-тихому выписали три купеческих семейства. Риск был велик, и деньги выплачивались вперед. Ныне, когда реку все еще сковывал лед, а весна лишь изредка извещала о себе менее кусачим ветродуем, караванные вкладчики дерзнули покуситься на сделки с пряностями. При удаче к тому времени, как до города доберутся сезонные повозки и лодки, основные заказы уже будут выполнены, а рынки насыщены. В качестве призов разыгрывались целые состояния. И вот, дерзкие и нахальные победили, а обреченные на потери дома и семейства бешено, как обитатели разоренного муравейника, искали способы отмотать уже свершившееся назад. Окошки пивных начали принимать ставки, закончится ли эта борьба человекоубийством. И хотя шансы были невелики, в Долгогорье и Притечье нашлось немало народу прозакладывать медяк-другой на такой исход, будто скинуться на молебен. «Прошу, о боже, пускай сильные и богатые тоже хлебнут капельку горя».

По сути, для долгогорцев это значило встречи и сборища разнообразных людей, что, в свою очередь, значило возможность закрутить разнообразные тычки. А также доставлять за стены деньги и секретные послания, заключать с караванщиками побочные сделки без одобрения гильдий и налоговых податей. Значило гнев и страх у денежных граждан, а способов стрясти лишку серебра в такой обстановке было больше, чем звезд на небе. Лишь бы хватило ума их изыскать. Для Алис главное заключалось в том, что одна из семей, стоявших за караваном, звалась Лефт и их непутевый сынок был тем стражником, что крутил шуры-муры с девицей, которую ей предстояло убить.

У Андомаки не получалось нагадать подходящее для налета время, поэтому они с Уллином учредили свой дозор, меняясь по дням. Сегодня Алис потратила утро, сочиняя правдоподобный повод посетить Речной Порт, а потом отправилась кружить по кварталам в обход дома с голубыми ставнями. Каждый замеченный там домочадец заносился ею в особый список. В частности: старый дед, худосочная женщина, индюк – то есть коротышка с сердитым взглядом и не пролезающим в дверь торсом. Еще не единожды попадалась инлисская дева с полными губами и фарфорово-гладкой кожей, внешне очень похожая на чью-то возлюбленную, хотя Трегарро с твердостью адаманта настаивал, что они разыскивают ханчийку. И один раз она через три улицы увидала троих синих плащей, самый молодой из которых имел сходство с давешним дедом. Почти час Алис топала за ними, но городские стражи ничем особым не отличились, разве что застращали лоточника, поскромничавшего со мздой, да разогнали драку у пивной. Лицо молодого все же запало ей в память. При новой встрече она узнает его. И если стражник проявит галантность к некой ханчийке, то она тоже об этом узнает.

Кроме означенного, день подарил ей лишь ледяные до онемения ноги, и очередь Уллина вышла. Завтра выходить снова ей, в связи с чем возникал ряд проблем.

– Три дня подряд! – Алис понизила голос, чтобы ее не расслышали даже за соседним столиком. – Может, конечно, меня никто пока не срисовал. Но каждый новый выход повышает шанс, что я примелькаюсь. И что будет тогда?

Сэммиш пожала плечами. Взгляд ее будто блуждал и Алис почти не касался. С последней встречи подруга схуднула. Такой облик Алис наблюдала у тех, кого ждала незавидная участь. Когда вставал выбор не поесть или замерзнуть на улице, недоедание убивало помедленнее. Летом обстояло по-другому. Взамен оплаты ночлега Сэммиш могла купить миску похлебки или кулек лесных орехов. Теплыми ночами в Китамаре водились свои опасности, но выжить все равно было проще, чем в холода. Но ведь тут как тут была Алис, с хорошей работой за солидное жалованье, – а Сэммиш не удосуживается уделить ей внимание!

– Да ты просто создана для таких дел, – убеждала Алис. – Это как быть отходным, только без шансов попасться. Ты ничего не сделала, ты чиста. И когда придет время, тебе не придется браться за нож. Будешь сидеть себе здесь или в харчевне, да хоть на одной лавке с полудюжиной синих плащей. Вообще не важно. Побудешь нашими глазами несколько дней, и все. Андомака заплатит, я прослежу.

Сэммиш покачала головой, и у Алис опять взыграло нетерпение.

– Тебе с лихвой хватит до оттепели. Это даже сложной тычкой не назовешь. Не понимаю, с чего ты такая упертая.

– Вот такая упертая, – сказала Сэммиш. Алис задумалась, не навеселе ли девица с голодухи. Такое случается. Если не есть несколько дней, мозги размягчаются. Может, всего-то и надо дать ей тарелку похлебки и корку хлеба, а потом еще раз объяснить суть. Но когда Сэммиш заговорила вновь, ее речь звучала отчетливо и резко:

– Чем вы занимаетесь?

– Я только что тебе рассказала. Парень водит девчонку к себе в старый дом. Мы наблюдаем за окрестностями. Когда они замаячат, то мы…

– То вы что? Убьете девушку, потому что так велели ваши приятели с Зеленой Горки?

– Потише ори!

Сэммиш послушалась – прильнула ближе и понизила голос, но слова ее скрежетали зубцами безжалостного механизма:

– Что же, по-твоему, там у вас происходит? Ты ведь хотела понять, не по твоей ли вине погиб Дарро. И в этом уже давно убедилась. Что, думаешь, его убила девчонка, которую вы выслеживаете? Не убивала, да ты и сама это знаешь. Тебе плевать, виновата она или нет.

Тот самый, необъяснимый страх из снов затопил грудь, как хлещущая в бочку ледяная вода. Алис откинулась назад и хмуро уставилась на Сэммиш, словно укоряла собаку, которая ее тяпнула.

Сэммиш не затыкалась:

– Ты в жизни не пришибла никого крупней крысы, а теперь вдруг стала мокрушницей? Год назад про такие тычки ты бы и слушать не стала. А теперь все пофигу, прешь вперед, не задавая вопросов. И знаешь почему?

– Я не знаю, что тебя укусило. С меня хватит.

Рука Сэммиш рванулась стремительно, как змея, а пальцы обхватили запятье Алис, точно путы закона.

– Потому что боишься остановиться и посмотреть на себя. Весь этот план – поработать заместо брата, он не про какую-то там справедливость. И даже не про месть. Он про то, чтобы Дарро не умирал, но это не в твоих силах! Он мертв. Но чтобы он не уходил из мира, ты превращаешься в него. А что твое превращение съест по ходу дела тебя, кому не похер, да? Но и это не все. Так оно не работает! Ты – не он. Не он, и никогда им не станешь!

Алис ответила суровым и низким голосом. Он даже практически не дрожал.

– Мне больно, – сказала она. – А ну убрала руки.

На миг показалось, Сэммиш не уберет. Назло стиснет сильней и расплющит Алис кости. На ее лице была написана ненависть. Хуже того, презрение. Она разжала хватку.

– Он, Алис, вообще был другим. До чего ты дошла со своим куражом, со своими заговорами и происками? Ты выдумала, будто Дарро себя так вел, но Дарро был обычной шустрилой из Долгогорья и, как вся шпана, крутил тычки. Он не был верным воителем. Не обладал могуществом. Не бегал ручной собачонкой твоей бледной погани. А ты что творишь? Да на него это непохоже и близко!

Алис чересчур поспешно вскочила. Скамейка царапнула неошкуренный пол. Нимал и Кейн с веселым любопытством оглянулись со своего столика. Алис подступила, нависая над Сэммиш и тыча пальцем при каждом слове:

– Я пыталась тебе помочь. Я тебе желала добра.

И двинулась к выходу широким шагом с прямой, гордой шеей – убеждая себя, будто слезы не жалят глаза. Она ждала, что Сэммиш наверняка выкликнет ее имя, возьмет за локоть, потянет обратно к столу. И Алис готова была вернуться, но дверь кабака открылась на промерзшую улицу и никто ее не позвал. Обернувшись, она увидела, что Сэммиш сидит где была, опустив голову на ладонь. Без горечи и раскаяния. Скорее устало. Алис отпустила створку, и дверь закрылась.

Первые несколько улиц с ее сердца словно сорвали струп, открыв голую рану. Но с каждым пройденным углом, со скрипом каждой повозки или колесной бочки, с каждым услышанным на холоде окриком боль смягчалась. Ко времени, когда она добралась до Новорядья, ее сознание обагрила ярость. Сэммиш взревновала. Ну конечно же. От бездомных ее отделяет полшажочка, тогда как Алис на содержании сундуков Зеленой Горки. Но ведь Алис в этом не виновата. Она честно предлагала поделиться. Настаивала. Когда Сэммиш в лютый мороз забрела на Камнерядье, Алис пустила ее к себе.

К тому же Алис вовсе не нуждалась в подружкиной помощи. Основных успехов она добилась самостоятельно. Если бы Сэммиш не хотела в этом участвовать, то и сидела б на тощей заднице в Долгогорье, никто ее силком не тащил. Алис все равно нашла бы ту, первую, черную свечку. Все равно отнесла бы на Зеленую Горку кинжал. Не Сэммиш выделила и взяла к себе Андомака. Не Сэммиш договаривалась с Трегарро, и не она обставила работорговцев ради мальчишки с Медного Берега. И все, что Сэммиш наговорила про Дарро…

Что Сэммиш наговорила про Дарро, Алис не хотелось и вспоминать.

«Почему ты не глядишь мне в лицо?»

Вперед нее рванулась собака, едва не задев, и Алис, крутнув дубинкой, попала животному в бок. Собака заскулила и отбежала. Промельк раскаяния, если и был, прошел быстро.

– В следущий раз вали с дороги, – крикнула она вслед. Но довольно долго присматривалась, чтобы убедиться, что собака не захромала.

Выстроившиеся вдоль улицы дома понемногу делались выше. Дорога расширилась достаточно, чтобы разъехаться двум повозкам с добрым промежутком. На западе заслышался высвист синих плащей, зовущих на подмогу в потасовке, и Алис от греха подальше взяла курс восточнее. В какую-то минуту она, должно быть, всплакнула, потому что щеки стало прихватывать местами, где холод заговорщицки объединился с солью. Она растирала лицо ладонями, покуда боль не ушла. Успев до того, как Уллин ее увидел.

Он коротал время на крыльце, раскуривая глиняную трубку, – делал вид, будто заждался припозднившегося товарища. Заметив напарницу, капельку поднял брови. Алис нашла местечко рядом с ним и приткнула спину к забору.

– Не ожидал тебя сегодня тут встретить, – сказал он.

– Жизнь полна маленьких потрясений, – едко молвила она, и напарник расхохотался.

– Ну тогда не стану мешкать, поделюсь добрыми новостями. Я их засек.

Сэммиш и унизительная сцена в кабаке исчезли, как пламя задутой свечи. Уллин улыбнулся и выпустил дым.

– Дед с молодым паренем – симпатичным парнишкой – увезли в коляске инлисскую девку. Похоже, на собрание гильдии или в магистрат. Солнце не сдвинулось и на два пальца, как Гаррет был тут как тут. А вскоре за ним – молодая дама, путешествующая в одиночку.

У Алис участилось дыхание, но Уллин покачал головой.

– Сейчас их здесь нет. Экипаж подъехал быстрее, чем я успел бы чего-нибудь предпринять, да и не люблю я исполнять такие задания в одно рыло. Но если наши влюбленные песики встречаются здесь, когда уходят трое других, то появилась возможность предсказать их свидания. Еще я увидел, каким путем счастливая пара украдкой покидает дом. Значит, и мы сумеем туда потихоньку войти.

Сегодня выдался трудный день, вот и все. А тягучая резь в животе – лишь отдача от непредсказуемой жестокости Сэммиш и этого радостного сюрприза. В сознании всплыло: «Ты в жизни не пришибла никого крупней крысы». На миг Алис сделалась моложе своих лет и совсем одинокой, в том смысле, какой и постигать не хотелось. Она сообразила, что Уллин ждет от нее какого-то отклика, поэтому ответила:

– Прекрасно.

29

Грустная Линли шла – а скорее, брела – по мерзлым улицам; колени ломило в предвестии смены погоды. Холод пробирал, но не так остро, как еще на прошлой неделе. Любое дуновение помощней выдоха несло с собой зимнюю, гибельную угрозу, но отыщи безветренный, солнечный участок, и тебе будет почти что тепло. За городскою стеной перед ней предстали бы деревья без листьев и палки-кусты с прошлогодними, коричневыми ошметками. Но кора оказалась бы с частой прозеленью. А иссохшие ветки – не такими иссохшими. Весенняя пора пока не пришла, но появлялись первые приметы ее будущего воцарения. А еще ломило колени. Перемены не за горами.

Линли знала каждое крыльцо на этом пути. Прожив всю жизнь в Долгогорье, она редко выбиралась даже на восточный берег реки. Нечто глубинное, дремучее в ее душе до сих пор считало те края городом ханчей, а не такой же равноправной частью Китамара. Ей нравилось быть среди людей, которые выглядят как она, спят, как она, едят ту же пищу, что ест и она. Подростком она чувствовала себя в Долгогорье защищенной от бед. А нынче, в летах, потеряла двоих детей и двигалась полным ходом к потере третьего. Но все равно, оставив сегодня соседей и комнатушку, отправилась за подругой.

Седая Линнет была Седой не всегда, как и сама она не родилась Грустной Линли. Знакомы они были с девчоночьих лет. Линнет и Линли не хуже мальчишек на пару квасили в кабаках, разбивали парням сердца и причиндалы. Воспоминания той поры были далекими и неприличными, даже довольно постыдными. Ее они согревали.

В последнее время Седая Линнет теснилась в каморке недалеко от Притечья. К Линли вчера приходила Большая Салла, спрашивала, не знает ли она, где Линнет. Старушку никто не видел, а детям хотелось идти на Ильник искать сокровища. Она объяснила детям, что река сейчас твердая и до оттепели ничего не намоет, но Большая Салла настаивала на своем. И вообще, Линнет стоило проведать. Она могла заболеть или ушибиться, а Долгогорье своих не бросает.

Линли добралась до нужного переулка, свернула вниз. У Седой Линнет была старая дверь с кожаными петлями, и Линли хлопнула по косяку ладонью.

– Линнет? Ты здесь, старая кошелка? Ты там жива?

Никто не ответил. Дверь была заперта изнутри, но петли болтались. Несложно было проделать щель, чтобы просунуть ножик и приподнять крючок. Давно она уже не взламывала дверей, но такие навыки забываются не скоро.

Еще не увидев тела, она уже обо всем догадалась. Дело не в гниении, зима для этого была еще слишком холодной. Но у смерти есть собственный запах. Света, падавшего из дверного проема, хватило разглядеть скорченную Линнет на койке. Рядом, в жестяной миске, лежала зола, остаток сгоревших дров. Женщину милосердно не тронули крысы. В смерти она выглядела моложе. Или пусть не моложе – умиротвореннее. Весна придет, это правда. Но не для Линнет.

Линли присела в ногах койки и, будто в утешение, потрепала мертвую товарку за бедро.

– Ты хорошо потрудилась, – сказала она. – Знать, подружки Линнет и Линли остались в прошлом – но про то волноваться уж мне. А ты сделала много добра. Почивай и гордись.

Ответа она не услышала – и не ждала. Все, что растет, опадает. Все, что рождается, мрет. Вопрос только когда. И кто останется после.

Она еще посидела, беседуя с мертвой, а потом пошла за синим плащем – вызывать труповозов.

30

Погода стояла мерзкая, вторым заходом Сэммиш на Зеленую Горку намечался буран. Сердились низкие тучи, и сырой ветер моросью осыпал булыжную дорогу.

Сэммиш предполагала, что с окончанием праздника жатвы, без красочных декораций и флагов, округ уже не будет казаться таким внушительным, но на деле отсутствие украшений видоизменило его только внешне. Будто кто-то весь вечер носил позолоченную маску волка, а потом снял, и под ней оказалась морда настоящего леопарда. В разгар страды Зеленая Горка гремела разноголосьем волшебства и иллюзий. На излете зимы Зеленая Горка воздвигалась под ненастным небом обширно и строго. Дома были сложены из камня, и не верилось, что по таким чистым улицам вообще разрешалось ходить, а мелких дворян, разгуливавших в тени пустых беседок и голых деревьев, и даже их слуг сочли б за настоящих красавцев в Долгогорье или Притечье.

Просто дыша одним с ними воздухом, Сэммиш чувствовала себя мошенницей и самозванкой. Кем, впрочем, и была.

Они с Саффой обходили стороной широкие проспекты, где ездили кареты и двигались паланкины, держась поближе к проулкам и черным ходам, предназначенным для дворни и мулов. Дом Братства замысливался для обозрения с фасада, но даже окольный его вид поразил Сэммиш. Это, собственно, было не здание, а сам по себе отдельный квартал. По стенам взбирался плющ, дворик, что вел к общему храму, был выложен резным мрамором. До сокровенных обрядов Дарис допускали лишь приглашенных, но богов в Китамаре водилось больше, чем воробьев, и большинство из них предлагали бесплатные пробные дозы религии для всех желающих. Фонтан в боковой части дворика не работал, трубы осушили перед зимними холодами. Летом он был бы наверняка потрясающим зрелищем.

По небогатому опыту Сэммиш, наиболее близко Братству Дарис соответствовала укромная крепость Тетки Шипихи в долгогорском подполье, но даже ту надо было водрузить на себя десять раз, чтобы сравняться с могучим поместьем. В любом другом китамарском районе оно являлось бы основой и осью всей округи. На Зеленой Горке лишь выделялось показным роскошеством в ряду таких же других.

Сэммиш пришла сюда в платье горничной, которое взяла взаймы у Аверита, – пролежавшем со времен, когда его сестра работала в купеческом доме в Речном Порту. Сестра скончалась в родах, но платье по-прежнему было добротным и пришлось Сэммиш почти впору. Саффа шла рядом, кутаясь в бурый плащ, капюшон скрывал ее волосы и лицо. Тревога чуялась в походке и ясно просматривалась в силуэте плеч старшей женщины. Сэммиш попыталась представить, каково это – подобраться так близко к дому своего врага. Что пересилит – тяга бежать прочь от опасности или вперед, в схватку? Однозначно не определишь, да и не суть.

– Лучше я тебя дождусь, – сказала Саффа.

– Лучше не надо, – сказала Сэммиш. – Пройдись со мной вдоль ограды поместья, как договаривались. Поищи какие-нибудь знаки, которые твой сын мог оставить для идущих на выручку. А потом возвращайся в нору на Камнерядье и жди меня там.

Саффа не ответила. Не было необходимости.

– У нас получится, – сказала Сэммиш. – Все прокатит как надо.

– Нельзя знать заранее.

Сэммиш пожала плечами. Конечно нельзя.

Речной Порт еще не был охвачен беспорядками, но напористая походка каждого встречного выражала общее напряжение и беспокойство. Сегодня, как и намечалось, магистрат рассматривал жалобу насчет зимнего каравана. Торговые дома и гильдии ополчились друг на друга. До захода солнца будут нажиты и потеряны целые состояния. Даже не окажись семья Гаррета Лефта в центре этого противостояния, его домашние все равно пошли бы наблюдать за развязкой. Там, похоже, соберутся все. И, таким образом, дом опустеет, будто по заказу милых любовников. Низкие иссиня-серые тучи темнели на небе, заслоняя солнце, а переплетения злого, плотного ветра давали Алис понять, что надвигается непогода. Возможно, новый снегопад. Или кое-что похуже.

– Чего смурная? – окликнул Уллин.

– Я внимательная. Тебе бы тоже не мешало присматриваться.

Они прогуливались неподалеку от дома семейства Лефт, как будто собирались его ограбить: каждый раз, приближаясь, меняли повадку, подходили то вдвоем, то поодиночке и ни разу по одним и тем же дорожкам. Если бы она еще злилась – вообще-то уже не злилась, но если бы, – то только на то, что Сэммиш не участвует в тычке вместе с ними. Но Сэммиш занята по-горло попытками сделаться первосортным дерьмом, поэтому ну ее в баню.

А вот что было ненавистно, так это то, что бывшая подруга извратила ее средства и способы действия. Алис месяцами врастала в сапоги Дарро. Ходила его походкой, крутила дубинкой его приемами, вела себя сообразно его замашкам. А теперь стоило начать, и голосок Сэммиш лип к уму, как репей к шерстяной кофте. «Ты что творишь? Да на него это непохоже и близко!» Ей-то откуда знать? Дарро был не ее братом. Сэммиш не росла возле Дарро и его друзей. Сэммиш никто не любил. А теперь не любит и Алис.

Но до чего раздражало, что Сэммиш сумела ей подсыпать песочку в колеса. Попытка посеять сомнения в связи Алис и брата была непростительна, а хуже того, что она в некотором роде у Сэммиш почти удалась.

– Направо, – подсказал Уллин. Легким, будничным голосом, но все равно как отвесил пощечину. И да, впереди шел давешний синий плащ, только он не носил ни синего плаща, ни служебного жетона. Простой молодой человек с мечом у пояса и беспокойным взглядом. Алис потупила взор и начала считать шаги до пятидесяти, как учил Дарро. Как Дарро стал бы действовать сам.

– Девка? – приглушенно спросила она.

– Пока не заметил, – сказал Уллин. Она расслышала улыбку. – Еще попадется. Сегодня наш день.

Она представила, как рассказывает Андомаке о выполненной работе, как видит на лице бледной женщины удовольствие. Благодарность. И поняла, что должна сохранить при себе эту мысленную картину, если хочет продержаться до наступления сумерек. «Ты в жизни не пришибла никого крупнее крысы».

– Мы ребята суровые. Справимся, – проговорила она и покрепче сжала дубинку.

Сэммиш почувствовала утомление и небольшую обиду. По-нормальному это легко ей давалось. Перевоплощаться девушкой, находящейся в таком состоянии, как правило, было просто, как переодеть куртку. Сегодня же происходило с трудом. Ее до дрожи изводили страх, надежда и злость, до того неотвязная, что имелись сомнения, пройдет ли она. Взять весь этот клубок и поместить в другую себя, которая просто своим чередом проживает утомительно-нудный день в ожидании скучного вечера, было все равно что пробовать натянуть носок на бродячую кошку. Может, получится, а может, и нет. Не способствовало успеху и то, что за последние два дня на обед ей достались два черствых рулетика и сушеная рыбка в палец длиной.

Она добрела до дорожки ко входу для слуг, где какой-то мужчина разговаривал с женщиной. Не глядя на обоих, она двинулась дальше, словно по своим делам, обогнула мужчину и вошла в дверь.

– Эй! – окликнул тот, и это был недобрый знак. Он вообще не должен был ее замечать. – Куда это ты направилась?

– Надо забрать мою сковородку, – сказала девушка, пожимая плечами. Она вписалась в тень проема, и мужчина вернулся к разговору. Самая сложная часть позади. Она попала во владения Братства, а следовательно, была в полном праве здесь находиться. Шагала медленно и не особенно скрытно. Тихо и быстро движутся воры. Она никакой не вор. Она хочет забрать свою сковородку у служанки, которой ее одолжила. И только потому, что скромна, мала и незначительна, ступала негромко, однако нацеленно, будто знала, куда направляется, и не нуждалась ни в чьем разрешении или помощи посторонних. Не пряталась, а лишь старалась никого не задеть. Безвредный, насколько разбиралась Сэммиш, другое название невидимого.

В общих чертах она представляла, кого искать. Бледную женщину, ее залатанного подручного, храм, где они служат, и тайные помещения – яму, темницу, заколоченную комнату, – где могут держать в заточении мальчика. Но поисков она не вела. Она шла вернуть свою сковородку, и посуда ждала ее каждый раз чуть впереди и на пару поворотов дальше. Она знала дорогу, даже если верный путь менялся за каждым углом и коридором. Вот так Сэммиш, поверх бурлящей паники утомленная и немного обиженная, пробиралась по Братству, откладывая в памяти каждый пройденный уголок, вникая в подробности своим неприметным, но очень внимательным взглядом.

Хайнчийка появилась вскоре, будто ее принесли первые порывы бури. Стоило девушке выйти из-за угла, как Уллин тут же на нее указал, хоть в этом и не было надобности. Надвинутый плащ скрывал лицо, и шла она как плохая актриса, изображавшая повседневную непринужденность. Выйди она на тычку, попалась бы стражникам, не успев вообще ничего. Алис представила, как ступает навстречу – остановить ее некому – и кончает девчонку посреди улицы. В сознании отпечаталась отдача дубинки, хрупнувшей в череп, одновременно твердый и мягкий.

Вместо этого она нагнулась, будто доставала что-то попавшее в сапог, тем временем девушка направилась к забору – видимо, к той же низкой части ограды, через которую ранее перелез ее любовник. Действительно, там она и остановилась, бросила взгляд взад-вперед по улице, а затем перевалилась через забор.

– Не самая умненькая головушка? – заметил Уллин. – Уберем ее, пока не размножилась, – окажем этому миру услугу.

– Сколько выжидаем? – Алис почувствовала себя глупо, задав этот вопрос. Ей полагалось знать заранее. Дарро точно бы знал.

Уллин пожал плечами.

– Магистраты заседают целый день. На их гнездышко посягать некому. Но истинная любовь задирает юбку по-быстрому, и, по мне, лучше застать их врасплох.

– Тогда идем? – выговорила Алис. Ей было худо. Обычно она вызывала мысленный образ Дарро, а потом воспроизводила его повадку, но тут ее крутило, мутило и темнело в глазах. Невозможно было представить брата даже скользящим по краешку такого дикого страха. Уллин опустил руку на навершие клинка. Глаза горели у него, как у пьяного.

– Идем, – подтвердил он.

Алис осмотрела улицу в одном направлении, Уллин – в другом. Когда оба убедились, что чисто, то выступили из ниши, пересекли дорогу и перемахнули ограду. Не бегом, но споро и слаженно. Сосредоточенность не так притягивает взгляд, как бестолковая суета.

По ту сторону забора был разбит огород. Грядки стояли ровные и пустые, готовые к новой посадке. К забору приткнулась глиняная печка и железная решетка для жарки. Алис вообразить не могла роскошь готовки на собственном дворе. Отношение долгогорцев к огню такого бы никогда не позволило.

Уллин подобрался к лакированной красной двери, подавшейся под его рукой. Вытащил меч. Оружие было чуть короче предплечья и не несло украшательств – грубое и жестокое. Алис тряхнула дубинкой. Уллин проник за дверь, она двинулась следом.

Внутри прихожая была облицована в теплую желтизну летнего солнца, омраченную сейчас низким, ненастным небом. Двигались они тихо. На гладком каменном полу Алис перекатывалась с носка на пятку, чтоб не стучать. До тошноты пробирал страх, что некий злополучный слуга отворит сейчас дверь и сунется перед ними, но дом безмолвствовал. Объяснимо. Опозоренный потомок семейства и выбрал для утех это время из-за того, что нынче тут пусто. Обстоятельства, покрывавшие его грех, покроют и их деяние.

Зал заканчивался двумя рядками голубых дверей и узкой лестницей наверх, где, по предположению Алис, размещались жилые комнаты домовладельцев. Когда Уллин опустил ладонь на ближайшую дверь и тихонько повернул ручку, Алис заметила кое-что на ступеньке. Смазанное пятно грязи, с палец, причем свежее, – той самой жирной почвы из сада. На миг она заколебалась. Если Уллин поведет неверным путем, они могут вовремя не успеть. Придется предпринимать другую попытку, подгадывать новый день. И в этом не будет ее вины. Сладкая мысль уйти, бросив дело незавершенным, почти перевесила будущую необходимость повторять все заново. Но только почти.

Она положила руку Уллину на плечо и, когда он обернулся, указала на лестницу. Подельник кивнул, затем осторожно они поднялись наверх по ступеням.

Ей в самом деле требовалась ее сковородка. Что той не существовало ни тогда, ни сейчас, не значило ничего. Это была ее вещь, без которой не обойтись, и Сэммиш хотела ее назад. Если горничную сейчас остановят, она даже не солжет. До волшебных ножей, иностранных волшебниц и похищенных мальчиков ей дела нет. Верните ей сковородку!

Под этим прикрытием страх понемногу спадал. Сэммиш попала в свою стихию, обыденную, как пыль, и гораздо более привычную. Братство складывалось в голове воедино – комната за комнатой, коридор за коридором, окно за лестницей за проходом во двор. Здесь стояла мраморная скульптура скованного божества, чьего имени она не знала. Там сквозь ставни за улицей подсматривало окно, стекло туманили износ и время. Тут была дверь с хитрым медным замком и встроенным сбоку в стену сиденьем. Указатели. Она наносила их на карту, которую держала в уме.

И пользуясь той же картой, она начала подмечать несообразности. Изогнутые и прямые проходы, соединенные, но не перегороженные дверьми. Их контуры напоминали ей улицы Долгогорья, выстроенные так, чтобы усмирять ветер. За всем этим, вероятно, стоят религиозные соображения. Часть сознания, хотевшая обратно свою сковородку, не особенно оживилась, но ее засекреченная самость навострила уши и повлекла Сэммиш вглубь. Она слыхала о храмах, построенных таким способом, – открытых и одновременно нет.

Стены тут были из палисандра, а фонари с виду из олова и стекла, но в действительности, наверно, серебряные и хрустальные. Сзади донеслись голоса, но то был обычный разговор. Не тревога.

В очередной раз свернув, она вошла в широкое круглое помещение. Даже не будь здесь алтарного постамента, Сэммиш признала бы храм. Со стен свисали гобелены, вытканные картины. На одних жутковатые, получеловеческие обличья. Другие походили на чертежи, которые университетские преподаватели рисуют, когда рассказывают о соотношениях между числами, формами, звездами и музыкой. Пол был выложен завитками белого камня, образующими взаимосвязанные круги и эллипсы, и где пересекались их линии, горели лампы. Она практически ожидала обнаружить тут бога, сидящего в тени и увлеченного игрой в кости.

Вместо этого она обнаружила мальчика.

Он сидел на алтаре, будто на столе, и играл в какую-то игру, только это были не кости. На нем был надет простой теплый халат, защищавший от прохлады в воздухе. Рядом стояла жаровня на железных ногах, испуская благоуханный дымок. Сэммиш повернула обратно, и тут он поднял взгляд. В нем выражалось рассеянное любопытство.

«Простите. Мне надо забрать сковородку», – замерло на губах, когда она рассмотрела его глаза и овал лица. Цвет волос. Он был старше, чем представлялось ей по рассказу Саффы.

Сердце взметнулось ударами птичьих крыл, и всякую мысль о фальшивом прикрытии развеяло, как по ветру пепел. Брови мальчика приподнялись, когда он получше разглядел вошедшую.

– Тиму? – проговорила она.

– Ты кто? – И голос его немного напоминал Саффин. Тот же камышиный шелест, только без южного акцента.

– Меня прислала твоя мать, – сказала она. – Я пришла забрать тебя домой.

Зазвучали голоса. Алис услышала их с площадки верхнего этажа. Мужской и женский, размытые, не выделить слов, но интонация не напоминала любовную. Надежда застичь их в разгаре страсти если и была, то, видимо, не оправдалась.

Полы на этом верхнем ярусе были из темного дерева, пропитанные маслом и навощенные, – и сияли, как речные голыши. Окна из дюжин стеклянных вставок выходили на грядки, наполняя зал мягким свечением. Подоконники с живыми растениями в облаках света создавали ощущение сада в закрытом от свиста ветров пространстве. Настоящая красота.

Алис проняло мыслью, что это просто-напросто дом. Здесь, меж крепких стен со светлыми окнами, живут люди. Величественные залы Зеленой Горки никогда не впечатляли ее чисто по-человечески. Они были слишком огромны, слишком чужды. Но таким, как здесь, вполне могло стать и Долгогорье – наберись оно достатка, уверенности и избавься от безнадеги. Поэтому дом казался неприлично роскошным.

Уллин бросил на нее сердитый взгляд – оказалось, у нее из горла вырвался негромкий звук: ворчание, рык или смех. Она кивнула, больше признавая допущенную ошибку, чем извиняясь. Но неотчетливый говор не утратил прежнего ритма. Покамест их с Уллином не обнаружили. Они крались вперед, стараясь не скрипеть половицами. Сводило руки.

Чем ближе они подбирались, тем яснее слышались голоса. Оба звучали расстроенно, но на разный манер. Стражник говорил спокойным, взвешенным тоном, не гневным, а скорее натянуто-недовольным. Или опасливым. Нотки девушки были повыше. Не визгливы, не обвинительны, но наполнены болью на грани отчаяния. Кем бы они ни приходились друг другу, отношения пары протекали не очень удачно.

– Для меня это одно и то же, – произнес парень.

– Для нас одного и того же не существует, – сказала «мертвая» девушка. – Не бывает на свете. Мы – разные.

– Я не о том.

– Я поняла. – А потом, спустя долгий вздох, уже мягче: – Поняла.

Уллин подступил к двери, откуда исходили голоса, хоть те пока и примолкли. Послышался тихий звук. Шорох ткани. Может, пара бросила наконец болтать и приступила к постельным обязанностям. Алис едва не шаталась от головокружения, росло чувство, будто она не в своем теле.

– Заходим? – шепнула она, и по ту сторону двери парень проговорил: «Что это?»

Уллин тонко скривился – разочарованно и раздраженно. Она опять оплошала. Извиняться не было времени. С шагом назад Уллин распахнул дверь пинком и кинулся внутрь. Алис – пристыженная, напуганная, оторванная от себя и готовая на убийство – ввалилась следом.

Тиму заморгал, покачал головой и вдруг рассмеялся, точно над никем не понятой шуткой. В этот напряженный момент ей померещилось, что он собирается отказаться. А потом мальчик взял ее за руку, и Сэммиш улыбнулась, стараясь внушать своим видом уверенность. Изначальный план в корне был не таков. «Прокрасться внутрь, составить карту, выскользнуть обратно, а после продумать порядок действий» серьезно отличалось от «прокрасться внутрь, схватить мальчишку и драпать как полоумная».

– Если кого встретим, говорить буду я, – сказала она.

– А что ты им скажешь?

– То… – заплясал ее ум, – то, что у тебя в волосах завелись вши и Андомака велела мне выкупать тебя и побрить.

– Здорово, – сказал Тиму. – Ты знаешь ее имя.

– У нас с нею общие друзья, – сказала Сэммиш и повела его назад по пройденному пути. – Пускай друзья не всегда нам нравятся, но какие уж есть.

– Не сюда, – сказал Тиму, – за мной.

Он потянул ее на тыльную сторону храма. Сэммиш это не понравилось. Отступление – не время для новых исследований. Но мальчик пробыл в этом доме дольше нее и, по-видимому, пользовался достаточной свободой, раз его не сторожили. Что, кстати, было странно.

– Скорее, – поторопил он, и Сэммиш, не возражая, шла за ним в глубь дома Братства. Мальчик поднырнул под один гобелен, юркнул в скрытый проем и опять оказался в зале с завитками. Она обогнала его, выдвигаясь вперед. Для правдоподобной истории это ей полагалось тащить за собой мальчишку. У него вши. Она ведет его мыться. Сэммиш попыталась в это поверить, но что-то было не так. Новая легенда не хотела укладываться в уме.

– Где она? – тихо спросил Тиму.

– Что?

– Моя мать. Где она? Здесь, в городе?

– Да, – ответила Сэммиш. Выбравшись из поместья, им предстоит отправиться или на юг – на Камнерядье через Зеленую Горку, – или на север, до моста в Речной Порт. Первое приведет к Саффе быстрее, но придется пересечь большую часть Зеленой Горки. Может, лучше поскорее покинуть район, даже если потом полдня идти пешком через восточную половину города. Но думать надо сейчас не про то. А про сковородку, вшей и тому подобное. Она мыслила как беглец в поисках выхода, и кто бы ее ни увидел, сразу это поймет.

– И где? – спросил мальчик.

– В безопасности. Я тебя к ней отведу.

– Но где она?

Они снова свернули за угол, и за коридором открылся тесный внутренний дворик, по плоскости стен взбирался побитый морозом плющ. Там не было ни души. Долго такое везение не продлится. Небо было слюдяным, иссиня-серым и сумрачным, хотя солнце не закатится еще не один час. Пророкотал в отдалении гром. Первая настоящая гроза в этом году. Помогла бы – разогнала народ по домам и питейным. Но до этого еще надо выйти в город.

– Как мы выберемся на улицу?

– Отсюда недалеко. Так где же она?

Сэммиш не хотелось отвечать самой неведомо почему. Может, лишь потому, что, будучи в сердце вражьей крепости, она боялась накликать неудачу. Да, а еще это отвлекало ее от мыслей про вшей. К счастью, мальчик не унывал. Хреново, что расклеилась она, но, если бы и он вел себя как изможденный цепями узник, их наверняка бы поймали.

А он так себя не вел. Нисколечки.

Кожа Сэммиш покрылась мурашками, когда она поняла, о чем истошно вопил задний ум, как только она вошла в храм. О том существе, что глядело на нее из совершенно невинных мальчишеских глаз.

Перед Алис предстало все сразу. Спальня больше любой другой в ее жизни – бывшее жилище Дарро поместилось бы в ней. Кровать о четырех столбиках, поддерживавших тонкую, прозрачную сетку-вуаль. Письменный стол у окна с бумажными шторами, что пропускали мягкий свет и прятали комнату от любопытных глаз. Стены с нарисованными цветами.

Девушка, на своем конце кровати, сидела без плаща, в белом платье. Городской стражник, ее любовник, был в холщовых штанах и обнажен выше пояса. И в руке держал меч.

Все это она впитала за один стремительный шаг. А потом разверзся хаос.

Уллин напал на парня, метя под ребра тяжелым замахом. Тот отразил на скорости инстинкта, бросаясь навстречу атаке, чтобы проникнуть за защиту противника. Девушка – мишень, цель, ради которой они сюда ворвались, – встала, будто хотела приказать им остановиться.

Алис с размаху треснула девку дубинкой в плечо, швыряя на пол. Справа от нее бились солдат и Уллин, и кто-то из них кричал. От нанесенного удара заныли ладони. Девушка с пола посмотрела на нее с изумлением, страхом и чем-то еще. Вроде разгневанно. Алис подняла дубинку, готовясь опустить на девкину черепушку, но, пока замахивалась, жертва дала деру к двери. Алис успела переместиться, но лишь наискось попала по шее, и то только древком. Будь у нее клинок, вспорола бы глотку.

Уллин что-то крикнул, но Алис в это время ухватила девку за ворот, пытаясь подтащить обратно. Если получится снова сбить на пол, дело будет закончено. Обе тянули друг друга, как возюкающиеся на улице дети, только это была не игра. Сумев выскользнуть, девушка рванула в дверь, Алис, закричав, понеслась следом. Девушка, наклонив голову, как бегунья, припустила по коридору, Алис вприпрыжку кинулась следом. Они сбежали, сверзились с деревянных ступенек и оказались в саду. Девушка устремилась к нижней точке забора, но Алис знала об этом заранее. Дубинка описала быструю, подлую дугу чуть впереди беглянки. Камень наверху ограды треснул под ударом. Девушка отпрянула, и Алис, став к забору спиной, отрезала ей путь к бегству.

Лицом к лицу, они обменялись ложными выпадами то в одну сторону, то в другую. Алис впервые действительно ее рассмотрела. Узкое ханчийское лицо. Светлые волосы. Она казалась знакомой, но не настолько, чтобы Алис ее узнала. В доме кто-то заорал, но Уллин или стражник, ей было не разобрать.

Поверни девка к дому, Алис вскинет дубинку и хватит ей по затылку. Рвани перелезать ограду, Алис сшибет ее оттуда. Других выходов нет. Девушке осталось лишь выбрать, какая из дорог поведет ее к смерти.

Только она не двигалась. Ее рука криво болталась под плечом. Верно, сломана после удара, что отвесила Алис. На лице полоски грязи. Незнамо когда она успела измазаться. Девушка стояла, глядя Алис в глаза. Где-то далеко пророкотал гром.

«Тебе придется ее убить, – подумала Алис голосом Трегарро. – Выбора нет».

А затем Дарро: «Почему ты не глядишь мне в лицо?» Облик девушки источал отчаяние.

Алис отступила вбок, открывая проход к забору – путь в город. Девушка не клюнула на приманку, и Алис потрясенно осознала, что это никакая не приманка. Неважно, чего хотели Трегарро и Андомака. Неважно, как бы поступил на ее месте Дарро. Их не было здесь, в саду, – а Алис была.

– Чего ждешь? – прикрикнула Алис. – Беги!

– Мы выбрали не туда, – сказала она, стараясь не подпускать в голос дрожь. – Нам в другую сторону.

– Нет, – ответило нечто в теле мальчика его голосом. – Все правильно. Пошли дальше.

– Тогда спасайся сам. Я тебе низачем. Ухожу обратно.

Сэммиш попыталась выдернуть руку, но хватка мальчика усилилась, а глаза сделались жесткими. Игра в притворство окончена. Он заговорил уже более низким голосом:

– Ты пойдешь со мной и расскажешь, где она.

– Договорились. – Сэммиш шагнула к нему, а потом навалилась всем весом на его кисть, давя там, где большой палец смыкался с указательным. Точно так, как боролась бы против хватки синего плаща при задержании. Чем бы ни было существо, оно не отрабатывало навык ловли с поличным долгогорских воришек. Высвободив руку, она повернулась и побежала. Сзади разнесся крик существа, созывавшего стражу. Хорошо, что оно зовет на помощь, а не пустилось в погоню. К тому времени, как подручные поймут, кого им искать, Сэммиш покинет это место. Или умрет. Это она осознавала непреложно.

Она добралась до храма, запрыгнула на алтарный камень, рассыпала игровые фишки-бусины и на ходу сшибла лампу. Если повезет, охрана задержится, чтобы предотвратить пожар в доме. Карта, составленная в сознании, показывала места, которые Сэммиш видела только раз, и то с другого направления. Карту пачкали кляксы страха. Ошибочный поворот мог завести в тупик – или в караулку охраны. Она не думала ни о чем. Только бежала.

Сэммиш достигла окна, встроенного в храмовый лабиринт. Того, с мутным стеклом и ставнями. Сюда она и неслась. Позади нарастал гул голосов. Затрубил рожок, возвещая тревогу. Звук не обогнать, как ни беги. Окно прямо перед ней. Не настолько широкое, как помнилось, но стекло было старым, а ставни из толстой древесины. Она дернула доску, налегая всем весом на петли, те согнулись и подались. Деревянный щит шириной в пол ее тела, с торчащими щепками по краям. Она примерилась к деревяхе и ринулась с разбегу, поджимая плечи за доску, вопя, словно могла разбить стекло одним криком.

Высадив окно, она выкарабкалась в дыру. До земли лететь будет дольше, чем представлялось. Эту часть крепости Братства возвели на холме, и переулок проходил ниже обычного уровня. Она не мешкала. Падение заняло долгую, ужасную секунду. Как раз на подумать, лучший ли это был выход.

Переулок врезался ей в подошвы. Колени рывком въехали в грудь, выколотив дыхание. Надо бежать, но она и встать-то не могла. Позади опять затрубил рожок, и прокатился гром.

Полуволоком, она кое-как встала, выставила ногу, перенесла на нее вес. Идти можно. На ходу стянула плащ, вывернула рукава, чтобы наружу торчала полинялая ткань изнанки. На углу, где переулок примыкал к большой дороге, она уже была одета в совсем другой с виду плащ. Достала из кармана нитку и перевязала волосы сзади. Она хромала, но так даже лучше. Кажется, стекло не оставило порезов, или же они не сочились кровью так, чтобы было заметно.

Дом Братства Дарис забурлил охраной и слугами, как сбитое осиное гнездо. Она равнодушно обернулась, лениво размышляя, из-за чего такой шум. Что бы там ни стряслось, к ней это никак не относится. Она повернула на юг и поплелась вдоль улицы. Ушиблено колено. Ломит ступни. Надвигается буря.

Да, и еще ей по-прежнему надо забрать свою сковородку.

Синие плащи подоспели еще до возвращения семьи. На свистки сбежалась как стража, так и любознательные горожане. Даже когда упали первые разбухшие капли, мещане Речного Порта забивались под козырьки и накидывали капюшоны, но зрелища не покидали. Торговый дом, замешанный в делах с зимним караваном, обещал начало нового скандала. Ледяной дождь не помеха торжеству любопытства.

Когда вернулись хозяева, их не пустили в собственный дом. Пока нельзя. Натянули веревки, и синие плащи прилаживали их к железным стойкам, воспрещая проход. Старый дед – глава семьи, посчитала Алис, – отказался укрыться от непогоды, даже когда молодой родственник попытался навесить над его головой бесполезное покрывало. От воды белые волосы липли к старческому лбу. Красивая инлиска рыдала, а худосочная тетка, казалось, была готова ткнуть кого-нибудь ножом. Алис наблюдала за ними из толпы зевак, опираясь на дубинку, словно на трость.

Мудрым поступком было бы послушаться наставления Дарро: опустить взор и пойти прочь. Уллин, если что, и так будет знать, где ее искать. Выстаивать тут бесполезно, а если, не ровен час, Гаррет Лефт выжил, он может указать на нее как на участницу покушения. Хотя, поскольку кругом так много народа, вряд ли укажет.

«Она оторвалась от меня на лестнице, – репетировала Алис, подбирая правильную интонацию и жесты. – Когда я подбежала, эта тварь уже выскочила на улицу. Ничего, мы ее еще найдем. В следующий раз не убежит».

Сейчас, по прошествии тех минут, она жалела, что отпустила девку живой. Не то чтобы Алис внезапно обуяла кровожадность, просто хвати она дуру по башке, все это уже б кончилось. Не пришлось бы страшиться того же по новой. Или стыдиться, что дала хорошенькой ханчийке улизнуть. Устыдилась бы она другого исхода или нет – рассусоливать без толку. Голова болит от сегодняшних бед.

Шепоток, пронесшийся по толпе, вернул ее в чувство. На улице показался Гаррет Лефт. Широкоплечий синий плащ с огроменной служебной бляхой на поясе и гримасой прогулявшегося в обнимку со смертью. Молодое лицо было совершенно бледным. Он ступал осторожно, словно ходьба причиняла боль, и кровь запеклась в волосах над его левым ухом.

Старый хозяин что-то сказал, но среди толкучки и шелеста капель она не расслышала что. Парень выпрямился и ответил. Из дверей выдвинулись еще двое синих плащей, выкатывая за собой ручную тележку. Стремясь разглядеть поближе, толпа, как течение купальщика, потащила ее вперед.

На тележке, покрытый кровью, лежал Уллин. Напарник не двигался, но, сказала Алис себе, может, был только ранен или потерял сознание. Тележку остановили перед дедом, и лицо Уллина ополоснули в ведре исходящей паром воды. Старый дед минутку присматривался, затем покачал головой. Уллин так и не двинулся. И больше не двинется никогда.

С накрывшим ужасом и горечью было не совладать, но внутри них теплилось слабое облегчение. Ей не придется, во всяком случае, ему врать. Отвернувшись от купеческого дома, она выбилась из гущи толпы, а далее побрела на юго-восток, где ждала ее комната и прах Дарро, и буря в затылке гремела под стать раскатам над улицей.

31

Ночь была долгой, холодной и страшной. Сэммиш ничего так не желала, как повернуть на юг, к Камнерядью и Саффе, но опасение, что ее преследуют или высматривают, гнало на север, за реку. Когда девушка достигла Речного Порта, с ней поравнялась гроза – холодные рыхлые капли-сгустки, что замерзали, касаясь каменной мостовой. Снег был бы теплее. Снег был бы человечнее. К утру на улицах останутся мертвецы, несчастные без гроша на ночлег и без друзей, готовых разделить с ними кров. Печальная будет насмешка, коли она сама попадет в их число.

Страхи придавали ей прыти. Сперва она боялась, что Братство Дарис сумеет засечь на городских улицах ее след. Потом – что ее доконают стужа и голод. И под конец, когда согрел быстрый шаг, а узкие проулки Долгогорья приблизились, воспрял страх перед существом под кожей Тиму.

С ней так бывало всегда, хоть не всегда так ужасно. Отрабатывая тычку, ее ум был спокоен и отстранен, заперт в пределах взятой на себя роли. А потом две ее «я» стыковались вместе, и она содрогалась от приступа страха. Если опасность была близка, Сэммиш могло тошнить. Иногда она просыпалась посреди ночи от воспоминания, как едва разминулась с синим плащом или разъяренным кулаком из толпы. И тогда садилась и по новой тряслась от несбывшегося, пока не смаривал сон. Сегодня все то же самое, прибавляя довесок – нарастающий ужас перед будущим. Саффа на Камнерядье все ждала известий о Братстве и его расположении. В придачу к прожитым страхам Сэммиш было чего бояться и впереди.

Она добралась до своей комнаты у пекарни, сорвала промокшую одежду и заползла под одеяло. Тело стало тяжелым, опухшим, как у утопленницы. Сон налетел таким внезапным и кромешным рывком, что подумалось – не смерть ли пришла? Но после она проснулась – стало быть, нет.

Она напялила свой второй комплект одежды, а мокрую повесила сушиться. Ныло все тело. Дождь еще капал, теперь тоненькой, стылой моросью. Без мокрого снега, но ненамного приятнее. До карантина на Камнерядье прогулка неблизкая. Легче было бы не идти. Ненастные облака и мерзкая погода – хорошее оправдание. Но тут она представила, как Саффа ждет и гадает, не поймали ли Сэммиш. С ее везеньем смуглая женщина поддастся нарастающим опасениям и из осторожности исчезнет опять, тогда Сэммиш придется выслеживать ее только ради дурного известия. Лучше завершить все сейчас.

У нее был запрятан ломтик вяленой свинины, и Сэммиш жевала его на ходу, сперва прогрызая, как собака палку, затем высасывая соль и старое сало. Опасно так жить, как она. Если не сумеет раздобыть денег, Сэммиш вылетит на улицу еще до начала лета, а приключения с Саффой и Алис, мертвым князем и живым наследником непохоже, чтоб обеспечивали насущной пищей. Она умрет, а окружающий ее город сомкнется, как вода, когда из нее вытащишь палец. Сэммиш не оставит по себе никакого зазора.

Образы-воспоминания Алис проплывали на ходу сквозь ее усталое, замерзшее, помутненное голодом сознание. От них веяло грустью. Один возчик подвез ее на телеге от Притечного моста до половины Коптильни и помахал рукой, когда она соскочила. Маленькие проявления доброты в этом городе было легко позабыть, но они тоже были не менее реальны, чем, скажем, река, хоть и бессильны прорвать тьму и гниль. Пока Сэммиш торила путь на запад, а затем на север, тучи над головой разверзлись, и невероятное, теплое солнышко осияло Дворцовый Холм, чисто вымытый после дождя. То есть настолько чисто, насколько в принципе это возможно.

Почти в том же часу, как покинула зачумленное убежище Саффы, только день спустя, Сэммиш туда же вернулась. После полного круга по Китамару ноги тряслись от усталости, ступни отваливались, а в голове прояснилось до жути. Теперь, зная, где искать чужеземку, было нетрудно тишком проскользнуть под канатами. Карантинные улицы были безлюдны и тихи. Несколько новых мешков валялось на земле, куда жрецы приносили и скидывали местным воду и храмовую крупу, принимая посильное участие в их судьбе. Она подумала про Оррела, истекающего предсмертным потом в замкнутой палате на южной окраине, и задалась вопросом, не следует ли и ей поберечься хвори, которую Саффа таскает наготове, словно меч.

Женщина с Медного Берега ждала, сидя на крыльце. Темные глаза просияли радостью и надеждой, когда увидели Сэммиш. А затем, прочитав написанное на ее лице, померкли. Сэммиш присела прямо на улице, приткнув спину к стене. Некоторое время единственный звук издавала лишь талая вода, струясь там, где лед уступал лучам солнца. Сэммиш все смекала, как ей лучше начать – «Мы опоздали», или «Я пробралась туда, но принесла недобрую весть», или «Как же мне жаль», – и никак не могла подобрать правильных слов. В общем, молчание нарушила Саффа.

– Он был добрым мальчиком. Из него бы вышел хороший человек.

– Мне жаль, – произнесла Сэммиш, и то, как женщина осела при этих словах, говорило, что, несмотря на внешнюю покорность, надеялась она на другое.

– Рассказывай, – молвила Саффа, и Сэммиш послушалась.

Когда она дошла до момента, где ложный мальчик настойчиво выспрашивал, как найти его мать, и стало ясно, что тело не принадлежит больше Тиму, Саффа уронила голову на колени. И зашлась одышливыми, долгими всхлипами. Сэммиш обнаружила, что тоже сочувственно плачет, продолжая рассказ. Закончив, она взяла старшую женщину за руку, и Саффа не отстранилась. Какое-то время скорбь была всеподавляющей. Больше года эта сильная, исхудавшая мать искала своего сына. Сэммиш попыталась вообразить, сколь беспощадной была надежда, чтобы подвигнуть кого-то отправиться вот так, в одиночку, в чужие края. И Сэммиш стала свидетелем, как эта надежда гибнет.

– Мне так жаль, – сказала она едва ли не в сотый раз. Но на этот раз Саффа достаточно пришла в себя и ответила:

– Спасибо тебе. Хотя бы я буду знать. Хотя бы смогу прекратить поиск. Не такой я алкала милости, но получила что есть.

– Нельзя ли… я не знаю. Вернуть его обратно?

– Мой сын не то, чем был его отец. А если б и был, прибежище Осая рассекречено. Он не останется в нем. Тиму больше нет.

– Значит, это конец? Ты все сворачиваешь?

– Мне здесь больше нечего делать. Все, что я любила, ушло. Этот город для меня теперь смерть. Я поеду домой. Я… я не знаю, что буду делать.

– Или, – сказала Сэммиш.

Красные и слезящиеся глаза Саффы перехватили ее взгляд. Женщина убрала руку, и Сэммиш не препятствовала. Мысли, кувыркавшиеся за время длинного, холодного путешествия, облекались в слова. Наклонясь ближе и сплетя пальцы, Сэммиш продумывала каждое предложение прежде, чем высказать вслух:

– Услышь меня. Ты не первая, кто вступал в схватку с этой тварью. Тот, о котором ты говорила, отец Андомаки, сказал, что мальчик, может быть, не понадобится. Но потом он, однако, понадобился. У них что-то пошло не так. Ты не крала тот нож. Его украл кто-то другой. Я не знаю, кто эти люди и что заставило их предпринять такую попытку, но они на это пошли. В своей ненависти к этому существу ты не одна. – И через секунду добавила: – Мы не одни.

– Это не твоя драка.

– Ты знать не знаешь, какая у меня драка, – ответила Сэммиш резче, чем намеревалась. Она собралась извиниться, но остановила себя. – Слушай, что я говорю, – ему противостоят и другие.

– Так кто же они? Живы ли? Борются ли по-прежнему?

– Я не знаю, но… такой вот выходит расклад.

Саффа посмотрела на свои руки, медленно потерла ладони со звуком, напоминавшим шорох ветра в неплотно прикрытой ставне. Покачала головой.

– Ты предлагаешь по добру, но нет.

– Я ничего тебе не предлагаю, – сказала Сэммиш. – Я сообщаю к твоему сведению. У них существовал план низвергнуть наших врагов. Да, замысел не сработал. Но кто сказал, что он в принципе был обречен? И если нет, то я собираюсь осуществить его. Останься и помоги, или уезжай домой. Я тебе не сторож. Но я хочу все исправить.

Поразительно было слушать себя, ведущую эти речи, и чувствовать свою искренность. Она не припоминала, когда в последний раз громко заявляла о важных для нее лично вещах. Она всегда тихонько берегла их внутри. Сейчас походило на глубокий вдох после протяженного заплыва под водой. На устах у Саффы сложился вопрос, и Сэммиш подумала, что это снова очередное «Зачем?». Она ошибалась.

– Как?

– Пока непонятно, – сказала Сэммиш. – Но начну я с того, что опять украду этот долбаный нож.

Трегарро стоял на каменной лестнице, за спиной притих его доверенный лейтенант. Мокрый снег, наметенный сквозь разбитое окно, чернил каменные плиты. Две девушки в фартуках служанок промакивали его тряпьем, отжимая в оловянное ведро ледяную воду. Их руки покраснели от холода. Само окно было разломано. Время и погода подточили свинец. Когда шпионка, или убийца, или кто там она, метнула ставню, каркас окна сложился, как призовой боец, который взял деньги, чтобы упасть от первого удара.

Дурной выдался день. Что-то случилось с Элейной а Саль. Не прозвучало никаких объявлений, но сплетни слуг перерастали в сплетни господ быстрее, чем падает камень, и Зеленая Горка бурлила разными предположениями.

Андомака, как родственница князя и дама из высшей городской знати, отправилась во дворец выведать, что удастся, о своей лжекузине. Если им повезло, то сучка сдохла. Но исполнители об этом молчали, и чем дольше они не являлись за остатком оплаты, тем менее вероятным казался такой исход. Покамест стоило полагать, что похождения Элейны раскрыли и так называемый князь наказал либо выдворил дочурку из города до завершения разбирательства. Она вообще могла забеременеть – в таком случае придется убивать ее на сносях. Или же резать ребенка потом, но до того, как трон займет Андомака.

А тут еще такое.

– Сколько человек на дежурстве? – спросил Трегарро.

– Восемнадцать, сэр. Всего на службе полсотни. Пятьдесят три. Три смены, но по ночам двери заперты, и в караул выходит меньший состав. Еще все берут выходные. Таков обычай.

Он был молод и посвящен во многие тайны Братства, но недостаточно продвинут для самых сокровенных из них. И, когда нервничал, слишком много болтал.

– И тем не менее. – Трегарро указал на окно.

– Говорят, она переоделась в горничную, – сказал лейтенант.

– Я в курсе. Это я тебе об этом сказал. А спрашиваю следующее: как получилось, что восемнадцать наших охранников позволили какой-то девчонке проникнуть во внутренний храм только потому, что она напялила дешевый передник?

– Я… они не видели ее, сэр.

– Так она теперь еще и ведьма? Заделалась невидимкой? Превратилась в мышь?

– Ее просто не заметили.

– Что ж, пожалуй, если выпороть нескольких самых незрячих, у них обострится зоркость.

Колебания подручного перед ответом красноречиво сказали о его опасениях первым встать у столба. Если дойдет до кнута, то так и будет.

– Как прикажете, сэр.

– Удвоенные смены. Никаких выходных до моих распоряжений. Никто без опознания не заходит во внутренний храм. Любому, кто попытается проскользнуть, резать глотку – а труп допросим потом.

Его лейтенант быстро кивнул, повернулся и отошел деревянной походкой. Похоже, всерьез готовился к порке.

Справедливо. Трегарро сам вполне серьезно готов был ее назначить. Но после такого вопиющего провала лучше посоветоваться с хозяином, а не гнать сломя голову, рискуя сотворить что-нибудь нежелательное для Осая – для Китамара.

Шрамы на щеке зудели, как обычно случалось с ним при болезни, только это никакая не хворь. Тело сообщало, что он напуган, и Трегарро всеми средствами глушил это послание. Он медленно прошелся назад по пути бегства шпионки, высматривая что-либо странное или неуместное. Любой оставленный след, способный привести к ответу, кто она и где ее можно найти. Но перед ним открывались пустые коридоры, и все. Эта девушка была тенью.

В своем храме Осай сидел на алтаре, закинув ногу за ногу. Его юное тело, казалось, пребывало в покое, а на лице проглядывало, почитай, озорство. Стеклянные бусины выстроились в сложной позиции в разгаре игры, словно игроки только что отошли от доски. Трегарро оглядел поле, пытаясь угадать, какой цвет сейчас ходит.

– Красный, – сказал мальчишка, будто читая мысли. – Как считаешь, что ему надо делать? Атаковать или окапываться?

– В большинстве случаев атака опаснее, – сказал Трегарро.

– Согласен, – молвил Осай. – Что отыскал?

– Ничего для вас нового, повелитель. – Он почувствовал стремление отчитаться, что удвоил стражу, что накажет оплошавших охранников, что приносит глубочайшие извинения за осечку. И не позволил этому порыву развязать себе язык. Лишь молча ждал.

– И все же это не ничего. Она сказала, что у нас есть общие друзья, пусть не самые любимые. Она говорила о Саффе и знает имя Андомаки. Это две зацепки. И знала, что искать надо здесь. Три. На самом деле это уже кое-что. А еще она мне не доверяла. – Дух, носивший мальчишечью кожу, щелкнул костяшками, как землекоп перед трудной работой. – Очаровательное наблюдение: она мне не доверяла. Ныне по улицам бродят боги, Трегарро. Они чувствуют истончения, как птичка чует червячка. Они иногда толкаются, отпихивают меня. Мнят, будто могут вернуть себе это место, но они ой как неправы.

– Боги, повелитель?

– Боги. Философские учения. Предания этого мира, что творят его облик. Призраки, вместо плоти облаченные в страны и царства. Как ни назови. Мне без разницы.

– Кем бы они ни были, дважды им сюда не проникнуть. До моего последнего вздоха.

– Аккуратнее, – ухмыльнулся Осай. – Не приведи бог, услышат. Что такое? Чего такой кислый?

– Я вас подвел, повелитель. Полагал, вы будете недовольны.

Тонкие плечи мальчишки ерзнули, отвечая и да и нет.

– Был бы. Но все прошло интересно. И я молод. Я был молодым очень давно и позабыл, на что это похоже. К тому же мальчишка. Мальчишки жаждут опасности, и так мне проще махнуть рукой на ошибку. В конце концов, ничего страшного не случилось. Мы сумели выкрутиться. А в бытность Осаем я очень состарился. Останься им, сейчас был бы разгневан. Я мог унюхать смерть его носом, особенно под конец. Молодости невдомек ощущения старых. Выходит, тебе повезло, что я тот, кто есть.

– Как скажете, повелитель.

– И еще Саффа. Саффа проделала сюда весь этот путь. Она была красавицей. Жрица с Медного Берега. Умна. Искренна. Прекрасна, без своей рясы. Я и представить не мог, что она кинется за мальчишкой. Плоть от плоти своих родных мест. Ни за что б не подумал, что она их покинет.

– Звучит так, будто вы любили ее?

– Во всяком случае, привечал. Придется ее убить, но я с удовольствием с нею общался. Даже отчасти тянет повидать ее вновь. Взглянуть на любовницу глазами ее собственного ребенка. Можно многое открыть, если вот так менять угол зрения. Кем она была, когда предавалась соблазну. Кто сейчас, когда пытается спасти сына. Любовница и мать – очень разные люди, даже если это та же самая женщина. Еще и другие глаза. Осай своими ее пожирал. Эти глаза совсем иначе ее воспримут. Вот оно, самое ценное в нашем деле. Как будто вкушаешь хорошее мясо. Мир становится гораздо скругленнее, когда проведешь в нем не одну жизнь.

– Звучит… звучит ошеломительно, повелитель.

– Да. Но этого не произойдет. Времени нет. Не при такой погоде.

Трегарро почувствовал натяжение в кишках – по неясной причине. Поначалу неясной.

– Небо мочится дождем со снегом, – убаюканный доверительной манерой Осая, он позабыл как про формальную речь, так и свои огорчения.

– Ага. Уже довольно тепло. Чувствуются перемены. Воздух пахнет иначе. Если чутко прислушаться, то слышно, как потрескивает лед на реке. – Радость, тоска и нетерпение пели в его голосе скрипкой.

«Оттепель, – задумался Трегарро. – Осай говорит об оттепели. О часе превращения, когда грань между существующим и тем, что будет, становится тоньше, преодолимее». На миг он вспомнил об Андомаке, и кишки скрутило узлом еще крепче. Он оттолкнул от себя бледный образ. Они поступили правильно. Запустили долгожданные события. Должный шаг к тому, чтобы убрать с престола фальшивых наследников и возвести истинный дух этого города на его место по праву. «Мы спасаем город», – вот в каком напоминании он нуждался. Андомака будет княжить, а он, точно так же, как сейчас, ее охранять.

На свете бывают тайны, и он был им сопричастен.

32

Словно лиса, удравшая, чтоб не зашиб камень фермера, Элейна а Саль исчезла. Шепотки об этом событии всколыхнули двор, но никто не ведал, что оно значило. Чума добралась до дворца, и княжна стала первой пораженной недугом. Или понесла дитя от красного плаща, от лакея-инлиска, от любого из полдюжины придворных воздыхателей. Или же умерла.

Лису могли сцапать волчата Андомаки. Или приключилось что-то еще. Она не знала, а те, кто знал, не рассказывали.

– Вы многолики, Халев, – сказала Андомака. – Но вы не мой родственник.

Вопреки позолоте на стенах и масляным лампам, дворцовая приемная была темной и тесной. Толстые стены удерживали внутри зимний холод, поэтому ни она не снимала свой плащ, ни Халев Карсен не расстегивал камзол.

– Князь очень занят, – сказал Халев.

– Не помню, чтобы Осая так сковывали его обязанности, – сказала она. Шпилька могла сойти за невинную, и если Халев почувствовал жало, то спрятал укол за пожатием плеч.

– У Бирна идет первый год. Когда он проправит несколько оборотов, то привыкнет и наловчится. Так бывает со всем по-настоящему новым.

По-настоящему новым. Не шпилька ли в ответ? Утверждает ли Карсен, что бастард под маской имени а Саль знаменует новый порядок в Китамаре? Ей было затруднительно трактовать его слова, поэтому, скорее всего, это значило «да».

– Ладно, тогда я попрошу о встрече на будущий год.

– Если я могу что-нибудь сделать для вас, буду рад помочь, – сказал Халев. И секунду спустя: – Что вас сюда привело, Андомака?

Вопрос гулко прозвенел в воздухе, точно комната раздалась в размерах. Она хотела отговориться банальностью, но это ложное эхо дало полезную паузу. Если бы в ее сне кто-то – знакомый с детства, а сейчас вероятный враг – спросил у нее, зачем она пришла во дворец, то что бы это означало? Если б ее спящий разум сотворил Халева с этим вопросом, то что пытался бы ей подсказать?

Ее готовили, натаскивали разгадывать сны, но с возвращением Осая подготовка становилась все тщательней и суровей. Бывали целые дни, когда она не ощущала никакой привязки к своему телу. Видела разные вещи, явления, слышала их, обретала смысл там, где прежде никогда не искала. Будто стремительно мудрела, правда, зачастую с трудом вспоминая пройденные уроки. Казалось, ее знания слегка подтекали, как свежая краска под неожиданным ливнем.

– Андома? – подал голос Халев, и впервые он казался искренне открытым. – С вами все хорошо?

– Что ведет меня во дворец… полагаю, Элейна. – И это правда. Элейна приведет ее туда, хотя бы своею кончиной. Разумное объяснение. – Мы часто общаемся – я и она.

– По сей день?

– Вы сами знаете ответ.

– Знаю. О чем вы вдвоем обычно беседуете?

– О Бирне. Он ведь так и не ступил на путь Братства, – сказала Андомака. Что тоже правда. Все их беседы на такие темы, как любовь, секс и смерть, политика и волшебство, на деле велись об отце княжны и его порочной крови. Они разговаривали об измене целому городу и об участии в ней княжеской семьи, пусть Элейне было это невдомек. – Городу пошло бы во благо, если бы она поддержала древний обычай.

– Я вас услышал, – ответил Халев. А вот это, похоже, неправда. Он ей не верил, это чувствовалось, притом постоянно отвлекался на что-то другое. Она не могла распознать, где блуждали его мысли, но попробовала уловить некоторые обрывки. Короткие образы. Что-то про воск и свиную кровь. От них повело голову, как под хмельком. – Боюсь, Элейна также недоступна для встреч. Не сейчас.

– Она здорова?

– Она молода, – молвил Халев. – В молодости всем нелегко. Каждому новому поколению приходится бороться за выживание. – Еще один неясный ответ. Уклончивый. Сомнений нет, что-то случилось. Но судя по смыслу, девчонка не умерла. Пока еще нет.

– Тогда до следующего раза, – сказала Андомака, обращаясь одновременно к Халеву и к себе во внутренней беседе. Девчонка умрет в другой раз. Пробежала легкая дрожь, когда ее разум, парящий вовне, на миг совместился с разумом, что жил в этом мире.

Халев отвесил поклон и удалился. И сразу же вошел красный плащ, коему вменялось сопроводить ее обратно. Оба сделали вид, будто это высокая почесть, однако меч на поясе стража вовсе не был декоративным. Дворец начеку, и у нее возникло чувство, сродни недавнему, при прибытии зимнего каравана, что здесь не знают и сами, против кого держать оборону. Боец-фехтовальщик пытался парировать удары с завязанными глазами.

– Как вас зовут? – спросила она провожатого возле черных приземистых ворот, ведущих на север, к Зеленой Горке.

– Марбек, госпожа.

«Ты будешь повиноваться моему голосу, Марбек, – подумала она. – Этот рот будет тобою командовать, а ты будешь исполнять, что бы ни велели тебе эти губы». Вслух она ничего не произнесла. Он бы вовсе не так ее понял.

Выйдя за пределы дворца, она ступила на открытое пространство своей части города. Большинство усадеб элегантно выстраивались слева – светлый камень и голые деревья, беременные листвой. Андомака свернула вправо. Чуть севернее и книзу белый речной лед уже приобретал темный оттенок. Терял четкие грани. До нее доносился какой-то звук, смутный, но непомерно обширный. Шепот великана под стать целому миру. Стонал лед. Живые воды беспокоились во сне, соскучившись по синему небу.

Пригрезься ей, будто на вопрос врага, что привело ее во дворец, ответила река, сновидение оказалось бы вещим. Андомаку привела сюда нить Китамара – в час оттепели, когда мир был готов всколыхнуться опять, чтобы ей пребывать тут и далее, но только уже княгиней.

На всем обратном пути к усадьбе бежала вода. Вода была везде. Капала из сливных труб, сочилась вдоль улиц. Грязный снег, за месяцы утоптанный в лед, преображался. Сам воздух, чуялось, пышет новой надеждой. Неумолимая хватка зимы ослабла. Настала оттепель. Пора перемен, а времена перемен всегда опасны и полны чудес. По прибытии ее ожидал Трегарро. Ждал и Осай.

Она искупалась перед церемонией, не ради необходимости, просто это было прекрасным началом. Теплая вода в медной ванне. Жар, проникающий в поры. Ей вспомнилось первое посвящение в таинства Братства Дарис. Тогда она была совсем маленькой. Отец, Драу Чаалат, взял ее с собой, велев надеть лучшую одежду. Ибо время пришло. Он возглавлял Братство Дарис, как сейчас Андомака. Отец впервые провел ее коридорами без дверей во внутренний храм, и она остолбенела, увидев там ожидавшего ее князя Осая. Волосы повелителя уже тогда редели, но сохраняли пока темный цвет, а болезнь, впоследствии выбелившая кожу в сухой пергамент, еще не давала о себе знать. Он был мужчиной – сильным, бодрым, преисполненным жизни. Он был самим городом.

Та, первая церемония довольствовалась малым. Осай подсказал ей слова, и девочка пролепетала их, не понимая всей значимости. Лучше всего она помнила свои ощущения от князя. Его мужественность, и милость, и чувство огромной головоломной мозаики, которая только начала раскладываться перед ней.

В тот день был сделан первый шаг по тропе, что вела к последнему камню дня сегодняшнего.

Она поднялась из воды, надела церемониальную рясу и вышитый красный жакет с золотым кружевом. В последний раз расчесала свои бледные волосы, и чувство умиротворения снизошло на нее, как первое тепло после глотка вина. Жизнь делается терпимой, когда обретает смысл, а смысл всей ее жизни лежал перед ней. И не было никакого страха. Лишь непреложная уверенность, что все так, как должно быть. Все было в порядке.

В этот раз путь без дверей она прошла в одиночку. Папа умер давно, его посмертный знак выбит в камне. Но все равно она представляла отца рядом с собой. Его спокойное одобрение. Его невозмутимость, бывшую не чем иным, как отражением ее собственной. Храм наполняло сияние свечей, и от шального дуновения, незнамо как проскочившего вслед за ней, язычки пламени подрагивали и приплясывали, будто смеялись. Трегарро стоял по одну сторону алтаря. Осай в теле мальчика с Медного Берега – по другую. Нож, свиток и ткань были разложены как подобает. Дядя кивнул ей мальчишечьей головенкой, и она склонилась перед владыкой.

– Это наиболее важное из деяний, которые ты когда-либо совершала и совершишь впредь, – промолвили Осай, Айрис и все князья ушедших веков. Она ожидала, что эти слова отразятся в ней эхом, как речи Халева, но то были просто слова. – Мы гордимся тобой.

– Благодарю, повелитель, – сказала она, всплакнув от признательности и счастья.

– Крепись, – сказал мальчик. Тем самым языком, однажды произнесшим: «Вам ведь этого вовсе не нужно. Мы бы могли уйти вместе. И вы бы освободились». Все это было и оставалось неправдой.

Мальчик прошествовал перед алтарем и встал на колени. Трегарро заступил ему за спину, наложил на тонкую, ребячески гладкую шею шнурок и затянул. Лицо мальчика потемнело, пока его удавливали. Андомака не исключала сопротивления под конец, но, не считая непроизвольных, бессильных хрипов, китамарская нить вплела в себя эту новую смерть со спокойствием. Притом что тело опорожнило кишечник, должна была разнестись несусветная вонь, но нет. Это всего лишь плотский конфуз, даже довольно умильный. Трегарро осторожно подтащил труп к подножию алтаря и прикрыл лицо с вываленным языком черной тканью. Они остались вдвоем, вдвоем во всем храме. Она вдруг поняла, что плачет – но не от испуга или печали.

Умирая в прошлый раз, Осай был много старше, больным и окруженным придворными. Он сильно страдал и боролся за то, чтобы остаться по эту сторону темных заводей смерти, пока не найдется пропавший кинжал, пока не приедет его тайный приют – этот вот мальчик, пока не будет раскрыт и обезврежен злонамеренный заговор. Его врачи и сиделки не были посвященными, а для визитов в дом Братства он чересчур ослабел. Выпадало так мало минут, когда ей удавалось подсесть к нему и шепнуть в недужные уши последние новости о продвижении дел. Ныне она гадала, не Бирн ли а Саль назначил постоянный надзор над их дядей, дабы сохранить в секрете несостоятельность своих притязаний на трон, или же забота и уход и были только тем, чем казались?

Под конец плоть подвела старика. Он захлебнулся вдали от воды, ради добавочной щепотки жизни отказавшись от средств, способных облегчить его уход. Он умер, сжав кулаки, впиваясь ногтями, не зная, найдет ли она, Андомака, способ привести его назад, или же нить Китамара будет прервана навсегда.

После неудачного завершения обряда Бирн а Саль претерпел разве что сумбурное сновидение. А мальчика, сына Осая, но не Бирнова двоюродного брата, оставили у нанятых его доставить работорговцев. Все, к чему она старательно готовилась, все, для чего ее воспитывал отец, обессмыслилось разом.

И вот, новая смерть Осая – но быстрая, без мучений и страха. Добровольная смерть без борьбы, с верой в воскрешение. Прежде всего остального Андомака была жрицей. Провела жизнь в услужении своему богу и городу. Она села подле мертвого мальчика, развела руки над его недвижным телом и начала похоронную службу. Душа его обретет спасение, так надлежит и так будет. Она пропела псалмы, с помощью Трегарро омыла тело ароматным маслом и утерла чистой тряпицей. Перед мертвым мальчиком – ребенком, который был ее дядей, она благоговела и преклонялась. А когда обряд отпевания завершился, изобразила его посмертный знак.

И почувствовала, как дрогнуло нечто глубинное в основании храма. Осай вновь упокоился с миром и пребудет там, пока она не призовет его. В воздухе стояла оттепель, пора перемен. Истончения и вероятностей. Обновления города и ее звездного часа. Она прикрыла глаза и погрузилась внутрь тела, пропуская сознание через каждый сустав и конечность, точно хозяйка подготавливала комнату для почетного гостя.

– Вам нехорошо? – спросил Трегарро.

– Превосходно, – отозвалась она. Так оно и было, лишь один беспокойный отзвук до сих пор не умолк. «Что вас сюда привело?» Она ведь дала верный ответ, разве нет? Она разгадала вещий смысл этих слов. Но отголосок вопроса оставался звенеть. Что было странно. Почему он не стих?

– Если хотите, отложим, – сказал Трегарро.

– Нет причин, – твердо произнесла Андомака и открыла глаза. Он подал руку. Она поднялась. На большом пальце Трегарро тоже бугрился застарелый шрам, толстый и бледный, как на лице. По-своему капитан был красивым мужчиной. И она была очень признательна за его стойкую службу ей и Братству.

Сам обряд сейчас воспринимался ею в виде рисунков на кожице луковицы, наложенных друг на друга слоями. История Братства не знала никого, кто проводил бы ритуал трижды. Ее первую попытку, когда венец получил Бирн а Саль, постиг провал, затем, после обретения кинжала и мальчика, освобождение Китамара свершилось, а теперь был черед третьего и последнего раза.

Души меркнут. Хотя тело мальчишки еще не остыло, нить уже выпадала из мира. Она спасла ее ранее. Сохранит и сейчас. Андомака взяла кинжал и вывела собственной кровью посмертный знак, который только что даровала. Знак потемнел. Загорелся. Холодный дым и взоры мертвых, уплотняясь, насытили воздух. Она поежилась, уверяя себя, что виной лишь прохлада минувшей зимы. Или радость грядущего преображения. Она протерла клинок материей, никогда не видевшей солнца. Макнула серебряный кончик в чашу с речной водой. От волнительного предвкушения на шее вздыбились волоски.

Она насекла посмертный знак черточками букв своего имени. Выписала на воде свою суть, свою жизнь, всё, чем была ныне и прежде. Проведя последнюю линию, она отложила кинжал и водрузила ладони плашмя на алтарь. Камень морозил кожу, как лед.

Еще не успев сделать и вдох, она испугалась, что ничего не вышло. Едва не окликнула Трегарро. Но не окликнула. Холодный дым, что не был дымом, сгустился, клубами ввинчиваясь в воздух из ниоткуда. Или из мест, не виданных ни одними живыми глазами. Прежде она ничего не знала об этом. А теперь почувствовала, будто падает с огромной высоты, а дым становится бескрайним и бурным морем, принимающим ее в свои воды.

И в этом море двигалось нечто. Сначала она не могла разобрать его облик. А потом смогла.

Ответ на вопрос был получен. Она поняла, что вело ее во дворец. Убедилась воочию, чему посвятила жизнь от рождения, и чувство предательства оказалось глубже всех небес и морей. Она ужаснулась, раскаялась – всецело, молниеносно. Попыталась вернуться назад, силой воли втиснуться в плоть, которую уже наполовину покинула. Попыталась кричать.

Нечто, что звало себя Китамаром, нечто, проедавшее гнилостной пастью путь сквозь поколения ее предков, поймало ее в грязно-белые зубы. Тряхнуло непомерной башкой, как охотничий пес, ломающий крысе хребет, и ее тонкая, яркая связь с собой, загодя источенная годами тщательной подготовки и упражнений, лопнула.

Андомака Чаалат, властительная знатная дама, верховная жрица Братства Дарис, не умерла. Ей выпала не настолько щадящая участь.

33

Трегарро смотрел, как жрица наносит посмертный знак, рисуя его собственной кровью, как вдруг рисунок целиком потемнел и задымился. Пожалуй, результат проявился быстрее и резче, чем в прошлый раз, словно кровь вся разом воспламенилась. Примета, догадался он, присутствия рядом духа Осая. Она протерла клинок, и Трегарро защекотало извращенное желание опрокинуть чашу с водой. Сорвать обряд. Минутная блажь, которая скоро прошла. Посмертный знак зашкворчал. Она положила кинжал и наклонилась, кладя обе руки плашмя на алтарь.

Что-то вздрогнуло, но пламя свечей не шелохнулось.

Андомака качнулась вперед, кашляя, будто задохнулась. Потом выпрямилась и осталась стоять. Смех, испущенный ее горлом, был знаком ему не хуже собственного голоса. Но то был не ее смех.

– Ох, как же здорово, что это уже позади, – сказала она и потянулась. На полу с лица мертвого мальчика соскользнула черная ткань. Сочувственно взглянув на труп, Андомака перешагнула его. – В нем меня бы считали красавцем, накинь только еще пару лет. Досадная потеря. Мы велим сжечь его и растолочь кости.

– Да, мой повелитель.

– Повелительница, – сказала Андомака. – Твой господин отныне дама, заруби на носу. Китамар вновь воплотился женщиной.

– Да, – кивнул Трегарро. – Конечно. Извиняюсь.

– Переходить всегда непривычно. Давненько я уже не была в таком теле. Перемена обещает понравиться, – сказала она, садясь на алтарь в любимой позе мальчика. – Мы велим поместить этот клинок в более надежное, чем прежде, место. Если повезет, он еще долго нам не понадобится, но я не настолько горда, чтоб не учиться на собственных ошибках. Следующие несколько десятков лет хотелось бы обойтись без этого.

– Так точно.

Андомака лениво потерла руку, словно ощупывала новенькую ткань рукава жакета.

– И коль скоро с одним делом покончено, думаю, можно вернуться к более насущным задачам. Моему племяннику и его дочке… – Андомака осеклась, помотала головой и снова рассмеялась: – Моим двоюродным кузенам, Бирну а Салю и Элейне. А также Саффе и нашей незваной посетительнице.

Трегарро принял кинжал, вытирая остатки воды обрядовой тряпицей. У него, непонятно почему, опухло горло. Только бы не разболеться. Андомака, если и заметила это, ничего не сказала.

– Девчонка Саффы, – продолжала она, – инлиска, с долгогорским выговором гласных звуков. У нас в мошне ведь завалялся кое-кто тамошний?

– Есть парочка, – сказал Трегарро.

– Добро, собирай наших бойцов, друг Трегарро. Пришла пора отсечь пару распустившихся ниток.

Часть третья. Весенние бури

Насилие есть суть природы мира. Покой есть вдох между двумя ударами кулака.

Из инлисской народной сказки «Тетка Шипиха и Вороний Король»

34

– Не знаю, – произнесла Алис, обращаясь к пустоте, наверно, в тысячный раз. – Он не говорил мне, что собрался исполнить все сам. Дом нашли мы вместе. Дело расписывали на двоих. Но Уллин – это же Уллин. Порой он чихать хотел на порядок. Похоже на то, что пошел без меня.

Комната оставалась безмолвной, не считая уличного громыхания телег и приглушенного мужского смеха из-за стены. Алис поерзала на матрасе, пытясь улечься поудобнее. Не получалось.

– Девушка, которая с ним была? – уточнила она никем не заданный вопрос. – Не знаю, была ли. Мало ли что с ней случилось. Лучше вам спросить у него.

Спросят? Уж если кто мог вынимать мертвецов из могил, то это была Андомака. Вряд ли Уллин, восстав из пепла, захочет ее покрывать. И чего было просто не выполнить на что подписалась? Хлобыснуть пару раз дубинкой, и мозгами девки впору было бы набивать колбасу. Алис спала бы спокойно, а не тряслась за рассказ, в который из чужих уст сама б ни за что не поверила. Только куда там ей спать. В том-то вся сучья суть. Она так и этак теряла сон, только по разным причинам.

– Понятия не имею, – ответила она пустоте. – Не знаю, чего там случилось. – И тут же, срываясь, взмолилась, если не Андомаке, так Уллину или Дарро: – Прости меня, прости меня, пожалуйста.

Алис уже не плакала. С этим покончено. Поначалу горе и шок прихватили ее крепко, как лихорадка, а потом сгинули. Все, что осталось, – продирающий до костей ужас и стыд за свою трусость. Дарро довел бы задание до конца. Дарро убил бы девчонку. Ящичек с пеплом стоял на столе. Лежа, она то и дело натыкалась на него взглядом. Ставня была откинута, и на посмертный знак Дарро падал солнечный луч, как указующий божий перст.

– Ты бы пошел до конца, правда ведь? – Но, даже в воображении, брат молчал.

В тот страшный день, когда в храме она увидела мертвого Дарро, боль и опустошение были чисты и неодолимы. Тогда внутри нее что-то вскричало и многие недели продолжало кричать. Порою оно опять пробуждалось, но теперь его надо было растормошить. Захотеть вернуть страданию первозданную свежесть, вневременную остроту. Предоставленная сама себе, боль становилась тупой и скучной. Серой, как пепел.

Она теряла его. Лицо Дарро и голос, пружинистую походку, готовую сорваться на бег. Алис могла все это вспомнить, но образ брата уже не посещал ее незвано, как раньше. Горе продолжало жить внутри, но было полинялым, потасканным, и она сделалась потасканнной вместе с ним. И Дарро не было рядом, чтобы постоянно напоминать о себе. Она хотела вернуть прежнюю боль. Хотела, чтобы боль отхлестала ее, не то Алис так и останется лежать в постельке и заморит себя голодом. Если только не отравится, налопавшись до отвала позора.

– Я не знаю, что сделал Уллин. Вам лучше спросить у него самого, – повторила она.

Хотелось печалиться и по Уллину – ей и его было жалко. Напарник все-таки Алис нравился, и лицезреть его мертым стало ударом. Но прежде, с братом, она пила чистое, неразбавленное горе. Была полноправной гражданкой горя и гордо несла его знамя у себя в сердце. Чувства по Уллину скорее были похожи на стыд за то, что она его подвела.

– Я не знаю, что там случилось, – сказала она. И добавила: – Мать вашу!

С кряхтением, она заставила себя сесть и протерла глаза. Свеча лежала в схронке, где и положено. Все, что нужно было, – зажечь ее, рассказать Андомаке, что произошло, а что нет. Или наврать с три короба и беззастенчиво выкрутиться. И то и другое будет лучше, чем ждать, волноваться и жевать язык, который, как ни прикусывай, все одно болит. Может, так она и поступит. Только сперва выпьет. Пива или сидра, покрепче. Чашу горячительного, прогреть желудок. А потом соберется и сделает. Оставит в прошлом. Покончит.

Но вдруг, когда она запалит свечу, перед ней покажется Трегарро со своими залатанными щеками? А вдруг он постучится к ней в дверь?

– Надо выйти пройтись. Принести еды, – сказала она, открывая тайник и вытаскивая горстку медных монет. Дарро не отвечал. Уходя, она оставила ставню открытой, чтобы брат мог порадоваться свету и прохладному ветерку. Если при этом ее передернула судорога отвращения к себе, то лишь одна среди сотен, малозначащая и рядовая.

Деревянные стены и крыши Долгогорья потемнели от потеков – старый лед превращался в новую жижу. По улицам сбегали ручейки мутной воды, унося грязь, дерьмо и объедки долгих зимних месяцев. И в тени, и на солнце весело резвились крысы, рассеиваясь врассыпную, когда к ним бросались собаки с полуигривым-полуохотничьим лаем. В городе еще подмораживало, но люди велись на зачатки весны и верили, будто наступило тепло. Мужики ходили без курток, а их дыхание курилось на холоде. Девицы вытаскивали летние юбки, штопали дыры от мышей и моли и сияли от счастья, покрываясь гусиной кожей. Стужа никуда не делась, но город охотно притворялся, будто холода уже миновали. Что ж, если вести себя так достаточно долго, то рано или поздно это окажется правдой.

У восточной стены Алис прикупила с телеги чашку наваристого супа и выхлебала его на ходу. К северу на солнце золотился Храм, а нависавшие над городом громады Старых Ворот и Дворцового Холма не показывались, скрытые деревянными постройками. Можно вообразить, что все западнее реки было напрочь смыто ее волнами и Китамар сделался инлисским городом, каким бы был, не приди сюда ханчи.

Она увидела похороны, еще не понимая, что происходит. Позади перекрестка двух кривых дорог, сразу за поворотом, стояло несколько человек. По идее, там могло твориться что угодно – болтовня о погоде, раздача советов, как переделать изъеденный плесенью забор, первые наметки тычки или дележка добычи по исполнении и даже, как ни странно, какой-нибудь совместный честный труд. Но то, как стояли, склонив головы, и дети, и взрослые, говорило о печальном событии. Алис замедлила шаг, повернулась и двинулась к ним.

Подойдя ближе, она узнала некоторых собравшихся. Данна. Кейн. Нимал. Они стояли у открытой двери, чей проем завесили красной тканью, и говорили вполголоса. У Нимала на щеках блестели слезы – тревожная картина. Нимал чересчур беспокоился о том, чтобы выглядеть крутым и сильным, и просто так не плакал. С ними были и дети – держались за руки две девочки, настолько еще маленькие, что в другой одежде сошли бы за мальчиков, с ними худой белобрысый мальчишка и девчонка постарше – толстые косички обрамляли широкое сердитое лицо. Алис всех их знала, просто с ходу не вспомнила имена. Девочка с косичками была дочкой Данны. Двоих, державшихся за руки, звали одинаково, только из головы вылетело как. Имя, скорее всего, всплывет позже, когда она перестанет его вспоминать. Алис высосала остатки супа и спрятала пустую чашку в рукав. Кейн увидел ее и кивнул. Нимал увидел ее и отвернулся.

– Кто скончался? – спросила она худого беловолосого мальчика. Элбрита.

Вот как его звали.

– Седая Линнет, – отозвался парнишка.

Имя шарахнуло Алис камнем под дых.

– Что случилось?

– Легла спать и не проснулась, – сказал Элбрит.

А потом солидно, понимающе кивнул:

– Проснулась, но уже там, внизу.

Алис знала Линнет будучи моложе этого мальчика. Вместе с другими детьми ходила прочесывать берега Ильника. Так же, как до нее Нимал, Черная Нел и Дарро. Так же, как эти малявки, совсем недавно. Сколько поколений детей уходило с Линнет на поиски обыкновенных сокровищ по эту сторону воды? Не так давно сама мысль, что Линнет умрет, показалась бы столь же дурацкой, как мысль о том, что умирает река. Для них Линнет была составной частью города. В действительности же – нет. Не была никогда. А была просто женщиной, как все остальные, ничуть не менее смертной.

– Горе-то какое, ох, соболезную, – сказала Алис, и бледный парнишка кивнул, словно она произнесла пароль или отзыв для некоего священного действия. Сказала, что должно, и он подтвердил. Странный ребенок.

Алис прошла к открытой двери и шагнула за красную ткань. Пространства внутри было совсем немного, меньше комнаты Дарро, но народу собралось полно. Пол тонким слоем устилал камыш. Жаркий воздух ощущался на вкус, будто его только что выдохнули. С койкой хватало места только протиснуться впритык, но никто б не устроил здесь карманной тычки. Седая Линнет жила одна, тяжко борясь за кусок хлеба и крышу над головой, но в округе ее знали и, судя по плотной давке, будут по ней скучать.

Алис тоже будет по ней скучать.

Мать она сперва не узнала. Зима не щадила старуху. Та выглядела болезненно еще на именинах Дарро, с тех пор щеки впали гораздо заметнее. И прежде седые, волосы поредели, сквозь пробор блестела маслянистая кожа. Белки глаз приобрели желтизну старой слоновой кости, но глаза были сухими, а руки – твердыми. Занятая разговором с каким-то пузатым стариком, она не заметила Алис.

«Ведь и она умирает, – подумала Алис. – Пускай не от чего-то конкретного прямо сейчас, но все равно умирает». Такая очевидная истина должна была быть прописной, но оглушила Алис, как затрещина. Что-то произнес толстяк, и мать засмеялась. Слева, на месте верхнего зуба, зиял темный провал. Она казалась гораздо старше, чем образ, что возникал перед Алис при слове «мать».

Алис повернулась и боком протиснулась назад, на холодную улицу. Рот скривило до боли, однако то была не злость. Скажем так, не совсем. Она свесила голову и пошла, считая про себя шаги, а на пятидесятом обернулась назад. Кучка людей возле жилища Седой Линнет не обращала на нее внимания. Черная Нел обвила руку Нимала, оба облокачивались друг на друга. Прямо на мостовой сидела новая девочка, Алис ее не узнала – ребенок ревел, опустив голову. Никто не глядел ей вслед и тем более не звал обратно. Стало интересно, отдала ли Сэммиш свою дань уважения и, если нет, придет ли позже. А также кто заплатит за обряд по Седой Линнет, скинутся ли на полный или обойдутся частичным, коль старая женщина умерла не на реке. Забрела даже мысль, не стоит ли и ей поучаствовать? Но монет, полученных от Дарро, на век не хватит. Ей еще о себе надо думать.

Она зашагала на юг, теперь оставив Храм за спиной. Болезненно ныли плечи. В Долгогорье она родилась. Прожила все годы. Но Дарро больше нет, а общаться с матерью или Сэммиш не хотелось. Уллин погиб. Каким-то образом Алис выстроила себе замечательную жизнь, где не с кем было и посидеть, кроме ящика с пеплом. Нечестно, но кого за это винить, ей неведомо. Такой итог не был задан нарочно. Просто так получилось.

Потерявшись в мыслях, Алис быстрей, чем хотела, добралась до своего угла. Поглядела с улицы наверх, на окно. Ставня была открыта, как при уходе. Окно ничем не отличалось от сотен других, ничто не наделяло его особой ценностью или смыслом, кроме того, что раньше оно принадлежало Дарро, а теперь ей. За каждым прочим окном тоже имелась комната, и жизни тех, кто там проживал, столь же мало значили для Алис, как и ее жизнь для них. Она почувствовала себя совсем незначительной.

Поднимаясь по лестнице, она думала о том, куда подастся, когда золото Дарро выйдет совсем. Может статься, в крысиную лачугу вроде той, у Седой Линнет. Или в чуланчик за печью, как у Сэммиш. Или в ночлежный барак, как у Уллина на Камнерядье. Или в туннели и норы Тетки Шипихи, если Алис все-таки обнаружит внутри себя того убийцу, каким приворялась. Или на голую улицу. Или под материнский кров, пока мать сама не проснется однажды «там, внизу».

Странно было провести осень и зиму, зашоренно упершись в прах Дарро, и только сейчас прочувствовать ограниченность жизни, чей предел был еще далеко, но неумолимо подступал с каждым вдохом. «Почему ты не глядишь мне в лицо?» Она вздрогнула и отперла дверь.

В комнате стоял тот же холод, что и на улице, только было темнее. Пространство затянула дымка, хотя откуда ей взяться – никакого огня не горело. У Алис стянуло горло, и менее насущные страхи тут же упорхнули, как воробьи.

– Сама не знаю, что там приключилось, – пробормотала она, стараясь, чтобы слова звучали естественно. – Уллин со мной еще не встречался.

Она прикрыла ставню, чтобы входил лишь тоненький ломтик света, подошла к тайнику. Черная свеча лежала на месте. Алис подняла ее, холодную на ощупь. Ее потянуло положить свечу назад, оставить в нише, сделать вид, будто она занималась своими делами, не заходила домой и не видела мглы, означавшей вызов. Обеспечить прикрытие было довольно легко. Можно прогуляться до кабаков в Притечье или сходить на набережную, где пожилые горожане кидают камешки и глазеют, как течет река после вскрытия льда. Но это лишь подстегнет Трегарро отыскать ее лично, а значит, будет еще хуже. Она установила свечу на столе, зажгла и стала ждать. Дым колыхался, перетекал и густел, сплетаясь в человеческую фигуру. Алис чуточку расслабилась, когда увидела бесцветные глаза и бледные волосы.

Взгляд Андомаки ощупал Алис с головы до ног, словно на ее коже выведены буквы и женщина их читала. Улыбка была тонкой, натянутой.

– От тебя давно не поступало докладов, – сказала бледная женщина. Присущая ей мечтательная задумчивость пропала, ее сменили резкость и строгость в голосе. – Как обстоят дела?

«Уллин выкинул какую-то глупость. Не знаю, что именно. Меня там не было». Все ее наработанные враки наползли на язык и, толкаясь, застряли, так что наружу вышло только молчание. Андомака нахохлила бровь, слегка хмурясь краешком рта.

– Мы напали на дом, – сказала Алис и пожелала взять слова обратно, как только произнесла. Но было поздно. – Мы следили за входом, зная, что семья ушла. Появился синий плащ, а потом его девушка. Мы вошли за ними, но… они отбились. Уллин погиб, а девушка сдернула.

Андомака была недвижима, как камень, от взора бледных глаз, прикованных к Алис, хотелось чесаться, и большой палец женщины зацепился за вышитый пояс – так мечник держит руку на эфесе оружия. Из уст выскользнул бледный язык – быстро, как у ящерицы, увлажнил губы, и женщина пожала плечами.

– Что ж, это кое-что объясняет. Девушка видела тебя?

– Видела, – сказала Алис.

– А ты ее видела?

– Да.

– И? – продолжила Андомака. Алис покачала головой. Андомака вздохнула.

– Она тебе не показалась знакомой?

Алис подыскивала, чего бы сказать. Такого вопроса она не ждала.

– Показалась… обеспеченной. Богатая ханчийка.

Андомака опять замерла неподвижно, а затем улыбнулась. И заговорила, похоже, отчасти сама с собой:

– Обожаю наш город. Ладно, попытаем удачу в другой раз. Не вечно ей прятаться.

– Как прикажете.

– У меня для тебя другое задание. Вашу оплошность с ханчийкой богатой наружности ты исправишь, выследив инлиску с наружностью бедной. – Слова сопровождал смешок, не понравившийся Алис. Он мог прятать злость, досаду или нечто иное, но был бессердечно-жестоким, и от этого сама Андомака казалась другой. Как будто Алис сейчас смотрела на ее вторую, прежде скрытую личность.

– Какую-то конкретную? – сказала она, подстраиваясь под тон беседы.

– Мой храм навестила одна маленькая мышка. Русые волосы, зелено-карие глаза, настолько непримечательная, что охранники, считай, не обратили внимания, когда она прошла мимо них. Но она знает, кто я, и знает моих врагов. Знает, чем я занимаюсь. И мое имя. Как я понимаю, мое имя доверено не слишком широкому кругу. Но тебе оно известно, не так ли?

– Лишь потому, что вы сами его мне назвали.

На своем конце стола, на своем конце города Андомака успокаивающе подняла руку.

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Но задаю вопрос – может быть, ты упоминала его при ком-нибудь?

– При Уллине как-то раз, – ответила Алис. Но мысль в голове звенела одна: «Сэммиш, о боги всемогущие, что ты наделала?»

– А при ком-то вроде нашей незваной гостьи?

– Может быть, – вслух сказала она. – Не знаю. У меня много знакомых бедных инлисок.

– С которыми ты обсуждаешь меня и мою работу? – Остротой этих слов можно было кроить ткань.

– Нет, – сказала Алис. – Такая, пожалуй, одна. Однако она ничего бы не сделала против вас. – Вот только могла и сделать. «Он не бегал ручной собачонкой твоей бледной погани». Ее дыхание ускорилось. Голова сделалась легкой.

– Как ее зовут?

– Она постоянно меняет имена, – солгала Алис. Это вырвалось исподволь. Подумав, она бы так не сказала, но тело само почуяло запах хищника. Инстинкт выбрал исконную тактику долгогорской уличной крысы. – Зато я знаю, где эта инлиска ночует. Готова ее разыскать.

Андомака откинулась на скамье, поскребла подбородок, будто мужчина, перебирающий в бороде. Обоюдное молчание ощетинилось иглами. Но вскоре бледная женщина пришла к решению.

– Выследи ее и поймай, – сказала Андомака. – Приведи ко мне.

35

– И никаких других сведений нет? – прорычал извозчик. Его манера строить злую харю раздражала Трегарро. Будто подручный лепил маску из собственного лица. Они стояли во дворе у конюшни, предполуденное солнце ластилось с бело-голубых небес. Пронесись хоть дуновение ветерка, тут было бы зябко. С ясным же солнцем и тихим воздухом день можно было по ошибке принять за теплый.

– Начинай пока с того, что есть.

Извозчик опять ощерился и покачал головой.

– Есть много инлисских девчонок, которые ни на кого не похожи, начальник. Хоть чем-то она должна выделяться?

– Она прошла во внутренний храм, и никто ее не задержал. Это крайне необычно.

– И как я найду кого-то, кто побывал где-то, а потом оказался там-то? Вряд ли эта прогулка оставила на ней несмываемый отпечаток.

Трегарро поскреб щеку, нагоняя на себя скучающий вид. Извозчик полдесятка лет был одним из его самых проверенных бойцов. В своем нетерпении виноват сам Трегарро, а не дерзость его человека.

– Походи по пивным, к Долгогорью поближе, послушай. Если кто-то прихвастнет по пьяни, вдруг да услышишь. Если кто-то замолкнет, когда ты упомянешь Братство Дарис, вдруг да подметишь. Вот тебе исходная точка. А знал бы я весь путь до конца, тогда б и люди вроде тебя мне не требовались.

Если в «люди вроде тебя» он и вложил немного грубости, извозчик не обратил внимания. Только покачал здоровенной башкой, изображая безнадежность.

– Сдается, тяжеленько будет подцепить вашу рыбку.

– В деле ты не один. Участвуют все. Если именно ты ее вытянешь, потраченное время окупится сторицей.

– Ну, сделаю, что смогу, – сказал кучер так, будто рассматривался и иной вариант.

Трегарро не предлагал заданий на выбор. Его люди не могли по желанию принять их или отказаться. Своих бойцов он и наставлял, и воспитывал. Но вместе с тем хорошо знал, насколько сам бывал назойлив и груб. В таком настроении, как сейчас, легко начать ссору, а после о ней пожалеть.

– Верю, ты – сможешь.

Смягчившись, извозчик кивнул и поковылял по двору назад к стойлу. Трегарро повращал плечами, пытаясь прогнать защемление суставов – мешало уже несколько дней.

Таяние снегов завершилось, и лозы, что карабкались по стене внутреннего двора, приоделись в свежую зелень, до того яркую, что казалась детской памятью о листве. Уже распускались ранние цветы, и воздух пах предвестием еще не наступившего лета. Внезапно душу разбередило подспудное воспоминание о том, как он, всего год назад, набрел здесь на Андомаку. Жрица сидела с мертвой птичкой и глядела на трупик так, будто тот для нее сладко пел.

Истинная нить Китамара – дух-основатель, хранивший город в мире с его первых дней, – вернулась, сломанное срослось, и сама мысль, будто кто-то способен увернуться от карающего меча Дарис, была невозможной. Если ценой тому более не встречать по весне Андомаку, ставшую на колени подле мертвой птахи, то он клятвенно вытерпит. Переживет, не беда.

В одиночестве он совершал обход границы усадьбы. Вокруг полудюжины зданий – от главного дома до высеченных в граните кладовок. Некоторые постройки соединялись крытыми переходами, некоторые – подземными галереями, некоторые стояли наособицу. Они составляли его маленькую страну. Китамар связывали стены, обычаи, учреждения – его отростки и ответвления. Братство Дарис связывала воля Трегарро, и в его ограде уже однажды пробили брешь. Больше такого не повторится.

Зайдя за угол у восточной межи, он обнаружил двух стражников – прислонившись к стене, те мрачно взирали на уличную суету. Сощуренные глаза, бывалая осанка и ладони на рукоятях клинков придавали им вид, исполненый силы – как представляет ее хилый обыватель. Назревшие печали Трегарро моментально обратились на них, и капитан вразвалку двинулся по обочине. В глазах стражей рябило от цветастых одежд лакеев различных домов, от повозок, доверху груженных вином и цветами, от землистых саженцев для посадки на огородах усадеб – и от взвода красных плащей, маршировавших к северу от дворца. Трегарро подобрался менее чем на дюжину шагов, когда ссутуленная стража наконец засекла его и подтянулась.

Он встал перед бойцами, спокойно и внимательно выжидая, точно псарь возле нашкодивших щенков. Оба попытались приветствовать его кивком, потом отдали честь уже формально. В глазах у них горело беспокойство и явно промелькнуло облегчение, когда он отсалютовал в ответ.

– Есть что доложить?

– Никак нет, сэр, – сказал старший двойки. – Ничего примечательного.

Взор Трегарро скользнул вдоль дороги. Задержался на удаляющихся силуэтах дворцовой стражи. Если бы Бирн а Саль точно знал секретные намерения Братства, Трегарро сейчас бы не таращился на красных плащей со спины. Они либо уже допрашивали бы его, либо сделались невидимы, как ветерок. Он позволил себе тоненько улыбнуться. Еще на дороге споткнулась девчонка-служанка – мать не дала ей упасть. Повозку торговца тянула прекрасная серая кобыла – наверно, стоила больше всей поклажи. Высоко над городом косым строем летела стая гусей, гогоча и курлыкая. Один из охранников стесненно сглотнул.

– Ну, ладно, – сказал Трегарро. – Но оставайтесь бдительны. Вы не парочка рубак из пивной. Вы – лицо Братства Дарис.

В глазах младшего мелькнула оторопь, словно шрамы Трегарро придали самому слову «лицо» угрожающий смысл. Жаль, что он сразу не приструнил их пожестче, но теперь внезапная строгость показалась бы мелочной придиркой. Была бы мелочной. Показалась бы мелочной, поскольку таковой и была б.

– Отчитаетесь в конце смены, – приказал он. – Предоставите полный доклад.

– Есть, сэр. О чем, сэр?

– Наиболее полный, какой только сможете. Я прерву, когда хватит.

Он провернулся на каблуках и пошел обратно.

Отлично. Небольшая придирка не помешает.

Когда из-за угла вышел человек в шрамах, походка Сэммиш не изменилась, однако сердце помчалось вскачь. Это был их третий обход вокруг дома Братства, на этот раз Сэммиш оделась служанкой, а Саффа – ее матерью. До этого Сэммиш была слепой, а Саффа – поводырем. А до того они таскали мешки со стиркой. Никто не обращал на них внимания, пока Сэммиш обследовала участок.

Перемена в жизни поместья была разницей между сном и бодрствованием. Там, где ранее она свободно вошла в Братство Дарис, теперь выставили удвоенную охрану. Хуже того, манеры охранников явно выдавали людей, над которыми занесена палка. Любой щипач отзовет тычку, когда увидит, что намеченная жертва насторожилась. Не отозвать будет безумством. И если раньше усадьба дышала ленивым самодовольством, то теперь заострилась, как игла. Открытая прежде калитка черного хода, у которой трепались слуги, была заперта. В караулках, где бойцы хохоча резались в кости, никто ни во что не играл. Братство даже разместило наемников на окрестных улицах. Если так резко сменит образ жизни какая-нибудь семья в Долгогорье, то всякий от Храма до южных ворот поймет, что затевается что-то неладное. Но для Зеленой Горки, похоже, ниже собственного достоинства уделять таким вещам внимание. Либо о неладах тут судили по иным, неведомым Сэммиш признакам.

Залатаный – тот, кого Алис назвала Трегарро, – мягко приблизился к охранникам, и мечники оцепенели от страха. Сэммиш же отчетливо поняла, как легко взгляду вражьего капитана будет соскользнуть на них с Саффой. И неизвестно, видел ли он раньше южанку или ее портрет.

По дороге навстречу зацокала повозка торговца. Горделиво вышагивала великолепная серая кобыла. Залатанный устремил взгляд на улицу, и именно тогда ноге Сэммиш угораздило сорваться с шаткого булыжника, подворачивая лодыжку. Девушка споткнулась в тот самый миг, когда тот на нее посмотрел, и пару кинжальных ударов сердца была уверена – раскрыли. Саффа быстро взяла ее под руку.

– Не упади, дочка, – забормотала женщина, и при этих словах капитан отвернулся. У Сэммиш, будто простуженной, запершило в горле от страха. Она помотала головой, не доверяя рту – а то еще ляпнет глупость, привлекая внимание. И постаралась унять в теле дрожь, но потрясение, помноженное на голод, не давало ей скрыть свою слабость. Саффа ничего не сказала, но посуровела лицом.

– Надо сделать еще один круг, – заговорила Сэммиш.

– Надо купить еды и отдохнуть, – возразила Саффа, и в этот раз Сэммиш не отбивалась. Обойти заново границу участка хотелось лишь потому, что она так и не высмотрела никакого изъяна. Шанс проникнуть в расположение врага у нее уже был, и она его упустила. И как бы искренне ни надеялась на повтор, никто не собирался дарить ей такую возможность. По настоянию Саффы они отвернули от дворца и Зеленой Горки и побрели на юг, в Камнерядье, – где на них точно никто не будет засматриваться.

– Ты, пожалуй, права, – сказала она на изгибе плавного спуска к колодцу. – Мне нужно поесть. А то не могу думать связно.

Они присели на лавочку у рыночной площади – но все же немного в сторонке. Саффа ненадолго ушла и вернулась с маленькими плошками зеленого овса с яйцом. Овес был недозрелым, но Сэммиш все равно вылизала миску до блеска. Девушка с ручной тележкой продала им свежей воды с мятой – запить трапезу. Саффа расплатилась медной монетой с зеленью по краям.

– Прости, пожалуйста, – сказала Сэммиш. – Не вменяй себе в обязанность. Я ведь тутошняя. Я сама могу прокормиться.

Женщина с Медного Берега не ответила. В полуденном солнце она выглядела постаревшей. Морщинки у губ смотрелись бескровными порезами, утомлением наливались глаза. Наверно, у нее самой точно так же, предположила Сэммиш. Этот год вышел нелегким.

Вокруг них текло движение Камнерядья – мешки, телеги, фургоны. Прошмыгнул рыжий кот с чем-то в зубах, и Сэммиш отметила, насколько расширился ее город за месяцы княжения Бирна а Саля. Прежнее житье ограничивалось Притечьем, Долгогорьем и Речным Портом. Храм стоял уже вне ее личного Китамара, а Старые Ворота были практически чужим государством. А нынче она обмозговывает тычку на Зеленой Горке, при этом сидит на скамейке в Камнерядье среди ханчей и не чувствует ничего необычного. Странно, как все повернулось.

Она подумала об Алис и вздохнула. Действительно, повернулось все странно.

Без предисловий она начала:

– Утешительного мало.

– Да, – согласилась Саффа. А потом: – Что увидели твои глаза?

Сэммиш запрокинула шею, и весеннее солнышко подластилось к ее векам.

– Охрана не дремлет. Это усложняет нашу задачу.

– Однако не делает невыполнимой, – сказала Саффа. – Ведь кто-то раньше добился успеха.

– Прежний успех не означает, что наш замысел выполним. Да, кто-то однажды заполучил в свои руки кинжал. Но эти люди были вроде меня.

– То есть?

– Они достигли цели и были раскрыты. Видала когда-нибудь, как уличный фокусник творит поддельную магию? Прячет камушек между пальцев или выпускает птиц из-под девичьей юбки? Как только трюк разгадан, дальше ты его видишь насквозь. Поэтому каждый раз приходится придумывать новое. Способ, сработавший у других, даже узнай мы какой, не поможет – потому что подлюги о нем тоже узнали. Если б я не настропалила их, то могла бы зайти и выйти прежним путем. Но они это уже просекли, значит, придется придумывать новый подход. При обычной тычке мы бы просто сменили цель. Но то, чего я хочу, есть только у них, сволочей.

Саффа не прерывала затянувшейся тишины, а Сэммиш чувствовала, как ее разум собирается воедино. Причиной тому еда или отдых, но она ощущала себя свежей и крепкой.

– Против нас то, что Братство целенаправленно несет караул. Усилена охрана, упрочена дисциплина. А еще за ними власть. Мало того что деньги, так еще и высшие силы вроде твоих. Мы не разумеем их тайн, а чудеса из того пространства, если и снизойдут, то на них – всяко не на меня. – Она открыла глаза, поворотясь к Саффе. – А ты не могла бы чего-нибудь сотворить? Как тогда с Оррелом или с зачумленной улицей?

– Осай и Драу Чаалат изучили меня. Здесь средоточие силы Братства, а не моей.

– Так я и думала, – сказала Сэммиш. – Хорошо.

– Разве? – молвила Саффа. – Звучит поступью рока.

– Все сказанное против нас, – сказала Сэммиш. – А есть кое-что и за нас. В Долгогорье живут домовые норушки, и мы можем к ним обратиться. К Невозмутимому Бирану и Адрику Стоуну. Поместье большое. За таким просторным участком тяжело уследить. Значит, там у них должно быть много подручных.

– В том-то и горе.

– В том-то и счастье. Нам, чтоб протиснуться, хватит одной дыры. Каждый охранник – возможность просочиться врагу. И… – Сплетя пальцы, Сэммиш прочувствовала собственную цепкую хватку. Было кое-что еще. Нечто с краю сознания, чего еще не доводилось облекать в слова. А вот теперь слова явились. – И они перепуганы. Боятся до дрожи. Они будут постоянно настороже, но, идя у страха на поводу, совершат и ошибки.

– Какие еще ошибки? – спросила Саффа, но Сэммиш плохо ее расслышала. Не до конца. Ее ум умчался вперед. Не тянется к себе – толкай от себя. Они начеку. Как управлять их тревогой? Они боятся. Как сильнее их напугать?

– Их капитан. Трегарро, – произнесла она. – А не похоже ли, что его шрамы взялись от огня?

36

– Где она? – спросила Алис.

– Кто, Сэммиш? – отозвался Мелкий Куп. – Ты у меня спрашиваешь? Сэммиш вроде твоя подружка, а не моя.

Еще не сошли холода, чтобы отпирать ставни общего зала «Ямы», но створки болтались открытыми. Жажда смены времени года довела хозяина до самообмана, будто днем уже хватает тепла, а пропойцы, воры и уличные долгогорские крысы, подыгрывая ему, оставляли куртки на себе, подбрасывая в очаг лишку дров. Некоторые брали пиво и сидр на улицу и стояли под солнцем, поближе к весне. Зяблики не больше пальца Алис, щебеча шумной стайкой, сновали туда-сюда сквозь открытые окна. Ланнин Хоэль возвратился с зимнего подряда по прочистке канав на хуторе к востоку и тратил медяки, как неразменные.

Алис сдвинулась вперед, уперев локти в искромсанную столешницу. Угрюмо оскалилась по камнерядской привычке показывать дружкам Уллина, что она – дама с норовом, но Мелкий Куп знал ее вдоль и поперек с поры, когда оба ковыряли Ильник под призором Седой Линнет, и только пожал плечами.

– Последнее, что я слыхал, – она звала Адрика Стоуна на какую-то тычку, – сообщил Куп.

– Теперь она водит тычки?

– Наверно. Слыхал от других. Может, наврали.

– Про что тычка?

– Я тебе Адрик? Откуда мне знать? Мне она ничего не говорила, – сказал Мелкий Куп. – И ты, и она мне не родственницы. Когда надо, Сэммиш классная отходная, а в остальном такая же говняха в потоке, как любой из нас. Если б мне приспичило ее отыскать, я бы первым делом пошел расспрашивать тебя.

Алис расправила спину. Громоздкий корчмарь проковылял к огню и подбросил новое полено. Тучка тлеющих искр вспыхнула и поседела. За открытыми ставнями стая уличных псов облаивала арестантскую телегу. Ветер переменился, донося запах с телеги прямиком в «Яму» – хорошо, мимолетно.

– Скорей бы ее найти. Вопрос денег, – сказала Алис.

– Так ты у нас не князь всего сущего? – ответил Мелкий Куп, но с улыбкой. – Слушай, ничего свежего не поведаю, но крайний раз мы работали с ней в команде, которую собирал Нимал. Одним днем, взяли – разбежались. Давно, пару месяцев назад. Но Нимал сумел ее тогда отыскать. Может, и по сей день поддерживает связь.

Алис вынула из пояса медяк, цокнув, положила на стол.

– Дашь знать, если вдруг на нее наткнешься? Будет больше, если отыщу ее по твоей наводке.

Мелкий Куп поглядел на медяк, потом на нее. Когда он поднял монету, то пожал плечами как бы в оправдание: «Кто я такой, чтобы не брать халявные деньги?», не вселяя в Алис особых надежд, что помчится к ней, как только Сэммиш высунет голову из воды.

– Так и что насчет Нимала? – спросила она. Вопрос надо было задавать перед тем, как давать деньги. Но Куп, похоже, не требовал оплаты за каждое слово.

– Крайний раз видал его в Притечье. Терся возле сцены. Там ставят представление, а он умеет сколачивать команду для работы во время зрелищ.

Алис кивнула и пошла на выход, покручивая дубинкой малость чересчур размашисто, пусть никого и не задевая. Выходя на улицу, она чувствовала на себе взгляды других посетителей, но, когда обернулась, не встретила ничьих глаз. Она повернула на юго-запад и двинулась по кривым, тесным улочкам, выпятив грудь и задрав подбородок – напоказ занимая всю ширину дороги, отчасти из-за того, что внутри себя ощущала разлад.

В голове что-то неприятно жужжало гулом встревоженного пчелиного улья – какое-то расстройство, без ясного понятия, что ее не устраивает. Она старалась не обращать на жужжание внимания, но оно не стихало и, что бы ни значило, включало в себя кровавое, а после умытое лицо Уллина, неубитую девушку и Андомаку с приказом: «Выследи ее и поймай. Приведи ко мне». И еще шепот Дарро «Почему ты не глядишь мне в лицо?» в ее снах. Пакостное брожение ума, и неясно, как от него избавляться.

Уличный чародей из взрыва зеленого пламени сотворил голубя и потрясал им перед людьми и конями, как невиданным чудом. Алис прошла мимо, не бросив монетки в коробок старика, но затем кольнула совесть. С туго набитым, как у нее, кошельком, пожалуй, стоило.

Сцена стояла посреди широкой университетской площади, ее подмостки были по грудь высотой, поэтому ничей обзор не загораживала голова стоящего спереди. А еще, догадывалась Алис, так создавалось впечатление, будто можно заглянуть под юбки выступающим женщинам. В данный момент на сцене разыгрывалось акробатическое представление: мощные здоровяки подкидывали мелких девок так высоко, что тем скорее приходилось опасаться врезаться в крышу, нежели свалиться на землю. Алис на них не засматривалась. Ее глаза буравили толпу. Если Нимал сейчас работает тычку, то его ребята шустрят скорее сзади, раз за разом погружаясь в толщу зевак, как птицы, что ныряют за рыбой.

Первым она увидела Даммена. Прошлой весной парнишка был еще мал годами и телом, чтобы участвовать в тычках, но с тех пор вырос. Копна кудрявых темных волос поверх круглого лица. Сперва ей показалось, что он ее узнал и идет поздороваться, но взгляд уловил и другое движение, слева. В ее сторону продвигался не он один. Неверие, ярость и изумление прокувыркались внутри нее, как акробаты на сцене. Когда Даммен был в трех шагах, она развернулась, обрушиваясь навстречу Нималу:

– Это что, розыгрыш? – выпалила она.

Нимал вытаращил глаза, а после расхохотался. Один зуб он уже потерял.

– Алис! Да я тебя не признал! Клянусь всеми богами, честно. Со спины ты вылитая девчонка с Речного Порта, пришедшая поглазеть на выступление.

– Ну да?

Даммен таращился на одного и другую с паникой во взгляде. Нимал махнул ему отойти, затем сунул руку в рукав. Заточка щипача мелькнула и исчезла.

– Без обид, без обид. Добросовестная ошибка. И не говори мне, что раньше носила такие одежки. Ты выделяешься среди этой толпы, будто хозяйка театра. Неплохо, видать, поднялась.

Улыбка его, похоже искренняя, все равно походила на сливную дыру. Алис скрестила руки на груди.

– Нам бы словцом перемолвиться. Не здесь.

Нимал почесал плечо, обращаясь к своей команде. Тычка приостановлена. Алис кивнула на один из ларьков с краю площади, где пивовар расставил емкости на сегодня. Она заплатила за пиво, и Нимал довольно глотнул.

– Я ищу Сэммиш. Ты ее видел? Знаешь, где ее можно найти?

– Она по-прежнему снимает комнату в пекарне, но, насколько я знаю, последнее время шлялась где-то, не в Долгогорье. Вообще-то я думал, что вы там с ней вместе. – Дружелюбный голос почти маскировал неприязнь. Жужжание в голове Алис усилилось. Следовало не отходить от темы про Сэммиш, но рот произнес другое:

– Я там, где есть работа, понятно? Ты тоже гоняешь команду не по нашим окрестностям. Сюда вот выходишь.

– Никаких подначек, прости. – Нимал выставил ладонь, словно наготове отразить удар. – Не знал, что ты работаешь на себя. Со стороны могло показаться, будто тебя кто-то нанял.

– А разница есть? Монеты блестят одинаково.

– Да, но одно – долгогорская тычка, а другое – чужая. Но поступай как знаешь. Похоже, тебе идет впрок, и не мне осуждать других.

Алис состроила такую мрачную гримасу, что свело скулы.

– Давай ближе к Сэммиш. Когда ты в последний раз ее видел? Мелкий Куп сказал, вы были в одной команде.

Нимал покачал головой.

– Целую вечность назад. Между Жатвой и Длинной Ночью. Я позвал ее в отходные, расплатился, подсказав, где найти Оррела, и с тех пор ее не встречал. Может, она затаила обиду, что я не выдал ей полную долю.

– Оррела?

– Ну да, в то время она разнюхивала про какой-то гадалкин ножик для фокусов и спрашивала, куда подевался Оррел. О первом я был без понятия, а вот про второго знал. И вместо денег предложил поделиться сведениями. Мы сторговались, но знаешь, как оно бывает. Иногда ты жалеешь о своем уговоре. – Он выразительно пожал плечами.

– И где же Оррел?

– В земле и в воздухе. Его останки сожгли сразу после Длинной Ночи. Сэммиш навещала его незадолго до этого. Только вряд ли стрясла с него долг.

– Когда она про него узнала? – Алис повысила голос, и мужчина позади Нимала повернул голову. – Когда ты с ней говорил?

– Да я уже сказал. После жатвы. Аккурат перед именинами твоего брата. – Отвесь ей Нимал пощечину, Алис не обожгло бы так сильно. Они с Сэммиш охотились на Оррела вместе, но, получается, Сэммиш отыскала его сама и держала в секрете. Алис поймала себя на том, что щупает кошелек, словно хочет удостовериться, что он на месте. Словно проверяет, не пропало ли у нее кое-что ценное.

Нимал допил остатки пива, вручил кружку подносчику у ларька и прищурился:

– Тебе не худо?

– Мне замечательно.

– Слушай, я в чужое не лезу. Чем занимаешься – дело твое. Но скажи, эта твоя круговерть из-за того, что случилось с Дарро?

Из-за того. С того начиналось. С гибели Дарро, с невыносимой боли от его утраты. С того, чтобы как-нибудь все исправить. «Почему ты не глядишь мне в лицо?» Жужжание стало громче толпы, рукоплещущей акробатам. Весеннее солнце палило – слишком ярко, слишком жарко. Она развернулась и ринулась прочь, не заботясь, что подумает Нимал. Не сознавая ничего, кроме боли в груди и этого мирового гула. В кого-то врезалась в толчее, не обернувшись посмотреть, кто там был.

Она возвращалась в Долгогорье. Заполуденное солнце постепенно ползло ко дворцу. На улице отвратительно пахло. Кисти рук отекли, и Алис с трудом расцепила кулаки. Казалось, злость лютовала в ней уже не одну неделю. Не вспомнить, когда Алис не была взбешена – ведь даже в промежутках спокойствия ярость все равно кипела внутри, разве нет? Ведь невозможно, чтобы она в одночасье поглотила Алис, загодя не таясь и не взращиваясь в темном углу души.

Сэммиш ее предала. Сэммиш знала, где Оррел, ходила с ним откровенничать, а потом все скрывала. Что ж, она сыщет Сэммиш, и какие бы козни та ни плела, выложит Андомаке всю подноготную, как лопата выворачивает хрущей из земли. Алис дошагала до дома, взобралась по лестнице и отперла дверь. Сейчас она выхватит свечку из ниши, достучится до Андомаки с Трегарро и сообщит все, что знала, но умолчала. И на расчудесную подругу спустят всех псов.

Пепел Дарро лежал, где лежал. К желтому воску посмертного знака ластились солнечные лучи, проникая сквозь щели ставней. Она подошла к тайнику, но шторм в голове и братов ящичек остановили ее. Она присела на лавку к столу. Незнамо почему сбилось дыхание.

Андомака уже спустила на Сэммиш псов, не так ли? Спустила Алис. На Зеленой Горке ее звали маленькой волчицей, но подразумевали собаку.

– Как же я зла, – сказала она, обращаясь к темноте, пеплу и Долгогорью. – Я зла, как никто.

Однако за этим словом скрывалась сотня других чувств. Она была зла и ошарашена. Зла и унижена. Зла и, не понимая чем, пристыжена. Страшно захотелось врезать по коробу Дарро, разбить деревяшку дубинкой, смести на пол прах. Она вскинула руку, не успевая обуздать свой порыв. Но лишь оскалила зубы на посмертный знак.

– Пошел на хер, – прорычала она покойному брату. – Пошел ты на хер!

Она опять подошла к тайнику, но не за свечкой. Вместо этого взяла монеты. Все, что там оставалось. Она потратит каждую из них, если надо, но Сэммиш найдет. Иначе ей не накинуть мокрую тряпку на пожар в голове. Чем платить за комнату, Алис придумает, а если нет, съедет. Неважно, главное как-нибудь все исправить. Как-нибудь остановить.

Она спустилась вниз по темной, как дымоход, лестнице, на ходу хлобыща дубинкой по стенам и наслаждаясь жестоким грохотом и приятной отдачей в руке. Выход есть. В городе существует дорожка, что ведет от нее прямо к Сэммиш, – надо только ту тропу отыскать.

Весною улицы были оживленнее, чем дозволяли зимние холода или летний потливый зной. Цокала пара упряжек, но в основном узкие, гнутые переулки заполняли местные – мужчины, женщины, дети и псы их квартала. Голоса и колеса журчали, подобно реке. Алис миновала поворот к Ибдишу, на минуту становясь той девчонкой, что прибежала сюда в день коронования князя, когда по пятам гнался стражник с мечом наголо и жаждой кровопролития. Казалось, она вспомнила сон.

Широколицая и плечистая девочка лет десяти сидела на корточках у забора. Рядом пристроился худенький белобрысый мальчишка. Большая Салла и Элбрит чем-то обменивались с серьезностью игроков у окна ставок. Большая Салла поглядела на Алис, с недоверием сузив глаза. Алис не останавливаясь прошла мимо.

И в эту минуту она осознала особенно четко, какой дорогой на ней плащ, как искусно выделан кожаный пояс. Даже швы на сапогах кричали о вложенных средствах, о положении в обществе, о могуществе. Покупая одежду, она знала об этом. Хотела специально. Платила немалые деньги. С ощущением, будто вырядилась в маскарадный костюм, Алис прониклась и тем, сколько золота несет в кошельке на бедре. Если бы в возрасте Большой Саллы кто-то сглупил пройтись перед ней с такими деньжищами, она попыталась бы их прибрать, при поддержке команды иль нет. Пускай пробует – тогда Алис разобьет девчонке башку и порадуется. Что говорят о ней эти мысли, она не знала. Знала одно – это правда.

Она представила, как посреди улицы появляется Сэммиш. Почему бы и нет? Долгогорье – их общий дом, а счет переулкам и спускам не настолько большой, чтобы случайная встреча оказалась невероятной. Пекарня, где Сэммиш снимает комнату, всего лишь в паре поворотов отсюда. Коль Алис неохота ни с кем разговаривать, спрашивать, может, стоило бы побродить по окрестностям, пока неизбежное не настанет само… И тогда…

И тогда непонятно. Она схватит подругу и потопает с ней на Зеленую Горку? Далековато идти. Изобьет ее до бесчувствия, приволочет к праху Дарро, а после вызовет Трегарро с подручными? Вполне возможно. Подробности утрясутся потом. Сейчас главное – найти Сэммиш.

«И сделать с ней то, что сделал бы Дарро?»

Эта мысль внезапно прорезалась сквозь мглу и марево, будто на ухо шепоток. Если начистоту, Алис понятия не имела, что сделал бы Дарро на ее месте. Поставить его на это место не получалось никак. И это пугало страшнее всего.

Она свернула на нужную улицу, только теперь сообразив, куда все это время держала путь. В последний раз она проходила тут за пять дней до Длинной Ночи. Снег со льдом той поры растаял, вытек, испарился из памяти.

Узкую дверь явно не смазывали несколько лет. Втулки когда-то вытаскивали и меняли, а ржавчина старой железной задвижки въелась в деревянное полотно. Алис качнула в руке дубинку, примеряясь крепко стукнуть. Помедлила и опустила ее, обойдясь костяшками пальцев.

Изнутри донесся возглас, правда, без осмысленных слов. Кряхтение или ругательство, потом шаги. Мать отперла дверь, встречая Алис пустым выражением лица. На щеке у нее краснел след – отлежала, пока долго и неподвижно спала. Позади темнела комната, и спертый воздух в доме пах застарелым вином.

– Я ищу Сэммиш. Подумала, может, она заходила тебя проведать, – сказала Алис. – Не знала, что ты спишь.

Не уверенная, что мать ее слышит, Алис на мгновение растерялась. На мгновение падающей звездой грянул страх – неужто беда? Неужто мать больна или спилась окончательно? Неужто возраст пожрал ее ум, пока Алис не было рядом? Затем старая женщина пожала плечами и вернулась обратно в темноту дома. Оставив дверь открытой. Поколебавшись, Алис вошла за ней следом.

37

– Как вы помните, она не играла, – сказал Трегарро. – Андомака. Она была равнодушна к игре.

– Могла заинтересоваться впоследствии, – промолвило нечто ее устами. – У меня большой опыт вживаться в различные жизни. Об Элейне а Саль до сих пор ни слуху ни духу?

Трегарро покачал головой. Они сидели в гостиной с окнами на внутренний дворик. Деревянные панели переливались светом, взятом взаймы у солнца, и резьба на них казалась глубже, чем была в действительности. Снаружи пели свои брачные песни птицы, а здесь между ними лежала чистая доска. Существо принялось расставлять красные бусины на своей половине, а прозрачные – перед Трегарро. Капитан стражи Братства Дарис, приобщенный к сокровенным секретам, подождал, пока оно закончит, и сделал стандартный начальный ход. Нить Китамара призадумалась, последовать привычной схеме или рискнуть – и опробовать нечто новое. Через минуту оно отказалось идти на жертвы, положившись на испытанную стратегию. Перемена в одном могла соблазнить его поменять и что-то другое.

Интересным был этот залатанный человек. Оно познакомилось с ним, когда было Осаем, а Трегарро – обычным послушником с востока, но с острым мечом и непоколебимой верностью Братству. Корней он в городе не имел, поэтому был способен на безоглядную преданность. Пока оно населяло плоть мальчика с Медного Берега, Трегарро казался таким же, как раньше. Надо было стать Андомакой, чтобы страж раскрылся совсем по-другому. Мягче, с едким остроумием, которое старался не выпячивать. Трегарро оказался сильным и печальным мужчиной. Оно не знало, то ли так было потому, что Андомака видела подобные вещи более ярко, сродни тому, как ее язык придавал новый вкус соли, – то ли Трегарро относился к ней не так, как к Осаю и мальчику, и после не поменял привычек.

– Однако если Элейна необходима, – произнес Трегарро, – я знаю, как ее вытащить. Ей волей-неволей придется прийти на свое коронование.

Рисуется? Возможно. Люди часто мечтали о тех, кто был для них под запретом, – и даже влюблялись. Если Трегарро приделал к своей голове рукоятку, то у существа, что звало себя Китамаром, не было причин за нее не взяться. Оно игриво наклонило свою женскую головку и смешливо глянуло на него исподлобья.

– Полагаешь, следующий ход – устранение Бирна а Саля?

– Услышьте меня, – сказал Трегарро, двигая бусину. – Я помню ваш совет про терпение. Признаю его мудрость. Но долгогорская девка побывала у нас. Шлялась у алтаря. Вы держались с ней за руки. Мать мальчишки приехала в город, и нет причин полагать, что покинула нас.

– Да, у меня есть враги. Враги у меня были всегда.

– И на вашей защите стоял целый город. Ныне у вас только я и мои люди. Вдобавок я, будто этого мало, прошляпил свой священный долг. Если Бирн а Саль умрет, Элейна пойдет за гробом и сядет венчаться на княжество – и мы будем знать, где она. А если она исчезла и не появится по его смерти, то вы сразу окажетесь во дворце, на законном месте, по праву.

В его новоприобретенной груди что-то встрепенулось при этой мысли. Улыбка сделалась капельку шире. Достаточно, чтобы выказать удовольствие, но не соизволение. Оно блокировало удар своей бусиной.

– Дело может обернуться двояко. Дворец либо обеспечивает безопасность князя, либо нет. На стороне Бирна вся защита, какую ты сулишь мне в будущем. Почему ты решил, что действовать первыми более выгодно, чем выждать, пока он сам не допустит ошибку?

– У меня появилась… идейка. Разработка. Даже если она сорвется, то обойдется нам всего в одну мою жизнь. Не вашу.

– Поведай-ка мне.

По ходу игры он говорил – оно слушало. И скользило разумом по разным слоям услышанного: по замыслу и его изложению; по тому, как доверительно клонился слуга, ведя свою речь, и какие слова выбирал; по игре в политику и насилие, неминуемые, как пропилы в доске, по которым двигались стеклянные бусины. Должно быть, его подточил яд долгой опасности, а может, надоело быть беззащитным или сработал отголосок доверия Андомаки к этому человеку, но в итоге оно признало, что убеждения возымели цель.

Существо походило алой бусиной, запечатывая капкан на последнюю прозрачную фишку в тот миг, когда речь Трегарро достигла конца. Совпадение предстало знамением, и вдруг всплыла случайная память, клочок Андомаки, еще блуждавший по коридорам ее плоти. Шау дважды рожденный бродит по городу в личине двух девушек. Обрывок сна, не рассеянный светом дня – и бессмысленный.

Оно откинулось назад, скрипнув креслом, и задумалось – надолго и тихо. Трегарро поначалу закусил губу, в неуверенности и тревоге, но со временем эмоции капитана улеглись – так же, как эмоции города. Город ждал его вердикт. Сейчас, во плоти Андомаки, существо защищенней, чем раньше, но до полной безопасности далеко. Если возможно прервать род а Салей, причем пока Элейна не понесла нового отпрыска, которого потом тоже пришлось бы убить… Оно утерло свои новые губы тыльной стороной новой ладони.

– В сказанном есть здравое зерно, – признало оно. – Но если тебя схватят, тогда а Саль и его люди выйдут на наше Братство.

– Если схватят, допросить не сумеют, – заявил Трегарро. Имея в виду – он прежде умрет, но Братство не выдаст. Нечто верило в искренность этих слов.

Оно пробежалось по цепочкам придворных связей, словно вспоминало персонажей любимой поэмы. Тех, кто заподозрит, что за скоропостижной кончиной князя и дочери кроется не одно лишь злосчастье, и тех, чьи клики не останутся в стороне. Его разум хранил интриги множества поколений. Поднимутся волны зыби, последствия, сложности, предстоят обязательные перемены. Куда было бы проще, займи оно тело Бирна а Саля вместо этого.

Оно погрузилось в мысли, оглядываясь назад – на свои затруднения с рождением потомства в бытность Осаем. Женщины, которых оно прививало, так и не сумели зачать ни одного ребенка, кроме тайного бастарда на Медном Берегу. Это тоже было предопределено?

– Ох, Таллис, – обратилось оно к своему почившему сыну и брату, – чего ты надеялся выиграть?

Оно потянулось к доске и начало расставлять бусины по исходным позициям. Стекляшки мягко постукивали о дерево, навевая покой.

– Еще партию? – спросил Трегарро.

– Пока нет, после, – сказало оно. – Когда князь будет мертв.

38

Адрик обладал лошадиным, слишком вытянутым для инлиска лицом. Вьющиеся черные волосы он зачесывал назад, наверно, считал, что это придает ему лихой вид. Еще он был старше Сэммиш на пару лет – невелика разница, лишь бы не посчитал ее слишком юной и неготовой к самостоятельным тычкам. Этого, по крайней мере, она опасалась.

Она еще из переулка увидала его, сидящего под мостом в центре Притечья, где каменная кладка спускалась к воде канала. Мимо плыли плоскодонки, мужики без рубах отталкивались шестами под выкрики будничной брани, споря за порядок прохождения узостей. Арестантская телега готовилась вывалить с моста в воду еженедельный сбор говна, сора и тушек дохлых зверей. Несколько зевак стойко противились вони в надежде увидать, как отвал отходов накроет какого-нибудь лодочника. Такие вещи случались. К столбу на краю канала была прибита пара покоробленных кожаных башмаков – их вывесили, сняв с утопленника. Вдруг кто определит, чья это обувь, и опознает по ней мертвеца. Сэммиш башмаки не узнала, только отметила, что они были хорошего качества. Может Китамар по самые титьки погряз в воровстве и продажности, но красть одежду утопленников никто не станет. Всему есть пределы.

Адрик наблюдал, как она выходит на набережную. Затягиваясь из трубки с длинным чубуком, пыхал голубоватым дымом – пахшим приятнее, чем ожидалось. Сэммиш подсела к нему и уставилась на воду: темную в тени, слепяще-искристую на солнце.

– Спасибо, что пришел, – начала она.

– Да я все едино бездельничаю.

– Все равно спасибо.

– Пожалуйста. – Он припал к трубке и выдул дымок. – Есть работа?

У Сэммиш засосало под ложечкой. В разработке наедине с собой план казался естественным и выполнимым. Сейчас, собираясь его озвучить, она заволновалась, не покажется ли идея смехотворной.

– Надо обнести один тайник, – сказала она. – На Зеленой Горке.

Он сдвинулся и вперил в нее любопытный взгляд.

– В чьем семействе?

– Там живет не семейство. Одно из религиозных братств. Не буду говорить какое. Сам понимаешь почему.

– Понимаю. Что берем?

Сэммиш пожала плечами.

– Смотря что окажется в тайнике. Учти, это Зеленая Горка. Одна их тарелка стоит как мешок еды в Долгогорье. – Она хихикнула, но до очевидности вымученно. У Адрика немного скривился уголок рта, и Сэммиш почувствовала, что упускает его. – Я ищу конкретную вещь. Это будет моя доля от тычки. Все, кроме нее, – ваш заработок.

– И чего тебе нужно?

– Во время прошлой жатвы я носилась со странным ножом. Расспрашивала, откуда он взялся. Кто за ним охотился. Теперь они спрятали этот нож у себя, и я хочу его назад.

Адрик кивнул. Такие расклады он понимал.

– А покупатель кто?

– Одна я.

– И за тобою никто не стоит?

– Есть еще кое-кто. Только этот человек не за мной. Со мной вместе.

Кто-то из лодочников заорал, замахиваясь на чужую лодку мокрым зеленым шестом. Адрик вздохнул:

– Внутри у тебя кто-то есть?

– Никого, но я побывала на месте. Составила неполную карту – для начала нам хватит, а остальную дорогу покажет начальник их стражи.

– Это как это?

– Мы устроим поджог, а когда соберется бригада с песком и водой, войдем вместе с ними. Этот капитан раньше уже обгорал. Сильно. Брести в огне ни в жизнь не захочет, а уберечь кинжал от опасности – его главная обязанность.

– Эта штука важнее спасения его людей?

– Важнее. Когда капитан окажется на виду, мы поднимем тревогу, напустим дым, а потом проследим его путь. Он сам выведет нас куда надо. Поднимется тарарам, а мы под шумок возьмем свое и свалим, не успеет улечься зола.

– Три года назад я устраивал похожее на одном складе, – сказал Адрик. – Смотритель до того перессал, что схватил выручку и выбежал с черного хода. В переулке-то его мы и взяли.

– Помню. Вот поэтому тебя и зову.

– В твоей теме куда больше риска.

– Зато и добыча серьезней, а я ни на что, кроме ножа, не претендую.

– И что ты с ним сделаешь?

– Утоплю в реке, пусть всю вечность на него рыбы срут, – вырвалось у Сэммиш с большим жаром, чем полагалось. Адрик кивнул, наклонился и выбил пепел из трубки в канал; серые хлопья темнели и пропадали, едва касаясь воды.

– Так как, интересно? – спросила Сэммиш.

– Нет.

– Ох, – сказала она и поглядела в канал. Придержала язык. – Почему нет?

– Слишком дыряво. – Так равнодушно Адрик мог говорить о погоде или о шансах в призовом бою, на который не было денег поставить. – Перед тем как устроить пожар, надо сперва найти капитана, иначе его потом не поймаешь. Далее он должен отправиться к нужному тайнику, а не за тысячью прочих вещей. Если к добыче приставят другого ответственного, ты пойдешь не за тем человеком. И внутри у тебя никого, значит, надо будет успеть проникнуть, пока он не скроется. Лазить по особняку Зеленой Горки та еще тычка. Тетка Шипиха за нее б не взялась. Такие вещи воры обычно делают на вершине карьеры, чтобы показать, на что способны, – и в большинстве раз плохо кончают. Это план новичка. Не обижайся. Мы все с чего-то начинали. Сперва обери дом швеи или крестьянскую подводу. Потрать пару лет, отработай умения. Вот тогда, с опытом, ты поймешь, почему это дело чересчур сложное. Да и вообще…

Он убрал трубку в рукав и немного встряхнул головой сбоку набок. Прическа у него тупорылая.

– Вообще? – ожидаемо переспросила она.

– Ты ведь задумала вовсе не тычку? Тычки варганятся ради денег, а здесь не слыхать, чтобы звенела монета. Ради мести? Из гордости? Не знаю, и выяснять особо не хочется. Но в этом деле тебя ведет сердце, не голова. А я не работаю там, где замешаны чувства. Такое мое правило.

– Ладно. Со всем уважением принято. А нет менее щепетильных знакомых, кто хотел бы маленько подняться?

– Любого, кто б согласился тебе пособить, я бы не посоветовал ради тебя самой. – Адрик ерзнул, потянулся и встал. – На такое идут только от безысходности.

Сэммиш кивнула. Видя, что он не уходит, добавила:

– Прямо как я.

– Только не забудь помолиться. – Адрик повернулся к северу и двинулся в направлении Новорядья по каким-то своим там делам. Сэммиш подтянула колени к подбородку, обхватила руками. Придется ей отправиться к Саффе ни с чем. А хуже того, во всем сказанном Адриком чувствовалась правота. План был совсем сырой, даже она была к нему не готова. Да и в качестве щипача не выступала ни разу, всегда была отходным. Это дело сверх ее сил, однако ж было необходимо, и попробуй объясни почему. Не зарони она в Саффу надежду на успешную тычку, женщина могла бы уехать на Медный Берег и там залечить свои раны, а не терзаться ими изо дня в день. А Сэммиш была бы одна и свободна.

И даже тогда добралась бы до этого долбаного ножа.

Она еще долго глазела на плоскодонки, бесплодно надеясь на некое озарение. Лодка, груженная бочонками пива, толчками ползла на север по своей зыбкой тропе, и пацаны на мосту орали, чтоб лодочник уронил для них один за борт. Лодочник дружелюбно отвечал им непристойными жестами. Пожилая пара переходила канал, держась за руки, – седые головы клонились навстречу друг другу. Солнце постепенно смещало тени вокруг предметов, но Сэммиш так и не посетила никакая новая мудрость. Только ноги затекли, поняла она, когда встала.

Бредя по набережной, она услыхала, будто с моста выкрикнули ее имя. Прикрываясь от солнца рукой, она вгляделась и увидела машущего ей Мелкого Купа. Приветственно мотнула ему подбородком и пошла дальше, но он посигналил ладонью – мол, задержись. Когда Куп бегом слетел на набережную, Сэммиш стояла у самой воды. Приятно, когда солнышко греет шею. Маленькие радости в недобрые времена.

– Я тебя искал, – переведя дух, сообщил Мелкий Куп.

– Вот она я.

– Алис приходила в «Яму». Дала мне монету – хотела узнать, где ты есть. – «День продолжает делаться все чудеснее», – подумала Сэммиш и сплюнула в воду.

– Ну, скажешь ей, что я была здесь.

– Ага, побежал. Вырядилась, как хрен знает кто, швырялась деньгами – будто в грош не ставит все Долгогорье. Подумал, тебе лучше знать, что она тебя ищет. Вдруг ты не хочешь, чтобы нашла.

– За это спасибо.

– А чего вообще с ней творится?

Сэммиш покачала головой.

– Потеряла кого-то, – сказала она.

39

Поколебавшись, Алис вошла следом за матерью в полумрак жилища.

Внутри усилился винный дух, подмешивались запахи пота и пыли. Мать ныряла во мгле, как рыба в мутном придонье. Пока глаза Алис приспосабливались к темноте, застучали доски – мать раскрыла узкие ставни. Влился дневной свет, разреженный, как разбавленное водой молоко. Комната была низенькой, тесной, древесина стен потемнела от возраста и застарелой копоти. По краям стояли две койки. Одна – опрятная, с шерстяным одеялом, аккуратно сложенным в ногах. Мать присела на другую. Земляной, пропитанный телячьей кровью пол был утоптан до твердости камня. Поверх него рассыпали охапку тростника, потерявшего уже свежий вид. Единственным украшением была прибитая к стене желтая полоска ткани с написанной на ней незнакомой молитвой.

Мать заметила, что Алис смотрит на эту ленту.

– Не моя приблуда.

– Да ну?

Мать зевнула и качнула лобастой головой.

– Тощая Мэдди молится Безликому, через то нынче вся такая благочестивая. Мы живем вскладчину с ней и Коулом. Не с Большим Коулом, с Ренниным.

– Вам не хватает кровати.

– С недавних пор оба днем на работе. Тощая Мэдди в Притечье, убирается в паре домов. Реннин Коул устроился на плоскодонную баржу – лишь бы только опять не опаздывал. Кормчий – ханч и инлисков на воде недолюбливает. Но деньги хорошие.

– А как же ты?

Мать отозвалась неимоверно тяжелым вздохом. И безрадостной улыбкой.

– Таскаю мочу из общественных сортиров на прачечную в Коптильне. Полмедяка за горшок. Они ею отбеливают ткань. Когда работы нет, мясник разрешает ощипывать птицу. За мочу, однако, платят получше. Хреново стало, когда Тимор уехал на юг, к себе в речную деревню. Тех монет, что он собирал, хватало обоим, и никого постороннего. – Тимор. Тот худой мужичонка, которого Алис оборала на поминках Дарро.

– Чего тогда не уехала с ним? – спросила Алис, и слова прозвучали совсем не так грубо, как ей хотелось. Почти заботливо. Темный сгусток в ее мозгу жужжал не стихая.

– Я – долгогорка, – все, что ответила мать.

Между ними повисла тишина. Осязаемая, как давящая на плечо ладонь. Алис, подбоченившись, скрестила на груди руки. Мать оглядела ее целиком, искоса ухмыльнувшись, будто подшутила непонятно над кем.

– Я разыскиваю Сэммиш.

– Ты говорила.

– Ты с ней встречалась? Сэммиш заходила к тебе, разговаривала?

– Для чего тебе она понадобилась?

– Она предала меня. – Алис до сих пор не произносила этого вслух, и слова будто распахнули перед ней дверь. Она до боли стиснула кулаки, пытаясь совладать с собой, но жужжащая мгла и смятение, кружившие карнавальным плясуном, сбросили свои маски. Теперь она сознавала, что все это вкупе – горькая печаль, но не могла перестать вкушать ее горечь, как не могла отрастить себе шкуру потолще. Крупные слезы покатились из глаз. Она попыталась вложить в голос ярость, но прозвучал лишь детский, жалобный плач: – Уверяла, что помогает мне, а сама давно нашла Оррела. Прошли недели. Месяцы. Она так ничего об этом и не сказала. Я бралась за любые, за страшные дела. Я чуть не убила девчонку, потому что мне так велели, а Сэммиш все это время молчала. Молчала про Дарро. Сама небось знала, кто его убил, а мне…

«Не сказала» потерялось в кашле и всхлипах. С мягким стуком дубинка упала на землю, и Алис закрыла глаза, приказывая своему телу уняться. Требуя, чтобы прогрызающая ее безбрежная пустота убралась назад, в клетку, где о ней можно будет опять позабыть.

Казалось, разом открылись все раны. Бледное тело Дарро на алтаре и вымазанный кровью Уллин, негаданная пощечина от Сэммиш, известие Нимала об Орреле и девушка, которую Алис собралась убивать, но отпустила. Одно громоздилось поверх другого, пока она не перестала понимать, о чем именно так скорбно жалеет – кроме как обо всем целиком. Ее сокрушал невидимый шквал, побивая со всех направлений.

Отвернувшись от матери, она обхватила руками живот и стояла так, молча и тихо, насколько позволяли рыдания. Ее рвало слезами, как черной рекой, которой не будет конца. Лицо горело. Уголки рта, немея, свесились, как у рыбы. Из носа текло, как у простуженной, и боль сводила нутро от кишок до сердца.

Спустя часы безвременья – минуту или день – она услышала, как шевельнулась мать, и уже почти почувствовала объятия теплых, ласковых рук, будто до сих пор была маленькой. Но когда обернулась, оказалось, что мать только закинула ногу на койку и прижалась к стене. Грустная Линли взирала на нее с бесстрастным спокойствием, достойным мясника, ведущего свинью на убой.

– Чего? – выхаркнула Алис.

– Дарро убил Дарро. Кто б ни держал клинок, то было лишь случайное обстоятельство.

У Алис выкатилась челюсть. Тело засаднило целиком, точно содрали кожу, и даже глотки воздуха жалили солью на ране.

Мать пожала плечами.

– Так и есть. Я любила моего ребенка во весь простор звездного неба. Его гибель сломала меня. Но неожиданностью не стала. Он был чересчур самостоятельным. Считал, будто умнее всех, вместе взятых. Как только он от меня отдалился, я прозревала, что так оно и случится. Надеялась, что ошиблась, но нет.

– Забери свои слова назад, – выговорила Алис.

– Иначе что? Изобьешь меня? – Мать подвинулась вперед, уперла локти в колени и покачала головой. – Я любила моего мальчика и оплакивала его. И не перестану скорбеть по нему, пока сама не лягу на погребальный костер. Но я знаю, каким он был. Считал, что лучше всех, что его говно не пахнет. Потому ждало его горе, и далеко не только в тот, последний раз.

– Он был… – начала Алис, а потом поняла, что окончания не знает.

– Он смотрел за тобой, – продолжила ее мать. – И мечтал о великом. Отдадим ему должное. Если б однажды ночью он украл луну, то наутро уже зарился бы на солнце.

– Он помогал защищать наш город, – сказала Алис. – Не одно Долгогорье. Весь.

– Это он тебе так сказал? Или его кукловоды с Зеленой Горки?

Алис потянулась за ответом, но поймала лишь тишину.

Мать кивнула ей с печальной улыбкой, принимая тишину за ответ.

– Он пел им в уши, но сам хотел только денег и шанса на что-нибудь большее. Масштабное. Грандиозное. И понимал, что с ними этого не достичь. Он был для них наемным клинком – подняться выше ему б никогда не позволили.

– Зато жилье у него было побольше этого, – сказала Алис, махнув на окружающую лачугу. Мать только расхохоталась.

– И чем твой братец платил за хоромы, как думаешь? Честным трудовым потом? Хитроумием и изворотливостью? – В ее смехе появились зазубрины. – Неделя, две, месяц – он приходил ко мне с одной и той же грустной улыбкой, очередной историей и обещанием, что все мне вернет. Надо было его отшить. Надо было сказать, что раз хочет помощи, то пусть приносит матрас и расстилает у меня на полу. Сбережет монеты, пока занимается тем, что взбрело ему на ум сегодня. Но я не хотела унижать моего мальчика, уступала ему. Когда Дарро погиб, с него причиталось восемнадцать монет серебром. Знаешь, что бы я сделала с восемнадцатью сребрениками? Не делила бы койку с Тощей Мэдди, это уж точно.

– Ты платила за его комнату?

– А еще за шикарную одежду и сапоги. И, наверно, за шлюх, жаркое и пиво. Мало тебе? Иногда ради этого приходилось занимать. Думала, так оно будет лучше. Если молодой парень вроде него попадает в долги, то его могут заставить расплачиваться, выполняя всякие поручения. Такие, что наденут на шею магистратскую петлю. Если уж уготована ноша, лучше потащу я, чем мои детки. – Она с отвращением покачала головой. – Валяй, смейся. Я смешная.

– Это неправда. Он зарабатывал. Проводил свои тычки.

– Тратить он умел куда лучше, чем зарабатывать. И вечно искал, как бы одним, невиданным махом все уравнять. Только когда нашел, то погиб и все свалил на тебя. Я права?

– Я занималась тем, чем и он, – ответила Алис.

– Занималась бы тем же, клянчила б у меня деньги, а не срамила на всю улицу. Не нападала б на меня на поминках по моему сыну. Не отворачивалась при виде меня каждый раз, точно я воняю свежим дерьмом из телеги.

Алин сама не знала, что закричит, пока крик не вырвался:

– Я ему жизнь продлеваю!

На этот раз мать не вздрогнула и не отвернулась.

– И как, успешно? Поди, он живой?

– Ты б от него не удержала и столько, – огрызнулась она, но прозвучало это совсем легковесно. По-детски капризно, даже для своих ушей.

– Порою кажется, что из детей мне повезло с одной Карьей, – сказала мать. – Она не дожила до того, чтобы обращаться со мной так, как вы.

– Ты несправедлива.

– Да кому не похер? Тебе кто-то плел про справедливость? Не я. Справедливо – это когда с хорошими людьми обходятся хорошо, а с плохими – плохо. Где-нибудь на свете есть такое место? Я вот ни разу там не была.

Щеки матери горели в полутьме, мокрые от слез, которых Алис до сей минуты не замечала. Голос матери не звенел, возвещая о горе, а трепетал, истощенный бессильным, безвыходным гневом.

Алис села на вторую койку, скрипнули старые доски. Шум и шквал покинули ее разум, а остались затишье, пустота и усталость. Она чувствовала себя спокойной – в самом деле спокойной – впервые на памяти.

– Я хочу его вернуть.

– И я. Но нам его не удержать. Поэтому придется отпустить.

– Не хочу. И не знаю, смогу ли.

Мать сурово покачала головой.

– Тогда он утащит тебя за собой.

Алис улеглась, прислонившись щекой к сложенному одеялу. Грубая шерсть, колючая, но было так приятно передать ей свой вес, что на покалывания плевать. На своей половине мать тоже легла, качнула головой и уставилась Алис в глаза, словно обе по-прежнему сидели прямо, а вокруг опрокинулся мир. Теперь на ум всплывали другие слова: «прости», а еще «я сделала ошибку» и «я так устала быть собой». Но они не слишком просились произноситься вслух. Мать смотрела бесстрастно и твердо, но с ее взора сошло осуждение. Она напомнила Алис старую лягушку, сидящую среди брызг фонтана. А еще женщину, которая была ее мамой, когда сама она была маленькой, – довольно похожа, только волосы у той были темней, кожа глаже, а веки не так разъедали морщины.

Она не почувствовала, как уснула, но так оно наверняка и было, потому что через миг в комнате потемнело, во рту образовался несвежий привкус, а мать открывала шкафчик и зажигала свечу. Андомака, Трегарро, Уллин и девушка в огороде казались сейчас героями представления, увиденного в Притечье. Не настоящими людьми, не теми, вокруг кого вращалась ее жизнь эти месяцы. Они все были с Зеленой Горки и Камнерядья. Она же – из Долгогорья.

– Пора на работу, – сказала ей мать. – Коул с Тощей Мэдди скоро придут. Спать захотят.

Алис кивнула, встала и подобрала дубинку. При свече ее орудие смотрелось роскошно. Слишком дорого для палки и куска свинца. Мать шагнула за порог, и Алис за ней. Вдвоем они пошли по темным улицам и переходам, отстукивая шагами единый ритм. Обе молчали. Если мать и удивляло присутствие дочери, она не спрашивала ни о чем. Остановились они у уборной возле пивной, где ждало жестяное ведро, переполненное старой ссаниной. Мать подняла бадью за ручку, и они пошли дальше. Второй сортир, на площади, второе ведро, и в этот раз его взяла Алис. Ведро оказалось тяжелей ожидаемого, но Алис не жаловалась. Проходя через Притечье к мосту, они останавливались еще два раза. Почти безлунная ночь окончательно потемнела, когда мать с дочерью достигли реки. Кахон струился под самым южным из городских мостов. Желтый камень и черные прожилки раствора казались различными оттенками тени. Холодная моча переплескивала через края ведер. Прилично угодило на лодыжку, даже захлюпал сапог, но Алис не жаловалась и тут. Такая работа. Не будь она грязной, мерзкой и унизительной, никто бы за нее не платил.

Прачечный цех располагался на краю Коптильни и был ярко освещен фонарями. В воздухе веяло испарениями, и коренастый толстяк у черного хода приветствовал мать Алис довольно теплым кивком. Он понюхал бадьи, удостоверяясь, что в них не речная вода под видом настоящего товара, и махнул заходить. Мать вылила свои ведра в бак, и Алис сделала то же самое. Когда они вынесли пустые бадьи наружу, толстяк вручил каждой по медной монете, достаточно старой, чтобы лик князя Осая тронула прозелень. Алис передала свою матери.

– В счет восемнадцати сребреников, – сказала она. Это были первые слова между ними за пределами маминой комнаты. Звякая пустыми ведрами, они двинулись назад через мост, направляясь в другие места, где мужчины и женщины ели и пили, кричали и спали, упрашивали и угрожали. Ища заведения, где хозяева и вышибалы позаботились выставить ведра наружу, чтобы их унесли долгогорские крысы. Милостью кабатчиков притечные улицы пахли чуточку лучше, а бедняки-инлиски могли наскрести лишнюю монетку. Еще дважды Алис с матерью пересекали мост и возвращались назад. Звезды мерцали над ними, как зал, полный богов и духов, глазеющих вниз на спектакль.

На третий раз Алис оставила монету коренастого при себе. Добравшись до притечного конца моста, она наклонилась и поцеловала мать – сбоку, в висок. Пожилая женщина потрепала ее по плечу. За угол Алис повернула уже сама, лишь отзвук негромких шагов матери постепенно отдалялся в ночи.

Она поднялась по крутой черной лестнице назад в свою – Дарро – комнату. Стояла непроглядная тьма. Вспомнилось, как утром она уходила отсюда, одержимая стыдом и смятением. Казалось, времени прошло куда больше. Казалось, то была чья-то память, а никак не ее.

Она стащила с себя загаженную одежду и нашла более-менее чистую. К тому времени, как натянула опять сапоги, по темным улицам разносился уже птичий щебет. Алис открыла ставни и выглянула на восток, но свет, какой бы ни праздновали зяблики и голуби с воробьями, для ее глаз был слишком тускл и неразличим. Она встала у короба Дарро и провела пальцами по залитым воском насечкам его посмертного знака. Сердце еще затапливало горькой печалью, но вместо сокрушительной волны она вливалась замедленно, как прибывает река дюйм за дюймом. О чем это свидетельствует, Алис не знала, но кое-что, очевидно, переменилось. А поскольку Дарро меняться больше не мог, значит, все перемены произошли в ней.

К тому времени, как она добралась до пекарни, звезды выцвели в серые пятна. Пекарь уже не первый час бодрствовал, потому как горела духовка и воздух пах маслом, мукой и печеными фруктами. Она постучалась в дверь Сэммиш и, не получив ответа, уселась с поджатыми ногами под дверью. Вышел пекарь – вытащить готовую партию сливовых ватрушек и сунуть в печь новый противень. Алис рассталась с единственной ссаной монеткой и купила три штуки, неглазированные и огненно-обжигающие. Села обратно, положив ватрушки себе на бедра, пока немного остынут. Она не знала, когда Сэммиш навестит свою скромную комнатку, но походило, что рано или поздно придет. Вместо того чтобы носиться по Китамару, расшвыривать деньги и метать угрозы, как какой-то нанятый сыщик, Алис могла просто набраться терпения и подождать. Интересно было пронаблюдать, сколько той навязчивой паники передалось ей от Андомаки с Трегарро и как мало хотелось спешить теперь, стоило разок ее унять.

Одну ватрушку Алис съела, когда взошедшее солнце окрасило окрестные крыши розой и золотом. Гул Китамара – Долгогорья – взял ее в оборот: сдвоенный перестук копыт и колес, возгласы веселья и ссоры, лай уличных собак, то радостный, то скучный, то злобный. Слива была кисло-сладкой, и даже когда тесто подостыло, позволяя отщипывать с краю, середка ватрушки обожгла поспешный язык. Она ела медленно, смакуя чередование соли и сладости и то, как меняется аромат, пока начинка тает во рту.

Сэммиш она увидела сразу, как только некая девушка неопределенной внешности вышла из-за угла. И даже поперхнулась – какой та стала худющей. Стянутые назад мышино-бурые волосы открывали лицо, более суровое, чем то, что помнила Алис, а темно-карие глаза были твердыми и блестящими, как галька в реке.

Сэммиш сбилась с шага, но не споткнулась, когда тоже увидела Алис. Она приблизилась, поджав губы, со вскинутой головой. Алис не стала вставать и отметила, что Сэммиш остановилась чуть дальше ее досягаемости.

– Слыхала, ты меня ищешь.

– Искала, – согласилась Алис.

– Чего ради?

– Как бы сказать… Андомака пустила меня по следу за кипеж, который ты навела в доме Братства. Когда приходила за мальчишкой. Я получила задание отыскать и привести тебя к ней.

– То есть ты – ее гончая.

– Была. Уже, мне кажется, нет.

Скрестив руки, Сэммиш выпятила острые локти, но ее черты немного разгладились. Превращая пусть не полностью в ту, знакомую Алис девушку, но хотя б в человека, отступившего от края пропасти.

– Тогда зачем ты пришла?

Алис задумалась, принимая вопрос как загадку с единственным верным ответом. Когда же заговорила, то медленно и осторожно подбирала каждое слово:

– Пожалуй, я пришла попросить прощения.

– За что?

Она взяла с колена одну из двух оставшихся ватрушек и протянула Сэммиш.

– За все.

40

– Что ты ей рассказала? – спросила Саффа. Без осуждения в голосе.

Сэммиш откинулась назад, скрестила на груди руки, словно закрываясь.

– Про новую тычку – ничего. Как и про то, где тебя найти. Вернее, где найти нас.

– Но про все остальное…

– Да. Остальное. Историю Оррела про гибель Дарро. И про тебя, и про Тиму. Что такое князь Осай. Для чего был нужен кинжал. Всё.

– И как она на это отозвалась?

– Да особо никак. Слушала. Не уверена, что ее по-настоящему волнует хоть что-то, что не касается Дарро. – Сэммиш поерзала, не сводя глаз с двери и пустой, залитой солнцем улицы. Саффа одарила ее молчанием. – Однако сильно не удивилась. То есть заранее про Осая и Андомаку она явно не знала, но и не сказать, будто не поверила. Просто согласилась со мной, и мы пошли дальше.

– А ты ей веришь?

– Насчет чего?

– Перемен в ее душе.

Сэммиш сдвинулась вперед и закрыла глаза. Пустое пространство в груди болело, и не объяснить почему. Или объяснить – но объяснять не хотелось.

– Почему бы и нет? Люди порой открывают глаза на собственную херню. Такое бывает.

– А бывает, притворяются, а сами готовят ловушку.

– Из нее не настолько хороший лжец.

Сэммиш открыла глаза и встала. Сидеть на месте было неудобно. Как, впрочем, и двигаться. После встречи с Алис у своего порога более-менее получалось только чередовать эти два состояния. Сделав три шага, Сэммиш встала у двери. Саффа уже усмирила болезнь, которую напустила на эти кварталы, – если зараза затянется дольше обычного, то, наоборот, привлечет внимание вместо защиты. Это означало, что с переулков поснимали веревки. Теперь безопасность Саффы обеспечивало одно – умение быть незаметной. До чего же тонкая, хрупкая броня.

Ближе к концу улицы разгуливали прохожие. В основном ханчи, но достаточно было инлисков, чтобы Сэммиш не выделялась среди обитателей. Хотя Сэммиш не выделялась нигде.

– У тебя мертвое спокойствие насчет соседей.

Саффа измученно улыбнулась.

– Я принесла присягу дому духов. У меня превосходный навык скорбеть.

– Да, а я по-прежнему новичок, – ядовито заметила Сэммиш. – Адрик в дело не вступит. Я обрисовала ему нашу тычку, и он решил, что в ней слишком много дырок.

– Отчего же? – удивилась Саффа.

– Оттого, что в ней много дырок. Он прав. До начала пожарной тревоги мы должны уже быть в поместье и держать на виду капитана. И Андомаку. И как только они засветят, где прячут нож, смекнуть, как до него добраться.

– То есть убить их и забрать кинжал?

– Была такая мыслишка.

– Гляжу, ты уверенно полагаешь, что мы одолеем профессионального мечника. Или зверя из недр Китамара в его собственном логове. Или обоих сразу.

– Была поуверенней, когда рассчитывала в драке на Адрика. Тогда так – мы находим тайник, потом прячемся внутри поместья. Когда тревога уляжется, они кладут нож обратно. А ночью мы крадем его, линяем под покровом темноты, и ищи ветра в поле.

Саффа подозрительно покосилась на нее.

– Дыряво, – сказала Сэммиш. – Не спорю.

– Нас ничто не обязывает идти до конца. – Когда Сэммиш покачала головой, Саффа нахмурилась. – Я тебя ни о чем не просила, а если и так, то освобождаю от всех обещаний.

Пустота в груди росла – ужас, горе и крах.

– Я начала все это только ради нее. Ради Алис. И они отняли ее у меня. Или подбили ее отнять себя саму.

– И для тебя это очень важно?

При этих словах пустота осела, сворачиваясь в нечто огромное, изощренно больнючее.

– Очень.

– Но если она снова с тобой, зачем продолжать?

– Затем, что со мной нет меня. Раньше я знала, кто я. Теперь – не знаю. Меня выгнали из дома. Все осталось на своем месте. Все остались на своих местах. Но отныне мне некуда деться. Вот что они у меня отняли.

– Ты же понимаешь, что так своего обратно не отвоюешь.

– Понимаю.

Старшая женщина подошла к ней, сплела свои тонкие, сухие пальцы с пальцами Сэммиш, подержала минуту, потом отпустила и вытерла со щеки слезы.

– По поводу подруги, которую я лишила брата. Ты хотела попросить ее нам помочь?

Сэммиш опять выглянула за дверь.

41

Вступив в Братство многие годы тому назад, Трегарро по сей день жил в одних и тех же покоях. Тысячи ночей он видел сны, лежа на этой кровати, и просыпался от света, что сочился сквозь эти ставни. Сегодня он облачился в кожаную куртку. На ней не было эмблем ни Братства, ни его рода. Не то чтобы здесь его род много значил. Все же одежда была добротной, прочной, охотничьей. Разношенной, пусть не им, но мужчиной примерно его сложения. Меч на поясе не был его личным оружием – простая стальная полоска с хорошо заточенной кромкой. Трегарро, конечно, метили шрамы, но мало ли кто в молодости обжигался. Уберется подальше от города и сможет стать кем захочет. Такова была цена его замысла.

И такова же была награда.

Яд лежал у него в малюсеньком, с ноготь, зашитом мешочке. Крупинки наподобие соли, только с зеленоватым отливом. Он приткнул мешочек за поясной ремень – легко достать, легко не заметить. Оставалось только надеть серый плащ с широким капюшоном – так проще прятать лицо. Накинет, и можно отправляться. Вместо этого он присел на краешек постели и опустил голову на руки. Слишком долго он собирается с силами, нехорошо.

По коридорам Братства Трегарро шел с опущенным взглядом и поднятым капюшоном. Неизвестно, узнает ли кто-то из встречных его по походке. Если кто и узнает, тому хватит ума не задавать вопросов сейчас и не болтать языком впоследствии. По крайней мере, капитан считал, что как следует вымуштровал состав. Трегарро прошел через общий храм и, минуя гостевые домики, оказался на кухне, где на бечевке висела связка фазанов. Их лапки были спутаны, черные глаза – незрячи. Он закинул фазанов на плечо, помедлил и повесил обратно. Есть время повидаться с ней еще раз, напоследок.

Андомака, преображенная Андомака, сидела на алтаре во внутреннем храме – в излюбленной позе мальчишки с Медного Берега. Перед ней разыгрывалась партия на доске. Не поднимая глаз, она уже знала о его появлении. Оба молчали, пока Трегарро рассматривал прекрасно знакомые обводы лица. По отдельности не поменялась ни одна ее черточка, но из их сочетания складывалась совсем другая женщина. Какой она и являлась.

– Я пошел, – сказал он. – Меня не будет… некоторое время. Скорее всего, с месяц.

– Нет, – молвила она, оборачиваясь к Трегарро. С понимающей улыбкой. Поначалу видеть Осая, накинувшего на себя ее тело, как плащ, вгоняло его в суеверную дрожь. Но постепенно в выражениях женского лица становилось все трудней и трудней разглядеть старого князя. Нить Китамара проделась сквозь обоих, нанизав точно бусы, но они не были одной личностью. Собственно, капитан сюда и пришел, чтобы удостовериться в этом.

– Нет? – переспросил он.

– Когда закончишь, – сказала Андомака, – твои обязанности передо мной будут исполнены. Ты хорошо послужил, Трегарро. Возвращаться не нужно.

– Но девчонка…

Андомака ступила ему навстречу, и, не осознавая, он сделал шаг навстречу ей.

– Элейна а Саль будет моей проблемой, и я решу ее. Не беспокойся.

– Я вызвал ваше неудовольствие? – Голос пал до шепота.

– Совсем наоборот. Ты беззаветно отдавал себя Братству и всему, чему оно служит. Равно как и Андомаке Чаалат, будущей княгине этого города. Но я не в первый раз творю переход и умею распознавать некоторые… склонности. Ты хорошо потрудился. И твои труды здесь окончены.

Слезы на глазах стали для него унижением.

– Если… если такова ваша воля… то я… конечно, я…

Она откинула его капюшон, изучая лицо слуги при свете свечи. Однако ее неумолимый взгляд не был таким уж недобрым. Трегарро хихикнул, будто закашлялся:

– Я старался не смешивать чувства и долг. Я… я пытался быть сдержанным.

– Она не догадывалась ни о чем, – сказал Китамар. – Не догадалась бы и я, когда б не сталкивалась с подобным прежде. Поколения за поколениями. Ничего не меняется. И не становится легче. Когда ты вновь обретешь свое место в мире, пришли к моему трону весточку. Неважно, в чьей плоти я поселюсь, – я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждался. Ты будешь могущественным человеком, где бы ни построил свой дом. И рядом с тобой будет любая женщина, какую ни пожелаешь.

– Кроме той, что я хочу.

– Да, – сказала она. – Кроме той.

И тогда она поцеловала его – бледные мягкие губы поверх кривого, наполовину окостенелого рта. Только раз, а потом повернулась и скрылась в тени коридора, оставляя в храме его одного.

Трепетать.

42

Из-под жаркого солнца Алис ступила в тенек камнерядской пивной. Хозяйствовал тут ханч с белыми волосами и жидкой бородкой. Он угрюмо зыркнул на нее, покачал головой, но не погнал восвояси. Она заходила сюда пару раз с Уллином и его дружками – кажется, целую жизнь назад.

Она углубилась в зал. Возле потухшего очага сидели Сэммиш и женщина средних лет с кружками пива и тарелками рыбы с перловкой. Алис ждала, что сейчас заколотится сердце или непроизвольно стиснутся челюсти. Такой момент заслуживал ошеломляющих чувств. Вместо этого внутри пробудилось немного жалости, немного стыда и ощущение, что сочиненная умом и сердцем великая драма – благородный брат сотоварищи обороняют город от коварной измены – разворачивалась в каком-то другом месте. Здесь трое обычных людей собрались, чтобы обсудить тычку.

Алис присела к столу напротив женщины. Та явно была иностранкой. Среди ее темных волос проскакивали белые пряди, на щеке торчала родинка. Среди толпы эта дама выделялась бы как великолепная цель просто потому, что нездешняя, однако что, кроме этого, про нее можно было сказать? Непонятно.

«Ты убила моего брата, – подумала Алис, ожидая внутренний всплеск злобы и ненависти. – Ты убила моего брата, когда он попытался убить тебя, а сперва вытянул деньги, на которые теперь я живу. И пошел на убийство, чтобы покровители из Братства Дарис не узнали про его собственную игру вразрез их планов. А я вручила им твоего сына, чтобы его умертвили во исполнение обряда».

Чересчур было много всего, и простым решением тут не отделаться. Простить эту женщину она не могла. Осудить – тоже. С нею Алис оказалась за гранью обвинений и оправданий – и это они едва встретились.

– Мне больно от того, что случилось с твоим сыном, – сказала Алис.

Женщина кивнула.

– Мне больно от того, что ты потеряла брата.

Несколько биений сердца они сидели в молчании. Алис шарила в голове, ища, что бы еще сказать. Не находила. Сэммиш нетерпеливо заерзала и придвинулась, облокачиваясь на стол.

– Все это прошлое, – сказала она. – Нам надо обговорить, что будет дальше.

– Тычка, – сказала Алис.

– Обнос тайника. Что-то близко к тому. Думаю, мы могли бы начать с небольшого пожара, войти внутрь, подтаскивая песок и воду, а там проследить за залатанным – Трегарро, – когда он отправится за ножом.

– Та еще будет вылазка, – сказала Алис. – То есть в этом смысле согласна. Нож – очень важная вещь. Если дело запахнет бедой, им придется его спасать, но отыскать Трегарро и проследить, куда он пойдет? Хитрая задачка.

– Знаю.

– Проще, если ты уже будешь там, когда начнется пожар, – сказала Алис.

– Один раз проскочить удалось, но ту дыру уже заделали. Понадобится новый вход. Может быть, ты сумеешь его открыть.

– А почему не войти через главные ворота? – Алис перевела взгляд с Сэммиш на женщину и пожала плечами. – Я, кстати, сейчас на задании – сыскать тебя и приволочь к Андомаке. Значит, к Трегарро. Обмотаем веревкой запястья, будешь похожа на связанную. Пронесу для тебя запасной кинжал, на случай обыска. Надо будет изловчиться со временем, но попробуем подгадать. Если она, – Алис кивнула на женщину с Медного Берега, – сумеет досчитать до пятиста с момента, как мы войдем, у нас будет время найти их и мне не придется долго заговаривать зубы, не давая тебя увести. Когда объявят аврал, я вызовусь тебя сторожить, а когда они выйдут, двинем следом. Плюс нас будет двое на случай, если они разделятся.

Сэммиш, прикидывая план, облизнула губы. Через минуту она кивнула, больше себе, чем двум другим.

– Может сработать.

– Как мне поднять тревогу? – спросила женщина.

– Просто кричи погромче, – сказала Алис.

– Все-таки потребуется настоящее пламя. Дым, – сказала Сэммиш.

– Точно? Живой огонь – вещь непредсказуемая.

– Мы же не складского приказчика хотим напугать. Все должно быть настолько правдивым, чтобы внушило им реальную опасность. Мы раздобудем жестяную лампу и свежего рыбьего жира – подожжешь и перебросишь через забор. Жир растечется, вспыхнет. Чадить будет как надо, и вони до небес. А потом просто кричи «Пожар!», пока кто-нибудь не обратит внимание. Долго ждать не придется. После этого исчезаешь и дожидаешься нас.

Женщина с Медного Берега кивнула. Губы сложились в тонкую, злую улыбку.

Алис побарабанила пальцами по столу.

– Есть еще закавыка. Допустим, нас приводят к кинжалу, красиво и замечательно. Но ведь надо его еще отобрать.

– Сделаем правильно – они не поймут, что мы рядом, – сказала Сэммиш. – Налетим врасплох – сумеем их положить.

– Я не сумею, – сказала Алис. – Хоть и стремилась стать отпетой бандиткой. Внушала, будто мокруха мне нипочем. Но пришел час – и я не смогла. Как бы отчаянно ни хотела. Не сумела тогда – нельзя полагаться, что сумею сейчас. Прошу за это прощения.

Улыбка женщины потеплела, смягчаясь.

– Убивать и умирать – работа серьезная. Легкомыслие тут обходится дорого. Урок для мудрых и удачливых.

– Да и мне такое говно несподручно, – сказала Сэммиш. – Но… хорошо. Я тебя услышала. Если дойдет до крайнего – буду валить сама.

43

Нечто, называвшее себя Китамар, сидело в зеленом садике и потягивало из серебряного кубка яблочный сидр. Процеженное сквозь листья, солнце теряло весеннюю яркость, и существо своими новыми ушами слушало птичьи трели и стрекот крылышек насекомых. Жизнь в череде разных тел делала его любителем чувственных наслаждений, даря с каждым новым восприятием особую сладость. Но делала и стратегом, умудреным в управлении собственным, своеобразным циклом существования.

Оно скучало по Трегарро, хотя трудно сказать, насколько эта привязанность была обусловлена его личной приязнью к подручному, а насколько – остаточными эмоциями Андомаки. Если бы не нужда в ней – если б Ирана и Таллис не посадили на трон ублюдка-подкидыша, – Андомака и ее капитан могли бы стать любовниками на ближайшие годы. Но одним из первых его поступков в начале каждого нового цикла был разрыв с людьми, ранее близкими новому телу. Преобразование слишком часто лишало силы духа и мужества тех, кто хорошо знал замененную личность.

Осай дни напролет проводил с любимым учителем – как только оно заняло тело князя, выслало наставника прочь. Оно намечало убрать со двора Халева Карсона, когда будет в Бирне а Сале. В древние времена ему с трудом удавалось избегнуть гибели от рук детей и возлюбленных, убежденных, что перед ними самозванец-захватчик. Связь Трегарро с Андомакой должна была прерваться неделями ранее, однако капитан был посвященным Братства. Он знал, кто оно такое и кем было прежде. И смысл оставлять Трегарро при себе был продиктован борьбой за возвращение существа на исконное место. А если улыбнется удача, залатанный человек исполнит задание и заживет полной, счастливой жизнью в ином краю и плоть Андомаки не накличет на него несчастья. Отослать его отсюда было не только разумной стратегией, но еще и добрым поступком.

Оно поднесло кубок к губам и выпило. Перед этим в сидр залетела мелкая мошка и умерла. Почти невидимая, крохотная неровность на поверхности жидкости. Ее оно тоже выпило.

Инлисская девчушка-служанка прошаркала из арочного прохода в дом – в согбенной, стеснительно-извиняющейся позе. Оно опустило кубок.

– Простите, пожалуйста, госпожа, – начала девчонка. – Но там человек из дворца. Он сказал, что все будет хорошо.

– Кто он и что будет хорошо, по его словам?

– Это молодой Карсен, госпожа. Доверенный князя. Он сказал, что знает вас с детских лет и вы не станете обижаться.

Существо встало, позабыв о напитке.

– Не обижаться на что?

Служаночка несчастно всплеснула руками.

– Он во внутреннем храме, госпожа. Мы знаем, что туда нельзя никого впускать, но там нет дверей, а он настаивал, и никто не решился обнажить против него клинок…

Нить Китамара скользнула мимо служанки. Сердце забилось чаще. Возможно, Трегарро добился упеха. Столь же возможно, потерпел неудачу. Или все это чистое совпадение, и боги привели сюда мальчишку Карсона, потому что оно мысленно его помянуло.

Оно вступило во внутренний храм, заложив руки за спину. От томления, недоверия и страха помещение казалось ярче. Лампы горели на положенных местах, отражая геометрию звезд и реченья богов. Древние гобелены неподвижно висели на стенах, а игровая доска лежала на алтаре, и бусины были расставлены согласно последней неоконченной партии. Выбивался из общей картины, как мушка в бокале, лишь Халев Карсон – он, тоже заложив руки за спину, мерил шагами пол с пренебрежительным видом. Будто оценивал предмет искусства, который ему не особенно нравился.

– Карсен, – сказало оно, выдерживая тон ровным. – Вы же знаете, у нас есть более удобные покои для встреч. Которые не являются священными обрядовыми залами.

– Понимаю, мне не стоило сюда входить. Но любопытство тяжело пересилить. Приношу извинения.

Он повернулся, оглядывая ее. При ровном, мягком свете ламп Карсен казался старше, чем оно его помнило. И как-то жестче.

– Что привело вас сюда из дворца?

– Вообще-то сестра. Она переживает одно из своих духовных озарений, и я надеялся, что у Дарис найдется какая-нибудь служба, которая могла бы ее занять без риска публично опозорить семью. Знаете же, какой она бывает в разгаре нового увлечения.

Нечто, называвшее себя Китамар, снисходительно улыбнулось и, будто невзначай, заслонило собой алтарь от Карсона. Здесь пахло чем-то нехорошим, и оно не могло разобрать чем.

– Мы с радостью примем ее в наши ряды, – сказало оно. – Буду рада ее участию. Но я не смогу дать ей сан без прохождения обязательных для всех ступеней. Даже жрецы подчинены божественным установкам.

– Особенно жрецы, как мне кажется, – сказал Карсен. – Буду признателен, если вы приглядите за ней вполглаза, большего не прошу. Ее набожное рвение пылко, но долго не прогорит. Как с теми песнопевцами.

Оно не знало, что имелось в виду, поэтому улыбнулось.

– Да, само собой. С песнопевцами.

– Помните, как в тот раз она решила, что певчие Длинной Ночи впали в ересь, и прямо на улице принялась хлестать бедного нищего старика?

– Кажется, да, – сказало оно. – Давно это было.

Улыбка Карсона растянулась шире.

– Давно. Семья многое перетерпела, чтобы избежать огласки. Мы пытаемся не допустить повторения истории.

Оно развело руками:

– Все, чем могу помочь.

– Благодарю, – сказал он. – Меня ждут обязанности во дворце. Очень ценю. Как бы ни сложилось, расплачусь с вами сполна. Обещаю.

Карсен отвесил поклон, и если в этом жесте сквозила усмешка, то не большая, чем было принято промеж старых приятелей. Легкой походкой Карсен вышел из храма. Как только мужчина скрылся, оно, готовое поднять тревогу, проверило запертый под алтарным камнем тайник, но серебряный кинжал оказался на месте.

Нечто, называвшее себя Китамар, опустилось на древний камень и почесало подбородок, как любил делать Осай. Халев ли в самом деле вел себя как-то странно, или запущенное убийство Бирна а Саля преувеличивало значимость всего, что касалось лжекнязя? Что-то неспокойное крылось в этом визите, но оно не понимало, что именно и в какой связи. Оно потерло друг о друга кончики пальцев с сухим, быстрым шорохом. Что-то было здесь нехорошее.

Когда оно по привычке присело на алтарь и расставило фишки на игровом поле, то оказалось, что одна из красных бусин пропала.

44

С самого утра поднялся ветер. Он мчался с востока, разгоняя пыль на пути. Лепетал и завывал. Где-то в долгогорских трущобах инлисские жрецы-старообрядцы глушили святые чаи и слышали в свисте ветра глас Бога. По-змеиному искривленные улочки дробили воздушные потоки или отводили их в сторону. В кварталах ханчей кувалдами грохотали ставни. Горделивая башня Храма высилась против шквала, как нос огромного корабля, рассекавшего буруны волн, а городскими парусами и мачтой был подъем Старых Ворот. Говорили, что если на мосту к Старым Воротам – одному из двух средних – обронить платочек, то упадет он аж на дворец, несясь при этом над берегом быстрей конской скачки. Впрочем, мало ли что говорили.

Зеленая Горка, пока они втроем шли ее широкими ухоженными улицами, оставалась спокойной. Громадный выступ Дворцового Холма прикрывал западную кромку города от всего, кроме пыльных вихрей, пряча поместья знати от непогоды, как мать заслоняет собой ребенка. Деревья вокруг братств и родовых особняков трепетали листвой, но не сгибались и не раскачивались.

Алис шла в своей кожанке, уже довольно-таки жарковатой. Телу ее нездоровилось – теснота, легкая ломота, словно в начальной стадии лихорадки. Головой же она понимала, что исцелится, как только возьмется за дело. Все это от предварительных волнений. Сэммиш надела просторную коричневую куртку, юбку и привязала под локоть заточку щипача – тонкую, острую и незаметную. Только Саффа накинула на себя, можно сказать, личину – наряд до того нарочито обыденный, что сошла бы за низшую прислугу любого дома. Выделялась разве что вязаная котомка, где на ходу звякал и плюхал незажженный фонарь.

– Конюшни сзади, – сказала Сэммиш. – Помнишь? Где ворота.

– Помню, – проговорила Саффа. Более спокойно, чем Сэммиш. Потому ли, что, в отличие от них, южанка останется снаружи поместья? Или это жреческий опыт наделял ее невозмутимостью перед лицом гибели или плена?

Они обогнули угол, и Братство Дарис предстало пред ними. Даже не самое крупное поместье в округе. Это Алис на нем зациклилась, потому и мнила сверхъестественно жутким.

– Досчитаешь до тысячи, – сказала Сэммиш. – Но только как мы войдем внутрь.

– Помню, – сказала Саффа.

Алис вытянула из кошелька кожаный ремешок и похлопала Сэммиш по плечу.

– Руки.

Сэммиш завела руки за спину. Алис опутала петлями основания кистей, где тонкие кости запястья расходились к ладони и большому пальцу. Узлу, старой уловке, ее научил Дарро. Прочный на вид и на ощупь, он развязывался, стоило Сэммиш перекрутить руки.

– Пожелай нам удачи, – молвила Алис.

Женщина с Медного Берега, единожды кивнув, проговорила:

– Удачи.

Алис послала Сэммиш вперед, ткнув свинцовым оковалком дубинки, как заключенную. Они перешли широкую площадь. Сэммиш глубоко, изнуренно дышала.

– Я доверяюсь тебе.

– Знаю, – сказала Алис. – Прими взволнованный вид.

Сэммиш засмеялась, и Алис улыбнулась тоже. А потом перед ними выросла деревянная калитка и двое стражников с мечами на поясах выступили им навстречу. Оба ханчи, оба в цветах Братства Дарис. Один на полголовы выше другого, но, кроме этого, почитай, неразличимы.

– Что тут такое? – спросил высокий.

– Вот, доставила че просили, – хвастливо заявила Алис. Развязность в голосе она вырабатывала месяцами, но в этот раз ощутила душок постановки. – Трегарро знает, о чем речь.

Стражи переглянулись. Алис видела себя их глазами: одна долгогорская крыска притащила другую, чтобы хозяин кинул ей грошик и погладил по голове. От презрения они не стали даже издеваться, а просто заулыбались.

– Ладно, забираем, – сказал высокий, протягивая лапы к Сэммиш.

Алис отдернула пленницу назад.

– Ну нет. Лично в руки. Такой был уговор.

– Такой не такой – капитана здесь больше нет. Хочешь – передавай ее нам, не хочешь – забирай домой скармливать объедки.

Слова окатили Алис порывом ледяного ветра. Она увидела, как остолбенела Сэммиш. Если Трегарро ушел, что еще могло поменяться? Теперь не поймешь, куда встряли. Ясно одно – все обернулось не так, как они рассчитывали.

Хорошо бы перемолвится с Сэммиш, спросить совета, как быть. Но нельзя. Принимать решение ей, и она решилась.

– Значит, перетрем с ней самой, – сказала Алис.

– С кем?

Алис воткнула в стражника собственный презрительный взор:

– А то не знаете, о ком я! Раз нет капитана, будем разговаривать с хозяйкой. Передайте, что пришла ее волчица и то, о чем меня просили, – выполнено.

С бойцов спала уверенность. Судя по виду, сейчас они гадали, действительно ли Андомака опустится до личной встречи с такой, как Алис. Девушка задиристо выпятила подбородок. Второй охранник, перемявшись, молча от нее отодвинулся, и Алис поняла – получилось. Тот, что повыше, положил руку на эфес и кивком разрешил проходить. Алис подтолкнула Сэммиш, и та, немного театрально, споткнулась. Однако караульные не заподозрили фальши. Они подошли к ограде, отперли калитку и препроводили обеих внутрь.

Алис ожидала, что их с Сэммиш отведут в каморку, куда Трегарро притащил ее целую жизнь назад, когда она принесла серебряный нож. Вместо этого охрана двинулась к главному зданию усадьбы, расположенному около входа в общий храм. Казалось, здесь повсюду сновали слуги и стражники, но, скорее всего, сегодня челяди было не больше обычного. Лишь от испуга ей мнилось, будто их тут как муравьев на дохлой крысе.

Ее отправили к торцу здания, потом свели по деревянным ступенькам в полуподвальный вход для прислуги и далее в пустую комнату с высоким потолком. В такого рода местах торговые поверенные встречаются с шеф-поварами или дворецкими. Всю меблировку составляли потрепанные стулья и грубо сколоченный стол. Источником света служило оконце на самом верху стены. По толстым деревянным балкам перемещались тени от проходящих ног. Алис вдруг пробрало воспоминанием о подземных залах Тетки Шипихи, где она пряталась от синих плащей, пока Дарро готовил себе свою смерть. Захотелось подняться назад по ступеням. Выйти куда-нибудь, откуда есть возможность сбежать.

– Жди здесь, – сказал высокий, и оба вышли. Отсеченные дверью шаги быстро стихли. Алис села, потом опять встала, потом принялась расхаживать по комнате.

– Трегарро здесь нет? – Сэммиш приглушила голос, словно их могли подслушивать.

– Не знаю, – сказала Алис. – Раньше всегда был на месте.

В окне наверху раздался чей-то окрик, и у Алис забурлила кровь. Но возглас канул, никем не подхваченный. Значит, не пожар. Сколько времени они уже за оградой? Она тоже должна была начать отсчет, когда потеряла Саффу из вида, но позабыла об этом.

– Может, оно и к лучшему, – сказала Сэммиш. – Если его нет, то на одного меньше выслеживать. Тем верней, что Андомака сама пойдет за ножом.

– Если вообще появится. Вдруг она занята, и до нас ей не будет дела час или два? Мы для нее не слишком важные персоны.

– В отличие от Саффы, – произнесла Сэммиш с уверенностью, которую Алис не разделяла. – Как только узнает, что нас привели, сразу примчится.

– А если не успеет, пока не поднимут тревогу?

Сэммиш, с руками за спиной, пожала плечами.

– Тогда пойдем ее искать сами.

Снаружи, по подметенной и вымытой зеленогорской улице, спокойно шла по своим делам какая-то женщина с родинкой на щеке и вязаной котомкой у пояса. Определенно не ханчийка и не особенно похожая на инлисску, она ступала изящно и твердо. Если кто и обращал на нее внимание, то с праздным любопытством. Отнюдь не считая угрозой.

Она свернула на менее опрятную дорожку, предназначенную для проворных и неприметных слуг. Ее скулы слегка подрагивали, будто женщина что-то беззвучно декламировала. У ограды Братства Дарис она задержалась. Ограда была здесь десятифутовой оштукатуренной стеной, обильно увитой плющом – зеленые листья покрывали собой старые бурые стебли. Далее впереди располагались ворота для въезда, они были закрыты. Запах навоза и фырканье лошадей подсказывали, что конюшни Братства размещены сразу за стеной. Женщина остановилась, потянула плечи и бережно поставила котомку на мощеную дорожку. Непринужденно наклонилась чего-то в ней поискать.

Достала небольшой фонарь, не более двух сложенных кулаков в объеме. В жестяном, звякающем брюшке плескалось масло, а стеклянный колпак, предохраняющий пламя от ветра, был дешевым и сальным. По-прежнему едва заметно шевеля скулами, женщина выдвинула фитиль, чересчур далеко. Если так зажечь, стекло закоптится, но ее, похоже, это не волновало. В механическое огниво был вделан осколочек кремня, стесанный едва ли не до конца. Она с десяток раз щелкала его большим пальцем прежде, чем фитиль загорелся. Надев стеклянный колпак обратно, она постояла, глядя на пламя.

Скулы женщины перестали подрагивать.

Чтобы перекинуть фонарь через ограду, не пришлось прилагать вообще никаких усилий – как выпустить птицу, а не метнуть снаряд.

Фонарь описал неспешную дугу, завис над стеной, но все-таки решил плюхнуться вниз по ту сторону ограды. Приземлился он неудачно – стеклянный колпак разлетелся осколками, а жестяная емкость, лопаясь по швам, покатилась и дала течь. Щебень дорожки запачкало разлившееся масло. Фитиль лег на землю, и небольшой язык пламени превратился в средненький костерок. Ввысь взметнулось и развеялось облачко дыма.

С уличной стороны стены женщина опять надела на плечо котомку и пошла, спокойно и равнодушно, будто ничего необычного не сотворила. Не привлекая внимания, она добралась до угла и устроилась в тени изваяния ханчийского бога, стоящего невдалеке от ворот. Оглянулась назад, почесывая щеку, – как будто забеспокоилась о последствиях своего хулиганства.

В конюшнях Братства Дарис стоял беспорядок. Ветер взметал в воздух песчинки, травинки сена и кусочки сухого навоза, вынуждая конюхов и возниц щурить глаза. Возле стены масляная лужа подтекла под яркую зелень плюща, и огонь следовал за ней. Молодой плющ, сочный, восколистный, сопротивлялся огню. Старые листья и стебли под ними, многолетнее подтверждение того, что никто не утруждался чистить ограду, были посуше, более колючими и готовыми вспыхнуть. Найдись рядом свидетели, они оценили бы красоту – как теплый оранжевый свет просиял сквозь зеленый настил, но день выдался неудачным, и никто этого не увидел.

Пламя скрытно росло и распространялось, пока жара не оказалось достаточно, чтобы зелень пожухла и распустилась прядь темного чада. Первыми опасность почуяли кони, но мальчик, прислуживавший в стойле, не понял, что их так возбудило. Огонь добрался до большого каретного сарая, чьи боковины были выложены из старого, прочного дерева. Обуглиться стенки могли, но, чтобы зажечь их, потребовалось бы большее, чем сырой трут из плюща.

Дым к этому времени сгустился в смутное затемнение на небе. Сидя подле бога, женщина заметила его, но только потому, что знала, куда смотреть. Она взолнованно подалась вперед, гадая, не пора ли бить в набат об опасности.

Огонь под плющем пригасал, истощив свое легко воспламеняющееся топливо. Зеленые листья обмякли, но яркое сияние за ними потускнело до бледно-рдяного. Открылись ворота, и на территорию поместья вкатился экипаж. Толстопузый извозчик правил парной упряжкой. Он приостановился на въезде и поднял глаза к небу, не совсем разобрав учуянный запах.

«Пожалуйста, – мысленно произнесла женщина. – Пожалуйста». Ее просьба недотягивала до молитвы, но исходила с истово духовным запалом.

Ветер по своей ветренной сути сменил направление и хлынул на город с севера, понизу, как меха раздувают горнило. Зеленые листья то вздрагивали, то плясали. Оранжевое воссияло золотом. Угли и сажу выдуло из-под тлеющего пожара, как рой светляков. Глаз извозчика ухватил мельтешение искр, но к тому времени один маленький язычок пламени обустроил себе жилье в сухом сене. А второй в куче тряпья, которую конюшонок должен был разобрать, но забыл. А еще один сквозь незабранное окно потянулся в главный дом Братства.

Закричал извозчик. Завопили кони. Ветер забормотал, потом взвыл.

Дверь открылась, и вошел новый стражник. Он осмотрел всю комнату, будто проверял на предмет чего-то, Алис неведомого. Затем, видимо удовлетворенный, молча встал сбоку, и внутрь зашла Андомака. Ныне, зная, куда глядеть, Алис заметила в бледной женщине перемены. Она по-другому держала осанку – не ровнее, но более чопорно. Та Андомака, что явилась из дыма в келье на Старых Воротах, текла по этому миру, как дым. Эта была резче, тверже, как бы ожесточеннее.

Бледные глаза захлопали, перескакивая с Сэммиш на Алис, потом уперлись на одну Сэммиш. Уголок рта тронула скромная, но довольная улыбка. Сэммиш со связанными руками тупилась в пол у ног Андомаки, словно пыталась стать незаметной. Алис почувствовала, как крепче затягивается узел страха в кишках.

– Ну что, это она? – подала голос Алис, чтобы разбить тишину.

– Возможно, – сказала Андомака. Она протянула руку к подбородку Сэммиш и приподняла его, чтобы смотреть прямо в лицо.

– Ну? Что скажешь, малышка? Мы раньше встречались?

Сэммиш сглотнула и покачала головой. Нет.

Улыбка Андомаки сочилась неразбавленной жестокостью.

– Ты насчет этого точно уверена?

Сэммиш опять замотала головой, то ли подразумевая нет, не встречались, то ли нет, не уверена.

Улыбка Андомаки расширилась.

– Она еще здесь? До сих пор прячется в городе?

– Кто? – спросила Сэммиш, и Андомака резко ударила ее в переносицу. Сэммиш пискнула и повалилась на спину, по лицу потекла кровь. Андомака повернулась, подставляя ладонь. Стражник у двери снял с пояса кинжал с коротким лезвием и подал рукоятью вперед. Сэммиш заскулила от боли и страха.

– Эй! – окликнула Алис, вклиниваясь между ними. Сердце горело и мчалось.

Андомака бросила мрачный взгляд:

– А ты постой-ка в сторонке.

– Мне вообще-то не заплатили, – сказала Алис. – Хотите ее почикать на ленточки – дело хозяйское. Но там, откуда я родом, мяснику платят до того, как жрут сосиски.

– Ты получишь свою награду, – сказала Андомака и двинулась вперед, будто Алис уже убралась с дороги. Позыв отступить был могуч, но она не стронулась с места.

– Получу сейчас, пока внутри нее еще осталась капелька крови. Не сочтите за оскорбление, но я работаю так. Пока мне не заплатят, эта штучка моя, и будьте любезны, не портите мой товар синяками.

Смех Андомаки был коротким и острым, как лезвие в ее руке.

– Не заблуждайся, будто имеешь здесь власть. Это мой дом. И мой город.

– Ваш. – Алис сложила руки в лотях. – А работа – моя, и я получу свои деньги.

В бледных глазах боролись интерес и досада. Алис стала потверже, впиваясь ногами в каменный пол, будто пустила корни. Высоко на стене мелькали тени, и на миг единственным звуком сделался шуршащий перестук шагов за окном. И тогда, неотчетливо, но безошибочно различимо, мужской голос закричал: «Горим!»

Андомака посмотрела наверх, сузив глаза. Зов повторился, и вступили новые голоса. «Горим! Пожар, пожар!» Бледная женщина совсем побледнела.

– Оставайся здесь, – бросила она Алис. – Сторожи ее. Я вернусь.

Андомака решительным шагом вышла из комнаты, стражник за ней по пятам. Когда дверь закрылась, Алис осела на пол. Сэммиш, по-прежнему со связанными сзади руками и ртом, заляпанным кровью, встретилась с ней взглядом.

– Она меня хочет прикончить.

– Ага.

– Дура набитая. – Сэммиш ерзнула, изогнула плечо, и ее руки оказались свободны. Утерла кровь рукавом. – Пора поспешить за ней.

– А нельзя подождать, пока мое сердце перестанет лезть в глотку?

Сэммиш оскалилась ухмылкой, показав кровавые зубы.

– Нет.

К своему удивлению, Алис расхохоталась. Сэммиш, встав первой, волоком помогла ей подняться. За окном количество ног увеличивалось, и топот коней, освобожденных из стойл, присоединился к разноголосице тревожных окриков.

– Позволь, поведу я, – сказала Сэммиш. – Я уже здесь как-то прогуливалась. Есть мыслишка, куда она может направиться.

– Отлично. – На этом слове Алис толкнула дверь. Та не открылась. Алис поднажала, но дверь снова не подалась. Вглядевшись в щель возле рамы, она увидела темное пятно засова. – Нас заперли.

Сэммиш достала из рукава тонкое лезвие и протянула ей.

– Подними засов.

– Не хватает хода.

– Значит, придется ломать, – с отчаянием в голосе проговорила Сэммиш. – Не то она уйдет, и нам ее не найти.

Алис опять взглянула на голую, унылую комнату. Потрепанные стулья и шаткий стол. Деревянные балки, поверх все та же пляска теней.

– Пролезешь в окно? – спросила Алис.

– Как я туда заберусь?

– Помогай, – сказала Алис, берясь за стол. Вместе они сдвинули его к стене, под высокое узкое оконце. Возгласы «Горим!» сделались громче, сквозняк попахивал дымом. Алис взяла стул, водрузила его на стол и залезла сверху.

– Выдержит. Я тебя подсажу.

– А как же ты?

– Вернешься за мной, – сказала Алис, сплетая пальцы. – Когда закончишь.

Сэммиш на нее посмотрела. Обе сознавали, сколь обманчиво это звучит, сколь более вероятны иные исходы – и какие ужасы те исходы за собой повлекут. Сэммиш водрузила ногу на ладони Алис, и Алис поднатужилась, поднимая подругу. Под их совмещенным весом старый, расшатанный стул заскрипел. Сэммиш, выпрямившись, ухватилась за окно и подтянулась. Алис, чувствуя, как спадает навалившийся вес, толкала Сэммиш вверх и наружу. Извиваясь, Сэммиш протискивалась в оконце. Оно едва не оказалось чересчур узким, но нет. Когда подруга выскользнула на улицу, Алис широко улыбнулась.

Голова Сэммиш сунулась обратно. Тень почти скрывала написанное на лице расстройство.

– Я вернусь, – сказала она.

– Знаю, – ответила Алис. – Я в тебя верю.

Первым раздался хриплый мужской крик, затем вопли коней. Сидевшая под статуей бога женщина встала. Дым уплотнился, теперь его не заметить было нельзя, несмотря на хлещущий ветер. Громадный бутон, черный и жирный, распускался и рос за оградой. Ворота для экипажей вновь открылись, только сначала оттуда никто не показывался. А затем, секундой спустя, молодая кобылица с огромными от испуга зрачками галопом проскакала на улицу, наводя сумятицу среди шарахнувшихся в стороны встречных.

– Пожар! – заорала женщина, показывая на Братство Дарис. – Там пожар!

Зов расходился по Зеленой Горке, как рябь по стоячему пруду, куда упал камень, – а впереди разбегалась паника. Женщина скрыла радостное облегчение. План не провалился. По крайней мере, пока еще нет. Далеко в конце улицы она увидала мужчин в синих плащах городской стражи – спеша на пожар, они не церемонясь распихивали народ. Слуги, торговцы и носильщики паланкинов для знати приостанавливались поглазеть, образуя вокруг Братства барьер из любопытства и живого мяса, через который страже приходилось силой пробивать себе путь.

Поначалу меры по песку и воде предприняла только челядь Братства Дарис, бегая с тазами и ведрами до западного канала, а потом назад к своим горящим конюшням. Но через считаные минуты к ним присоединились другие. Прислуга, одетая в цвета полудюжины семейств и братств, выстроилась в муравьиную тропку и передавала ведра вниз-вверх по улице. Подбежала молодежь с лопатами и бадьями с песком, с мокрыми тряпками на лицах.

В воротах показался извозчик, с блестящей от крови, а может, ожогов кожей. Шатаясь, он сел прямо посреди дороги – оглушенный или умирающий. Женщина шагнула в сторону открытых ворот. Никто ее не останавливал. Она достигла цепочки корыт, лоханей, тазов воды, приняла из чьих-то рук ведро и пошла в дом своего врага, как будто собиралась его спасать.

Конюшни, каретный сарай и сами кареты, кладовые с припасами – пламя покрыло все. Стена, куда она забросила фонарь, была сплошной чернотой. Обуглился немалый участок. Жар набрасывался, атаковал все вокруг. Едкий дым налетал вместе с ветром, забивался в ноздри и рот, перекрывая ей воздух.

Их замыслы и чаяния осуществились с лихвой. Все глаза были прикованы к пожарищу. Она подняла ведро с водой, выбрала клин пламени и, будто плевала в огонь, метнула туда яркие и бессильные брызги. Огню от этого хуже не стало.

Один из мужчин что-то прокричал, ей не удалось разобрать, но цепочка ведер сдвинулась, оставляя ее одну возле горящей кареты. На мгновение она растерялась. То, что все эти люди, сражавшиеся, чтобы обуздать пламя, одновременно уйдут, показалось ей невероятным, как сон. Но нет, они не уходили, а только перемещались к главному зданию. По-прежнему в недоумении, она подумала, что, может быть, в доме есть бассейн с водой, откуда проще черпать, чем из канала.

А потом она поглядела наверх сквозь дым и солнечные лучи. Высоко над ней ярким светом мерцали два окна. И тут же, этажом ниже, вспыхнуло третье.

Отсечь огонь они не смогли.

Сэммиш бежала, но это не имело значения. Бежали все. Составляя план, она воображала себя кораблем, следующим тихим курсом позади Трегарро, ведь тот до этого ее ни разу не видел. Мысленно она смешивалась со служанками, как в прошлый раз. А за спиной поддержку оказывал Адрик. Или Алис. В общем, кто-нибудь да был. В действительности Сэммиш, вытирая кровь рукавами, гналась в одиночку за тварью, что прежде уже смотрела на нее из глаз Тиму. И сколько бы она ни уговаривала себя, что ищет свою сковородку, пришла повидать родственницу или еще какой обманкой из тысячи, способных набросить покров невидимости, в голове умещалось только одно: «Я должна найти Андомаку».

Наиболее очевидным местом, куда отправилась бы хозяйка, был внутренний храм, и он стоял отсюда невдалеке. Невдалеке от подвала, куда забрали их с Алис. Она пересекла плиточный внутренний двор, где ветви были усыпаны зелеными яблоками – мелкими, с ее большой палец. Свет был неправильным, желтым и мутным. Солнечные лучи просеивал дым.

Девушка с худым лицом – прислуга, хоть и ханчийка, – бежала меж колоннады стволов справа от Сэммиш, и та ринулась за ней, окликивая на ходу. Девушка остановилсь и обернулась, тараща обезумевшие глаза.

– Леди Андомака, – начала Сэммиш.

– Что?

– Андомака. Которая бледная, самая главная. Ты видела, где она?

– Что?

– Ты ее видела?

Девушка отшатнулась, словно Сэммиш дала ей затрещину и помотала головой. И бросилась бежать. Сэммиш не стала ее останавливать. По сравнению с предыдущим проникновением переходы смотрелись заметно иначе. Одно из двух – или она неверно совместила с ними нарисованную в голове карту, или сама была не той девушкой, что прежде сюда пробралась. И то и другое казалось возможным. Внутренний храм должен находиться на западе. Она стала к утреннему солнцу спиной и, как могла, поспешила вперед.

Народ метался повсюду. Кто-то на руках выносил свертки ткани и расшитые кресла. Кто-то рыдал. Некоторые несли ведра с водой, расплескивая так, что, пока дойдут до огня, у них ничего не останется. Взгляд Сэммиш скользил по этому преддверию ада. Ей требовалось найти лишь одно.

Она наткнулась на проход, точно знакомый по прошлому разу. Да, отсюда вел путь к окну, из которого она тогда выпрыгнула. Прямо впереди – внутренний храм.

И коротко, как молния, в конце коридора мелькнули бледные волосы, скрываясь в дверном проеме. Сэммиш перевела дух. Даже неподвижно стоя на месте, ее тело мчалось без удержу, как река в половодье. Она осторожно двинулась туда, где увидела Андомаку, напоминая себе, что всего лишь разыскивает свою родственницу, и в то же время перебирала в уме все известное ей о деревянных ходах, что вели к каменному алтарю в сердце храма. Если она права, если память не дала сбой, то именно в этом направлении шла Андомака.

Заточку щипача Сэммиш прижимала к ладони. Сейчас это казалось неразумным, но лезвие было острым как бритва. Она рисовала перед собой картину, как вгоняет его бледной женщине промеж ребер. Или проводит поперек горла. Она-то сможет – почитай, наверняка. Сэммиш добралась до развилки, где показывалась Андомака, и повернула в нужный проход.

Андомака стояла спиною к Сэммиш не далее, чем в дюжине футов. С ней разговаривал охранник в мундире Братства. Сэммиш не стала ждать, что они скажут. Она отступила назад за угол и прижалась к стене. Расслышать что-нибудь помимо сердцебиения потребовало усилий, но звук таки пришел. Шорох шагов. Кто-то двигался. Она рискнула быстро высунуться из-за угла и успела увидеть, что Андомака исчезла. Тут же юркнула следом, но на пути оказался охранник и схватил ее за плечо.

– Уходи отсюда, – сказал он. – Убирайся немедленно.

– Сейчас. Только заберу кое-что.

– Ничего ты не поняла. Дом решено оставить. Его не спасти. Бригада с песком и водой всего лишь пытается не дать пожару распространиться. Мы срочно выводим всех.

– Ладно, – согласилась она, после чего стражник повернулся и отошел, поверив, что она тоже уходит. Сработало. Изначально она рассчитывала всего лишь слегка напугать капитана, но на деле вышло вдвойне замечательно. Если дом будет рушиться, им обязательно придется вытаскивать нож.

Но она не помчалась вперед. Не погналась за добычей и не понимала сама почему. Перед глазами у нее стояла лишь Алис. Алис, запертая в подвальной комнате на засов. Алис со словами «Верю в тебя» на губах.

– Времени хватит, – произнесла Сэммиш вслух, словно голосом доходчивей бы себя убедила. – Оба дела успеются. Но тебе пора шевелиться.

Стиснутая неподвластными ей порывами, Сэммиш не могла сдвинуться с места.

Внутренний храм опустел, когда нечто, называвшее себя Китамар, вступило под его кров в последний раз. Как всегда, со стен торжественно и степенно свисали гобелены. Стоял приземистый каменный алтарь, а сверху на доске располагалась неначатая игра. Свет ламп очерчивал сакральную геометрию пространства. И все это будет обречено огню. Остановить пожар уже невозможно.

Но в целом не так уж и важно. Главное – закончится все хорошо.

Ступая к алтарю, оно отгоняло память о том, как явилось сюда, будучи Осаем. Как хотело достать священный клинок и обнаружило, что тайник пуст. Что бы ни приключилось, сейчас был совсем другой случай. На этот раз клинок точно на месте. Опасности настоящего – отнюдь не опасности прошлого. Подойдя, оно смахнуло игру с алтаря. Резная доска треснулась об пол. Шурша, раскатились стеклянные бусины. Оно стало на колени и дрожащими руками отомкнуло задвижку. Здесь уже однажды побывала эта воровка. Возле самого алтаря – когда оно носило облик мальчишки с Медного Берега. С тех пор оно не страдало беспечностью. Карсен, друг врага, приходил, и нож оставался нетронут. Или же советник сперва только разведывал местность? Не он ли причина сегодняшнего переполоха? Но никому не под силу прокрасться сюда и унести нож.

Кроме тех, кто уже однажды это проделал.

Механизм провернулся, открывая неприкосновенную впадину под алтерем. Дрожащими руками оно потянулось, хватаясь за темноту. Нащупав кожаные ножны, вытащило их наружу. Нож был в них вложен, но нечто, называвшее себя Китамар, обнажило клинок. Для верности надо самому осмотреть насечки на лезвии. Почуять неуловимый напев силы кинжала. И когда все оказалось тем, чем и должно было быть, оно склонило голову, испустив негромкий стон облегчения.

Все прочее восстановимо. Алтарный камень потом придется долго вытаскивать, но огню не по силам его расколоть. Даже если Братство выгорит дотла, камень будет ждать под пеплом своего часа. Когда оно займет свое законное место князя, наберется довольно и рабочих, и веревок, и мулов, чтобы докопаться до корней земли, если понадобится.

Оно поднялось с колен, приходя в себя. Паника прошлых секунд теперь казалась постыдной. Оно закрепило клинок на поясе, затянув кожаные шнурки узлами, которые не расползутся.

Прежде оно сталкивалось с сотнями кризисных ситуаций. Иногда в ходе них погибало. Пока имелись посвященный, который знал, как призвать его обратно, и орудие для завершения обряда, оно ничего не боялось. Разум его уже прояснялся, сосредотачивался. Дальнейший путь лежал через дворец. Даже если пожар запалили Бирн а Саль с Халевом Карсеном, то у него остается Трегарро. Ранее оно извлекало себя из ничего вообще, теперь же при нем много большее.

Что-то на расстоянии загрохотало. Докатился вал испуганного человечьего ора. Наверно, обрушилась стена. Во внутреннем храме начинало меркнуть от дыма. Пора прощаться.

Решительной походкой оно устремилось вперед по коридорам, затем во дворик и дальше в город.

Постепенно, спустя долгие и страшные минуты, до Алис доперло, в какую беду она вляпалась.

Поначалу она мерила пол шагами в тусклом свете окна, горло першило от восторга и страха. Она воображала себе разные ситуации, что могли произойти с Сэммиш и Андомакой – Сэммиш схвачена, Андомака убита, пожар наскоро потушили, и стражники возвращаются, чтобы отпереть засов и с пристрастием выяснить, как пленница Алис сбежала.

Снаружи шумели все громче и громче. Взволнованные, суматошные голоса. На время этот гам ее обнадежил. Пока не спадет тревога, все внимание поместья будет на пожаре, не на ней. Ветер гнал в окно запах дыма, и наверху мелькали тени лодыжек, телег и больших ведер.

Донесся странный звук. Ровный урчащий гул, как деревянными колесами по мостовой, только устойчивый. Алис прислушивалась, как он нарастает на фоне голосящих людей, не понимая его источник. Может, повозка – но только такая, что с расстоянием не утихает. Или же ветер цепляется за какую-нибудь архитектурную нишу и насвистывает на доме, точно дует поверх бутылки. Только когда менялся ветер, гул не менялся следом.

Мимо двигалось уже меньше теней. Меньше кадок с водой. И гул нарастал. И превратился почти уже в рев, когда она наконец поняла. Это был голос огня, и все прочие мысли начисто сдуло из ее головы.

Алис принялась вопить. Вскарабкалась на стол, на стул, поднесла ладони ко рту, сложив, как рожок, и орала: «Я здесь, внизу! Я заперта! Выпустите меня!» Если кто и слышал ее, не отвечал. Ее затопило тысячью детских кошмаров. Историй о случаях, как крушились деревянные дома в Долгогорье, о костях на пепелище. Но ведь здесь была Зеленая Горка. У них тут строят из камня. Но тяжелый брус на потолке загорится! Как ковры. Как ставни. Камни падут и замуруют ее, словно котенка.

Ее голос охрип, и тени бегущих ног сгинули. Их место заняло другого рода мелькание, и воздух начал густеть, делаться спертым. Усики белесого дыма собирались на темном потолке, как водная пена, и она уже задыхалась, борясь за остатки воздуха, которые огонь хотел присвоить себе.

Когда от двери донесся скрежет, она не разобрала, в чем дело. Наверно, коробится рама. Плотнее усаживается в пазы или готовится обвалиться. Затем заскрежетало вновь, и на той стороне бахнул выпавший на пол засов. Сэммиш толкнула дверь и вошла. Кровь с ее лица в основном счистилась, только нос раздулся и посинел. Ко лбу и щекам пристала сажа.

– Добыла? – воскликнула Алис. – Где Андомака?

– Нет и не знаю. Надо скорей выбираться отсюда.

Совсем вблизи рухнуло что-то огромное, за визгом и грохотом камня следовал вал испуганных криков. Сэммиш взяла Алис за руку, повернулась в наполненный дымом коридор, и они побежали, вместе, рядом.

Алис не знала дороги. Сама бы она заблудилась на этих широких и темных развилках. Сэммиш тянула ее вперед, и выбор оставался один – послушно бежать или умереть прямо здесь. Рев огня слышался прямо над головой, ее грудь колыхалась, как кузнечные мехи. Пока они рвались вперед, Алис впадала в одурь, начиная не помнить себя. Весь мир сделался ладонью Сэммиш в ее ладони, новым шагом и ничем более.

О ступеньку она споткнулась до того, как поняла, что лестница найдена. Вниз они спускались другим путем. Эта лестница, узкая, деревянная, ползла, сокрытая стенами Братства, как постыдная тайна. Ход для слуг. Верх пролета терялся в густом сизом дыму, как в перевернутой реке.

Мечущийся в панике ум попытался выдавить слова «Если мы туда поднимемся, то утонем», но язык отказал. Сэммиш поволокла ее наверх. Ожидая смерти, Алис подчинилась, и дым объял их, горячий и душный. Заложило дыхание. Послышалось, как всхлипывает Сэммиш – если не померещилось. А потом Сэммиш пинком распахнула дверь, обе вывалились на свежий воздух и рухнули наземь.

Сдавленная рвотным позывом, Алис чуть отползла вперед и перекатилась на спину. Из каждого окна над ней истекало огнем Братство Дарис. Дым вкручивался в ветер и марал голубое небо грязной серостью.

– Где все? – выговорила Алис сиплым, песочным голосом. – Почему не тушат пожар?

– Слишком далеко все зашло, – сказала Сэммиш. – Они лишь не дали огню разгуляться за территорией. – Она села, затем перевалилась на ноги. – Надо выбираться на улицу.

Алис заставила себя встать и пошла за подругой. С каждым свежим вдохом к ней возвращался разум и каждая обретенная частица потрясала осознанием, в какой яме она побывала. Еще несколько вдохов ядовитого смога, и они с Сэммиш умерли бы во тьме. Или, хуже того, на свету.

Улицу перегородила цепь синих плащей, отгоняя толпу зевак от созерцания спектакля. Среди синих проскакивали и красные. Дворцовая стража. Алис и Сэммиш дали пройти, и как только они миновали оцепление, из толчеи выплыло знакомое лицо. Саффа потянула Сэммиш к себе за плечо и сжала в тесных объятиях. Алис отступила в сторонку.

– Явились с пустыми руками, – промолвила Сэммиш. – Времени не хватило.

– Ну и ладно, – отмахнулась женщина с Медного Берега. – Не стоит он, чтобы ради него умирали.

– А ведь я почти добралась, – пожаловалась Сэммиш, и безутешная скорбь в ее голосе врезала Алис под дых. Она оглянулась на пожарище. Улицу заволакивало толпой пялящихся прохожих. Сотни глаз были обращены к горящему братству.

И одна бледная голова смотрела в другую сторону.

Алис оттащила Сэммиш от скопления людей и указала:

– Вот она. Андомака. Вон там, гляди.

Андомака шла в одиночку, направляясь в гору – на юг, ко дворцу. Вышагивала размеренно – не бежала и не плелась. Огибала зрителей и не оглядывалась, целиком погрузив ум в некий насущный вопрос.

– Что будем делать? – спросила Алис.

Сэммиш покачала головой и покосилась вниз. В руке она держала свою небольшую заточку.

– Если убьешь ее на улице, то вместе с ней и умрешь. Тебя зарубит стража, – предостерегла Саффа, но Сэммиш, казалось, не слышала. Ее губы шевелились, точно она говорила сама с собой. Что-то втолковывала себе. А потом улыбнулась – сурово и твердо.

– Саффа, останови ее, – распорядилась Сэммиш. – Заставь повернуть назад. Или хотя б задержи. Ну же, давай!

Алис разобрала «Зачем?» в глазах старшей женщины, но слово не спустилось к губам. Взамен Саффа кивнула, крутнулась и споро тронулась за Андомакой. Сэммиш прикрыла пальцами лезвие и посмотрела на Алис.

– Ты направо, я левее, – сказала Сэммиш. – Смотреть на меня. Я объявлю выход.

Оно двигалось в горку спокойно и ровно, но разум на четыре хода опережал его действия.

Трегарро услышал о происшедшем. Он все еще сидит на дворцовой кухне. Там оно его встретит. А если нет, найдет других посвященных стражников. А если нет, Андомака по-прежнему отпрыск семьи Чаалат. У этой фамилии есть свои укромные уголки, как во дворце, так и вне его. Малоприятно вымаливать кров в собственном городе, но обеспечить себе укрытие – это главное.

Голос, призвавший его внимание обратно в действительность, был женским. Громким, поверх рева стихии, и звонким, как рассерженный улей. Кто-то выкрикнул одно имя, и это имя было Осай.

Оно обернулось – и там, менее чем в двадцати футах, стояла она. Саффа Рей с Медного Берега. Она надела платье служанки с нищенским пояском, но несла на себе его как боевую броню. И, хотя была безоружна, глядела свысока, гордо и вызывающе. Яркое пламя оттеняло ее, делая еще смуглее.

– Осая здесь нет, – сказало оно на языке Медного Берега. – Он был обычным человеком и, как все люди, скончался.

– Как и наш сын, – произнесла Саффа.

Оно ощутило мимолетную грусть. Даже в новом теле, память о заселении в ребенка была еще свежей. Оно вспоминало ту Саффу, времен, когда они были любовниками. Прикосновение ее кожи. Наслаждение, одно на двоих. Если б не заговор против него, они так и остались бы друг для друга теми, кем были раньше. Несколькими мгновениями близости. И ее живой и здоровый сын купался бы в теплых волнах далекого юга. Те, кто посадил Бирна а Саля на трон, сами не ведали, какой ценой обойдется их преступление. Сколько невинных жизней они подсекут, пытаясь перерезать нить города.

– Как и твой сын, – проговорило оно и махнуло рукой на пожар. – Так, значит, это тоже твое?

– За содеянное ты умрешь. – Она не пыталась приблизиться.

Какой-то разиня чуть не зацепил их, ведя в спешке мула. Кто-то проорал, что огонь расходится дальше, кто-то крикнул, что нет. Нечто, называвшее себя Китамар, растопырило пальцы, подставляя солнцу ладони. Ветер трепал платья на них обоих.

– Я никогда не умру, – произнесло оно на том же языке Медного Берега. – А если тебе привиделся сон, будто ты сокрушишь мою власть, то надо было вовремя просыпаться. Теперь уже слишком поздно.

Оно потянулось через рубеж смертной плоти в глубь тайных недр этого города. Вкручиваясь своим дыханием в землю. Прохожая служанка рассеянно ткнулась в него и отшатнулась, словно незрячая рыба отскочила от валуна, перегородившего реку. С каждым вдохом оно втягивало в себя свою исконную силу. То же самое делала Саффа. Женщина призывала незримые, мягкие, как мех, волокна-щупальца, и оно осязало их. В любом другом месте такая ворожба повергала бы в ужас. Но здесь – Китамар, и оно было самим Китамаром, а Саффа, при всей своей мощи, ярости и глубинном постижении таинств, была лишь свечным огоньком. Оно могло погасить ее и не обжечь даже пальца.

Позади женщины оглушительно загрохотало и перекрытия дома Братства обрушились. Толпа, замерев, следила, как в небо катит черный вал дыма, как ветер терзает и рвет этот дым. Головешки сверкнули в воздухе, как падающие звезды. Предполуденное солнце покрылось кроваво-алой завесой.

Саффа вскинула руки, словно наносила удар. Затем резко крутнулась и, пригнув голову, пустилась бежать.

Нечто, называвшее себя Китамар, помедлило, готовое к новому, неожиданному нападению, но ничего не случилось. Темные волосы Саффы исчезли среди толчеи. Еще один выкрик, и на улицу хлынули солдаты в красных плащах. Большой отряд дворцовой стражи наконец прибыл с лопатами и песком, чтобы засыпать разлетевшиеся уголья. С длинным, судорожным вздохом оно отпустило волшебство, позволив поблекнуть, просочиться назад – в город, откуда взялось. Оно немного постояло, не зная, то ли смеяться, то ли негодовать. Саффа Рей, его бывшая любовница и, как считалось, жертва, приехала так далеко и отважилась на столь многое. Ему было жаль ее – холодной, обледенелой жалостью. И глодала досада – подойти к самому краю невероятного всплеска насилия, только чтобы потом отыграть все обратно.

В некотором месте, что не было местом, оно стиснуло острые, нечеловеческие клыки. Но здесь, на улице, всего лишь двинулось прежним путем. К Трегарро и кухне. Первым делом – туда. Зато теперь ясно, кто устроил поджог. Молодой Карсен тут ни при чем. Было бы неприятно, если бы а Саль и его союзники уже оказались готовы выступить против него. А так будет время отстроиться…

Оно подходило к красным воротам. Сейчас их створки были открыты, солдаты и дворня скопом текли спасать Зеленую Горку от огненной напасти. Возле ворот ветер поймал его платье, раздувая сзади, как простыню на веревке. Что-то в этой картине ему не понравилось. Оно положило руку на талию, где чуть ниже проступал бугорок бедра. На место, где должен висеть – и отсутствовал – расшитый кожаный пояс.

И в этот миг осознало, что лишилось чего-то ценного.

Алис вела отсчет про себя. «Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать». По единице за шаг, глаза смотрели вниз и вперед. Уши вслушивались в топот ног позади, и страх, как рука на щеке, силился повернуть назад ее голову. Лишь искоса глянуть. Лишь узнать, не заметили ли ее. Лишь выяснить, не пора ли бежать.

Она замедлила шаг. Выровняла походку. «Тридцать девять. Сорок».

«Сорок один».

Склон Зеленой Горки спускался перед ней к южному углу дворца и мосту. Тому, что был перекинут через канал. Ей не хотелось туда идти. Половина ума советовала канал переплыть – так безопаснее. Мост – узкое место. Именно в этой точке Андомака нечто, поселившееся в Андомаке, может ее поймать. Лучше кинуться через парк, нырнуть в воду и быстро доплыть до набережной Камнерядья.

Она глядела только вниз и вперед, к животу плотно жался скомканный пояс. Срезанный пояс. И ножны. И в них тот самый кинжал. «Сорок девять. Пятьдесят». Она все-таки досчитала. Побуждение обернуться утихло. Ни к чему не причастная Алис шла дальше. Даже позволила себе улыбнуться.

Сэммиш не было рядом. Как всякий хороший щипач, она выполнила свою часть дела, скинула взятое и незнакомкой смешалась с толпой. Не было рядом и Саффы. Как всякая хорошая блоха, Саффа отвлекала внимание ровно столько, сколько необходимо, а потом испарилась. Далее все зависело от отходного.

Теперь всё на ней.

Мост на Камнерядье был заполнен народом, но не перекрыт. Повозки останавливались, пока возчики сплетничали, указывая назад, на копну дыма, прежде бывшую Братством. Голоса курлыкали, как гуси, низко летящие над головой. Смысл слов не доходил до нее. Алис ступила на край моста, тронулась дальше. Перебралась на ту сторону. Никто ее не окликнул. Никто не схватил ее ни за руку, ни за горло.

У развилки, где сходились четыре улицы – восточного угла Камнерядья и северного угла Коптильни, – она приостановилась расплести змеиный клубок из кожи и серебра, льнувший под одеждой к голому телу. И только тогда оглянулась. Чего бы она ни надеялась либо страшилась увидеть – позади того не было. Алис почувствовала, как что-то развязалось в груди. Облегчение хлынуло в нее, так проникновенно и глубоко, что можно было перепутать с горем.

Она повернула на юг, а после на запад. Еще не встал полдень, и дорога через этот район нынче была ей неплохо знакома. Она попадет в Долгогорье, не успеет солнце присесть за огромный холм, на котором стоят Дворец и Старые Ворота.

Она доберется до дома.

45

На протяжении долгого утра и части полудня Китамар не будоражили иные известия, кроме сожжения Братства Дарис. Как утверждалось, поместье еще дымится, превратившись в развалины. Магистраты собирались затопить остатки зданий водой из канала, чтобы не раздуло ни один уголек и не возобновился пожар, причиной которого была неосторожность – горничная уронила свечу. Или лопнула печь, выплеснув из жерла огонь. А может, с расчищенного ветром, ясного неба ударила молния – очевидный знак того, что Братство разгневало какого-то бога.

В трактирах Камнерядья народ ставил пиво работникам из поместья. В утешение и в надежде развязать им язык. Старое поколение качало головами и хмыкало – осуждающе либо сочувственно. В Речном Порту полдюжины купеческих домов созывали чрезвычайные собрания с целью определить, насколько в результате этого бедствия сместится шаткий баланс покровительства и лояльности во властных кругах. В Притечье и Долгогорье люд рассудил, что пожар, спаливший на Зеленой Горке одну усадьбу, в Долгогорье сгубил бы сотни душ, а еще сотни оставил бы погорельцами, и никто с запада от реки не повел бы и ухом. Пускай богатые и могущественные тоже разок пострадают – втихомолку злорадствовали местные жители, продолжая тянуть повседневную лямку.

После полудня ветер спал – не прекратился, но основательно умерил злобу. И не успел закат обагрить солнце, как пожар, Братство и вся Зеленая Горка скопом были напрочь забыты. Из дворца выбегали гонцы, надрывными криками оглашая ужасную весть.

Бирн а Саль, князь и правитель города, умер.

46

– Что с ножом? – наклоняясь через стол, спросила Сэммиш.

– Булькнул в реку, – ответила Алис, солгав лишь отчасти. – Кто хочет его вернуть, пусть сперва превратится в рыбу.

– А с Андомакой?

– Ни слова, ни звука, ничего.

«Яма» сегодня работала – в том плане, что входная дверь не была заперта, а древнему одноглазому деду заплатили, чтобы он вместо хозяина сидел на раздаче пива, сидра и жаркого из общего котла. Однако за столами не было никого, кроме Алис и Сэммиш. Долгогорье, как все прочие округа, высыпав на улицу, выстроилось по обочинам перед похоронным шествием. Кто-то будет смотреть, как везут новопреставленного, и негромко, взволнованно обсуждать, дурное ли сие предзнаменование или доброе – навлечет ли столь скорая потеря князя несчастья или, наоборот, избавит от ужасного правления. Другие, включая большинство завсегдатаев «Ямы», проворачивали в толпе тычки либо готовили их к предстоящему празднику, завтрашнему коронованию княгини. При прочих раскладах Алис была б сейчас с ними.

Сэммиш пришла, надев толстый плащ, завязав волосы в пучок. Под глазами темнели, намекая на бессонницу, пятна, и в целом от подруги исходило нервное, суетливое напряжение. Возможно, страх, возможно, восторг. Ее нога покачивала стол, отбивая быструю дробь.

– Если повезет, Андомака, Трегарро и Братство сочтут нас костями на пепелище. Только Саффа засветилась после пожара.

– Где она?

– Скоро уедет. Отправляется на юг, – с резким смешком ответила Сэммиш. И враз отрезвела: – Уезжаю и я.

Алис ошарашенно откинулась на лавке. Из тысячи новостей, о которых могла сообщить Сэммиш, этого и представить было нельзя.

– Ты покидаешь город?

– Только хотела сперва тебя повидать. Убедиться, что с клинком покончено. И попрощаться. – Алис не отвечала, и она пожала плечами. – Я, в общем-то, не загадывала, как дальше быть после тычки. Главное было ее провернуть, а теперь дело сделано. Когда мы с Саффой пересеклись, то начали обсуждать, как лучше вывести ее из города. И как-то само оказалось, что моя задумка включает двоих. Ее и меня. Так просто будет разумней.

Алис не поняла, почему в оправданиях Сэммиш ей почудился укор. И покачала головой, словно попыталась прийти в себя после тягостных размышлений.

– Куда собираешься ехать?

– Пожалуй, на Медный Берег. Она вернется домой. А меня там никто не будет искать.

Алис выкашляла смешок.

– А то – разгуливая по Притечью, нелегко делать вид, будто валяешься под обломками на Зеленой Горке!

– В этом-то и причина.

Алис обернулась, и одноглазый вопросительно вскинул бровь. Она мотнула ему головой. Есть и пить с нее хватит.

– И как скоро назад? – спросила Алис.

– Не знаю, – сказала Сэммиш, произнеся это как «никогда». – Помнишь, что она говорила про те края? Про Дом Духов? Раз уж я туда попаду, стоит к этому присмотреться.

– Служить богам? Займешься тычками на духовной основе?

– Не обязательно тычками. Может, чем-то другим. Я не знаю. И, пока не доберусь, не пойму. Но из того, что она мне рассказывала… там люди смиряются с горем. Мне бы этого тоже хотелось.

– С горем? – Алис будто ослышалась. – Тебе?

– Я потеряла близкого человека, – криво улыбнулась Сэммиш.

Алис попыталась скрыть удивление, но как его спрячешь от Сэммиш?

– Прости, – сказала она. – Я не знала.

– А я не рассказывала, – ответила Сэммиш.

– Ну тогда решено. Дай день на сборы, и я еду с вами.

– Нет, – отрезала Сэммиш, как будто захлопнула книгу. Потом снова заговорила, помягче. Но эта мягкость потребовала от нее очевидных усилий. – Нам не стоит путешествовать вместе. Вдвоем – уже полно риска. А о троих разнесется молва. Оставайся здесь, не высовывайся – или езжай на запад. Куда-нибудь, где не будет выделяться инлиска.

– Ты же тоже инлиска.

– Я не выделяюсь вообще.

– Кое в чем выделяешься среди всех.

Сэммиш подняла кружку, допила сидр до гущи, сжала в ладони донце. Потом бережно поставила кружку на стол. Будто хрупкую вещь, которую боялась сломать. И встала, и Алис встала за ней.

– Славно ты поработала, – сказала Сэммиш.

– Ты тоже. Давай там поосторожнее.

Сделав шаг, Алис обняла подругу. Сэммиш напряглась и начала было ее отталкивать, но остановилась, похоже принимая какое-то решение, а потом обмякла. Так они и стояли долгую теплую минуту, и Сэммиш опустила голову на плечо, нежно, как кошка сворачивается клубком перед сном. Она промурлыкала что-то вроде «Вот было бы здорово», но Алис не хотелось прерывать мгновение, чтобы спросить, что имелось в виду.

В тишине слышалось протяжное дыхание обеих. Затем Сэммиш отстранила от себя Алис и отступила. Некоторое время они еще смотрели друг на дружку прежде, чем Сэммиш повернулась и пошла – к двери, на улицу, в огромный мир. Алис села обратно.

Подкатил дед, и Алис отдала ему кружку Сэммиш. И довольно долго сидела одна. У нее еще оставалось маленько деньжат. И было маленько не по себе за то, что не вернула их Саффе, после всего, что женщина с Медного Берега испытала. Но Долгогорье неласково к девушкам без монет, а Алис по-прежнему надо было чего-нибудь есть. В общем котле отыскалась свинина, ячмень и нечто с чудесным вкусом, напоминавшее форель. Ела она не спеша и в одиночестве.

Первой пришкандыбавшей в «Яму» командой оказались Нимал, Мелкий Куп и еще двое с ними. Алис приветственно кивнула, но парни были старше, чем ей бы хотелось, натасканные в своем ремесле и слишком ушлые, чтобы не поиметь с нее выгоду, дай им намек. Она продолжила ждать, подчеркнуто не обращая внимания на их дележку утренней добычи. Следующим зашел сам корчмарь с похоронными цветами за ухом и скорбью в глазах. Одноглазый двинул на выход, и Алис проводила его взглядом без сожаления. Далее забрела команда помоложе. Среди них была Смуглянка Аман. Должно быть, провела одну из своих первых тычек, и темноватые щеки девушки раскраснелись от удовольствия. Алис подождала, пока молодежь разберет свои доли, затем поманила девчонку к себе.

– Удачный день? – поинтересовалась Алис.

– Поработали, – ответила Смуглянка Аман, желая похвастаться, но не желая объявлять во всеуслышанье, что при деньгах. Толковая девка.

– Хочешь взять медяк сверху?

– За что?

– Задание простое. Надо забрать вещи из моей старой комнаты. Меня могут искать, и я не хочу, чтоб нашли. Поскольку ты – это не я, то ты сходишь туда, выйдешь обратно и принесешь вещи мне.

– За медяк?

– За два, коль поторопишься.

Девчонка облизала губы – осмотрительность боролась с корыстью.

– Чего тебе принести?

– Чуток из одежды. Сумку. Кошелек – и я знаю, сколько в нем, не польстись. И небольшой ящичек.

– А что в ящичке?

– Пепел, – проговорила Алис. – Всего лишь пепел.

Близившаяся ночь носила имя собственное. «Гаутанна». Слово из прошлого, со времен до нашествия ханчей. Оно означало мгновение пустоты или переход от натяжения к ослаблению. От напряженного вдоха к испусканию выдоха назад в небеса. Этой ночью над Китамаром не будет князя, и разные вещи, в иное время невероятные, сегодня станут возможны.

Во всяком случае, так об этом болтали люди. Может, скрашивали, как могли, смутные времена после смерти правителя. Может, им нравилось понарошку играть, будто по улицам бродят боги. Поднагнать капельку жути безо всяких последствий. В прошлый раз, едва ли не год назад, Алис, Оррел и Сэммиш всю вещую ночь напролет строили планы на утро – на повальное веселье и пьянство в честь венчания на престол. И Алис ничего не предчувствовала, кроме крупной поживы после удачного дня. Но Оррела ныне не стало, Сэммиш ушла, и представление об истончении мироздания, о богах на городских улицах, о дремлющем под землей волшебстве казалось очень правдоподобным.

Мать ее уже ждала. Пожилая женщина сидела на табурете у двери, курила трубку и смотрела, как закат красит облака золотом и кровью. Когда Алис присела рядом на корточки, она улыбнулась.

– Все в порядке? – спросила мать.

– Более-менее. Обо мне кто-нибудь спрашивал?

– Никто.

– Он еще у тебя?

Мать длинно, задумчиво затянулась трубкой.

– У меня.

– Ты на него глядела?

– Нет. Ты сказала не смотреть, я и не стала.

– Ты врешь?

– Ох, родная, конечно. Но только что не глядела. Все прочее – правда. – Она ухмыльнулась, подвинулась и вытащила из-под ляжки сверток рогожи. Алис развернула его, осмотрела кожаные ножны, затем вынула клинок и проверила насечки на серебре. Не то чтобы она не верила матери. Просто прекрасно понимала, что мать – истинная долгогорка. Если пожилая женщина и обиделась, то ничего не сказала.

– Приноси его обратно, и мы найдем солидного покупателя.

– Не все деньги стоят сопутствующих им неприятностей.

– Слышу глас мудрости, – сказала мать. – Я серьезно. Чтобы понять эту истину, мне понадобилось больше лет, чем тебе.

– Никому не говори, что он лежал у тебя.

Мать с любовью взъерошила ей волосы.

– Понятия не имею, о чем ты тут мне толкуешь.

Алис затолкала кинжал вместе с мешковиной в одежную сумку. Когда она встала, облака уже начали выцветать. На востоке замерцали первые звезды. Скоро их будет намного больше.

– Придешь меня навестить?

– Приду, как смогу, – сказала Алис и повернулась к звездам спиной.

Этой ночью Кахон был черен и гладок, словно стекло. Если прислушаться, журчанье воды содержало странные оттенки, словно музыкант дал волю своему инструменту и надеялся, что тот вывезет какую-нибудь новую мелодию. Алис перешла самый южный из четырех мостов, что вели к подножию Старых Ворот. Сверху поднимались загибы дороги, взбиравшейся к Дворцовому Холму и тому, что происходило там этой ночью. Подъем освещали фонари и факелы, но Алис не собиралась туда идти.

Она прошлепала вдоль западной кромки реки. Навстречу двигались двое синих плащей – стражники с подозрением оглядели ее, но не окликнули. С виду она не представляла опасности, не обещала и развлеченья. Разминувшись, они отправились по своим делам, как и она по своим.

Под самым северным из четырех мостов змеилась тропа.

При свете солнца каменные плиты зеленели водорослями. Ночью же камни были черны, как сама река. Алис спустилась по старым, истертым ступеням и далее по тропе, скользкой, как лед, от илистой слякоти. Врезаясь в каменные опоры, река подбрасывала белую пену. Алис немного выждала, прислушиваясь. Иногда тут, в тени моста, находили приют бездомные, но не сегодня. Этой ночью она в одиночестве. И неясно ей было, радоваться этому или жалеть.

Она не знала, когда созрел ее замысел. Может, когда Сэммиш рассказала ей про обряд и Алис поняла, что именно увидела у работорговцев той ночью, когда забрала у них Тиму. Может, после кражи, когда уходила с клинком. Она не совершала свой выбор, а скорее осознала его после того, как выбор уже был сделан. Жаль было умалчивать об этом при Сэммиш. Неправильно обрывать дружбу на лжи, но та не поняла бы ее. Может быть, даже остановила. И какой бы хорошей подругой Сэммиш ей ни была, она не была родной кровью.

Не была ее братом.

Алис уселась над водой. Если бы захотела, могла бы снять сапоги и остудить в реке ноги, но вместо этого стянула сумку и поставила возле себя. Кожаная сумка оказалась более темной, чем она думала, и понадобилось время, чтобы расстегнуть все ремни. Первым она вынула оттуда кинжал – развернула тряпку, а потом извлекла серебро из ножен. Оно, в свою очередь, казалось более ярким, чем полагалось, словно лунный луч падал на клинок, не подсвечивая ничего другого вокруг.

Следом очередь ящика. Ящика Дарро. Очередь Дарро. Она провела пальцем по бороздкам насечки. Коробку она принесла на всякий случай, если подведет память, но, когда час настал, выяснилось, что помнит каждую линию и изгиб. Слишком много ночей в году с ней не делил никто, кроме Дарро, чтобы об этом забыть. Сдавило горло, и слезы подступили к глазам. Она не заплакала – лишь впустила в себя тоску.

Временами она не помнила горя. По крайней мере, забывала его почувствовать. Порою днями подряд. Нынче Алис скорбела – до самых глубин.

Мешковиной она чисто вытерла участочек каменной кладки. То есть чисто, насколько смогла. Покончив с этим, взялась за кинжал и надавила серебряным лезвием на предплечье. Лезвие было острым. И ужалило ее с легкостью. Охотно. Проступила кровь, черная в темноте, и тогда она промокнула в ней кончик клинка, как перо в чернилах.

Подстегивало желание поторопиться, но она сопротивлялась ему. Алис не знала, не восприняла ли зов спешки неправильно, поэтому зорко следила, не промелькнет ли луч света. Медленно, тщательно она выводила посмертный знак, именно так, как то проделывал убийца, одетый кучером, – когда-то в ее прошлой жизни. Только этот знак принадлежал Дарро. Истончение мироздания вокруг нее, казалось, заколыхалось, как занавеска.

Закончив, она снова села, сжимая нож в руке. И понадеялась, что ничего не произойдет. Она пыталась, потерпела неудачу, и ничего с этим не сделать. Невыносимым было бы не попытаться вовсе. Она ждала на перепутье между тоской и ужасом.

Было слишком темно, чтобы увидеть, как кровь источает дым. Вместо этого она учуяла его, как жар от накалившегося железа. Урчание реки кануло в некую кромешную тишину. Что-то наподобие чада или тумана, казалось, поднимается из воды. Или не из воды. Сквозь нее, как будто мир утратил вещественность и эта темная мгла была в нем единственным настоящим. Она услышала, как собственное дыхание запнулось и осеклось. И как бы со стороны поняла, что охвачена паникой. Повсюду вокруг нее росли, насыщались, крепли тени. Кожа покрылась мурашками, словно от поползновения насекомых. Мертвые обратили на нее свой взор, и был он холоден, тяжел и исполнен неприязни.

Она попыталась заговорить, но сумела лишь тонко захныкать. Пробуя снова, скручивала кулаки, пока не заломило раздувшиеся пальцы. Она чересчур далеко зашла, уже нельзя останавливаться. Никак, пока не убедится сама.

– Дарро? – произнесла она вьющейся вокруг темноте. – Дарро, ты здесь?

Долгий миг с виду ничего не менялось. Но потом тьма медленно собралась, уплотнилась в цельные очертания. В человеческое тело, темное посреди темноты.

– Это ты? – прошептала она. Поначалу фигура не двигалась, но затем медленно подняла руку, точно в приветствии. Алис встала.

– Я хотела повидаться с тобой. Хотела узнать, все ли у тебя хорошо. У тебя все хорошо?

Фигура не дала ей ответа. Она старалась разглядеть ее лицо, увидеть в нем лицо Дарро. Пустота была непреодолимой.

– Я по тебе скучаю, – сказала она. – Я делала все, чтобы ты оставался здесь, с нами, но… Я тоскую. И очень тебя люблю. Наверно, я могла бы тебя вернуть, такой способ есть, но тогда здесь перестану быть я, а это уже совсем край. Я уже пробовала похожее. Слишком неподъемна цена, и мне от этого горько. Я бы спасла тебя, если б могла, но только не так.

Она помедлила, выжидая. Выжидала и тьма.

– У меня не вышло проститься с тобой. – По щекам бежали слезы – крупные, теплые, быстрые, но голос не дрожал. – Я должна была сказать, как сильно мне тебя не хватает. А еще – прощай.

Фигура не двигалась. Бесформенная тень, что была ее головой и телом, оставалась такой же однообразной, лишенной всяческих черт, но у Алис создалось впечатление, что теперь она смотрит в спину. Что полый образ отвернулся. Быть может, это всё, что он мог.

Она выждала еще немного, смакуя мгновение, и ненавидя его, и тяготясь неизбежным, как проглоченным камнем. Выставив ногу, она наступила на посмертный знак и, крутнув лодыжкой, стерла его начертание. Мгновенно фигуры не стало, а с нею и призрачной мглы, и свежующего взора мертвых.

Почувствовав стеснение в груди и горле, Алис склонила голову. И попыталась с любовью принять свою скорбь, потому что, кроме нее, от брата ничего не осталось. А еще, как понимала сейчас, потому что даже это поблекнет.

Сквозь темноту на том берегу прогрохотала карета, сверкая факелами на крыше. Как прежде, шелестела река.

Кругом во сне ворочался и бормотал огромный город, чудовищный зверь о десяти тысячах глаз. Она силком заставила ладони разжаться, потянула пальцы, поразминала суставы, пока не прошло онемение. Взялась за лезвие клинка, отвела локоть назад, как метатель ножей на ярмарке, и прицелилась куда-то промеж горизонта и вершины небес. Подкрепила бросок разворотом, и две бездыханные секунды спустя в урчанье воды расслышала всплеск – если только не померещилось. Какое-то время она еще посидела одна в темноте, ощущая пусть пока не покой, но что-то приблизительно схожее.

47

– У нас с тобой наметилась проблемка, – сказал лодочник, поднимая фонарь, чтобы свет упал ей в глаза.

Жмурясь, Сэммиш уставилась на него. У нее ломило все тело, а сон так напитался усталостью, что тяжело было отделить этого дородного здоровяка от ночного видения. Она села, через силу вгоняя себя в сознание.

Сейчас они были в пяти днях к югу от Китамара. Саффа договорилась о провозе на плоскодонке, сплавлявшейся от северного города до речных деревень, за погрузку-разгрузку на пристанях вдоль пути. Пища на лодке, по сути, представляла собой голодание с запахом рыбы; койки для сна стояли друг на дружке так низко, что Сэммиш отважно презрела комаров и мух на открытой палубе, а работа сошла бы за наказание и для мужика вдвое больше ее.

К закату они достигли второй на маршруте деревни и пришвартовались у старого, полузатопленного причала. Распорядок был таков: Сэммиш и другой нанявшийся – ханч с ухоженной бородой, что стремительно превращалась в истрепанную, – сносят груз прежде, чем лягут спать. А Саффа и лодочник в предутренней мгле загружают товар с берега, чтобы уйти с первым светом.

Свет пока еще не блеснул, но птицы предвещали его громкой песней.

– В чем сложности? – справилась наконец Сэммиш.

– Подружка лодырничает, вот в чем, – сказал лодочник. – Нам надо отчалить до прихода следующей лодки, а как в таком темпе?

Сэммиш выругалась про себя и рывком встала на ноги. Лодочник потопал обратно на берег. Пока Сэммиш спускалась за ним на пристань, река внизу шуршала, пофыркивала. Темнота благоухала летней зеленью. Навстречу брела Саффа с мешком на плечах, потупленно глядя перед собой.

Лодочник прошел мимо, словно ее и не было, направляясь к тачке у темной громады деревенского амбара. Сэммиш поравнялась с женщиной с Медного Берега.

– Все хорошо? – спросила Сэммиш. – Большой начальник заявил, что ты сачкуешь.

– Я в норме. Прости. Все от того, что часто задумываюсь.

Сэммиш приняла у нее мешок и взвалила на собственные плечи. Развьюченная, Саффа зашагала резвее.

– Что тебя гнетет?

– Скоро именины сына, – проговорила Саффа. – И я слышу его в воде. Тиму все еще во многом со мной. Или его утрата. Прости. Сейчас соберусь, поработаю.

Сэммиш скинула мешок в ряд к дюжине подобных. Зимние остатки ячменя, обещанные ниже по течению – селению, где погиб урожай. Спина у Сэммиш просто отваливалась.

– Так оно часто бывает. В гуще событий ты избегала мыслей о нем, откладывала на потом. Теперь, в безопасности, их время пришло.

– От меня мало толку.

– Ничуть не мало, – успокоила Сэммиш. – Только сейчас твой толк направлен на Тиму. Иди отдохни. Я доделаю.

– Прости, – опять повторила Саффа, но хотя бы отправилась к койкам, не пытаясь дальше работать. Сэммиш потянулась, сплюнула в реку и поспешила на пристань. Лодочник вывылил из тележки остальные мешки и удалился во тьму за новым грузом. Сэммиш выбрала один, равновесно пристроила на плече, а потом подкинула под бок второй – как здоровенного, плотного, туго набитого ребеночка. Назад в лодку она шла осторожно. Доски покрытия были скользкими от воды, и если она выронит в реку мешок, то до Медного Берега им придется чапать пешком.

Она прежде думала, что уход из Китамара будет значить полную перемену во всем. Ведь позади останется город, где она родилась и провела всю свою жизнь. Думала, что, покинув знакомые улицы, Сэммиш уйдет и от той, чересчур хорошо знакомой девчонки – но вот она, здравствуйте, тащит чужую ношу. А может, жизнь везде устроена одинаково – лишь череда проблем, одна за другой, пока мы наконец не выспимся на погребальном костре.

По правде говоря, она уже почти на это надеялась.

Бросать все и начинать заново было страшно. В ночь после того, как они сожгли Братство и выкрали нож обратно, она отыскала Саффу в Речном Порту. Когда Сэммиш сообразила, что строит планы, как уйти вместе, это показалось ей взглядом с края скалы. А нынче, осуществившись, обернулось лишь новым трудом, новым недоеданием, новым прерванным сном. Ей было к этому не привыкать.

Еще два мешка, и к обратной ходке вернулся лодочник с тачкой. Он не произнес ни слова, но в целом одобрительно пробурчал. Он тоже понес мешок, вперед Сэммиш, а после остался на лодке перекладывать груз для устойчивости. Перетаскивать остаток, походу, выпало ей.

По спине, по бокам струился пот. Затекли мышцы. Сперва сама не сознавая, она уже с трудом вбирала воздух в легкие и выпускала наружу. Но с каждой ходкой на берег и обратно горка мешков уменьшалась. Птицы уже пели громче, и на востоке расшитое звездами небо выцвело из черного в пепельный. То, что было сплошной чернотой, приобрело четкие очертания крыш домов и расплывчатые обводы деревьев. Куча мешков на земле редела, та, что на лодке, – росла. Сэммиш изнемогала, но, к своему удивлению, поняла, что довольна собой.

Когда она несла на лодку очередную пару, навстречу вышел другой работник, и они немного потоптались, разворачиваясь боком, пока молча разбирались, как им разминуться. Она подождала работника на лодке. Он взял только один мешок.

– Пойдем-ка вместе, – сказала она. – Не то ненароком столкнем друг друга через край.

Ханч ощерился на нее, словно не привык выслушивать указания от невзрачных худышек-инлисок, но потом пожал плечами:

– Верно подмечено.

Вдвоем они очистили причал от мешков, сложив груз на лодке до того, как солнце взошло, хотя оно уже было не за горами. Все звезды пропали, и облака окрасились цветом роз, когда лодочник и деревенский староста развязали концы и вытолкали лодку на гладь ленивого течения Кахона. Лодочник сходил в свою каюту – отсек едва ли в ширину его плеч, но все больше того, где размещались трое его работников, – вынес латунный горн и протрубил. Три длинных гудка и один короткий разнеслись над рекой. Вскоре послышался ответ – два коротких, два длинных с верха течения.

– Считай, подрезал, мать их, – сказал лодочник, однако довольным голосом. – Можете постряпать, если хотите. Я буду следить за водой.

Бородач кивнул, и Сэммиш сходила с ним к небольшой клети с рисом, сушеными яблоками и вяленой свининой. Она развела на камне огонек для готовки, а ханч залил речной водой рис и яблоки в жестяной кастрюльке размером с кулак. Предполагалось, что это будет еда на троих.

– Как думаешь, за чем ему там следить? – спросил попутчик, кивая на нос лодки. Столько слов он не говорил ей с самого отплытия от больницы у черты Китамара.

– Наверно, за корягами, – ответила Сэммиш. – За отмелями. – Бородатый согласно промычал.

– Первый раз на реке? – спросила она.

– Да.

– Я тоже.

– Я уже понял со слов твоей подруги. Как там она, ничего?

– Ей надо пообвыкнуться, вот и все, – пояснила Сэммиш, надеясь, что говорит правду. Она считала, что так и есть.

Вода начала закипать, потянул пар с привкусом яблок и соли. Мужчина принялся помешивать, и Сэммиш остановила его. «Не надо, слипнется. Просто пускай покипит». Он последовал совету, и этим понравился ей еще больше.

Солнце взошло и выжгло последние клочья речного тумана. Яблочный рис сготовился, и бородатый понес мисочку Саффе, пока Сэммиш не торопясь жевала свою долю. Была такая голодная хитрость. Сточишь разом, и тело забудет, что его покормили. Ешь медленно, вкушай – и даже немножечко пищи почти насытит тебя.

Закончив, она откинулась на спину, вытянулась под теплым солнцем среди речной безмятежности и слушала, как жужжат мошки, перекликаются вдалеке другие лодки и ласково мурлычет Кахон.

«Не так уж и плохо», – подумала она на краешке дремоты. Пускай не та жизнь, о какой ей мечталось. Не работа в окошке приема ставок. Не благоустроенное жилье в Притечье. Не Алис, верней, не та девушка, которой Алис представала в мечтах.

Но и этого было достаточно.

Поутру Алис проснулась под звуки песни. Пекарь напевал себе, пока колдовал над огнем, поставив в печь сегодняшние ковриги и булки. Открыв глаза, Алис зашевелилась, и кот обиженно соскочил с ее коленей, подошел к двери, поскребся и оглянулся с неприкрытым разочарованием. Алис сперва полагала, что животинка где-то издохла, но через неделю, как заняла комнату Сэммиш, кот появился и, судя по поведению, вообще не заметил, что одна девушка, спящая на его кровати, поменялась на другую.

Прошло пять недель после того, как сгорело Братство и умер князь Бирн а Саль. Вначале Алис держалась в тени, самой глубокой тени Долгогорья, не считая тропок Тетки Шипихи. Даже подсылала в кабаки свою мать, разузнать, не объявляла ли охотничий клич Андомака Чаалат и не спрашивал ли кто с Зеленой Горки о девушке ее внешности. Никакого клича не прозвучало, дни тянулись за днями, и Алис постепенно уверилась, что ускользнула. Та Алис, которую Андомака называла маленькой волчицей, погибла в обломках на Зеленой Горке, и в каком-то отношении так оно и было. Тем не менее она коротко подстриглась и продала прежнюю одежду вместе с дубинкой. На всякий случай.

Алис смочила тряпицу в воде, что натаскала вечером, утерлась, надела простую куртку и холщовые рабочие штаны. По погоде в этом будет жарковато, но работа ожидалась суровая, и предпочтительней запариться, а не ободрать колени и локти.

Когда она открыла дверь, крыши домов сверкали позолотой со стороны востока – будто солнце уселось на Храм и оглядывало весь город. Из печи разносился аромат жареного изюма и булок с патокой, и Нимал поджидал ее, с улыбкой присев у двери.

– Нет, – на ходу бросила Алис, направляясь на юг.

– Ты даже не выслушала, о чем речь. – Нимал вприпрыжку с ней поравнялся. – Дело безопаснее, чем выстирать портки. Практически законная тема.

– И синие плащи так считают?

– С каких это пор нам надо совершить преступление, чтобы получить от них по башке? – возразил Нимал.

– Нет. Если это тычка и она плохо кончится, то не обойдется без мордобоя или чего похлеще. Хватит с меня жестокостей. Не мое это.

– Да ладно тебе, Алис. Ну пожалуйста. Я почти собрал команду. Надо только еще одного из наших, проверенных. От жизни-то куда отстранишься? Да никуда. Разве такое бывает? – Он улещевал, точно ребенок выпрашивал подарок у мамы.

Алис остановилась и развернулась к нему. Без злобы. Разве что с легким раздражением. Нимал приподнял брови и состроил обворожительную, по его мнению, физиономию.

– Ты когда-нибудь убивал? – спросила она.

– В драках я, без дураков, поучаствовал. И ничего, по жизни сплю крепко.

– Нет, я имею в виду умышленную мокруху. Когда глядишь на живую жертву, зная, что тебе сейчас предстоит, а потом доводишь дело до конца. Ты или убивал, или нет. Так которое из двух?

Его улыбка увяла.

– До мокрухи не доводил. Я парнишка ушлый, уходить умею.

– А я не умею. Я знаю, каково оно, и больше меня туда не тянет. На этом разговор окончен, угу?

Теперь он посерьезнел.

– Е-мое, Алис. Ты кого-то убила?

– Рада была повидаться, – сказала она. – Удачной тычки.

Она отправилась дальше, и на сей раз Нимал отстал. Алис двинулась своим обычным маршрутом, обходя поочередно дома. Дядя Черной Нел трудился на магистрат, растаскивая с улиц дерьмо, и двоюродная сестра Уллья пошла по отцовским стопам. Большая Салла и Маленькая Салла жили друг от дружки через дорогу. Гибби, сынишка Высокой Дженны, был еще мал и не шибко полезен, но забрать его из дома – доброе дело по отношению к матери, так хоть ее не будут отвлекать от шитья. Одно это стоило медяка, когда у Высокой Дженны имелась монетка, или ответной услуги, когда не имелась. Мимо материнского дома Алис прошла не задерживаясь. Далее ее ждал Никейл – мальчишка был подмастерьем мясника из Притечья, пока синие плащи не забрали мясника за то, что тот утаивал налоги и выдавал собачатину за свинину. Потом Бледный Элбрит, как обычно худющий, но на голову вытянувшийся с зимы. Вся старая шайка Линнет, кроме Смуглянки Аман, которая посчитала, что выросла и прежний промысел ниже ее достоинства.

Всех собрав, Алис гурьбой повела ребятню за черту Долгогорья и следила, чтобы никто не отстал. Дети распевали те же старые песни, каким их научила Седая Линнет. Каким учила и мелкую Алис. И пока Алис притворялась, будто веселится от песенки про верткого, скользкого угорька и большую черную жабу, какая-то часть ее веселилась взаправду. С детьми она могла прямо на улице поплясать, выкидывая коленца, и, даже пускай закатывала глаза, встречая взгляды взрослых прохожих, далеко не все ее удовольствие было наигранным.

Утро не перевалило за середину, когда они добрались до южного моста из желтого кирпича, скрепленного черным раствором, и, переходя мост, ей пришлось стаскивать Элбрита с каменных перил. Мальчишка вдруг вздумал пройтись, не отгораживаясь от быстрых темных вод ничем, кроме воздуха. Было смутное ощущение, что он выделывался ради Маленькой Саллы.

В конце моста они сошли с каменных выступов на узкую прогалину у воды, где еще не росли деревья – Ильник только-только прирос тут сушей. Вдоль берега реки дети шагали рядком, держась за руки. Кахон скользил мимо скорее прежнего, так как они теперь шли навстречу течению. На опушке зарослей, на белом табурете сидел всегдашний старик. С седыми нечесаными лохмами, он, как обычно, глазел из-под полуприкрытых век, но пока ни разу не пытался общаться ни с Алис, ни с кем из детей. Она все едино приглядывала за дедом. Ни с кем из истинных обитателей Ильника расслабляться было нельзя.

За рекой она тоже следила, отмечая, где вода расступается перед песчаной отмелью, а где перехлестывает, где скапливается в лужи, а где утекает, где очертания берега изменились по сравнению со вчерашним, а где остались какими были. Добравшись до подходящей косы, Алис остановилась и простерла руки к небу. Долгогорская ребятня сбилась вокруг нее и тоже потянула ладошки вверх.

– Итак, – произнесла она и примолкла, давая малышам время исполниться радостного волнения – кроме Большой Саллы, чуток переросшей эту игру. – Ищем палки-копалки!

Дети, как щенки, разбежались рвать хворостины молодых побегов или тащить намытые водой ветки. Она наблюдала за ними, чуткая, как волчица-мать. По ее свистку дети снова собрались в круг. Элбрит, не утихая, тараторил с Маленькой Саллой, пока Алис не рассадила их. Тогда он надулся, но дулся хотя бы молча.

Она хорошо помнила, как сама сидела в кругу. А нынче – стояла посередине, заместо Линнет, и улыбалась ее прежней улыбкой. Только не такой скромной, потому что Линнет она не была. Она была Алис, которая Линлина Алис – и Даррова. Та, что ходила блохой у Оррела, когда тот щипал кошельки, и стояла на стреме у Коррима, когда тот ломал склады в Речном Порту. А теперь вот она кто – и такой будет до конца жизни. А может, и нет.

– Мы соблюдаем правила, – начала она, как повелось у Линнет. – Какое первое правило?

Они отвечали вместе, хором голосков под журчанье воды:

– Не заходить в реку.

– Правильно. Голодны ее воды. Всякий об этом знает. Какое второе правило?

– Не заходить за деревья.

– Там нет ничего полезного нам и чересчур много вредного. Третье?

Маленькая Салла покосилась на Элбрита и заухмылялась. Мальчишка ухмыльнулся в ответ. Значит, заигрывание шло с обеих сторон.

– Всегда держаться вместе.

– А что мы делаем, когда находим разные штуки?

– Относим их к Алис.

– Да. Складываем все у меня, а потом честно делим на всех. Тот, кто зажмет находку себе, – обманщик. А обманщиков мы с собой не берем.

– Мы их топим в реке! – выкрикнул Элбрит, просияв от такой перспективы. Алис не стала его осекать. Седая Линнет установила извечные правила, которые действуют ныне и присно. Но появилось еще одно, новое.

– А что, – сказала Алис, – будем делать, если вдруг найдем нож?

– Выкинем фуфло назад в реку, – хором прокричали дети.

С опушки рощи донесся шум – может, ветра в листве, а может, засмеялся старый бродяга. Или какой-то дух. Или бог.

– Ну что, – обратилась Алис к детворе Долгогорья. – Погнали искать сокровища?

На этом заканчивается книга первая трилогии о Китамаре, где не вечно ничто, даже горе.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить Денни Бэрора и Хизер Бэрор-Шапиро из «Бэрор Интернейшенал» за то, что в бурной литературной отрасли прикрывали мне спину, команду «Орбит», без которой ничего бы не состоялось (в особенности моего терпеливого редактора Брэдли Энглерта и издателя Тима Холмана, который рискнул взяться за этот необычный проект), и мой «малый совет» (Тай Фрэнк, Кэмерон Харли, Паоло Бачигалупи, Кэрри Вонн и Рамиз Наам), который не давал мне спятить, пока я писал эту книгу. И, как всегда, спасибо моей семье за поддержку в те ночи, когда я бродил по улицам Китамара.

Любые огрехи и несостыковки повествования принадлежат исключительно мне.

Content

Дэниел Абрахам
Время пепла

Пролог

Часть первая. Жатва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая. Зима

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Часть третья. Весенние бури

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Благодарности