Трейси Вульф

Шарм

Tracy Wolff

CHARM

Copyright © 2022 by Tracy Wolff. First published in the United States under the title CHARM: Crave series #5.

This translation published by arrangement with Entangled Publishing, LLC through RightsMix LLC. All rights reserved.

Cover art and design by Bree Archer Stock art by Renphoto/gettyimages and Dem10/gettyimages

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящаю Андреа Дибс, самой крутой матери, о которой только может мечтать девушка.

Спасибо тебе за то, что ты моя мать

Глава 1

Почти выпотрошенная Грейс

– Грейс –

У меня странное ощущение в голове.

Вообще-то странное ощущение у меня всей, и я понятия не имею, в чем тут дело.

Я думаю о последних нескольких минутах, пытаясь понять, почему я чувствую себя такой потерянной, без руля и без ветрил, но вижу перед собой только одно – лицо Джексона. Он улыбается мне, пока мы идем по коридору школы и обмениваемся шутками по поводу…

И все возвращается. Из меня рвется истошный крик, и я инстинктивно отшатываюсь от клинка Хадсона.

Вот только никакого клинка нет – я понимаю это, когда отшатываюсь назад.

Нет ни Хадсона.

Ни Джексона.

Ни коридора – нет самой школы Кэтмир. Есть только огромная темная пустота, в которой я паникую от растерянности.

Где я?

Куда все подевались?

Что означает эта странная невесомость, заполняющая каждую клетку моего существа?

Неужели брат Джексона в самом деле убил меня этим мечом?

Неужели я умерла?

Эта мысль вползает в уголок моего сознания, и у меня перехватывает дыхание.

Паника перерастает в ужас, когда мои глаза вглядываются в чернильно-черное ничто, окружающее меня. Я отчаянно ощупываю собственное тело, пытаясь отыскать след смертельного удара. Пытаясь подтвердить – или опровергнуть – гипотезу о том, что я умираю или уже умерла.

Боже, я не хочу быть мертвой. Эта мысль пронзает меня. Пожалуйста, я не хочу быть мертвой или – хуже того – быть призраком.

Одно дело встречаться с вампиром, но – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – я не желаю быть призраком – не желаю быть призраком, навечно поселившимся в коридорах школы Кэтмир, призраком Почти Выпотрошенной Грейс.

Но, закончив ощупывать себя, я не нашла на своем теле ран. Не нашла крови.

Нет даже боли. Только это странное онемение, которое все не проходит и от которого мне становится все холоднее.

Я моргаю, чтобы прояснилось зрение, но безрезультатно, тогда я тру глаза, а затем снова заставляю себя оглядеться, не обращая внимания на потные ладони.

Но ничего не меняется. Меня по-прежнему окружает тьма – причем такая, в которой нет ни луны, ни звезд, – есть только небо, такое же черное и пустое, как ужас, что нарастает внутри меня.

– В самом деле? Такое же черное и пустое, как ужас, что нарастает внутри тебя? – спрашивает насмешливый голос с безупречным британским акцентом внутри моей головы. – А не слишком ли это мелодраматично?

За последние пару недель я уже привыкла к тому, что голос внутри моей головы говорит мне, как остаться в живых, но то, что я слышу теперь, звучит совсем иначе. Кажется, этот голос хочет причинить мне боль, а не помочь.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Да неужели? Значит, вот как ты формулируешь свой главный вопрос? – Он зевает. – Ух, как оригинально.

– Ну хорошо, тогда, может, ты просто скажешь мне, что происходит? – спрашиваю я голосом, который звучит намного тоньше – и испуганнее, – чем мне хотелось бы.

И все же я прочищаю горло и спрашиваю снова:

– Кто ты? Чего ты хочешь от меня?

– По-моему, это я должен задавать тебе вопросы, принцесса, поскольку это ты притащила меня сюда.

– Я притащила тебя сюда? – Мой голос пресекается. – Что за чушь? Это же я оказалась здесь в ловушке и даже не знаю, где находится это самое здесь, не говоря уже о том, что мне совершенно непонятно, с кем я говорю. Разумеется, у меня есть вопросы, к тому же здесь слишком темно, так что я ничего не вижу.

Он производит какой-то звук, который должен выражать сочувствие, но нет, это совсем не так.

– Да, последнюю часть можно легко решить…

В моей груди вспыхивает надежда.

– Как?

Он испускает тяжелый вздох:

– Включи этот чертов свет. Как же еще?

В пустоте гулко отдается резкий щелчок выключателя, и через полсекунды мир вокруг нас затапливает яркий свет.

Глава 2

Пространство сознания, пространство разговоров, никакого личного пространства

– Грейс –

В мои глазные яблоки вонзается боль, и две нескончаемые секунды я моргаю, словно крот, только что вылезший из-под земли. Но, когда снова обретаю способность видеть, понимаю, что я нахожусь в комнате – в огромной комнате размером с половину футбольного поля со стоящей передо мною стеной, уставленной книжными полками от пола до потолка.

Верхние из этих полок уставлены свечами всевозможных размеров и форм, и на мгновение меня охватывает тревога. Но, оглядевшись, я вижу, что рядом не видно алтаря. Не видно ни сосудов с кровью, ни какой-нибудь жуткой книги заклинаний, предназначенной для того, чтобы отправить меня в загробный мир.

На мой взгляд, это хороший знак. Потому что я не могу еще раз стать принесенной в жертву. Наверняка в этом плане я уже исчерпала свой лимит.

Оглядевшись еще раз, я вижу, что в комнате, где я оказалась, нет ничего страшного. Собственно говоря, место похоже на мебельный магазин, где выставлены образцы из модного каталога.

Три стены, не уставленные книжными полками, выкрашены белой краской, и везде стоят лампы и висят люстры, омывающие пространство мягким теплым светом. Мой взгляд скользит по великолепной мебели – современной и в стиле рустик – в белых, бежевых и черных тонах. Комната разделена на восемь разных зон с помощью ковров и кресел.

В одной из них стоят две громадные черные металлические полки с пластинками и шкаф с компакт-дисками и DVD. Дальше видно что-то вроде тренажерного уголка, стрельбища и игровой зоны с большим телевизором с плоским экраном и удобнейшим диваном с разбросанными по белым диванным подушкам игровыми джойстиками. Есть и спальная зона с большой белой кроватью, и библиотечная зона с бесконечными рядами книг, заполняющими бесчисленные полки, уголок для чтения с акцентной стеной, кухня и ванная комната, расположенная сзади.

Все это выглядит почти что умиротворяюще.

Если, разумеется, не считать бестелесного голоса в моей голове. Голоса, который совершенно точно не принадлежит мне или моему сознанию.

– Тебе нравится эта акцентная стена? Она выкрашена в черный цвет, как в бренде «Армани», – говорит он, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не бросить ему в лицо, что он может сделать со своим черным цветом бренда «Армани», не говоря уже о своем британском акценте. Но не стоит настраивать против себя этого парня, кем бы он ни был, тем более что я по-прежнему понятия не имею, где нахожусь.

И вместо этого я решаю попытаться – еще раз – получить ответы.

– Почему ты устроил все это?

Следует тяжелый вздох:

– Ну вот, ты опять снимаешь слова у меня с языка.

Я так перепугана, что до меня не сразу доходят его слова. А когда это происходит, я вскрикиваю и всплескиваю руками:

– Я же тебе уже сказала – это устроила не я! Я даже не знаю, что это такое.

– Извини, что я мешаю твоему самообману, но это однозначно устроила ты. Потому что вампиры способны на многое, но точно не на это.

С каждым словом его британский акцент становится все больше и больше ощутимым, и меня вдруг охватывает глупое желание захихикать.

– Ты вампир? – спрашиваю я.

– Ну, я же не человековолк. И раз я не пыхаю огнем и не размахиваю волшебной палочкой, то подумай сама – кем еще я могу быть?

– Я не знаю, чем ты там размахиваешь – потому что не вижу тебя, – огрызаюсь я. – Где ты? И, главное, кто ты такой?

Он не отвечает – что не удивляет меня. Но прежде чем у меня появляется возможность сказать что-то еще, за моей спиной раздается тихий звук, похожий на шелест шелка.

Я резко поворачиваюсь, подняв кулаки, и вижу очень высокого и очень красивого парня с прической помпадур на голове, одетого в строгую черную шелковую рубашку и классические брюки. Он стоит, прислонившись плечом к книжной полке, и смотрит на меня прищуренными ледяными синими глазами, засунув руки в карманы.

До меня не сразу доходит, кого именно я вижу, но, когда доходит… Боже. О. Боже. Это Хадсон. Где бы эта комната ни находилась – чем бы она ни была, – я заперта в ней. Вместе со старшим братом Джексона, этим социопатом.

Глава 3

Не откажусь от чашки прощального «Английского завтрака»

– Грейс –

От одной этой мысли у меня падает сердце и по спине начинает стекать нервный пот. Но, если мое краткое пребывание в Кэтмире меня чему-то и научило, так это тому, что сверхъестественным существам ни в коем случае нельзя показывать, что ты их боишься… во всяком случае, если ты надеешься выбраться из передряги живым.

Поэтому вместо того, чтобы завопить во все горло – а этого части меня отчаянно хочется, – я смотрю на него с прищуром и, готовая к любому развитию событий, говорю:

– Похоже, дьявол в самом деле носит «Гуччи».

Он фыркает:

– Я же уже сказал тебе, что я вампир, а не дьявол, – хотя, думаю, тебе можно простить эту ошибку, поскольку тебя угораздило связаться с моим непутевым младшим братом. И, чтобы ты не путалась, это не «Гуччи», а «Армани».

Это последнее слово он произносит с почтением, которое я приберегаю для вишневого печенья «Поп-Тартс» и газировки «Доктор Пеппер», которые спасают меня во время интенсивной учебы.

Я едва не прыскаю от смеха и, наверное, и впрямь бы рассмеялась, если бы до сих пор не была в шоке от осознания того, что этот парень в самом деле Хадсон. Во плоти. А значит, тот момент в коридоре Кэтмира, когда я подставила себя под удар меча, вовсе не был глюком. План Лии сработал – Хадсон в самом деле вернулся в мир живых. И по какой-то неведомой мне причине я заперта вместе с ним в этой комнате, которую как будто скопировали из каталога магазина Pottery Barn.

В моей голове проносятся воспоминания обо всем том, что я слышала о нем в последние несколько недель, и я выдавливаю из себя:

– Ну и что ты рассчитываешь получить в итоге?

– Я уже говорил тебе, что это твоя вечеринка, а не моя. – Он с презрением оглядывается по сторонам. – И, похоже, тут не так уж и весело, ты не находишь?

– Господи, какой же ты придурок. – Меня охватывает злость, порожденная ощущением бессилия и перекрывающая страх, который я, вероятно, должна ощущать. Я знаю, что этот малый – хладнокровный убийца, но он к тому же ужасный зануда. – Ты не мог бы на секунду забыть, что ты психопат, и сказать мне, чего ты хочешь?

Сперва у него делается такой вид, будто он собирается продолжить пререкаться со мной, но затем его лицо становится непроницаемым, и он отвечает:

– Разве не ясно? Я хочу устроить чаепитие. – Он произносит это с явным британским акцентом. – Очень надеюсь, что тебе нравится чай «Эрл Грей».

Мне ужасно хочется сказать, куда он может засунуть свой «Эрл Грей» – и свой сарказм. Но у меня есть дело поважнее.

– Если ты воображаешь, что я помогу тебе причинить вред Джексону, то этого не будет. – Я скорее погибну от его рук, чем позволю ему превратить меня в оружие, направленное против парня, которого я люблю.

– Я тебя умоляю. Если бы я хотел причинить вред этому недоумку, он бы уже был мертв. – Его голос звучит бесстрастно, и у него делается скучающий взгляд, когда он вынимает из нагрудного кармана платок кобальтового цвета и начинает полировать стекло своих дорогущих часов.

Ну да, конечно, сейчас нет ничего важнее, чем полировка дорогих часов.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – говорю я, бросив на него скептический взгляд. – Но разве не он убил тебя?

– Значит, вот что этот придурок всем говорит? Что он убил меня? – Он насмешливо фыркает: – Черта с два.

– Поскольку дней десять назад я приняла участие – прошу заметить, против своей воли – в обряде, целью которого было твое воскрешение…

– Так вот откуда взялся весь этот шум? – перебивает он меня, зевнув. – А я-то все это время думал, что ты участвовала в прослушивании на самый выразительный вой среди человековолков.

В ответ на это оскорбление я щурю глаза:

– Знаешь, ты еще больший мудак, чем мне говорили.

– А какой смысл быть меньшим мудаком? – спрашивает он, вскинув одну бровь. – Моя дорогая мамочка всегда учила меня, что уж если я за что-то взялся, то надо стараться быть в этом деле самым первым и самым лучшим.

– Та самая «дорогая мамочка», которая напала на Джексона, когда ты умер? – ехидно отзываюсь я.

Он замолкает.

– Значит, вот откуда у него взялся этот шрам? – Он все так же не отрывает взгляда от своих часов, но сейчас в его голосе впервые за время нашего разговора не звучит сарказм: – Ему следовало бы быть умнее.

– Ты хочешь сказать – ему не следовало убивать тебя, несмотря на все, что ты сделал?

– Ему не следовало подпускать ее близко, – бормочет он так, будто мыслями улетел далеко-далеко. – Я пытался… – Он замолкает на середине предложения и трясет головой, будто желая прояснить мысли.

– Пытался сделать что? – спрашиваю я, хотя это не важно. Ведь не могу же я в самом деле верить чему-то из того, что он говорит.

– Теперь это уже неважно. – Он пожимает плечами и снова принимается полировать свои часы и ухмыляться с таким видом, что мне хочется одновременно закричать и утереть ему нос.

Я засовываю руки в карманы – чтобы не попытаться придушить его, – и моя правая рука нащупывает то, от чего мое сердце охватывает радость. Я выхватываю телефон и торжествующе поднимаю его:

– Я просто позвоню Джексону, чтобы он забрал меня и разобрался с тобой раз и навсегда!

Хадсон что-то бормочет, но я не обращаю на него внимания. Мое сердце бешено колотится, когда я открываю мессенджер. Поверить не могу, что мне не пришло в голову использовать телефон раньше. Я прикусываю губу, раздумывая над тем, что написать. Я совсем не хочу, чтобы Джексон переживал из-за моей безопасности, но мне очень хочется, чтобы он появился сюда. И в конце концов я решаю написать короткое сообщение.

«Со мной все в порядке. Но я где-то заперта вместе с Хадсоном. Присылаю координаты».

Я нажимаю на кнопку «отправить», затем прокручиваю вниз и нажимаю «поделиться геопозицией». И жду.

Через несколько секунд смартфон сообщает мне, что отправить сообщение не удалось, и я едва не плачу, обнаружив, что мобильный сигнал отсутствует. Сморгнув слезы, я засовываю телефон обратно в карман и говорю то единственное, что может иметь значение:

– Я хочу вернуться в Кэтмир.

– Само собой. – Должно быть, Хадсон понимает, что мой телефон не работает, потому что он рукой указывает на украшенную затейливой резьбой деревянную дверь в нескольких футах: – Дерзай.

– Ты привел меня сюда не через эту дверь. – Я не понимаю, откуда мне это известно, ведь все обстоятельства моего путешествия сюда выпали из памяти, но откуда-то я это знаю.

– Повторяю – я тебя сюда не приводил, – отвечает он все с той же самодовольной ухмылкой.

– Не лги мне, – скрежещу я. – Я знаю, что это сделал ты.

– Да ну? – Он приподнимает одну безупречную бровь: – Что ж, раз ты знаешь все, просвети меня. Пожалуйста. Как именно я, по-твоему, смог сделать все это?

– Откуда мне знать, как тебе это удалось? – говорю я, чувствуя, что ногти так впились в ладони, что еще немного – и выступит кровь… что вызовет кучу новых проблем. – Я просто знаю, что это твоих рук дело. Ведь ты же вампир.

– Верно, я вампир. И что из этого следует? – На сей раз он вскидывает обе брови.

– А то, что это у тебя есть сверхъестественные способности. Что еще?

– Вот именно – что еще? – В его тоне звучит презрение: – Вот только я тебе уже объяснил – вампиры не могут делать такие вещи.

– Но ты же не ожидал, что я поверю тебе?

– Это почему? – Взгляд, который он бросает на меня, одновременно и снисходителен и полон обвинений: – Ах, ну да. Потому что, если случается что-то необычное, в этом, конечно же, виноват вампир.

Ну нет, я точно не попадусь на эту удочку, не дам ему выставить себя жертвой. Я отлично знаю, что он сделал – и скольких людей это коснулось.

Включая Джексона.

– Я не доверяю тебе не потому, что ты вампир, – говорю я ему. – А потому, что ты психопат, страдающий манией величия и воображающий себя богом.

Это вызывает у него смех, и он весело отвечает:

– Давай, говори. Скажи мне все, что ты обо мне думаешь.

– О, я только начала. – Я стараюсь придать своему тону как можно больше дерзости: – И, если ты попробуешь удержать меня здесь, обещаю, что заставлю тебя пожалеть об этом.

Это, конечно, пустая угроза, ведь я едва ли могу причинить Хадсону вред.

И он это понимает – это видно и по его взгляду, и по его ухмылке, когда он отходит от книжного шкафа и выпрямляется в полный рост.

– Что ж, скажи мне, Грейс. Как именно ты планируешь это сделать?

Глава 4

Все, что он делает, – не магия

– Грейс –

Ожидая моего ответа, Хадсон складывает руки на груди. Вот только у меня нет ответа на его вопрос. Отчасти потому, что я недостаточно долго прожила в этом мире, чтобы понимать, как именно работают сверхъестественные способности его обитателей, даже если речь идет о Джексоне или Мэйси. А отчасти потому, что Хадсон выдает информацию такими резкими рывками, что я не могу мыслить ясно.

Как я могу разработать план действий, когда он уставился на меня вот так – с этими своими насмешливыми синими глазами и губами, изогнутыми в гадкой ухмылке, которая уже успела мне надоесть?

Никак. Это невозможно. Он только и ждет, чтобы я провалилась или, хуже, попросила его о помощи.

Ну нет.

Лучше выдержать еще одну схватку с Коулом и его шайкой человековолков, чем обратиться к брату Джексона с просьбой мне помочь. К тому же не могу же я верить тому, что он говорит. Ведь мне известно, что он убийца, лжец, социопат и бог знает кто еще…

При этой последней мысли я наконец сдвигаюсь с места и несусь к двери. Хадсон утверждает, что это не он перенес нас сюда, что это сделала я. Но разве не это станет утверждать любой лжец-социопат, если захочет убедить человека не двигаться с места.

Именно так, и я не попадусь на его удочку. А постараюсь сбежать – подобру-поздорову.

– Эй, погоди! – Впервые за все это время в голосе Хадсона звучит легкая тревога – что только доказывает, что я поступаю правильно. – Что ты делаешь?

– Бегу от тебя подальше, – огрызаюсь я, оглянувшись через плечо. Потом открываю дверь и выбегаю наружу до того, как мурашки, бегающие по моей спине, заставят меня передумать.

Снаружи темно – так темно, что мое сердце начинает неистово колотиться и от страха, а живот сводит. На мгновение у меня мелькает мысль о том, чтобы повернуться и побежать назад, но ведь путь вперед – это единственный способ вернуться в Кэтмир, вернуться к Джексону и спастись от Хадсона. К тому же я не смогу понять, куда я попала – не смогу понять ничего вообще, – если останусь в этой комнате.

И я заставляю себя бежать все дальше в темноту, несмотря на тревогу, от которой мое сердце качает кровь все быстрее. Ночное небо остается темным и пустым, на нем нет ни луны, ни звезд, которые могли бы помочь мне выбраться отсюда, и это вселяет в меня страх.

Но если таким образом я смогу убраться от Хадсона, так тому и быть.

Вот только что-то шелестит над моей головой – и мое горло сжимает ужас. Я пытаюсь бежать еще быстрее, хотя понимаю, что не смогу убежать от вампира, – но все равно напрягаю все силы.

Но шелест слышится снова, затем над моей головой хлопают крылья. Я поднимаю голову и понимаю, что вампир – даже такой, как Хадсон – это самая меньшая из моих проблем, потому что темноту вдруг разрывает пронзительный вопль.

Глава 5

Горячий и не очень

– Хадсон –

То, как быстро Грейс бежит навстречу какой-то громадной твари, изрыгающей огонь и летящей по небу прямо к ней, говорит мне, что, пока меня не было, машина пропаганды, направленной против меня, работала чертовски эффективно. Как же плохо она думает обо мне, если готова рискнуть встретиться с вот этим, лишь бы не оставаться со мной здесь, где ей ничего не грозит?

Эту теорию подтверждает то, что она оглядывается на меня с таким ужасом, будто опасается, что я порву ей горло моими клыками, хотя ей следовало бы сосредоточиться на другой угрозе.

Я начинаю поворачивать назад – в конце концов меня не касается, если эта тварь ее съест, – но тут это чертово существо издает вопль, пикируя на нее. Я жду, уверенный, что теперь она наконец-то поймет, кто в этой ситуации злодей, и побежит назад.

Но вместо этого она смотрит на летящую тварь и продолжает бежать.

Боже, храни не королеву, а тех девиц, которые верят всему, что они слышат. Которые, не зная броду, суются в воду.

На этот раз, когда этот зверь издает рев, он изрыгает и огонь, который превращает небо перед Грейс в пылающий ад. Но она все равно не оборачивается, вместо этого она замирает, превратившись в мишень. В мишень, которую этот зверь – или дракон? – похоже, рад атаковать.

Что ничуть не удивляет меня.

Темноту прорезает еще одна струя огня. Грейс ухитряется уклониться от нее, отскочив влево, но огонь почти задевает ее. Об этом говорит запах опаленных волос, который заполняет воздух между нами.

Это тошнотворный запах.

Может, мне все-таки повернуть назад? В конце концов кто я такой, чтобы мешать ей превратиться в барбекю? Ведь она ясно дала мне понять, что предпочтет сгореть заживо, лишь бы не оставаться со мной.

И мне почти удается это сделать – я даже переступаю порог. Но тут она испускает вопль.

Это пронзительный, истошный вопль, от которого у меня стынет кровь. Черт, черт. Возможно, она сама навлекла это на себя, но я не могу оставить без внимания ее страх, даже если она заслужила все то, что с ней происходит.

А она заслужила. Ведь это из-за нее мы попали в этот переплет. Но как бы мне ни хотелось оставить ее расхлебывать проблемы в одиночестве, быть занозой в заднице – недостаточный грех, чтобы дать человеку умереть. В противном случае я давно бы уже сделал так, чтобы мой младший братец протянул ноги.

Я бросаюсь в ее сторону и вижу, что дракон окружает ее огненным кольцом. Мгновение я сожалею – ведь это как-никак моя любимая рубашка «Армани», – но затем переношусь к ней.

Я ощущаю пламя еще до того, как добираюсь до нее. Его языки опаляют мое лицо, мою кожу, но я переношусь так быстро, что получаю всего несколько ожогов. Они чертовски болят – драконий огонь жжется особенно больно, – но я с этим справлюсь.

Ведь это сущие пустяки по сравнению с ежемесячными тренировками с моим дорогим папашей.

Трудно одержать верх, если для твоего противника значение имеют только те раны, увидеть которые нельзя.

Я хватаю Грейс, когда дракон готовится к новой атаке, и поднимаю ее на руки. Но тут я спотыкаюсь о камень и из-за этого сжимаю ее крепче, чем хотел, силясь сохранить равновесие.

Она напрягается:

– Что ты делаешь…

– Спасаю твою задницу, – резко бросаю я, обхватив ее так, чтобы максимально заслонить от огня. Затем переношусь обратно в комнату. И все это время за мной гонится дракон, летящий быстрее любого другого дракона, которого я когда-либо видел.

Я переступаю порог с Грейс на руках и захлопываю за собой дверь.

И едва успеваю поставить ее на ноги, когда дракон врезается в дверь с такой силой, что вся комната дребезжит.

Грейс взвизгивает, но я не обращаю на это внимания, потому что спешу задвинуть засов. И только-только я успеваю это сделать, как дракон врезается в дверь снова. Еще и еще.

– Чего он хочет? – спрашивает Грейс.

– Ты серьезно? – Я бросаю на нее изумленный взгляд: – Не знаю, откуда ты попала сюда, но в этом мире такие твари сжирают любого, стоит ему зазеваться.

– И ты тоже? – язвительно спрашивает она.

Ну да, как же иначе. Еще одно доказательство того, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. А то я уже начал об этом забывать.

– Почему бы тебе не вывести меня из себя еще больше и не выяснить это? – Я подаюсь вперед и громко щелкаю зубами. – Кстати, не стоит благодарности.

Она изумленно смотрит на меня:

– Ты в самом деле ожидаешь, что я стану тебя благодарить?

– Вообще-то так заведено, когда кто-то спасает тебе жизнь. – Но похоже, ей это не важно.

– Спасает мне жизнь? – Ее смех звучит как царапанье гвоздем по стеклу. – Это же из-за тебя я вообще оказалась в опасности.

Мне начинает чертовски надоедать, что эта девица обвиняет меня в том, чего я не совершал.

– Мы что, опять вернулись к этой теме?

– А мы ее никогда и не оставляли. Ведь именно поэтому я и… – Она замолкает, будто подыскивая подходящее слово.

– Поэтому ты и выбежала отсюда и едва не поджарилась? – подсказываю я, перейдя на свой самый вежливый тон.

Она впивается в меня глазами:

– Тебе обязательно быть таким козлом?

– Извини. В следующий раз я дам тебе сгореть. – Я пытаюсь пройти мимо нее, но она преграждает мне путь, неотрывно глядя на что-то за моим плечом.

В глубине ее глаз плещется страх, но сейчас я вижу только одно – пустое черное небо в окне, отражающееся в них. Я впервые начинаю понимать, где мы находимся. И мне это не нравится.

Глава 6

Кто это придумал?

– Грейс –

– Но это же ты виноват в том, что я едва не сгорела, – огрызаюсь я, оторвав взгляд от окна. Ведь если бы он не запер нас здесь, ничего из этого бы не случилось.

И, вместо того чтобы убегать от огнедышащего дракона, я находилась бы в башне Джексона. Может быть, я сидела бы на диване, читая книгу, или лежала бы рядом с ним в его спальне, разговаривая о…

– О, ради бога. Надеюсь, мне не придется снова выслушивать длинное рассуждение о том, как тебе нравится ложиться в постель с моим братом. – Он прижимает руку к груди – надо полагать, передразнивая меня: – О, малыш Джекси. Мой маленький вампир-гот. Ты такой сильный и та-а-кой затраханный. И я та-ак тебя люблю. – И он картинно закатывает глаза.

– Знаешь что? Ты отвратителен, – рычу я, оттолкнув его.

– Можно подумать, я слышу это впервые. – Он пожимает плечами: – Впрочем, твое мнение обо мне сложно назвать объективным.

– Мое мнение? Это же ты поубивал половину учеников Кэтмира…

– Ничего не половину. Даже не близко. – Он зевает: – У тебя ложные сведения.

Я хочу сказать, что даже если он убил меньше половины учеников, это ничем не лучше, но в его глазах, в его голосе есть что-то, наводящее меня на мысль, что он принимает мои слова близко к сердцу.

Не то чтобы меня это волновало – ведь этот парень как-никак ответственен за массовые убийства, – но я не из тех, кто бьет лежачего. К тому же, оскорбляя его, я ничего не добьюсь, это не поможет мне выбраться отсюда.

– Можешь оскорблять меня сколько угодно, – говорит Хадсон и, засунув руки в карманы, прислоняется плечом к ближайшей стене. – Но это не решит нашу проблему.

– Да, решить ее можешь только ты… – Я замолкаю, поняв кое-что. – Эй, хватит! Перестань это делать!

– Перестать делать что? – спрашивает он, вскинув брови.

Я сверлю его глазами:

– Ты сам отлично знаешь, что делаешь!

– Au contraire[1]. – Он пожимает плечами с таким невинным видом, что я начинаю думать, что мне зря кажется, что насилие не решает проблем. – Я знаю, что делаешь ты. А я просто принимаю в этом посильное участие.

– Если твое посильное участие включает в себя чтение моих мыслей, то перестань.

– Поверь мне, я бы и сам очень этого хотел, – отвечает он со своей дурацкой ухмылкой. Я начинаю ненавидеть эту ухмылку. – Ведь в твоих мыслях все равно нет ничего интересного.

Мои руки сжимаются в кулаки, меня охватывает негодование от этого признания – и от оскорбления, скрытого в его словах. Мне очень хочется огрызнуться, хочется отчитать его, но я знаю, что ответная реакция только раззадорит его.

А поскольку мне совсем не хочется, чтобы Хадсон Вега поселился в моей голове, я стискиваю зубы, подавляю свое раздражение и цежу:

– Что ж, тогда тебе будет нетрудно не влезать в мою голову, не так ли?

– Если бы это было так легко. – Изобразив досаду, он качает головой: – Поскольку ты заперла нас здесь, у меня нет выбора.

– Я же тебе уже говорила. Это не я заперла нас в этой комнате…

– О, я говорю не об этой комнате. – В его глазах появляется хищный блеск. – Я говорю о том, что ты заперла нас внутри своей головы. И ни ты, ни я не сможем выбраться отсюда, пока ты не примешь этот факт.

– Внутри моей головы? – фыркаю я. – Ты лжешь или спятил?

– Я не лгу.

– Тогда ты спятил, да? – спрашиваю я. Я понимаю, что веду себя несносно, но мне плевать. Ведь, видит бог, сам Хадсон ведет себя несносно с той самой секунды, когда он сказал мне включить этот чертов свет.

– Если ты так уверена, что я ошибаюсь…

– Да, я в этом уверена, – перебиваю его я, потому что так и есть.

Он складывает руки на груди и продолжает, как будто я его не перебивала:

– Тогда почему бы тебе не предложить объяснение получше?

– Я уже изложила тебе мое объяснение, – огрызаюсь я. – Это ты…

Теперь уже он перебивает меня:

– Нет, я говорю о таком объяснении, которое не подразумевало бы, что в этом виноват я, потому что я уже сказал, что это не так.

– А я уже сказала, что не верю тебе, – парирую я. – Потому что если бы все это было в моей голове, если бы я могла выбирать, с кем оказаться запертой, то выбрала бы не тебя. И, уж конечно, не взяла бы с собой эту огнедышащую тварь. Я понятия не имею, что она такое, но знаю, что у меня не настолько больное воображение.

Я оглядываю комнату, смотрю на мишень для метания топоров, на диван, усеянный игровыми джойстиками, на стену с полками, уставленными виниловыми альбомами, на множество гирь и утяжелителей, лежащих на скамье, обитой черной кожей.

И на Хадсона.

Затем я продолжаю:

– Мое воображение не смогло бы создать ничего из этого – не смогло бы создать такую тюрьму.

И, словно для того, чтобы подчеркнуть мои слова, дракон – или что там это такое – врезается в дверь с такой силой, что вся комната сотрясается. Стены дрожат, полки дребезжат, дерево скрипит. И мое и без того уже истерзанное сердце начинает биться как метроном.

Последовав примеру Хадсона, я сую руки в карманы и прислоняюсь к ближайшему стулу. Я делаю это, чтобы скрыть, что мои руки дрожат, а колени так ослабли, что вот-вот подогнутся. Но эти факты касаются только меня – и больше никого.

Хотя он, вероятно, ничего бы не заметил, ведь сейчас он так зациклен на том, чтобы убедить меня в своей извращенной версии событий, что наверняка не обращал внимания на то, что я борюсь с начальной стадией панической атаки.

– С какой стати мне было придумывать все это? – спрашиваю я, с усилием сглотнув, чтобы избавиться от кома в горле. – Уверяю тебя, я не нуждаюсь в приливе адреналина, чтобы чувствовать себя живой. И я не мазохистка.

– Что ж, тогда ты выбрала себе хреновую пару, разве не так? – язвительно отвечает Хадсон. Но он двигается, и я обращаю внимание на это, а не на его слова, потому что каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я не сводила с него глаз. Кричит, что я не могу себе позволить дать ему оказаться там, где я не смогу его видеть.

– Ну да, конечно, угроза здесь – это я, – ехидно фыркает он, когда чудище с грохотом врезается в стену, мимо которой он идет. – А вовсе не эта тварь за стеной.

– Выходит, ты признаешь, что это делаю не я! Что эту тварь – чем бы она ни была – сотворила не я, – радостно говорю я, хотя и понимаю, что пока вокруг нас кружит это чудище, моя радость от победы немного похожа на оркестр на «Титанике», игравший гимн «Ближе, Господь, к тебе», пока корабль шел ко дну. Но после того как я оказалась в Кэтмире, в моей жизни было мало побед, да и те были мелкими, так что я буду крепко держаться за каждую.

Хадсон отвечает не сразу. Я не знаю, потому ли это, что он пытается придумать хороший контраргумент, или потому, что в эту минуту у меня урчит живот – и громко. Но в чем бы ни заключалась причина, она перестает иметь значение, когда дракон вдруг испускает рев, от которого у меня стынет кровь, и делает еще одну попытку попасть внутрь.

И на этот раз он пытается проникнуть не через дверь. Он целится в огромное окно, находящееся прямо передо мной.

Глава 7

Сжечь вошку дотла

– Хадсон –

Я уже переношусь на несколько футов влево, когда Грейс открывает рот, чтобы закричать.

Я хватаю ее уже во второй раз за сегодняшний вечер и прижимаю к себе, когда этот чертов дракон пробивает окно и просовывает внутрь свою огромную голову. Стекло со звоном разбивается вдребезги, его осколки летят во все стороны, но я остаюсь на месте, стараясь преградить им путь.

Само собой, вместо благодарности Грейс истошно вопит прямо мне в ухо. Чего и следовало ожидать.

Мои сверхъестественно чувствительные барабанные перепонки пронзает боль, и я снова начинаю подумывать о том, не лучше ли мне будет предоставить ее самой себе. Ведь это из-за нее мы оказались в такой жопе. Но за осколками стекла следуют несколько струй огня, и я не могу просто перенестись и оставить ее во власти этого дракона.

Когда мы убегаем от него, он ревет так громко, что заглушает вопли Грейс – и на том спасибо, – но ненадолго. У этой девицы определенно на редкость здоровые легкие.

К несчастью.

– Потише, – говорю я, перенесшись вместе с ней к небольшой ванной, находящейся на другом конце комнаты. Возможно, она считает, что ее вопли помогут ей как-то защититься от огня, грозящего поджарить нас, но я хорошо знаю, что это не так. Скорее наоборот, они только сделают этого дракона еще злее.

Мы, вампиры, не единственные, у кого сверхчувствительный слух. И, похоже, этот дракон немного чувствительнее, чем большинство.

Мимо нас пролетает поток огня, и мы вбегаем в узкую дверь ванной, после чего слышится оглушительный грохот. Комната опять сотрясается.

Я быстро оглядываюсь, пытаясь понять, что задумала эта чертова тварь. Я жду, что мне опять придется уворачиваться от огня, но его нет.

Как и самого дракона. Не потому, что он так решил, а потому, что окно, через которое он проник внутрь, тоже исчезло. Его место заняли кирпичи, выкрашенные в тот же цвет, что и стена вокруг них.

– Ни хрена себе. Это сделал не я, – фыркаю я, посадив Грейс на столешницу в ванной. Окна не могут замуровывать себя сами. Кто-то должен это сделать. И в этом случае это сделала Грейс.

Захочет она это признать или нет – передо мной или перед самой собой, – покажет только время.

Хорошо, что она хотя бы перестала вопить. Возможно, мне придется пробыть здесь вместе с ней еще долго, но я все равно считаю это победой. Особенно если она помолчит дольше чем пять минут.

– Как ты смог его остановить? – спрашивает она почти сразу, так что плакали мои пять минут. Но она хотя бы не вопит, так что можно считать это успехом.

– Это не я. – Я кивком показываю на замурованное окно. – Это сделала ты.

– Не может быть. – Но она смотрит на глухую стену, широко раскрыв глаза. – Стены не возникают из воздуха.

– Да нет, похоже, очень даже возникают. – Мою спину жжет адская боль – вот что бывает, когда тебя обжигает драконий огонь. Я сбрасываю с себя то, что осталось от моей рубашки, чтобы оценить нанесенный ущерб и чтобы не давать ткани тереться о рану.

– Что ты делаешь? – орет Грейс слишком близко от моей барабанной перепонки.

Да, ожидать, что она помолчит пять минут, определенно было проявлением чрезмерного оптимизма. Хотя обычно мне не свойственно смотреть на вещи сквозь розовые очки.

– Тебе обязательно так кричать? – ворчу я, отойдя от нее. – Я же здесь, рядом.

– А тебе обязательно раздеваться? – передразнивает она меня, и в ее тоне слышится отвращение: – Я же здесь, рядом.

Я еще никогда не видел, чтобы человек, не имеющий сверхъестественных способностей, был таким надоедливым.

Я стискиваю зубы, чтобы не вонзить их в нее – и совсем не для того, чтобы сделать ей приятное. Я еще никогда никого не убивал, выпивая всю кровь, но ведь все когда-нибудь случается в первый раз. И сейчас Грейс Фостер кажется мне отличной кандидаткой для того, чтобы начать.

Разумеется, если я сделаю это, мне придется остаться заточенным здесь навсегда, но это мне не в новинку. Ведь большую часть жизни я провел в заточении. По крайней мере, тогда здесь снова станет тихо.

– В следующий раз я не стану мешать этому дракону сожрать тебя. – Я поворачиваюсь, пытаясь определить, какой ущерб нанесло комнате это чертово летающее чудище. Но что бы там ни говорилось в безумных байках о сверхъестественных существах, вампиры не обладают способностью поворачивать голову на 180 градусов.

А жаль. Сейчас такая способность была бы очень кстати, ведь я как-никак не могу посмотреть на себя в зеркало. Но мне доводилось бывать и в худших переделках, и я всегда справлялся. Так почему сейчас должно быть иначе?

– Что ты делаешь? – опять спрашивает Грейс – на сей раз с нормальным количеством децибел. Слава богу.

Может быть, поэтому я говорю ей правду:

– Дракон обжег меня.

– Что? – потрясенно выдыхает она. – Дай я посмотрю.

– Это необязат…

– Не тебе говорить мне, что обязательно, а что – нет, – отвечает она, схватив меня за плечи прежде, чем я успеваю договорить.

Я так удивлен, что не противлюсь, когда она поворачивает меня, как виниловый диск на моем любимом проигрывателе.

– О боже!

Она опять вопит. Честное слово, когда она не говорит нормально, она неизменно вопит так, что это причиняет мне боль.

Это чудо, что Джексон терпит такое.

Хотя, если у тебя есть кто-то, кому ты небезразличен настолько, чтобы поднимать такой шум, это, вероятно, облегчает боль в барабанных перепонках. Не говоря уже обо всех остальных видах боли.

– Это сделал с тобой дракон? – спрашивает она так громко, что у меня болят уши.

На сей раз я не сдерживаюсь и морщусь – может быть, теперь она наконец сообразит, что к чему, и умерит количество децибел – и одновременно отодвигаюсь в сторону.

– Определенно это сделал не я сам.

– Да, конечно, но мне казалось, что на вампирах все заживает быстро, разве нет? Разве это не один из плюсов вашего вида?

– Если честно, в нем вообщем нет минусов, – ухмыляюсь я.

Теперь я стою лицом к зеркалу, и, хотя я не могу видеть в нем собственное отражение, зато вижу, как она картинно закатывает глаза:

– Ладно, понятно. Наверное, так оно и есть. Но ты не ответил на мой вопрос. Разве среди твоих особых способностей нет такой, которая позволила бы избавиться от большей части этих ожогов?

– Я вампир, а не супергерой, – сухо отвечаю я.

Она смеется:

– Ты же знаешь, что я имею в виду.

Вообще-то да, знаю. Наверное, именно поэтому я уступаю и пускаюсь в объяснения, хотя и взял себе за правило никогда ничего не объяснять о себе самом.

– Если бы меня обжег обычный огонь, это причинило бы мне боль, но ожог зажил бы за пару минут. Однако эти ожоги от драконьего огня, поэтому они болят намного больше, чем обычные. И дольше заживают.

– Насколько дольше? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами и тут же жалею об этом, поскольку из-за этого движения мою спину опять пронзает жгучая боль.

– Это займет пару дней или около того.

– Это жесть, – шепчет она и на сей раз смотрит на мою спину без прежней жесткости во взгляде. Теперь этот взгляд мягче, и в нем появилось что-то похожее на участие – или на жалость.

Как бы то ни было, мне от этого не по себе. А тут она еще и протягивает руку и кладет ее на мою горящую спину.

Я напрягаюсь, готовый к новому приступу боли, но нет – ее прикосновение не причиняет мне боли. Это даже приятно. Куда приятнее, чем должно бы быть.

Вот черт. Черт.

Потому что эта ситуация только становится все хуже.

Глава 8

Ешь, пей и гляди в оба

– Грейс –

Хадсон дрожит, когда я провожу пальцем по краям ожога.

– Прости. – Я отдергиваю руку, чувствуя себя чудовищем. – Я старалась делать это мягко. Больно?

– Нет. – Его ответ короток, но теперь в тоне нет брюзжания. Он просто бесцветен. Не знаю почему, но от этого хуже.

Он стоит ко мне спиной, и я смотрю в зеркало, чтобы увидеть выражение его лица. Однако в зеркале отражаюсь я одна. Там определенно не видно вампира с каменным лицом и темпераментом посаженного в клетку тигра, вампира, имеющего самые выразительные глаза, которые я когда-либо видела.

Потому что вампиры не отражаются в зеркалах.

Осознание захлестывает меня, и я снова ошарашенно думаю о том, насколько моя теперешняя жизнь отличается от той, какой она была всего пару недель назад. И не только из-за гибели моих родителей, появления Кэтмира и Джексона, а из-за того, что я в самом деле живу среди чудовищ.

Хотя сейчас речь идет только об одном чудовище, вот об этом, – думаю я, глядя на Хадсона. И это не просто чудовище, не абы какое. Я застряла здесь с таким чудовищем, перед которым другие чудовища испытывают страх.

С тем единственным чудовищем, которое ухитрилось уничтожить многих из них силой мысли. С помощью простого шепота.

Это осознание вселяет страх. Или должно вселять страх. Сейчас, когда я смотрю на обожженную спину Хадсона, он кажется мне совсем не таким страшным, как мне о нем рассказывали. Сейчас он кажется мне обычным парнем.

И к тому же весьма привлекательным.

Эта мысль приходит мне на ум сама собой, но, когда это происходит, я не могу не признать, что это правда. Если не принимать в расчет его социопатические и психопатические склонности, Хадсон очень привлекательный парень.

Конечно, он не такой привлекательный, как Джексон – таких, как Джексон, просто не бывает, – но он определенно красив. Разумеется, если рассматривать его отстраненно, не испытывая к нему интереса. Как я вообще могу испытывать к нему интерес, если в школе меня ждет самый сексуальный, самый лучший парень на свете?

Ждет и, вероятно, психует, потому что не знает, что со мной произошло.

При этой мысли на глаза наворачиваются слезы.

Мне нехорошо от мысли, что Джексон беспокоится обо мне. Как, вероятно, и Мэйси, и дядя Финн. За то недолгое время, что я провела в Кэтмире, я успела очень их полюбить, и мне невыносимо сознавать, что мое отсутствие причиняет им боль. И особенно невыносимо, что это причиняет боль Джексону, который для меня не просто бойфренд. Он моя пара.

Я все еще не до конца понимаю, что это значит – иметь пару, но знаю, что Джексон мой, что он принадлежит мне. Мне больно от того, что его нет рядом, но я хотя бы знаю, что он цел и что ему ничего не угрожает. И я даже не представляю себе, насколько ему сейчас хуже, чем мне, ведь он не знает, где я и все ли со мной в порядке. Особенно если учесть, что последним человеком, с которым он меня видел, был Хадсон.

– Бедный малыш Джекси. Должно быть, он так страдает. – Мне не нужно смотреть на Хадсона, чтобы догадаться, что сейчас он картинно закатывает глаза.

Я раздраженно бросаю:

– Если ты не способен понять, что он сейчас переживает, это еще не значит, что нужно насмехаться над ним.

– Ты что, боишься, что его хрупкое эго этого не выдержит? – парирует он.

– Скорее, я боюсь, что не выдержу и придушу тебя, если будешь вести себя как придурок.

– Сделай одолжение. – Хадсон сгибает колени, чтобы я могла достать до его шеи. – Давай.

Части меня хочется принять его предложение, показать ему, что ему стоило бы опасаться меня, хотя совершенно очевидно, что он ничуть меня не боится. Однако другая часть меня слишком напугана, чтобы даже пытаться это сделать. Пусть я и сумела выбраться из западни, которую приготовила для меня Лия, но очевидно, что я не смогла бы справиться с вампиром. Особенно с таким сильным, как Хадсон.

В этом мире определенно невыгодно быть обыкновенным человеком. Впрочем, это недостаток в любом мире. Достаточно посмотреть на моих родителей.

На мгновение перед мной встает лицо моей матери. Но я захлопываю дверь перед этим образом – перед ней, – чтобы не дать себе впасть в уныние. Чтобы не дать себе погрузиться в боль от ее утраты, тем более теперь, когда я оказалась заперта в этом месте вместе с…

– Прости, что я прерываю твой праздник жалости к себе, пока он не стал совсем уже слезливым, – говорит Хадсон. – Но сначала мне надо задать тебе один вопрос. Если ты собираешься провести этот вечер, жалея себя, не могла бы ты сначала дать мне десять минут, чтобы помыться? Мне хотелось бы принять душ до того, как ты окончательно меня усыпишь.

Его слова доходят до меня не сразу, а когда доходят, меня охватывает негодование. Руки трясутся, сводит живот, и меня так и подмывает наброситься на него. Но я не доставлю ему удовольствия думать, что он смог задеть меня. Он этого недостоин.

– Мне жаль сообщать тебе это, принцесса, но я нахожусь в твоей голове, а значит, уже знаю, что задел тебя.

Если такое вообще возможно, сейчас у него сделался еще более скучающий тон.

Это злит меня еще больше. Скверно уже и то, что мне приходится мириться с присутствием этого парня в моей голове, но от сознания того, что он может читать каждую мою мысль, у меня вообще срывает крышу.

Но, хотя я понимаю его намек, я не могу не огрызнуться:

– Я презираю тебя.

– Надо же, а я-то думал, что скоро мы с тобой станем лучшими друзьями, – невозмутимо иронизирует он. – Все ждал, когда мы начнем плести друг другу фенечки и обмениваться советами о том, где лучше заводить романтические знакомства.

– Боже. – Мои руки сжимаются в кулаки, и меня так и подмывает врезать по его самодовольному лицу со слишком уж правильным носом. – Неужели тебе никогда не надоедает быть козлом?

– Пока что этого не произошло. – Он делает паузу, будто раздумывая, затем пожимает плечами: – Быть может, если ты продержишь нас здесь достаточно долго, то мы оба узнаем ответ на этот вопрос.

– Мы что, опять вернулись к этой теме? – спрашиваю я, обреченно вздохнув.

Я устала и нахожусь на грани нервного срыва – кто в такой ситуации чувствовал бы себя иначе? – и от споров с Хадсоном мне только становится хуже.

– Ты похож на заевшую пластинку.

– А ты похожа на наивную девочку.

– Наивную? – повторяю я, оскорбившись.

Он вскидывает бровь:

– Это либо наивность, либо невежество. Что из этого ты предпочтешь?

– То, что поможет быстрее избавиться от тебя, – парирую я.

Я горжусь этим язвительным ответом – вернее, гордилась бы, если бы в это мгновение у меня опять не заурчало в животе. И притом громко.

От смущения у меня вспыхивают щеки, особенно когда Хадсон ухмыляется.

– Знаешь, – задумчиво говорит он, потирая затылок, – есть способ решить этот спор раз и навсегда.

– И какой же?

Он выходит из ванной и направляется к крошечной кухне, находящейся в углу комнаты.

– Мы посмотрим, какой здесь запас еды.

– И что это докажет? – спрашиваю я, следуя за ним.

Он бросает на меня взгляд, будто спрашивая, не придуриваюсь ли я. Но в конце концов все-таки отвечает:

– Я же вампир.

Он произносит это так, будто это все объясняет – и, видимо, так и есть, поскольку он явно говорит о крови, – и открывает полку кухонного буфета.

– Если бы это было моих рук дело, то я наверняка не наполнил бы этот шкаф… – Он достает с полки синюю коробку. – Вишневым печеньем «Поп-Тартс».

Глава 9

Клыки у шеи

– Грейс –

– Я даже не знаю, что собой представляют эти самые «Поп-Тартс», – продолжает он, вертя коробку в руках, как будто, глядя на нее, он сможет понять, что это такое.

Судя по пустоте в глазах, он действительно этого не знает, и я впервые начинаю думать, что он говорит правду. Это идет вразрез со всем тем, что я знаю о нем, со всем, во что я хочу верить, но, открыв еще пару полок, я понимаю, что вряд ли тому, что здесь происходит, есть другое объяснение.

Потому что эти полки забиты моими любимыми снеками. Крекерами с арахисовым маслом. Попкорном. Чипсами с солью и уксусом. И здесь же стоят банки «Доктор Пеппер». Это кажется мне странным, но ровно до тех пор, пока я не открываю маленький холодильник рядом с плитой и не обнаруживаю в двери еще десять банок «Доктора Пеппера», газировку Liquid Death – разумеется, со вкусом лайма – и несколько банок моей любимой содовой со вкусом грейпфрута Pamplemousse La Croix.

Здесь также есть ящик яблок, гроздь красного винограда, несколько груш и ингредиенты для нескольких горячих тостов с сыром.

Так что либо тот, кто выбирал продукты для этой кухни, имел вкусы, удивительно похожие на мои, либо каким-то образом все это действительно сделала я сама. Если учесть, что я обыкновенный человек, не имеющий абсолютно никаких сверхъестественных способностей, то это кажется невозможным. Однако мы имеем то, что имеем.

Но поскольку всего две недели назад нынешняя реальность вообще казалась мне невозможной – особенно моя любовь к вампиру и родственные связи с ведьмой и ведьмаком, – я решаю воздержаться от комментариев. Во всяком случае, пока.

Взяв из холодильника яблоко и банку La Croix, я поворачиваюсь к Хадсону, который вернулся на кухню, одетый в новую рубашку. Слава богу.

Я ожидаю, что он будет злорадствовать, но вместо этого он просто стоит, опустив голову и опираясь руками на рабочую поверхность с таким видом, будто это единственное, что не дает ему упасть.

Больше того, он дрожит. Это едва различимая дрожь, которой я бы, возможно, и не заметила, если бы не наблюдала за ним так пристально. Но я наблюдаю за ним и не могу этого не видеть. Его лицо бесстрастно, выразительные глаза опущены, но за эти последние несколько недель я научилась распознавать боль.

И хотя кое-кто сказал бы, что Хадсон заслужил эту боль, поскольку он столько всего натворил, я не могу не вспоминать, что драконий огонь обжег его, когда он спасал меня. А значит, я должна помочь ему, нравится мне это или нет.

И, не дав себе времени подумать – а также не дав ему времени сказать что-то, что заставило бы меня передумать, – я возвращаюсь в ванную и достаю из-под раковины коробку с лекарствами. Я не даю себе возможности задаться вопросом о том, откуда я знаю, что аптечка хранится именно здесь, включая пузырек перекиси водорода, ибупрофен и крем с антибиотиком, притупляющий боль. Вместо этого я просто беру все это плюс марлю и бинты и иду обратно на кухню.

К Хадсону.

– Сними рубашку, – строго командую я, открутив крышку с пузырька с перекисью водорода.

Он не сдвигается с места. Хотя его губы изгибаются в саркастической усмешке:

– Не хочу тебя обидеть, кудряшка, но ты совсем не в моем вкусе.

– Послушай, Хадсон, я знаю, что эти ожоги болят. Я предлагаю тебе помощь. И на сей раз не передумаю.

– Не бери в голову. – Он выпрямляется и засовывает руки в карманы, явно желая напустить на себя беззаботный вид. Это, вероятно, удалось бы ему лучше, если бы его не продолжала бить дрожь. – Я могу о себе позаботиться.

– А по-моему, если бы это было так, ты бы уже это сделал, – отвечаю я. – Так что не мог бы ты просто перестать болтать и снять рубашку, чтобы мы покончили с этим?

Он выгибает одну бровь:

– Ну как я могу отказаться от столь заманчивого предложения? – Он смотрит на лекарства в моих руках. – Но, хотя я ценю твою заботу, ничто из этого не сработает.

– Ах, вот как. – Об этом я не подумала. – А что, вампиры невосприимчивы к человеческим лекарствам?

– Ну почему же. Но мы невосприимчивы почти ко всему, что лечат лекарства, предназначенные для людей. – Он кивком показывает на крем в моей руке. – Например, к бактериям, которые должен убивать этот крем с антибиотиком. Мне он не нужен, потому что бактерии не могут причинить мне вред.

– Понятно. – Я киваю. – Но я выбрала этот крем не потому, что он убивает микробы, а потому, что он притупляет боль. И, думаю, нам стоит попытаться воспользоваться им. Если ты, конечно, не думаешь, что этот крем может усилить действие драконьего огня.

Он начинает пожимать плечами и тут же спохватывается, морщась:

– Не знаю, работает эта штука или нет. Оставь ее здесь, я попробую проверить.

– Ты попробуешь проверить? – Я с сомнением смотрю на него. – Я знаю, что вампиры могут почти все – во всяком случае, они так говорят, – но я уверена, что тебе понадобится помощь, чтобы добраться до своей спины.

– Я привык делать все сам. Мне не нужна никакая…

– Помощь, – договариваю я, стараясь не обращать внимания на жалость, охватившую меня при мысли, что кто-то – даже Хадсон – может быть так одинок, что ему приходится все делать самому. – Бла-бла-бла. Оставь это, мальчик-красавчик, мне уже приходилось слушать все эти отмазки.

– Мальчик-красавчик? – повторяет он с еще больше выраженным британским акцентом. Я знаю его всего несколько часов, но почему-то уверена, что он никогда еще не был так оскорблен.

Вот и хорошо. Мне совсем не хочется заводить дружбу с гнусным старшим братом Джексона. Но я не могу спокойно смотреть, как он страдает, если в моих силах ему помочь. Я бы сделала это для кого угодно.

К тому же, если он лжет и все это его рук дело, думаю, будет лучше, если он останется жив. Потому что я не представляю, как мне выбраться отсюда без его помощи.

– Не смотри на меня такими удивленными глазами, – говорю я, открыв пакетики с марлей. – Ты пьешь кровь, а эта штука впитывает ее.

– Это не одно и то же, – ворчит он.

Я откручиваю крышку тюбика с кремом.

– Ты говоришь это, потому что не знаешь, каково это, когда кто-то питается тобой.

– А ты это знаешь? – В его глазах появляется новое выражение, от которого меня охватывает страх.

Но я ему этого не покажу. Если дать такому парню, как он, палец, он откусит всю руку.

– Просто повернись, – командую я своим самым скучающим тоном и беру перекись.

К счастью, странное выражение в его глазах уже пропало. И он просто складывает руки на груди и с досадой смотрит на меня. Он все еще выглядит чертовски устрашающе, хотя в его взгляде и таится боль.

Но этот вид меня не пугает. Как-никак большую часть моей первой недели в Кэтмире Джексон смотрел на меня точно так же, так что теперь я к этому уже не восприимчива.

– Тебе придется обнажить свои клыки куда больше, если ты хочешь меня напугать, – говорю я, опять прибегнув к самому скучающему своему тону.

– Нет проблем. – И его клыки вмиг придвигаются к моей шее.

– Не искушай меня, – рычит он, и я чувствую, как его дыхание обдает мое ухо. – Ты тут не единственная, кому хочется есть.

От страха мое сердце трепещет, как крылышки колибри, пульс у меня делается частым, нитевидным, но я ни за что не доставлю ему удовольствия понять, как сильно я боюсь.

Боюсь его, этого места, боюсь никогда больше не увидеть Джексона.

И я просто откидываю свои кудри в сторону и поворачиваю голову так, чтобы оказаться с ним нос к носу, и говорю:

– Выкуси! – И одновременно выливаю на его спину полбутылки перекиси водорода, хотя он так и не снял с себя рубашку.

Глава 10

Сжигая твои штаны

– Хадсон –

– За каким хреном ты сделала это? – реву я, когда моя спина вдруг начинает гореть огнем, а мокрая рубашка прилипает к ожогам.

– Не хнычь, что ты как маленький? – отвечает Грейс, высвободившись из моей хватки. – Твою спину надо было продезинфицировать.

– Я же тебе уже сказал, что это не имеет значения, – рявкаю я и стаскиваю с себя рубашку. Когда прохладный воздух касается моих ожогов, я невольно морщусь: – У нас же не бывает инфекций!

– Вообще-то ты не из тех, кому я могла бы поверить на слово, – говорит она, заходя мне за спину. – Не знаю, помогает тебе перекись или нет, но она точно не сделает тебе хуже.

– Ты говоришь это, потому что сейчас не у тебя спина горит, как в аду.

– Перестань ныть. Это начинает надоедать.

Мне хочется огрызнуться, но вместо этого я только сжимаю зубы. Хотя я еще не очень хорошо успел узнать Грейс, я уверен, что, что бы я сейчас ни сказал, она назовет это нытьем.

Это просто смешно, если учесть, что она сопряжена с моим младшим братцем, который никогда не говорит ничего прямо и только и делает, что жалуется или ноет. Но надо думать, узы сопряжения превращают даже худшее дерьмо в конфетку. А жаль.

Грейс достает из пакета марлю, и я с опаской смотрю на нее:

– Дальше я могу и сам.

– Ага, как же.

Сейчас ее голос звучит так же сухо, как и мой собственный. И так же недовольно. Должен сказать, что это отнюдь не внушает мне доверия к ее навыкам оказания первой помощи.

Я готовлюсь к тому, что сейчас она начнет тереть этой марлей мои ожоги, поскольку она, как мне кажется, не очень-то компетентна. Но ее прикосновение оказывается на удивление осторожным – она всего лишь промакивает мою спину, убирая с ожогов избыток перекиси, а не втирая ее, что могло бы причинить еще больше боли.

Ее прикосновение не мешает боли распространяться и проникать из мышц в кости, но оно не усугубляет ее. Поэтому я остаюсь на месте и позволяю ей производить свои манипуляции. Я делаю это еще и потому, что мне приятно, что меня касается хоть кто-то – пусть даже платонически, пусть даже она сопряжена с моим братом, – ведь я столько лет был совершенно один.

– Теперь я наложу крем, – говорит мне Грейс. – Надеюсь, он тебе поможет.

Сам я на это не рассчитываю, но продолжаю стоять на месте, пока она выдавливает крем на пальцы. Однако, когда они касаются моей спины, я напрягаюсь.

– Тебе хуже? Я стараюсь действовать осторожно.

– Нет, все путем, – отвечаю я, потому что, как ни странно, это правда. Везде, где меня касаются ее пальцы, боль утихает. Она не исчезает совсем, но любое понижение градуса, превращение ее из невыносимой в просто неприятную, кажется огромным достижением.

Ее пальцы продолжают скользить по моей обугленной коже, и на место нестерпимого жжения приходит приятная прохлада, сменяющаяся ощущением тепла, которое заставляет меня оглянуться. Грейс может сколько угодно утверждать, что она обыкновенный человек, но никакой человеческий крем – пусть даже болеутоляющий – не мог иметь такого эффекта.

Нет, врачует не он, а сама Грейс – знает она это или нет.

Но я не в том настроении, чтобы пускаться в рассуждения об этом и снова слышать от нее, что я не знаю, о чем говорю. Я предпочитаю держать свои домыслы при себе. Незачем сообщать ей о том, что она могла бы использовать против меня.

Двести лет, на протяжении которых я был игрушкой, зависящей от капризов отца, научили меня, что это глупо.

– Ну все, кажется, я намазала все твои ожоги. – Грейс делает шаг назад. – Думаю, нам не стоит их бинтовать. Они уже выглядят лучше, но, вероятно, надо дать им возможность подышать.

Я смотрю, как она закручивает тюбик с кремом, и пытаюсь не обращать внимания на тот факт, что теперь, когда она больше не касается меня, мои ожоги стали болеть сильнее, чем когда она это делала. Это злит меня, хотя я и понимаю, что дело в каком-то целительском даре, о котором она даже не подозревает. Просто мне не нравится думать, что мне может быть кто-то нужен – для чего бы то ни было. И еще больше мне не по душе чувствовать себя обязанным паре моего брата.

Поэтому я и не благодарю ее за помощь. И не задерживаюсь рядом с ней для болтовни. Вместо этого я переношусь в зону спальни, расположенную на противоположном конце комнаты, пока Грейс идет к мойке, чтобы помыть руки.

– Эй! Что ты делаешь? – вопит она, когда я беру с кровати кучу декоративных подушек и бросаю их на пол.

По-моему, мои действия не нуждаются в объяснениях, поскольку говорят сами за себя, так что я не снисхожу до ответа. Вместо этого я ищу, чем еще можно было бы заняться, и, взявшись за стеганое лоскутное одеяло, стаскиваю его в изножье кровати.

Грейс не может переноситься, и ее ноги ужасно короткие – как и все в ней, – так что у нее уходит добрая минута на то, чтобы проделать путь, который у меня занял около трех секунд. Но в конечном итоге она все-таки добирается до зоны спальни и, подбоченившись, спрашивает:

– Ты в самом деле собираешься лечь спать? Сейчас?

– У меня была тяжелая неделя, принцесса. Я устал. – Я стою к ней спиной и разбираю постель.

– Да, но мы же еще не придумали, что нам делать! – Она так возмущена, что в конце этой фразы ее голос начинает звучать немного пискляво.

– И сегодня мы этого точно не придумаем. – Словно для того, чтобы поставить на этом акцент, дракон именно сейчас с грохотом врезается в крышу. Вся комната трясется.

– Неужели ты в самом деле думаешь, что мы сможем спать, пока рядом кружит эта тварь, пытаясь найти способ попасть внутрь? – Она смотрит на потолок, будто ожидая, что он может в любую минуту обвалиться.

– Он не попадет внутрь, – отвечаю я, и в моем тоне звучит уверенность, которой я, по правде говоря, вовсе не чувствую. – А если попадет, мы с ним справимся.

– Справимся? – Она уже не пищит, а визжит: – И как же мы, по-твоему, сможем это сделать?

– У меня есть пара козырей в рукаве, – говорю я, взглянув на замурованное окно. – Как и у тебя самой.

– Ты что, в самом деле опять хочешь вернуться к этой теме? – спрашивает она. – Я этого не делала, это не я.

– Хорошо, ладно.

Поскольку я здорово измотан – возвращение «из мертвых» довольно утомительно, – я не спорю с ней. Вместо этого я расстегиваю свой ремень.

Я ожидаю, что этого будет достаточно, чтобы заставить ее обратиться в бегство, но Грейс только с прищуром смотрит на меня. Похоже, она встала в позу и готова к еще одному спору.

Жаль, но сам я к этому не готов. И потому начинаю расстегивать пояс брюк.

Но она и ухом не ведет, только складывает руки на груди и прислоняется плечом к стене.

Должен признаться, что я немного впечатлен. Но я не сдам назад, хотя вижу, что она этого ожидает.

Так что теперь у меня остается только один вариант.

Я расстегиваю молнию на ширинке, и мои классические брюки «Армани» падают на пол к моим ногам.

Глава 11

Спать как неубитый

– Грейс –

Хадсон Вега носит боксеры.

И не абы какие, а «Версаче», раноцветные, пестрые: в них есть красный, зеленый, синий, персиковый и золотой, и закрывают они совсем немного.

Эти трусы не похожи ни на какие другие из тех, что мне доводилось видеть. Они аляповаты и не только ничуть этого не стесняются, а, напротив, выставляют это напоказ. На одной их стороне красуется герб, на другой изображение затейливой короны, а в середине, в районе паха, изображен меч – да, черно-сине-золотой меч.

Не знаю, что это такое – реклама или мания величия – и не имею намерения это выяснять. Но даже я не могу не признать, что Хадсон, возможно, единственный человек на планете, кто действительно хорошо выглядит в этих трусах.

Хотя я никогда не дам ему этого узнать – особенно потому, что мне нет никакого дела до того, хорошо он выглядит в этих трусах или нет.

Поэтому вместо того, чтобы пялиться на самый кричащий предмет нижнего белья, который я когда-либо видела, и на вампира, на которого они надеты, я спрашиваю:

– Ну и что? Ты думаешь, что можешь без предупреждения лечь спать, поскольку ты вампир, а я всего лишь жалкий маленький человек?

– Хочу заметить, что это твои слова, а не мои. – Он смотрит на меня с улыбкой, будто созданной для того, чтобы вывести меня из себя – высокомерной, безразличной, беззаботной и такой грозной, что у меня по спине начинают бегать мурашки.

Все это должно было бы послужить мне предупреждением, но почему-то я все равно удивляюсь, когда он поворачивается, чтобы взбить подушку – и я вижу на его заднице чертов замок. Или это греческий храм на горе Олимп? Сложно сказать. Он небрежно бросает через плечо:

– К тому же я полагал, что ты присоединишься ко мне.

Ну ладно, может, я и в самом деле наивна, потому что я никак не ожидала такого.

– Я же пара твоего брата, – рявкаю я, когда мое потрясение наконец проходит. – Я никогда не соглашусь спать с тобой. Никогда.

– О нет, только не это, – отвечает он с совершенно непроницаемым лицом. – Как же я это переживу?

– Ты настоящий говнюк, ты это знаешь? – рычу я.

– Да, полагаю, прежде этот вопрос уже поднимался. – Он поворачивается, чтобы взбить подушку и на другой стороне кровати, совершенно безразличный ко всему, что я говорю.

Но я все равно продолжаю. Неизвестно, сколько нам предстоит проторчать здесь вместе, а значит, надо прояснить кое-что.

– Не знаю, что ты думаешь по поводу того, что здесь должно произойти, но я могу заверить тебя, что этого не будет.

Он поворачивается ко мне снова, и я больше не вижу перед собой того язвительного придурка, с которым я имела дело весь вечер. Вместо этого передо мной стоит очень усталый парень.

– Спи, Грейс. Я хочу одного – поспать. – С этими словами он ложится в постель, укрывается одеялом и поворачивается спиной к середине кровати.

Для него это просто еще один способ показать, что он совсем не опасается меня. Меня охватывает смущение – еще до того, как он говорит:

– Ты можешь спокойно лечь на другой стороне. Обещаю, что оставлю клыки при себе на то время, пока ты будешь спать.

– Я опасаюсь не твоих клыков, – отвечаю я прежде, чем успеваю подумать. И мое смущение превращается в ужасное унижение, когда эти слова повисают в воздухе между нами.

Боже. Поверить не могу, что я это сказала.

Мои щеки горят, и это еще до того, как он бормочет:

– Что ж, этого ты тоже можешь не опасаться. – Сейчас голос у него впервые стал таким же усталым, как и вид. – Спокойной ночи, Грейс.

Я не отвечаю ему, но ясно, что он этого и не ожидает. Об этом говорит уже хотя бы то, что он закрывает глаза и сразу же засыпает.

Во мне опять просыпается острое желание бежать. Если у меня есть хоть один шанс убежать от него, шепчет мне часть моего мозга, то этот шанс надо использовать сейчас. Сейчас он измотан, не готов к неожиданностям и ему слишком больно, чтобы беспокоиться о моем исчезновении.

Но снаружи по-прежнему летает дракон. Я слышу, как хлопают его крылья, когда он кружит над крышей, и в моей душе отдаются его жуткие крики.

Я оказалась в ловушке между двумя суперхищниками.

Да, тот, кто сказал, что наверху пищевой цепочки стоит человек, явно был глупым оптимистом.

Глава 12

Грейс на блюдечке

– Грейс –

Не знаю, сколько времени я наблюдаю за тем, как Хадсон спит.

И секунды кажутся мне минутами.

А минуты часами.

Но время идет, и становится все очевиднее, что Хадсон действительно спит. И собирается спать дальше.

Это хорошая новость – отличная новость, – и я начинаю дышать свободно, впервые с тех пор, как мы оказались здесь. Я отхожу все дальше от зоны, которая служит здесь спальней.

Мне все еще хочется есть – я так и не съела то яблоко, которое взяла из холодильника, – и я иду в сторону кухни. Я двигаюсь медленно, стараясь ни во что не врезаться и не делать резких движений, которые могли бы разбудить Хадсона. Или, хуже того, завести его.

Едва я оказываюсь в кухне, как мой живот снова урчит, как будто он ждал именно этой минуты, чтобы привлечь к себе внимание, минуты, когда почувствовал себя в безопасности – когда я сама почувствовала себя в безопасности. Но безопасность – понятие относительное, когда ты находишься в одной комнате с социопатом, так что я не чувствую себя так уж спокойно.

Я продолжаю поглядывать на него, тихонько шаря в выдвижных ящиках в поисках предметов первой необходимости. Я нахожу консервный нож, зарядку для телефона, и наконец натыкаюсь на самое нужное: нож. И не абы какой, а сверхострый мясницкий нож.

Я подумываю о том, чтобы вместо него взять один из топориков, которые Хадсон метает по мишени, но их всего четыре. Шансы, что он заметит пропажу одного из них, весьма высоки, а я этого совсем не хочу.

Разумеется, я понимаю, что, если Хадсон решит напасть на меня, меня не защитят ни топор, ни нож. Но я не собираюсь преподносить ему себя на блюдечке.

Кровь Грейс – как и все остальное, что во мне есть – не достанется ему и не значится в его меню. Лучше умереть, сражаясь, чем прекратить сопротивление и позволить старшему брату Джексона убить меня. Он и так уже нанес моей паре достаточно вреда. И я не дам ему отнять у Джексона еще меня.

Во всяком случае не сделаю этого, не оказав сопротивления.

Нож лежит рядом со мной на кухонном столе, когда я беру хлеб и быстро сооружаю сандвич с сыром. Я съедаю его стоя, глядя на спящего Хадсона. Он не шевелится.

Закончив есть, я беру из холодильника банку «Доктора Пеппера» и иду к тому дивану, который стоит ближе всего к двери – и дальше всего от кровати. Улегшись, я ставлю банку на стол, а нож кладу между подушек. После этого я опять достаю из кармана телефон.

Играя с приложениями на телефоне – единственным, что работает, поскольку я не могу ни позвонить, ни отправить сообщение, – я жду, когда Хадсон устанет от игры, в которую он играет, и превратится хищника, которого, как я знаю, он собой представляет. Притом он даже не пытался скрыть это от меня.

Но проходит час, а он так ничего и не предпринимает. Вместо этого он продолжает лежать в кровати так неподвижно, что я несколько раз приглядываюсь, чтобы проверить, дышит ли он. И убеждаюсь, что, к сожалению, да, он дышит.

Меня охватывает усталость, она накрывает меня, как цунами, притупляя решимость бодрствовать и бдеть. И последнее, что я делаю, прежде чем заснуть, это вывожу на экран нашу фотку с Джексоном.

Я сделала ее три дня назад в его комнате. Мои занятия с Мэйси и Гвен закончились раньше, чем мы планировали, и, вместо того чтобы вместе с Мэйси вернуться в нашу комнату, я зашла в башню, чтобы пожелать Джексону спокойной ночи.

Он только что вышел из душа и выглядел и пах восхитительно. Его черные волосы были мокрыми и облепили щеку со шрамом, его обнаженная грудь еще оставалась немного влажной, и на его лице играла заразительная улыбка.

Поэтому на этой фотке я и прижимаюсь к его груди – находясь к нему спиной – и моя улыбка сияет ярче северного сияния, мерцающего в окне на заднем плане. Он пытался уговорить меня бросить затею с селфи и улечься в разобранную постель справа от нас, но я стояла на своем.

Хотя мы многое пережили вместе, наши отношения начались совсем недавно. А значит, у меня очень мало совместных фотографий. Поэтому я хотела сделать это фото и постаралась объяснить это ему.

И теперь, сидя в одиночестве на диване, я так рада, что все-таки настояла на своем. Потому что это дает мне что-то, на чем я могу сосредоточиться посреди всей этой непонятной хрени. Что-то, к чему я хочу попытаться вернуться.

И я держусь за телефон – и за фотографию в нем – так крепко, как только могу.

И пытаюсь вспомнить, как звучит голос Джексона, когда он говорит, что любит меня.

Глава 13

Моя жизнь – это открытый телефон

– Грейс –

Я просыпаюсь медленно, чувствуя тепло и слыша голос кузины, говорящей, что она ждет не дождется, когда я прибуду в Кэтмир.

У меня уходит минута на то, чтобы вспомнить, где я нахожусь и с кем. И, вспомнив все те ужасные вещи, которые произошли со мной вчера, я сажусь так резко, что едва не падаю с дивана.

– Мэйси? – зову я, убирая с лица непокорные кудри и молясь о том, чтобы все это оказалось сном. Чтобы вся та странная хрень, которая случилась вчера, оказалась просто самым замысловатым кошмаром, который мне когда-либо снился. – Что тут происх…

Я замолкаю, заметив три вещи. Во-первых, я накрыта на редкость мягким и теплым одеялом. Во-вторых, Мэйси тут нет. И, в-третьих, Хадсон Вега держит в руках мой телефон. Хуже того, похоже, он воспользовался тем, что я спала, чтобы просмотреть его содержимое. Вот ублюдок.

– Эй! – кричу я, пытаясь выхватить у него телефон. Но в горле у меня пересохло, я едва успела продрать глаза, и в моем нынешнем полусонном состоянии моя координация не идет ни в какое сравнение с координацией вампира. Тем более такого вампира, как Хадсон.

Он вскакивает с дивана и оказывается в середине комнаты еще до того, как я успеваю выбраться из-под этого чертова одеяла, которым, по-видимому, накрыл меня он. Это кажется мне странным, непонятным – то, что Хадсон сделал для меня что-то хорошее, – хотя я смутно помню, что в середине ночи я замерзла.

– Какого черта? Что ты творишь? – ору я и, не обращая внимания на мое бешено стучащее сердце и позабыв о спрятанном в диване ноже, бегу к нему. Одна половина моего сознания кричит, что злить его опасно, но другая так же громогласно требует, чтобы я вернула свой телефон.

И я прислушиваюсь к этой второй половине, потому что я ни за что не соглашусь торчать здесь с Хадсоном, все время испытывая перед ним страх, каким бы страшным он ни был.

– Отдай, – говорю я, пытаясь забрать у него телефон.

– Успокойся, принцесса, – отвечает он, держа его так, чтобы я не могла его схватить. – Я просто проверял, нет ли в нем чего-нибудь такого, что мы могли бы использовать, чтобы выбраться отсюда.

– Например, чего? Секретного кода, о котором я забыла? – брезгливо спрашиваю я.

– Может, и так. – Он пожимает плечами: – Чего не бывает – насколько мне известно, случались и более странные вещи.

– А тебе не пришло в голову спросить об этом меня вместо того, чтобы вторгаться в мое личное пространство?

– Это при том, что ты, похоже, вообще не понимаешь, что творишь? – парирует он, прислонившись к ближайшей стене. – Нет, я об этом не подумал.

И тут он опускает мой телефон и проигрывает еще одно видео – то, на котором мы с Джексоном лепим снеговика.

Мое сердце трепещет, когда я слышу голос моего бойфренда. Звучный, теплый, счастливый. Мне так нравится видеть Джексона счастливым – ведь он так много страдал, – и это воспоминание было одним из лучших в моей жизни. Все в нем было безупречным.

– Черт возьми! – Я подумываю вернуться к дивану и взяться за нож. Хадсон уворачивается от моих рук, не переставая смотреть на экран. – Перестань смотреть мои видео!

– Но малыш Джекси выглядит тут таким забавным с этой своей вампирской шапкой. Это ты связала ее для него?

– Нет, не я. – Но я в восторге от нее. И от того, что он принес эту шапку для нашего снеговика – и еще больше мне нравится выражение его лица, появившееся, когда мы отошли назад, чтобы полюбоваться на свое творение.

А теперь Хадсон просматривает это видео с бесстрастным лицом, перетряхивая мои глубоко личные воспоминания в поисках подсказок, которых не существует. Он судит Джексона и меня, хотя наша жизнь – это вообще не его дело. Я начинаю ненавидеть его еще больше.

На этот раз, когда я пытаюсь забрать у него мой телефон, он поворачивается ко мне спиной, и я окончательно выхожу из себя. Я хватаю его за плечо, чтобы развернуть лицом к себе, кипя от злости.

– Даже если у тебя нет никого, кто захотел бы слепить с тобой снеговика или снять видео, это не дает тебе права подсматривать за другими.

Тот факт, что я вложила в этот рывок всю свою силу, а Хадсон все равно не сдвинулся с места ни на дюйм, злит меня неимоверно. Как и то, что он надменно поднимает бровь и смотрит на меня сверху вниз, будто спрашивая, с какой стати я так разъярилась. Что возмутительно, если учесть, чем он занят.

Но, когда наши взгляды встречаются – впервые после того, как я проснулась, – я невольно делаю шаг назад. Потому что в его глазах горит сдерживаемая ярость – причем такая, какой я еще не видела ни у кого. По сравнению с ней тот хищный взгляд, который он бросил на меня вчера вечером, кажется пустяком.

Я продолжаю пятиться, от страха у меня перехватывает дыхание, и я оглядываюсь в поисках какого-нибудь оружия.

– Он в ящике, – скучающим тоном говорит Хадсон. И ярость в его глазах сменяется той отрешенностью – той пустотой, – к которой я уже начинаю привыкать.

У меня обрывается сердце.

– Что в ящике? – спрашиваю я, хотя мне кажется, что я уже знаю, о чем он говорит.

– Не изображай неведение, Грейс. От этого мы оба выглядим дураками.

Он отодвигается от стены и бросает мне мой телефон. Я ловлю его онемевшими пальцами, пока он лениво идет прочь.

– Куда ты? – спрашиваю я, чувствуя, что меня охватывает паника. Мне тошно от того, что я оказалась заперта здесь вместе с ним, но перспектива того, что он сейчас уйдет и я окажусь здесь одна, внезапно начинает казаться мне намного хуже.

– Я собираюсь принять душ. – Его голос сочится высокомерием. – Если хочешь, можешь присоединиться ко мне.

Моя паника снова превращается в гнев.

– Ты отвратителен. Я никогда не разденусь перед тобой.

– Кто говорит о том, чтобы раздеваться? – Он открывает дверь ванной. – Я просто подумал, что это дало бы тебе отличную возможность вонзить тот нож прямо мне в спину.

Глава 14

Дневник юного вампира

– Грейс –

Я смотрю на закрытую дверь ванной, и меня охватывает что-то, очень похожее на стыд. В тоне Хадсона прозвучала скука, а не обида, но я не могу не вспоминать о той минуте, когда я увидела ярость в его глазах.

Чем же она была вызвана – тем, что я могу попытаться убить его?

Или тем, что я могла подумать, что мне придется это сделать?

Что-то подсказывает мне, что дело не в первом, а во втором, и мне становится еще больше стыдно. Хотя мне абсолютно нечего стыдиться, уверяю я себя.

Ведь это он убил всех тех людей в Кэтмире. Это он едва не убил Джексона.

И это он нагло просмотрел содержимое моего телефона, как будто у него есть право вторгаться в мою частную жизнь.

Разумеется, я имею полное право защищаться от убийцы. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, сделал бы то же, что сделала я.

И сделаю снова. Он может злиться, сколько ему угодно. Однако это только делает его еще больше опасным.

Эта мысль заставляет меня пройти через кухню и приблизиться к дивану, в котором я вчера спрятала нож. Часть меня ожидает, что его там нет, но он лежит там, где я его оставила. Хотя лезвие, разумеется, согнуто, так что острие касается конца рукоятки. И, когда я опять проверяю содержимое ящика кухонного стола, оказывается, что точно так же согнуты и все остальные ножи, кроме ножа для чистки овощей и фруктов, который согнут лишь наполовину.

Хадсон испортил их все, сделав ножи бесполезными, а меня – беззащитной. И то, что в моем возможном противостоянии с ним от них было бы мало толку, значения не имеет. Важно другое – он готов разбиться в лепешку, лишь бы лишить меня даже намека на ощущение безопасности. И это низко.

Я хочу задвинуть ящик резко, с грохотом, но затем решаю, что не доставлю Хадсону такого удовольствия. Даже с включенным душем он, скорее всего, услышал бы этот грохот, а я не хочу, чтобы он знал, как я рассержена – и как мне страшно.

Поэтому я задвигаю ящик медленно и пытаюсь сосредоточить внимание на том, что я могу контролировать, – но таких вещей немного. У меня опять урчит живот – от стресса мне всегда хочется есть, – так что я беру пачку вишневого печенья и яблоко и опять иду к дивану, на котором спала.

Ночью было холодно, во всяком случае до тех пор, пока Хадсон не накрыл меня одеялом – хотя непонятно, почему он это сделал, если учесть, как зол он был сегодня утром, – а затем мне стало тепло и очень удобно. И теперь мне тоже надо устроиться поудобнее и почитать.

С этой мыслью я подхожу к книжным полкам и начинаю рассматривать книги. Книги служили мне утешением всю мою жизнь, и мне повезло, что здесь – где бы ни находилось это место – меня окружают тысячи книг.

Я съедаю яблоко и начинаю ходить вдоль полок. На них стоят многие из моих любимых книг – «Над пропастью во ржи», «Голодные игры», сборник стихотворений Сильвии Платт, – а также множество произведений, которые я хотела прочесть, но до которых у меня не дошли руки. Еще больше здесь книг, о которых я никогда не слышала.

Я останавливаюсь, дойдя до ряда томов в переплетах из потертой винно-красной кожи. Тут их по меньшей мере сотня, и, хотя некоторые из них выглядят намного старше других, очевидно, что все они – часть одной коллекции. Это следует не только из одинакового цвета переплетов, но и из одинаковых пометок на корешках. Когда я снимаю с полки несколько томов, оказывается, что у них еще и одинаковый золотой обрез.

К тому же каждый том снабжен замком. Может, это чьи-то дневники? И если да, то чьи? Вряд ли я когда-нибудь это узнаю, ведь они заперты, но мне интересно об этом поразмышлять.

Замки на них красивые, старинные, изящной работы – и, вертя один из томов в руках, я не могу не провести пальцем по маленькой замочной скважине. К моему изумлению, едва мой палец соприкасается с ней, замок отпирается.

Теперь я могу читать без помех.

Секунду я колеблюсь – ведь это чьи-то дневники. Но, судя по возрасту того тома, который я держу в руках, их автор уже давно умер и ему все равно, если я проведу какое-то время наедине с его мыслями.

Я открывают том осторожно – он стар, и я не хочу нанести ему урон. Первая страница пуста, если не считать краткого посвящения:

Моему самому способному ученику, который достоин получить от этого мира намного больше.

Ричард.

Это странное посвящение, и я трачу какое-то время, водя по нему кончиком пальца и повторяя контуры красиво выписанных букв. Слова неимоверно разжигают мое любопытство, и вскоре я переворачиваю страницу, чтобы посмотреть, что же написал этот способный ученик.

Я открываю первую исписанную страницу и вижу дату – 12 мая 1835 года. За ней следует запись, сделанная детским почерком.

Сегодня я подрался.

Я знаю, что не должен был драться, но я ничего не мог с собой поделать. Меня спрова спровоцировали.

Ричард говорит, что это не важно, он говорит, что цивели цивилизованный человек должен уметь владеть собой. Я сказал ему, что не знаю, что значит «уметь владеть собой», и он ответил мне, что «умение владеть собой означает, что ты можешь держать свои эмоции и желания в узде даже перед лицом прова очень значительных провокаций». Я сказал ему, что все это очень хорошо, но что у того, кто это придумал, не было докучного младшего брата.

Ричард засмеялся, затем сказал мне, что будущие короли должны всегда помнить о самодисциплине и делать только то, что, по их мнению, хорошо для их народа, даже если этот народ состоит из докучных младших братьев. «Даже очень, очень докучных младших братьев?» – спросил я. И он ответил, что это в особенности относится к ним.

Думаю, это правильно и разумно, вот только похоже, что у моего отца совсем нет этой самодисциплины. Он делает то, что хочет, когда хочет, и если кто-нибудь ставит его решения под сомнение, то он делает так, что этот человек исчезает, иногда – ненадолго, а иногда – навсегда.

Но, когда я сказал это Ричарду, он просто посмотрел на меня и спросил, хочу ли я стать таким королем, как мой отец. Я ответил ему НЕТ!!!!!! Я ни за что не желаю быть таким королем, человеком или вампиром, как мой отец. Я вообще не хочу быть похожим на него ХОТЬ В ЧЕМ-ТО. Пусть он и имеет большую власть, но он относится ко всем очень, очень плохо.

Я не хочу быть таким королем. И не хочу быть таким отцом. Я не хочу, чтобы все, в том числе моя семья, постоянно меня боялись. Особенно моя семья. Я совсем не хочу, чтобы они боялись меня. И совсем не хочу, чтобы они ненавидели меня, как я ненавижу его.

Именно поэтому я не должен был делать то, что сделал. Я не должен был бить моего брата кулаком в лицо, хотя он сам ударил меня кулаком первым. И стукнул меня ногой. И дважды укусил, притом очень, очень больно. Но он мой младший брат, и мой долг заключается в том, чтобы заботиться о нем. Даже когда он бывает очень, очень, очень надоедливым.

Поэтому я и пишу об этом здесь. Чтобы никогда не забывать. И поскольку Ричард говорит, что хороший человек всегда держит свое слово, я клянусь ВСЕГДА заботиться о Джексоне, несмотря ни на что.

Я замираю, увидев имя Джексона. И говорю себе, что это совпадение, что Хадсон никак не может быть автором дневника, тем человеком, который поклялся всегда заботиться о своем младшем брате.

Однако в этой записи есть много деталей, заставляющих меня думать, что это все-таки был он. Вампир. Будущий король. Старший брат…

Если это в самом деле дневник Хадсона, а не какого-то давно умершего принца, то я должна перестать его читать. Но, говоря себе, что надо закрыть эту тетрадь, я тем не менее, переворачиваю страницу и перехожу к следующей записи. Просто чтобы проверить, он это писал или не он. Просто чтобы понять, как все могло настолько измениться, что от клятвы всегда оберегать своего брата он перешел к попытке убить его.

Я начинаю читать следующую запись, что-то насчет того, что он учится вырезать из дерева, чтобы у него получилось изготовить для его младшего брата игрушку, но после нескольких абзацев мне приходится прерваться.

Как этот милый, искренний маленький мальчик мог стать чудовищем, из-за которого в Кэтмире погибло столько людей?

Как мог ребенок, поклявшийся всегда оберегать брата, превратиться в социопата, который захотел его смерти?

Уму непостижимо.

В моем мозгу проносятся тысячи вопросов, когда я переворачиваю страницу и продолжаю читать… В этот самый момент дверь ванной открывается и оттуда выходит Хадсон.

У меня падает сердце, когда он смотрит на меня, а затем его взгляд перемещается на том в моих руках. Боясь сделать какое-нибудь резкое движение, я медленно сглатываю. И жду, когда разверзнется ад.

Глава 15

Лучшая оборона – это еще больше обороны

– Хадсон –

Вот черт. Этого я точно не ожидал.

Если оглянуться назад, это означает, что я ненамного дальновиднее Грейс. Ну, разумеется, пока я был в душе, она нашла мои чертовы дневники. И, разумеется, она не сочла предосудительным начать читать их после того, как утром я без спроса изучал содержимое ее телефона.

Выходит, что я попал в собственную ловушку. Но от понимания того, что я сам виноват, мне отнюдь не легче. Не легче иметь дело с последствиями. Собственно говоря, думаю, это еще труднее, ведь теперь у меня не осталось рычагов давления. И совершенно не осталось аргументов.

Черт, черт, черт.

Я подумываю о том, чтобы подойти и вырвать этот чертов дневник у нее из рук, но это только сделает все еще хуже. Не говоря уже о том, что это даст ей еще большую власть надо мной, а я совсем этого не хочу. Она и так смотрит на меня как на паразита, которого хочется раздавить каблуком.

Значит, остается только одно – попытаться выкрутиться. Если бы я мог, я сжег бы эти клятые дневники. Черт бы побрал сентиментальность, из-за которой я хранил их столько лет. Эти чертовы штуки надо предать огню.

Но не сегодня.

– Ну и с какого тома ты начала? – спрашиваю я, приблизившись к ней.

Поскольку я ни за что не сяду сейчас рядом с ней на этот диван, я прислоняюсь плечом к ближайшей стене, полный решимости выглядеть так, будто мне плевать. На все вообще.

Когда она не отвечает, я складываю руки на груди, скрещиваю лодыжки и жду. Ведь лучшая оборона – это еще больше обороны.

Этому я научился из общения с моим папашей, хотя сам он потратил много лет, пытаясь научить меня прямо противоположному. Не говоря уже о попытках превратить меня в точно такое же чудовище, каким является он сам.

Вот только я давным-давно решил быть чудовищем другого вида, и к черту последствия.

Как можно заметить, пока что это удается мне просто великолепно.

– Я не знала, что эти дневники принадлежат тебе.

Поскольку, как только я вышел из ванной, у нее сделался виноватый вид, это брехня.

– Возможно, поначалу так оно и было, но ты не перестала читать, когда поняла что к чему, не так ли?

Она не отвечает, а просто смотрит на мой дневник.

– Впрочем, это не важно. Ты можешь читать их сколько хочешь. Хотя на твоем месте я бы пропустил тома в середине. Мои предподростковые годы были очень… – Я делаю эффектную паузу и даже невесело качаю головой, чтобы показать ей, насколько мне плевать. – Эмо.

– Только твои предподростковые годы? – спрашивает она, подняв обе брови.

– Туше́. – Я делаю полупоклон. – Но в конце стало лучше. Я развернулся по-настоящему только после того, как прочел «Апологию» Платона. Безжалостная самокритика в духе Сократа и все такое.

– А я-то думала, что всему, что ты знаешь, ты научился у маркиза де Сада.

Я отвожу взгляд и прикрываю лицо рукой, чтобы скрыть улыбку. У Грейс быстрый ум. Она, конечно, заноза в заднице, но соображает шустро. И она забавная.

– У меня есть один вопрос, – говорит она и опять опускает глаза на раскрытый дневник.

Я напрягаюсь, настораживаюсь, ожидая вопроса, который мне наверняка не понравится. Скорее всего, что-нибудь об отношениях с Джексоном, на что у меня не будет ответа. Большую часть жизни я старался понять суть этих отношений, но это все равно что биться головой о кирпичную стену.

Или так было до того, как он решил, что единственный способ разрешить наши разногласия – это убить меня. Тогда я решил, что он может идти в жопу. Я даже подумал о том, не прикончить ли мне этого мудака, пока у меня есть такая возможность. Ведь сам он без зазрения совести попытался сделать это со мной.

Но в конечном итоге я не смог. И, если честно, даже не попытался. Просто мне показалось, что для всех будет лучше, если на какое-то время я исчезну. А, может, навсегда.

– Что за вопрос? – спрашиваю я, приготовившись к худшему.

Грейс поднимает мой дневник.

– Если ты убежден, что это делаю я – что это я держу нас в этом месте, – то как я могу сидеть здесь, читая твой дневник?

– Ты серьезно? Мы опять вернулись к этой теме? Это и есть твой вопрос? – Не знаю, испытывать ли мне облегчение по этому поводу или оскорбиться.

– Это логичный вопрос, – отвечает она. – Я даже не подозревала, что твой дневник существует, пока не сняла с полки этот том. Как я могла знать, что в нем?

– Так же, как я знаю, что ты больше всего любишь шоколадное печенье с кусочками шоколада.

– Разве не все их любят больше остальных? – парирует она.

– Откуда мне знать? – спрашиваю я, чувствуя досаду. – Я же вампир.

– А, ну да. Тогда просто поверь мне. Все люди обожают именно его.

– Нет, не все, – отвечаю я, потому что в этой ситуации она не единственная, кто может видеть то, к чему у постороннего человека не должно быть доступа. Я тоже могу это делать. Поэтому-то мне это и известно. – Некоторые люди предпочитают овсяное печенье с изюмом. А другим нравятся этюды Дали и коллажи Джона Морза.

Ее большие карие глаза широко раскрываются.

– Откуда ты можешь это знать? – шепчет она.

Это вопрос с подвохом, вопрос, ответ на который может заставить ее с криком выбежать в темноту снаружи, если я не буду осторожен. Но это также отличный способ отвлечь ее от этой чертовой тетради, лежащей у нее на коленях. И отличный способ убедить ее раз и навсегда, что это она держит нас здесь. Ну и этот дракон снаружи, но о нем мы поговорим как-нибудь потом.

А пока что я предпочитаю играть в «покажи и назови» – но не совсем так, как это делают в детском саду. Нет, для этого урока мы должны оказаться в другом месте. Но… не по-настоящему.

Поэтому, чтобы не напугать ее, я медленно протягиваю руку и забираю дневник из ее рук.

– Что ты делаешь?

Я не отвечаю. С какой стати мне отвечать, если, отвлекая ее внимание, я получил именно то, что мне нужно было?

Вместо ответа я пользуюсь предоставленной ей возможностью прорвать оборону и хватаюсь за одно из ее воспоминаний.

Глава 16

Нет вампира, который один в поле воин

– Грейс –

Мы на пляже. И не на каком-то безымянном пляже, а на пляже Коронадо в Сан-Диего. Я бы узнала его везде. Отчасти потому, что он так широко известен, так узнаваем, потому что передо мной находится «Отель дель Коронадо» с красной крышей, а еще потому, что это мое любимое место.

Прежде я бывала здесь постоянно – иногда одна, иногда с Хезер. Даже до того, как мы получили водительские права и смогли проезжать по мосту, когда нам того хотелось, мы часто садились на паром и ехали на этот маленький островок в заливе Сан-Диего. А затем шли по Ориндж-стрит до самого этого пляжа, останавливаясь по пути, чтобы заглянуть в магазинчики и художественные галереи, усеивающие этот короткий бульвар.

Когда нам хотелось есть, мы покупали мороженое в стаканчиках, изготовленное вручную в кафе-мороженом «Му тайм», или печенье в «Пекарне мисс Велмы», а затем шли на пляж. Летом, когда вода наконец достаточно прогревалась, мы плавали, а в другие времена года просто заходили в нее по колено.

Коронадо – это, пожалуй, мое самое любимое место на земле, и с этой улицей – Ориндж-стрит – связано множество моих самых лучших воспоминаний. Последний раз я была здесь за неделю до того, как погибли мои родители, и мне странно вновь оказаться в этих местах, тем более в компании с Хадсоном.

– Я не понимаю, – шепчу я, когда прямо перед нами проходит молодая мать в ярко-желтом спортивном костюме, катя коляску со своим ребенком. – Как мы попали сюда?

– А не все ли равно? – отвечает он, глядя на небо.

И то правда. Хотя мы провели в той комнате всего лишь день, у меня такое чувство, будто мы находились там куда дольше.

Мне кажется, будто прошла целая вечность с тех пор, как я гуляла под ярко-голубым небом, считая белые пушистые облака и ощущая теплые лучи солнца. С тех пор как меня обдувал ветер, играя с краями моей одежды и спутывая мои кудри. С тех пор как я вдыхала соленый морской воздух, слушая непрестанный грохот океанских волн, накатывающих на берег.

Мне не хватало этого – не хватало родных мест – настолько сильно, что прежде я даже не могла себе этого представить.

– Думаю, да, – шепчу я, остановившись, чтобы заглянуть в окно любимой художественной галереи, и вздыхаю с облегчением, убедившись, что в ней ничего не изменилось. В витрине по-прежнему выставлена картина Адама Скотта Роута «Алиса в Стране чудес», на которой изображена красивая взрослая Алиса, смотрящая на зрителя, над которой нависает Черная королева.

– Я влюбилась в эту картину, когда мне было четырнадцать, – говорю я Хадсону. – Мама разрешила мне пропустить школу, чтобы отпраздновать мой половинный день рождения, и привезла меня сюда, на Коронадо. Она сказала, что мы можем целый день делать то, что я захочу, и больше всего мне захотелось исследовать эту галерею, разглядывая холсты на ее стенах.

– Это здесь находится коллаж Джона Морза, да? – спрашивает Хадсон, когда мы входим внутрь.

– Да, – отвечаю я. – Но он на другой стороне этой галереи. Во всяком случае, так было раньше. – Я иду мимо других работ Роута в маленькую секцию, где я когда-то проводила много времени. Хадсон, не колеблясь, следует за мной.

– И да, да! Он все еще здесь, – шепчу я, едва удержавшись от искушения прижать пальцы к прохладному защитному стеклу, укрывающему потрясающий коллаж с портретом Эйнштейна.

Его лицо состоит из тысячи разных цветов, его непокорные волосы составлены из клочков упаковок от снеков и пищевого пергамента.

– Я никогда не видел ничего подобного, – говорит Хадсон, стоящий рядом со мной.

– Я тоже. – Я сжимаю пальцы, чтобы точно не прижать их к стеклу. – Я так рада, что он по-прежнему здесь.

– Я тоже этому рад. – Хадсон улыбается мне, и его улыбка мягче, приятнее, чем я могла ожидать.

Я снова ощущаю укол какой-то неясной тревоги, но мне легко не обращать на нее внимания, когда меня окружает такая красота.

Мы не спешим, бродя по галерее. Хадсон отпускает краткие замечания по поводу тех картин, которые ему не по душе, а я пою дифирамбы тем из них, которые мне нравятся. Однако в конце концов мы осматриваем всю экспозицию и выходим обратно на улицу.

– Ты хочешь есть? – спрашиваю я, когда воздух наполняется ароматом свежего печенья. – Пекарня мисс Велмы вон там.

– Это ведь она печет овсяное печенье с изюмом? – спрашивает Хадсон.

– Да, она, – отвечаю я, глядя на него с любопытством. – Откуда ты знаешь?

– А не все ли равно? – Он пожимает плечами: – Я думал, что главное – это поесть печенья, а не поговорить о нем.

– О, поверь мне, мы можем сделать и то, и другое.

Я торопливо прохожу сто футов до магазинчика мисс Велмы, и Хадсон идет за мной.

Звенит колокольчик, когда мы открываем дверь, и мисс Велма, оторвав взгляд от свежей партии печенья, которое она выкладывает на прилавок за стеклом, приветливо машет нам рукой.

Она высокая чернокожая женщина с узким лицом и седыми кучерявыми волосами. На секунду меня охватывает облегчение от того, что она по-прежнему здесь. Она стара и выглядит хрупкой, у нее ссутуленные плечи и узловатые пальцы. Но ее улыбка озаряет весь магазинчик, как и всегда.

– Грейс! – вскрикивает она и, распахивая объятия, на мгновение делается похожей на девочку. – Моя малышка! Я не знала, увижу ли я тебя снова.

– Вам следовало бы знать, что даже несколько тысяч миль не смогут помешать мне вернуться к вашему печенью, мисс Велма, – говорю я.

– Ты права. Мне следовало это знать, – отвечает она, смеясь и одновременно с любопытством глядя на Хадсона. – А как зовут твоего друга?

– Мисс Велма, это Хадсон. Хадсон, это мисс Велма.

– Которая печет лучшее печенье в Сан-Диего, – добавляет он с вкрадчивой улыбкой.

– Которая печет лучшее печенье в стране, – поправляю его я, а мисс Велма заливисто смеется.

Затем она берет с прилавка за спиной небольшую коробку и начинает наполнять ее шоколадным печеньем с кусочками шоколада еще до того, как я успеваю проронить хоть слово.

– Мы возьмем еще овсяное с изюмом, – говорит Хадсон, и мисс Велма расплывается в улыбке.

– Прекрасный выбор. Это мои любимые! И их всегда выбирала моя любимая покупательница Лили. К сожалению, они продаются хуже других, так что я не пекла их уже несколько недель. – Она закрывает коробку. – Всем подавай печенье с шоколадом или с корицей или шоколадное с кусочками шоколада. Никто не хочет брать то, что претендует на звание здоровой пищи, хотя ей не является. Но этим утром что-то подсказало мне напечь и овсяного, и я так рада, что оно у меня есть.

– Я тоже, – пылко заверяет ее Хадсон. – Я никогда его не пробовал, и мне очень хочется отведать.

Что-то смутно беспокоит меня, ощущение какой-то подмены. Но прежде чем я успеваю понять, в чем дело, мисс Велма берет руку Хадсона и пожимает ее.

– Надеюсь, когда ты будешь есть его, то почувствуешь всю ту любовь, которую я вложила в него.

Какое-то время Хадсон ничего не говорит, просто смотрит на ее старую руку, сжимающую его кисть, сильную и молодую. Когда молчание слишком затягивается, он прочищает горло и шепчет:

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста, мой дорогой. – Она снова пожимает ему руку, прежде чем нехотя отпустить ее. – А теперь идите на пляж. Передавали, что сегодня будет дождь, так что воспользуйтесь хорошей погодой, пока у вас есть такой шанс.

– Дождь? – повторяю я, но мисс Велма уже удалилась в подсобку.

– Пойдем? – говорит Хадсон и, толкнув дверь, отступает в сторону, чтобы пропустить меня вперед, так что у меня не остается другого выхода, кроме как взять коробку с печеньем и выйти на улицу.

Глянув на небо, я понимаю, что мисс Велма была права. За то недолгое время, что мы находились в магазинчике, небо из ярко-голубого стало зловеще серым. Солнце скрылось, и мир вокруг меня кажется теперь темным и мрачным, таким, каким Сан-Диего никогда не казался мне прежде.

Мне это не нравится. Совсем. И когда Хадсон выходит на улицу вслед за мной, я невольно начинаю гадать, не знамение ли это.

Но если да, то о чем оно предупреждает меня?

Глава 17

Такие вот дела

Пока мы идем к пляжу, ветер усиливается. Теперь океан находится прямо перед нами, и я вижу, как вздымаются волны, как с каждой секундой они разбиваются о берег все громче и чаще.

У меня сжимается сердце, натягиваются нервы, но я делаю глубокий вдох и пытаюсь не обращать на это внимания. Хадсон спрашивает:

– А что случилось с Лили?

Я вздыхаю:

– Она умерла от рака полтора года назад. Ей было девять лет, и больше всего на свете она любила овсяное печенье с изюмом, которое печет мисс Велма. Когда она стала совсем плоха, она соглашалась есть только их.

Хадсон смотрит на море, и на его лице ходят желваки.

– Не знаю, удивительно это или ужасно.

– Да. – Я издаю слабый смешок. – Я тоже не знаю, но думаю, что, скорее, удивительно, потому что она была удивительной девочкой. Всегда оставалась веселой, как бы плохо ей ни было от химиотерапии и какую бы она ни испытывала боль.

– Ты знала ее? – На его лице написано удивление.

– Только благодаря тому, что ее мать очень часто приводила ее в этот магазин. Они садились за угловой столик, и Лили раскрашивала свои рисунки, пока мисс Велма пекла для нее партию овсяного печенья с изюмом. – Я невольно улыбаюсь, вспомнив, как старательно Лили раскрашивала.

– Когда я вырасту, Грейс, я стану художницей – такой же, как те, чьи картины висят в галерее мистера Родни.

– Не сомневаюсь, Лили. Ты рисуешь самые потрясающие цветы, которые я когда-либо видела.

– Это потому, что я сама цветок, я лилия. Самый красивый цветок. Так говорит мама.

– Твоя мама абсолютно права.

Мне вспоминается отрывок одного из наших последних разговоров, и я с усилием сглатываю. Хадсон не спрашивает меня, о чем я думаю, но, наверное, это и так очевидно. Он перекладывает коробку с печеньем в ту руку, которая дальше от меня, и немного ускоряет шаг.

– Эй! Нам надо съесть по печенью прежде, чем мы дойдем до воды, – говорю я ему, стараясь не отставать, хотя мои ноги и короче. – Такова традиция.

– Я подумал, что тебе не захочется их есть после того, что ты мне рассказала, – отвечает он. Должно быть, он замечает, что мне трудно не отставать от него, потому что снова начинает идти медленнее.

– Ты не ошибся, – подтверждаю я. – Но мы должны съесть по печенью.

Он поднимает бровь:

– Традиция есть традиция?

– Вот именно. – Я улыбаюсь ему.

Судя по его виду, ему хочется возразить, но в конечном итоге он просто кивает, а затем открывает коробку с печеньем.

Я беру несколько овсяных печений, лежащих сверху, протягиваю ему одно из них и говорю:

– За Лили.

– За Лили, – повторяет он, и мы откусываем по кусочку.

Я никогда не была любительницей овсяного печенья с изюмом, но все равно съедаю по одному такому каждый раз, когда оказываюсь в магазинчике мисс Велмы. За Лили. За мою мать, которая тоже любила овсяное печенье с изюмом. За моего отца, который их терпеть не мог, но все равно ел, потому что знал, что мама не станет печь для себя одной.

Мне их так не хватает. Это странно – в иные дни я просыпаюсь, и мне начинает казаться, что все не так уж ужасно. Но почему-то получается, что эти дни хуже, чем те, которые начинаются скверно. Потому что в такие дни все поначалу идет нормально, я занимаюсь своими привычными делами, но затем что-то вдруг пробуждает во мне воспоминания, а я к этому не готова.

И тогда я снова чувствую себя раздавленной горем.

Как сейчас, когда оно снова сокрушает меня.

– Эй, что с тобой? – спрашивает Хадсон и протягивает руку, будто желая утешить меня. Или поддержать.

Я инстинктивно отшатываюсь. И напоминаю себе, что, хотя сейчас он и ведет себя мило, это не значит, что он не социопат. Убийца. Чудовище.

– Ничего, я в порядке, – говорю я, прогнав остатки своей печали, потому что не могу позволить себе быть уязвимой. Только не сейчас и не перед ним. – Давай просто съедим печенье.

Чтобы доказать серьезность своего намерения, я откусываю большой кусок овсяного печенья и старательно жую его, делая вид, будто на вкус оно не похоже на опилки.

Хадсон ничего не говорит, а только смотрит на меня серьезными глазами и тоже откусывает кусок печенья.

Несколько секунд он жует, затем его лицо озаряет сияющая улыбка:

– Ого! Это и правда очень вкусно.

– Тебе надо попробовать шоколадное печенье, – замечаю я, наконец заставив себя проглотить печенье, которое я, кажется, жевала целую вечность.

– Непременно, – отзывается он и берет из коробки мое любимое печенье. Он с воодушевлением откусывает его, и его глаза широко раскрываются, когда он ощущает на языке это совершенное сочетание выпечки и шоколада.

– Это…

– Потрясающе, – договариваю я. – Восхитительно. Это само совершенство.

– Точно, – соглашается он. – Все это вместе взятое и еще лучше.

Он улыбается мне прежде, чем откусить еще один кусочек печенья, и сейчас, когда нас обдувает ветер, впервые взъерошив его идеальный помпадур, он выглядит не так, как обычно. Он кажется моложе. Счастливее. Уязвимее.

Возможно, именно поэтому все во мне вдруг замирает, и на краю моего сознания начинают возникать вопросы.

– Погоди, – бормочу я, когда то, что я узнала в Кэтмире, начинает просачиваться сквозь все эти эмоции, которые охватили меня, потому что здесь я дома.

– Как ты можешь есть это печенье? – спрашиваю я. – Как-то раз Джексон съел при мне клубнику и потом сказал, что его тошнило. Как же ты можешь стоять здесь как ни в чем не бывало, съев два огромных печенья?

Хадсон не отвечает. Вместо этого он просто смотрит на меня, и радость уходит из его глаз, сменяясь настороженностью, сути которой я не понимаю.

Но потом до меня вдруг доходит.

– Все это ненастоящее, – шепчу я, и меня захлестывает ужас. – Это просто еще одна уловка, да? Еще один способ, который ты используешь, чтобы…

– Это не уловка, – перебивает меня Хадсон, и его голос звучит странно, почти умоляюще. И, возможно, я бы смогла сосредоточиться на этой детали, если бы магазинчик мисс Велмы не мерцал за нами, как сломавшийся роутер.

На мгновение рев океана в моих ушах становится громче, теперь он так громок, что, кажется, волны вот-вот обрушатся на нас, но, когда я напрягаюсь, готовясь промокнуть, рев стихает, превратившись в ничто.

Как и печенье в моей руке.

Как и мисс Велма.

Как все и вся, за исключением Хадсона и меня.

Хуже того, мы снова оказываемся в темноте. Во всяком случае пока Хадсон не щелкает выключателем и не загорается свет.

Даже до того, как мои глаза успевают привыкнуть к свету, я понимаю, где мы. И наконец осознаю, что произошло.

– Это же было всего лишь воспоминание, да? – спрашиваю я его. Сейчас это не обвинение, а просто констатация факта. – Ты каким-то образом проник в мою голову и украл у меня воспоминание.

– Я не проникал в твою голову, Грейс. И ничего не крал. Ты отдала мне его сама.

Эти слова действуют на меня как спичка, поднесенная к бензину, и по моей коже пробегает огонь, он пронизывает мое тело, наполняет меня всю, так что я уже не чувствую ничего, кроме жгучей ярости.

– Я бы ни за что этого не сделала! – рявкаю я. – Я бы никогда не отдала тебе то, что для меня так ценно.

– Да ну? – Его глаза превращаются в узкие щелки. – Это почему же? Потому что я этого не достоин?

– Потому что ты мой… – Я запинаюсь прежде, чем успеваю произнести слово «враг». Не потому, что это не так, не потому, что он мне не враг (хотя на несколько минут я об этом и забыла), а потому, что это слово звучит старомодно и мелодраматично, а эмоции, бушующие во мне, отнюдь не таковы.

Но, похоже, мне нет нужды произносить это слово, поскольку он и так знает, о чем я думаю. Это написано у него на лице даже до того, как он говорит:

– Я тебе не враг. Мне казалось, что ты уже поняла, что мы в этом вместе.

– Да ну? Вместе? И потому ты считаешь, что нет ничего страшного в том, чтобы копаться в моем телефоне и красть глубоко личные воспоминания из моей головы? Потому что мы в этом вместе?

– Я ничего не крал из твоей головы, – повторяет он.

– Я вообще не понимаю, о чем ты.

– В самом деле? – Он вскидывает бровь, прислоняясь плечом к стене и сложив руки на груди. – Потому что сам я уверен, что все ты понимаешь.

– Это абсурд, – говорю я. – Как я могла… – Но тут я опять запинаюсь, потому что фрагменты, рассыпанные во мне, начинают мало-помалу складываться в единую картину, единственную, которая имеет смысл.

Меня охватывает ужас.

– Ты можешь видеть мои воспоминания, потому что все это нереально. Ты можешь видеть то, что находится в моей голове, потому что на самом деле все это, – я обвожу комнату взмахом руки, – не существует.

Но Хадсон качает головой:

– Это реально, Грейс. Просто не в том смысле, к которому ты привыкла.

Но я уже провалилась в кроличью нору и не могу сосредоточиться на чем-то из того, что он говорит. Я слишком глубоко погружена в личный кошмар, чтобы подумать о чем-то кроме правды, которая сияет внутри меня, как свет путеводного маяка.

Я знаю, что он говорил мне это и прежде, говорил несколько раз, но тогда я ему не верила. С какой стати? Но теперь я не могу не видеть, что это правда, что так оно и есть. И мне становится страшно, чертовски страшно.

Если прятать голову в песок, это не решит проблему и совершенно точно не поможет нам с Хадсоном выбраться из этой чертовой передряги моего авторства. Но, может быть, если об этом поговорить, это поможет делу.

– Решайте задачу, – бывало, говорил нам в десятом классе наш учитель алгебры. – Вам необходимо изучить ту информацию, которая у вас есть, и сделать так, чтобы она привела вас к правильному решению.

– Я могу читать твои дневники, потому что каким-то образом ты заперт в моей голове. – Мне тяжело это говорить, очень тяжело, и от этих слов все внутри меня дрожит. – Я могу читать твои дневники, но не твои мысли. Но сам ты знаешь, что думаю я, и можешь видеть мои воспоминания.

Я снова оглядываюсь по сторонам, оглядываю комнату, которая скорее принадлежит ему, чем мне.

– Эту комнату создал ты, но контролировать ее могу я, а значит…

Но Хадсон в ответ даже не моргает. Вместо этого он поднимает брови и ждет, чтобы я продолжила.

И ждет.

И ждет.

И ждет.

Между нами повисает напряженное молчание, но сейчас я в кои-то веки не считаю себя обязанной нарушить его первой. Ведь я все еще потрясена значением того, что наконец была вынуждена принять.

Поэтому я жду, пока Хадсон не вздыхает с видом учителя, пытающегося заставить несговорчивого ученика дать правильный ответ.

– Значит что? – спрашивает он.

Я никогда не считала себя избалованной, но, возможно, эти несколько дней вела себя именно так. Я возвращаюсь мысленно к записи в его дневнике, к тому маленькому мальчику, который был полон такой решимости быть справедливым со всеми – с братом, с наставником, со своим народом.

Я не знаю, когда все пошло наперекосяк. Я не знаю, как и когда этот искренний маленький мальчик превратился в парня, который мог заставлять людей убивать друг друга, просто что-то нашептывая им.

Но я знаю, что где-то глубоко-глубоко внутри теперешнего Хадсона этот маленький мальчик все еще жив, он все еще существует. Я видела его вчера вечером, хотя и всего лишь на мгновение, когда пыталась подлатать его спину. И видела еще раз сегодня, когда он стоял рядом с магазинчиком мисс Велмы и ел овсяное печенье с изюмом, от которого в реальном мире ему должно было стать плохо.

И, если в те моменты этот мальчик был там, он, вероятно, никуда не девается и в остальное время. Как сейчас, когда он смотрит на меня своими синими-синими глазами, ожидая, когда я пойму что к чему. Ожидая, когда я совершу то, что называется прыжком веры – притом гигантским.

И хотя о таком прыжке речь не идет – ведь передо мной как-никак Хадсон Вега, – я решаю, что, быть может – быть может, – я могу сделать ма-аленький прыжочек.

Поэтому я делаю глубокий вдох и медленный выдох.

И разжимаю кулаки.

Я заглядываю глубоко в себя и говорю то, чего никогда от себя не ожидала. Не ожидала, что я когда-нибудь это скажу. Ведь я боюсь этого больше всего на свете.

– Я в самом деле хочу выбраться отсюда. И, насколько я понимаю, достичь этого можно только в том случае, если мы будем работать вместе.

Хадсон улыбается, и широкая улыбка преображает все его лицо.

– Я думал, что ты никогда этого не скажешь.

Глава 18

В попытке залечь на дно

– Хадсон –

У Грейс делается такой вид, будто ее сейчас вырвет.

Неудивительно. Один кусок этого овсяного печенья с изюмом заставил и меня чувствовать себя хреново. Тот факт, что это печенье не было реальным – и что на самом деле я его не ел, – не имеет значения, потому что у меня, похоже, просто слабый желудок.

– У меня есть к тебе вопрос, – говорит Грейс после нескольких секунд неловкого молчания. – Ты почти сразу понял, что мы заперты в моей голове.

– Это и есть твой вопрос? – с ухмылкой спрашиваю я. Не потому, что не вижу, к чему она клонит, а потому, что мне приятно ее заводить – ведь тогда она становится очень чопорной и у нее появляются диктаторские замашки, а это делает ее совершенно прелестной.

Правда, это не должно иметь для меня никакого значения, ведь она пара моего брата, но почему-то меня это все же волнует. К тому же последние сто лет моей жизни я только и делал, что обманывал ожидания тех, кто меня окружал.

И я не вижу причин перестать это делать.

Грейс снова картинно закатывает глаза, но не набрасывается на меня. Прогресс ли это? Не знаю, не знаю. Или она просто тянет время, потому что ей от меня что-то нужно?

Циник во мне считает, что да – ей что-то от меня нужно, но… поживем – увидим.

– Ты сразу же понял, что мы заперты в моей голове, – продолжает она.

Я приподнимаю бровь:

– Это не вопрос.

– Хорошо, хорошо. Вот мой вопрос – как ты это понял? Откуда ты это узнал?

Это хороший вопрос, и я ожидал, что она задаст мне его, ожидал с тех самых пор, как сообразил что к чему. Но хотя я и ожидал его, ответа у меня нет.

Но это не поможет нам выбраться отсюда, поэтому я решаю копнуть поглубже. Пытаюсь понять, что именно навело меня на эту мысль.

– Просто у меня было такое чувство, что все это нереально.

– Что именно показалось тебе нереальным? – Теперь на ее лице написано недоумение, не только нервозность.

Я обвожу комнату вокруг нас рукой:

– Все это. Что-то не так.

– Я не понимаю. Мне все это кажется реальным. – Она смотрит на последнее оставшееся в комнате окно. – Особенно тот дракон.

– О, дракон реален, – заверяю ее я. – Как и все остальное за пределами этих стен.

– Хорошо, но теперь я еще больше запуталась, чем когда мы начали этот разговор. Как этот дракон и все остальное может быть реальным, а все здесь внутри представлять собой подделку? – Она раздраженно вскидывает руки: – Я же никогда не была здесь прежде, и если это плод моего воображения, то как оно может казаться каким-то не таким?

– Потому что это моя берлога, – отвечаю я ей и, наслаждаясь ее реакцией, смотрю, как у нее округляются глаза.

– Твоя берлога? – шепчет она, оглядываясь по сторонам, особенно пристально рассматривая закуток для метания топоров в центре комнаты. – Ты серьезно?

– Да, вплоть до книг на полках. Если не считать кухни и окон, все здесь выглядит как в моей берлоге. Но не совсем.

– Что ты имеешь в виду? – Она начинает ходить взад и вперед – не знаю зачем: из-за расходившихся нервов или из-за того, что ей хочется убраться от меня подальше.

Но каков бы ни был ее мотив, я не пытаюсь следовать за ней. Мне совсем не хочется заставлять ее нервничать теперь, когда у нас наконец-то завязалась беседа. Ведь чем больше она будет нервничать, тем дольше продержит нас здесь, взаперти, а я и так находился взаперти слишком долго, так что нет, благодарю покорно.

Я провел в заточении почти всю свою чертову жизнь.

Поэтому вместо того, чтобы ходить взад и вперед вместе с ней, я сажусь на свой удобный диван и жду. Она считает себя обыкновенным человеком – так когда она наконец сбавит обороты?

– Ну так что? – говорит она, когда я не спешу отвечать на ее вопрос.

– Я не знаю, какого ответа ты от меня ждешь. Все здесь похоже на мою берлогу, но есть небольшие отличия. – Я кивком показываю на зону спальни. – Например, спальня должна находиться на другой стороне комнаты. И какой уважающий себя вампир захочет иметь в своем логове окна? Или решит, что ему нужна кухня, полная печенья «Поп-Тартс»? – Я пожимаю плечами: – И со стен пропали кое-какие картины.

Она обводит комнату взглядом, и ее брови взлетают вверх:

– По-моему, здесь просто нет места для еще большего количества картин.

Я снова пожимаю плечами:

– Похоже, ты добавила дополнительные книжные шкафы и полки. Я предположил, что ты не смогла воспроизвести мою берлогу точно.

Она качает головой:

– Тогда почему ты не предположил, что здесь нас могла запереть какая-то третья сила? Почему ты сразу решил, что все это сделала я?

Наконец-то вопрос, на который мне легко дать ответ:

– Потому что я могу прочесть каждую твою мысль и каждое твое воспоминание, Грейс, а ты не можешь читать мои.

Прищурившись, она останавливается, и я начинаю думать, что сейчас она сядет. Но нет, она опять принимается ходить взад-вперед и морщится, как будто ей было невмоготу стоять на месте даже десять секунд.

– Но если это твоя берлога, то как я смогла перенести нас сюда? Я же никогда не бывала здесь прежде. – Она даже не пытается скрыть свои подозрения.

Что ж, это произошло быстро. Намек на дружелюбие, с которым она говорила со мной последние несколько минут, исчез, его место опять заняла подозрительность, которую она демонстрировала с тех самых пор, как мы очутились здесь. Я мог бы сказать, что она поставила рекорд, но это не совсем так. Ведь она продержалась по меньшей мере секунд на тридцать дольше, чем Джексон.

Должно быть, это у нее из-за уз сопряжения с моим братом – тебе приходится ненавидеть тех людей, которых ненавидит твоя пара, даже если у тебя нет на это причин. Это просто из-за искажения понятия верности, я так считаю.

Грейс явно мыслит одинаково с Джексоном, потому что, когда она останавливается передо мной на этот раз, она снова полна воинственности.

– Откуда я могла знать, как выглядит твоя берлога? – спрашивает она. – Если мы действительно заперты в моей голове, то почему это место выглядит как твоя комната?

Это логичный вопрос, и я уже задавал его себе. Но мне не нравится, как она задала его. В ее устах он определенно звучит как обвинение, а обвинениями я и так уже сыт по горло.

Поэтому, отвечая, я стараюсь сделать так, чтобы мой тон сочился сарказмом:

– Это классный вопрос. Когда ты найдешь способ установить связь со своим подсознанием, то сможешь спросить его об этом.

Не только она умеет вести себя невежливо. Когда живешь при Дворе Вампиров, то учишься этому с детства.

– Я просто говорю, что это ни с чем не сообразно.

– И, по-твоему, в этом виноват я? – спрашиваю я, и мое раздражение вмиг сменяется злостью. – Я занимался своими делами, ни о чем таком не подозревал, и вдруг начинается настоящее светопреставление. Я вижу, как моя бывшая подружка взрывается на алтаре, и сразу же переношусь в то мгновение, когда мой придурок-брат попытался снова убить меня, только на этот раз в нашу схватку встревает какая-то девица. И прежде чем я успеваю понять, что вообще происходит, и остановиться, чтобы преподать этому говнюку урок, эта самая девица – которая, судя по всему, сопряжена с моим братом, – похищает меня и запирает в некоем подобии моей берлоги. При этом она еще и нападает на меня так, будто это я во всем виноват. Извини, но у меня пока нет ответов на все эти чертовы вопросы.

Не дожидаясь ответа Грейс, я быстро иду на кухню и беру из холодильника бутылку воды. Выпив ее в несколько больших глотков, я бросаю пластик в контейнер для вторсырья.

Потому что в каком бы странном горячечном сне эта девица ни заперла нас, здесь, конечно же, имеется контейнер для утильсырья. Мы можем поубивать друг друга или стать закуской огромного уродливого дракона, но тем не менее наши несуществующие использованные пластиковые бутылки будут отправлены на несуществующую вторичную переработку.

Ну еще бы.

– Ты прав, – говорит она.

– Что? – Я почти кричу, потому что никак не ожидал, что с ее хорошеньких губ сорвутся именно эти два слова.

Не то чтобы я обращал хоть какое-то внимание на форму ее губ, но я удивлен.

– Я сказала, что ты прав. – Она произносит каждый слог нарочито четко. Да, эта девица способна дать сдачи любому, а может, и дополнительно накостылять.

Так как же она может быть сопряжена с таким типом, как мой брат, который явно не способен оценить ее потенциал? Раздумывая об этом, я не могу не влезть в самую глубину ее сознания, чтобы взглянуть на узы сопряжения, соединяющие их.

Подло ли это?

О да.

Делаю ли я это, невзирая на подлость?

Само собой.

Будем считать, что это просто еще один раз, когда я обманываю ожидания. Я же говорил, что в этом деле я мастак.

Однако… что-то тут не так. Заглянув в глубину, чтобы посмотреть на узы сопряжения, я нахожу там не одну нить, а десятки, причем окрашенных во все цвета радуги.

Я никогда не видел ничего подобного, больше того, я никогда о таком не слышал. Я знаю, что Грейс считает себя обыкновенным человеком, но все это лишний раз доказывает, что это совсем не так.

Чтобы удостовериться, что я не ошибся местом, я протягиваю руку и провожу пальцем по всем нитям. И тут же понимаю, что совершил огромную тактическую ошибку. Такую, которая будет дорого мне стоить.

Глава 19

Все под контролем

– Хадсон –

Я отдергиваю руку так быстро, как только могу, но уже поздно. На меня обрушивается целая буря эмоций, притом таких сильных, что я с трудом могу удержаться от крика и устоять на ногах.

Радость, горе, гордость, чувство одиночества, смятение, отчаяние, любовь, страх, возбуждение, тревога – такая острая тревога, что я чувствую, как мое собственное сердце начинает неистово колотиться. Я пытаюсь сдать назад, но меня атакуют самые разные эмоции, захлестывая так неумолимо, что я не могу ни разделить их, ни назвать.

Неудивительно, что Грейс все время на взводе. Ни один человек не может одновременно чувствовать все это и оставаться в здравом уме. И сразу к стольким людям? Это же просто немыслимо.

И ужасно.

Определенно, это мое наказание за то, что я сунул нос не в свое дело. Тем более что среди всей этой какофонии отыскать узы сопряжения просто невозможно.

Я мог бы выбраться отсюда, протиснувшись сквозь нити – и сквозь все те эмоции, которые связаны с ними, – но это причинило бы Грейс боль, чего я совсем не хочу. Что бы она и все прочие ни думали обо мне, я не имею привычки намеренно ранить других. И уж тем более причинять боль беззащитной девушке из-за собственной ошибки.

И поэтому вместо того, чтобы попытаться выбраться, я замираю и жду, пока вся эта гребаная буря эмоций утихнет.

Это занимает всего несколько секунд, но в них столько накала, что мне кажется, будто проходит целая вечность. Когда этот ураган стихает, я наконец начинаю осматривать нити во второй раз.

Теперь я наклоняюсь над ними, не дотрагиваясь. Нет уж, я больше не буду через это проходить.

Все это очень интригует. Если все эти нити символизируют разные отношения и разных людей, то это по-настоящему впечатляет. Как может какая-то сирота из Сан-Диего так быстро завести в моем мире столько отношений? И как могло получиться, что такая общительная девушка оказалась сопряжена с моим младшим братцем, который всегда держится особняком?

Что-то непохоже, чтобы это сопряжение возникло на небесах – я говорю о небесах моего мира, мира сверхъестественных существ.

Поэтому я не могу удержаться от того, чтобы присмотреться повнимательнее, хотя и слышу, что Грейс говорит мне что-то вроде «хочешь – соглашайся, не хочешь – не нужно».

Я понятия не имею, о чем она, и, по правде говоря, мне все равно. Потому что, рассмотрев эти чертовы нити ближе, я замечаю три вещи.

Во-первых, черная нить с вплетенными в нее странными зелеными прожилками – я все больше убеждаюсь, что это и есть узы ее сопряжения с Джексоном, – кажется менее яркой, чем остальные. Больше того, ее можно назвать почти полупрозрачной, чего, разумеется, быть не должно. Во всяком случае, если то, чему меня учили о них – как мой наставник, так и учителя в школе, – соответствует действительности.

Во-вторых, зеленая нить в самой середине начинает слегка мерцать, когда я придвигаюсь ближе. Я медленно подаюсь назад, и мерцание прекращается. Я понятия не имею, с чем связана эта нить, но что-то подсказывает мне, что это нечто такое, с чем лучше не шутить. Вообще никогда.

И, наконец, в этом клубке есть еще одна нить, от которой я не могу отвести взгляд. Она ярко-синяя, цвета электрик, и тонкая, как паутинка, но она точно есть, и я ее вижу. Она слегка светится.

И я откуда-то знаю, еще до того, как протягиваю палец, чтобы коснуться ее, что она связана со мной.

Глава 20

Дым без огня

– Хадсон –

Когда это доходит до меня, я отшатываюсь так быстро, что едва не опрокидываюсь назад.

– Эй, в чем дело? – Грейс протягивает ко мне руку, но я не даю ей коснуться меня. – Ты в порядке?

Я смотрю на нее, настолько пораженный увиденным, что не сразу понимаю ее слова.

А поняв их, бормочу:

– Да, со мной все путем. – И отхожу еще на шаг.

В это время что-то вспыхивает в ее глазах, но мое сердце неистово бьется, в ушах у меня стучит кровь, и у меня нет времени, чтобы выяснять, что с ней происходит.

Потому что я слишком занят, пытаясь понять, что происходит со мной. С нами.

Хотя никаких нас нет, уверяю я себя. И тут нет ничего, из-за чего стоило бы психовать. И у меня совершенно точно нет причин испытывать все эти странные эмоции, которые захлестывают меня. Я только что видел неопровержимое доказательство того, что эта девушка создает связи между собой и всеми вокруг. Так что тот факт, что такая связь установилась между ней и мной, ничего не значит.

Это не значит, что мы станем друзьями или что-то в этом духе. Не значит это также, что мы застрянем здесь надолго. Это просто значит, что здесь и сейчас между нами существует какая-то связь.

Если вдуматься, это логично. Ведь я как-никак заперт в голове Грейс. Так что было бы странно, если бы между нами не было какой-то связи. И, судя по тому, насколько тонка эта нить, она, вероятно, порвется, как только мы поймем, как нам выбраться.

Когда я дохожу до этой мысли, меня охватывает облегчение, которое унимает сердцебиение и упорядочивает сумбур в мыслях.

Как раз вовремя, потому что, судя по выражению лица Грейс, она сыта по горло моим нервяком. Я не хочу никого задеть, но она не одна такая.

– Ты это серьезно? – спрашивает она, откинув с лица свои непокорные кудри с видом, к которому я уже начинаю привыкать. С видом, который означает, что она готовится вступить в бой. Разумеется, в бой со мной, ведь это, похоже, ее любимое занятие. – Ты хоть слушаешь, что я говорю?

– Конечно слушаю, – отвечаю я, пытаясь воскресить в памяти последние несколько минут.

– Да ну? Тогда что я сказала? – Она складывает руки на груди и с прищуром смотрит на меня своими шоколадно-карими глазами.

Но какого черта? Почему я вообще обращаю внимание на то, какого цвета у нее глаза? И на то, что она делает со своими волосами? Ни то, ни другое не имеет ни малейшего значения, так почему я вдруг начинаю думать об этом?

Нет, уверяю я себя, когда мое сердце снова начинает бешено биться, это не так, ни о чем таком я не думаю. Я просто потрясен увиденным. Но все утрясется, все будет нормально.

Нет, все нормально уже сейчас. Точно.

Или все-таки будет нормально после того, как я на какое-то время покину ее. Что, надо признаться, сделать нелегко, поскольку мы заперты вместе. Но я очень постараюсь это сделать, потому что то, что варится сейчас в моей голове – что бы это ни было, – настойчиво требует выхода.

– Хадсон! – В ее голосе звучит еще большее раздражение.

Но черт возьми, она может встать в очередь, потому что раздражение – это еще цветочки по сравнению с тем, что сейчас испытываю я сам.

– Что? – рявкаю я.

Я не думал, что такое вообще возможно, но ее глаза превращаются в щелки. А ее щеки заливает красивый розовый румянец. Ну хорошо, не красивый, просто румянец.

Какого хрена? Я ерошу пальцами волосы и едва удерживаюсь от желания вырвать их. Какого хрена тут происходит?

– Господи! О чем ты думаешь? Ты же не слышал ничего из того, что я сказала.

– Конечно, я это слышал. Ты права, а я не прав. Хочешь – соглашайся, не хочешь – нет. Почему ты не слушаешь меня? Бла-бла-бла.

– Бла-бла-бла? – Ее брови взлетают вверх. – Ты такой козел! Но ты же это знаешь, верно?

– Это я козел? Я просто пытаюсь понять, что за хрень тут происходит.

– Да ну? А мне кажется, что ты только и делаешь, что игнорируешь меня и насмехаешься надо мной. А я-то думала, что ты воспримешь это серьезно.

Она делает шаг в сторону, но я останавливаю ее, положив ладонь на ее предплечье. И тут же отдергиваю ее, почувствовав странное жжение в кончиках пальцев.

– Ох! – Грейс тоже отдергивает руку и изумленно смотрит на меня: – Ты ударил меня током.

– В самом деле? Значит, вот что это было? – спрашиваю я, глядя на свою руку. И у меня такое чувство, будто она принадлежит не мне, а кому-то другому.

Такое чувство, будто все это происходит не со мной, а с кем-то еще. Если бы – тогда бы мне крупно повезло.

Но, разумеется, везение это не по моей части, и так было всегда.

– О чем ты? – Впервые за последние несколько минут в голосе Грейс звучит не агрессия, а нечто, больше похожее на любопытство: – Как это может быть? Неужели прежде тебя не било током из-за прикосновений?

Это потому, что для этого кто-то должен коснуться меня, – вертится у меня на языке. А это случалось со мной ох как нечасто. Последним человеком, который касался меня вот так, была Лия, но между мной и ней всегда было мало электричества.

Но если я это скажу, то буду выглядеть жалким, а этого с меня довольно. К тому же между Грейс и мной тоже нет настоящего электричества. Во всяком случае, в том самом смысле.

Наверняка это из-за ковра, на котором мы стоим. Или из-за погоды. Или…

– Ой! – вскрикиваю я, когда Грейс задевает меня плечом и мою руку словно пронзает молния.

– Извини! – восклицает она, отпрянув.

Но, когда мне становится ясно, что она хочет сказать что-то еще, я просто качаю головой и бормочу:

– Может, это происходит из-за того, что ты не сверхъестественное существо, а человек.

Она явно хочет мне возразить, но в конечном итоге, видимо, решает оставить эту тему, поскольку нам нужно обсудить вещи поважнее.

И я чертовски этому рад.

– Как я уже сказала, возможно, ты прав. – Она заправляет за ухо кудряшку и смотрит на меня, ожидая ответа.

Но мне нужно пояснение.

– Прав в чем?

– Прав в том, что все это делает мое подсознание.

– По-моему, в этом даже сомнений быть не должно. – Я вскидываю бровь, стараясь не замечать, как близко друг от друга мы стоим. – Если только ты не делаешь это осознанно.

– С какой стати? – Она явно задета. – Поверь мне, я хочу выбраться отсюда даже больше, чем ты. Ведь Джексон и Мэйси наверняка ужасно беспокоятся обо мне.

Теперь уже я закатываю глаза:

– Ну еще бы. Мы же не хотим, чтобы малыш Джекси беспокоился, не так ли?

– Почему тебе обязательно становиться таким несносным, когда речь заходит о нем?

– Тебе кажется, что я сейчас веду себя несносно? – спрашиваю я. – Поверь, я еще даже не начинал.

– Почему-то меня это не удивляет, – бормочет она, затем делает глубокий вдох и продолжает: – Но, если ты сможешь еще несколько минут держать себя в руках, думаю, у меня есть одна идея насчет того, как нам выбраться отсюда.

Глава 21

Не дави на жалость

– Грейс –

Я не знаю, что именно с Хадсоном не так, но он сам не свой. Вид у него сейчас как у перепуганного зверька, готового броситься наутек, стоит лишь кому-то сделать движение в его сторону. И этот кто-то, разумеется, я.

Чтобы проверить эту теорию, я делаю шаг в его сторону, и да, так и есть. Он определенно психует. О этом говорят и его дикий взгляд, и расширенные зрачки.

– Да ладно тебе, все образуется, – говорю я ему. – Мы что-нибудь придумаем.

Хадсон кивает, но, когда я пытаюсь ободряюще положить руку ему на плечо, он опять резко отшатывается. Что ж… ладно. Намек понят. Ему очень, очень не хочется, чтобы я его касалась. Ну и пожалуйста. Я пыталась приободрить его, но мне и самой не хочется его касаться.

То, что нам надо действовать сообща, чтобы выбраться отсюда, вовсе не значит, что мы вдруг станем лучшими друзьями. Ведь он как-никак тот, кто он есть.

Хотя… если мой план сработает, возможно, он не останется таким навсегда.

Он кивает и прислоняется плечом к ближайшей стене. Я не могу решить, потому ли он это делает, что это помогает ему выглядеть классно – а это действительно так, хотя я скорее умру, чем признаю это, – или потому, что иметь дело с обыкновенным человеком так утомительно, что ему нужно на что-то опереться, чтобы не упасть.

– Ну и в чем заключается этот твой сногсшибательный план? – спрашивает он с ухмылкой.

– Я не говорила, что он сногсшибательный. Я сказала, что, по-моему, он может сработать.

– Разве это не одно и то же? Или ты просто не хочешь признавать этого?

Господи, какой же он все-таки козел. Теперь я уже не так уверена, что мой план действительно сработает. Ведь если ты хочешь превратить какого-то человека в относительно приличного – и да, я знаю, что ставлю планку низко, но речь же идет о Хадсоне, – то тебе нужен податливый материал, нужна такая глина, из которой можно что-то слепить.

Однако сейчас, когда на его лице играет эта дурацкая ухмылка, а по языку тела ничего не поймешь, он точно не выглядит податливым материалом.

И все же стоит попробовать. Я готова испробовать все, чтобы выбраться отсюда и вернуться к Джексону. Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю:

– Я тут подумала и пришла к выводу, что, возможно, ты стал таким не только по своей вине.

Это стирает ухмылку с его лица, и он просто глядит на меня с непроницаемым выражением. Я смотрю в его глаза, ища там подсказку, но они тоже совершенно бесстрастны.

Я ожидаю, что Хадсон что-то скажет, чтобы намекнуть, о чем сейчас думает, но он не произносит ни слова. А поскольку я терпеть не могу неловкого молчания, проходит всего несколько секунд, прежде чем я начинаю мямлить:

– Я вот что хочу сказать – я прочла запись в твоем дневнике, и, похоже, тогда ты был по-настоящему хорошим парнишкой. Значит, потом что-то случилось, что-то, что сделало тебя таким.

– Каким? – тихо спрашивает он.

– Ну, сам понимаешь. – Я машу рукой. – Думаю, ты не станешь отрицать, что в твоем поведении есть немало такого, что говорит о социопатии, разве не так?

Он стоит, все так же прислонившись плечом к стене и скрестив лодыжки. Затем приподнимает одну бровь.

– О, в самом деле?

Я замечаю, что в его тоне звучат предостерегающие нотки, но не останавливаюсь. Я должна это сказать, если надеюсь вырваться отсюда.

– Но это потому, что у тебя было дерьмовое воспитание. Во всяком случае, если оно было хоть в чем-то похоже на то воспитание, которое было у Джексона.

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья:

– Это твоя первая ошибка. Поверь мне, Джексон и я были воспитаны совершенно по-разному.

Я не знаю, что на это сказать, если учесть, что сейчас в его голосе звучит горечь. Я знаю, что в детстве Джексону пришлось несладко – и что ему и теперь приходится несладко. Его мать расцарапала ему лицо, так что остался шрам, потому что она обозлилась на него из-за произошедшего с Хадсоном. Отсюда явно следует, что ему было тяжелее, чем Хадсону, даже если их растили не вместе.

Но сейчас, глядя на Хадсона, на его плотно сжатые губы и отрешенный взгляд, я не могу не думать, что, возможно, мои выводы были неверны. Но это только делает осуществление моего плана еще важнее. Я не знаю, что произошло с Хадсоном, когда он был ребенком, и не могу этого изменить, даже если бы знала. Но я могу помочь ему справиться с этим и стать лучше.

– Просто выслушай меня, – говорю я ему, встав перед ним, поскольку вижу, что он, кажется, собрался отойти. – Подумай о том магазине печенья.

– Поверь мне, последние полчаса я только и думаю, что об этом чертовом магазине. – Он слегка ерзает, как будто ему больно стоять смирно.

Судя по его бледности, воображаемое печенье примерно так же полезно вампирам, как и клубника. Заметка на будущее: не давать Хадсону ничего есть, даже в снах или воспоминаниях.

– Мне очень жаль, если от этого печенья тебе стало плохо, – тихо говорю я. – Я этого не хотела.

– Ничего мне не плохо, – отвечает он, но прижимает ладонь к своему животу.

Ясное дело, я ему не верю, но не стану говорить ему, что он врет. Сейчас мне надо убедить его, что мой план может сработать.

Пожалуйста, Господи, пусть он сработает.

– Но ты помнишь, каким счастливым ты был в магазине? И в картинной галерее? До того, как ты съел печенье.

– Я не страдаю деменцией, – огрызается он. – И могу легко вспомнить, что было час назад.

Понятно, значит, это для него неприятная тема, хотя я не понимаю почему…

– Я просто подумала, а что, если мы будем делать это чаще?

– Ходить на пляж? – язвительно спрашивает он.

– Вместе погружаться в мои воспоминания. Чтобы ты мог увидеть, каково это – жить жизнью, полной любви.

– Это и есть твой распрекрасный план? Ты будешь показывать мне счастливые деньки, и это каким-то образом освободит нас?

– Когда ты так формулируешь, то превращаешь его в абсурд.

Он делает вид, будто размышляет над моими словами. Затем изрекает:

– Не-а. Ты делаешь это сама.

– Я тут подумала, что, если это мое подсознание держит нас здесь… на это может быть только одна причина. Я стала бы держать нас здесь вместо того, чтобы вернуться домой, только по одной причине – чтобы защитить Джексона от тебя. – Мускул на челюсти Хадсона напрягается. – Так что, э-э-э… возможно, если бы ты не представлял собой… угрозу… возможно, мое подсознание освободило бы нас.

Он смотрит мне прямо в глаза, но не произносит ни слова.

Я пожимаю плечами:

– Мы могли бы хотя бы попробовать. И посмотреть, что из этого выйдет.

И да, я понимаю всю нелепость мысли о том, что, если показать ему, каково это, когда тебя любят и ты счастлив – если помочь ему почувствовать это, – это изменит траекторию его жизни. Но вчера я прочла несколько страниц его дневника, и мне очевидно, что его отец настоящий говнюк, думающий только о себе. А если добавить к этому то, что я знаю о матери Джексона, то становится ясно, что у этого парня не было ни единого шанса. Джексон хотя бы смог покинуть дом и родителей рано, а Хадсону пришлось прожить с ними всю жизнь.

У него никогда не было ни шанса, и я хочу дать ему этот шанс и так вызволить нас отсюда. Если мое сознание и впрямь является тюрьмой, то преображение – как раз то, что нужно Хадсону, чтобы мы оба смогли обрести свободу.

– Это может сработать, – говорю я ему, и на этот раз он позволяет мне положить руку ему на плечо. – Ты просто должен поверить мне. Это сработает.

Несколько долгих секунд он смотрит то на мое лицо, то на мою руку. И, когда он наконец начинает говорить снова, его голос звучит намного спокойнее, чем несколько секунд назад:

– Давай проясним, что ты имеешь в виду. Ты считаешь, что чтобы мы смогли выбраться отсюда, тебе надо обманом заставить свое подсознание поверить, что я хороший человек?

– Нет, не обманом. Ясное дело, мой план состоит в том, чтобы сделать тебя лучшим человеком, чем ты есть сейчас.

– А, ну да. Само собой. – Он опускает взгляд на свои руки. – Потому что сейчас я полное дерьмо.

В моей голове звучит тревожный звонок, предупреждающий меня, что, возможно, я приступила к делу не с того края.

– Я этого не говорила, Хадсон.

– А я уверен, что говорила. – Его тон по-прежнему спокоен, но холоден, как воздух на Динейли. – И я вынужден не согласиться.

Я качаю головой:

– Я не понимаю. О чем ты?

– В начале этого разговора ты сказала мне: «Хочешь – соглашайся, не хочешь – не надо». Вот я и говорю тебе, что не соглашаюсь.

Он перестает прислоняться плечом к стене, и я вдруг осознаю, насколько он выше меня. По моей спине пробегает холодок, когда он придвигается ко мне. И рычит:

– К черту! К черту эту твою жалостливую историю о «несчастном маленьком мальчике из богатой семьи», которого ты спасешь, въехав на сцену на белом коне.

Он наклоняется так, что его лицо оказывается всего в нескольких дюймах от моего, и я вижу ярость, полыхающую в его глазах.

– И пошла ты к черту со своим мнением обо мне. Держи его при себе, как и этот твой дурацкий вояж по счастливым временам твоей жизни.

Глава 22

Слезы без наказания

– Грейс –

Градус ярости в его глазах неимоверен, и мне приходится призвать на помощь все свое мужество, чтобы не дрогнуть. Потому что это важно. Так что я вздергиваю подбородок и придвигаюсь к нему вплотную, хотя он и оскаливает свои клыки.

– Ты настоящий козел, ты это знаешь? – Я сердито смотрю на него. – Я думала, что за этим твоим фасадом может скрываться что-то другое – лучшее, – но теперь вижу, что это не так. Ты просто конченый говнюк.

– Я пытался объяснить тебе, что так оно и есть, – говорит он, и его усмешка жалит не меньше, чем огорчение, пронзающее меня. – Но ты не желала меня слушать. Похоже, проблемы есть у нас обоих.

– Может быть, но мои проблемы показывают, что у меня есть вера в людей. А твои просто делают тебя злобным.

– Вот это тебя и убьет, – парирует он. – И не говори, что я тебя не предупреждал, когда ты наконец вернешься к моему дорогому братцу.

– Джексон никогда не причинит мне вреда, – отвечаю я.

– Ага, я тоже повторял себе это. И вот к чему это привело.

– Это нечестно, – говорю я. – Ты же знаешь, почему он это сделал.

– Ты права. Я действительно это знаю. – Он запускает руку в волосы и устремляет на меня взгляд, от которого у меня падает сердце – Вопрос заключается в другом – знаешь ли это ты?

Я хочу сказать, что не дам ему взять меня на слабо, что он просто пудрит мне мозги, и я это знаю. Но в его глазах есть нечто такое, что эти слова застревают у меня горле.

Когда я не отвечаю, между нами повисает напряженное молчание. Оно достает меня – от него по моей коже бегают мурашки, пересыхает в горле. Но это ведь не я, а он ведет себя неразумно и придирается ко всему, что я говорю.

Если он хочет, чтобы этот разговор к чему-то привел, то ему придется позаботиться об этом самому.

Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, снаружи доносится пронзительный вопль, затем в дверь врезается что-то большое и тяжелое.

– Он вернулся, – шепчу я, позабыв о своей решимости не показывать свой ужас.

– Разумеется, он вернулся, – говорит Хадсон. – Не думала же ты, что он убрался навсегда?

– Да, конечно. – Я надеялась, что дракон улетел, но это не значит, что я в это верила. Я рассчитывала, что он даст нам больше времени – что промежутки между его атаками окажутся длиннее. Но, похоже, у него другие планы.

– Что же нам делать? – спрашиваю я, когда дракон снова издает свирепый рев. Несколько секунд – и я слышу хлопанье его гигантских крыльев. Мне хочется думать, что он удаляется – улетает прочь, – но настроена я не очень-то оптимистично, что бы об этом ни говорил Хадсон.

– Я понятия не имею, что станешь делать ты, – отвечает он, – а я почитаю книгу.

– Книгу? – Я в изумлении смотрю на него: – Ты правда считаешь, что это удачная мысль?

– Лучше уж это, чем стоять и гадать, сможет ли этот дракон пробиться внутрь, – парирует он. – Если пробьется, то мы с этим разберемся. А если нет, то он наверняка будет возвращаться сюда снова и снова, пока ему это не удастся.

– И что это значит? Что нам не выжить?

– Думаю, это зависит от того, как быстро ты сможешь понять, что именно ты сделала, чтобы загнать нас сюда, чтобы исправить ситуацию.

– Я уже говорила тебе, что не знаю, как мы попали сюда. И, если бы я знала, как вызволить нас отсюда, поверь мне, мы бы уже были в Кэтмире.

– Поэтому я и сказал, что тебе надо разобраться, в чем дело, – говорит он, затем поворачивается ко мне спиной и идет к ближайшим книжным полкам.

Я думала, он просто пудрил мне мозги, когда заявил, что собирается почитать, но, похоже, когда Хадсон что-то говорит, он говорит всерьез. И я смотрю, как он осматривает три книжные полки, прежде чем выбрать новенький экземпляр «Постороннего» Альбера Камю. Затем он устраивается на ближайшем диване, поднимает ноги и начинает читать, пока разъяренный вопящий дракон продолжает кружить снаружи.

Что до меня, то я принимаюсь ходить взад и вперед, ожидая, когда эта тварь улетит. В самом деле, как я могу расслабиться, когда снаружи летает чудовище, намеренное прикончить меня?

Тем более что я уверена, другое чудовище – то, что находится внутри, – хочет того же.

Но в конце концов моя паника проходит. Мое сердце начинает биться медленнее, меня охватывает усталость, и у меня закрываются глаза. Выброс адреналина хорош, когда речь идет о спасении собственной жизни, но, когда он сходит на нет, это просто жесть.

Но, даже если я успокоилась, это вовсе не значит, что я готова заснуть, пока эта тварь кружит над нами, надеясь нас убить.

Ведомая отчаянием, я бросаюсь к ванной. Заперев дверь, я прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол. Несмотря на все мои усилия держаться, я плачу.

Я плачу от ужаса, потому что понятия не имею, что тут происходит – и выйду ли я отсюда живой.

Я плачу от горя, потому что в эту минуту мне не хватает моих отца и мамы так остро, что я даже не представляла, что такое возможно. Мне не хватает Джексона, Мэйси и дяди Финна.

И, возможно, больше всего я плачу от обреченности, потому что мне еще никогда не было настолько ясно, что я уже не дома. Теперь это моя новая жизнь, и она всегда будет такой.

Я бы не променяла Джексона или Мэйси ни на что на свете, но мне так надоело, что я не понимаю, как в этом мире все устроено. Так надоело, что у меня больше вопросов, чем ответов. Так надоело зависеть от других людей, от того, смогут ли они объяснить мне вещи, о существовании которых я прежде даже не подозревала.

И сейчас части меня больше всего хочется выйти отсюда и спросить Хадсона, как все это может происходить. Он утверждает, что я каким-то образом заперла нас обоих в своей голове – а я понятия не имею, как такое возможно. Однако после того, как мы вдруг оказались в Коронадо, я готова в это поверить.

Но с какой стати я вдруг решила запереть нас именно в его берлоге, а не где-то еще? Почему не в Кэтмире? Или в моем прежнем доме в Сан-Диего? Какого черта? С какой стати я выбрала именно это место, где Хадсон имеет преимущество – и планирует воспользоваться им по полной?

И еще – если мы заперты в моей голове, то откуда же здесь взялся этот дракон? Я ручаюсь, что никогда в жизни не думала ни о чем подобном. И если его каким-то образом все-таки создала я, то как он ухитрился разбить окно? Как он смог обжечь Хадсона, который, раз он заперт в моей голове, должен находиться в безопасности?

Все это уму непостижимо – во всяком случае, моему уму. Похоже, Хадсон понимает, в чем тут дело, но он куда лучше ориентируется в этом мире и его правилах, чем во всем этом когда-либо буду ориентироваться я сама.

И это тоже жесть. Я совершенно не верю этому парню. И вот теперь он представляет собой единственный источник информации. И это при том, что я никак не могу определить, когда он говорит правду, а когда выдает очередную ложь. Не говоря уже о том, что он не очень-то расположен делиться со мной даже той информацией, которую все-таки решает мне сообщить.

Тьфу. В жопу такую жизнь.

Хотя я уверена, что я уже и так в полной жопе.

Я вытираю слезы, катящиеся по щекам. Как бы мне ни хотелось остаться на полу этой ванной и просидеть здесь всю ночь – или проторчать здесь целую вечность, – я не могу этого сделать. Когда я была маленькой, у моей матери всегда было одно правило относительно плача. Она давала мне десять минут на то, чтобы прорыдаться и поорать в подушку, десять минут на то, чтобы поупиваться жалостью к себе и похныкать о том, как все ужасно. Но, когда эти десять минут подходили к концу, я должна была прийти в норму и продолжить жить дальше.

Конечно, как именно я приходила в норму, варьировалось в зависимости от ситуации и от того, что довело меня до слез.

Иногда я должна была найти решение.

Иногда мне надо было, чтобы мама занялась моей разбитой коленкой или порезанной рукой.

А иногда… иногда я должна была просто собраться и признать, что жизнь отнюдь не всегда бывает справедливой и мы ничего не можем с этим поделать. Эти случаи я ненавидела больше всего, и нынешняя ситуация – определенно такова.

Но правила есть правила, и мои десять минут подошли к концу.

Поэтому я встаю на ноги.

Умываю лицо.

Делаю глубокий вдох.

И говорю себе, что я могу сделать то, что необходимо сделать, что бы это ни было. Даже если это означает, что надо надрать задницу двухсотлетнему вампиру с расстройством личности. Возможно, это будет нелегко, возможно, это будет выглядеть некрасиво, но – так или иначе – я могу найти способ это сделать.

От этой мысли я начинаю чувствовать себя лучше – или по крайней мере увереннее – и возвращаюсь в комнату. Это длится до тех пор, пока я не вижу Хадсона, который наблюдает за мной с видом, который можно описать только как «злорадный».

Мне совсем не хочется быть объектом его злорадства, но он смотрит на меня именно так. Меня захлестывает паника. И тут он вдруг говорит:

– У меня есть новый план, принцесса.

– В самом деле? – Я бросаю на него скептический взгляд. – И что же ты придумал?

– Вместо того чтобы убеждать тебя в том, что я порядочный человек, как ты любезно предположила, я выбираю кривую дорожку.

Что ж, это… пугает.

Подавив инстинктивный страх, я подхожу к книжным шкафам и становлюсь спиной к самому большому из них. На всякий случай.

Затем устремляю на него взгляд, как бы говоря: «Тоже мне новость» – и отвечаю:

– А я-то думала, что ты уже давно выбрал ее.

Он тоже устремляет на меня взгляд – но его взгляд говорит: «Вообще-то я еще даже не начинал».

И, будто для того, чтобы доказать это, он протягивает руку и включает ультрасовременную стереосистему. Из динамиков звучит песня «Welcome to the Jungle»[2] группы «Guns N’ Roses» – причем так громко, что стекло в окне трясется и дребезжит, как и мои мозги.

Глава 23

Добро пожаловать в мои джунгли

– Хадсон –

– Ты это серьезно? – верещит Грейс так громко, что ее слышно, несмотря на музыку. Однако я вставил в уши наушники, чтобы приглушить звук.

Впрочем, мне нет нужды слушать ее, я и так вижу, что она в ярости. На ее лице написано такое возмущение, что я не могу удержаться от усмешки. Я не из тех, кому нравится мучить других – обычно я предпочитаю действовать по принципу «живи сам и дай жить другим», но я не вынесу, если Грейс и дальше будет так усердно и искренне выдавать предложения относительно того, как «спасти меня». Тогда я просто окончательно выйду из себя.

Нынешний вариант безопаснее для нас обоих. Она может пытаться наставлять меня на путь истинный, сколько ей влезет, а я просто не буду слушать всю эту лабуду, от которой у меня может сорвать резьбу.

Она считает меня социопатом, и, может, она права. Но раз она наговорила мне столько чуши, а я ничего ей не сделал, это о чем-то говорит. Возможно, даже о том, что я могу претендовать на святость.

К тому же, помимо того что так я смогу немного отыграться, она, возможно, достаточно разозлится, чтобы выпустить нас отсюда. Она считает, что ей надо убедить какую-то часть ее существа – ту, которая заперла нас здесь, – в том, что я не представляю угрозы. Возможно, мне надо настолько разъярить ее, чтобы эта часть ее подсознания решила, что игра не стоит свеч, и в порядке самообороны выпустила нас.

Конечно, эта задумка имеет мало шансов на успех, но то же самое можно сказать и обо всех прочих идеях, но так я хотя бы смогу поразвлечься.

– Выключи музыку, Хадсон! – вопит она.

Но я только бессмысленно улыбаюсь и жестом показываю, что не слышу ее.

Это только бесит ее еще больше, судя по тому, как она щурит глаза и сгибает пальцы, делая их похожими на когти.

Приятно сознавать, что я не потерял навык.

– Я говорю серьезно, – орет она, пока Эксл Роуз продолжает петь о том, как он смотрит, как мы истекаем кровью. – Неужели ты думаешь, что это что-то тебе даст?

Я опять делаю вид, будто не понимаю ее. Затем, пока она все еще кипит от возмущения, я подхожу к стойке с моими топориками и беру один из них.

У Грейс округляются глаза, и ее стенания сменяются испуганным кудахтаньем. На секунду я чувствую себя виноватым – мне не хочется, чтобы она думала, что я причиню ей физический вред, – поэтому я метаю топорик сразу, не целясь, чтобы он вонзился в большую мишень на стене.

Из-за того, что я метнул его слишком поспешно, топор врезается в мишень в нескольких дюймах от «яблочка», что заставляет меня схватить еще два топора и метнуть в мишень. Оба они вонзаются прямо в центр.

Искоса взглянув на нее, я вижу, что она смотрит на мишень, вытаращив глаза, как будто никогда не видела ничего подобного.

– Значит, ты и правда метаешь топоры? – спрашивает она.

После того как она вышла из ванной, это первая реплика, которую она не проорала, поэтому я не делаю вид, будто не слышу ее. Однако ответ вполне очевиден и без слов, так что я просто пожимаю плечами.

И метаю еще один топор.

Он вонзается между двумя предыдущими, попав точно в «яблочко».

Во взгляде у Грейс возникает нечто, похожее на интерес, но когда я протягиваю топор, чтобы она метнула его, она трясет головой и отшатывается.

– Просто выключи эту музыку.

Это звучит не как просьба, а как приказ, что оставляет мне только один выход. Я подхожу к стереосистеме и увеличиваю громкость, слыша первые аккорды «Shadowminds»[3] группы «Halo Effect».

В ней много ударных, много низких частот, и, когда ее врубают на такую громкость, она совершенно невыносима. Иными словами, отличный выбор для той цели, которую я поставил.

Грейс так зла, что даже не может говорить, что вполне устраивает меня.

Она бросается на кухню, и я делаю вид, будто не смотрю, когда она берет из холодильника бутылку воды. Но сложно притворяться, что ты ни при чем, когда она открывает один из буфетов и достает коробку печенья «Поп-Тартс», которое она так любит.

Пустую коробку.

Что тут скажешь? Я с пользой использовал то время, пока она была в ванной.

Я снова метаю топор, но понятия не имею, попал он в цель или нет, потому что все это время я наблюдал за ней краем глаза.

Она выглядит растерянной, но не расстроенной – во всяком случае, расстроенной не больше, чем она была до этого, – когда бросает картонную коробку в контейнер для переработки. Но, когда она тянется к еще одной коробке, той, которая выглядит запечатанной, открывает ее и обнаруживает, что она тоже пуста, то швыряет ее на рабочую поверхность и смотрит на меня, прищурив глаза.

В ответ на этот взгляд я спокойно подхожу к мишени, чтобы взять топоры, затем метаю их снова – и проделываю все это так, будто Грейс вообще не существует. Но, когда она сует руку в буфет еще раз, я не могу удержаться от того, чтобы понаблюдать, как она открывает новую коробку «Поп-Тартс».

На этот раз она даже не утруждает себя тем, чтобы выбросить ее. Вместо этого она с силой бросает ее на рабочую поверхность, свирепо рычит и направляется ко мне.

– Что с тобой не так? – вопит она и на сей раз делает это так громко, что я не могу притвориться, будто не слышу ее из-за музыки. Черт. У этой девицы чертовски крепкие голосовые связки.

– Это же не я, а ты орешь как резаная, – спокойно отвечаю я.

Я уверен, что она не слышит меня, но вижу, что она злится еще больше. И на этот раз, когда она снова начинает орать, я протягиваю руку и выключаю музыку – так что она вопит в тишине.

– Неужели тебе обязательно быть таким… – Ее слова эхом отдаются от стен, и она замолкает на полуслове. – Ты это серьезно? – спрашивает она. – Ты наконец выключил эту музыку.

– Ну, у тебя был такой вид, будто тебе есть что сказать, – отвечаю я, напустив на себя самый невинный вид.

На мгновение мне кажется, что сейчас Грейс выхватит из моей руки один из топоров и нападет на меня, но в конце концов она только делает глубокий вдох и медленный выдох. А жаль. Я с нетерпением ждал этого развлечения.

– Где. Мои. «Поп-Тартс»? – спрашивает она, сделав еще один выдох.

– «Поп-Тартс»? – Я пытаюсь изобразить недоумение, но наверняка меня выдают веселые огоньки в глазах. – Ты говоришь об этих квадратных розовых бисквитах, которые ты постоянно ешь?

Она вздергивает подбородок:

– Во-первых, я ем их не постоянно. Когда мы перенеслись сюда, у меня было две коробки. И…

– А по-моему, у тебя было три коробки, – перебиваю ее я. – А может, и больше.

– Во-вторых, – продолжает она, но теперь она уже выдавливает из себя слова сквозь стиснутые зубы.

Что ж, возможно, мне должно было стать стыдно от того, что я так ее рассердил, но сложно чего-то стыдиться, когда ты получаешь такое классное развлечение. А также потому, что я все еще слышу, как она совершенно серьезно предлагает помочь мне стать хорошим человеком.

– Во-вторых, – повторяет она, когда до нее доходит, что я не очень-то слушаю ее, – это не бисквиты.

– А, ну да. Как вы, американцы, называете их? – Я щелкаю пальцами, будто я забыл, хотя мы с ней ели печенье всего несколько часов назад. – Ах да, печенье! Вы же называете их печеньем, да?

Она издает низкое рычание, опасное и первобытное. Это заставляет меня улыбнуться еще шире.

– А в-третьих, – рычит Грейс. – Держи свои лапы – и все прочие части тела – подальше от моих «Поп-Тартс».

Это одновременно и предостережение, и угроза, и я вижу, что она убийственно серьезна. Но от этого мне становится еще интереснее ее дразнить.

И так я и делаю. Подняв бровь, я смотрю на нее с самой беззаботной улыбкой. И спрашиваю:

– А что, если нет?

И, сделав шаг назад, жду взрыва.

Ждать мне приходится недолго.

Глава 24

Разделяем комнату с шиком

– Грейс –

– Ты что, двухлетний ребенок? – спрашиваю его я, потому что кто еще может реагировать на справедливое возмущение так, как реагирует он?

– И это все, на что ты способна? – спрашивает он, вскинув бровь. – Вообще-то я ожидал от тебя настоящей угрозы.

– Ты хочешь настоящей угрозы, ты, великовозрастный ребенок? А как тебе вот это – если ты еще раз дотронешься до моих «Поп-Тартс», то я напильником сточу твои клыки, пока ты будешь спать?

Теперь вверх взлетают обе его брови.

– Черт побери, Грейс, это жестоко. – В его глазах читается настоящее удивление и одновременно веселье. – Кто сделал тебе больно?

Ожидая моего ответа, Хадсон рассеянно проводит большим пальцем по острию своего клыка. Я отшатываюсь. И огрызаюсь:

– Об этом не беспокойся. Лучше тебе беспокоиться о том, как больно я сделаю тебе, если ты не уберешь свои лапы от моих вещей.

– От твоих вещей? – Во взгляде, которым он окидывает комнату, нет угрызений совести, в них отражается только властность: – Да ведь ты сейчас живешь в моей берлоге.

– А что это меняет?

– Неужели непонятно? – Его губы кривятся в высокомерной усмешке, от которой у меня сносит крышу: – Раз это моя берлога, то и все в ней мое.

– В обычных обстоятельствах я бы с этим согласилась. Но, как ты сам не раз замечал с тех пор, как мы попали сюда, мы находимся вовсе не в твоей берлоге. А в моей голове.

– И что с того?

– Раз это моя голова, то и правила в ней устанавливаю я. – И я пожимаю плечами, давая понять, что это очевидно.

– Ничего себе. Я не знал, что ты так считаешь.

Я вижу в его глазах опасный блеск, нечто такое, чему я не доверяю, но теперь мне придется как-то выпутываться из всего этого и быть наглой, поскольку другого выхода нет.

И я говорю ему:

– Извини, Хадсон, но тут уж ничего не поделаешь, – и иду обратно на кухню.

– Точно подмечено, – соглашается он, идя за мной. – Но у меня остался один вопрос.

Мне уже начинает надоедать эта игра в кошки-мышки. А если честно, то и вообще вся эта хрень. Попытки постоянно на шаг опережать Хадсона – это изматывающее дело, и я не знаю, способна ли я справиться с ним.

Возможно, именно поэтому я и спрашиваю:

– И что же это за вопрос? – Я не даю себе труда подумать прежде, чем вопрос срывается с губ.

Лукавый блеск в его глазах превращается в улыбку, когда он прислоняется к кухонному столу и смотрит на меня сверху вниз с высоты своего неимоверного роста.

– Если я теперь принадлежу тебе, то что ты намерена со мной делать?

Тьфу ты. Он расставил ловушку, и я ухитрилась угодить в нее. И теперь у меня вспыхивают щеки, несмотря на мои попытки не реагировать на двусмысленность, заключенную в его словах. Это просто очередной его способ достать меня – как эта громкая музыка и печенье «Поп-Тартс», – но я не доставлю ему такого удовольствия.

Поэтому, не обращая внимания на жаркую краску, от которой у меня горит лицо, я смотрю Хадсону в глаза и отвечаю:

– Мне казалось, я все тебе объяснила. Я спилю напильником твои клыки.

Он усмехается:

– Это опять твоя стервозность. Должен признать, что эта часть твоей натуры начинает мне нравиться.

– Может, и так, но, по-моему, вполне очевидно, что я вовсе не желаю тебе нравиться, – огрызаюсь я.

– Да ладно, я же просто говорю правду. – Он потягивается, и футболка, которую он надел после душа, немного задирается, обнажая на редкость рельефные мускулы на его животе.

Не то чтобы мне было дело до того, какой у него живот – мускулистый или нет, – но это сложно не заметить, когда он стоит прямо передо мной.

– Тебе нет нужды стесняться, Грейс, – продолжает он, и, клянусь, когда он откидывается назад, из-под его футболки выглядывает еще больший участок кожи. И в том числе дорожка волос, бегущая от пупка к паху, которая уходит куда-то за низкий пояс его спортивных брюк. – Ведь женщина должна понимать, чего хочет.

Я упорно не свожу глаз с его лица:

– Я точно знаю, чего хочу.

– Да ну? – отзывается он, и в его голосе словно скрывается тайна. – И чего же?

– Убраться от тебя. – Решив, что сегодня вечером я не голодна, я прохожу мимо него и возвращаюсь к тому самому дивану, на котором спала минувшей ночью.

Он идет за мной – ну конечно, как же иначе?

И внезапно я чувствую, что сыта всем этим по горло. Сыта его поведением, его дурацкими подростковыми штучками, сыта тем, что он вечно переигрывает меня. И мне чертовски надоело, что он постоянно на расстоянии трех футов от меня. Здесь куча места – так почему он должен обязательно торчать там же, где и я?

И, словно для того, чтобы доказать мою правоту, он усаживается на диван и кладет ноги на журнальный столик. Ну все, с меня хватит!

– Нет! – кричу я.

Он явно удивлен.

– Что нет?

– Вставай!

Когда он просто смотрит на меня, как будто ему непонятны мои слова, я хватаю его руку и тяну.

– Вставай! Вставай! Это мой диван!

– Мы что, вернулись к тому, что все здесь твое? – спрашивает он. – Потому что в таком случае…

– Нет! – обрываю я его, потому что не хочу к этому возвращаться. – Нет, нет, нет!

– Ты в порядке? – спрашивает он, вскинув брови. – Что-то ты слишком уж красная…

– Этот диван мой. А кровать твоя. – Я показываю на кровать в дальнем конце комнаты на тот случай, если он решит сделать вид, будто не понимает меня. – И вообще, ты можешь оставить себе всю ту половину комнаты.

– Как это? – По его лицу видно, что он уже далеко не так уверен в себе и намного больше растерян. Вот и хорошо. Пусть он тоже почувствует себя не в своей тарелке, чтобы я была не одна такая и чтобы я смогла одержать над ним верх.

– Ты меня слышал? – говорю я ему, чувствуя, как в моей голове наконец оформляется подходящий план. – Ты можешь оставить себе всю ту половину комнаты – кровать, уголок для метания топоров, стереосистему, телевизор.

Я оглядываюсь в поисках липкой ленты и с изумлением обнаруживаю ее в руке. И не абы какую, а ту же, что мой отец купил мне, когда я была ребенком – с изображением бойз-бэнда One Direction. И пока я иду к противоположной стене, на меня весело смотрят его участники: Гарри, Льюис, Найалл, Зейн и Лайам.

– А я беру себе все то, что остается на этой стороне. Диван, книги, кухню…

– А как насчет ванной? – спрашивает он, подняв брови и глядя, как я кладу клейкую ленту точно по центру комнаты.

– Ванная – это нейтральная территория, – говорю я, разматывая клейкую ленту так, чтобы она прошла мимо моего дивана. – Все остальное здесь принадлежит либо тебе, либо мне. И ни одному из нас не дозволено пересекать границу.

Я разматываю ленту, пока не дохожу до противоположной стены комнаты и не отрываю ее. Повернувшись, я вижу, что Хадсон стоит, прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди. Лукавой усмешки в его глазах как не бывало, на ее место пришла знакомая пустота.

Наверняка это значит, что я победила его.

Я начинаю мысленно поздравлять себя с тем, что смогла наступить на его больную мозоль, когда вселенная преподносит мне еще один подарок. Он бормочет:

– Все книги остались на твоей стороне.

– Ага. Точно. – Я смотрю на него с самой злорадной ухмылкой и иду прямиком к той полке, где хранятся его дневники. – И я уже знаю, что начну читать первым делом.

Глава 25

Я мо, ты мо, мы все эмо

– Грейс –

Похоже, Сартр знал, о чем говорит, когда писал «Нет выхода». Мы заперты здесь уже восемь недель – самых долгих, самых нескончаемых недель в моей жизни, и всякий раз, когда мне начинает казаться, что хуже быть не может, я читаю очередную запись в дневнике Хадсона и выясняю, что очень даже может.

Каждая из этих записей напоминает мне, что родители Джексона и Хадсона – это худшие люди на планете. Это заставляет меня думать об обоих братьях.

А это еще та жесть – в основном потому, что я изо всех сил стараюсь не думать ни об одном из братьев Вега. О старшем – потому что я заперта вместе с ним и он бесит меня. А о младшем – потому что я понемногу осознаю, что, возможно, никогда не увижу его снова.

В самом начале нашего заточения я то и дело просматривала фотки Джексона на моем телефоне, плакала каждый вечер перед сном, жаждала увидеть его хотя бы еще разок, сказать ему в последний раз, как сильно я его люблю. Но когда дни начали складываться в недели, а недели в месяцы, я заставила себя перестать.

Перестать смотреть на его фотографии, чтобы напоминать себе, какая у него улыбка.

Перестать улыбаться при воспоминании о глупых шутках, которыми мы обменивались.

Перестать представлять себе, что он обнимает меня, когда я засыпаю.

Потому что я знаю – если я не отпущу его, мое подсознание сможет выкинуть что-нибудь, чтобы я могла увидеть его снова, в том числе выпустить Хадсона из этой тюрьмы. И если после этого Хадсон убьет Джексона, я никогда себе этого не прощу.

Я готова отказаться от Джексона, если тем самым спасу ему жизнь.

И, как бы Хадсон ни уверял меня, что все иначе, я по-прежнему убеждена, что именно поэтому заперла нас в этой тюрьме, разделенной клейкой лентой на две половинки. И я по-прежнему считаю, что могла бы вызволить нас отсюда, если бы он уступил и хотя бы попытался исправиться.

Потому что чем больше я читаю дневники Хадсона, тем более убеждаюсь, что, хотя родители братьев Вега вели себя отвратительно по отношению к ним обоим, Хадсону в детстве пришлось особенно тяжело. Я ловлю себя на сочувствии к нему. Вот уж не думала, что когда-нибудь скажу такое.

Но трудно не представлять себе, как маленький мальчик с порезанным пальцем спешит закончить вырезать лошадку из дерева в тот единственный день месяца, который проводит не под землей, чтобы его младший брат не чувствовал себя таким же одиноким, как он сам. И еще труднее не сострадать ему.

Трудно не гадать, когда он отказался от этих попыток и превратился из милого мальчика, полного решимости оберегать своего брата, в социопата, который пытался убить его.

Я знаю, что за последние сто пятьдесят лет с ним случилось многое, и у меня есть несколько десятков томов с его дневниками, чтобы узнать, что именно, но мне все так же хочется понять, как это произошло. Понять, случилось ли это в один момент, определивший все, или же это была серия мелких событий.

Хотя это не имеет значения – результат один. Вот только, сидя здесь и читая его детские дневники, я вдруг начинаю чувствовать, что это имеет значение, что это чертовски важно.

Я упираюсь взглядом в последнюю дневниковую запись, до которой дошла. Я немало прочитала о его предподростковых годах, которые сам он охарактеризовал как «эмо», и теперь мне понятно, почему он посоветовал пропустить их. Хотя причина оказалась не та, на которую он намекал. В этих томах были самые душераздирающие истории, которые мне когда-либо доводилось читать. И даже забавные заголовки, которыми он снабжал эти записи, не смогли вызвать у меня улыбки.

Сегодня я видел самое удивительное изобретение, какое только можно себе представить. Это что-то невероятное.

Оно называется телефон.

Это устройство, состоящее из круглой штуки, чтобы слушать, и другой штуки, которую ты держишь в руке и в которую говоришь. Это устройство присоединено кабелем к стене, и Ричард говорит, что такие кабели протянуты по всему городу и подсоединены к другим домам.

Я спросил его, что люди делают с телефонами, и он ответил, что с их помощью можно поговорить с кем угодно, где бы человек ни находился, если такие устройства есть у вас обоих. Подумать только!

Я попросил его позволить мне испробовать эту штуку, но тут вошел отец и потребовал, чтобы я объяснил ему, почему я еще не на плацу. И я впервые подумал о том, не дать ли ему то, чего он хочет. Не продемонстрировать ли ему мои способности. Может, тогда он перестал бы принуждать меня к Сошествию.

Может, тогда я смог бы проводить над землей больше одного дня в месяц, чтобы видеть, как меняется мир, пока я остаюсь запертым в этой темной гробнице.

Но прежде чем спуститься на плац, я еще раз посмотрел на телефон и понял, что оно того не стоит. Один раз я показал отцу, что я могу. Тогда он отнял у меня Джексона, и с тех пор только и делает, что придумывает новые мучения, чтобы заставить меня использовать мой дар.

Если он прознает про второй мой дар… то никогда не выпустит меня на свободу. Никогда.

К тому же кому мне телефонировать?

Глава 26

Ретвиты

– Грейс –

Закончив читать эту дневниковую запись, я невольно бросаю взгляд на Хадсона. Он сидит перед телевизором в кресле и играет в Demon’s Souls. Но после восьми недель чередования этой видеоигры с Call of Duty он, похоже, растерял азарт.

Возможно, именно поэтому в это мгновение он поворачивает голову и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и на секунду на его лице отражается любопытство.

Но затем его взгляд падает на дневник, лежащий на моих коленях, и лицо становится непроницаемым. На миг в его глазах вспыхивает гнев, но затем они становятся пустыми. И мы смотрим друг на друга – я застреваю между милым мальчуганом, которым он был, и тем несносным парнем, которым стал. И он… один черт знает, о чем он сейчас думает. Судя по всему, ни о чем хорошем.

Проходит минута, и он возвращается к видеоигре – но только для того, чтобы выключить ее. Затем он встает и потягивается, будто готовясь опять метать топоры или делать свои ежедневные пятьсот отжиманий.

Однако вместо топоров он смотрит прямо на меня и поднимает одну темную бровь. После этого он вдруг издает самый странный звук, который я когда-либо слышала: душераздирающий, ужасный и ни на что не похожий вопль. Я ошарашенно уставляюсь на него, и он снова вопит.

– Какого хрена ты делаешь? – наконец выдавливаю я из себя.

На этот раз взор, который он устремляет на меня, так невинен, что вокруг его головы разве что не хватает нимба.

– Я упражняюсь в навыках подражания птичьим крикам.

– В чем?

– Я орнитолог-любитель. Поскольку мы заперты здесь уже много недель, у меня не было возможности наблюдать за птицами, но у меня нет причин забрасывать упражнения в подражании их крикам.

– Да ладно. – Я встаю с дивана и ставлю дневник на полку. – Ни за что не поверю, что этот жуткий звук, от которого по телу бегут мурашки, может издавать птица.

– Его точно издает птица, – сообщает мне он, затем издает этот странный кудахчущий звук еще раз. – Австралийская кукабурра. Это самая большая птица в семействе зимородков, несмотря на то что весит всего лишь фунт или около того. Средняя продолжительность ее жизни составляет пятнадцать лет, и она высиживает яйцо от двадцати до двадцати двух дней.

Он тараторит эти факты, как будто только что думал о них – или как будто он их только что придумал. Я думаю, что действительности соответствует последнее из этих двух предположений, но, поскольку с тех пор, как мы оказались здесь два месяца назад, я не могу ничего погуглить, надо думать, правды я не узнаю.

– Это… потрясающе, – отвечаю я тоном, по которому ясно, что птицы не моя епархия. В обычных обстоятельствах я добавила бы еще несколько колких реплик, но последняя прочтенная дневниковая запись еще слишком свежа в моей памяти. И мне трудно язвить, разговаривая с человеком, который столько страдал.

Поэтому вместо того, чтобы сказать что-нибудь ехидное, я просто улыбаюсь ему и иду на кухню. Но успеваю сделать только пару шагов, прежде чем Хадсон издает еще один мерзкий звук – хотя и совершенно не похожий на предыдущий.

Этот крик звучит как жуткое пронзительное «ууууууу», от которого у меня по спине бегут мурашки.

Но я решаю не отвлекаться и иду дальше. Хадсон, к сожалению, воспринимает это как поощрение.

– Ууууууууууу. Уууууууууууу. Уууууууууууу.

Этот звук напоминает царапанье ногтями по стеклу, но я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания, пока он не повторяет свои завывания где-то в пятнадцатый раз.

– Понятно. Ну и какая же птица издает такие крики? – спрашиваю я, беря из холодильника банку «Доктора Пеппера». Если мне придется мириться с этим еще какое-то время – один черт знает какое, – мне точно понадобится что-то покрепче воды.

– Вообще-то это полярная гагара. Некоторые считают, что ее крик действует расслабляюще.

Он снова кричит:

– Ууууууууууу.

– Как здорово, – отзываюсь я, готовя теплый сэндвич с сыром и начав считать от ста до нуля. Наверняка к тому времени ему надоест издавать эти жуткие крики.

И действительно, когда я дохожу до семидесяти пяти, он перестает повторять «ууууууууу». Я испускаю вздох облегчения, выпуская воздух, скопившийся в легких, но тут же едва не подпрыгиваю, когда за криком гагары следует низкое карканье, от которого напрягается каждый нерв в моем теле.

«Не реагируй», – говорю я себе.

– Каааааааарр.

«Если ему удастся вывести тебя из себя, это только раззадорит его. Ты же понимаешь, что он делает это от скуки».

– Кааааааааааааааааааааааарр.

«Не реагируй, не реагируй, не реагируй».

– Каааар… – Он закашливается, и мне начинает казаться, что на этом все завершится. Но нет, он полон решимости продолжать и, как только ему удается унять свой кашель, берется за старое.

– Кааааааааааааааааааааарр!

– Ладно, Хадсон, я понимаю, что ты хочешь сказать. Господи. Тебе незачем врать, что какая-то птица может издавать такие звуки, просто чтобы позлить меня.

– Ничего я не вру, – отвечает он с видом оскорбленной невинности. – Это песня южноамериканского тукана…

– Ты все это выдумал, – говорю я ему. – Ни одна птица не может издавать звуки, похожие одновременно на вопли умирающей лягушки и рассерженной свиньи.

– А вот тукан может, – отвечает он, и у него опять делается такой невинный вид, что становится сложно верить, что он вешает мне лапшу на уши. Но я заперта в этой берлоге с ним слишком долго и сразу понимаю, что он просто пытается вывести меня из себя. И я убеждаюсь в этом, когда он добавляет:

– Я знаю, что это звук на любителя, но некоторые орнитологи считают, что это самый красивый из всех птичьих криков…

– Что за брехня! – взрываюсь я. – Я мирилась и с кукабуррой, и с гагарой, но я ни за что не смирюсь с поддельными воплями этого тукана…

– Ничего они не поддельные, – вставляет он.

– Поддельные, неподдельные, мне насрать. Прекрати эту свою хренотень с птичьими криками.

– Хорошо.

– И это все? – с подозрением спрашиваю я. – Так просто?

– Ну конечно, если тебя это так раздражает… – Он пожимает плечами и улыбается лучезарной улыбкой.

Гадая о том, не заключим ли мы перемирие после восьми недель непрестанных боевых действий, я улыбаюсь ему в ответ. Затем подношу к губам банку с «Доктором Пеппером» и опять поворачиваюсь к плите.

– Каааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааарр! – вопит Хадсон во все горло.

Я давлюсь «Доктором Пеппером», брызги разлетаются в разные стороны, и следующие две минуты я трачу на то, чтобы выкашлять газировку из легких.

К черту такую жизнь. К черту Хадсона Вегу.

Глава 27

Устное сообщение

– Хадсон –

– Тебе обязательно так долго торчать в душе? – рычит Грейс, когда я выхожу из ванной.

Я смотрю на нее нарочито спокойно:

– Похоже, кто-то встал не с той ноги.

– Я встала в отличном настроении – спасибо за беспокойство. – Она проходит мимо, бросив на меня убийственный взгляд. – Но я уже час жду, когда мне можно будет пописать.

Это хорошо. Приятно сознавать, что время, которое я провел в ванной, прошло не зря. Но отвечаю я только одно:

– Извини.

– Твои извинения неискренни. Иначе ты бы не проделывал это каждый день. – Она сердито оглядывает меня с головы до ног: – И сделай милость, оденься, пока я буду в ванной. У тебя дурацкий вид.

– Я одет, – отвечаю я, изобразив недоумение. – И с какой стати у меня может быть дурацкий вид?

– На тебе спортивные штаны, а не настоящая одежда. Это не одно и то же. – И, словно для того, чтобы подчеркнуть свои слова, она захлопывает дверь ванной.

Как только дверь за ней закрывается, я сбрасываю с себя личину невинности и недоумения. Я носил ее так долго, что боюсь, как бы она не приклеилась к моему лицу. И что прикажете тогда делать? Трудно отпугивать людей, если ты выглядишь как чертов бойскаут.

Но я обнаружил, что если не считать птичьих криков – принимать невинный вид, пока я подкладываю ей очередную свинью, это наилучший способ произвести на нее впечатление.

А мне чертовски хочется впечатлить Грейс.

Должен признать, выдержки у нее куда больше, чем я думал. Я был уверен, что мы выйдем отсюда уже в тот первый вечер, когда я клеился к ней и одновременно выводил ее из себя.

Но вместо этого мы торчим здесь уже полгода, самые утомительные полгода в моей жизни, и конца этому не видно. Именно поэтому я в последнее время начал монополизировать ванную, торча в ней по нескольку часов. Наверняка скоро это ей надоест, ведь так?

Но подойдя к шкафу для одежды – который находится на моей стороне, – я обнаруживаю, что я не единственный, кто умеет подкладывать свинью. Потому что, пока я был в ванной, Грейс перевернула мои вещи вверх дном.

Под этим я подразумеваю, что она устроила в моей половине полнейший беспорядок. Неудивительно, что она брюзжала по поводу отсутствия рубашки, когда я вышел из ванной. Она хотела поторопить меня, чтобы я заглянул сюда и увидел все это.

Мои рубашки и брюки, которые обычно висят на вешалках, были кое-как свалены в выдвижных ящиках.

А пижамы и трусы висели на вешалках.

Мое постельное белье было стянуто с кровати и засунуто под нее.

Какого хрена?

И это еще не все, понимаю я, когда подхожу к своей коллекции виниловых пластинок. Они по-прежнему стоят на своих полках, но Грейс переставила их. Теперь нет никакого деления по жанрам, а внутри секций они не стоят в алфавитном порядке по первой букве фамилии исполнителя. Все перепутано. Они расставлены как попало.

Она уничтожила всю мою систему.

Я поворачиваюсь к двери ванной и зло смотрю на нее. Это какое-то запредельное вероломство. И на этот раз она не отделается банкой «Доктора Пеппера», которую я тогда потряс, чтобы она взорвалась в ее руке (должен признать, что это была особенно коварная уловка, и я до сих пор помню, как газировка текла по ее лицу).

Дверь ванной открывается под моим сердитым взглядом, и тут до меня доходит, почему Грейс приняла душ вчера вечером – чтобы иметь возможность увидеть мою реакцию.

Она за это заплатит. И еще как. Как только я придумаю, что с ней сделать.

Но мои мысли не отражаются на лице, оно остается совершенно невозмутимым, пока она идет из ванной со злорадным блеском в глазах. Я напускаю на себя вид полнейшей невинности, который мне уже осточертел, и говорю:

– Кто-то повозился с моими вещами, пока я был в душе.

– И тебе нравится то, что получилось? – спрашивает она с таким же невинным видом – широко раскрытые глаза, лучезарная улыбка. Но я сам изобрел эту игру, и никто меня не переплюнет. Никогда.

– Я просто в восторге. Эта система расстановки уже начинала мне надоедать. – Я давлюсь словами, но каким-то образом все-таки ухитряюсь их произнести: – А теперь всякий раз, когда я буду брать в руки альбом, он будет для меня сюрпризом.

– Именно об этом я и думала, – соглашается она с энтузиазмом. – Я знала, что тебе это понравится.

– Да, очень. Я глубоко благодарен.

Затем, почувствовав, что у меня начал дергаться глаз, я поворачиваюсь и иду обратно в зону спальни. Хоть бы она успокоилась на этом и больше не выносила мне мозг.

Но мы с Грейс заперты здесь уже несколько месяцев, и снаружи летает этот чертов дракон, описывая круги и врезаясь то в стены, то в крышу. Мы уже испробовали друг на друге все возможные пранки, так что она, разумеется, не успокоится.

Как и я.

– А тебе нравится то, что я сделала с твоим гардеробом? – медовым голосом спрашивает она.

– Я в восторге, – отвечаю я сквозь зубы. – Повесить мои трусы на вешалки – это гениально.

– Мне тоже так кажется. Я имею в виду, что такое яркое белье надо держать на видном месте, там, где его можно видеть каждый день.

– Я вижу его каждый день, когда выдвигаю ящики. – Я беру одну из пар. – Но так тоже неплохо.

Взяв эти чертовы боксеры в руки, я замечаю, что Грейс не просто повесила их на вешалку. Сначала я так ошарашен, что молча смотрю на пару в моих руках. Затем начинаю снимать с вешалок все остальные боксеры и осматривать их. И, конечно же, она испортила их все.

Она изрисовала черным маркером каждую пару боксеров-брифов «Версаче», которая у меня есть.

К изображениям лиц она пририсовала усы, а к нескольким добавила еще рожки, как у черта. А на тех, где нет лиц, она начертила зигзагообразные молнии и звезды и исписала их типичными восклицаниями из комиксов: «Бам», «Бух» и «Шлеп».

Меня особенно оскорбляет вид пары, в центре которой красуется надпись: «шлеп».

– Это же были трусы «Версаче», – говорю я ей, и, как бы я ни старался сдерживаться, в моем голосе звучит ужас. Каким надо быть чудовищем, чтобы сотворить такое?

– Это и сейчас трусы «Версаче», – бодро отвечает она.

И, честное слово, будь я вампиром иного рода, я бы уже разодрал ей горло. Однако вместо этого я просто складываю трусы и бросаю их в стопку на кровати.

Ничего, мы еще посмотрим, кто кого.

Глава 28

Мокро быть мной

– Грейс –

У Хадсона забавное выражение на лице. Жаль, что у меня нет при себе телефона, потому что я бы с удовольствием сделала фотку и сохранила ее для потомков. Похоже, его привязанность к этим трусам сильнее, чем я думала.

Может, подразнить его еще? Видит бог, сам он обожает дразнить меня, когда преимущество на его стороне… Тут он поворачивается, и до меня доходит, что я попала.

И еще как. И мне некуда бежать.

Его яркие синие глаза хитро блестят, губы изогнуты в ухмылке, которая всегда означает, что он что-то задумал. Больше того, кончики его клыков угрожающе блестят.

Полгода назад я бы подумала, что мне конец, теперь же я не совсем уверена в этом.

Он делает шаг в мою сторону, и на секунду я бросаю взгляд на дверь. Впервые с тех пор, как мы попали сюда, я всерьез подумываю о том, чтобы испытать удачу с драконом. Он, конечно, прикончит меня, но скорее всего, это произойдет быстро.

А вот если я останусь с Хадсоном, мне грозит нечто похуже, если судить по его лицу.

– Даже не думай, – рычит он, и он прав. Я знаю, что он прав. Но это значит, что есть только одно место, где я могла бы спрятаться.

– Погоди, – говорю я, вытянув руку, чтобы остановить его. – Мы можем об этом поговорить.

– О, именно это я и намерен сделать, – отвечает он, делая еще один шаг ко мне – демонстративный и неспешный.

– Это была шутка. Я просто пыталась… – Черт побери. Я сломя голову бросаюсь к двери ванной.

Еще семь шагов, еще четыре шага, еще два…

Хадсон врезается в меня сзади, и от этого толчка я буквально влетаю в дверь. Я начинаю падать – по той же причине, – но в последнюю секунду он подхватывает меня и поднимает на руки.

Когда он делает шаг в сторону душа, я не знаю, смеяться мне или кричать. Когда он протягивает руку в душевую кабинку и включает воду, я делаю и то и другое, обхватив его шею и держась за нее изо всех сил.

– О черт, нет, – говорит он, и от звучащего в его голосе возмущения британский акцент становится еще больше заметным и больше чопорным, чем обычно. – Кричи сколько влезет, но после того, как ты испортила все мои боксеры, тебе этого не избежать. Ты окажешься в воде.

– Они не испорчены! – пытаюсь сказать ему я между взрывами хохота. – Я разрисовала их карандашом для глаз. Ты можешь их отстирать.

– Нет, это ты можешь их отстирать. После того как промокнешь до нитки. – Он опять пытается отлепить меня от себя и толкнуть под ледяную воду. И опять я прижимаюсь к нему, обхватив его руками и ногами и держась изо всех сил.

– Не делай этого, Хадсон, – визжу я, продолжая смеяться, пока он пытается отцепить меня от себя. – Не надо! Извини! Извини!

– Черт возьми, – чуть слышно бормочет он и заходит в душевую кабинку вместе со мной.

Когда меня обдает ледяная вода, я истошно ору, а он начинает бормотать ругательства – тихие и злые.

– Я же говорила тебе, чтобы ты этого не делал! – говорю я, переведя дух после смеха, от которого у меня болят бока.

– А я сказал, что тебе этого не избежать и ты окажешься в воде, – отвечает он и шмыгает носом. – Любой нормальный человек принял бы это заслуженное наказание вместо того, чтобы вопить, как мартовские коты, – такие вопли и мертвого из могилы поднимут.

– Я не вопила как кот! Собственно говоря…

И в это мгновение я вдруг осознаю, что Хадсон все еще держит меня на руках. И мы с ним оба мокрые, а потому я ощущаю его близость куда острее, чем пару минут назад. И он тоже может ощущать – и видеть – меня всю.

Видимо, он тоже это осознает, потому что, когда я отстраняюсь, он отпускает меня – вернее, аккуратно опускает на пол.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и, хотя он немного отстранился, он все так же обнимает меня за талию, поддерживая.

И внезапно выражение его глаз делается таким, что мне уже не хочется бежать. Мне хочется остаться рядом.

От этой мысли меня охватывает паника, у меня обрывается сердце, в ушах шумит кровь.

– Я в порядке, – отвечаю я и отшатываюсь от него так резко, что вылетаю из душевой кабинки и едва не падаю на задницу.

Он опять подхватывает меня, на этот раз очень нежно, и снова ставит на ноги.

– Отпусти меня! – кричу я, и, когда я отталкиваю его, он в самом деле отпускает меня.

Глава 29

Как вы прощаетесь?

– Хадсон –

– Как ты?

Я произношу эти слова нехотя, поскольку сейчас мы с ней не в лучших отношениях. Не то чтобы между нами всегда все было гладко, но после инцидента в душе прошлой весной дела пошли особенно скверно.

С того утра Грейс держит дистанцию. Как и я сам. И это сделало последние несколько месяцев, во время которых я приводил в порядок коллекцию виниловых дисков, учил новые птичьи крики и метал топоры, чрезвычайно скучными. Раз в месяц мы садимся на противоположных концах дивана и вместе смотрим один из моих DVD, пока она жует попкорн. И это самый лучший день месяца.

Второй хайлайт моей рутины, которая тянется как пустыня между киновечерами, это ежедневный семичасовой будильник на ее телефоне, после которого мы – хотите верьте, хотите нет – устраиваем состязание по прыжкам «ноги вместе-ноги врозь». Чаще всего я побеждаю, но время от времени мне нравится что-то менять, и я даю ей шанс.

Но это не похоже на злость – не похоже, что она зла на меня. Это что-то другое.

– Грейс? – говорю я, когда она не отвечает. Но она не отрывает глаз от книги. Собственно говоря, она, по-моему, вообще не слышит меня.

Но я все равно жду еще несколько секунд на тот случай, если я ошибаюсь.

Когда в тишине проходит минута, я прочищаю горло. Громко. И опять спрашиваю:

– Грейс, как ты?

Она молчит – что, я в этом уверен, само по себе является ответом.

Что-то с ней не так, не так весь этот день, это видно по тому, как она ведет себя. Как будто боится, что разобьется на куски, если сделает какое-то резкое движение. И, может, так и произойдет. Я не знаю.

Я видел многие грани натуры Грейс за этот год, что мы были заперты вместе.

Я видел сердитую Грейс, которая полна решимости заставить меня страдать.

Я видел напористую Грейс, которая не отступает ни на дюйм.

Я видел проказливую Грейс, которая любит создавать хаос и дискомфорт, причем максимально.

Я видел Грейс, раздираемую противоречиями и не знающую, чего она хочет и почему.

Я привык ко всем этим Грейс и готов принять любую из них. Но это… это Грустная Грейс, и я не понимаю, что с ней делать, не понимаю совсем. И совершенно не знаю, как ей помочь.

Но наверняка нельзя позволить ей вариться в своей печали. Только не на этот раз.

Поэтому вместо того, чтобы отойти, я впервые за несколько месяцев без разрешения перешагиваю через ее дурацкую клейкую ленту (если не считать своих походов к холодильнику, чтобы взять бутылку воды) и сажусь на диван рядом с ней. Она не отталкивает меня и не говорит мне отвалить, и это окончательно убеждает меня в том, что с ней что-то не так.

Это оставляет мне только один выход, только один способ ей помочь. Я проникаю в ее сознание и тайком просматриваю воспоминание на переднем плане.

* * *

– Я хочу увидеть детенышей тюленей, папа! Давай пойдем посмотрим на них!

Маленькая Грейс – лет шести или семи – идет по улице вдоль пляжа в белом платьице в красный горошек и с оборками. Она держит за руку мужчину лет тридцати пяти, тоже при параде.

– Мы не можем их увидеть, Грейс. В это время года их тут нет.

– Как это? Ведь их детеныши рождаются здесь, а значит, они должны здесь жить. – У Грейс делается такой расстроенный вид, что на секунду мне кажется, что сейчас она будет топать ногой, пока ее отец не отведет ее посмотреть на тюленей.

Но ее отец только наклоняется и щекочет ее, пока она не начинает смеяться радостным смехом, который наполняет все это воспоминание и от которого я чувствую стеснение в груди.

– Их жизнь устроена не так, – объясняет он ей, когда она наконец перестает хихикать. – Всему свое время, и в такое время года они живут в других местах, где вода теплее.

– Потому что сейчас зима и скоро здесь будет холодно? – спрашивает Грейс.

– Вот именно. Ведь у них нет домов, где они могли бы погреться, как это делаем мы. Поэтому им надо уплывать туда, где вода достаточно теплая, чтобы они могли чувствовать себя уютно.

Похоже, Грейс ненадолго задумывается над этим, пока они продолжают шагать.

– А когда они вернутся сюда, они останутся здесь на какое-то время? – спрашивает она. – И родят здесь детенышей?

– Да, конечно, – отвечает ее отец.

– И тогда ты поведешь меня, чтобы посмотреть на них? Но мы не станем подходить слишком близко. Тюленям нужно пространство, чтобы чувствовать себя в безопасности. – Она говорит это так, будто ей твердили это тысячу раз. Наверное, так и было – ведь, как я уже понял, она очень упряма, так что такие вещи ей надо повторять по несколько раз.

– Само собой. Мне тоже очень нравится смотреть на детенышей.

– Мне не терпится их увидеть! – Она хлопает в ладоши и смотрит на отца огромными карими глазами. – Сколько времени мне придется ждать, прежде чем я смогу их увидеть?

Он улыбается и щелкает ее по носу:

– Пять или шесть месяцев, моя дорогая. Они появятся здесь в конце марта или начале апреля.

– Апрель приходит после марта! – говорит она нараспев. – А март следует за февралем, а февраль за январем.

Ее отец смеется во все горло, качая головой с таким видом, будто она самое забавное и прелестное существо, которое он когда-либо видел. И, возможно, так и есть. Родители ведут себя странно, когда речь заходит об их детях. К моим родителям это, разумеется, не относится, но большинство родителей именно таковы.

– Ты совершенно права. Месяцы в самом деле следуют друг за другом в таком порядке.

– Но это же так долго. Это займет целую вечность. – У нее очень разочарованный вид.

– Ты сама увидишь, как быстро пролетает вечность, если не сидишь без дела, – отвечает ее отец. – Ты даже не заметишь, как пробежит время и детеныши появятся здесь.

– И ты поведешь меня смотреть на них? – Она вглядывается в его лицо, будто игрок в покер, рассчитывающий понять по лицу соперника, блефует он или нет.

Он снова смеется:

– Да, я тебе обещаю. В апреле я приведу тебя посмотреть на тюленей. – Он протягивает ей руку: – Заметано?

Она на секунду задумывается, затем пожимает его руку:

– Заметано.

Она широко улыбается, и я впервые замечаю, что у нее не хватает двух передних зубов. Она выглядит такой милой и, используя эту черту в своих интересах, продолжает:

– А можно мы пойдем туда сейчас, папа? Я знаю, что тюленей там нет, но мне хочется посмотреть на приливные заводи.

– Не сегодня, солнышко. Я приведу тебя туда на уик-энд, и ты сможешь посмотреть на заводи. А сейчас нам надо зайти в магазин, как нас просила мама. Ты не забыла? Она просила купить сливок, они нужны для тыквенного пирога.

Грейс хлопает в ладоши:

– Я люблю тыквенный пирог!

– Я тоже, дорогая, я тоже. – Отец ерошит ей волосы: – Предлагаю пробежать наперегонки вон до того магазина на углу. Кто победит, тот получит самый большой кусок пирога.

Грейс картинно закатывает глаза – теперь я хорошо знаком с этой ее привычкой:

– Ты всегда получаешь самый большой кусок пирога.

– Разве? – Ее отец делает вид, что он удивлен. – Наверное, это потому, что я всегда побеждаю.

– Только не на этот раз! – Грейс пускается бежать так быстро, как ее только могут нести ее короткие детские ножки.

Отец мигом догоняет ее, поднимает и сажает себе на плечи.

– Так победим мы оба, – говорит он, и они пригибаются, входя в магазин.

– Ух ты! Значит, теперь нам достанется весь пирог?

– А тебе не кажется, что нам надо оставить маленький кусочек для мамы? – Они идут по проходам мини-маркета, направляясь к холодильнику для молочных продуктов.

– Совсем маленький кусочек? – спрашивает она, глядя на отца с подозрением.

Он подавляет смех:

– Да, совсем.

– Ну ладно, думаю, это можно устроить. – Она говорит это так неохотно, что и ее отец, и я покатываемся от хохота.

– Я люблю тебя, солнышко.

– Я тоже люблю тебя, папа, – ласково отвечает она. – Ух ты, можно мне жвачку?

Ее отец качает головой и, взяв пачку жвачки, протягивает ее ей:

– Дай тебе палец, и ты откусишь всю руку, верно, моя девочка?

– Мое счастливое число – это три, – замечает она, вертя пачку жвачки в руках.

– Не сомневаюсь, – отвечает он. – Не сомневаюсь.

Глава 30

Непроще простого

– Хадсон –

Сегодня День благодарения! Это доходит до меня, когда я выхожу из воспоминания Грейс. Когда мы только-только обнаружили, что заперты здесь, Грейс выдвинула один из ящиков кухонного буфета и достала из него календарь. И, когда утром она отмечала в нем очередной день, это служило для меня сигналом того, что она готова начать ежедневную тренировку по прыжкам. Как же я мог не заметить, какой сегодня день?

Неудивительно, что Грейс так расстроена. Ведь сегодня начинается второй сезон праздников, который ей придется провести без родителей, который она будет вынуждена провести взаперти в моей берлоге без надежды на то, что это когда-либо закончится.

Я не американец – и День благодарения для меня ничего не значит, – но даже я понимаю, какая это для нее трагедия. Я только не знаю, что, черт возьми, мне с этим делать.

– Хочешь, приготовим тыквенный пирог? – спрашиваю я, потому что в своем воспоминании она думала именно о нем. А также потому, что с нашими кулинарными талантами нам точно не удалось бы приготовить индейку.

– Я не умею готовить тыквенный пирог, – отвечает она, и, хотя это отрицательный ответ, он показывает, что я на верном пути. Это первые слова, которые она сказала мне за весь день.

– Разве это может быть трудно? – парирую я. – Немного тыквы, немного сахара… – Ведь надо полагать, в пироге должен быть сахар. – Румяная корочка. У нас все получится на раз-два. – И я щелкаю пальцами.

Она смеется невеселым смехом сквозь слезы, который бьет меня куда-то в солнечное сплетение.

– Наверняка это сложнее, чем кажется.

– Так давай выясним, насколько это сложно. – Я встаю и протягиваю ей руку. Она просто смотрит на нее, переводя взгляд на мое лицо и обратно. Затем наконец берет ее и позволяет мне помочь ей встать. – Но для этого тебе придется пустить меня на кухню.

– Ты уже и так на моей стороне комнаты, – отвечает она. – Одним часом больше, одним меньше.

– Полностью согласен.

– Я с самого начала хочу официально заявить, что, на мой взгляд, это будет полный провал, – замечает она, когда мы направляемся на кухню.

– Кому какое дело? – Я пожимаю плечами. – Ведь нас тут только двое. И я все равно не пойму, хорошо он получился или нет.

Она на секунду задумывается.

– Дельное замечание.

– У меня всегда дельные замечания, вот только ты обычно бываешь не в том настроении, чтобы прислушиваться к ним, – говорю я ей. – К тому же, кто знает? Когда мы закончим работу, у нас может получиться восхитительный пирог.

– Лично я многого от него не жду.

Она открывает буфет и достает банку консервированной тыквы, сгущенное молоко без сахара, которое кажется мне чем-то вроде дерьма, специи, сахар и муку.

– Может, это все-таки хорошая идея, – изрекаю я, глядя на ингредиенты, хотя понятия не имею, что с ними делать. – Может, ты и получишь зачет.

Грейс коротко смеется, идя к холодильнику.

– А что случилось с твоими беспредельными уверенностью и энтузиазмом?

– Оказалось, что они все-таки имеют свои пределы.

Это вызывает у нее уже больше убедительный смех – как я и рассчитывал.

– Итак, что именно мы будем со всем этим делать? – спрашиваю я.

– Нам повезло. На задней части банки консервированной тыквы есть рецепт. – Она поднимает банку и добавляет к ингредиентам на кухонном столе упаковку яиц и сливочное масло.

– Вообще-то это смахивает на жульничество, – фыркаю я, хотя в глубине души не могу не признать, что на самом деле испытываю облегчение. – Лично я планировал импровизировать.

– О, у нас будет масса возможностей импровизировать, – отвечает она, закатив глаза. – Ведь у нас нет рецепта румяной корочки.

– Да, это похоже на серьезную проблему. – Я смотрю на пакет с мукой, имеющий весьма грозный вид. – Хотя разве есть какой-то закон, предписывающий пирогам иметь корочку?

– Без румяной корочки пирог не пирог, Хадсон. – Она качает головой: – А просто… фрукты.

– Хмммм. – Я делаю вид, будто обдумываю ее слова. – Пожалуй, это звучит убедительно.

Она достает большую миску.

– Вот именно. Хотя, строго говоря, тыквы – это не фрукты, а бахчевые.

Я мысленно повторяю ее слова несколько раз.

– Если честно, я не имею ни малейшего понятия, что это значит.

– Это значит… – Она качает головой и смотрит на меня с невеселой улыбкой: – Не важно. Это различие не имеет значения для пирога.

– Тогда зачем мы вообще об этом говорим? – спрашиваю я. – Разве нам и так не предстоит чертовски трудное дело, раз у нас нет рецепта румяной корочки для этого пирога и нам надо откуда-то взять его – хоть с потолка?

– Да, – соглашается она. – У нас и так забот полон рот.

Но она не сдвигается с места, а продолжает стоять рядом со мной, и мы оба пялимся на ингредиенты.

В конце концов я прочитываю всю информацию о каждом ингредиенте по меньшей мере три раза.

– Ну и? Мы сделаем это или нет?

– Не торопи меня, Вега. Мне надо мысленно подготовиться.

– А, ну да. – Я вскидываю руки в знак капитуляции. – Кто я такой, чтобы торопить гения.

Чтобы дать ей больше времени, я подхожу к холодильнику и беру бутылку воды.

– Думаю, ты хочешь сказать не торопить гения, а торопить катастрофу.

Я пожимаю плечами:

– Те же яйца, вид сбоку.

– Думаю, ты хотел сказать – та же тыква, вид сбоку.

– У тебя что, жар и бред? – Я изображаю ужас. – По-моему, тебе следует признать, что игра слов – это исключительно моя епархия.

– Хорошо. – Она показывает мне язык. – Но, когда тебе станет скучно, не беги ко мне, чтобы плакаться в жилетку.

Затем она закатывает рукава и высыпает в миску довольно много муки.

В воздух поднимается белое облако, от которого мы оба начинаем задыхаться.

– Ну, думаю, пока все идет как надо, – говорю я, наконец отдышавшись. – Что теперь?

– Масло?

Я приподнимаю бровь:

– Это вопрос или утверждение?

– Понятия не имею. – Она улыбается мне.

Я беру пачку масла и разворачиваю ее.

– Ладно. Была не была. – И готовлюсь бросить масло в муку.

– Погоди! – Теперь Грейс уже смеется по-настоящему, и это так не похоже на ту Грейс, которая пару минут назад уныло сидела на диване, что меня захлестывает облегчение. Я не имею ни малейшего представления, как печь пирог и как готовить для него румяную корочку, но я готов делать это целую вечность, если только Грейс при этом будет улыбаться, как она улыбается сейчас. Я точно не знаю, что это говорит обо мне – или о нас, – но об этом мне надо будет подумать позже. Приготовление пирогов – это на удивление тяжелая работа. – Нам надо разрезать его, чтобы получить корочку.

– Ты думаешь, я понимаю, что это значит?

– Это значит… – Она качает головой и берет у меня масло. – Не важно. Просто смотри и учись.

– У знатока, – невозмутимо договариваю я.

– Вообще-то если кого-то из нас двоих и можно назвать знатоком, то да, это я.

– Ты права. – Я смотрю, как она нарезает масло на маленькие квадратики и руками смешивает их с мукой. – Я думал, ты не знаешь, как это делается.

– Ну, я сто раз видела, как это делает моя мама. Но я понятия не имею, правильно ли я отмерила муку и масло. Полагаю, в конце концов у нас получится либо настоящая румяная корочка, либо детский пластилин для поделок на основе муки, так что как бы дело ни обернулось, мы будем в выигрыше.

– Детский пластилин? – с опаской спрашиваю я. Вообще-то это не вселяет уверенность в своих силах, если речь идет о готовке.

– Не бери в голову. – Она подходит к мойке, наливает в мерный стаканчик воды, затем медленно добавляет ее к смеси муки и масла, пока не получается шарообразная плотная масса.

– Это и есть тесто? – спрашиваю я, заглянув в миску, когда она наконец перестает месить.

– Это нечто, – отвечает она, ткнув в этот ком пальцем. – Думаю, очень скоро мы выясним, тесто это или нет.

– Э-э-э… – Я не знаю, что можно на это сказать.

– Зря ты так беспокоишься. Все будет нормально. Может быть. – Она подходит к мойке. – Начинай готовить начинку, пока я буду отмывать руки.

– Я? – невольно взвизгиваю я, хотя и пытаюсь напустить на себя невозмутимый вид. И, прежде чем продолжить, прочищаю горло: – Ты хочешь, чтобы я приготовил начинку?

– Это же была твоя идея, – напоминает она мне. – Это ты предложил испечь пирог.

Мне нечем крыть, я беру банку с консервированной тыквой и читаю инструкцию. Затем начинаю отмерять и мешать – по мере своих кулинарных способностей. Они невелики, но ведь их недостаток может компенсировать энтузиазм, не так ли?

Наконец начинка готова, и Грейс выливает это странное месиво в форму из теста, уложенную в огнеупорную емкость для выпекания. Она ставит ее в духовку, и мы оба застываем перед стеклянной дверцей, глядя на свое творение.

– Это будет совершенно несъедобно, – чуть погодя говорю я.

– Поверь мне, – говорит она. – Пирог так и должен выглядеть.

– Ты уверена? – спрашиваю я, вскинув брови, и мы оба начинаем убирать посуду.

– Нет, не уверена. Но я так думаю. – Она вздыхает, затем серьезно смотрит на меня, убирая оставшиеся ингредиенты в шкаф: – Спасибо тебе.

– За что? – удивляюсь я.

– За это. – Она делает глубокий судорожный вдох и шепчет: – Я делала это вместе с моим отцом каждый год с тех пор, как мне исполнилось пять лет.

– Мне очень жаль, – принужденно говорю, и мне хочется погладить ее по спине, как это делают в фильмах. Но мои руки до локтей испачканы остатками начинки для пирога, к тому же я совсем не уверен, что ей хочется, чтобы я касался ее. И все же на всякий случай я подхожу к мойке и мою руки.

– Ничего. – Она печально вздыхает, и мне становится не по себе. – Знаешь, когда мне было пять лет, у меня выпал первый передний молочный зуб – перед самым Днем благодарения. Он просто выпал сам, а потом я выбила второй, когда упала с велосипеда. У меня тогда был совершенно нелепый вид.

– Да нет же, ты выглядела прелестно, – выпаливаю я, прежде чем успеваю подумать.

Она замирает, держа руку на дверце шкафа, и на ее лице отражается сначала растерянность, а затем осознание.

Я жду, что сейчас она накричит на меня за то, что я опять вторгся в ее воспоминания, но она – о чудо – продолжает:

– Новый передний зуб, на месте того, что вылетел при падении, вырос кривым. Когда я стала постарше, надо мной из-за него часто смеялись.

– Дети очень жестоки, – замечаю я, как будто действительно знаю, какими бывают дети.

Она снова вглядывается в меня, опускает взгляд на свои руки и шепчет:

– Я так одинока.

Мне не очень-то приятно это слышать, ведь я тоже нахожусь здесь, и в моих волосах полно муки, а под ногти набилась начинка для пирога. С другой стороны, это наш самый длинный разговор за несколько месяцев, так что могу ли я винить ее за то, что она чувствует себя одинокой?

Даже если сам я не чувствую одиночества, это еще не значит, что она не должна страдать от него. Ведь большинство людей не проводят всю жизнь в одиночном заключении.

– Я съем этот пирог, – в отчаянии говорю я. Мы с самого начала уяснили, что здесь я не испытываю голода – и слава богу. Есть только одна вещь хуже, чем быть запертым вместе с Грейс, которая едва меня терпит: это быть запертой с ней, знать, что она едва меня терпит, и при этом жаждать ее крови.

– Не надо. Я признательна тебе за предложение отравиться ради меня, но думаю, я не приму это предложение.

– Оно все равно остается в силе, – отвечаю я, когда она открывает дверцу духовки и заглядывает внутрь. – Просто чтобы ты знала.

Я подхожу к ней, тоже заглядываю в духовку, и у меня обрывается сердце. Этот пирог точно несъедобен. Он куда больше похож на диск для фрисби, чем на еду.

– Спасибо тебе. – Ее дыхание пресекается, и на этот раз, когда я устремляю на нее беспомощный взгляд, она позволяет себе бессильно припасть ко мне.

Поначалу я так потрясен, что не знаю, что делать. Но затем мне вспоминаются уроки Ричарда по «навыкам общения», и я неловко обвиваю рукой ее плечи. И глажу ее по спине.

Она поворачивается ко мне лицом и кладет голову мне на грудь.

Я опять не знаю, что делать, и потому делаю то, что кажется мне естественным, – обнимаю ее, кладу руку на ее затылок и прижимаю к себе, пока она плачет.

И плачет.

И плачет.

Обнимая ее, я замечаю несколько вещей. Во-первых, держать ее в объятиях кажется на удивление естественным. Во-вторых, от нее очень хорошо пахнет – ванилью и корицей. А в-третьих, мне нравится ее обнимать.

Мне жаль, что она плачет – мне совсем не нравится, что она плачет, – но я точно не имею ничего против того, что я чувствую, обнимая ее. Это странное чувство, если учесть, что последним человеком, которого я обнимал, была Лия. И это произошло после того, как я случайно сказал ей любить меня всегда. Но те объятия были полны паники, сожалений и стыда. Что значат эти объятия, я не знаю, но определенно что-то другое.

– Ну, хватит, – говорю я ей, гладя ее по спине так осторожно, как только могу. – Все образуется.

Она качает головой, прижимая ее к моему горлу, и я стараюсь не обращать внимания на то, что ее сопли текут по моей груди под рубашкой.

В конце концов она делает глубокий судорожный вдох:

– Извини.

– Тебе не за что извиняться. Все люди иногда плачут.

Она отстраняется и смотрит на меня красными глазами и с красными пятнами на заплаканных щеках.

– А ты когда-нибудь плакал?

Этот вопрос застает меня врасплох, и я смотрю ей в глаза, пытаясь понять, действительно ли она хочет знать правду или просто ищет моего сочувствия.

Потому что, если честно, я не плакал с детства.

С того самого дня, когда мой отец-садист запер меня в очередной раз в каменной тюрьме и заявил, что я либо продемонстрирую ему ту способность, которую он желает от меня получить, либо останусь взаперти до конца моих дней.

Лежа в кромешной темноте гробницы, где я должен был «обдумать свое поведение», лежа в полном одиночестве, испытывая страх и гнев, я наконец отдался своей ярости и начал орать на вселенную, возмущаться несправедливостью жизни и бить кулаками по каменным стенам, пока не разбил костяшки пальцев в кровь и не охрип. А когда во мне больше не осталось воли к сопротивлению, я начал умолять.

Я умолял богов, в существовании которых даже не был уверен, чтобы они просто дали мне исчезнуть, уйти. Чтобы они обратили мою душу в прах и дали ветру унести ее. Я уже обладал способностью сокрушать в прах все остальное, так почему бы не сделать это с самим собой?

Должно быть, я очень этого хотел – и у меня получилось. Я сокрушил себя в пыль.

Мои кости, плоть и кровь, все мои клетки разрушились под давлением моих гнева и отчаяния, и моя душа разбилась на миллиард крошечных осколков, которые и оставались мною и в то же время были чем-то иным.

Я наконец-то был свободен.

Я не знаю, куда я исчез. Думаю, я не умер, но я был и не совсем жив. Точно я знаю одно – паника, чувство одиночества и злость, сопровождавшие меня всегда и составлявшие мой мир, разрушились вместе со мной.

Только тогда и больше никогда я испытал покой.

Но в конечном итоге, поскольку вселенной нравится играть со мной в игры, мои тело и душа вновь собрались в единое целое. И я снова очутился в одиночестве и темноте. И стало только хуже.

Я выдержал заточение в гробнице, где прошла большая часть моей жизни, потому что у меня не было выхода, потому что я знал только такую жизнь. Так уж был устроен мир. Но оказалось, что это не так.

В этом мире имелось место, где я мог чувствовать себя в безопасности – я видел его, я жил в нем. Но мне не было позволено там оставаться.

И тогда я заплакал.

Потому что таким, как я, нельзя позволять познать счастье. Ведь это заставляет нас желать больше того, что нам дозволено иметь.

Я качаю головой, чтобы одновременно заставить себя вернуться в настоящее и ответить на вопрос Грейс. Я подумываю о том, чтобы сказать ей правду, но вместо этого говорю:

– Да. Иногда.

Грейс кивает, затем подходит к мойке, чтобы умыть лицо. Мне кажется, что ей стало лучше, но, вытираясь, она шепчет:

– Я не могу вспомнить голос Джексона. Я пыталась, но у меня ничего не выходит.

Я хочу сказать ей, что это потому, что она провела куда больше времени со мной, чем с ним, но что-то подсказывает мне, что это отнюдь не поможет нам стать друзьями. А сейчас у нее такой вид, что ясно – ей куда больше нужен друг, чем спарринг-партнер.

– Хочешь, я посмотрю? – спрашиваю я после нескольких секунд неловкого молчания. – Я могу проверить эту штуку, посмотреть, в каком она состоянии.

Она смотрит на меня в недоумении:

– Какую штуку?

– Твои узы сопряжения.

– В самом деле? – У нее округляются глаза. – Ты можешь видеть их?

Я киваю:

– Да, конечно. Я видел их в момент, когда мы оказались заперты здесь.

Я умалчиваю о том, что посмотрел на них в день нашей ссоры из-за душа. И что смотрел на них и позже – каждый день.

Я не мог удержаться и всякий раз находил подтверждение того, что это действительно произошло. Узы сопряжения Грейс с Джексоном исчезли.

Нет, эта нить не стала тонкой или полупрозрачной – она просто исчезла. Совсем.

Когда я увидел это впервые, то бросился в ванную, и меня десять минут без перерыва сотрясали рвотные позывы. Грейс я сказал, что попробовал одно из ее печений «Поп-Тартс», но дело было не в этом.

Узы сопряжения – это навсегда, и это знают все. Исчезнуть они могут только в одном случае – если твоя пара умирает. Но Грейс явно была жива. А раз так, это могло означать только одно – умер Джексон.

Мне столько раз хотелось надрать этому придурку задницу, что я потерял счет. Но я никогда, никогда не хотел, чтобы он умер. Я готов был скорее умереть сам – и практически сделал это, – чем увидеть, как с ним случится что-то по-настоящему плохое.

Мне очень хотелось сообщить об этом Грейс, но в конце концов я решил, что в этом нет смысла. Так у нее хотя бы есть воспоминания, и пару раз она упомянула, что, по ее мнению, он примирился с ее потерей, и она надеется, что он счастлив.

Но я все равно не мог оставить надежду на то, что мой брат жив. И поэтому я продолжал искать эти узы сопряжения каждый вечер перед тем, как уснуть.

После того как я погоревал о его смерти месяц, мне пришла в голову другая мысль, которая начала мало-помалу крепнуть и укореняться в моем сознании. А что, если нить этих уз сопряжения пропала потому, что мы с Грейс никогда не вырвемся из этого места, и магия, зная это, решила отпустить его? Или другой вариант – что, если с этими узами что-то было не так? Они были сопряжены чуть больше недели, когда Грейс оказалась в моей берлоге, и, если честно, когда я увидел эти узы впервые, мне показалось, что с ними что-то нечисто. Что-то было неправильно, раз они были окрашены не в один, а в два цвета, сплетенные вместе.

Я знал, что пытаться найти какой-то ответ помимо смерти моего брата – это все равно что удерживать просыпающуюся между пальцами горсть песка, но все равно продолжал это делать. Вечер за вечером.

И каждый вечер, закрывая глаза, я осознавал, что правильно делаю, ничего не говоря Грейс.

Сейчас, глядя на слезы, медленно высыхающие на ее щеках, я невольно спрашиваю себя, не причиняю ли я ей еще большую боль, не говоря правды и лишая ее возможности погоревать и начать жить дальше.

Я рассеянно тру свою грудь, пытаясь избавиться от стеснения в ней, мешающего мне дышать.

– Ты не мог бы посмотреть? – Она с усилием сглатывает: – Я хочу, чтобы ты посмотрел.

Я делаю глубокий вдох и киваю, затем закрываю глаза и заглядываю внутрь Грейс.

И меня сразу же окружают десятки ярко окрашенных нитей. Я не касаюсь ни одной из них, пробираясь туда, где когда-то видел узы ее сопряжения с Джексоном, на том месте, которое я проверяю каждый вечер.

И нисколько не удивляюсь, увидев, что их нет.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и у меня вдруг замирает сердце.

Я стою и смотрю секунду, другую, третью – боясь дышать, боясь даже моргнуть. Не знаю, сколько времени я стою, пригвожденный к месту, стою, глядя на самую пугающую вещь, которую я когда-либо видел, и знаю, что мне бы не хватило и вечности, чтобы это переварить.

Потому что тонкая нить, которая, как я инстинктивно знаю, соединяет меня и Грейс, со вчерашнего дня стала вчетверо толще… и теперь она сияет самым ярким синим цветом, какой я когда-либо видел.

Глава 31

Акции и облигации

– Грейс –

– Что с тобой? – спрашиваю я. – У тебя такой вид, будто ты вот-вот потеряешь сознание.

– Я в порядке, – бормочет он, но у него отсутствующий взгляд. – Все в порядке.

– Это будет больно?

Судя по всему, этот вопрос помогает ему снова сфокусировать внимание, и он улыбается мне:

– Конечно, нет. Узы сопряжения созданы не для того, чтобы причинять боль. – Он качает головой: – Если бы они причиняли боль, никто бы не захотел быть сопряженным.

– Я говорю не об узах. А о том, не больно ли тебе будет проверять, в каком они состоянии.

– А, это. – Он ласково улыбается – так ласково, что это совсем на него не похоже, и в эту минуту я могу думать только об одном: я выгляжу еще хуже, чем полагала. – Нет. Я уже проверил.

– Уже? – У меня екает сердце. – И что ты там увидел? – Он отвечает не сразу, и меня охватывает ужасное волнение. – Скажи мне, что ты обнаружил.

Это не вопрос, и, похоже, Хадсон это понимает, потому что он вздыхает. Не колеблясь, он отвечает:

– Их больше нет.

– Их нет?.. – Я качаю головой, пытаясь вытрясти из нее туман. – Как это? Я не понимаю.

– Узы твоего сопряжения исчезли, Грейс. Раньше они были там – едва заметные, – но теперь пропали. Как будто и не появлялись.

Эти слова бьют меня наотмашь с силой стального шара, которым разрушают здания, они сносят меня с лица земли.

– Я не понимаю.

– Как и я, – говорит он, и сейчас у него такой испуганный вид, какого я еще не видела. – Но они исчезли. И есть еще кое-что…

– Я тебе не верю. – Эти слова вырываются из самой глубины моей души.

Он отшатывается, как будто я ударила его по лицу.

– Что?

– Извини, но я тебе не верю. Джексон моя пара. – Вообще-то я не совсем понимаю, что это значит, но мне известно, что такие вещи не могут просто взять и исчезнуть. Если узы сопряжения так легко рвутся, то какой в них смысл? – Вы все с пеной у рта уверяете, что узы сопряжения – это навсегда. Как же они тогда могут исчезнуть всего лишь потому, что я на время отлучилась?

– Не знаю. – Теперь он так же раздражен, как и я сама. – Я просто сказал тебе, что видел.

– Или то, в чем ты хочешь меня убедить. – Эти слова вырываются у меня до того, как я осознаю, что собиралась их произнести. Но, когда это происходит, я о них не жалею. То, что Хадсон вместе со мной готовил тыквенный пирог, еще не значит, что он неким волшебным образом превратился в моего лучшего друга. И это определенно не означает, что я должна верить всему, что он говорит – особенно когда то, что он говорит, лишено смысла.

– Послушай, это же ты сказала, что больше не чувствуешь Джексона. Я просто…

– Это неправда. Я сказала, что не могу вспомнить его голос, – я не говорила, что не чувствую его. – Я сердито смотрю на него: – А это совсем не одно и то же.

– Да ну? – Он вскидывает одну бровь: – Стало быть, ты можешь чувствовать его?

– Я… я просто… я не… В общем, это сложно, понятно?

– Понятно. – Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья. – Так я и думал.

– Ты не понимаешь… – начинаю я.

– Вообще-то я понимаю многое. – Звенит таймер на духовке, и он, встав с дивана, направляется на кухню.

– Не забудь надеть рукавицу-прихватку, когда будешь вытаскивать форму, – кричу я ему вслед. Потому что, хотя я и зла на него, это не значит, что я хочу, чтобы он обжегся.

Он поднимает руку, и поначалу мне кажется, что этот жест означает «я тебя понял», но судя по тому, как напряжены его плечи, это может быть какой-то чисто британский жест, означающий «иди ты в жопу».

– Ты это серьезно? – спрашиваю я. – Какого черта? Что ты хочешь этим сказать?

Он оборачивается и бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что я сама должна это знать.

И вот так просто наше краткое перемирие летит в тартарары.

– По-моему, это справедливо, что я сомневаюсь в том, что ты говоришь, – замечаю я, вставая с дивана.

– А ты действительно сомневаешься? – Он ставит пирог на варочную поверхность. – Тогда какого хрена ты попросила меня посмотреть, как там дела, если не собиралась верить мне?

Это хороший вопрос, и, похоже, у меня нет на него ответа.

– Не знаю. Думаю, мне просто хотелось, чтобы ты меня успокоил, заверив, что между мной и Джексоном все в полном порядке.

– Но, когда выяснилось, что это не так, ты решила пристрелить гонца?

Когда он так ставит вопрос, я начинаю чувствовать себя виноватой.

– Извини. Я не говорю, что ты лжешь. Я просто хочу сказать, что ты, возможно, ошибся. Возможно, ты не знал, куда смотреть…

– Я знаю, куда смотреть.

– Хорошо, ладно. Но ты либо ошибся, либо ты мне лжешь. Потому что Джексон… – Мой голос пресекается. – Джексон моя…

– Твоя пара. Ладно, я понял. – Он швыряет прихватку на рабочую поверхность. – Наслаждайся своим пирогом. – И он шествует к своей кровати.

Тем временем его слова об узах моего сопряжения начинают отдаваться в моей голове, звуча все громче, все настойчивее. Уз моего сопряжения больше нет. Их нет. Их нет.

Страх, что его слова могут быть правдой, переполняет меня, теперь я могу думать только об этом. И внезапно я теряю контроль над своими эмоциями, которые я постоянно держала в узде с тех пор, как очутилась в этом месте.

Мое сердце начинает колотиться.

Мои мысли путаются.

По моей спине течет пот.

– Эй, что с тобой? – спрашивает Хадсон с другого конца комнаты, и в его голосе звучит тревога.

– Я… в порядке, – выдавливаю я из себя, чувствуя, как меня накрывает паника, и я едва могу выдавить из себя эти слова, потому что в них нет ни капли правды. Я не в порядке, и у меня такое чувство, будто я больше никогда не буду в порядке.

Я наклоняюсь, упираюсь ладонями в колени и пытаюсь втянуть воздух в легкие, отчаянно требующие его, но не получающие. Ощущение у меня такое, будто на моей диафрагме стоит огромный грузовик и чем больше я силюсь сделать вдох, тем это труднее.

Я вся дрожу, комната кружится, пока я приказываю себе дышать. Просто дышать. И говорю себе, что это всего лишь паническая атака. Что я в порядке. Что все в порядке.

Но это неправда. Потому что в эту минуту в моей голове заперт Хадсон, мы с ним оба заперты черт знает где. Прошло уже больше года с тех пор, как погибли мои родители, прошло больше года с тех пор, как я разговаривала с моим дядей, Мэйси или Джексоном. И вот теперь узы нашего сопряжения – единственное, что поддерживало меня во всей этой кошмарной ситуации – возможно, исчезли?

Мэйси говорила, что узы сопряжения рвутся только тогда, когда твоя пара умирает.

Значит, либо Джексон мертв, либо мертва я сама, во всяком случае, в том смысле, что я мертва в том мире. Лия говорила, что потеря пары очень мучительна, поэтому я не думаю, что Джексон умер. Я уверена, что я бы почувствовала, как он умирает, почувствовала через эти узы. Что означает… что мы никогда не выберемся из этого места. Для Джексона, в мире Джексона я умерла.

Я этого не вынесу.

Я силюсь сделать вдох, чувствую себя так, будто меня душат, и стараюсь доставить воздух в сжавшиеся легкие. Но даже это еще не худшее. Потому что этот чертов дракон вернулся. Опять.

Я слышу, как он кричит, слышу, как хлопают его гигантские крылья, когда он кружит над крышей, ища уязвимое место. До сих пор нам удавалось восполнять урон, который он наносил, но рано или поздно – и думаю, скорее рано – наступит время, когда мы ничего не сможем сделать. Пока что мне удавалось чинить стены и крышу, но в конце концов они станут такими хлипкими, что их невозможно будет поправить. И тогда дракону ничто не помешает проникнуть внутрь и поджарить нас заживо.

Сейчас он все еще находится снаружи, говорю я себе, ощущая спазмы в желудке и чувствуя, как по моей спине течет пот, как зрение застилает серая пелена. Он не сможет проникнуть сюда. Он не сможет причинить мне вред.

Но теперь поздно уверять себя в этом. Паника уже охватила меня целиком. У меня подгибаются колени, я чувствую, что начинаю падать и не могу ничего сделать, чтобы спастись. Паника слишком всеобъемлюща, угроза слишком реальна, и я не могу убедить себя, что это не так.

– Эй! – Теперь в голосе Хадсона слышится уже не тревога, а паника.

Нашего полку прибыло, хочу сказать я ему, но страх стянул мои голосовые связки удавкой, и я не могу произнести ни звука. Он переносится ко мне – во всяком случае, так он называет свои передвижения, когда движется невероятно быстро – и, хотя я вскидываю руки в тщетной попытке защититься, он уже во второй раз подхватывает меня за секунду до того, как я падаю на пол.

Глава 32

Некоторые узы не могут не разорваться

– Грейс –

– Я рядом, – говорит он мне.

Так и есть несмотря на то, что мы только что поссорились.

Он осторожно помогает мне встать на ноги, затем говорит:

– Посмотри на меня, Грейс. Ни о чем не беспокойся. Просто смотри на меня и дыши. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Это легче сказать, чем сделать, ведь дракон продолжает атаковать стену, находящуюся прямо за нами. Кирпичи протестующе скрежещут, и нам под ноги сыплется пыль от цементного раствора.

Но из равновесия меня выводит не только дракон. Начиная с нашего первого дня здесь я ухитрялась не допускать панических атак, говоря себе, что все будет хорошо, обещая себе, что мы сможем придумать, как выбраться отсюда, обещая, что я смогу вернуться к Джексону. Я верила, что, как бы долго мой мозг ни продержал нас здесь взаперти, в конечном итоге я сумею вернуться к моей паре и к той жизни, которую я только начала строить.

Но если Хадсон прав, то теперь ее больше нет. Как и моих родителей. Как и моей жизни в Сан-Диего. И даже моей учебе в Кэтмире теперь конец. Мы находимся здесь уже больше года, а значит, я должна была окончить школу полгода назад. Я должна бы уже учиться в университете или хотя бы думать о том, что мне делать с моей жизнью вместо того чтобы сидеть взаперти вместе с Хадсоном, пока какой-то бешеный дракон пытается прикончить нас обоих.

Так что неудивительно, что на меня обрушилась паническая атака. Вот только непонятно, почему то же самое не происходит с Хадсоном.

Каким-то образом это не затрагивает его вообще. Его лицо совершенно спокойно. Его взгляд тверд, голос звучит ободряюще, и он продолжает нежно и осторожно держать меня, обхватив мои руки выше локтей, чтобы я не упала.

Но я все так же не могу дышать и не могу преодолеть ужас, туманящий мой разум.

Дракон ревет, снова с грохотом врезаясь в стену, и я тоже испускаю истошный вопль.

– Ты справишься с этим, Грейс, – заверяет меня Хадсон, и его голос звучит увереннее, чем пару минут назад.

Я качаю головой, силясь сделать глубокий вдох. В обычных обстоятельствах я бы с ним согласилась – я могу справиться и с этими паническими атаками, и со всем остальным, что может свалиться на меня, – но сейчас все по-другому. У меня такое чувство, будто все, что я так старательно строила после того, как мои родители погибли, рушится, обращается в пыль. И мне кажется, что у меня не хватит сил отстроить все это заново.

– А какая у тебя альтернатива? – спрашивает Хадсон. – Сдаться?

Я в недоумении смотрю на него:

– Погоди. Я что, сказала это вслух?

– В этом не было нужды. Я же в твоей голове, ты об этом помнишь?

– Перестань! – говорю я, вскинув руку. При этом я перестаю трястись, и мои колени решают больше не подгибаться. – Не смей говорить о том, что ты вычитал в моих мыслях. Ты не имеешь права…

– Не имею права? – Он щурит глаза, перестает сжимать мои руки и делает шаг назад. – Ты держишь меня здесь в качестве пленника и заявляешь, что я не имею права?

– Можно подумать, будто у меня есть выбор! – За последнюю минуту мое дыхание выровнялось, и я делаю глубокий вдох и медленный выдох.

– Как и у меня, – огрызается он. – И я не жалуюсь и не ною.

– Ты это серьезно? Ты же ноешь прямо сейчас! – Я делаю выдох. – И я при этом не торчу в твоей голове и не читаю все твои мысли.

– Зато ты читаешь мои дневники, – парирует он.

– Да, черт возьми, – рявкаю я. – И, возможно, я бы чувствовала себя больше виноватой из-за того, что я их читаю, если бы весь последний год ты не копался в моих воспоминаниях.

– Должен же я как-то развлекаться. – Он показывает на книги за моей спиной. – Ты же присвоила все мои книги, и это длится уже год.

– Ах ты бедняжка. Ведь у тебя только и есть, что игровая консоль, проигрыватель, уголок для метания топоров и огромное собрание DVD. – Я смотрю на него с притворной жалостью. – И как ты только справлялся?

Прежде чем он успевает ответить, дракон испускает особенно громкий и злобный вопль. Я напрягаюсь, готовясь к худшему, – и чувствую, что Хадсон тоже напрягается, – но вместо того, чтобы проломить крышу или сделать что-нибудь столь же ужасное, мы слышим, как он, хлопая крыльями, летит прочь. Значит, хотя бы на время он исчезнет.

Когда он улетает, уходят и последние остатки моей тревоги, и я наконец осознаю, что моя паническая атака давно прекратилась. Спор с Хадсоном настолько меня разозлил, что я забыла, как психовать. Ничего себе – такого я никак не ожидала.

Но, когда Хадсон смотрит на меня с несносной ухмылкой и снова направляется к своей кровати, мне приходит в голову, что он, возможно, отлично знал, что делает. Что он, быть может – быть может, – добивался этого с самого начала.

Я хочу последовать за ним, но в конце концов все же не делаю этого. Потому что он уже ложится в кровать. К тому же я все равно не могу сказать ему ничего такого, чего он бы и так не знал.

Но улегшись на диван, я не могу не думать о том, что это будет чертовски долгая ночь и что мне надо смириться с тем, о чем никто из нас не хочет говорить вслух.

Скоро все закончится.

Живы мы или мертвы в этом заточении, скоро всему настанет конец.

Потому что я знаю – сегодня этот дракон был очень близок к тому, чтобы поджарить нас, и в следующий раз он не отступит.

Устроившись на диване и натянув одеяло до подбородка, я не могу удержаться от тихих слез, и они текут по моим щекам.

Это сердитые слезы по тому, что я потеряла вместе с Джексоном.

Это слезы сожаления от того, что Джексон никогда не узнает, что произошло со мной.

Это слезы, полные надежды на то, что когда-нибудь кто-нибудь полюбит его так же сильно, как любила его я.

Я выплакиваю все мои чувства, и когда на щеке высыхает последняя слеза, я знаю, что это была слеза радости от осознания того, что меня любил такой замечательный парень – пусть и недолго.

И мне почти начинает казаться, что скорая смерть – это не такая уж жесть.

Глава 33

Играй роль, или У тебя ничего не выйдет

– Грейс –

Хотя я и выплакалась, мне все равно не удается заснуть.

Разумеется, у Хадсона не было с засыпанием никаких проблем – он вырубился сразу, не сказав мне больше ни слова. Это вполне меня устраивает – ведь мне тоже нечего ему сказать. Кроме разве что «спасибо» – за то, что помог мне справиться с панической атакой и вместе со мной испек тыквенный пирог.

Должна признать, что я не ожидала от него ни того, ни другого – хотя, возможно, мне следовало бы этого ожидать. За последний год я прочитала большую часть его дневников, и все в них противоречит описанию Хадсона, которое я слышала от других, которые говорили, что он пытался убить своего брата. Что он без зазрения совести манипулирует сознанием окружающих. Что он так уверен в превосходстве вампиров над всеми остальными, что готов убивать направо и налево.

Это тот Хадсон, которого знает его брат. Тот Хадсон, которого знают все обитатели Кэтмира. Так почему же мне начинает казаться, что тот Хадсон, которого знаю я, совсем иной?

Он издает нелепые звуки, уверяя, что так кричат птицы.

Он психует, когда я что-то ем рядом с одной из его драгоценных книг.

Он метает топоры с таким видом, будто за ним гонятся демоны из ада.

И заслоняет от огнедышащего дракона незнакомую девушку, которую ему совершенно незачем спасать.

Это лишено всякого смысла.

Действительно ли существует два Хадсона или это какая-то ошибка? И если кто-то из нас ошибается, то кто именно? Они или я?

И как мне это выяснить?

Встав, чтобы попить воды – и, возможно, попробовать тыквенного пирога, который приготовили мы с Хадсоном, – я не могу не бросить взгляд на его дневники. Мне осталось прочитать последние четыре тома, но может быть, в этом-то и заключается проблема. Может быть, ответ на вопрос о том, как он превратился из парнишки, который купил своему стареющему наставнику дом, в того социопата, которым все его считают, содержится в последнем его дневнике.

И, может быть, именно поэтому этот дневник и стал последним.

Я беру из холодильника воду, отрезаю себе кусок пирога и, признав, что я та еще лицемерка, снимаю с полки последний из дневников Хадсона.

Не знаю почему, но я убеждена, что предотвращение новых атак дракона как-то связано со спасением Хадсона.

Когда я устраиваюсь на диване и открываю дневник, Хадсон бормочет что-то неразборчивое во сне. Я застываю, боясь, что разбудила его, но через пару секунд он переворачивается на другой бок, и одна из его подушек валится на пол.

Я испускаю вздох облегчения. Не то чтобы я беспокоилась из-за того, что он может застукать меня – ведь ему давным-давно известно, что я читаю его дневники. Однако после нашего сегодняшнего спора – или что там это было – у меня такое ощущение, будто что-то изменилось, и я впервые чувствую себя немного виноватой из-за того, что читаю его записи.

Нет, я не чувствую себя настолько виноватой, чтобы не делать этого, но все же теперь испытываю некий стыд.

Я откусываю кусочек пирога, и к, моему удивлению, он не ужасен. Он не великолепен – корочка у него получилась вязкой, – но вкус тыквы так хорош, что я откусываю и второй кусок. Пирог мамы был в тысячу раз лучше, но, если учесть, с чем нам с Хадсоном пришлось работать, я все же назову это успехом.

Я делаю еще несколько укусов, затем отставляю тарелку в сторону. Да, я читаю дневник Хадсона, но я не допущу, чтобы на него попали крошки. За тот год с небольшим, что я провела здесь с ним, я хорошо усвоила этот урок.

Первые три записи не очень-то богаты событиями, но, когда я переворачиваю страницу и начинаю читать четвертую, каждая клеточка моего тела напрягается, хотя я и не понимаю почему. Может быть, потому что его перо оставило на бумаге глубокие борозды, как будто, выводя их, он позабыл о том, насколько силен, а может быть, потому что от этих букв веет невероятным возмущением.

Какова бы ни была причина, прежде чем начать читать, я вся подбираюсь.

Этот день, проведенный вне гробницы, над землей, закончился полным унижением. А я-то недолго надеялся, что меня больше не станут засовывать в каменную гробницу.

Только что произошла очередная ежемесячная встреча с моим старым добрым папашей, посвященная моей никчемности, и сказать, что она прошла не лучшим образом – это ничего не сказать. Ричард выдал мне целую ободряющую речь по поводу того, что я не должен позволять себе расстраиваться из-за отца – или из-за того, что мне нечего продемонстрировать ему, – и, похоже, был потрясен тем, как мало я был расстроен. Я не решился сказать ему, что, вероятно, я бы чертовски расстроился, если бы все это не провернул я сам… во всяком случае, ту часть, которая касалась моей роли в этом деле.

Не знаю, что бесит моего отца больше – то, что его эксперимент не дает результатов, или то, что ему пришлось убедиться в этом в присутствии всего совета, который он созвал, чтобы они стали свидетелями «демонстрации моих умений».

После того как я с блеском провалился – но, скажу без ложной скромности, все же провалился не до конца, – он потащил меня в свой вычурный кабинет для «маленькой беседы». Не знаю, почему он окрестил это беседой, ведь моя роль сводилась лишь к тому, чтобы слушать речь о своей никчемности. Но думаю, это все-таки лучше, чем если бы мне пришлось и впрямь беседовать с ним.

«Двадцать процентов от желаемого – это неудовлетворительный результат», – сказал он мне этим своим надменным и презрительным тоном, слыша который я всякий раз хочу превратить его голосовые связки в пыль. Мне хотелось сообщить ему, что я не согласен. Что двадцать процентов – это отличный результат, который поможет мне убедить его в том, в чем мне надо: что мои магические способности совсем не так значительны, как он бы хотел.

Мне нужно было заставить его поверить, что они куда слабее, чем на самом деле.

План отца заключался в том, чтобы сегодня я продемонстрировал его совету мое умение манипулировать сознанием – не только затем, чтобы побудить их поддержать его план по развязыванию войны, но и затем, чтобы дать им понять, что в противном случае он доберется и до них.

Всю мою жизнь – какой бы она ни была – он пытался использовать меня для достижения своей главной цели – установления его власти над миром. Но в этом плане есть одна загвоздка – мне он не интересен. Совсем. А потому, когда я сегодня предстал перед его советом, я преследовал цель потерпеть именно такую неудачу, чтобы он решил, что у меня нет нужных навыков, но не заподозрил меня в предательстве.

Если бы с помощью моей способности манипулировать сознанием я убедил больше половины членов совета, Сайрус счел бы это успехом и начал бы осуществлять свои планы по достижению абсолютного господства. Если бы я провалился полностью, он бы понял, что я притворяюсь, и принял бы соответствующие меры.

Нет, двадцать процентов – это золотая середина, чтобы убедить моего отца, что у меня есть кое-какие магические способности, но что они не так уж впечатляющи. И, что еще важнее, это верная мера, чтобы заставить его прийти к выводу, что я не готов к тому, чтобы он использовал меня против своих врагов. Что его идеальный план провалится, как провалился я, если он начнет его реализацию слишком поспешно.

Разумеется, этот мой успешный обман означает, что мне предстоит еще несколько лет ужасных побоев – его люди будут истязать меня, чтобы заставить мои способности развиться до той степени, которая ему нужна. И, хотя я готов почти на все, лишь бы избежать очередной встречи с его солдатами, я не пойду по пути наименьшего сопротивления, потому что это будет означать гибель множества людей.

Que será será[4]. Будь что будет.

И да, мне известно, что я цитирую песню из одного из фильмов Хичкока. Впрочем, после долгих лет, проведенных с Сайрусом, я усвоил, что ужас никогда не бывает лишним.

Необходимо идти на жертвы, и я именно тот, кто должен их принести.

К тому же кому не понравится, когда человековолк радостно пускает на него слюни после того, как ударил его ногой в пах?

Глава 34

Я все понимала превратно

– Грейс –

Боже. О БОЖЕ.

Я смотрю на слова, написанные на странице, пока они не сливаются в пятно. Затем моргаю и перечитываю их снова. И еще, и еще.

Они отдаются в моем сердце, проникают в мою душу, и мне открывается правда. Но этого не может быть. Этого просто не может быть.

Я не знаю, что происходило в Кэтмире в том году, когда Хадсон умер.

Я не знаю, почему Джексон верит тому, чему он верит.

Я не знаю, почему все верят тому, чему они верят.

Но это неправда.

Я перелистываю несколько следующих записей в дневнике, читая их так быстро, как я только могу. Я читаю о том, как сильно Хадсон ненавидит своего отца, о том, как Сайрус ухитрился убедить многих членов высокопоставленных семей сверхъестественных существ присоединиться к нему. И о том, что Хадсон намерен остановить его любой ценой.

Как Джексон мог так ошибиться?

Как все мы могли быть такими близорукими?

Неужели Лия – кто бы мог подумать – оказалась единственной, кто видел правду?

От одной этой мысли мне становится не по себе, во мне зарождается паника. Что, если бы Джексон прислушался к Лии? Что, если бы он поговорил со своим братом вместо того, чтобы предполагать худшее? Возможно, тогда вся эта хрень с принесением меня в жертву вообще не произошла бы.

От этого воспоминания и от мыслей о том, что могло бы произойти, мой желудок сжимается в комок, и я со всех ног бегу в ванную. И едва успеваю.

Мои ноги подгибаются, я падаю на колени, и меня рвет пирогом с тыквой, который я только что ела. Я пытаюсь блевать тихо – мне совсем не хочется разбудить Хадсона, пока его дневник, который я читала, все еще лежит на диване. К тому же сейчас я просто не готова смотреть ему в глаза.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова посмотреть ему в глаза, но я точно знаю, что сейчас я еще не готова.

Однако вампиры обладают невероятно острым слухом, и как бы Хадсон ни пытался убедить меня в обратном, у него чуткий сон. Так что когда я спускаю воду в туалете, он уже стоит в дверях.

– Как ты? – тихо спрашивает он и достает из шкафчика для белья махровую салфетку.

– Я в порядке. Думаю, я съела слишком много тыквенного пирога.

– Да уж, чего-то явно было слишком много, – отзывается он и смачивает салфетку холодной водой. – Положи ее на шею. Это поможет тебе справиться с тошнотой.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, просто любопытствуя, а не споря. – Неужели у вампиров тоже бывают такие проблемы?

Я подхожу к раковине, чтобы взять зубную щетку и пасту, когда он отвечает:

– Вообще-то нет. Но мы знаем, когда в сонной артерии особенно сильный ток крови. – Его клыки блестят в широкой улыбке. – Так что совершенно очевидно, что если приложить к ней холодный компресс, это может помочь.

– А, ну да. – Я неуверенно улыбаюсь после того, как чищу зубы и прополаскиваю рот водой. – Все дело в сонной артерии, ясен пень.

На мгновение я вспоминаю, как Джексон касался губами моей шеи прежде, чем вонзить в нее клыки. Я чувствую, как у меня вспыхивают щеки, и внезапно мне начинает казаться, что в ванной слишком тесно. Странно думать о таких личных вещах, когда Хадсон стоит совсем рядом – в двух футах от меня.

– Мы не могли бы вернуться в комнату? – тихо спрашиваю я, не желая протискиваться мимо него, но очень желая поскорее выбраться отсюда.

– Конечно. – Он тут же делает шаг назад. – Ты точно в порядке?

– Да, со мной все нормально, честное слово.

Но как только мы добираемся до моего дивана, взгляд Хадсона падает на раскрытый дневник.

– Что, легкое чтение? – спрашивает он, приподняв бровь.

– Прости. Прости. – И я порывисто заключаю его в объятия.

Не знаю, кто из нас потрясен больше – он или я.

– Все… в порядке, – ошарашенно бормочет он.

Но я только обнимаю его еще крепче – похоже, мои руки действуют сами по себе, – обнимаю так, как его еще никто никогда не обнимал. Как его всегда должны были обнимать.

Его мать.

Его отец.

Джексон.

Лия.

Все те, кто должен бы был его любить. Кто должен был заботиться о нем.

В ответ он неуклюже гладит меня по голове. И бормочет:

– Ну хватит, – с сильным британским акцентом.

Я все никак не разжимаю объятий, не отпускаю его.

И в конце концов его руки обхватывают мою спину. Медленно, неуверенно, робко, как будто он понятия не имеет, как нужно обнимать. А затем он тоже крепко сжимает меня. Так крепко, что я едва могу дышать. И это хорошо, очень хорошо.

Наконец он отстраняется.

Я отпускаю его, ожидая, что он отодвинется – но он этого не делает. Вместо этого он отодвигается лишь едва-едва, так что его и моя кожа соприкасаются при каждом вдохе.

– Хадсон…

– Грейс…

– Сначала ты, – говорю я ему с улыбкой. Тем более что я понятия не имею, что мне сказать.

Но он не произносит ни слова, а вместо этого одним пальцем приподнимает мой подбородок, так что теперь мое лицо обращено к нему. Наши взгляды встречаются, и на одну долгую томительную минуту все во мне замирает.

Но Хадсон продолжает ждать и смотреть мне в глаза. Я не знаю, ждет ли он моего разрешения – или просит у меня прощения.

И, видимо, в конечном итоге он получает ответ, которого ждет, потому что начинает придвигаться.

Глава 35

Кошмар наяву

– Грейс –

Медленно Хадсон наклоняется, и я забываю, как дышать. Как думать. Как существовать.

Я забываю обо всем – кроме него. Кроме этого момента.

Мое сердце неистово бьется, пока я пытаюсь понять, что же происходит. Я не хочу, чтобы Хадсон поцеловал меня. Не хочу. Или хочу?

А затем, когда его губы почти касаются моих, прямо над нашими головами раздается громкий мерзкий вопль.

На меня всей тяжестью обрушивается реальность, и я отстраняюсь, придя в ужас от того, что я едва не совершила.

Я едва не поцеловала брата Джексона.

Я едва не поцеловала Хадсона.

Хадсона.

Меня пронзает стыд, который смешивается с ужасом, раскаянием и множеством других эмоций, в которые я еще не готова вглядываться слишком пристально.

Но это неплохо, ведь у меня все равно нет времени думать о них. Потому что чертов дракон решил выбрать именно этот момент, чтобы показать, на что он способен.

Его когти скребут по крыше, и он пролетает мимо с яростным ревом.

По моей спине пробегает холодок. Кажется, эта атака не похожа на прежние. Я не знаю почему, но да, она отличается от остальных, и, судя по тревоге, отразившейся на лице Хадсона, он тоже так считает.

– Что нам делать? – спрашиваю я, когда дракон врезается в крышу с такой силой, что вся комната сотрясается, а один из книжных шкафов опрокидывается с оглушительным грохотом.

У меня нет времени оплакивать книги, рассыпавшиеся по полу библиотеки, поскольку Хадсон хватает меня за руку и спешит к двери.

– Мы же не собираемся выйти отсюда? – шепчу я, охваченная ужасом. – Эта тварь прикончит нас!

– Вряд ли у нас есть выбор, – мрачно отвечает он.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но, кажется, я уже знаю ответ, и мне становится еще страшнее. Потому что дракон атакует нашу крышу снова и снова, как динозавр в «Парке юрского периода», ища слабое место, чтобы пробиться внутрь.

– Неужели нет никакого способа заставить его убраться? – шепчу я.

Но в это мгновение над нами слышится громкий треск, и на нас сыпятся обломки дерева и черепицы. И Хадсон заслоняет меня от них.

Я вытягиваю руку и пытаюсь заделать пролом, как делала прежде, но уже поздно. Через дыру в крыше видно, что глаза дракона горят яростью, а из его пасти извергается огонь.

– Черт! – восклицает Хадсон, и мы бежим к двери. Точнее, бежит он и тащит меня за собой.

– Но ведь там он нас достанет, – говорю я.

– Не хочу тебя расстраивать, – с иронией парирует он, – но он нас достанет и в том случае, если мы останемся здесь.

В ближайшую к нам стену ударяет струя огня, и я понимаю, что Хадсон прав.

Есть только один способ спастись.

– Ты готова? – кричит Хадсон, распахнув дверь, которую мы так долго держали запертой.

– Вообще нет! – кричу я в ответ.

Но теперь это не важно. Важно только одно – остаться в живых. Я сжимаю руку Хадсона еще крепче и вместе с ним бегу в темноту.

Глава 36

Пожалуйста, не разжигай огонь

– Грейс –

– Что нам теперь делать? – выдыхаю я, пока мы бежим со всех ног, бежим быстрее, чем я когда-либо бегала в своей жизни.

– Пригнись, – мрачно отвечает Хадсон, потянув меня вниз в тот самый момент, когда прямо над нашими головами вспыхивает пламя.

– Боже! – Я пригибаюсь еще ниже, пытаясь оказаться как можно дальше от огня. Но, когда пригибаешься так низко, двигаться быстро становится намного труднее. Как и петлять, бросаясь то туда, то сюда, как это делает Хадсон.

У меня такое чувство, будто я попала в один из тех боевиков, которые постоянно смотрел мой отец, и уклоняюсь от пуль плохого парня, совершая непредсказуемые броски и повороты. А если точнее, не от пуль, а от струи пламени, вылетающей из огнемета.

Вот только это не киношный боевик, а реальная жизнь, и…

Я вскрикиваю, когда мое предплечье слегка опаляет огонь.

– Черт возьми! – рычит Хадсон, отпустив мою руку. На мгновение мне кажется, что сейчас он бросит меня.

Но я его не виню. За последний год я много раз наблюдала, как он переносится, и я понимаю, что в этой ситуации делаю его легкой мишенью. Если честно, меня удивляет, что он до сих пор возится со мной.

Но вместо того, чтобы бросить меня, как я ожидаю, Хадсон хватает меня и закидывает себе за спину. Я инстинктивно обхватываю ногами его талию, а руками его плечи.

– Что за…

– Держись! – кричит он, и мы переносимся вперед, двигаясь так быстро, как я не двигалась еще никогда. Быстрее, чем в мчащейся машине. А может, и в самолете.

Это одновременно повергает меня в ужас и бодрит. Вернее, бодрило бы, если бы этот дракон не преследовал нас.

Мимо пролетает еще одна огненная струя, дракон взмывает ввысь, и я вцепляюсь в Хадсона крепче.

– Быстрее, – кричу я.

– Тебе легко говорить. – Он фыркает, но увеличивает скорость, хотя это и кажется невозможным. Слава богу. Потому что, оглянувшись, я вижу, что дракон приближается к нам. Интересно, насколько быстро может лететь эта тварь?

Наверняка быстрее, чем Флинт, хотя его полет я наблюдала только тогда, когда он летел по туннелям. Но я все равно знаю, что он двигался не так, как этот дракон, носящийся по небу как молния.

Ничто не движется так, как это делает он – даже Хадсон, который тяжело дышит, продолжая наращивать скорость.

– Нам надо найти укрытие, – кричу я, чтобы Хадсон смог расслышать меня сквозь рев ветра и дракона.

– Придумай что-нибудь, – задыхаясь, отвечает Хадсон. – Потому что сам я не вижу здесь ничего подходящего.

Впервые с тех пор, как дракон проломил крышу, я смотрю не только вперед и назад, но и по сторонам. И обнаруживаю, что он прав. Во всяком случае, мне так кажется.

Здесь темно – очень темно, – и уже в нескольких футах почти ничего не видно. Но я могу точно сказать, что вокруг ничего нет, что мы бежим в пустоте.

Темной, открытой и беспредельной.

Это кошмар, скрытый в глубинах моего сознания, о существовании которого я даже не подозревала.

Хуже того, сама я могу видеть в этой темноте только на расстоянии нескольких футов, но вампирские глаза Хадсона могут видеть куда дальше. И если даже он не может разглядеть ничего подходящего, то мы в полной жопе.

– Ничего, все образуется. Темнота нас защитит, верно? «Темнота – это наш друг», – шепчу я снова и снова, молясь, чтобы так оно и было.

Однако в эту секунду дракон, будто решив доказать, что я не права, пикирует так низко, что его когти слегка задевают мою спину. Ему не удается схватить меня своими огромными лапами только потому, что Хадсон – будто он что-то предвидел – как раз в этот момент пригибается почти до земли.

Я кричу от боли, и моя левая рука полностью немеет. Это так неожиданно, что я начинаю соскальзывать с Хадсона, который чертыхается и обеими руками хватает мои ноги.

– Держись! – рычит он.

– Я не нарочно, – рычу я в ответ, порадовавшись тому, что онемение в моей руке проходит, когда я выпрямляю ее и высвобождаю пострадавший нерв.

Он только смеется, и, честное слово, в его смехе нет ни капли страха. В нем звучит… радостное упоение, как будто попытка убежать от дракона – это одна из самых увлекательных вещей, которые он когда-либо делал.

Правда, после того, как я прочла его дневники, мне приходит в голову, что, быть может, так оно и есть. Эта мысль так ужасна, что я сразу же пытаюсь выкинуть ее из головы, но уже поздно. Она успела укорениться в сознании, пока я вцеплялась в него еще крепче. Ведь сейчас значение имеет каждый дюйм.

И, разумеется, в этот момент дракон снова пикирует, чтобы вонзить в нас когти.

На сей раз вместо того, чтобы пригнуться, Хадсон делает резкий поворот вправо. Дракон кричит, оглашая безбрежную ночь досадой, и пикирует на нас снова.

Хадсон снова делает бросок вправо, и когти дракона не дотягиваются до моей спины. Однако они запутываются в моих кудрях, и, когда Хадсон бросается вперед, я теряю целый клок волос.

Теперь мой затылок болит так же сильно, как и моя спина, и я начинаю думать, что Хадсону досталось куда меньше, чем мне. Само собой, внизу должен находиться именно он, а никак не я, потому что из нас только у него есть шанс убежать от этого чертова дракона, но это не значит, что мне так уж нравится роль живого щита.

Я открываю рот, чтобы высказать это, но, прежде чем я успеваю произнести хотя бы «эй, послушай», дракон опять уходит в пике.

И на этот раз Хадсон не успевает увернуться вовремя.

Глава 37

Ты раздракониваешь меня

– Грейс –

Я истошно ору, когда дракон обхватывает лапами мои руки выше локтей. При этом его когти царапают мою кожу, но почему-то не пронзают никаких важных частей тела, чему я чрезвычайно рада, потому что в эту минуту дракон опять начинает взлетать.

До этого момента я держалась за Хадсона так крепко, как только могла, но теперь я понимаю, что у меня две альтернативы. Либо я продолжу цепляться за Хадсона и позволю ему погибнуть вместе со мной. Либо отпущу его и дам ему шанс спастись.

И я отпускаю его – я совсем не хочу, чтобы кого-то еще постигла та же участь, что и меня, – но это не значит, что Хадсон настроен так же. Он все так же продолжает сжимать мои ноги, помогая мне держаться на его спине.

Он чертыхается, когда его ноги отрываются от земли, и я дергаю ногами, пытаясь сбросить его с себя. Я знаю, что в обычных обстоятельствах он бы этого даже не заметил. Но он этого не ожидал, я застаю его врасплох, и он валится на землю.

Я вижу, как он падает и откатывается в сторону. Но затем дракон летит вверх, и я теряю Хадсона из виду.

– Беги! – кричу я, желая, чтобы хотя бы один из нас выбрался из этой передряги живым. Я продержала его запертым в моей голове больше года – и то, что это чудовище помогает ему спастись, кажется мне только справедливым. – Хадсон, беги!

Он не отвечает, и меня охватывает облегчение. По крайней мере один из нас останется в живых. По крайней мере один из нас…

Дракон свирепо ревет, и мы крутимся в воздухе. К горлу подкатывает тошнота – я чувствую себя вращающимся чертиком на нитке и совершенно не понимаю, что происходит. Однако, судя по ярости, которую испытывает этот дракон, беспорядочно крутясь в штопоре, понятно, что он не контролирует эту ситуацию.

А значит, ее контролирует Хадсон. Черт возьми. Что же он сделал?

Мы опасно приближаемся к земле – чему я могла бы порадоваться, если бы мне не грозило оказаться между землей и тяжеленным драконом. И я готовлюсь к адской боли, за которой последует верная смерть.

Но в конце дракон каким-то образом выходит из штопора. С еще одним возмущенным воплем он – находясь внизу, я вижу, что это самец – начинает набирать высоту. Охваченная одновременно страхом и облегчением, я делаю глубокий вдох и пытаюсь удержаться от рвоты. Я люблю американские горки, но это совершенно другой уровень адреналина.

Похоже, Хадсона не устраивает, что дракон уносит меня прочь – и мои мысли о самопожертвовании могут идти к черту. Потому что в движении дракона вверх вдруг случается заминка, как будто нечто схватило его и тянет вниз.

Дракон фыркает, изрыгает огонь и испускает вопль ярости, и не надо быть гением, чтобы понять, что это нечто может быть лишь гребаным Хадсоном Вегой. Потому что я не знаю другого человека, который был бы способен вызвать у кого-то такую ярость.

Слышится ужасный хруст, очень похожий на хруст костей. И сразу же дракон издает еще один вопль – но это явно вопль не гнева, а боли.

Я не успеваю подумать о том, что именно сделал Хадсон, прежде чем воздух разрывает новый хруст. И я вдруг начинаю падать.

Мы поднялись уже достаточно высоко, чтобы земля казалась очень далекой. Я не знаю, насколько она далека, потому что не могу видеть в темноте, но от этого мое свободное падение становится только страшнее.

Черт. Черт. Каким-то образом я снова оказалась между драконом и землей, и на сей раз точно победит земля.

Когда я замечаю землю, в мою спину врезается что-то твердое. Дракон? Но тут меня обвивает Хадсон, закрыв мое тело настолько, насколько это возможно.

У меня есть секунда, чтобы понять, что он делает, прежде чем мы врезаемся в землю с такой силой, что я ощущаю удар даже в костях. И мы катимся, катимся, катимся.

К тому моменту, когда мы наконец останавливаемся – причем Хадсон оказывается внизу, а я наверху, прижавшись спиной к его груди, – из моих легких уже вышибло весь воздух, и я не могу дышать. Как и он, судя по тому, что его грудная клетка не вздымается, и он молчит.

Должна признаться, что за последний год я не раз молилась о том, чтобы Хадсон задохнулся и утратил дар речи, но я никогда не думала, что это произойдет вот так. И что я буду с таким нетерпением ждать, чтобы он пришел в себя.

Заставив свое тело расслабиться, несмотря на звук хлопающих крыльев над нашими головами, я наконец ухитряюсь сделать несколько вдохов. И тут же скатываюсь с Хадсона и начинаю расталкивать его.

– Пошли! Пошли! Нам надо убраться отсюда! – выдыхаю я, пытаясь одновременно встать и поставить на ноги Хадсона.

– Принято, – сразу же отвечает он, когда нам наконец удается подняться с земли.

– Где он? – спрашиваю я, глядя на небо в поисках гигантского зверя.

Но Хадсону нет нужды отвечать на этот вопрос, поскольку дракон показывается снова. Он летит прямо на нас, изрыгая огонь.

– Беги! – кричу я, но не успеваем мы повернуться, как дракон исчезает прямо перед нами.

– Черт возьми! – ругается Хадсон, дико озираясь.

– Где он? – спрашиваю я и тоже оглядываюсь по сторонам. Но вокруг по-прежнему так темно, что я не вижу, куда он подевался.

– Понятия не имею, – бормочет Хадсон, и я понимаю, что не могу разглядеть этого дракона не просто потому, что плохо вижу в темноте – а потому, что он действительно исчез.

– Нам надо бежать, – говорю я, чувствуя, как меня захлестывает новая волна страха.

Он бросает на меня взгляд, словно говоря «ясен пень», и тут дракон появляется снова – на земле прямо перед нами.

Глава 38

Рассвет

– Хадсон –

– Черт! Черт, черт!

Интересно, что в здешних местах должен сделать парень, чтобы получить шанс на успех?

Если честно, у нас нет времени на то, чтобы убежать, нет времени вообще ни на что, кроме гибели, а я не могу сказать, что мне так уж нравится этот вариант. Какая ирония, думаю я – и это после того, как я провел столько времени, притворяясь мертвым.

У меня нет времени на любезности, поэтому я хватаю Грейс за предплечье и пытаюсь посадить ее себе за спину, чтобы принять удар на себя, что бы ни задумал этот дракон. Но Грейс упряма как всегда, и вместо того, чтобы позволить мне заслонить ее собой, она бросается вперед.

Ее руки и ноги обвивают меня в ту самую секунду, когда дракон выпускает очередной поток огня, и я пытаюсь развернуться, чтобы он угодил в меня. Но поздно. Пламя уже охватило ее.

– Грейс! – истошно кричу я, пытаясь отступить, пытаясь сделать что-нибудь – что угодно, – чтобы спасти ее от огня.

Но я не могу пошевелиться. Мои ноги словно залиты цементом, тело не слушается. Грейс сгорает заживо, а я ничего не могу сделать, ничем не могу ей помочь.

– Нет, Грейс! Нет! – Почему я не могу пошевелиться? И как я могу ей помочь? Я не могу дать ей умереть. Я не могу…

– Все в порядке, Хадсон. – Кажется, она не говорит – ее лицо придвинуто к моему и абсолютно неподвижно, – но я все равно могу слышать ее голос. Он звучит по-другому – не так, как звучал весь последний год, когда мы были заперты вместе в моей берлоге. Он отдается эхом и словно доносится издалека. Но теперь это не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме того, что она говорит: – Я не пострадала.

– Как это может быть? Ведь огонь…

– Я не знаю. Но я в порядке. – Я не вижу на ее лице улыбки, но слышу ее в голосе. – Честное слово, я в порядке.

– Но…

Дракон кричит. Ревет. Роет землю когтями. Изрыгает еще пламя. Опять кричит. Но все это никак не действует на голос Грейс, звучащий в моей голове и уверяющий меня, что она в порядке. Поэтому я делаю глубокий вдох и жду.

И внезапно огонь гаснет. Пара секунд – и дракон исчезает. Еще пара секунд – и он, взлетев на двадцать футов, улетает прочь.

А еще через пару секунд я чувствую, что свободен. Мой паралич прошел.

– Грейс! – Я провожу ладонями по ее рукам, по ее спине. – Как ты?

– Хорошо. – Она неловко делает шаг назад. – Спасибо, что смягчил мое падение.

– Спасибо, что ты не дала этому дракону поджарить нас, – отвечаю я.

Она чуть заметно улыбается:

– Всегда пожалуйста.

Я хочу спросить ее, что произошло, но ее губы дрожат, и я понимаю, что она едва сдерживает слезы. Так что сейчас неподходящее время для того, чтобы сообщать ей, что она совершенно точно не обыкновенный человек.

Вместо этого мы оба смотрим, как занимается рассвет, расцвечивая небо сиреневыми и лиловыми полосами, и одновременно оглядываемся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Нужно понять, во-первых, почему мы не погибли, и, во-вторых, что нам делать дальше.

– Это… – нерешительно начинает Грейс.

– Это первый раз за все время здесь, когда мы видим солнце, – договариваю я. – Да, так и есть.

Она кивает и, задрав голову, смотрит на небо. И я ее понимаю. Мы, вампиры, устроены так, что не можем находиться на солнце, когда питаемся должным образом (в эту минуту урчание в животе напоминает мне, что это не мой случай) – и будучи заточен в гробнице, я не видел его годами, – но последний год даже я скучал по нему.

– Как ты думаешь, что это значит? – спрашивает Грейс, когда становится светлее и мы начинаем видеть то, что нас окружает.

Вокруг скалистые горы, до которых несколько миль и которые находятся перед нами, а также справа и слева от нас. И нам надо через них перебраться, чтобы уйти из этой странной долины, похожей на круглый аквариум, в середине которой мы сейчас стоим.

Нужно сделать это до того, как дракон вернется.

– Это значит, что мы больше не в Канзасе, – отвечаю я. Раз мы покинули мою берлогу с ее сомнительной безопасностью, значит, мы больше не заперты в ее голове. Доказательства тому мой голод и то, что я больше не могу читать ее мысли. И, несмотря на то, что она каким-то образом сделала нас обоих огнеупорными, боюсь, что мы все равно в полной жопе.

– Так что же нам делать? – спрашивает она, глядя на горы, зловеще возвышающиеся впереди.

– А ты как думаешь?

Она вздыхает, оборачивается и смотрит на небо, где всего несколько минут назад летал дракон.

– Думаю, нам надо идти.

Глава 39

Сохраняйте спокойствие и не продолжайте действовать

– Хадсон –

– Запрыгивай мне на спину, – предлагаю я ей, немного присев, чтобы ей было удобнее.

– Э-э-э, нет, я так не думаю, – отзывается она и трогается с места.

– Это почему? – Я запускаю руку в волосы, едва удерживаясь от того, чтобы не начать рвать их. – Ты же сделала это, когда за нами гнался дракон.

– Да, но на то были серьезные причины. Теперь же, когда их нет, я буду передвигаться на своих двоих.

– Их пока нет, – язвительно поправляю ее я. Ведь он улетел не навсегда. И, если Грейс и дальше будет такой упрямой, нам придется добираться до этих гор целую вечность. Но, возможно, теперь, когда непосредственной опасности больше нет, она не хочет, чтобы я прикасался к ней по другой причине… – Если это из-за того, что мы почти поцеловались…

– О чем ты? – вкрадчиво спрашивает она. – Если мы с тобой поцеловались или почти что поцеловались, то я об этом уже забыла.

Что ж, после такой отповеди парень определенно понимает, что пока что ему ничего не светит, верно? Само собой, в ее голосе слышится дрожь, свидетельствующая об обратном, но я совершенно точно не стану тыкать ее в это носом. Тем более что мне совсем не хочется целовать девушку, которая сохнет по моему младшему братцу. И о чем я только думал? Своими объятиями она просто сбила меня с толку – я буду придерживаться именно этой версии.

Но я продолжаю стоять на своем.

– Значит, у тебя нет причин не запрыгнуть мне на спину, верно?

– Помимо того, что это отдает ребячеством? – Она морщится, собирая волосы в конский хвост, затем стягивает с запястья резинку и сооружает на макушке огромный узел. Я видел, как она делает это не меньше сотни раз, и продолжаю ждать, когда все эти непокорные великолепные кудри вырвутся из плена и упадут ей на плечи.

До сих пор этого не случалось, но, судя по тому, что ее узел уже клонится влево, возможно, сегодня это наконец произойдет.

– А ты считаешь, что заставлять нас тратить больше времени и усилий на дорогу, чем необходимо, это не ребяческий каприз? – спрашиваю я. – Потому что все указывает на то, что ты пытаешься устроить мне сцену.

– Это потому, что тебе вечно кажется, будто я только и думаю о том, чтобы устроить тебе сцену, – отвечает она с самой чудовищной имитацией британского акцента, которую я когда-либо слышал.

– Я произношу слова совсем не так, – говорю я ей, когда мы трогаемся в путь.

– Именно так. Особенно когда ты зол. Или когда ты думаешь, что твоему драгоценному нижнему белью грозит опасность.

– Вообще-то моему нижнему белью действительно грозила опасность. – Я уставляюсь на нее, прищурив глаза. – А если точнее, то оно подверглось атаке. И, чтобы ты знала, я еще отплачу тебе за это чудовищное преступление.

Это должно было прозвучать как угроза, но кажется, я уже не внушаю ей того страха, который внушал прежде, потому что Грейс только усмехается:

– Ну, не знаю. У тебя был очень забавный вид, когда ты хныкал насчет своих драгоценных трусиков.

– Не трусиков, а боксеров, – поправляю я ее. – И к тому же производства «Версаче».

Она смеется, затем смотрит на меня с любопытством:

– А что вообще связывает тебя с «Версаче»? И с «Армани»? Хотя я знаю, что Джексон носит «Гуччи»…

– Ну еще бы, – презрительно фыркаю я. – Удивительно, что он не расхаживает с одним из этих хлыстов для верховой езды. Этот стиль так старомоден.

– Ого! Какой же ты сноб.

Я бросаю на нее многозначительный взгляд:

– Я принц вампиров, мне больше двух сотен лет, и у меня куда больше силы и денег, чем положено иметь человеку. Так что, конечно же, я сноб.

– Надо же. Какое откровенное признание. – Она качает головой, будто удивляясь.

Не понимаю почему. За все то время, что мы были заперты вместе, я никогда не притворялся. Ни разу.

– Люди должны всегда быть самими собой, со всеми своими недостатками. И тот факт, что у меня недостатков больше, чем у большинства людей, ничего не меняет.

Грейс ничего не отвечает. Впрочем, я и не жду, что она что-нибудь скажет. За исключением тех случаев, когда она раздражена, испугана или замышляет месть, она неизменно слишком добра. Это одно из тех ее достоинств, которые я особенно ценю.

Мы проходим в молчании больше мили, и окружающий пейзаж вызывает у меня все большее любопытство. Где же мы находимся? Обычно я связываю фиолетовые и лиловые оттенки с ранним утром. Когда мы тронулись в путь, солнце как раз начинало всходить над горизонтом перед нами.

Но чем ближе мы подходим к горам – а солнце восходит прямо над ними, – тем больше я убеждаюсь, что здешние краски связаны не с рассветной порой, а с ландшафтом этого мира.

Сейчас он немного напоминает Марс – только почва здесь не красная, а фиолетовая. Как и небо. И все остальное. Скалы, холмы, даже солнце – все окрашено в разные оттенки лилового, от светло-сиреневых тонов до темно-фиолетовых. Горы, виднеющиеся впереди, все еще выглядят черными, но, когда по моей ступне пробегает лиловое существо, похожее на ящерицу-геккона с шестью лапками, я начинаю смотреть с подозрением и на них. Возможно, я и заблуждаюсь, но я уверен – когда мы доберемся до них, окажется, что они не черные, а темно-темно-фиолетовые.

Я понятия не имею, что все это значит. Последние полчаса я ломал голову, пытаясь понять, где мы можем находиться. Но так ничего и не понял.

И не только из-за здешних красок – хотя да, этот повсеместный лиловый весьма странен, – но и потому, что даже сам рельеф этой местности не кажется мне нормальным – за неимением более подходящего слова. Он скалистый, каменистый, с зазубренными краями и крутыми спусками, ведущими в глубокие долины, усеянные ямами, похожими на воронки.

Все это больше похоже на мои представления о других планетах, чем на планету Земля. Но поскольку за последний год никто из нас не пользовался космическим кораблем, этому должно быть другое объяснение. Однако я понятия не имею какое.

Мы спускаемся по особенно крутому откосу, усыпанному острыми камнями и покрытому темными глубокими рытвинами, когда Грейс вдруг вскрикивает. Это первый звук, который она издала за последние сорок пять минут, если не считать тяжелого дыхания на крутых подъемах, и я вскидываю голову в тревоге.

Она, спотыкаясь, несется вниз, раскинув руки в стороны, чтобы не потерять равновесия, и я переношусь к ней, чтобы подхватить ее прежде, чем она растянет лодыжку или поранится, упав на острый камень. Но она удивляет меня, ухитрившись все-таки не упасть.

– Упс! – Она поднимает голову и смотрит на меня смеющимися глазами. – На этот раз мне едва не пришел конец.

– Не думаю, что это повод для смеха. – Даже я знаю, что говорю сейчас как мудак – слишком чопорно и официально, – но мысль о том, что Грейс может пострадать, беспокоит меня больше, чем я готов признать даже перед самим собой. – Тебе надо быть более осторожной.

Едва у меня вырываются эти слова, как от досады я уже готов дать самому себе пощечину – и не стал бы винить Грейс, если бы это сделала она. Но вместо того, чтобы оскорбиться и сказать мне не совать нос не в свое дело, она только смеется.

– Но так я лишила бы тебя поводов для жалоб. И на что бы ты стал сетовать тогда?

Это немного задевает меня, но она права.

– Я уверен, что смог бы что-нибудь придумать.

– Пожалуй, – соглашается она. Затем вцепляется в мое предплечье, поскольку земля становится еще более каменистой.

Чего-чего, а этого я точно от нее не ожидал, но сразу же замедляю шаг. И пытаюсь не отмечать про себя, насколько мне приятно прикосновение ее ладони к моему предплечью и то, что она инстинктивно потянулась ко мне за помощью, даже если это просто попытка не сломать себе шею.

Как только мы оказываемся внизу, Грейс убирает руку. Но она не отодвигается от меня, и я ловлю себя на том, что слежу за ней краем глаза, просто чтобы понять, могу ли я прочесть ее мысли.

Мне это не удается, что нисколько меня не удивляет, ведь с каждым днем она кажется мне все более – а не менее – загадочной. Но это все равно вызывает досаду.

– Ты же сказал это не всерьез, да? – спрашивает Грейс, когда мы начинаем преодолевать очередной подъем.

– Насчет того, что тебе надо быть осторожнее? – Я поднимаю бровь. – Конечно, я сказал это всерь…

Но она устремляет на меня такой взгляд, что я замолкаю на полуслове:

– Я не об этом, а о твоих словах, что недостатков у тебя больше, чем у большинства людей. Ты же сказал это не всерьез, верно?

– Еще как всерьез. Разве ты сама не успела меня узнать?

– Вообще-то да, успела. – Она отводит взгляд. – И думаю, ты совсем не такой плохой, каким хочешь казаться.

Я уверен, что за всю жизнь мне никто не говорил ничего подобного. Я не знаю, что с этим делать – и уж точно не знаю, что на это ответить. А потому я молчу и сосредотачиваюсь на том, чтобы переставлять ноги. И смотрю, не появится ли дракон, потому что мне не очень верится, что он действительно исчез.

Грейс видит, что я оглядываюсь, тоже осматривается и смотрит на меня с невеселой улыбкой:

– Я понимаю, что эта тварь может вернуться, и нервничаю.

Мне хочется спросить ее, почему в таком случае она не желает позволить мне перенести нас обоих подальше отсюда, но затем решаю, что, если я скажу это, она может счесть меня окончательным мудаком. Поэтому я просто киваю и говорю:

– Да, я тоже.

– Ты проверял, работают ли здесь твои магические способности? – Она моргает, глядя на меня, и я едва удерживаюсь от улыбки, вспомнив, как мы поссорились по поводу того, работают ли мои магические способности в моей берлоге или нет. Она настаивала на том, что я внушил ей идею – как это делают джедаи в «Звездных войнах» – за один присест съесть две пачки печенья «Поп-Тартс». Но честное слово, этой девушке не нужно никакого внушения, чтобы съесть все печенье «Поп-Тартс» в пределх видимости. Она продолжает: – Потому что если они работают и если этот дракон вернется, то ты, возможно, смог бы…

– Не если он вернется, а когда, – сухо отвечаю я. – Эта тварь не отступит. И да, я пытался во время атаки. И обнаружил, что в моем распоряжении нет ничего, кроме обычного арсенала вампира.

– Это так странно. – Она качает головой. – Я думала, что, возможно, ты не мог пользоваться своими магическими способностями в твоей берлоге, потому что…

– Потому что ты держала меня в заложниках в твоей голове? – договариваю я.

– Я не собиралась формулировать это таким образом, – отвечает она, закатив глаза. – Но да, это возможно.

– Ты же чувствуешь это, не так ли? – Я не пытаюсь ничего объяснять, потому она либо может это чувствовать, либо нет.

Но Грейс кивает:

– Здесь все не так, как в твоей берлоге, верно?

– Верно, – соглашаюсь я. – Здесь все по-другому.

– Да, по-другому. – Она оглядывается по сторонам и чуть заметно дрожит, хотя здесь по меньшей мере двадцать градусов тепла. – Это делаю не я.

– Я знаю.

Мы уже подошли достаточно близко к горам, и я вижу, что не ошибся – они не черные, а темно-фиолетовые, как баклажан, из-за чего выглядят даже более странно, чем мне казалось вначале.

Но они достаточно близко, чтобы я разглядел кое-что еще – четыре небольших постройки, стоящие у подножия. А может, четыре больших постройки. Как тут определишь, большие они или нет, если они стоят рядом с горой?

Но маленькие они или большие, не важно. Важно другое – можно надеяться, что там кто-то живет.

И их обитатели могут сообщить нам, где мы находимся.

И как нам выбраться отсюда до того, как наступит ночь и нас сожрет этот дракон, самый странный из всех, которых я когда-либо видел.

Глава 40

Не продолжайте

– Грейс –

Мне кажется, что еще немного – и у меня отвалятся ноги.

Мне кажется, еще немного, и я рухну без сил, а между тем до зданий впереди надо идти еще по меньшей мере милю, а может, и больше.

Хадсон увидел их на расстоянии нескольких миль, и теперь, когда мы подошли так близко, что их могу разглядеть и я, мне хочется одного – чтобы я уже была там.

Надеюсь, там есть кресла. И душ. И стулья.

Господи, прошу тебя, пусть там будут кресла.

Мне часто случалось бегать по пляжам Сан-Диего – в Коронадо, Ла Джолле, иногда даже Оушн-Бич, если мы с Хезер отправлялись в Белмонт-Парк, чтобы покататься на американских горках или на картинге. Но бегать по песку – или по снегу в окрестностях Кэтмира – куда легче, чем идти по этому странному фиолетовому грунту.

Большую часть пути он был каменистым, так что было не совсем понятно, куда ставить ногу, но последние пару миль, когда мы подошли ближе к горам, почва стала другой – рассыпчатой и глинистой. С каждым шагом мои ноги вязнут в ней, потому что она здорово напоминает зыбучий песок.

Но я все равно не могла позволить Хадсону нести меня. Одно дело, когда нам нужно спасать свои жизни и моя чисто человеческая неспособность быстро передвигаться очень мешает, и совсем другое – позволить ему таскать меня с места на место, как какую-нибудь тряпичную куклу.

Не говоря уже о том, что сейчас касаться Хадсона мне было бы очень неловко. Я сделала это один раз по пути, потому что не хотела падать и создавать нам обоим еще больше проблем, но висеть на его спине? Прижиматься к нему всем телом, когда нам не грозит непосредственная опасность?

Ну уж нет.

Только не после того, как мы с ним едва не поцеловались.

Я вспоминаю об этом почти что поцелуе не переставая, с тех самых пор, как дракон по какой-то непонятной причине решил оставить нас в покое.

И о чем я только думала?

Как я могла сотворить такое?

Я знаю, что узы сопряжения между Джексоном и мной исчезли.

Я знаю, что мы с ним расстались больше года назад и знали друг друга всего две недели.

Я знаю, что не могу вспомнить его голос, и, если бы у меня не было его фотографий, я, возможно, не помнила бы, как выглядит его улыбка. Или как он щурится. Или как волосы падают ему на глаза.

Но у меня есть его фотографии. И я помню, что я чувствовала, когда он меня обнимал. Когда он меня любил.

Возможно, он меня больше не любит – возможно, именно поэтому наших с ним уз сопряжения больше нет. Но наверняка я этого не знаю. С тех пор как оказалась здесь, я не знаю уже ничего. Я не могу ему изменить – и я ему не изменю. Тем более с его собственным братом.

А значит, нам с Хадсоном надо поговорить, и поскорее. Но… не сейчас. Не тогда, когда я вымотана, пахну по́том и понятия не имею, что именно мне надо сказать.

И, возможно, он чувствует себя так же. Тот почти что поцелуй был чем-то вроде отклонения, помрачения ума, вызванного одиночеством и эмоциональной перегрузкой, и, возможно, нам вообще не стоит о нем говорить, потому что у Хадсона тоже нет намерения повторять этот опыт.

Но что, если его чувства отличаются от моих?

Что, если он считает, что тот почти что поцелуй все-таки что-то значил?

Между нами что-то происходит. Я достаточно взрослая, чтобы это признать. Что-то тянет меня ловить его взгляды, стараться вызвать на его лице улыбку, желать, чтобы он был рядом и чтобы с ним все было в порядке. Но, быть может, это просто побочный результат совместной жизни взаперти. Может, это стокгольмский синдром? Так же бывает, верно?

От этой мысли у меня внутри появляется странное чувство, совершенно не похожее ни на что из того, что мне приходилось испытывать прежде. Но мне не хочется об этом думать, пока мы находимся невесть где, и я совершенно точно не желаю копаться в этом чувстве и пытаться выяснять, что оно значит.

Некоторые вещи лучше не трогать.

Внезапно мне приходит в голову новая мысль, и я спотыкаюсь. Хадсон вытягивает руку, чтобы не дать мне упасть, и я выпаливаю:

– Э-э-э, ты же больше не можешь читать мои мысли, да?

Он косится на меня, подняв одну бровь:

– Нет, не могу. Именно так я и понял, что мы больше не заперты в твоей голове. А что? У тебя есть на мой счет какие-то недобрые мысли?

Я выдыхаю:

– Да, я подумывала о том, чтобы продать тебя тому, кто даст мне возможность принять душ.

Он фыркает и снова устремляет взгляд вдаль, а я усилием воли пытаюсь стереть со щек румянец.

– Эй, ты видишь то, что вижу я? – внезапно спрашивает Хадсон, тем самым вырвав меня из когтей самого стремного душевного кризиса в моей жизни и вернув к действительности.

– Вероятно, нет, ведь твое зрение куда острее моего, – отвечаю я.

– В самом деле? – Он показывает на то, что находится сбоку от построек. – Ты видишь эти ряды на земле? Это очень похоже на…

– На посадки! – взволнованно перебиваю его я. – Это ферма!

– И к тому же действующая. То есть такая, где есть люди. И еда для тебя. И…

– И кресла, – хнычу я. – Там могут быть кресла. А может, даже и кровать. И душ. Прошу тебя, Господи, пусть там будет душ.

Мой живот урчит, как будто упоминание о ферме подсказало ему, что ему больше не нужно притворяться, будто его не существует.

– И еда для тебя, – твердо повторяет Хадсон.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я, сообразив, как все изменилось с тех пор, как мы покинули его берлогу. Потому что если я такая голодная, хотя ела вчера, то каким голодным должен быть Хадсон, если учесть, что он ел больше года назад?

Я знаю, в его берлоге он говорил мне, что это не имеет значения, что голод не мучает его, но ведь теперь мы уже не там. И ему надо питаться.

От этой мысли я краснею. И мне становится не по себе, хотя я и не понимаю почему. Мы приближаемся к ферме. Наверняка там найдется что-нибудь, чем Хадсон смог бы подкрепиться – я хочу сказать, помимо меня.

Глава 41

Собирай урожай, пока не упадешь

– Грейс –

– Вы заблудились? – вдруг раздается голос, когда мы доходим до того места, где начинается поле.

Мы с Хадсоном оборачиваемся, пытаясь понять, кто с нами говорит, и видим девочку лет десяти или одиннадцати, стоящую в нескольких футах от нас. Похоже, она только что вышла из зарослей каких-то овощей, находящихся у нее за спиной, и держит в руке корзинку с не знакомыми мне ягодами.

Они, разумеется, фиолетовые.

Как и она сама.

У нее блестящая фиолетовая кожа. Фиолетовые радужки глаз. Фиолетовые остроконечные уши. Даже ее волосы, заплетенные в две очень длинные затейливые косы, имеют прелестный сиреневый цвет.

Единственная часть ее внешности, не окрашенная в какой-то из оттенков фиолетового, это ее персиковый комбинезон… и ее зубы. Когда она улыбается, я невольно ожидаю, что ее зубы тоже окажутся фиолетовыми, а не белыми. Возможно, тогда их острия – острые как клинки – не выглядели бы такими пугающими. Теперь же я лишь с трудом удерживаюсь от того, чтобы попятиться – ведь от такого укуса мне бы явно не поздоровилось.

Хадсон недоуменно смотрит на меня, я отвечаю ему взглядом, полным еще большего недоумения, хотя и не знаю, к чему относится его недоумение: к этой девочке или к моей реакции. Мое собственное определенно относится к ней, а точнее, к тому, как нам убраться от нее. Да, конечно, выглядит она довольно мило, но трудно не смотреть на нее с опаской после того, как она вышла из этих зарослей, словно какое-то сверхъестественное дитя кукурузы.

Но если я буду и дальше вот так стоять и пялиться, вспоминая все фильмы ужасов, которые старалась не смотреть, это точно не решит наших проблем. Молясь о том, чтобы она и вправду оказалась такой же милой, как ее блестящие глаза и широкая улыбка, я говорю:

– Да, мы заблудились. Может быть, ты могла бы нам помочь?

– Я так и подумала. Никто не забредает на нашу ферму, если только он не сбился с пути. И уж точно никто вроде вас. – Она протягивает мне свою корзинку: – Хочешь поесть?

В животе снова урчит, но у меня есть незыблемое правило – я не кладу в рот неизвестную еду. Это правило помогало мне на протяжении всех восемнадцати лет моей жизни, и я не собираюсь от него отступать. Но было бы невежливо спрашивать ее, что это такое, тем более когда нам нужна ее помощь, так что я просто улыбаюсь и говорю:

– Нет, спасибо.

Она пожимает плечами, будто говоря: «Ну и зря. Ты многое потеряла». Затем спрашивает:

– Как тебя зовут? Меня зовут Тиола.

– Привет, Тиола. Меня зовут Грейс, а это Хадсон. – Я показываю на него. – Мы шли весь день и…

– Кто вы? – перебивает меня она.

– Извини, что? – Мои брови взлетают вверх.

– Ну, сразу видно, вы не такие, как я, – отвечает она, вытянув вперед фиолетовую руку – видимо, на тот случай, если я еще не заметила, как она отличается от меня. – Так кто же вы?

– О, я обыкновенный человек, – говорю я, гадая, знает ли она вообще, что это значит. – А Хадсон… – Я запинаюсь, не зная, что стоит сказать, а о чем умолчать. Ведь мне совсем не хочется ее отпугнуть.

Но Хадсон только закатывает глаза и договаривает:

– Вампир. Я вампир. – И улыбается ей, демонстрируя свои клыки.

Но она даже не смотрит в его сторону. Вместо этого она придвигается ко мне, и ее глаза загораются еще ярче.

– Я так и знала, что ты человек. – Она подпрыгивает на месте, будто только что получила первоклассный подарок. – Я читала о вас в книгах, но никогда не встречалась с такими, как ты. У тебя в самом деле красная кровь?

Она говорит это так, будто это самая удивительная вещь, о которой она когда-либо слышала. Это вызывает у меня немалую опаску.

– Э-э-э, да, она красная.

– А я могу ее увидеть? – Она придвигается ко мне так близко, что я опять начинаю беспокоиться по поводу ее зубов.

– Вообще-то люди предпочитают по возможности держать кровь внутри тел. Но, если я порежусь или что-то вроде того, я с удовольствием тебе ее покажу.

Хадсон смотрит на меня с еще большим недоумением, чем прежде, и я его понимаю. Пожалуй – нет, не пожалуй, а наверняка, – это самый чудной разговор, который был в моей жизни. Еще чуднее, чем тогда, когда Хадсон потратил половину дня, изводя меня имитацией птичьих криков.

– Как же он пьет твою кровь, если ты держишь ее внутри тела? – И ее пытливый взгляд впервые устремляется на Хадсона.

– О, он, э-э, не пьет мою кровь…

– Да, не пью, – одновременно со мной говорит Хадсон.

Мы оба замолкаем, и между нами сразу же возникает неловкость, похожая на забор из колючей проволоки под напряжением.

Тиола смотрит то на меня, то на него и так явно закатывает глаза, что это наверняка видно даже из космоса.

– Вы странные ребята, – говорит она нам, затем, не произнеся больше ни слова, поворачивается и идет обратно, в сторону поля с высокими зарослями.

– А что мы?.. – Я смотрю на Хадсона, ища совета, но он только пожимает плечами.

– Ну, вы идете? – доносится до нас голос Тиолы.

Можно сказать, у нас нет выбора, ведь не хотим же мы и дальше стоять столбом у черта на рогах. Но я все равно испытываю тревогу, когда мы вслед за ней входим в заросли сиренево-голубых растений – высоких, даже выше, чем Хадсон. Тем более что мои походы в кино научили меня, что в таких местах, как это, случаются скверные вещи.

Хотя какие у нас есть варианты? К тому же рядом со мной Хадсон, и я уверена, что вместе мы сумеем справиться со всем, что может выкинуть этот фиолетовый ребенок. Прошу тебя, Господи, пусть так оно и будет.

Тиола шагает быстро и уверенно, остановившись только один раз, чтобы оглянуться и убедиться, что мы с Хадсоном не отстаем. Мы не отстаем, но мои усталые мышцы горят, и я очень надеюсь, что мы придем скоро, куда бы она нас ни вела. Если только она не ведет нас в какое-нибудь особенно стремное место, а затем… Нет, даже если там действительно стремно, я хочу попасть туда – и притом побыстрее.

Что бы ни произошло, я готова к окончанию нашей увеселительной прогулки.

Я немного расслабляюсь, когда минуты через четыре Тиола резко сворачивает налево – потому что думаю, мы направляемся прямиком к фермерскому дому. Туда, где есть кресла.

А также, надеюсь, ее родители. Или кто-то, кто сможет сообщить, где мы находимся, и объяснить, в каком направлении нам надо идти. Хотя я не уверена, что такое направление вообще существует.

Однако решение этой проблемы лучше оставить на потом, потому что в эту минуту я почти что чувствую, как на меня льется горячая вода, и значение имеет только одно – попасть под эту воду.

Но, идя по полю, кажется, представляющему собой самое длинное поле в истории, я не могу не обратить внимания на растения, которые окружают нас.

– Как ты думаешь, что это такое? – спрашиваю я Хадсона, который оторвал от одного из здешних растений маленький кусочек и рассматривает его. Стебли этих растений высоки и тонки, почти как травинки, растущие из мягкой плодородной почвы.

Он смотрит на меня:

– По-твоему, вампиры должны хорошо разбираться в еде – как человеческой, так и всей прочей?

Теперь глаза закатываю уже я:

– Большое тебе спасибо за помощь.

Хотя помощи от него я так и не дождалась, я все равно пытаюсь понять, какие части этих растений можно есть. Ищу глазами ягоды вроде тех, которые лежат в корзинке Тиолы, или что-нибудь покрупнее – вроде кукурузных початков или цветков подсолнуха. Но ничего такого тут нет – только прямые тонкие стебли, возвышающиеся над Хадсоном не меньше чем на два фута. Может, это что-то вроде пшеницы?

Меня разбирает любопытство, и в конце концов я решаю окликнуть Тиолу, чтобы задать этот вопрос ей, но тут мы выходим с поля на двор самого прелестного фермерского дома, который я когда-либо видела.

– Это твой дом? – спрашиваю я Тиолу, когда она пускается бежать к парадному крыльцу.

– Да, – кричит она, повернувшись к нам лицом. – Пойдем. Уже почти время ужина.

Но когда она оборачивается, чтобы посмотреть на нас, из-за скалы выползает огромная змея и ползет прямо к ее незащищенной спине. У меня обрывается сердце.

Глава 42

Дымка смотрит на меня

– Грейс –

– Берегись! – ору я, но Хадсон уже пришел в движение. Он мгновенно переносится к Тиоле, сгребает ее в охапку, отрывает от земли и уносит, одновременно отшвырнув змею ногой.

Тиола вопит, и я бросаюсь к ней:

– Все в порядке. Она тебя не укусит. Хадсон…

– Не трогай ее! – истошно кричит она, вырываясь из его хватки, и в этот момент на крыльцо выбегают мужчина и женщина, по-видимому, ее отец и мать.

– Черт возьми, – чуть слышно бормочет Хадсон и ставит Тиолу обратно на землю, но остается между ней и змеей.

Но змея – это наименьшая из наших проблем, как и родители Тиолы, – потому что нас мигом окружает множество самых разных существ, от змей и птиц до маленьких пушистых млекопитающих. И все они постоянно меняют окраску от темно-фиолетовой до черной, затем становятся полупрозрачными, после чего возвращаются к тому же темно-фиолетовому колеру. И все они направляются прямиком к Тиоле.

– Что это? Что тут происходит? – спрашиваю я, становясь с другой стороны от Тиолы. На всякий случай.

– Это мои друзья! – говорит она Хадсону, дергая его за руку, чтобы он перестал ее заслонять. – Они не причинят мне вреда.

– Твои друзья? – Хадсон опускает руки, когда до него доходит смысл этих слов, но он все так же не сдвигается с места. – Эти…

– Умбры, – поясняет она и опускается на колени. – И да, они мои друзья.

Словно для того, чтобы доказать ее слова, эти существа устремляются к ней, едва ее колени касаются земли. Они залезают ей на колени, на плечи, на макушку. Их десятки, и все они щебечут, обращаясь к Тиоле, ластясь к ней.

Она смеется и называет каждое из них по имени. Ласкает их. Разговаривает с ними. И они постепенно утрачивают свои очертания, пока не перестают быть змеями, птицами и белками и не превращаются в бесформенные создания, окрашенные в разные оттенки фиолетового и перетекающие друг в друга.

Я никогда не видела ничего подобного, но ведь я прожила среди сверхъестественных существ совсем недолго, а последний год не в счет. Я смотрю на Хадсона, надеясь, что он знает, в чем тут дело, но он явно огорошен тем, как Тиола возится с этими призрачными существами так, будто они и впрямь ее лучшие друзья.

Тем временем двое взрослых наконец пересекают двор и доходят до нас. Высокий мужчина с большим круглым лицом и кожей такого же цвета, как фиолетовые анютины глазки, которые когда-то выращивала моя мать, одет в джинсы и выцветшую зеленую клетчатую рубашку, а женщина – она ростом пониже – имеет пышные формы и кожу цвета лаванды и облачена в красивое хлопчатобумажное красное платье в мелкий белый горошек. Надо полагать, это родители Тиолы. Не знаю, какую одежду я ожидала увидеть на них, но думала, что она будет выдержана в лиловых и фиолетовых тонах. Я открываю рот, чтобы объяснить им, что мы делаем с их дочерью, когда мужчина смотрит на Тиолу со снисходительной улыбкой и спрашивает:

– И что же ты нашла для нас на этот раз, Ти?

– На этот раз? – удивленно повторяю я.

– Наша дочь – пенумбра. – Женщина ласково улыбается Тиоле. – Та, что находит – и хранит – то, что потерялось.

– Вроде нас, – бормочу я. Теперь их реакция становится понятной.

– Да, вроде вас, – соглашается отец Тиолы. – Но обычно вроде этих теней.

Тени – или умбры – все еще жмутся к Тиоле, гладя ее волосы, разговаривая с ней, даже играя во что-то очень похожее на прятки и прячась за ее локтями и коленями.

Одной из теней покрупнее – размером с большой надувной пляжный мяч, – видимо, становится скучно, потому что она соскальзывает с Тиолы и накрывает мои ступни.

– О, извини, – говорю я ей, попятившись, чтобы дать ей дорогу. Это движение требует от меня некоторого усилия, и до меня впервые доходит, что эти тени имеют массу. Это не просто световые эффекты, нет, это реальные существа.

Это становится еще очевиднее, когда тень проскальзывает между моими лодыжками и по икрам поднимается до колен.

Несмотря на джинсы, я чувствую ее холодное прикосновение на моей коже, и меня пробирает легкая дрожь. Отчасти потому, что эта штука холодит, а отчасти потому, что все это кажется мне совершенно невероятным.

Эти тени нельзя назвать живыми, и они, конечно же, не являются разумными. Но когда эта тень ползет по моей руке, затем по шее и начинает копошиться в волосах, она однозначно кажется совершенно реальной.

Сперва я стою не шевелясь – мне совсем не хочется вывести это создание из равновесия, ведь я по-прежнему ничего о нем не знаю, – но в конечном итоге оно устраивается у меня на груди, прижимает свои руки (если эти штуки можно назвать руками) к моим щекам и что-то щебечет мне на языке, которого я не понимаю.

– Эй, это немножко больно! – говорю я ему, отрывая от лица.

Оно очень гладкое, почти склизкое и кажется мне знакомым. Сначала я не понимаю почему, но затем до меня доходит, что это очень похоже на скатов, которых я когда-то гладила в океанариуме недалеко от моего дома в Сан-Диего.

Оно продолжает щебетать, и впечатление такое, будто оно за что-то бранит меня. А затем соскальзывает с моей груди и опускается на живот под футболкой.

– Эй, перестань! – Удивленная и немного испуганная – а вдруг тени кусаются? – я поворачиваюсь к Хадсону, надеясь, что он мне поможет.

Но он только хохочет, и я сердито смотрю на него.

– О, не беспокойся, – говорит Тиола. – Дымка дружелюбна. Она не причинит тебе вреда.

– Да, Грейс. Дымка не причинит тебе вреда, – повторяет Хадсон, и на губах его играет проказливая улыбка. Правда, в конце концов он все-таки подходит ко мне, чтобы посмотреть, может ли он помочь. – Привет, Дымка. Почему бы тебе не…

Он замолкает на полуслове, поскольку в эту минуту тень вытягивает подол моей футболки из джинсов и с моего живота прыгает ему на руки. Он ловит ее и удивленно бормочет:

– Умница!

В ответ Дымка ползет по его груди и обвивается вокруг его шеи. А затем начинает ворковать, совсем как голубка.

Отец Тиолы смеется:

– Похоже, у тебя появился новый друг.

– Да, похоже на то, – отзывается Хадсон, и в его голосе нет ни недовольства, ни досады. Скорее, он озадачен, и я невольно начинаю гадать, был ли у него когда-нибудь домашний питомец или друг – помимо его наставника. В его дневниках не было упоминаний ни о том, ни о другом, и я задаюсь вопросом о том, не было ли ему одиноко.

– Что ж, Потеряшки, давайте двинемся к дому, чтобы вы смогли рассказать нам свою историю, – с улыбкой говорит отец Тиолы. – Кстати, меня зовут Арнст. А ее – Мароли. – И он кивком показывает на свою жену.

– Я Грейс, – улыбаюсь я. – А это Хадсон. Огромное вам спасибо за вашу помощь. Не знаю, что бы мы делали, если бы не набрели на вашу ферму.

– По-моему, у вас и самих есть голова на плечах, – с мягкой улыбкой отвечает Мароли. – Я уверена, что вы бы что-нибудь придумали. Но мы рады, что вы здесь. Тиола любит пообщаться.

Мы идем за ними по двору и подходим к парадному крыльцу дома, украшенному горшками с цветами и травами – разумеется, окрашенными в различные оттенки фиолетового.

Когда мы подходим к двери – в сопровождении Тиолы и десятков ее друзей-теней, – Мароли поворачивается и хмурит брови.

– Нет! Вы останетесь здесь!

– О, извините! – Я отшатываюсь, смутившись от того, что неправильно их поняла. – Мы…

Арнст хохочет так оглушительно, что звук его смеха заполняет и крыльцо, и пространство, которое его окружает.

– О, я имела в виду не вас, Грейс! – Мароли качает головой. – Я обращалась к умбрам. Им не дозволено входить в дом, и они это знают. И сейчас просто пытаются воспользоваться тем, что у нас гости.

Она строго смотрит на шевелящуюся массу теней – умбр.

– Идите! – приказывает она им, затем поворачивается к Хадсону: – Это относится и к тебе, Дымка. Оставь этого парня в покое.

Дымка отвечает удрученным завыванием, от которого Арнст начинает смеяться еще пуще. Особенно когда к его смеху присоединяется и Тиола.

– Дымка – сущее наказание, – хихикая, поясняет Тиола. – Ей нравится трепать маме нервы.

– И это еще мягко сказано, – фыркает Мароли. – Дымка, не заставляй меня обливать тебя водой. А ну, слезь с этого парня.

На этот раз Дымка издает пронзительный вой, от которого меня бросает в дрожь.

– Да, да, да. Я знаю, что он тебе понравился. – Мароли стаскивает умбру с шеи Хадсона, что требует немалых усилий, поскольку Дымка изо всех сил цепляется за его горло.

Он издает придушенный звук, и Мароли укоризненно качает головой:

– Вот видишь, ты чуть не задушила своего нового друга. Ты этого хочешь?

В ответ Дымка дрожит и издает такой печальный всхлип, какого мне, кажется, не доводилось слышать никогда в жизни. И Хадсону тоже, если судить по его лицу. Вид у него почти такой же печальный, как и у Дымки, когда он нагибается и гладит ее… по голове? Или по спине? Трудно сказать, поскольку сейчас она приняла форму вроде куба, доходя ему до колен и, похоже, скукожившись.

– Не расстраивайся, Дымка, – шепчет он, продолжая гладить ее. – Обещаю, что я тебя еще навещу.

Услышав это, она вновь раздувается, становится овальной и начинает радостно щебетать и ворковать, вновь и вновь обвивая его лодыжки.

– Ну все, хватит! – говорит Мароли и сгоняет ее с крыльца. – Иди в амбар и поешь. Обещаю тебе, он с тобой еще поиграет.

Мы смотрим, как Дымка мчится по двору к амбару, и я изумляюсь тому, как быстро она движется. Не так быстро, как Хадсон, когда он переносится, но намного быстрее, чем я.

Когда она скрывается из виду, Мароли заводит нас в дом.

– Она определенно подружилась с тобой, – говорит она Хадсону.

– Похоже на то. – Он улыбается: – Она очень милая.

– С ней хлопот не оберешься, – комментирует Арнст. – Но она добродушная, этого у нее не отнимешь.

– Чего обо мне обычно не скажешь, – смеется Хадсон.

Арнст и Мароли присоединяются к его смеху, и я смотрю на него новыми глазами. Сейчас, в присутствии родителей Тиолы, он не похож на того парня, который весь прошлый год изводил меня своими дурацкими проделками.

Но не тот ли это парень, который помог мне испечь тыквенный пирог? И обнимал меня, пока я плакала, думая обо всех тех праздниках, которые мне уже никогда не удастся провести с моими родителями?

Не знаю.

Наверное, в этом-то и суть. Прочитав его дневники, я поняла, что он совсем не такой человек, каким считает его Джексон. Но хотя я знаю, чем он не является, это вовсе не значит, что мне известно, каков он.

Всякий раз, когда мне начинает казаться, что я, возможно, знаю ответ на этот вопрос, передо мной встает десяток новых вопросов. Но за последние двадцать четыре часа я ясно поняла – мне совершенно необходимо выяснить, каков он на самом деле.

Глава 43

One direction – это не просто музыкальная группа

– Хадсон –

Грейс смотрит на меня как-то странно, и я понятия не имею, почему.

Впрочем, это не единственный вопрос. Я не знаю, что мне думать обо всем этом – о Тиоле, о ее родителях, об умбрах. Когда мы были в моей берлоге, я хотя бы ясно представлял себе, где мы и что происходит. Теперь же, когда мы очутились здесь, все совершенно запуталось.

Что-то в этом месте кажется мне знакомым, на периферии моего сознания брезжит какое-то смутное воспоминание, но мне никак не удается за него ухватиться. Я даже не могу понять, реально ли это воспоминание или же о чем-то подобном мне когда-то рассказывал Ричард.

Он очень любил рассказывать то, что мало кто знал – чем более редким был факт, тем более ценным он ему казался.

– От него ли я слышал об этом странном фиолетовом месте или дело тут в чем-то ином? В чем-то таком, о чем я почти ничего не знаю, хотя это ужасно важно?

– Ужин готов, – говорит Мароли, заводя нас глубже в дом. – Там, дальше по коридору, есть ванная комната, где можно умыться.

– Хадсон – вампир, мама, – важно сообщает Тиола. – Так что он не может есть нашу пищу.

– Вампир? – Арнст смотрит на меня новыми глазами. – Мы, конечно же, слышали о вампирах, но я никогда не встречал их в наших местах. Добро пожаловать.

К такой реакции я не привык, но раз Тиола была так ошеломлена тем, что у Грейс красная кровь, скорее всего, в этих местах вампиры никогда не были проблемой. Вообще-то мне приятно, что здешние жители не считают меня угрозой. – Спасибо, – говорю я искренне.

Мароли с любопытством смотрит на Грейс.

– Ты тоже…

– О нет! Однозначно нет! – отвечает Грейс с таким жаром, что меня это немного задевает. – Я обыкновенный человек.

Но это не так. Чем больше времени я провожу с ней, тем больше убеждаюсь, что Грейс не обыкновенный человек, что бы она ни утверждала. Хотя сейчас это и не имеет значения, ведь я еще не знаю, что она такое. Так что я не стану спорить. Во всяком случае не в присутствии этих, судя по всему, добрых людей, которые гостеприимно открыли перед нами двери своего дома.

Я смотрю на Арнста и Мароли и вижу по их лицам, что они тоже сомневаются в том, что Грейс обыкновенный человек. Но, похоже, они тоже не собираются ничего говорить.

– Что ж, тогда ты, наверное, очень проголодалась, – доброжелательно говорит ей Мароли. – Пойдем, у нас достаточно еды.

Будто по команде, у Грейс урчит в животе. У нее розовеют щеки, но я не понимаю, почему она так смущена. Голод – естественное чувство, особенно если учесть, что она не ела целый день. А если принять во внимание, сколько мы сражались, бегали и ходили, то мне удивительно, что она не готова накинуться на первую же съедобную хрень, которую увидит.

Сам я чувствую себя именно так и думаю именно об этом.

Но поскольку единственный доступный мне вариант – это Грейс, я сразу же засовываю эту мысль куда подальше. Сейчас я ни за что не стану пить у нее кровь. Только не после того, как мы наконец добились того, что она уже несколько часов не смотрит на меня как на нечто среднее между чудовищем и живодером.

– Звучит заманчиво, – отвечает Грейс с милой улыбкой, которую я никогда не видел при взгляде на меня. Ну еще бы. Вероятно, я бы свалился от шока, если бы она мне так улыбнулась.

Грейс идет в ванную, чтобы умыться, а затем туда же иду я. Мне очень хочется нырнуть под душ, поскольку есть я все равно не буду. Но у меня есть несколько вопросов, которые мне надо задать Мароли и Арнсту, и, похоже, сейчас самое время это сделать.

Поэтому я довольствуюсь тем, что просто снимаю рубашку и смываю грязь, налипшую на меня за целый день пути. Затем, быстро вытершись свежим полотенцем, которое дала мне Мароли, направляюсь в столовую, где все уже расселись за большим круглым столом.

Между Грейс и Тиолой есть свободное место, и я сажусь на него, улыбнувшись этой девочке. Она улыбается мне в ответ, и ее острые зубы блестят в свете люстры, кажется, состоящей из светящихся кристаллов.

– Итак, – говорит Мароли, наливая воду со льдом в мой стакан, – расскажите нам, откуда вы пришли. Здесь на многие мили вокруг пусто, а у вас, похоже, нет ни кареты, ни какого-либо другого средства передвижения. – Она улыбается ободряющей улыбкой, обнажив зубы, которые выглядят еще острее, чем у ее дочери.

– Вообще-то мы сами не знаем, – отвечает Грейс, кладя на свою тарелку блюдо, похожее на жареные овощи. Фиолетовые жареные овощи. – Мы спасались от дракона…

– От дракона? – Тиола возбужденно ерзает на стуле. – От настоящего дракона? Я никогда их не видела!

– Да, это однозначно был самый настоящий дракон, – говорит ей Грейс. – Огнедышащий, и все такое.

На лице Арнста отображается легкое недоверие и даже потрясение.

– Ты говоришь, что в Норомар вас загнал дракон? Как это может быть? Это просто не имеет смысла. У нас же не водятся драконы.

– Эта история нарушает все законы логики. – Я отпиваю воду, радуясь тому, что хотя бы она, похоже, такая же, как везде, пусть даже все остальное здесь совсем не такое. Затем до меня наконец доходит смысл его слов. – Погодите. Вы сказали, что мы находимся в Норомаре?

И смутное воспоминание, брезжившее на периферии моего сознания, оживает, становится ярким. В моей памяти воскресают истории, которые много лет назад рассказывал мне Ричард. В красках, а вернее, в фиолетовых тонах.

– Да. – Мароли накладывает на тарелку салат и протягивает ее своей дочери. – Мы находимся в Мире Теней – кажется, так наша страна называется у вас, а мы называем ее Норомаром. Говорят, между нашими двумя мирами есть дверь, которая открывается один раз в тысячу лет, но за период нашей жизни она не открывалась. Поэтому мы думаем об этом как о мифе, а не о факте. Понимаете, для нас это больше похоже на сон, чем на реальность. Так что, если честно, я понятия не имею, как вы попали сюда. И как… – Она замолкает и переглядывается с Арнстом.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что именно она собиралась сказать. Если дверь между мирами открылась, чтобы мы прошли через нее – или если мы каким-то образом умудрились просто проскользнуть в этот мир, – то молния не ударяет дважды в одно и то же место. А это значит…

– Мы что, уже не сможем вернуться в наш мир? – На этом последнем слове Грейс запинается, но ее шепот кажется мне громким, словно крик.

Глава 44

Миссия «Посуда»

– Хадсон –

– Этого мы не знаем, – мрачно отвечает Арнст. – Моя семья живет здесь, на окраине нашего королевства, семьдесят пять лет, и мы никогда не слышали ни о чем подобном.

– Но, возможно, если вы перейдете через горы, попадете в глубь королевства и доберетесь до одного из наших городов, – добавляет Мароли, – то там вам удастся найти кого-нибудь, кто знает об этом больше.

– Кого, например? – спрашивает Грейс, и ее голос по-прежнему звучит как-то не так.

– Королеву Теней, – отвечаю я, и Мароли потрясенно ахает.

– Откуда ты знаешь о нашей королеве? – спрашивает Арнст, и, кажется, все немного отшатываются от стола, как будто боятся того, что я могу сказать.

Я пожимаю плечами:

– По правде говоря, о ней я мало что знаю. Когда-то, когда я был ребенком, мой наставник рассказывал мне истории о Норомаре, но мне всегда казалось, что он просто выдумал эту страну, чтобы развлекать меня долгими одинокими вечерами.

Я поворачиваюсь к Грейс, просто чтобы посмотреть, как она справляется со всем этим. Похоже, ей удается сдержать паническую атаку, но я еще никогда не видел ее такой бледной.

Я колеблюсь, не желая задеть наших хозяев, но затем все-таки продолжаю:

– Он говорил, что где-то существует королевство, населенное тенями, известными как рэйфы, которым управляет злобная Королева Теней, еще более властолюбивая, чем король вампиров, и что она хочет одного – проникнуть из Мира Теней в наш мир. И у меня создалось впечатление, что в нашем мире ее сила была бы необорима. – Я делаю паузу, затем склоняюсь к Тиоле и делаю страшное лицо. – Он также утверждал, что рэйфы любят есть тех детей вампиров, которые не содержат свои комнаты в порядке.

Тиола хихикает, как я и рассчитывал. При упоминании Королевы Теней в комнате словно стало на несколько градусов холоднее, и я решаю сбавить градус напряжения, чтобы понять почему.

Арнст качает головой:

– Да, среди нас есть такие, кто следует примеру королевы и постоянно ищет уязвимости в барьере, ища путь в ваш мир.

– Но вы не беспокойтесь. – Мароли хлопает меня по руке: – Пробить барьер между мирами не может ни один рэйф – даже наша королева.

– А как насчет обыкновенных людей? – спрашивает Грейс, затем прикусывает нижнюю губу. Она не спросила про вампиров, и я изо всех сил стараюсь не думать о том, намеренно она это сделала или нет.

У Грейс такой вид, будто ей дурно, и я не могу ее винить. Если у меня самого нет дома, в который мне хотелось бы вернуться, это еще не значит, что я не могу понять ее отчаяние из-за риска застрять здесь навсегда. Со мной.

Надеясь, что это придаст ей уверенности, я кладу ладонь на ее колено и потираю его. И то, что она не стряхивает мою руку мгновенно, очень ясно показывает мне, каково ее душевное состояние. Оно далеко от идеального.

Поэтому я не убираю руку и одновременно продолжаю:

– Значит, спрашивать Королеву Теней было бы бесполезно?

– Да, сынок, если ты хочешь продолжать жить и дышать, – отвечает Арнст. – По крайней мере в одном твой наставник не ошибся. Она… очень сильна. И она быстро расправляется с… гостями из вашего мира.

– Мой муж прав. – Мароли качает головой, но сейчас у нее отсутствующий вид, как будто она ушла в свои мысли. – Норомар может быть жесток к чужакам.

– Но не к мэру Суилу! – Арнст щелкает пальцами. – Он явился из вашего мира, и его городок уже много лет отбивает все попытки армии королевы захватить его.

– А кто такой этот мэр Суил? – спрашиваю я, опасаясь втягивать других людей в тот переплет, в который попали мы с Грейс. Особенно это касается тех, с кем я не знаком – и о чьей надежности я не могу судить сам. И мне совсем не хочется создать еще больше проблем для Грейс или для этих людей, которые к нам так добры.

– Его город находится сразу за горами, на востоке, – отвечает Мароли. – И, если честно, это, вероятно, единственное место, где вам можно не опасаться нашей королевы. На вашем месте я бы отправился туда, как только армия королевы уйдет на юг.

Тиола хнычет:

– Но я хотела, чтобы они остались у нас. Неужели им в самом деле обязательно уходить?

Арнст и Мароли опять напряженно переглядываются, и я ловлю себя на том, что невольно задержал дыхание. Неужели королева действительно так опасна для чужестранцев? Может быть, это все же как-то связано с тем, что мне рассказывал Ричард – может быть, она думает, что мы знаем, как преодолеть барьер. Если бы.

Мароли продолжает:

– Мне жаль, дорогая, но я считаю, что твоим новым друзьям и впрямь необходимо отправиться в путь, как только это станет безопасно. Они могут погостить у нас еще один день, максимум два. Мы ж не хотим, чтобы королева Чо схватила их?

Тиола содрогается:

– Она злая.

И это окончательно подтверждает мои подозрения. Если Королева Теней может напугать эту решительную девочку, то, видимо, эта самая королева и вправду дьявол во плоти.

Я хочу задать Мароли еще один вопрос об их королеве, но, взглянув на Грейс, решаю повременить. Это почти незаметно, но после того как я весь прошлый год только и делал, что пялился на нее, я не могу не заметить, что она едва различимо качает головой.

Я отмечаю про себя, что потом надо будет спросить ее, почему она против, а вслух говорю:

– Большое спасибо. Мы вам признательны.

– Очень признательны, – вторит мне Грейс.

– Ну, теперь мы больше не будем говорить о скучном? – спрашивает Тиола.

Мы все смеемся, и Мароли накрывает ладонью руку своей дочери, лежащую на столе.

– А о чем ты хочешь поговорить? – спрашивает она.

– Я хочу, чтобы Грейс и Хадсон легли спать в моей комнате, – объявляет Тиола. – Это будет моя первая пижамная вечеринка.

При этих словах Арнст закашливается, поперхнувшись водой. Его можно понять. Ни один порядочный отец, по эту или ту сторону барьера, не согласится с тем, чтобы его беззащитная десятилетняя дочь спала в одной комнате с незнакомым мужчиной, независимо от того, вампир он или нет.

– Грейс и Хадсон будут спать в гостевой комнате, – говорит Мароли, и ее тон не терпит возражений.

Должно быть, Тиола улавливает эту непререкаемость, поскольку она не пытается спорить с матерью. Но недовольно дуется, глядя на свою тарелку.

– Вы оба наверняка очень устали. – Арнст отодвигается от стола и начинает убирать с него грязную посуду. – Мароли, покажи им их комнату, пока я буду убираться на кухне.

– Мы с удовольствием вам поможем, – предлагает Грейс, вскочив и взяв несколько пустых тарелок. Но это звучит неубедительно, потому что видно, что она немного скособочилась, как будто ей трудно даже стоять.

– Нет, вам помогу я, – говорю я, допив свою воду, и начинаю собирать грязную посуду со стола. – Почему бы тебе не принять душ, а я подойду, когда мы с Арнстом закончим мыть посуду.

– Тебе не нужно нам помогать, – возражает Арнст. – Мы с Тиолой хорошо управляемся с мытьем посуды.

– Пусть Хадсон поможет тебе! – восклицает Тиола. – А я помогу маме проводить Грейс в ее комнату.

Арнст вроде бы хочет возразить, но тут я прохожу из столовой в кухню, неся грязные тарелки. Если Тиола сделала Грейс своим кумиром, то кто я такой, чтобы ей мешать?

Видимо, Арнст понимает, что спорить бесполезно, потому что он почти сразу следует за мной. Вообще-то раньше я не мыл посуду, но за последний год я много раз видел, как это делает Грейс, так что азы этого дела мне известны. К тому же это не кажется сложным занятием – только нудным. Так что я беру губку, выдавливаю на нее жидкость – как ни странно, не фиолетовую – из контейнера с надписью «СРЕДСТВО ДЛЯ МЫТЬЯ ПОСУДЫ» и начинаю тереть.

Наполнив воздух кучей мыльных пузырей и насквозь вымочив рубашку, я наконец заканчиваю мыть посуду. Арнст, который убирал продукты и вытирал рабочую поверхность, смотрит на меня и усмехается.

– Хороший же у тебя видок, – дразнит он, вручая мне полотенце, чтобы я вытерся.

Если бы это сказала Грейс, я бы ответил какой-нибудь колкостью, но поскольку это выдал Арнст, я только уныло склоняю голову набок.

– Наверное, мне нужно больше практиковаться в мытье посуды.

– У тебя все получилось, – отвечает он. – Иди в свою комнату, а я попрошу Мароли принести вам пижамы и сменную одежду на завтра. Она может не подойти вам по размеру, но вам придется удовольствоваться этим, пока не постираются ваши собственные вещи.

– Мы признательны вам и за это, и за все остальное, что вы делаете для нас.

– Ну, не могли же мы бросить вас на произвол судьбы, верно? К тому же когда бы еще нам представился шанс познакомиться с вампиром и человеческим существом?

Он произносит слова «человеческое существо» с таким почтением, что я удивляюсь. Меня так и подмывает сказать ему, что в моем мире их пруд пруди, но самоцензура хорошая вещь – по крайней мере так утверждает Грейс, – и я только улыбаюсь и говорю:

– Где бы еще нам представился шанс познакомиться с тремя… – я опять роюсь в своей памяти, пытаясь припомнить, как Ричард называл жителей Норомара, – … рэйфами?

Что-то вспыхивает в его глазах и гаснет так быстро, что я почти убеждаю себя, что мне это просто почудилось, но затем он снова улыбается:

– Похоже, всем нам теперь будет что порассказать, не так ли?

Он ведет меня к лестнице, сказав, что мне нужна «вторая дверь справа», но едва я успеваю подняться на второй этаж, как дом оглашает громкий ужасающий визг.

Глава 45

Не позволяйте постельным вампирам кусаться

– Хадсон –

– Что это? – бормочу я, сбежав по лестнице обратно на первый этаж и обнаружив, что Арнст сердито смотрит в окно.

– Тиола! – зовет он. – Выйди и разберись с этим сейчас же!

– Разобраться с чем? – спрашиваю я. – Может, мне пойти с ней?

– Только если тебе хочется, чтобы следующие три часа тебя неотступно преследовала тень, – отвечает он. – Это Дымка. Похоже, она очень огорчена тем, что ты не навестил ее. Тиола!

Он рявкает это так грозно, что будь я десятилетним мальчиком и будь он моим отцом, я бы тут же бросился исполнять. Опять-таки, когда Сайрус достаточно выходил из себя, чтобы повысить голос, все знали, что сейчас полетят головы – а также, вероятно, и другие части тел.

– Я могу пойти, – говорю я, повысив голос, чтобы перекрыть вопли Дымки, достойные криков мартовских котов.

– Ни в коем случае. Эта умбра может подождать тебя и до завтра, – возражает Мароли, подойдя к нам. – К тому же надо преподать ей урок, чтобы она знала, что своим визгом она ничего не добьется.

Я не знаю, что мне делать с существом, которое так вопит просто потому, что хочет увидеть меня, но я не могу оставить Дымку, когда она так кричит, страдая в одиночестве. Самого меня много раз оставляли страдать в одиночестве – хотя я тогда не вопил, – и такого я не пожелал бы никому.

Однако прежде, чем я успеваю решить, как мне быть, с лестницы доносится топот, затем раздается крик:

– Я все улажу, мама! – И Тиола выбегает на улицу, хлопнув дверью.

– Я же тебе говорила. Она справится с Дымкой. А ты иди в кровать и посмотри, как там твоя Грейс. За ужином она выглядела так, будто вот-вот упадет.

Может, сказать ей, что Грейс вовсе не моя? Но в конце концов я решаю, что это не имеет смысла. К тому же она права. У Грейс и впрямь был чрезвычайно усталый вид, когда она пошла наверх. Так что, пожалуй, мне в самом деле лучше убедиться, что она в порядке.

Мне странно, что мне на ум пришла эта мысль, ведь я очень давно не испытывал ни к кому чувств, которые заставили бы меня беспокоиться. И еще более странно, что таким человеком для меня стала Грейс.

Впрочем, это не важно. Мне небезразлична и эта чертова тень во дворе, а ведь я общался с ней всего несколько минут. Нет, это однозначно не важно, это пустяки.

– Еще раз спасибо, – говорю я Мароли прежде, чем начать подниматься по лестнице. – Мы оба очень признательны за то, что вы сделали для нас.

Она небрежно машет рукой и выходит во двор, зовя Тиолу.

Напротив лестницы находится ряд окон, и я смотрю в них, когда оказываюсь на втором этаже. Я поражаюсь тому, как быстро движется Мароли. Не так быстро, как я сам, когда переношусь, но все равно очень-очень быстро. Она перемещается с крыльца до амбара за пару мгновений.

И нельзя не заметить, как в этих местах светло. Час здесь сейчас поздний – достаточно поздний, чтобы готовиться ко сну, – однако солнце стоит высоко – как в десять часов утра в летний день.

Я еще никогда не видел ничего подобного. Даже в тех частях Аляски, где круглые сутки светло, вечерами наступают сумерки. Здесь же дело явно обстоит иначе.

Что же это значит? Что в Мире Теней дни длиннее? Пожалуй, это логично, ведь тени могут существовать только тогда, когда есть свет, но насколько их день длиннее нашего? И как такое вообще возможно, если учесть, что чтобы попасть сюда, мы с Грейс бежали сквозь кромешную тьму?

Или же мы бежали, пока не добрались до такого места, где солнце уже взошло?

Это интересная мысль, особенно если принять во внимание, что за окнами моей берлоги все время было темно. За весь тот год, что мы провели там, эта тьма ни разу не рассеялась. В то время я полагал, что это как-то связано с сознанием Грейс, но теперь начинаю думать, что, возможно, эта тьма являла собой барьер между нашим миром и этим. Так, может, когда мы бежали сквозь нее, мы каким-то образом преодолели этот барьер?

Но если это так, то каким же образом вместе с нами его преодолел и дракон? И почему он перестал преследовать нас, когда мы добрались туда, где светило солнце? И куда он подевался? Не мог же он просто исчезнуть. Во всяком случае, в нашем мире. А в этом? Кто его знает.

Судя по всему, эта семья нисколько не обеспокоена из-за этого дракона – и это единственная причина, по которой я согласился, чтобы мы с Грейс остались здесь. Не знаю почему, но мне кажется, что пока мы находимся в этом доме, нападение дракона нам не грозит, а безопасность нужно ценить.

– Хадсон, что с тобой? Ты в порядке? – Я поворачиваюсь и вижу Арнста, идущего ко мне со стопкой одежды в руках. Стало быть, я торчу перед дверью моей комнаты – то есть моей и Грейс – уже довольно долго.

– Да, в порядке. Я просто задумался. – Я коротко стучу в массивную деревянную дверь и пытаюсь сделать вид, будто не чувствую себя не в своей тарелке. Одно дело – делить с ней мою огромную берлогу, и совсем другое – оказаться вместе в крошечной спальне, в гораздо более интимной обстановке. Я пока не знаю, как я к этому отношусь.

– Это для тебя и Грейс, – говорит Арнст, отдавая мне одежду. – Думаю, на пару дней вам этого хватит, а что до вашей одежды, то принесите ее вниз завтра утром, когда встанете, и мы ее постираем.

– Спасибо. Я передам это Грейс.

Он показывает на дверь, находящуюся футах в десяти от двери нашей комнаты:

– Там есть ванная на тот случай, если ты захочешь принять душ. До завтра.

– Спаси… – опять начинаю я, но Арнст только хлопает меня по спине и идет прочь.

– Спокойной ночи, – бросает он через плечо.

– Спокойной ночи, – отзываюсь я, и в этот миг Грейс открывает дверь.

– Ты стучал? – спрашивает она.

– Да. Я не хотел, чтобы… – Мой голос пресекается, когда я замечаю, что она одета только в белую футболку.

Это большая футболка – одна из футболок Арнста, судя по тому, что ее подол доходит Грейс почти до колен, – но, как бы то ни было, это всего лишь футболка.

У меня мелькает мысль: «Интересно, что на ней надето под этой футболкой?» – но я тут же приказываю себе выкинуть это из головы. Ни мне, ни ей совсем ни к чему, чтобы я помышлял о таких вещах, тем более когда мы с ней делим одну спальню. И тем более после того, как она ясно дала мне понять – если не словами, то своим поведением, – что, по ее мнению, наш почти что поцелуй был ошибкой.

Но, несмотря на весь мой аутотренинг, трудно не заметить, что у Грейс очень красивые ноги. И все остальное.

Черт возьми. Из этого ничего не выйдет. Одно дело жить вместе в моей громадной берлоге, и совсем другое – пытаться сосуществовать в этой крошечной комнатке с гигантской кроватью.

Может, мне лучше просто уйти? На крыльце есть стул, на котором я мог бы поспать…

– Что это? – спрашивает Грейс, бросив на меня странный взгляд, наверное, потому, что, сделав два шага, я застыл, будто олень в свете фар.

– Арнст дал нам эту одежду, чтобы мы надели ее завтра. – Я заставляю себя подойти к кровати, чтобы положить стопку на нее.

– Это очень мило. – Она начинает разбирать одежду, отделяя вещи Арнста от вещей Мароли. Мою одежду от своей. – Хотя это и не дизайнерские шмотки, – дразнит она меня, подняв пару поношенных джинсов. – Надеюсь, тебе не будет слишком уж недоставать твоего «Армани».

– Недоставать? Нисколько, – отвечаю я, и это правда. – Когда ты принц вампиров, от тебя ожидают, что ты будешь одеваться соответственно – и у меня не было причин не одеваться с шиком и по последней моде. Но это вовсе не значит, что я не чувствую себя комфортно в джинсах.

Я вижу, как Грейс сглатывает – раз, другой, затем говорит:

– Ванная находится рядом. – С этими словами она протягивает мне две пары джинсов, нескольких пар спортивных штанов и футболок. – Это на тот случай, если ты хочешь принять душ.

Должно быть, она здорово вымотана, раз даже не пытается пошутить по поводу того, что в этом мире носят такую же одежду, как и в нашем – вопрос, который утром я непременно задам Арнсту.

– Да, Арнст сказал мне, где ванная. – Я беру черные спортивные штаны и белую футболку и иду к двери. Чем скорее я уберусь из этой комнаты подальше от манящего аромата Грейс, тем лучше.

Что будет после того, как я приму душ и вернусь, это другая проблема. Проблема, с которой я разберусь, когда вернусь.

Глава 46

Мне нравится спать крепко, но не слишком

– Грейс –

Ожидая, когда Хадсон вернется из душа, я раскладываю нашу одежду в пустом комоде. Причем дважды.

Разложив вещи так аккуратно, как только возможно, я оглядываюсь по сторонам в поисках того, что еще можно сделать, чтобы занять себя.

Затем начинаю втирать в кожу лосьон с туалетного столика, пахнущий лавандой и лимоном. Его соприкосновение с моей кожей очень и очень приятно, и я специально не тороплюсь, покрывая им каждый дюйм тела. Но это все равно занимает только пять минут.

Вернувшись к комоду, я опять перекладываю сложенные там вещи. Уже в третий раз.

Хадсона все нет, и когда я взбиваю подушки, я в тысячный раз отмечаю про себя, что здесь только одна кровать.

Когда Мароли привела меня сюда, я заметила, что на втором этаже четыре двери, а значит, здесь, наверху, есть три спальни и ванная. Так что было бы невежливо намекать, что нам нужны отдельные спальни, ведь совершенно очевидно, что у них есть только одна гостевая комната.

Я роняю подушки обратно на матрас и возвращаюсь к комоду, чтобы переложить одежду. Еще раз.

Я также поправляю две картины, висящие на стенах – довольно неплохие абстракции, – затем поднимаю и опускаю жалюзи, чтобы они образовали идеально ровные ряды, несколько раз передвигаю шторы, чтобы они максимально блокировали свет солнца, разглаживаю покрывало на кровати и складываю свою грязную одежду.

Снова перекладываю вещи в комоде. Похоже, перспектива разделить эту комнату с Хадсоном заставляет меня психовать.

Хотя это и нелепо. Совершенно нелепо. Ведь мы больше года делили его берлогу и ничего, остались живы. Так почему же здесь, в этой комнате, что-то должно быть по-другому?

Не должно. Но по какой-то причине здесь все по-другому. Совсем по-другому.

Быть может, это потому, что мы с ним едва не поцеловались перед тем, как все полетело в тартарары.

А может, потому, что, прочитав эти дневники, я не могу ненавидеть Хадсона, как ненавидела прежде. Я даже не могу бояться его. Совсем.

А может, потому, что моих уз сопряжения с Джексоном больше нет.

Но это не должно иметь значения – и не имеет. Я люблю Джексона. И хочу быть с ним всегда.

Но что, если то, что сказали за ужином Арнст и Мароли, правда? Что, если дверь между нашим миром и Норомаром и впрямь открывается только раз в тысячу лет?

Что, если именно в этот раз мы и прошли через нее?

Что, если нет никакого мелкого шрифта, никакой лазейки, никакой магии, которая могла бы что-то изменить?

Что, если мы с Хадсоном застряли здесь, в Мире Теней, навсегда?

Это жуткая мысль, и она заставляет меня ходить взад и вперед, отгоняя подступающую паническую атаку – и за сегодняшний вечер это уже во второй раз.

Каким-то образом мне удалось не распсиховаться за ужином, когда эта тема возникла впервые. А после ужина, в душе, я смогла заставить себя не думать об этом. Но теперь, когда я в этой комнате, где мне нечего делать, кроме как думать, я больше не могу это игнорировать.

Не могу не задаваться вопросом о том, не изменилась ли моя жизнь навсегда.

Не могу не опасаться, что теперь мне придется начинать все заново в очередном новом месте.

Не могу не гадать, как идут дела дома у всех тех, кого я люблю. И увижу ли я их когда-нибудь снова.

Когда мы находились в берлоге Хадсона, я смирилась с тем, что мы останемся там навсегда. Я заставила себя не думать о Джексоне, пожелала всем, кого я знаю, счастливой жизни и попыталась оставить прошлое позади и просто жить дальше. Но затем мы покинули эту берлогу – и дракон не прикончил нас, – и ненадолго я позволила себе поверить, что, возможно, смогу вернуться домой.

И все это только затем, чтобы обнаружить, что я все так же заперта в ловушке и по-прежнему не могу вернуться домой, если то, что Мароли сказала о барьере между нашими мирами, правда.

Так что в моих нервяках нет ничего удивительного.

Неудивительно и то, что на мою грудь словно давит тяжелый груз и вокруг меня смыкаются стены. Мне не хватает моей семьи. Мне не хватает моих друзей. И мысль о том, что я больше никогда их не увижу, сводит меня с ума.

Я не могу дышать. И сколько бы я ни перекладывала вещи в комоде, это мне не поможет.

Наклонившись, я упираюсь ладонями в колени и сосредотачиваюсь на глубоком дыхании.

Вдох – один, два, три четыре, пять – выдох.

Вдох – один, два, три, четыре, пять – выдох.

Но этот счет мне не помогает, и я перехожу к другому приему, которому научила меня мама Хезер.

Пять вещей, которые я вижу: черный ковер на полу, белые шторы с черными цветами, черное постельное покрывало с белыми цветами, черно-золотая лампа, стоящая возле кровати, ваза со свежими лиловыми цветами на комоде.

Вдох – один, два, три, четыре, пять – выдох.

Четыре вещи, которых я могу коснуться: мягкое одеяло, расстеленное в изножье кровати, гладкие прохладные белые стены, легкая футболка, в которую я одета, упругий матрас.

Вдох – один, два, три, четыре, пять – выдох.

Три вещи, которые я слышу: пронзительный жалобный визг за окном, шум воды в душе, который принимает Хадсон, скрип ступенек, по которым кто-то спускается.

Вдох – один, два, три, четыре, пять – выдох.

Паника утихла, и я успокоилась, так что я уже не утруждаюсь по поводу запахов и вкусов, которые ощущаю. Но я делаю еще несколько глубоких вдохов, говоря себе, что все будет хорошо. Что мне надо просто думать обо всем поэтапно – шаг за шагом. Так или иначе я смогу пережить и это, как пережила все прочие ужасные вещи, которые происходили со мной после того, как погибли мои родители.

Пока этот дракон отсутствует, я могу справиться со всем прочим. В том числе с тем, что я застряла в Мире Теней навсегда и что мне придется делить эту комнату с Хадсоном. Ведь это всего на день или два. В течение сорока восьми часов я смогу вытерпеть что угодно… кроме разве что человеческого жертвоприношения.

Десять минут спустя я наконец убеждаю себя сесть на кровать – и это большой прогресс, если учесть, что до сих пор я не хотела даже дотрагиваться до нее – и тут в дверь опять стучит Хадсон.

– Входи, – кричу я и, когда он открывает дверь, продолжаю: – Тебе не надо стучать. Это же и твоя комната.

– Знаю. Я просто не хотел… застать тебя врасплох. – Он застывает в дверях и выглядит почти безобидным в мягких спортивных штанах и футболке.

Я смеюсь, несмотря на всю мою нервозность:

– Я обещаю, что переоденусь не тут, а в ванной, идет? Тогда тебе не придется беспокоиться о том, чтобы застать меня голой.

Едва произнеся эти слова, я тут же жалею о них. Вместо того чтобы снизить напряжение между нами, я только накалила атмосферу. Потому что теперь мы оба думаем о моей наготе, а я совсем не хотела, чтобы это произошло.

На пару секунд на лице Хадсона отражается смущение, но затем он прочищает горло и говорит:

– Я это учту. И я даю тебе аналогичное обещание – насчет меня самого.

– Понятно. – Между нами повисает неловкое молчание, и я выпаливаю то, что вертелось у меня на языке с тех самых пор, как я вошла в эту комнату: – Ты можешь лечь на кровати.

– Нет. – У Хадсона делается оскорбленный вид. – На ней будешь спать ты. Это очевидно.

– Почему это очевидно? Ты же целый год спал в единственной кровати, которая…

– Это не то же самое, – перебивает меня он, и его щеки заливает румянец, которого прежде я у него не наблюдала.

– Да ну? – Я чувствую, что наконец расслабляюсь, поскольку мы возвращаемся к нашим прежним препирательствам. – Это почему?

– Потому что ты разделила мою берлогу надвое – ты сама. И отдала мне кровать. Я просто соблюдал правила.

– О, неплохая попытка, – фыркаю я. – Ты спал в кровати с самого начала – до того, как я разделила твою берлогу.

Он смотрит на меня с таким видом, будто ответ на мой вопрос вертится у него на языке, но в конце концов он только вздыхает и прислоняется плечом к ближайшей стене:

– Просто возьми кровать, а я посплю на полу.

Это очень близко к признанию Хадсоном Вегой своего поражения, на моей памяти он еще никогда не подходил к этому ближе, и части меня хочется насладиться этим. Ведь, видит бог, очень возможно, что это никогда не повторится. Но в то же время мне надоел этот спор. Я устала, я хочу спать, и было бы нелепо заставлять его спать на жестком деревянном полу в то время, когда кровать настолько велика, что в ней могут свободно разместиться даже не два, а четыре человека.

А потому, несмотря на всю мою нервозность, я говорю:

– Знаешь, мы же оба разумные взрослые люди. Мы можем просто разделить эту кровать.

– Извини, должно быть, я неправильно тебя расслышал. – Хадсон изображает беспокойство. – Неужели ты не боишься подцепить вампирских вшей, если будешь спать рядом со мной?

– Если бы я могла подцепить вампирских вшей, как ты выражаешься, то они бы у меня уже наверняка завелись, – парирую я, чувствуя, что прилив адреналина в моей крови, продукт моей панической атаки, сходит на нет, и на меня наваливается усталость. – Ну, ты собираешься ложиться в кровать или мы проведем остаток ночи, споря о том, заразный ты или нет?

– Я могу заверить тебя, что я не заразный, – отвечает Хадсон и оскорбленно фыркает: – Ни в каком смысле.

– Я рада это слышать, – бормочу я и, откинув покрывало и одеяло с моей стороны кровати, ложусь, не давая себе возможности передумать. И, когда он все так же не приближается к кровати ни на шаг, я закатываю глаза и добавляю: – Я тоже не заразна – говорю это на тот случай, если ты сомневался.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь на бок, спиной к середине кровати, решив притворяться спящей до тех пор, пока Хадсон наконец не сдастся и не ляжет. Или пока меня не сморит настоящий сон.

Но мы продолжаем молчаливую конфронтацию. Я лежу в кровати, отказываясь продолжать этот спор, а Хадсон стоит, прислонившись плечом к стене чего-то. Однако в конце концов, он, видимо, все-таки признает, что устал не меньше моего, поскольку придвигается к кровати.

Следует еще одна пауза – я чувствую это, хотя и не могу видеть, – во время которой он стоит у края кровати. Затем матрас прогибается, и я чувствую, как он ложится рядом.

– Просто чтобы ты знал: я не из тех, кто любит обнимашки, – бросаю я через плечо, когда он укладывается в нескольких футах от меня.

– Как же я переживу такое разочарование? – в тон мне отвечает он.

– Думаю, ты мог бы пойти в амбар и разыскать там Дымку, – подкалываю его я.

Он издает сдавленный смешок:

– Ты довольно стервозная, ты это знаешь?

Я могла бы обидеться, но в его голосе звучит скорее веселая беззаботность, чем досада.

– У меня были хорошие учителя.

Он снова фыркает, но ничего не отвечает.

Выждав несколько секунд, я шепчу:

– Спокойной ночи, Хадсон.

Он отзывается сразу:

– Спокойной ночи, Грейс. Сладких снов.

Почему же мне кажется, что этой ночью ни я, ни он не сомкнем глаз?

Глава 47

Не мягкое приземление

– Грейс –

Сознание медленно возвращается ко мне в царящем вокруг полумраке.

Я сразу же вспоминаю, что мы больше не в берлоге Хадсона, но все остальные мысли словно заволакивает туман. Вероятно, потому, что мне тепло и так удобно, как не было уже целую вечность.

Впрочем, наверное, дело в том, что я уже больше года не спала в настоящей кровати. Так что, конечно же, мне удобно. Диван в берлоге Хадсона был неплох, но кровать просторная и упругая, и лежать на ней – это настоящее наслаждение. И мне пока не хочется с ним расставаться.

Наверное, мне стоило бы протянуть руку к телефону, чтобы посмотреть, который сейчас час. Но я не хочу этого знать. Ведь перспектива выползти из-под одеяла кажется пыткой, и я зарываюсь в него еще глубже, чтобы ощутить еще больше тепла и уюта.

Я тут же обалдеваю от страха, когда кровать делает ответное движение. А затем обвивает меня рукой и шепчет:

– Напомни мне, Грейс, как именно человеческие существа определяют обнимашки?

– Боже! – истошно ору я и пытаюсь сбросить с себя тяжелую руку Хадсона, но это нелегко, поскольку она обвивает мою талию и удерживает меня на месте. – Убери ее от меня!

– Мне ужасно не хочется сообщать тебе плохую новость, принцесса, – говорит Хадсон, и, честное слово, в его голосе звучит самодовольство: – Но это ты взгромоздилась на меня.

Мне тошно от того, что он прав, и еще более тошно от того, что ночью я буквально обвилась вокруг него. Уткнулась лицом в изгиб его шеи. Обхватила рукой его грудь. Половина моего торса придавливает его к матрасу. А моя нога – боже, моя нога – закинута на верхнюю часть его бедер. Я практически прижимаю этого парня к кровати.

Боже.

– Однако мне надо тебя спросить, – продолжает он тихо и лукаво, и от этого его тона мое сердце начинает колотиться быстрее. – Тебе было так же хорошо, как и мне?

Я так отчаянно хочу отодвинуться от него подальше, что у меня нет времени отвечать. Вместо этого я торопливо сажусь и пытаюсь скатиться с него. Но в этот самый момент он пытается помочь мне, повернувшись на бок – и это только усугубляет дело. Потому что теперь я сижу на нем верхом, стоя на коленях, которые расставлены справа и слева от его бедер.

Он поспешно открывает глаза, и я обнаруживаю, что смотрю в его удивленные синие глаза, смотрю нескончаемо долгий миг, после чего одна за другой быстро происходят несколько вещей.

Руки Хадсона ложатся на мои бедра, и он начинает снимать меня с себя. Но я и сама стараюсь как можно скорее спастись бегством и делаю это так торопливо, что скатываюсь с кровати.

Я падаю на пол с глухим стуком и громким криком, а затем просто лежу, потому что мне некуда идти. А если я попытаюсь сесть, то с моим везением чего доброго свалюсь и уткнусь лицом прямо ему в колени.

Словно для того, чтобы подчеркнуть мои страхи, матрас прогибается, и я чувствую, как Хадсон смотрит на меня. Его голос полон участия:

– Что с тобой?

– Я в порядке, – отвечаю я, хотя мой голос звучит приглушенно, поскольку я продолжаю лежать, уткнувшись лицом в ковер.

– Я могу хотя бы помочь тебе встать? – нерешительно спрашивает он.

Его ладонь касается моей спины, и я движением плеч сбрасываю ее.

– Просто оставь меня. Я могу умереть здесь. Меня это устроит.

Он смеется:

– Вряд ли это возможно.

– Возможно, и еще как, – говорю я, наконец повернув голову, потому что этот ковер приятнее на вид, чем на вкус. – Для этого мне просто надо будет достаточно долго полежать на этом ковре.

– Думаю, прежде чем тебе удастся умереть, сюда явятся Арнст и Мароли, и вряд ли тебе захочется, чтобы они застали тебя в таком виде, – сухо отвечает он.

– Я уверена, что они видали виды и похуже. – Я прижимаюсь щекой к жесткой шерсти ковра и сожалею о том, что, свалившись, не прихватила с собой подушку.

– Похуже? – повторяет Хадсон, слегка запнувшись на этом слове. – О да, они определенно видали виды и похуже. Просто, э-э-э…

Должно быть, он машет надо мной рукой, поскольку я вдруг ощущаю дуновение на задней части моих бедер и на моей заднице. Потому что, конечно же, моя футболка задралась до талии. Ну еще бы.

Это означает, что, во-первых, последние пять минут все самые чувствительные части моего тела были прижаты к самым чувствительным частям его тела, а во-вторых, что перед ним сейчас открылся такой вид…

Внезапно до меня доходит, почему он коснулся моей спины ладонью, которую я сбросила с себя. Он пытался прикрыть меня, а я не позволила ему это сделать. Конфуз за конфузом.

С тяжелым вздохом я хватаю простыню и одеяло и рывком тяну их вниз, одновременно перевернувшись на спину. Что создает еще один конфуз, поскольку вместе с ними с кровати сваливается и Хадсон.

И приземляется прямо на меня.

Секунду мы оба слишком ошеломлены, чтобы двигаться. Но затем он смеется – смеется сердечно и весело, и его тело, прижатое к моему, сотрясается.

– Значит, твой ответ «да», – замечает он, наконец уняв свое веселье. – Тебе было так же хорошо, как и мне.

– Какого черта? – вскрикиваю я, вернее, не вскрикиваю, а шепчу, поскольку все 180 фунтов его веса лежат на моей диафрагме. – Ты наверняка делаешь это нарочно!

– Э-э, разве не ты стащила меня с кровати?

– Я хотела стащить только одеяло! Как я вообще могла сдвинуть тебя с места одной рукой, не говоря уже о том, чтобы стащить с кровати?

– Я наклонился к тебе, и мое равновесие было нарушено, – отвечает он. – Ты просто окончательно стащила меня вниз.

– Твое равновесие было нарушено? Черта с два! – выдыхаю я, когда мне наконец удается втянуть в себя воздух. – Ты же гребаный вампир, а значит, как я полагаю, способен сохранять равновесие всегда и везде.

– Я пытался убедить самую упрямую девицу из всех, кого я когда-либо встречал, позволить мне ей помочь. Я никак не ожидал, что в ответ она попытается стащить с этой чертовой кровати все, что только можно!

– Не вынуждай меня, – со злостью шепчу я. – Если ты сейчас же не слезешь с меня, то умрешь здесь вместе со мной. Только я позабочусь о том, чтобы ты отдал концы первым.

– Какая же ты кровожадная, Грейс. – Он неодобрительно цокает языком. – Разве так надо вести себя со своим крашем?

С крашем? Какого черта? Кто такой этот парень и что он сделал с Хадсоном? – Думаю, ты хочешь сказать – со своим приятелем?

– О-о-о, Грейс, я уже думал, что ты никогда этого не скажешь. Я с удовольствием буду твоим приятелем.

– Хадсон, перестань! – рычу я.

– Ладно, ладно. Какая же ты брюзга. – И он из положения упор лежа через отжимание легко вскакивает на ноги. Козел.

Хуже того, он протягивает мне руку:

– Ну а теперь ты наконец позволишь мне помочь тебе, прежде чем мы разнесем всю эту комнату?

Части меня хочется ответить «нет», просто ему назло, но в конечном итоге я сдаюсь. Чем скорее я встану, тем скорее смогу сделать вид, будто ничего этого не было.

Особенно это относится к тому моменту, когда я проснулась, чувствуя себя так хорошо и спокойно, как не чувствовала уже давным-давно. И это просто ужасает меня.

Глава 48

Ни фермы, ни грязной игры

– Грейс –

Когда мы спускаемся на первый этаж, то понимаем, что все уже успели проснуться и выйти из дома.

Мароли оставила на кухне записку вместе с вазой фруктов и блюдом с булочками для моего завтрака.

«Хадсон и Грейс! – прочел Хадсон. – Мы отправляемся на ферму, но вы завтракайте. Грейс, я оставила тебе булочки с правендой, с которыми мне вчера помогала Тиола, но если они придутся тебе не по душе, то угощайся тем, что есть в холодильнике».

Хадсон придвигает блюдо ко мне и продолжает читать: «Вчера вечером я поговорила с одной моей подругой – она историк и работает в университете, – и она пообещала навести справки насчет этого барьера. Она сказала, что если что-то узнает, то сообщит мне. Мы вернемся к обеду, примерно в час. Приятного утра. Мароли».

– Возможно ли, что нам повезло попасть в самую добрую семью во всем Мире Теней? – спрашиваю я, положив в рот кубик чего-то похожего на фиолетовый арбуз.

Но, к сожалению, вкус этого фрукта совсем не похож на арбуз, и у меня случается легкий рвотный позыв. Однако я подавляю желание выплюнуть его, потому что, если не сравнивать его ни с чем другим, на вкус он довольно неплох. Просто он отличается от моих ожиданий. Я пытаюсь определить, на что он похож.

Может, на нечто среднее между морковью и киви? Или между киви и папайей? Я беру еще один кусочек и на сей раз жую более осторожно. Нет, это не похоже на папайю. Может, это напоминает питайю?

– Не знаю, – отвечает Хадсон на тот из моих вопросов, который я высказала вслух. – Арнст и Мароли держались с нами удивительно дружелюбно, а Тиола просто прелесть, но по опыту я знаю, что если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, то…

– То обычно так оно и есть, – одновременно договариваем мы оба.

– Точно. – Он вздыхает и запускает руку в свои волосы, которые сейчас не уложены с помощью геля.

Сейчас я впервые вижу его днем без его безупречного помпадура и не знаю, что об этом думать. Пожалуй, так он выглядит немного менее черствым и более уязвимым. И он намного больше похож на того парнишку, который вел дневники, чем на колючего засранца, с которым я общалась весь последний год.

Он одет в поношенные джинсы Арнста, низко сидящие у него на бедрах. Я не могу не заметить, что они немного мешковаты и закрывают его мокасины. Мой взгляд скользит по его длинным ногам, затем по футболке, обтягивающей его широкие плечи. Эта футболка имеет почти такой же цвет, как его глаза – синие, как океан, глаза, от которых явно не укрылось, что я обвела взглядом все его тело, это заметно по насмешке в его взгляде.

– Тебе нужны новые ботинки, – бормочу я и кладу в рот булочку Мароли.

Он усмехается, но, к счастью, не делает никаких колких замечаний и плюхается на стул рядом со мной.

Я смотрю на часы над дверью кладовой.

– Сейчас семь тридцать. Неужели мы в самом деле будем просто торчать здесь без дела целое утро после того, как они так нам помогли? Это же ферма, не так ли? Надо полагать, им нужна помощь по хозяйству.

– По хозяйству? – повторяет Хадсон.

– Можно подумать, ты не знаешь, что я имею в виду! – Я машу рукой в сторону вида из окна – рядов посадок, тянущихся насколько хватает глаз.

– Может, и не знаю. – Он напускает на себя серьезный вид. – Возможно, тебе стоит устроить демонстрацию, чтобы я убедился, что мы говорим на одном языке.

– Выкуси, – выпаливаю я, не подумав.

Хадсон не набрасывается на меня с критикой, как это сделал Джексон, когда я впервые допустила этот промах, но ему и не нужно этого делать. Его взгляд, остановившийся на моем горле, и так достаточно красноречив.

Между нами повисает тяжелое напряженное молчание, и мне становится трудно глотать.

Глаза Хадсона, потемневшие, тревожные – и загадочные, – медленно оглядывают мое горло. От пульса в яремной ямке у основания шеи до чувствительного местечка под моим подбородком и до еще более чувствительной точки под самым ухом – он изучает их все так внимательно, как будто собирается сдавать экзамен по анатомии.

Теперь мне становится трудно не только глотать, но и дышать. И те чувства, которые во мне сейчас вызывает Хадсон – как будто он голодный хищник, а я его добыча, – остро напоминают мне, что я всего лишь человек.

Но тут он моргает, и все проходит. Вместо хищника я вижу перед собой того Хадсона, который утром помог мне подняться с пола. Того Хадсона, который позволил тени обвиться вокруг его шеи, потому что это порадовало ее.

Но, видя этого Хадсона, я не забываю и того, другого. Просто мне становится не по себе, потому что я начинаю еще острее осознавать, что хищник прячется где-то рядом. Это должно бы пугать меня – и, возможно, пугает, – но не в том смысле, в котором я ожидала. Нет, говорю я себе, когда мое сердцебиение мало-помалу возвращается в норму, мне страшно находиться рядом с Хадсоном не потому, что он может убить меня.

А потому, что он поглощает меня, поглощает медленно, понемногу.

Глава 49

Месть – это блюдо, которое подают сладким

– Хадсон –

Грейс опять краснеет, ее щеки заливает розовый румянец, который за последний год начал мне нравиться – помимо моей воли. Не только потому, что это означает, что вся эта ее роскошная кровь течет сейчас немного ближе к поверхности ее кожи – хотя это деталь довольно приятная.

Ее румянец нравится мне еще и потому, что, когда он покрывает ее щеки, она сияет.

Не то чтобы мне было не плевать, сияет она или нет. Я просто говорю, что когда она сияет, то выглядит хорошо.

– Итак, вернемся к хозяйству, сельскому хозяйству, – строго говорит она, но тут ее рука тянется к горлу и пальцы поглаживают то самое местечко, на которое я не мог не пялиться. И я понимаю, что она сама не своя – хотя и старается не подать виду.

Вот и хорошо. Ночью я не спал, поскольку она то и дело залезала на меня, сколько бы раз я осторожно ни отталкивал ее. Ну и почему страдать должен я один?

– Я не понимаю, почему ты так смотришь на меня, – отзываюсь я, произнося слова с самым великосветским акцентом. – Я же из Лондона.

– Да, я знаю, что ты из Лондона. Все знают, что ты из Лондона. Я просто хочу сказать, что ты можешь собрать немного овощей, не так ли?

– Само собой. – Я делаю паузу, чтобы она расслабилась. Затем спрашиваю: – А что такое овощ?

– Что такое… – На секунду у нее делается совершенно растерянный вид, затем румянец становится еще гуще, и она начинает лопотать: – Боже! Прости, прости! Я совсем забыла, что ты никогда ни с кем не общался. Даже в Кэтмире ты всегда держался особняком, так что ты, вероятно, не знаешь, что человеческие существа едят овощи. Когда мы находились в твоей берлоге, я в основном ела фрукты, так что ты, наверное, не замечал. Это такие зеленые штуки, окруженные листьями… Хотя здесь они, вероятно, не зеленые, а фиолетовые. Я не знаю. Но и в том, и в другом случае…

Да, зря я отколол эту штуку. Теперь я стою как дурак и не понимаю, как это произошло – только что я пудрил ей мозги, и вдруг на тебе – превратился в объект ее жалости. А это жесть.

Она может злиться на меня сколько угодно, но я однозначно не желаю, чтобы она меня жалела.

Я вскидываю руку, чтобы остановить ее монолог об овощах, который, как мне кажется, продолжается уже целую вечность, хотя на самом дле она, вероятно, произносит его всего пару минут. Правда, и пара минут – это слишком долго для лирических излияний обо всякой ерунде, растущей на земле, но, с другой стороны, я же всего лишь вампир. Так что мало ли.

Вот только мне совсем не хочется, чтобы она смотрела на меня так, как сейчас. Как будто ей меня жаль. Ну уж нет, благодарю покорно.

– Ради бога, Грейс, прекрати. Я знаю, что такое эти чертовы овощи. – Когда на ее лице отражается скепсис, я начинаю их перечислять: – Листовой салат. Цветная капуста. Горох…

– Вообще-то горох – это растение из семейства бобовых…

Она замолкает, увидев, что я смотрю на нее, будто спрашивая: «Ты это серьезно?»

– Означает ли это, что ты не любишь семейство бобовых? – спрашивает она, невинно округлив глаза.

Вот черт. Я угодил в ее ловушку. Я общаюсь с ней уже достаточно долго, чтобы понимать, когда она прикалывается – во всяком случае, в большинстве случаев. Однако время от времени ей удается обвести меня вокруг пальца, и, судя по тому, как широко раскрыты сейчас ее глаза – я подметил, что количество лапши, которую она вешает мне на уши, коррелирует с тем, насколько широко она открывает глаза, – она дурила меня с самого начала.

Потому что после ночи, полной обнимашек, я, разумеется, стал чертовски легковерен. И неудивительно, ведь я до сих пор помню, как хорошо мне было, когда она прижималась ко мне. Как приятно просыпаться в тепле, а не в одиночестве, рядом с той, которая пахнет и касается тебя так сладко, как это делает Грейс.

Если уж это не делает тебя самым легковерным ослом на планете, то я просто не знаю, что еще может произвести такой эффект.

Но хотя я и попался на ее удочку, это вовсе не значит, что ей обязательно это знать. А потому я смотрю ей прямо в глаза и беру ее на понт:

– Вообще-то я бы с удовольствием послушал, как ты рассказываешь о растениях семейства бобовых. Собственно говоря…

Я осекаюсь, поскольку воздух вдруг разрывает душераздирающий вой. От такого замирает сердце, по спине начинают бегать мурашки и хочется сжаться от страха.

– Это еще что за… – Грейс замолкает, наши взгляды встречаются, и мы понимаем, в чем тут дело.

– Дымка, – одновременно произносим мы оба.

Грейс мешкает, начав мыть вазу из-под фруктов, а я беру пару бутылок воды и направляюсь прямиком к крыльцу. Нельзя допустить, чтобы какое-то существо издавало такие горестные звуки, как эта бедняжка.

Как только я открываю дверь, Дымка с размаху врезается меня, так что мне приходится выбросить руку назад и упереться в стену, чтобы не потерять равновесие. Затем она начинает крутиться вокруг моих ног и между ними, будто кошка. Кошка, состоящая из двадцати килограммов крепких мышц и употребляющая допинг.

Слава богу, ее плач прекратился, но, когда я наклоняюсь, чтобы погладить ее, она вдруг издает истошный вопль.

– Извини! – Я тут же отдергиваю руку. – Ты не хочешь, чтобы я тебя гладил? Я не буду, если ты…

Она подпрыгивает, и ее голова врезается в мою ладонь.

– Я не понимаю, что это значит, – говорю я ей.

Дымка вопит опять и запрыгивает на мою протянутую руку.

– Она хочет, чтобы ты погладил ее, глупый, – говорит мне Грейс, выйдя на крыльцо.

– Я попытался это сделать, но она вдруг издала такой жалобный звук. – И все же я осторожно кладу руку на ее… макушку – или что это такое – и пытаюсь еще раз.

Теперь ее вопль звучит намного радостнее, чем в предыдущий раз.

– Вот видишь? – Грейс смеется. – Я же тебе говорила – она хочет именно этого. – Она протягивает руку, чтобы тоже погладить Дымку.

Но как только пальцы Грейс касаются тени, Дымка шипит, как змея, бьет ее по руке. Грейс тут же отпрыгивает назад, за пределы зоны ее досягаемости, но мы оба смотрим на эту милую маленькую тень с недоумением.

– Что это было? – спрашивает Грейс.

– Не знаю. – Я удивленно пожимаю плечами. А затем, повернувшись к Дымке, спрашиваю: – Ты хочешь, чтобы я опустил тебя на землю?

В ответ Дымка прижимается к моей груди и обвивается вокруг моей талии, как пояс – а вернее, как корсет, поскольку она начинает меня сжимать.

– Хорошо, – говорю я и немного неловко глажу ее. – Тебе не обязательно слезать.

Она испускает тихий вздох, как будто все в ее мирке сейчас хорошо.

– Почему бы тебе не попытаться погладить ее опять? – предлагаю я Грейс. – Возможно, в тот раз она просто чувствовала себя неуверенно, сидя на моей руке.

– Возможно, – с сомнением в голосе отвечает Грейс. Но, когда она пытается погладить умбру снова, маленькое создание сразу же бросается в атаку – шипит, дерется и вопит, как берсерк на поле битвы.

– Хорошо, ладно! – Грейс поднимает руки вверх в знак капитуляции. – Обещаю, я больше не буду тебя трогать.

В ответ Дымка мяукает и опять прижимается ко мне.

Мы с Грейс переглядываемся, закатив глаза, но я не могу удержаться от улыбки. За всю мою жизнь никто не отдавал мне предпочтение перед другими. Никто никогда не показывал, что я нравлюсь ему больше, чем кто-то другой. Это приятное чувство, и пока мы спускаемся по ступенькам крыльца, я ловлю себя на том, что глажу Дымку и говорю ей ласковые слова.

В ответ она оставляет мою талию и кладет один из своих уголков мне на плечо, как маленький ребенок кладет голову на плечо мамы или папы.

– По-моему, это существо влюбилось в тебя, – тихо бормочет Грейс.

– Не ревнуй, – подкалываю я ее с улыбкой. – Я уверен, что скоро ты тоже найдешь себе друга.

– Я так и знала, что это сделает тебя несносным. – Она поднимает глаза к небу. – Одна из теней выказывает тебе предпочтение, и ты сразу начинаешь считать себя неотразимым.

– Я всегда знал, что я неотразим, – говорю я. – Ты злишься просто потому, что Дымка лучше разбирается в людях, чем ты.

– Ага, так оно и есть. – Ее тон сочится сарказмом. – Как же ты догадался?

– Я проницателен и догадлив, – отвечаю я, почесывая одну из круглых выпуклостей на голове Дымки, немного похожих на уши. Должно быть, именно этого ей и хотелось, поскольку она издает тонкий заливистый гортанный звук. Будь она кошкой, я бы сказал, что она мурлычет, но поскольку она не кошка, я считаю, что больше всего этот звук напоминает йодль – тирольское горловое пение.

Быстро взглянув на Грейс, я вижу, что она вздрагивает от этого звука, но поскольку у меня шок уже прошел, я нахожу этот йодль до странности умиротворяющим. Приятно обнаружить, что я дружу правильно.

К тому же за годы, проведенные при Дворе Вампиров, я видел – и слышал – вещи и почуднее, причем намного. Так что это просто безобидный пустяк.

По обоюдному молчаливому согласию мы направляемся к амбару, надеясь найти там Мароли или Арнста, чтобы спросить, чем мы можем им помочь, но на полпути из высоких зарослей какого-то растения, через которые мы пробирались вчера, выскакивает Тиола.

– Пошли! – кричит она, отчаянно размахивая рукой. – Скорее, не то вы все пропустите.

Больше она ничего не говорит, а просто ныряет в заросли и пускается бежать.

Мы с Грейс переглядываемся и бросаемся следом.

Глава 50

Лебеди – это круто

– Грейс –

Я бегу по полю так быстро, как только могу, петляя между рядами посадок и пытаясь не потерять из виду Хадсона и Тиолу.

Они оба движутся быстро – очень быстро, – так что мне приходится выкладываться по полной. Не затем, чтобы не отстать – этот поезд уже ушел, – а просто чтобы оставаться достаточно близко и видеть их спины.

И это еще обычный бег, а не перенос – я понимаю это, когда мы делаем еще один поворот, мчась между рядами посадок. Хадсон несется за девочкой, которая бегает со сверхчеловеческой – но не вампирской – скоростью, и время от времени оглядывается на меня.

Я увеличиваю скорость, заворачиваю за угол и наконец – слава богу – выбегаю из зарослей на большую поляну.

Она находится на берегу озера, и я вижу, как Хадсон и Тиола наконец останавливаются примерно в трехстах ярдах от меня. Поросшая полевыми цветами разных оттенков фиолетового, лилового и сиреневого и высокой, по колено, фиолетовой травой, эта поляна походит на иллюстрацию из «Алисы в Стране чудес». Не только потому, что все здесь окрашено в странные цвета, но и потому, что все немного… искажено.

Деревья на краях поляны высокие и толстые, но кажутся перевернутыми, поскольку их ветви расходятся веером по земле, а длинные фиолетовые стволы устремлены в небо. Лежащие возле озера валуны похожи на закругленные пирамиды – внизу они массивные, широкие, а кверху сужаются. Даже ручей, бегущий неподалеку и впадающий в озеро, течет не как у нас – не вниз по склону холма, а вверх.

Это чудно, ужас как чудно, и в то же время красиво, хотя эта красота и необычна. Мне это нравится, и, судя по лицу Хадсона, который поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ему это тоже по душе.

– На что мы собираемся смотреть? – спрашиваю я, подбежав к берегу озера, где стоят он и Тиола.

Но едва эти слова срываются с моих губ, я вижу ответ. Озеро полно лебедей, самых красивых из тех, которых я когда-либо видела. Их тут около двух сотен, от бледно-лимонных до ярко-золотых, и они плавают по поверхности прозрачного фиолетового озера.

– Мы едва не пропустили это, – шепчет Тиола так тихо, что я едва могу расслышать ее.

– Едва не пропустили что? – тихо спрашиваю я, подойдя к Хадсону.

Но как только я оказываюсь рядом с ним, Дымка возмущенно шипит. Раздраженная ее слишком уж хозяйским поведением – тем более что я не имею никаких видов, ни романтических, ни каких-либо иных, на ее нового любимца, – я шиплю в ответ, причем делаю это вдвое громче.

Хадсон смеется, и его смех пугает лебедей. И они одновременно взлетают.

– Вот это! – верещит Тиола, захлопав в ладоши, поскольку теперь не надо опасаться всполошить этих птиц. – Мы едва не пропустили это зрелище.

Сперва я не понимаю, о чем она говорит. Потому что да, эти лебеди взлетели, но…

– Оо!

Они вдруг все как один поворачивают и летят, пока не образуют два идеальных концентрических круга, которые одновременно начинают вращаться. Я насчитываю семь оборотов, – с каждым разом они все ближе подлетают к воде. Затем они снова взмывают ввысь и образуют в небе безупречный клин, улетающий прочь.

– Это было… – начинает Хадсон, но замолкает, словно не может подобрать слов, и я его понимаю. Потому что я тоже не могу подобрать слов. Впервые в жизни мне становится понятно, почему стаю лебедей иногда называют балетом. Настоящее «Лебединое озеро».

– Я же говорила, что вам это понравится, – самодовольно заключает Тиола.

– Ты права, – соглашается Хадсон и, протянув руку, ерошит ее волосы: – Спасибо, что ты показала нам это зрелище.

Дымка, все еще сидящая у него на груди, хнычет, когда он проделывает этот жест, и он гладит и ее тоже. Затем она снова начинает издавать свои странные звуки, которые, по-моему, похожи на царапанье ногтями по стеклу.

– Кстати, ты не знаешь, где сейчас твои родители? – спрашиваю я. – Мы надеялись, что они скажут нам, с чем мы могли бы помочь им на ферме.

– Вы хотите помочь? – В голосе Тиолы звучит такой скепсис, что я не могу удержаться от смеха.

– Я понимаю, вид у нас не самый многообещающий, – отвечаю я, быстро обняв рукой ее плечи, – но ведь наверняка есть какие-то задания, которые даже нам не запороть?

– Конечно, – соглашает Тиола, но видно, что чувствует она себя так же неуверенно, как я сама, когда иду рядом с Хадсоном, который держит Дымку. Может, все обойдется, а может, эта маленькая тень вырвет из моей задницы кусок мяса. И то и другое одинаково вероятно.

– Мама сейчас в огороде, – сообщает Тиола. – А папа в доильном хлеву. Куда вы хотите пойти?

– В огород, – отвечаю я.

– В доильный хлев, – одновременно со мной говорит Хадсон.

– Ты думаешь, что сможешь доить? – спрашиваю я. – В самом деле?

– В мире творятся и более странные дела. К тому же человеческие существа занимаются этим регулярно. Вряд ли это так уж трудно.

– Некоторые человеческие существа и правда занимаются этим регулярно, – поправляю его я. – Но большинство таких, как я, стараются держаться от этого как можно дальше.

– Доить – здорово, – прерывает наше препирательство Тиола. – Хадсон, я отведу тебя туда, а по дороге мы сможем показать Грейс мамин огород.

Когда мы направляемся в сторону построек слева от дома – к счастью, намного медленнее, чем когда мы двигались к озеру, – я спрашиваю Тиолу:

– Когда ты говоришь об огороде, ты имеешь в виду выращивание чего-то отличного от того, что растет на полях?

– О да. Однозначно. Мама выращивает там около ста растений. Именно так она нас, в основном, и кормит.

– Это так замечательно. Мне не терпится увидеть его. – Я не любитель копаться в земле, но в Сан-Диего помогала маме выращивать и собирать травы для ее чаев. И мне будет приятно поработать руками, собирая овощи, которые уже вечером окажутся на столе.

Впрочем, настоящая причина, по которой мне хочется поработать в огороде – по которой мне хочется занять себя хоть чем-то, – это стремление сделать так, чтобы у меня не было времени думать о том, что это конец. Это место, эти люди, даже эта Королева Теней, которая, вероятно, прикончит нас, если найдет… это и есть моя новая жизнь. Навсегда.

Мне известно, что Мароли попросила свою подругу узнать о барьере все, что только можно, но в глубине души я и так знаю правду. Мы никогда не вернемся домой.

Меня не удивляет, когда от этой мысли я начинаю задыхаться, чувствую стеснение в груди – это на меня начинает наваливаться паническая атака. Я искоса смотрю на Хадсона, гадая, может ли он почувствовать мою нарастающую панику. Я привыкла к тому, что он находится в моей голове и знает все мои мысли и чувства – и точно знает, как меня успокоить.

Но, похоже, сейчас даже не подозревает о моей внутренней борьбе.

Он широко улыбается, слушая, как Тиола тараторит о прелестях доения неких животных под названием таго. Правой рукой он рассеянно почесывает Дымку за… ухом?.. а левой прижимает ее к груди, как малое дитя. Перед моим внутренним взором вдруг предстает более взрослый Хадсон, гуляющий со своими собственными детьми. В его ярко-синих глазах светится счастье, оно разглаживает складки вокруг его рта, и я сглатываю.

Он смеется над чем-то из того, что говорит Тиола, бросает на меня заговорщицкий взгляд – и подмигивает. Я понятия не имею, что именно она сказала, но Хадсон мне подмигнул.

К тому времени как Тиола оставляет меня в огороде вместе с ее матерью, я испытываю одновременно раздражение и облегчение (хотя такое сочетание и иррационально) от того, что на какое-то время он окажется далеко. Как он смеет так радоваться тому, что мы заперты в этом фиолетовом мире?

Да, я знаю, что у него была дерьмовая жизнь. Я знаю, что, скорее всего, ему кажется, что для него все это окажется куда лучшим будущим, чем то, которое было у него дома. Я это понимаю.

Но это вовсе не значит, что меня не раздражает, что он воспринял весть о невозможности вернуться домой легко, когда мне самой так страшно, что я едва не лишаюсь чувств. И я держусь за свой гнев и испускаю такой вздох, которого, пожалуй, еще никогда у себя не замечала.

Похоже, Хадсон расслышал его, поскольку он оборачивается и бросает на меня вопросительный взгляд. Я картинно закатываю глаза, показывая, что я не настроена обсуждать свое раздражение, и он понимает этот намек – поскольку пожимает плечами и продолжает идти дальше вместе с Тиолой.

– Надеюсь, что это таго описает его, – чуть слышно бормочу я, затем округляю глаза, наконец увидев огород Мароли.

Глава 51

Не такой уж дикий сад

– Грейс –

Тиола не преувеличила, сказав, что ее мать выращивает много разных растений.

Этот огород огромный – так огромный, что его можно было бы принять за еще одно поле с посевами, если бы не тот факт, что здесь растет много всего. В одной его части видно сплетение лиан, с которых свисают большие фрукты – как круглые, так и почти квадратные. И все они, разумеется, окрашены в фиолетовые тона.

Интересно, где тут растут те плоды, один из которых я за завтраком приняла за что-то вроде арбуза, думаю я, идя по той части огорода, где из земли растут только листья, затем перехожу туда, где гигантские листья окружают стебли по меньшей мере в два фута высотой.

– Грейс! – Мароли, стоящая на коленях, машет мне рукой с противоположного конца огорода.

Я подбегаю к ней трусцой.

– Я подумала, что надо узнать, не нужна ли тебе помощь. Скажи, что я могу сделать?

– О, это совсем необязательно. По вторникам я провожу все утро в огороде, удобряя почву и выпалывая сорняки.

– Я умею полоть сорняки, – говорю я ей. – Это была моя обязанность в огороде мамы, где она выращивала травы.

– Хорошо, если ты настаиваешь. – Она улыбается мне. – Спасибо.

Я встаю рядом с ней на колени и начинаю с корнем вырывать из земли сорняки.

– Мы живем так далеко от цивилизации, что я не могу делать закупки регулярно, – замечает Мароли. – Так что наш огород – это не роскошь, а необходимость, поэтому-то я и выращиваю здесь столько всего.

– А где расположен ближайший город? – спрашиваю я, взглянув на темные скалистые горы, нависающие над всем. – Мы с Хадсоном не видели ничего, кроме вашей фермы.

– Это потому, что по эту сторону гор наша ферма единственная на много миль. – Мароли вырывает из земли несколько толстых сорняков с огромными шипами с таким видом, будто это пустяк, и добавляет их к растущей горке рядом с нами.

Я смотрю на ее руки, ожидая, что в результате прополки они окажутся исцарапанными, испачканными кровью, но нет, они остаются такими же гладкими и безупречными, как и тогда, когда она подавала нам ужин.

Как же это возможно? Стебли этих сорняков сплошь усеяны шипами, и она не могла их избежать. Что же это значит? Что ее кожа отличается от человеческой? Что ее не так легко проткнуть?

Эта догадка кажется невероятной, тем более что ее кожа выглядит так же, как моя. Но, когда она вырывает еще несколько таких же шипастых сорняков – опять нисколько не поранившись, – я решаю, что, видимо, так и есть.

Чтобы проверить свою гипотезу, я протягиваю руку к такому же колючему сорняку. И тут же, чертыхнувшись, отдергиваю ее, поскольку шипы немедля ранят меня до крови.

– О, тебе надо быть поосторожнее! – восклицает Мароли, когда я сую пораненный палец в рот. – Они укололи тебя?

– Немножко, – отвечаю я. – Это из-за моей невнимательности.

– Тебе лучше полоть вон ту часть огорода, – говорит она, показав кивком туда, где растет что-то, напоминающее салат. – Те сорняки немного менее агрессивны.

Я перехожу в ту часть огорода, и оказывается, что Мароли не ошиблась. Весь следующий час я ползаю вдоль грядок, выдергивая каждый сорняк, который вижу.

Мароли делает то же самое, и к середине утра мы освобождаем от сорняков весь огород.

– А теперь начнется самое интересное, – говорит она мне, когда мы относим сорняки в ближайший контейнер для компоста.

– Сбор овощей? – спрашиваю я.

– Точно. Сбор овощей и фруктов – это одно из моих самых любимых занятий на ферме. Какое-то время это вообще была единственная вещь, которая мне здесь нравилась.

– Значит, ты не всегда жила здесь? – Мы идем от контейнера обратно к грядкам, и я с восхищением наблюдаю, как Мароли выдергивает из земли несколько экземпляров фиолетового овоща, похожего на спаржу.

– Я? – Она смеется: – Господи, нет. Эта ферма принадлежала семье Арнста на протяжении многих поколений, а я занимаюсь фермерским трудом всего лишь лет двенадцать. Мы познакомились в университете и полюбили друг друга, но я понятия не имела, во что ввязываюсь, когда решила последовать за ним сюда.

Теперь уже она устремляет взгляд на горы. Но если я смотрела на них с недоверием, то в ее глазах читается задумчивая грусть.

– А откуда ты? – спрашиваю я. Нет, мне не известно, какие в Мире Теней есть города и чем они отличаются друг от друга, но надо же с чего-то начать.

– О, я из одного небольшого городка в пятидесяти милях к востоку от гор, того самого, где вам, на наш взгляд, следует искать убежища, – отвечает она, секунду помолчав. – Он называется Адари.

– Ты скучаешь по нему? – спрашиваю я, когда мы отходим от грядки, где растет нечто похожее на спаржу, и срезаем несколько крупных овощей странной формы – кажется, с чего-то вроде плети. Видимо, это здешний аналог цукини, думаю я, складывая их в корзину, которую дала мне Мароли. А может, это нечто совершенно другое?

– Да, скучаю. И очень сильно. Но Арнст любит эту ферму, и Тиола тоже. – Она коротко смеется: – Ну и я сама – большую часть времени, хотя рабочий день длится здесь убийственно долго.

– Да, я много раз слышала, что работа на ферме требует огромной самоотдачи.

Я оглядываю корзины с овощами, которые мы уже собрали, оглядываю ту огромную часть огорода, где нам еще предстоит работать, и думаю о том, смогла бы я жить на ферме или нет. Думаю, мне еще придется размышлять о таких вещах и о том, на что будет похожа моя жизнь в Норомаре.

Я прикусываю губу. Я всегда хотела стать морским биологом, а в Мире Теней наверняка есть множество интересных форм морской жизни. Но мои плечи тут же поникают, когда я вспоминаю, что здешняя королева, вероятно, прикончит нас, если найдет. Я пока мало что знаю об этом месте, но я уверена – о путешествии к морю речи не идет.

– Да, работа на фермах тяжела, однозначно тяжела, – соглашается она, выдернув меня из размышлений. – Но расскажи мне что-нибудь о себе, Грейс.

– О, мне особо не о чем рассказывать. Мои родители погибли полтора года назад. – Я целую вечность не произносила этого вслух, и это опять как удар под дых. Отчасти потому, что мне кажется невозможным, что их нет уже так давно, а отчасти потому, что мне их не хватает. Очень не хватает.

Общаясь с Мароли, Арнстом и Тиолой, занимаясь вместе с ними тем, чем обычно занимаются в семьях, я вспоминаю все это особенно ясно. Трудно не думать о маме, когда я нахожусь здесь с Мароли. И о моем отце, когда я наблюдаю, как Арнст подкалывает Тиолу. Я уже очень давно не наблюдала вблизи семейную жизнь, и это тяжело – тяжелее, чем я ожидала.

Но опять-таки, я нахожусь сейчас в другом мире. В Мире Теней. Так что стоит ли удивляться тому, что знакомыми мне кажутся здесь только люди? А все остальное словно пришло с другой планеты, из другой галактики, из другой вселенной.

– Мне жаль это слышать, – тихо говорит Мароли.

– Мне тоже. – Я улыбаюсь, чтобы смягчить свои слова. А затем рассказываю ей о дяде Финне, Мэйси и старшей школе Кэтмир.

– Там ты и познакомилась с Хадсоном? – спрашивает она. – В этом самом Кэтмире?

– Да, вроде того. – Не знаю почему, но я не хочу, чтобы эти люди узнали, что происходило с Хадсоном в нашем мире. Ведь если кто-то и заслужил начать все с чистого листа, то это он.

– И он не имеет ничего против того, что ты обладаешь такой магической силой? – Она наклоняется к одной из четырехугольных дынь и ножницами срезает ее с плети.

– Магической силой? – повторяю я. – О нет. Я не такая, как все остальные ученики нашей школы. Я обыкновенный человек, а не сверхъестественное существо. И никакой магической силы у меня нет.

Мароли замирает, так и не срезав дыню, и поворачивается ко мне.

Я ожидаю, что она скажет что-нибудь вроде «это неважно» или «ну, в любом случае магическая сила слишком переоценена». Ведь именно это я говорила себе, когда пыталась понять, как парень вроде Джексона мог захотеть начать отношения с такой девушкой, как я.

Но ничего такого она не говорит, не пытается преуменьшить значение магической силы. Вместо этого она щурит свои прекрасные фиалковые глаза, будто пытаясь заглянуть в самую глубину моего естества, и спрашивает:

– А ты в этом уверена?

– Уверена в чем? – в недоумении спрашиваю я.

– В том, что у тебя нет магической силы. Потому что я хорошо умею распознавать магическую силу, и, даже стоя от тебя на расстоянии, я ясно чувствую, что у тебя ее очень много.

Глава 52

Вымя и выход

– Грейс –

На следующий день я все еще думаю о последнем разговоре с Мароли – после того, как я три часа пыталась доить таго, притом без всякого успеха. Обладай я хоть какой-то магической силой, я бы положила этой хрени конец еще в тот же момент, когда молоко из шестигранного вымени таго обрызгало мне все лицо.

Ее слова о том, что во мне есть магическая сила – это полный абсурд, но то же самое можно сказать почти обо всем, что она наговорила мне сегодня утром.

– О нет, во мне нет никакой магической силы, – сказала я ей, когда она подняла эту тему. – Как ее не было и у моих родителей. Кажется, мой отец был рожден ведьмаком, но он утратил свою магическую силу, когда женился на маме и оставил свой ковен. А у меня ее никогда не было.

– На твоем месте я бы не была так категорична, – ответила она, грациозно двигаясь между грядками и собирая салат, имеющий тот же цвет, что и наши баклажаны. – Магия проявляется по-разному, Грейс.

– Может быть, в Норомаре так и есть, но в моем мире у тебя либо есть магическая сила, либо ее нет. Третьего не дано.

– Хмм. Похоже, ты явилась к нам из на редкость безжалостного мира.

Мне захотелось поспорить с ней, но, по правде говоря, она права. Наш мир и впрямь очень безжалостен – и дело тут не в магии, а в боли.

Но, даже если в этом она права, это вовсе не значит, что она права и насчет всего остального. Потому что у меня однозначно нет никакой магической силы. Иначе я бы наверняка что-нибудь заметила.

У меня мелькает мысль о том, что, когда нас атаковал дракон, я каким-то образом сделала и себя, и Хадсона огнеупорными, но я качаю головой. Скорее всего, хотя я и не понимаю, как это могло произойти, этому есть какое-то простое и логичное объяснение.

Потому что непохоже, чтобы кто-то из моих друзей был способен скрыть свою магическую силу – так каким же образом я могла бы скрыть свою?

И, словно для того, чтобы лишний раз подтвердить мою правоту, в эту минуту Хадсон переносится по лугу туда, где я отдыхаю после дойки под сенью нескольких стройных деревьев с листьями размером со стул, расходящимися веером от стволов. Он преодолевает триста ярдов за то время, за которое я делаю выдох.

Да, такую скорость точно не скроешь.

– Я так и знал, что найду тебя здесь, – говорит он, плюхнувшись на землю рядом со мной и прислонясь спиной к толстому стволу. – Где ты будешь сачковать, увиливая от своих обязанностей.

В ответ я показываю ему средний палец.

– Это что, приглашение? – спрашивает он, подняв брови.

– Приглашение идти в жопу? – парирую я. – Да, именно туда я тебя и приглашаю.

– Ух, сегодня ты, похоже, в ударе, да, Грейс? Я ранен в самое сердце. – Он устремляет на меня свой самый ангельский взгляд. Обычно такой взгляд означает, что он затеял нечто такое, что мне следует начать трястись от страха, но сегодня он и так уже сделал меня.

– На твоем месте я бы очень, очень опасалась того, что случится, когда ты сегодня заснешь, – отвечаю я, выжимая молоко из футболки.

– Да ладно… – Он вскидывает обе руки, изображая невинность. – Это же ты вчера вечером высмеяла меня, сказав, что вампиры не созданы для того, чтобы работать на молочной ферме.

Я закатываю глаза:

– Это вовсе не значит, что я хотела, чтобы сегодня утром ты, не спросив меня, заявил, что я хочу поработать в хлеву.

Он лукаво усмехается.

– Что я могу сказать? Я убежденный феминист, и я никогда бы не стал утверждать, что ты не можешь переплюнуть мужчину.

Он ведет себя нелепо.

Но как бы мне ни хотелось и дальше злиться на него, я не могу этого делать, потому что хорошо помню, как сегодня утром начался разговор по поводу работы на ферме… У меня началась паническая атака из-за мыслей, что это наш последний день на ферме. Арнст сказал, что видел на юго-западе облако пыли, а значит, к завтрашнему утру армия королевы уже будет достаточно далеко и что нам нужно будет попытаться добраться до Адари прежде, чем кто-то сможет найти – и прикончить – нас.

– Ты такой мудак, – бормочу я без всякой злости.

И вдруг поляну оглашает громкий рык. От этого звука у меня волосы встают дыбом, и я оглядываюсь в поисках какого-то не замеченного фиолетового зверя.

Хадсон же просто смеется и похлопывает себя по спине:

– Все путем, Дымка. Грейс не пытается на меня нападать. Просто у нее такой характер.

Ну конечно. Это все та же чертова тень. Я ничего ей не сделала, но почему-то она все равно ненавидит меня. А может, дело в том, что она любит Хадсона, и поскольку мы с ним то и дело обмениваемся оскорблениями, она ненавидит меня просто из принципа.

Как бы то ни было, не очень-то приятно, когда тебя ненавидит существо, которое так любит всех остальных.

– Ей в самом деле обязательно сопровождать тебя, куда бы ты ни пошел? – вздыхаю я.

– Она же моя тень, – отвечает он, пожав плечами.

И я ничего не могу с собой поделать и разражаюсь смехом, чего он и добивался, если судить по его самодовольной улыбке.

– Мароли прислала тебе обед, – говорит Хадсон, ставя между нами небольшую корзинку для пикника. – Я попытался убедить ее, что мы почти не работали и нам не нужен перерыв, но она ничего не желала слушать.

– Говори за себя. – Я раздраженно вскидываю голову. – Лично я провела все утро, орошаемая молоком таго, а у него, должна признаться, не очень-то приятный запах. По-моему, он уже въелся в мои поры.

Хадсон подается вперед и делает вид, будто нюхает меня. Дымка предостерегающе шипит, но я не обращаю на нее внимания. Теперь у меня в отношении этой любимицы Хадсона новый план – я буду делать вид, будто ее не существует, когда она будет мне гадить. А это она делает ежеминутно.

– Ты права, – говорит он, обнюхав меня. – Оно однозначно воняет.

– Надо же. – Я бросаю на него веселый и в то же время оскорбленный взгляд: – Ну, спасибо.

Он достает из корзины еду и две бутылки воды, затем протягивает мне сэндвич и моргает, включив свое обаяние на полную мощность:

– Ну как, мир?

– О нет, никакого мира, Вега. Никакой сдачи в плен. – Я прищуриваю глаза и грозно продолжаю: – Только мщение. И смерть.

– Смерть? В самом деле? А тебе не кажется, что это слишком…

Я вскакиваю на ноги прежде, чем он успевает закончить, и пускаюсь бежать к маленькой лужайке, окруженной деревьями, на другом конце озера. Хадсон следует за мной – как я и ожидала.

Давай, давай, говорю я себе, когда он начинает сокращать расстояние между нами. Еще немного ближе. Еще ближе. Еще… И в самую последнюю секунду я отскакиваю вправо.

И Хадсон с разбега падает прямо в озеро – причем прибрежная полоса, как я выяснила вчера, отнюдь не мелководна. Так что он не просто мочит ноги… нет, он тут же погружается с головой в прохладную лавандовую воду.

Глава 53

Утрись, маргаритка

– Грейс –

– Какого черта? – Хадсон отплевывается, вынырнув на поверхность и отбросив мокрые волосы, облепившие его лоб.

Я смеюсь так громко, что почти не слышу его цветистых ругательств. А когда Дымка начинает истошно выть, я хохочу еще пуще. Если бы я и без того не была для нее самым ненавистным человеком на планете, то наверняка стану им после сегодняшнего дня.

Но Хадсон это заслужил, и еще как. Возможно, теперь мне уже никогда не удастся вымыть из моих волос запах молока таго.

– Я же извинился, Грейс! – ворчит он, быстро подплыв к берегу.

Я складываю руки на груди и смотрю на него со злорадной улыбкой:

– А я не приняла твоих извинений, Хадсон.

– Только смерть. Да, я помню. – Он шумно вздыхает: – Похоже, мне надо было отнестись к твоей угрозе серьезнее.

– Да уж, – соглашаюсь я.

– Рано или поздно я с тобой рассчитаюсь.

– Что-что? – Я прикладываю ладонь к уху: – Я не слышу тебя, ведь ты так громко ноешь.

Его ярко-синие глаза щурятся, превратившись в узкие щелки.

– А мщение – это совсем не весело. Но ты же это понимаешь, да?

– В самом деле? – с невинным видом спрашиваю я. – А я и не заметила.

А затем поворачиваюсь и не торопясь иду к корзинке для пикника, полной еды.

Слышится громкий всплеск, за которым следует визг Дымки. Но не успеваю я откусить кусок от моего сэндвича с сыром из молока таго, как надо мной встает Хадсон Вега, с которого капает вода.

– Ты заслоняешь от меня солнце, – говорю я ему, даже не подняв головы.

– Грейс. – В его голосе звучит нечто такое, что я сразу же перестаю ломать комедию.

И вскакиваю на ноги, испугавшись, что из-за моей шутки я, не желая того, утопила Дымку. Но нет, она по-прежнему тут, все так же сидит, обвившись вокруг мокрых джинсов Хадсона.

– В чем дело?

– Я… – Он испускает шумный вздох. – Кажется, мне нужна помощь.

– С чем? – спрашиваю я и опасливо пячусь. Я знаю, что это может быть частью его извращенной мести – с него станется. Кроме того, если уж дело настолько плохо, что Хадсону пришлось просить меня о помощи, то чем дальше я от него отойду, тем лучше.

– Мне кажется, у меня на спине что-то есть, – отвечает он и, сбросив рубашку, поворачивается ко мне спиной.

Я истошно ору, потому что ничего не могу с собой поделать. Крик рвется из меня сам собой.

– Ни хрена себе! Ни хрена себе! Ни хрена себе! – Я приближаюсь к нему на шаг, просто чтобы окончательно удостовериться, что зрение не обманывает меня. – Ни хрена себе!

– А нельзя ли немного точнее? – говорит Хадсон, причем говорит удивительно спокойно, если учесть ситуацию, а также тот факт, что пока от меня нет никакой пользы.

Черт. Возьми себя в руки, Грейс.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И ухитряюсь сказать:

– Вообще-то это не так уж и страшно.

– По-моему, для такого объяснения время уже ушло, – сухо отвечает Хадсон.

– Да, наверное, ты прав. – Я вздыхаю и собираюсь с силами, готовясь к тому, что мне предстоит. – Прежде всего я хочу сказать, что мне очень, очень жаль. Прости меня, пожалуйста. Я понятия не имела…

– Что там, Грейс? – наконец срывается он. – Что у меня на спине?

– Пиявки. К твоей спине присосалась пара пиявок… – Семь, их семь. – Мне надо, э-э-э, снять их с тебя.

– А ты можешь это сделать? – спрашивает он, и, несмотря ни на что, в его голосе звучит неподдельное участие: – Если тебя это напрягает, то я могу попросить Арнста…

Тогда нам пришлось бы проделать путь до фермы, а мне совсем не хочется, чтобы эти мерзкие твари оставались на Хадсоне хоть на секунду дольше, чем это необходимо. Нет, все нормально. Пиявки есть и в Калифорнии, в озере. И как-то раз моему отцу пришлось снимать их с меня. Так что я знаю, что делать.

Я не говорю ему о том, что потом я еще несколько дней плакала, когда начинала думать об этих мерзких червяках, сосавших мою кровь. Тьфу.

Поскольку сейчас Хадсон стоит ко мне спиной, я даже не пытаюсь подавить бьющую меня дрожь.

– Прости меня, Хадсон, прости. Я бы никогда не сделала с тобой такое нарочно.

– Все путем, Грейс. Просто…

– Просто снять их с тебя? Да, я уже этим занимаюсь, – говорю я и, сделав глубокий вдох, засовываю ноготь мизинца между мерзкой пастью пиявки и совсем, совсем не мерзкой кожей Хадсона.

Она отваливается легко – слава богу, – и я отшвыриваю ее так далеко, как только могу.

– Одну я сняла, – бодро сообщаю ему я, – то есть настолько бодро, насколько я могу, когда к моему горлу подступает тошнота.

– Значит, осталась еще одна? – с сомнением в голосе спрашивает он. Да, знаю, я сказала ему, что к нему присосалась пара пиявок, но, должно быть, он чувствует и остальных и понимает, что их больше.

– Ну, может быть, осталась еще пара, – лепечу я.

Я ожидаю, что он психанет, но он только вздыхает и запускает руку в свои мокрые волосы.

– Не говори мне, сколько их. Просто скажи, когда дело будет сделано.

– Хороший план. – Я снова делаю глубокий вдох и осторожно отделяю от него еще одну пиявку. И еще одну. И еще одну.

Самую крупную пиявку я оставляю напоследок отчасти потому, что боюсь, что она доставит мне самые большие проблемы, а отчасти потому, что мне ужасно не хочется прикасаться к этой твари. Она толстая, черная и присосалась точно к середине левой лопатки Хадсона.

Видимо, я все-таки издала какой-то звук, поскольку Хадсон поворачивается и смотрит на меня:

– Эй, ты в порядке?

– По-моему, это я должна задавать тебе этот вопрос, – говорю я ему и глотаю желчь, поднявшуюся к горлу. – Осталась только одна.

– Ты немного позеленела. Ты уверена…

– Я справлюсь с этим, Вега. Это же я та идиотка, которая сделала это с тобой. И я все исправлю. Тем более что ты ведешь себя так доброжелательно.

И, когда я формулирую это таким образом, мне становится легче собраться. Схватив тело пиявки одной рукой, я засовываю под ее пасть ноготь указательного пальца – потому что эта пиявка слишком велика для ногтя мизинца. Пиявка отрывается с громким отвратительным чавкающим звуком – намного более громким, чем было с остальными, – и я вскрикиваю, отбрасывая ее.

– Вот и все, – говорю я Хадсону и вздыхаю с облегчением: – Но нам придется обработать эти укусы, когда мы вернемся в дом.

– Грейс… – Хадсон пытается перебить меня, но я продолжаю говорить, не слушая его:

– Чтобы в них не попала инфекция. Я постаралась снять их с тебя правильно…

– Грейс, ты меня слышишь… – На его лице отражается беспокойство, как будто ему кажется, что я могу сорваться в любую секунду. Или что я уже сорвалась. Но мне хочется просто положить этому конец, чтобы мне больше никогда, никогда не пришлось думать об этих пиявках. И о том, что они впились в него из-за меня.

К моим глазам подступают слезы, но я сдерживаю их и продолжаю:

– Чтобы они не выпустили в твою кровь большого количества бактерий, но у тебя все равно есть открытые ранки, так что…

– Хватит, Грейс. – Хадсон сжимает мою руку выше локтя, решительно, но не больно. – Все в порядке.

– Если ты не будешь осторожен, в них может попасть инфекция, и я прошу у тебя прощения. Прости меня, прости…

Должно быть, он понимает, что ему не переговорить меня, потому что оставляет эти попытки и просто прижимает к моим губам свой все еще мокрый палец.

– Сейчас моя очередь говорить, – тихо произносит он. – Это понятно?

Я киваю.

– Вот и хорошо. – Он медленно убирает палец, но, судя по выражению его глаз, в случае необходимости он опять запечатает им мои губы. – Во-первых, не бери в голову, со мной все в порядке. Это всего лишь какие-то пиявки. Они не причинят мне вреда, и в раны не попадет инфекция. В этом плане все-таки удобно быть вампиром. Во-вторых, я не сержусь на тебя. Я понимаю, что ты сделала это не нарочно. А в-третьих, твой маневр, из-за которого я оказался в озере, был классным пранком. Я однозначно отплачу тебе за него, но получилось просто обалденно.

– В самом деле? – спрашиваю я, секунду помолчав.

– Однозначно. – Он делает сердитое лицо. – Хотя я предупреждаю тебя – берегись!

– О, я боюсь, – отзываюсь я. – Очень, очень боюсь.

Вот только это не так. Мне совсем не страшно. Кто бы мог подумать, что Хадсон вот так отнесется к этой катастрофе? Из-за него я была вынуждена доить таго, что стало одним из самых неприятных приключений в моей жизни – и я все утро кипела от злости. Я сделала так, что он свалился в озеро, полное пиявок (о чем я не знала), но его больше беспокоит мое огорчение, чем тот факт, что я сыграла с ним такую гнусную шутку.

Это создает еще одну проблему.

Этот парень начинает мне очень нравиться, и я понятия не имею, что мне с этим делать.

Глава 54

У него голодные глаза

– Хадсон –

Грейс все еще бледна, но не так ужасно бледна, как еще несколько минут назад, поэтому я наконец отхожу назад. Если бы я знал, что эти пиявки так ее расстроят, то помалкивал бы до тех пор, пока мы не вернулись бы в дом. Но, с другой стороны, приятно осознавать, что ей не все равно.

Дымка, державшаяся на удивление тихо с тех пор, как я спас ее из озера, восприняла тот факт, что я отступил, как своего рода команду. Потому что она начинает нападать на Грейс, как будто наступил конец света – и во всем этом виновата Грейс.

Я не могу понять, что именно она говорит, как этого не понимает и Грейс, но это не мешает маленькой тени проявлять агрессию. Она рычит, визжит – и с каждым рыком немного наступает на Грейс, пока та – которая в своих спорах со мной никогда не отступает – не начинает пятиться. И вскоре на каждый шаг, который Дымка делает в сторону Грейс, она делает два шага назад.

Я давно не видел ничего смешнее. И это еще до того, как Грейс смотрит на меня и говорит:

– Хадсон, ты не мог бы мне немного помочь?

– По-моему, Дымка и так неплохо справляется, – отвечаю я и прислоняюсь к ближайшему дереву, чтобы насладиться представлением. – Не так ли, моя девочка?

Дымка издает вой, который – я почти в этом уверен – означает согласие, затем снова поворачивается к Грейс и продолжает орать на нее.

– Хорошо, хорошо, Дымка, я поняла. – Грейс примирительно протягивает руку, но тень игнорирует ее. – Я уже извинилась перед ним – так не могла бы ты отстать от меня?

Дымка шипит на нее, и Грейс, прищурившись, шипит в ответ.

– Она же понимает, что мы друзья, не так ли? – спрашивает она.

Сам этот вопрос и выражение ее лица, когда она задает его, так меня удивляют, что я отвечаю прежде, чем успеваю подумать:

– А это так, Грейс? Мы друзья?

Ее изумленный взгляд встречается с моим, но я не понимаю, почему она так удивлена. Ведь по меньшей мере пятьдесят процентов времени я убежден, что она хочет одного – чтобы я исчез или умер.

– Я думала, что мы друзья, – шепчет она.

В ответ на это Дымка шипит на нее снова. Но теперь поведение тени уже не кажется мне смешным. Как и явный дискомфорт Грейс.

– Дымка! – зову я тень таким твердым тоном, что она поворачивается и смотрит на меня. – Оставь Грейс в покое.

Дымка вопит, как злой кот – громко и с досадой, – и поворачивается ко мне спиной. Но все-таки перестает орать на Грейс, так что я доволен.

– Спасибо, – говорит Грейс, немного принужденно.

Я хочу извиниться, хочу сказать ей, что, конечно же, мы друзья, но, по правде говоря, я не знаю, что мы такое. И думаю, она тоже этого не знает.

– Ты хочешь пойти обратно? – спрашиваю я.

– По-моему, ты говорил, что Арнст предложил нам отдохнуть после обеда?

– Да, верно. – Я пожимаю плечами: – Я просто не знал, захочешь ли ты провести это время со мной.

– По-моему, это мне следует задать тебе такой вопрос, – отвечает она. – Ведь это из-за меня в тебя впились все эти пиявки.

– Точно сказано. Увидимся позже. – Я иду прочь.

– Возьми хотя бы бутылку воды, – кричит она мне вслед.

Я разражаюсь смехом – не могу удержаться. Вот она, Грейс, которую я знаю и которая иногда мне нравится. И которая никогда не сдает назад, даже когда пытается загладить вину.

– Что? – с невинным видом спрашивает она. – Здесь жарко.

Она вешает мне лапшу на уши, и мы оба это знаем, но я не ставлю ей это в упрек. Вместо этого я беру протянутую бутылку воды и сажусь на траву рядом с ней – к громогласному недовольству Дымки.

Я протягиваю тени руку, и поначалу мне кажется, что сейчас она укусит ее. Но нет, она ползет по моей руке и обвивается вокруг моего левого бицепса.

Между тем Грейс достает из корзинки свой сэндвич, но откусывает только пару кусков, после чего заворачивает его и убирает обратно.

– Ты не голодна? – спрашиваю я.

– Именно об этом я и хочу поговорить.

– Значит, эта бутылка воды была нужна не просто для того, чтобы меня задобрить. – Я изображаю удивление.

Она только картинно закатывает глаза.

– Я говорю серьезно, Хадсон.

– Ты хочешь поговорить о голоде?

– Я хочу поговорить о твоем голоде, – отвечает она. – Глядя на этих пиявок, я поняла…

– Погоди. Вид пиявок навел тебя на мысль о том, как я пью кровь? – Я не знаю, веселиться мне или чувствовать себя оскорбленным. Возможно, и то и другое. Скорее всего, и то и другое. – Какого черта? Что же Джексон делал с тобой?

Она снова заливается смущенным румянцем, и на этот раз он покрывает и ее шею, и маленький участок груди в вырезе футболки Мароли.

– Боже! – Она прижимает ладони к щекам, чтобы охладить их – но ее румянец только становится гуще. – Я не это имела в виду!

– Понятно. – Я жду, когда она скажет что-нибудь еще – что угодно, – но она просто сидит и смущенно смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пока я наконец не говорю: – Тогда что же ты имела в виду?

– Я имела в виду, что эти пиявки пили твою кровь, – наконец отвечает она сквозь сжатые зубы. – Кровь, которую ты наверняка никак не можешь позволить себе потерять, ведь ты не…

– Не пил кровь два с половиной года, – договариваю я.

– Вот именно. Это долго.

Да уж – и еще как. Но в этом и суть, верно? Я очень, очень старался, чтобы она не поняла, каково это – быть таким голодным.

– Все в порядке, Грейс. Я в порядке.

– Я знаю – это очевидно. Я просто хотела сказать, что если ты…

– Если я?.. – Я понятия не имею, к чему она клонит.

Она делает глубокий вдох, как делает, когда нервничает особенно сильно, и теребит потрепанные края штанин. Несколько раз она прочищает горло. И наконец говорит:

– Я просто хотела сказать, что, если ты голоден и тебе необходимо поесть, ты можешь… – Она снова прочищает горло. – Ты можешь попить мою кровь.

Глава 55

В страхе перед королевой теней

– Хадсон –

Как только до меня доходит смысл ее слов, мои клыки тут же выдвигаются.

Голод, который я игнорировал с тех самых пор, как мы вышли из моей берлоги, пронзает меня со страшной силой, и я едва удерживаюсь от того, чтобы поймать Грейс на слове. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Но нет, это беспонтово. Она не какой-то случайный донор крови с улицы. И она также не мой человек. Не в этом смысле. Пусть я больше не могу читать ее мысли, но я вижу, что она просто чувствует себя виноватой, и я ни за что не воспользуюсь этим. Ни за что не стану пить ее кровь, когда она так психует от этой мысли, что едва может выдавить из себя слова.

А потому, хотя каждая клеточка моего тела требует, чтобы я выпил ее крови, я качаю головой и говорю:

– Тебе необязательно это делать. Я же уже сказал, что со мной все в порядке, Грейс.

– Я знаю, что мне необязательно что-то делать, – отвечает она. – Я просто говорю, что если тебе нужно попить кровь, то я здесь к твоим услугам.

– Хорошо. Спасибо. Я это учту. – Я знаю, что произношу это слишком резко, но черт, черт! Что же мне делать, когда мне сейчас хочется сказать одно: «Да, конечно».

От моего тона ее лицо становится бесстрастным.

– Прости, если я перешла границы. Я вовсе не пыталась…

Черт.

– Все в порядке, Грейс. Я благодарен тебе за твое предложение. Честное слово. Но спасибо, нет.

Ее большие карие глаза всматриваются в мое лицо, словно ища чего-то. И я впервые замечаю золотистые искорки в самом центре ее радужек. Они прекрасны! Она сама прекрасна, с этим своим упрямым подбородком и всем остальным.

– Итак, – говорит Грейс наигранно бодрым тоном. – Что ты хочешь… – Она замолкает при виде Арнста, который бежит по лугу, размахивая руками, как будто пытается делать знаки самолету, чтобы помочь ему совершить сложную посадку.

– Грейс! Хадсон!

Мы оба вскакиваем на ноги, но на сей раз я не жду Грейс, а сразу переношусь по лугу, и мое сердце неистово бьется в груди.

– Что стряслось? Мароли и Тиола в порядке?

– Да, с ними все нормально, – задыхаясь, выговаривает Арнст и упирается ладонями в колени, пока его легкие усиленно работают, пытаясь втянуть в себя воздух.

Мне трудно в это поверить. Раз он бежал сюда так быстро, что теперь задыхается, то что-то точно пошло не так. Просто я еще не знаю, что именно.

– В чем дело? – спрашивает Грейс, подбежав к нам.

Я качаю головой, но тут замечаю, что Арнст несет на плече большой рюкзак. При виде этого рюкзака во мне начинает шевелиться какая-то смутная тревога. Я не знаю, что именно тревожит меня, но я точно начинаю нервничать.

Глаза Арнста округляются, и он выдавливает из себя:

– Простите.

Это почти наверняка означает: «Вы в полной жопе».

Но Грейс не видит того, что вижу я. Во всяком случае пока. Она слишком обеспокоена состоянием своего друга, чтобы заметить, что что-то не так. Вместо этого она гладит его по спине и говорит:

– Все в порядке. Просто отдохни минутку.

– Я не могу, – отвечает он, наконец выпрямившись. – И вы тоже не можете. Вам обоим надо уходить. Прямо сейчас.

– Уходить? – повторяет Грейс, озадаченно глядя на меня.

– Нам надо покинуть эту ферму, – говорю я ей. В мою кровь уже поступает адреналин, и я едва удерживаюсь от искушения закинуть Грейс себе на спину и перенестись подальше отсюда.

– Я не понимаю. – Грейс смотрит то на Арнста, то на меня. – Я думала, что мы ждем, когда Мароли получит весточку от своей подруги…

– Она выдала нас, – мрачно отвечает Арнст. – Она сообщила Королеве Теней, что барьер смогли преодолеть двое чужеземцев. И королева прислала сюда отряд солдат, чтобы арестовать вас и доставить к ней.

– Арестовать нас? – повторяет Грейс.

– Мы сказали им, что вы уже ушли, но они нам не верят. Они хотят обыскать ферму. Сейчас Мароли и Тиола показывают им наш амбар. Они задержат их там подольше, чтобы дать вам возможность уйти как можно дальше. – Он сует мне в руки рюкзак. – Но вам нужно уходить – прямо сейчас.

Я киваю, но мой взгляд устремлен на ферму, – я стараюсь использовать мое сверхострое вампирское зрение, чтобы определить, увидели ли нас уже солдаты или нет. Пока что Мароли, кажется, удается отвлекать их внимание на дальнем конце фермы.

Арнст продолжает:

– Вам надо перейти через горы, но ни в коем случае не идите по главным дорогам, двигайтесь напрямик. Когда вы перейдете через них, вам надо будет пройти пятьдесят миль на восток и попасть в городок Адари. Мы вам уже рассказали, что им управляет чужеземец, которому удается не пускать туда Королеву Теней. Это ваша единственная надежда.

– Адари, – повторяю я, гадая, не ловушка ли это. Хотя не все ли равно? Ведь, как ни крути, больше нам некуда идти.

В глазах Арнста что-то мелькает, но пропадает так быстро, что я не успеваю определить, что это. Гнев? Стыд? Хотел бы я это знать. Быть может, я бы лучше понимал, что нам делать, если бы задал ему свои вопросы о Королеве Теней прежде, чем мне помешала Грейс.

– В этом городке раньше жила Мароли, – напоминает нам Арнст. – Так что я провел там немало времени. Это хороший городок, населенный хорошими людьми, – заверяет он нас. – Местной гостиницей владеет ее брат, и в этом рюкзаке есть письмо для него. Мароли написала его сама. Когда вы доберетесь туда, отдайте ему это послание, и он вам поможет.

Он начинает пятиться.

– В передний карман рюкзака я положил деньги – их не так много, но на них вы сможете купить себе еду и одежду и заплатить за несколько ночей в гостинице. Удачи, – заключает он, но вид у него такой мрачный, что это звучит скорее как предостережение, чем как пожелание успеха. Это впечатление усиливается, когда он, секунду помолчав, добавляет: – Пусть ваш путь всегда озаряют солнца.

Затем он поворачивается и пускается бежать обратно, а мы с Грейс остаемся, глядя друг на друга и на рюкзак, с которым ни она, ни я не знаем, что делать.

Глава 56

На закорках

– Грейс –

– Что же нам делать? – спрашиваю я Хадсона, чувствуя, что меня охватывает паника.

Он все так же спокоен – и я пытаюсь убедить себя, что это хорошо – но, по правде говоря, Хадсон всегда сохраняет спокойствие, так что отсутствие у него признаков страха абсолютно не связано с его представлением о том, насколько наше положение может быть опасным.

Прежде чем он успевает ответить, Дымка испускает самый жалобный вой, какой я только от нее слышала. Она отпускает бицепс Хадсона, бросается к его ногам и вцепляется в них так крепко, как только может.

Когда она обвивает его ноги, он смотрит на меня с паникой и тоской в глазах, но я не знаю, что ему сказать. Раз мы должны спасаться бегством, брать с собой самую шумную и громогласную тень на свете, наверное, не лучшая идея. Но, с другой стороны, если мы попытаемся оставить ее здесь, это тоже будет нелегко. И к тому же разлука разобьет ее маленькое сердечко.

Мне знакомо это чувство. Братьев Вега очень трудно забыть.

Наконец, движимый отчаянием, Хадсон опускается на корточки рядом с ней и гладит ее по спинке.

– Все будет хорошо, – говорит он ей. – Я тоже буду по тебе скучать.

Вместо ответа она бросается в его объятия и сжимает его еще крепче. Она не плачет – что удивляет меня, – но, быть может, это потому, что она понимает: слезами делу не поможешь. И ничем не поможешь.

Я нервно смотрю на другой конец луга.

– Она производит слишком много шума, Хадсон.

– Да, я это знаю, Грейс, – отвечает он, и в каждом его слове звучит отчаяние. – Мне надо уйти, Дымка. Прости меня, мне очень жаль. – Затем он наклоняется еще ниже и шепчет: – Я люблю тебя, – шепчет так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его.

Но, может быть, он и не хотел, чтобы я услышала его. Надо думать, по его мнению, это плохо для его имиджа, если я увижу, что он такой размазня, когда речь идет об этой маленькой умбре, которая привязалась к нему. Возможно, в глазах его семьи это и впрямь бросило бы на него тень – если вспомнить, что его мать так жестоко расцарапала лицо Джексону, своему младшему сыну.

Но в моих глазах? Для меня это еще оно подтверждение того, что в этом парне есть много такого, о чем я и помыслить не могла, когда мы только очутились в его берлоге. Много такого, о чем никто не подозревает.

Внезапно из чащи деревьев на краю луга доносится шум. Хадсон тут же вскидывает голову и отпускает Дымку.

– Иди, – говорит он ей. – Давай!

Судя по ее виду, она хочет возразить, но, видимо, слышит в его голосе твердость, поскольку пускается бежать по лугу в сторону озера, все так же плача и воя.

Треск в подлеске становится громче, и я смотрю на Хадсона и опять спрашиваю:

– Что же нам делать?

– Бежать.

На сей раз он не спрашивает меня, хочу ли я, чтобы он нес меня, когда мы будем переноситься. Вместо этого он просто взваливает на мои плечи тяжеленный рюкзак и сажает меня к себе на закорки.

Как только я обхватываю его руками и ногами и он чувствует, что я крепко держусь за него, он трогается с места так быстро, что я едва не падаю на землю.

– Держись! – кричит он и, похоже, с каждым новым шагом наращивает скорость, до тех пор, пока все, что проносится мимо нас, не сливается в одно пятно.

Когда мы оказываемся среди деревьев на противоположной стороне луга, я оглядываюсь – и вижу, как на луг выбегает отряд солдат.

– Они заметили нас? – спрашивает Хадсон, ускорившись еще больше.

– Они направляются не в эту сторону, так что вряд ли.

– Отлично.

Я снова поворачиваюсь лицом вперед, и тут до меня доходит.

– Погоди, – говорю я. – Ты же бежишь не туда. Арнст сказал, что нам надо перейти через горы.

– Я знаю, что он сказал.

Но он даже не пытается повернуть назад.

– Ты думаешь, он лжет? – спрашиваю я. – Зачем ему было напрягаться и предупреждать нас насчет этих солдат, если он хотел надуть нас?

– Не знаю, – мрачно отвечает Хадсон. – Но я не в том настроении, чтобы верить кому-то на слово.

И то верно. Сама я тоже не очень-то настроена на доверие.

– И в чем же состоит твой план? Помимо того, что нам нужно бежать со всех ног?

Он ускоряется еще больше.

– В этом и состоит план.

– Понятно. Этого я и опасалась.

Хадсон мчится во весь опор, мчится миля за милей со мной на закорках. Я стараюсь давить своим весом на его спину как можно меньше, но я мало что могу сделать – разве что держаться за него покрепче, чтобы он не беспокоился о том, что я могу упасть.

Самой мне тоже совсем не хочется об этом думать – только не на такой скорости. Впервые в моей жизни, я начинаю понимать, каково это – быть пилотом «Формулы-1» – и должна признаться, что мне непонятно, как это может кому-то нравиться. Ведь любая ошибка может означать скорую и неминуемую смерть.

Но от этой мысли во мне начинает зарождаться паника, а если я психану, это точно никак не поможет Хадсону. И совершенно точно не поможет нам остаться в живых. Поэтому я выкидываю эту мысль из головы и, крепко держась как за Хадсона, так и за мое самообладание, заверяю себя, что все почти окончено.

Что ж, когда-нибудь этому и в самом деле настанет конец.

Но не сейчас.

Впервые с тех пор, как Мароли сказала мне, что у меня есть магическая сила, мне хочется, чтобы это было правдой. Будь у меня магическая сила, я бы придумала способ пустить ее в ход, чтобы отогнать подручных Королевы Теней и сбить их со следа, чтобы оградить нас с Хадсоном от угрозы.

Я не знаю, как долго бежит Хадсон, ведь время кажется чем-то нереальным, когда мир проносится мимо с такой быстротой, что все в нем сливается воедино.

Но один раз Хадсон замедляет бег, и я замечаю широкую и глубокую расселину в земле прямо перед нами. Мое сердце стучит, как отбойный молоток, когда он снова наращивает скорость, и я понимаю, что он задумал.

– Что ты… – Я осекаюсь, когда он перемахивает через эту расселину, словно чертова газель.

А затем перескакивает через еще одну пропасть, еще более широкую, чем первая.

Я вскрикиваю – не могу удержаться – и утыкаюсь лицом в его плечо. Есть такие вещи, которые девушке совсем не обязательно видеть, особенно если она куда больше подвержена капризам гравитации, чем Хадсон.

Проходит где-то два часа, когда мы наконец оставляем усеянную валунами местность позади. Мои руки и ноги совсем занемели, но я не жалуюсь, ведь это Хадсон несет меня, а не наоборот. Но я устала, и мне бы не помешала передышка.

Я невольно начинаю гадать, в самом ли деле Хадсон больше не может читать мои мысли, потому что уже через пять минут он наконец останавливается, чтобы передохнуть. Это должно было бы обрадовать меня, но разогнуть ноги после двухчасового пребывания у Хадсона на закорках мне совсем нелегко.

Однако мне все-таки удается это сделать, и с некоторой помощью Хадсона я даже ухитряюсь не упасть на пятую точку, когда мои ноги вновь касаются земли. Но ухитряюсь с большим трудом, и, когда Хадсон поворачивается ко мне, на его лице отражается чувство вины.

– Прости меня. В следующий раз остановимся раньше, чтобы у тебя было время отдохнуть.

– Я больше беспокоюсь не о себе, а о тебе. – Впервые на моей памяти Хадсон взмок. К тому же он выглядит бледнее, чем обычно, его щеки немного посерели, а губы, обыкновенно ярко-красные, приобрели синюшный оттенок, что внушает тревогу. – Как ты?

– В порядке. – Он небрежно пожимает плечами, давая понять, что это пустяки. – Мне просто надо несколько минут передохнуть.

– Отдыхай столько, сколько тебе нужно, – отзываюсь я, опустившись – а вернее, рухнув – на землю.

Деревья, окружающие нас, похожи на те, которые росли возле озера, – можно сказать, что они стоят вверх ногами, метя ветвями землю, – так что получается густая тень, в которой можно спрятаться. И мы стараемся по мере возможности защититься от безжалостного солнца, но я уверена, что скоро оно все равно нас сожжет.

Или же мы погибнем от жажды.

Хотя… возможно, Арнст подумал и об этом. Сев, я берусь за рюкзак и вытаскиваю его из-под головы Хадсона.

– Эй, – ворчит он, – он же мне нужен.

– Ага, в качестве подушки. – Я закатываю глаза: – А я могу найти ему применение получше.

Он начинает протестовать, но, увидев, что я расстегнула рюкзак и копаюсь в нем, перестает жаловаться.

– Ну что, там есть что-то полезное?

– Вообще-то да. – Я кидаю ему одну из шести бутылок воды, сложенных в рюкзак Арнстом, а сама беру другую. – Только не пей все за один раз.

Хадсон только молча отвинчивает крышку и выпивает полбутылки одним долгим глотком.

– А еще есть? – спрашивает он.

– Да, несколько.

В ответ он кивает и допивает воду, затем снова ложится на землю и закрывает глаза.

Я беспокоюсь за него.

Я еще никогда не видела его таким уставшим – у него очень-очень утомленный вид. Правда, справедливости ради стоит заметить, что на протяжении большей части нашего знакомства мы были вместе заперты в комнате, не делая ничего или почти ничего, так что уставать нам было просто не от чего.

Но даже на ферме или после той жестокой схватки с драконом он не казался таким измотанным.

– Эй, – говорю я после нескольких томительных минут, когда он продолжает лежать без движения. – Ты в порядке?

Он открывает один глаз и смотрит на меня с подозрением.

– Да. А что?

– Не знаю. Просто у тебя такой вид…

Он закрывает глаз.

– Будто я пробежал двести миль, неся кого-то на закорках? – Он говорит это таким язвительным тоном, что я могла бы рассердиться, но, по-моему, он делает это нарочно – это отвлекающий маневр, чтобы сбить меня со следа.

Но я на это не поведусь. Только не теперь, когда наше спасение – и наша безопасность – зависят от того, хватит ли ему здоровья и сил, чтобы перевалить через эти горы. Несколько раз Хадсон замедлял свой бег, чтобы сообщить мне, что большую часть пути он направлялся на север, но в конечном итоге повернул на восток, в сторону Адари. Я не знаю, как далеко мы от этого городка, но думаю, мы все еще находимся примерно в тридцати милях к западу и в пятидесяти милях к северу от него – и между нами и ним все еще возвышается скалистый горный хребет.

– Тебе надо попить крови. – Теперь это уже не вопрос, а утверждение.

Он тяжело вздыхает.

– Я в порядке.

– Ничего ты не в порядке – это очевидно. И да, я провела в Кэтмире только пару недель, но за это время я ни разу не видела, чтобы кто-то из тамошних вампиров выглядел так, как ты выглядишь сейчас.

Он торопливо садится.

– Прости, что я недотягиваю до стандарта, который задал твой драгоценный Джексон.

– Я вовсе не это имела в виду, и ты это знаешь. Я просто беспокоюсь за тебя…

– А ты не беспокойся. – Он встает на ноги – и что? Я что, должна сделать вид, будто не вижу, как он шатается? – Я справлюсь.

– Почему ты такой упрямый? – спрашиваю я. – Неужели тебя действительно так напрягает мысль о том, чтобы попить моей крови? Обещаю тебе, я не стану вкладывать в это какой-то дополнительный смысл.

– Ага, ведь именно этого я и боялся. – Он картинно закатывает глаза: – На тот случай, если ты не заметила, принцесса, мы с тобой сейчас в бегах.

– Я это помню, – говорю я ему сквозь стиснутые зубы. Я не стану с ним ссориться. Я не стану с ним ссориться. Я превращаю эти шесть слов в свою новую мантру и делаю глубокий вдох и медленный выдох. – Я также знаю, что ты переносишься вместе со мной, а значит, тебе необходимо восполнить ту энергию, которую ты тратишь. Это же просто научный факт.

– Ага, – соглашается он. – А знаешь, какой еще есть научный факт? – Он показывает на небо. – В этом гребаном мире солнце никогда не заходит. И поскольку после целых двух недель в Кэтмире ты явно стала экспертом по вампирам, то будь добра, скажи мне, как твой план будет работать, если это гребаное солнце никогда не заходит?

Черт. Я смотрю на него и моргаю.

– Я совсем забыла, что, если вампиру выпить человеческой крови, он не может находиться на солнце.

– Вот именно. – Он засовывает руки в карманы, глядит на горы, и на его челюсти ходят желваки.

– Однако у нас все равно остается проблема – ты не сможешь проделать весь путь через эти горы, если не поешь. Если ты не утолишь свой голод, тебе станет хуже.

– Я это понимаю. Когда мы доберемся до гор, там наверняка найдутся какие-то дикие животные, кровь которых я смогу пить. – В его голосе не звучит энтузиазм, и меня это не удивляет. Надо думать, перспектива попить кровь дикого животного, на которое мы когда-нибудь наткнемся, вряд ли кажется ему более привлекательной, чем мне – перспектива поесть мяса этого животного.

Но, как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер. По крайней мере Хадсон признает, что проблема существует, и понимает, что нам надо ее решать. Вот что важно.

– Ты готова продолжать путь? – спрашивает Хадсон, подобрав с земли пустую бутылку.

– Да. Хочешь, я какое-то время буду идти сама?

Он бросает взгляд на горы перед нами, огромные, фиолетовые и имеющие чертовски грозный вид, затем смотрит на меня с легкой ухмылкой.

Я понимаю, к чему он клонит. Даже не будучи фанаткой пешего туризма, я вижу, что в этих горах полно отвесных скал, на которые надо взбираться, потому что пешком их не преодолеть. А если учесть, что у нас нет никакого альпинистского снаряжения, я на девяносто процентов уверена, что я погибну в первый же час.

Но я все равно готова попытаться – особенно если Хадсон будет внизу, чтобы подхватить меня, когда я упаду, – я нисколько не сомневаюсь, что он сделает это и, вероятно, не раз.

– Не беспокойся, Грейс, – говорит он, секунду помолчав. – Я не упаду и не уроню тебя.

– Я рада это слышать, – сухо отвечаю я. – Ведь если ты упадешь, мы оба разобьемся.

– Разве ты не слышала? Тебя убьет не падение, а…

– Отскок, – одновременно с ним произношу я. – Ага, но я никогда по-настоящему в это не верила.

Он смеется.

– Я тоже. – Затем он садится на корточки. – Вы воссядете в свою колесницу, миледи?

– Только ты можешь окрестить себя колесницей, – фыркаю я и, закинув рюкзак за спину, сажусь к нему на закорки.

– А как мне себя называть? – спокойно спрашивает он. – «Феррари»?

Я смеюсь, обвив его руками и ногами – и не обращаю внимания на то, что мои тазобедренные суставы протестуют против перспективы провести в этом положении еще несколько часов. Не так сильно, как они протестовали бы после спуска с гор, но все же. Они чувствуют себя не в своей тарелке. Совсем.

– А теперь мы взберемся на эти горы, – говорит Хадсон. И приступает к решению этой задачи.

Глава 57

Учебные пособия отдыхают

– Хадсон –

Когда я начинаю карабкаться на еще одну отвесную скалу – очередную из нескончаемой череды, я наконец признаюсь себе, что еще никогда в жизни так не уставал.

Такого не было даже тогда, когда в мои детские годы я затеял ту кошмарную голодовку, поскольку был уверен, что, если продержусь достаточно долго, мой отец перестанет ежемесячно мучить меня.

Если он узнает, что я настолько терпеть не могу, когда меня хоронят заживо, что готов поставить под угрозу свою жизнь, думал я, то он, конечно же, положит этому конец. Хотя бы ненадолго.

Это не сработало. Но я вынес из этого два урока.

Во-первых, я понял, что во мне моему отцу всегда было дорого только одно – то оружие, в которое он так усиленно старался меня превратить. А во-вторых, я усвоил, что голодать опасно.

После восьмимесячной голодовки я сорвался. Было раннее утро после того, как мой отец выпустил меня из моего Сошествия, и я все еще ощущал головокружение и дурноту. И к тому же умирал от голода.

Мою переднюю убирала одна из наших горничных из числа обыкновенных людей, и она уронила на пол стеклянное блюдо. Начав собирать его осколки, она порезалась. Комнату наполнил запах крови, и я не смог сдержаться и набросился на нее.

Каким-то образом я сумел остановиться до того, как выпил всю ее кровь, но все же подошел к этому слишком близко. Да, каждое человеческое существо, работающее при Дворе Вампиров, дает согласие на то, чтобы вампиры пили его кровь, и я об этом знал, но от этого мое чувство вины не стало меньше.

Она не сопротивлялась, она даже не пыталась мне помешать. У меня имелось ее согласие. Но я все равно едва не убил ее. Я все равно выпил у нее слишком много крови.

В тот раз это произошло через восемь месяцев. Теперь же я не пил кровь два с половиной года, сразился с драконом и пробежал больше двухсот миль с самой высокой скоростью, с которой я когда-либо бегал. Голод терзает мои внутренности, как дикий зверь. Каждый вдох приносит мне мучения.

Я могу держать его в узде, но только при условии, что не стану пить кровь Грейс. Я не смогу сдержаться, если почувствую ее вкус. Она думает, что я проявляю упрямство, но она понятия не имеет, каково мне в эту минуту.

Я наконец добрался до середины этой скалы и ищу в камне такое отверстие или выступ, чтобы можно было схватиться за его край и подтянуться. В конце концов я нахожу такую опору слева футах в трех, где и рассчитывал. Однако она находится так высоко, что мне нужно напрячь все силы, чтобы дотянуться до нее, и я знаю, что это будет трудно. Не совсем невозможно – на свете для меня мало невозможного, – но и не легко.

– Держись, – бормочу я, обращаясь к Грейс, которая кивает, так что ее волосы, пахнущие земляникой, щекочут мой нос.

Затем она, выполняя мою команду, обхватывает меня еще крепче. И из-за этого прижимается ко мне теснее. Возможно, это было не лучшее предложение с моей стороны.

Впрочем, у меня все получается не лучшим образом, когда я голодаю.

И все же, когда она предложила мне попить ее крови, это тронуло меня так, как мало что трогало в жизни. Она была очень смущена, когда заговорила об этом, но все-таки сделала это. Ради меня.

Ища очередную опору, я говорю себе не преувеличивать значения ее предложения. Говорю себе, что с ее стороны это была просто жалость.

Мне не нужна жалость. Ни от кого, и уж тем более от Грейс. Ведь я знаю – она никогда не смотрела так на моего брата.

Нет, она хочет, чтобы Джексон пил ее кровь. А мне она готова позволить пить ее только из чувства долга. Из чувства вины. Из жалости.

Я не должен брать то, что она мне предлагает – на это есть масса причин. Не должен и не стану. Я это не приму. И не важно, насколько я голоден и насколько хорошо от нее пахнет, когда она прижимается ко мне.

А от нее пахнет в самом деле хорошо, очень хорошо. Да, к этому добавляется и запах молока таго, но, несмотря на это, чувствуется, что от ее кожи исходит другой, более изысканный аромат.

Он отдает цветами, корицей и теплым летним днем и затапливает все мои рецепторы всякий раз, когда я делаю вдох. И еще приятнее мне от того, что ее руки и ноги обхватывают меня и ее безупречные формы прижимаются к моей спине.

Черт. Мне хватает ума понимать, что я не должен думать о ней вот так. Но я не могу ответить на вопрос, действительно ли я так думаю или же это голод заставляет меня хотеть ее во всех запретных для меня смыслах.

Большую часть времени нас с ней можно назвать только друзьями, но с натяжкой. И то, что в последние два дня она ложится на меня, когда спит, этого не отменяет. Как и то, что она предложила мне попить ее крови.

Все это доказывает только одно – она хороший человек, но я и так это знал. Может, она слишком уж правильная и надоедливая, но человек она точно очень хороший. Однако это не значит, что она думает о том, как моя кожа соприкоснется с ее кожей и как мои клыки будут царапать ее горло прежде, чем я наконец прокушу ее вену.

От этой мысли я утрачиваю концентрацию, и мои пальцы соскальзывают с крошечной выемки, которую мне наконец удалось отыскать.

Черт. Грейс тихо вскрикивает, когда мы начинаем падать вниз, но я не допущу, чтобы кто-то из нас разбился, поэтому что есть сил вцепляюсь в скалу другой рукой. Вдавливаю кончики пальцев глубоко в камень, чтобы удержаться на месте, пока мне не удастся снова найти опору для той руки, которая ее потеряла.

Поскольку я сейчас слабее, чем обычно, эта задача для меня труднее, чем должна бы быть. Но в конце концов мне удается закрепиться в достаточной мере, чтобы продолжить подъем. Это я и делаю, хватаясь то одной рукой, то другой.

И решаю, что раз я сейчас едва не упал с этой скалы, значит, мне точно нельзя отвлекаться.

Вместо того чтобы думать о кудряшках Грейс, о ее улыбке или о том, какая она интересная и забавная, мне необходимо напоминать себе, что в моих чувствах к ней нет ничего особенного. И что она не испытывает ко мне ничего подобного.

И в том предложении, которое она сделала мне, тоже нет ничего особенного. Она бы предложила это любому, кто в этом нуждается. Я ничего не значу для Грейс Фостер, а она ничего не значит для меня.

Не стоит воображать, будто это нечто большее, чем временное перемирие – из этого не выйдет ничего хорошего. Она влюблена в моего брата, а я для нее просто эрзац. И мне не следует об этом забывать.

– Мы уже почти добрались, – шепчет она. Ее горячее дыхание обдает мое ухо, но я не обращаю на него внимания – не обращаю внимания на нее саму – насколько это возможно.

Только так у нас есть шанс добраться до вершины.

Глава 58

Я нахожу пещеру

– Грейс –

Пусть он и голоден, и ослаб, Хадсон Вега все равно смотрится как киногерой из вестерна. Его мускулы перекатываются под кожей, тело напряжено, по шее катится пот, стекая за ворот рубашки…

Если бы я так не беспокоилась за него, это было бы потрясающее зрелище.

Хотя, если честно, это и сейчас кажется мне потрясающим зрелищем. Особенно вблизи. Тем более что Хадсон совсем не выглядит так, будто мне следует беспокоиться за него. Он взбирается на эти горы, как хорошо смазанная машина.

После того как он покоряет пятую отвесную скалу, используя только свои руки, я больше не могу молчать.

– Мне надо тебя спросить – пытаясь взобраться на эту гору, ты нарочно выбираешь самый трудный путь?

– Прятаться нужно там, где тебя вряд ли будут искать, – отвечает он, отыскав еще одну опору для руки на скале, которая мне кажется совершенно гладкой, и подтягивает нас обоих еще на несколько футов вверх.

– Этому учит «Искусство войны»? – интересуюсь я.

Он фыркает:

– Нет, этому учит здравый смысл. И я не пытаюсь взобраться на эту гору. Я взбираюсь на нее.

– Да, ты прав. – Я прочищаю горло и стараюсь не замечать, как в ворот его рубашки стекает еще одна струйка пота. Это же Хадсон. Брат моего – пора это признать – бывшего бойфренда и мой друг. То, что последние четыре часа я провела, прижимаясь к его телу, еще ничего не значит. Кроме одного – он и впрямь по-настоящему порядочный парень.

Он мог бы сильно облегчить себе жизнь, если бы бросил меня. Но вместо этого он спасает нас обоих – хотя это убивает его. Он может твердить, что в порядке, сколько ему влезет, но я ясно вижу, что это дается ему более дорогой ценой, чем он когда-либо будет готов признать.

– Когда мы доберемся до верха этого утеса, – выдавливает из себя он, подтянув нас еще на несколько футов вверх, – мне понадобится новая передышка.

Наконец-то.

– Вообще-то я собиралась предложить, чтобы мы остановились где-нибудь на ночь.

Я ожидаю, что он начнет спорить – ведь мне известно, что он не хочет останавливаться так скоро. Однако он не спорит. Он вообще ничего не говорит – что доказывает, что он ослаб и устал куда больше, чем готов признать.

С другой стороны, любой бы устал после такого дня. Хотя солнце продолжает стоять высоко и палить, сейчас уже почти десять часов вечера. Мы начали работать на ферме в шесть утра, а затем спасались бегством на огромной скорости. Так стоит ли удивляться тому, что мы оба измотаны?

Я смотрю на верх скалы, до середины которой мы добрались. До него еще футов тридцать, что означает, что нам осталось около пяти минут, если Хадсон продолжит взбираться с той же скоростью, что и сейчас. И при условии, что мы не рухнем вниз.

Список того, что может произойти, длинен, если ты висишь над пропастью на отвесном склоне. А я как раз вишу, цепляясь за спину парня, буквально парящего над пропастью на отвесном склоне. Но я рада, что не делаю это в одиночку. А также тому, что делаю это вместе с Хадсоном. Может, он и любит трепать языком, но при этом выглядит настолько уверенным в своих силах, что я не сомневаюсь: каким бы кошмарным ни было это восхождение, он сможет его закончить.

И действительно, через пять минут мы добираемся до верха этого утеса. Теперь мне надо не думать о том, что над нами высится еще более высокий утес. Эту проблему мы будем решать завтра, а сегодня вечером надо заняться поиском укрытия, чтобы солдаты Королевы Теней не заметили нас.

И да, найти воду, потому что скоро она нам отчаянно понадобится.

Хадсон выглядит еще больше вымотанным, чем прежде – если такое вообще возможно, – а потому я сую руку в рюкзак и бросаю ему одну из немногих оставшихся там бутылок воды, пока он сидит, прислонившись к камням, а затем опускаюсь на землю, чтобы посмотреть, что именно Арнст положил в рюкзак.

Оказывается, он положил в него немало припасов, так что неудивительно, что этот рюкзак такой тяжелый. Помимо бутылок с водой в нем лежат две жестянки самодельных батончиков с мюсли, смена одежды для каждого из нас, пара крошечных квадратиков, явно представляющих собой норомарский вариант термоодеял, красный кристалл, с помощью которого Мароли в моем присутствии как-то раз развела огонь, складной нож и небольшой кошель с деньгами.

В конце концов меня начинает терзать такой голод, что я уже не могу не обращать на него внимания. Мне так хочется съесть батончик с мюсли, что я тянусь к жестянке и открываю ее – но затем заставляю себя закрыть ее снова. Я поверить не могу, что так голодна, хотя последние семь часов просто ехала верхом на Хадсоне. Я даже не могу себе представить, насколько голоден он сам, и именно поэтому не могу позволить себе есть у него на глазах.

С усилием сглотнув, я пододвигаю рюкзак к Хадсону, чтобы он смог использовать его в качестве подушки, если захочет.

Но он не хватает его, как я ожидала. Он вообще не шевелится, а значит, он спит, спит крепче, чем когда-либо прежде на моей памяти.

Неотступно думая о том, что мне надо как-то решить проблему его голода, я беру из рюкзака аптечку, затем оглядываюсь, пытаясь понять, где я смогу отыскать воду или укрытие, и в конце концов решаю, что понятия не имею, куда идти.

В конечном итоге я выбираю пойти налево, просто потому что это направление ничем не хуже прочих. А поскольку мне совсем не хочется, чтобы Хадсон сбился с ног, ища меня, я отмечаю свой путь, через каждые два фута роняя на землю полоску пластыря.

Здесь, так высоко в горах, мне кажется, что я могу просто поднять руку и дотянуться до солнца. К тому же здесь ужасно жарко. Если мне удастся найти воду, я смогу обтереться ей. После того, что случилось с Хадсоном в том озере, я не испытываю желания нырнуть в какой-нибудь дикий водоем – только под душ.

Я бреду почти десять минут, прежде чем нахожу нечто стоящее – небольшую пещеру в склоне горы. Вход в нее такой узкий, что я едва не пропускаю его, но что-то подсказывает мне, что это место надо исследовать.

Сначала мне становится страшно – ведь я не знаю, какие дикие звери могут обитать в пещерах Мира Теней. А что, если один из них – а может, и не один – сейчас притаился там? Это вполне вероятно, не так ли? И вообще, в скольких горных пещерах нет никаких обитателей?

Может, и во многих, отвечаю я себе. В очень многих, особенно здесь, ведь мы, похоже, единственные люди, которые когда-либо поднимались на такую высоту. Но ничего, все будет нормально.

Нам нужно какое-то укрытие, чтобы по-настоящему отдохнуть, и эта пещера могла бы подойти нам. Мне надо просто забыть все то, что я видела в ужастиках, и, зайдя внутрь, проверить, подходит нам это место или нет.

Легко сказать, думаю я, но ведь за сегодняшний день Хадсон сумел преодолеть половину этой гребаной горы – с помощью одной только силы воли. Так что сама я наверняка смогу зайти в какую-то там пещеру, не свалившись в паническую атаку.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Затем еще раз. К тому времени, как я дохожу до третьего глубокого вдоха, я уже овладела собой. Это необходимо сделать. Я должна попасть внутрь этой пещеры.

Глава 59

Я узнаю придурка по запаху

– Грейс –

Вход в пещеру такой низкий, что мне приходится опуститься на четвереньки, чтобы проникнуть в нее. Не обращая внимания на острые камешки, впивающиеся в мои ладони, – и на то, что это отверстие узкое, – я заползаю внутрь, молясь, чтобы все закончилось благополучно.

Хоть бы здесь не было никаких диких зверей. Пожалуйста, Господи, пусть здесь не будет никаких страшных зверей, тем более что со мной даже нет Хадсона, который мог бы попить их крови.

Как только я протискиваюсь через узкое-преузкое горлышко, пещера здорово расширяется. Вернее, мне так кажется, ведь здесь очень темно, а фонарика у меня нет. Я чувствую, что это пространство достаточно высокое, чтобы я могла встать в полный рост, не боясь удариться головой, и, когда я раскидываю руки или протягиваю их вперед, они не дотягиваются до стен.

К тому же здесь градусов на двадцать прохладнее, чем снаружи, и, с моей стороны, было бы глупо этого не оценить. Хотя я, разумеется, почувствовала бы себя лучше, если бы могла рассмотреть, что находится дальше.

Я жду несколько минут, чтобы глаза приспособились к темноте, и все это время прислушиваюсь – не раздастся ли какой-нибудь шорох, рычание или дыхание, которое могло бы свидетельствовать о присутствии чужаков. Но через несколько минут, в течение которых я могу слышать только учащенное биение собственного сердца, я понимаю, что все в порядке: здесь нет никого, кроме меня самой.

Это немного не оправдывает ожиданий, но лучше уж так, чем перспектива отбиваться от какого-то дикого зверя. Или от роя насекомых. Или – но я заставляю себя перестать фантазировать прежде, чем мое чересчур богатое воображение пересилит здравый смысл. Снова.

Мне вполне достаточно знать, что эта пещера необитаема, так что я не пытаюсь исследовать ее всю. Вместо этого выползаю наружу, чтобы вернуться к Хадсону. Я все еще не нашла воду – а это необходимо, – но все мои инстинкты настоятельно требуют, чтобы я вывела его из-под солнца в эту пещеру и притом сделала это как можно скорее.

К тому же, возможно, вампиры обладают какой-то сверхспособностью отыскивать воду, о которой я еще не знаю. Я видела и более странные вещи с тех пор, как узнала, что на свете живут сверхъестественные существа.

С каждым шагом усталость наваливается на меня все больше. Я говорю себе, что это просто из-за истощения адреналина, который поступил в мою кровь, когда я заползла в пещеру, но от этого мне не становится легче. Мне хочется только одного – свернуться калачиком под деревом и заснуть.

Но я заставляю себя не закрывать глаза и продолжаю переставлять ноги, следуя по пути, который я отметила пластинками пластырей.

Наконец я вижу самый большой пластырь, который приклеила к подножию первого дерева на моем пути, и ускоряю шаг. Чем скорее я дойду до Хадсона, тем скорее мы сможем добраться до пещеры. А чем скорее мы с ним доберемся до пещеры, тем скорее я смогу поспать.

Когда я возвращаюсь к Хадсону, он все еще спит, и разбудить его оказывается очень нелегко. Но, когда он наконец просыпается и я объясняю ему мой план, он отвечает, что он «за» обеими руками.

– Извини, что я так вырубился, – говорит он мне, встав на ноги.

– Ничего страшного. Думаю, нам просто нужна тень. К тому же, по-моему, было бы разумно уйти с открытого места, где нас могут увидеть.

Он протягивает мне рюкзак, затем опускается на корточки, чтобы я смогла сесть ему на закорки, но я качаю головой:

– Ну уж нет. Ты по-прежнему вымотан. Я пойду сама.

– Сколько времени занял у тебя путь к этой пещере? – спрашивает он, подняв брови.

– Минут десять, – нехотя отвечаю я, поскольку знаю, к чему он клонит.

– Мы доберемся туда за пять минут, если я перенесу нас.

– Да, но… – Я машу рукой, не желая говорить вслух то, что кажется мне очевидным. Он явно истощен, и я не уверена, что он сможет переноситься даже в течение пяти секунд, не говоря уже о пяти минутах.

– Я справлюсь, Грейс. – И, доказывая это, он сгребает меня в охапку вместо того, чтобы продолжать спор. – В какой стороне находится эта пещера?

Я провела с Хадсоном достаточно времени, чтобы понимать, когда спор становится бессмысленным. А потому я подавляю свою тревогу, стискиваю зубы и позволяю ему снова повести себя как настоящий мужчина и перенести нас обоих к пещере.

Чтобы добраться до места, у нас уходит три минуты, а не пять, несмотря на то что по дороге мы собираем рассыпанные пластинки пластырей, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, что не ценю это. У Хадсона нет сил даже для того, чтобы подколоть меня по этому поводу – и слава богу, ведь у меня самой точно нет сил ответить ему.

В результате мы вползаем в пещеру, словно зомби. У Хадсона уходит около двух минут на то, чтобы удостовериться, что кроме нас тут никого нет, прежде чем бессильно осесть на землю. В другое время я бы, наверное, почувствовала себя задетой из-за того, что он не поверил мне на слово, что здесь безопасно, но я не могу не признать, что вампиры видят в темноте куда лучше, чем люди. А поскольку я не хочу никаких ночных сюрпризов, теперь, когда он тоже проверил эту пещеру, я чувствую себя здесь намного спокойнее.

Но я не собираюсь ложиться сразу – вместо этого я достаю один из двух маленьких блестящих квадратиков-термоодеял, которые положил в наш рюкзак Арнст, и расстилаю его на земле, а затем предлагаю Хадсону улечься на него. Он не спит, но вид у него неважный.

Он бледен, измотан и осунулся. Даже его дыхание стало более поверхностным, чем обычно. Мне известно, что вампиры бессмертны, но это же не значит, что они вообще не могут умереть. И в эту минуту Хадсон определенно выглядит так, будто он стоит на пороге смерти. И это совсем меня не устраивает.

Я планировала подождать до завтра, чтобы затеять с ним этот спор, но, судя по его виду, ждать – это не лучший вариант. А если честно, то вообще не вариант.

– Хадсон… – начинаю я, но он обрывает меня:

– Я в порядке, Грейс.

Это его утверждение смехотворно – его смехотворность кажется мне настолько очевидной, что я даже не спорю с ним. Тем более что он произносит эти слова спутанно, невнятно. И вместо этого я делаю то единственное, что, на мой взгляд, может дать результат, то единственное, что покажет ему, что я не против. То единственное, что может заставить его поверить мне.

Потому что, как бы мне ни было трудно уложить это в голове, теперь, когда мы находимся в пещере, а не на солнцепеке, остается только одна причина, мешающая Хадсону утолить свой голод кровью – он не верит, что я искренне хочу, чтобы он взял то, что я ему предлагаю. Он думает, что я делаю это вынужденно, потому, что я боюсь, что он умрет. Хотя если бы даже это было и так, то не все ли равно, Хадсон Вега.

Я вскидываю подбородок. Этот парень должен понять, что я твердо знаю, чего хочу. И если он решит все же не пить мою кровь, хотя будет точно знать, что я согласна, то виноват в этом будет только он сам.

А потому я достаю из рюкзака складной нож, раскладываю его и делаю порез на указательном пальце – совсем небольшой, чтобы выступило несколько капель крови.

А затем жду.

Глава 60

Ощущается как молодость

– Хадсон –

Я чую запах крови еще до того, как понимаю, что сделала Грейс. Сперва я решаю, что что-то ранило ее, и вскакиваю на ноги, ища глазами угрозу. Желая удостовериться, что с ней все в порядке.

Но затем я вижу, что она просто сидит, положив руку на колени. И понимаю, в чем дело.

– Тебе не следовало этого делать, – говорю я ей, чувствуя, как пещеру наполняет ее запах: смесь ароматов корицы, теплого меда и свежести летнего ветерка.

Этот запах так соблазнителен – она так соблазнительна. Но голод внутри меня все нарастает, пока не захватывает меня целиком, обжигая меня, бушуя в моей крови. И я могу думать только об одном – о том, чтобы утолить его. С помощью Грейс – только с помощью Грейс.

– Я этого хотела, – шепчет она.

– Я не хочу причинить тебе вред. – Я засовываю свои дрожащие руки в карманы и делаю шаг назад в тщетной попытке отодвинуться от нее. Мой голос звучит хрипло, царапает, как наждак, когда я признаюсь: – Я слишком голоден, Грейс. И думаю, сейчас я не могу себя контролировать.

– Ты всегда контролируешь себя, – возражает она. И, встав, идет ко мне: – Я убедилась в этом за последний год. И я знаю, что ты не причинишь мне вреда.

– Ты не можешь этого знать. – Я говорю себе сделать шаг назад, говорю себе отойти. Отойти так далеко отсюда – от Грейс, – как только могу.

Но не сдвигаюсь с места. Я просто не могу. Потому что все внутри меня жаждет ее. Нуждается в ее крови, но не только. Мне нужна она сама, нужна так, как никогда никто не будет нужен.

– Все в порядке, Хадсон. – Ее голос звучит мягко, успокаивающе, и я чувствую, что погружаюсь в него вопреки моим лучшим намерениям. – Я надеюсь, что ты не отойдешь слишком уж далеко.

От этих слов мои клыки мигом удлиняются.

– И зря. Я же плохой брат, ты не забыла?

Это испытание, последняя отчаянная попытка отпугнуть ее.

Но Грейс только улыбается.

– Ты вовсе не так плох, как тебе кажется. Но, даже если бы ты в самом деле был плохим, это бы все равно не имело значения. Ты мой друг. И я хочу, чтобы ты это сделал.

Ее слова становятся последней каплей, они заполняют ту пустоту внутри меня, о которой я редко позволяю себе думать. Я перестаю отступать – как физически, так и ментально – и впервые делаю шаг к ней.

Должно быть, именно этого она и ждала – этого шага и того, что он означает. Потому что внезапно она оказывается рядом со мной, в моем личном пространстве.

– Я не знаю, где ты предпочитаешь…

– Кусать? – договариваю я.

Она слегка краснеет, но твердо смотрит на меня и кивает. Затем поднимает руку, отводит свои волосы в сторону и подставляет мне свою яремную вену.

И, черт возьми, как же соблазнительно просто сдаться, притянуть ее к себе, чтобы почувствовать, как все эти ее роскошные формы прижимаются к моему телу, пока я буду пить ее кровь. Но мы с ней не настолько близки – я не настолько ей близок, – и я не знаю, смогу ли я держать себя в руках с такой непомерной сенсорной перегрузкой.

К тому же мне хватает ума, чтобы понять, что Джексон пил ее кровь именно так, и я такой придурок, что в самый первый раз мне не хочется пить ее кровь так же, как это делал он. Да, она делает мне одолжение, это несомненно, но я все равно хочу, чтобы она знала, кто именно пьет ее кровь.

Однако ей я ничего об этом не говорю, а просто протягиваю руку и осторожно отвожу с ее лица упавшие на него волосы. А затем мои пальцы на секунду задерживаются на ее щеке – просто потому, что у меня есть такая возможность.

На ее лице отражается удивление, но, когда я улыбаюсь ей, она улыбается в ответ.

И тут я беру ее за руку.

– Что ты собираешься…

– Все хорошо, – говорю я ей, повернув ее руку так, чтобы стала видна нежная кожа внутренней части ее предплечья.

Я провожу большим пальцем по сетке голубых вен на ее запястье.

– Ты не возражаешь? – спрашиваю я, чувствуя, что мой голод усиливается и угрожает растерзать меня. – Ты все еще можешь передумать.

– Я не передумаю. – Ее губы изгибаются в лукавой улыбке, и она поднимает свое запястье к моему рту. – Делай что хочешь.

– Разве я не всегда делаю то, что хочу? – Затем, чтобы ей не надо было неловко тянуть руку, пока я буду пить ее кровь, я опускаюсь рядом с ней на колени.

На ее лице опять отображается удивление, но она ничего не говорит. И не отстраняется. Однако я все равно медленно наклоняю голову, давая ей возможность передумать. Но она не пользуется этим.

Так что я поднимаю ее руку к моим губам и нежно целую ее в ладонь в знак благодарности.

Когда мои губы касаются ее кожи, по ее телу пробегает дрожь, и она издает тихий гортанный звук. Я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему осознает, что происходит.

Грейс кивает и шепчет:

– Все нормально.

Я тоже киваю, и мои губы постепенно перемещаются с ее ладони на мягкую тонкую кожу внутренней стороны ее запястья. Я лижу ее, чтобы смягчить боль от предстоящего укуса.

Ее опять пробирает дрожь, она резко втягивает в себя воздух, и тут я кусаю.

Мои клыки пронзают ее кожу и мышцы и прокусывают вену. И ее кровь – густая, заряженная энергией, восхитительная – перетекает из нее в меня.

За двести лет моей жизни ничто никогда не имело такого чудесного вкуса.

Глава 61

Пей момент

– Грейс –

Я не знаю, каких ощущений я ожидаю, когда Хадсон кусает меня, но определенно не той бури чувств, которая бушует сейчас в моем теле.

Жар, холод, ощущение силы, ощущение слабости, уверенность, смятение, внутренняя потребность – такая острая. Моя потребность? Или Хадсона? Я не могу их различить – и не могу понять, есть ли между ними разница, – пока наши эмоции усиливают свой накал и сливаются в могучую симфонию потребностей и желаний, которая грозит заставить меня упасть на колени.

Но я знаю – если я сдамся, если позволю себе упасть, Хадсон остановится. А для этого еще рано, слишком рано, если учесть то, как он сдерживает себя.

А если я испытываю такие чувства сейчас, когда он ведет себя так осторожно, что же будет, если он перестанет сдерживать себя? Если он позволит себе пить мою кровь так, как – я это знаю – он жаждет?

Я могу определить это по его рукам, держащим мою руку – они дрожат от усилия сдержать жажду.

Я слышу это по его дыханию – медленному и ровному.

Я чувствую это по напряжению ее тела, пока он припадает к моей руке, беря у меня ровно столько крови, сколько необходимо ему, чтобы выжить.

И хотя часть моего сознания признательна ему за сдержанность, за его осторожность, другая – глубинная – часть моего естества желает, чтобы он сбросил цепи, которыми сковал себя, чтобы он просто дал себе волю.

Я не знаю, откуда во мне берется это желание, и не подвергаю его сомнению – только не сейчас, когда я тону в волне наших общих эмоций.

– Хадсон, – шепчу я, потому что не могу не произнести его имени. Оно бурлит в моей крови, пронзает мою душу, создает связь между нами, к которой я, кажется, не готова, но которой я внезапно начинаю отчаянно жаждать всем своим существом.

При звуке своего имени он поднимает голову, и его взгляд встречается с моим. В нем чувствуются отстраненность, тактичная дистанция, и на мгновение мне начинает казаться, что я неправильно его поняла. Что все эти эмоции, бурлящие во мне, принадлежат только мне самой. Но чем дольше мы смотрим в глаза друг другу, тем яснее я осознаю, что его отстраненность – лишь маска. Под ней скрывается отчаянная внутренняя потребность, такая же, как та, которая в эту минуту терзает и меня.

Глаза Хадсона, глядящие в мои, темнеют, и он перестает пить мою кровь и начинает отстраняться.

Но еще слишком рано. Он еще не готов, и – что бы он там ни думал – не готова и я сама. Так что вместо того, чтобы позволить ему перестать, я протягиваю руку и кладу ее ему на голову.

Он замирает, и в его глазах, прикованных к моим глазам, появляется вопрос. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение – всего лишь на мгновение – позволяю ему увидеть все то, что пылает во мне. Хорошее. Плохое. Боль и исцеление.

Хадсон рычит и начинает по-настоящему пить мою кровь – так, как он ее еще не пил.

Жадно, изо всех сил. Он пьет, и пьет, и пьет.

И я не мешаю ему. Нет, я показываю ему, что хочу этого, запустив руку ему в волосы и побуждая его выпить побольше. Выпить столько, сколько ему нужно, сколько он хочет. И он это делает.

Я не знаю, что это значит, и сейчас мне, по правде сказать, все равно. Мне хватает ума, чтобы понимать, что я не всегда буду мыслить так, как теперь. Рано или поздно я снова начну беспокоиться, сомневаться, сожалеть. Но в эту минуту я буду просто касаться его и позволять ему брать то, что мне так отчаянно хочется ему дать.

Глава 62

Ямочки и кудряшки

– Грейс –

Наконец насытившись, Хадсон осторожно отстраняется.

– Ты не…

– Со мной все в порядке, – перебиваю его я, потому что это правда. По большей части. А той части меня, которая чувствует себя немного странно и неуверенно после того, что между нами произошло, придется подождать. Отчасти потому, что я вымотана, а отчасти потому, что это сработало. Хадсон выглядит намного лучше, чем прежде.

Его лицо больше не кажется серым, дыхание больше не затруднено, и его лицо уже не выглядит осунувшимся. К нему вернулась его безупречность. Его манера двигаться тоже пришла в норму. В его походке больше нет скованности, нет заминок. Все его движения стали быстрыми, плавными.

Он видит, что я смотрю на него, и поднимает одну идеально вылепленную бровь.

– Тебе больше не удастся притворяться, будто я не нравлюсь тебе, – говорит он мне.

– А кто сказал, что я притворяюсь? – парирую я, но без особого пыла. – Возможно, я просто предпочитаю, чтобы мои спарринг-партнеры не теряли своей силы – и своей способности соображать.

Хадсон просто смеется, доставая из рюкзака мою недопитую бутылку воды:

– Тебе надо попить воды, – говорит он мне.

– Мне надо не пить воду, а искать ее и найти, – отвечаю я, беря бутылку. – Но это может подождать до завтрашнего утра.

– Ты не можешь ждать до завтра, чтобы попить. – Он протягивает мне батончик с мюсли. – И чтобы поесть. Нельзя допустить, чтобы у тебя упал уровень сахара в крови.

– Ты говоришь как медсестра на мобильной станции донорства крови, которая, бывало, заезжала в мою старшую школу в Сан-Диего. – Я улыбаюсь, но беру батончик с мюсли, потому что мне хочется есть. И потому, что его совет кажется мне полезным. Нам совсем ни к чему, чтобы бледность, слабость и шаткость, от которых избавился Хадсон, прицепились ко мне.

Доев батончик, я ложусь на одеяло, пока Хадсон разводит маленький костерок в передней части пещеры при помощи кристалла из рюкзака и щепок, которые я собрала раньше. Может, предложить, чтобы каждый из нас воспользовался своим одеялом? Но мне не очень-то хочется заворачиваться в эту штуку как мумия, чтобы не испачкаться землей. К тому же немного смешно делать вид, будто последние два дня мы не спали в одной кровати. От пары ночей вреда не будет.

Но когда Хадсон укладывается на землю рядом со мной, я чувствую себя не так, как в последние две ночи. Совсем не так.

Я пытаюсь уверить себя, что это пустяки, что ничего не изменилось. Но я не настолько настроена на самообман, чтобы мне это удалось. Все изменилось, хотела я того или нет.

Я закрываю глаза и пытаюсь подумать о чем-то другом, но вижу перед собой только одно – ярко-синие глаза Хадсона, глядящие на меня.

Это Хадсон с его чумовым чувством юмора – Хадсон, который смеется над собой по меньшей мере так же часто, как и надо мной.

Это Хадсон, который беспокоится о чувствах какой-то маленькой тени просто потому, что она заявила свои права на него.

Это Хадсон, который скорее причинит вред себе самому, чем сделает что-то такое, что может навредить мне.

Черт возьми. Как же это произошло? Как же я перешла от мыслей о том, чтобы уничтожить этого парня, к мыслям о нем, о нем самом? И как мне это прекратить?

Хотя я и понимаю, что это плохая идея, я не могу не поглядывать на него краем глаза. Но это оказывается еще худшей идеей, чем я думала, потому что Хадсон не только еще не спит, он сейчас настороже и смотрит прямо на меня.

И теперь у меня нет никакой возможности притвориться, будто я не смотрю на него. В жопу такую жизнь.

– Как ты? – спрашиваю я, надеясь, что он подумает, будто я смотрю на него просто из участия.

– Вообще-то я собирался задать этот вопрос тебе.

– Я в порядке! – отвечаю я немного наигранно. – С чего бы мне быть не в порядке?

– Ну, не знаю. Может быть, потому что ты только что позволила вампиру напиться твоей крови? – отзывается он, и уголок его губ приподнимается в кривой улыбке. И что это – отблеск костра, или я вижу на его лице гребаную ямочку?

Должно быть, это все-таки отблеск костра, решаю я. Или впадинка. Может быть, эта впадинка образуется на его лице после того, как он слишком долго пьет кровь.

Конечно, это сомнительно, но это же все-таки может случиться, не так ли? Ведь все возможно.

Я испускаю тяжелый вздох и решаю не обращать внимания на то, что происходит с его лицом, что бы это ни было. Затем невольно выпаливаю:

– Что ты делаешь со своим лицом?

Его брови взлетают вверх.

– Извини, что? – Каким-то образом вид у него делается одновременно и оскорбленный, и веселый, отчего, вероятно, эта впадинка и становится более заметной.

– Эта штука сбоку от твоих губ. Она всегда там была?

– Какая штука? – спрашивает он, и на его лице отражается недоумение. Я могу это понять, ведь всему этому разговору нет никакого разумного объяснения, кроме одного – у Хадсона есть ямочка, а я об этом не знала.

– Эта впадинка.

– У меня на лице впадина? – Теперь в его голосе звучит явная тревога. Ну, еще бы. Это же тот парень, который носит белье «Версаче». Он проводит рукой по челюсти и спрашивает: – Впадина какого рода?

– Нелепая, – отвечаю я.

– А, ну тогда ясно, спасибо. В самом деле, ты можешь выразиться поконкретнее или мне просто надо… – Он продолжает водить ладонью по своему лицу, пытаясь нащупать эту впадину.

И, хотя довольно занятно смотреть, как он ощупывает свое лицо и психует, в конечном итоге мне придется прекратить его мучения. И лучше сделать это до того, как он сам протрет на своем лице впадину.

– У тебя есть ямочка, – обвинительным тоном говорю я.

– Ну да, есть. – Он смотрит на меня, прищурив глаза. – Об этом ты и говоришь последние пять минут? О моей ямочке?

Я тоже смотрю на него с прищуром:

– А если и так – что с того?

– А то, что это никакая не впадина. – Он произносит это с таким явным британским акцентом, что мне становится ясно – я здорово достала его.

К плюсам можно отнести то, что он больше не смотрит на меня так, будто в его голове бродят странные мысли. Так что теперь непонятное чувство в моем животе исчезло.

– Ну, не знаю. – Я делаю вид, будто изучаю ее. – По-моему, она здорово похожа на впадину.

Он сердито смотрит на меня:

– Это не впадина.

– Как скажешь, – отвечаю я, с трудом сдерживая улыбку. Спорить с Хадсоном так приятно – приятнее, чем делать что-либо другое с кем-либо другим. – Тебе лучше знать.

– Да уж, мне лучше знать, – соглашается он. – Если учесть, что это все-таки мое лицо.

– Да, но сейчас на это твое лицо смотрю я, – парирую я. – А не ты.

Он открывает рот, чтобы возразить, но затем просто громко вздыхает:

– Грейс.

Он произносит мое имя очень сурово и серьезно, и я отвечаю ему таким же тоном:

– Да, Хадсон?

– Почему ты затеяла со мной этот спор из-за ямочки?

– Честно? – Я пожимаю плечами: – Понятия не имею.

– Так я и думал. – Он снова вздыхает: – Ну так как, теперь я могу лечь спать?

– Полагаю, да, – небрежно отвечаю я. – Если только тебя не беспокоит эта впадина на твоем лице.

– Грейс.

– Что, Хадсон? – На сей раз я говорю самым ангельским тоном.

– Ничего. – Он обреченно качает головой: – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Затем, поскольку я не могу удержаться, я добавляю: – Наверное, тебе стоило бы лечь спать на том боку, где у тебя нет впадины.

– А тебе стоило бы вовремя остановиться, – парирует он.

Он прав, поэтому я закрываю глаза, чувствуя себя куда лучше по поводу всего произошедшего. Во всяком случае до тех пор, пока он не обвивает рукой мою талию и не притягивает мою спину к своей груди.

– Эй, что ты делаешь? – спрашиваю я, хотя не совершаю ни малейших попыток отстраниться. Потому что, хотя у меня снова начинает обрываться сердце, это все равно приятно. Очень приятно. Более того, это правильно.

Хадсон определенно это чует.

– Не делай вид, будто тебе не хочется находиться здесь.

– Из-за одних этих слов мне следовало бы отодвинуться.

Он убирает руку с моей талии.

– Давай.

– Я бы так и сделала, – говорю я. – Но тогда мне пришлось бы снова смотреть на твою впадину.

– Упаси бог. – Его голос звучит сухо.

– Завтра я собираюсь поискать воду, – добавляю я, улегшись поудобнее.

– Что-то подсказывает мне, что завтра ты сделаешь много чего.

Он не ошибается, так что я оставляю его замечание без ответа. И меня наконец уносит в сон.

Глава 63

Крестики-нолики и гнев

– Грейс –

Мое сновидение об острове Коронадо прерывает громкий визг.

– Хадсон! – Я торопливо сажусь. – Какого черта? Что это такое?

– Я собирался спросить тебя о том же. – Он вскакивает и начинает надевать ботинки. – Откуда доносится этот шум?

– Он однозначно звучит не здесь. – Если бы этот визг раздавался здесь, то со здешней акустикой у нас бы наверняка уже лопнули барабанные перепонки. А мы просто чувствуем себя очень некомфортно. – Может, снаружи умирает какое-то животное?

– Да нет, наверняка никакое умирающее животное не могло бы издавать такой громкий звук, – отвечает он, направляясь к выходу из пещеры.

Я следую за ним. Если это какое-то раненое животное, возможно, я смогла бы ему помочь. Когда мой отец был жив, он то и дело спасал раненых животных. Какой бы серьезной ни была травма зверька, он всегда находил способ выходить его. У меня нет его сноровки, но кое-чему я у него все-таки научилась.

Но, выбравшись наружу, мы обнаруживаем, что источник звука не раненое животное. Собственно говоря, это вообще не животное.

– Дымка! – восклицает Хадсон.

Маленькая тень резко поворачивается и, подбежав к нему, бросается в его объятия.

– Как ты попала сюда? – спрашивает он, и я понятия не имею, понимает она его или нет. Но она что-то нечленораздельно верещит, машет и прыгает на него.

– В чем дело? – спрашиваю я, когда она наконец затихает. – Как она могла добраться сюда?

Хадсон явно ошарашен.

– Я тоже ее не понимаю. Но думаю, что она пошла по моему следу, а затем потеряла его, когда подошла к пещере.

– Поэтому она и психанула, – договариваю я. – Потому что решила, что потеряла своего драгоценного друга.

– Да ладно, я не виноват в том, что внушаю такую любовь. – Он дарит мне свою самую очаровательную улыбку – такую, которая особенно наглядно демонстрирует эту его чертову ямочку.

– Ты не виноват и в том, что у тебя на лице впадина, – отвечаю я, пожав плечами. – Но тебя все равно можно в этом обвинить.

– Это можешь сделать только ты.

– А что, здесь есть кто-то еще, о ком мне следовало бы знать? – Я вскидываю бровь.

– Здесь Дымка, – парирует Хадсон. – А ей нравится моя впадинка. То есть моя ямочка.

– В этом деле выигрываю я. – Я подхожу к Хадсону, но не слишком близко, потому что мне совсем не хочется, чтобы Дымка завизжала опять. – Что ты собираешься с ней делать?

Похоже, хотя я и стараюсь держаться от них на расстоянии, этой дистанции все же недостаточно, поскольку Дымка поворачивается и шипит на меня.

– Выкуси, – говорю я ей, закатив глаза.

– А что я, по-твоему, могу с ней сделать? – спрашивает Хадсон. – Она пойдет с нами.

– В Адари? Ты это серьезно?

– А какие варианты? – Похоже, он задет. – Оставить ее здесь?

Я хочу сказать «да», но, если честно, это просто потому, что мне не нравится, что она так ненавидит меня. К тому же я боюсь, что она может и правда укусить меня, если тени умеют кусаться.

Но я понимаю, что Хадсон прав. Мы не можем оставить ее здесь, на полпути к вершине. К тому же, если мы все-таки попытаемся это сделать, она просто последует за нами, и кто знает, какие беды это может принести.

– Хорошо. – Я вздыхаю. – Давай переоденься, пока я буду искать водоем. Я дам вам двоим время побыть наедине.

– Это звучит заманчиво, не так ли, Дымка?

В ответ Дымка весело верещит, и это верещание эхом отдается от стен пещеры, как я и опасалась.

– Переодевайся быстрее, – говорю я ему. – Или я уйду, оставив все грязные шмотки здесь.

Десять минут спустя я выползаю из пещеры, на сей раз с рюкзаком, полным грязной одежды, и четырьмя пустыми бутылками, которые я собираюсь наполнить.

Минутах в десяти от пещеры я нахожу речушку. Она узкая и бежит вертикально, а значит, быстро – как я и надеялась. Я где-то читала, что в быстрой воде бывает не так много бактерий, и я очень рассчитываю, что это правда.

Я быстро наполняю бутылки водой, затем пытаюсь выстирать нашу одежду, пусть и без мыла. К тому времени, когда я заканчиваю тереть ее о камень, она оказывается чистой, а мои руки становятся холодными как лед. Но это не мешает мне быстро искупаться. Должна признать, это приносит мне неизъяснимое удовольствие. Хотя вода и холодная, я очень рада тому, что наконец смогла смыть с себя грязь.

Вернувшись в пещеру, я раскладываю выстиранную одежду у огня и начинаю кипятить воду в пустых жестянках из-под батончиков с мюсли. Затем сажусь рядом с Хадсоном и Дымкой, которые играют в крестики-нолики на полу пещеры.

– Кто побеждает? – спрашиваю я, когда Дымка рисует огромный косой крестик в правом верхнем углу.

– Она, – хмуро отвечает Хадсон. – Какой у нас счет, девочка? Двенадцать – четыре?

Дымка щебечет что-то такое, чего я не понимаю. Я знаю, что Хадсон тоже ее не понимает, но он, не дождавшись, когда она закончит щебетать, говорит:

– Нет, я ошибся. Счет тринадцать – четыре.

Дымка успокаивается и сосредотачивается на игре. Примерно через полторы минуты счет доходит уже до четырнадцати – четырех.

Мы проводим этот день, играя с Дымкой между моими походами к речке, чтобы наполнить пустые бутылки из-под воды.

Здесь я могу наслаждаться солнечным светом, а на противоположном берегу речушки нахожу ягодные кусты с фиолетовыми плодами, по вкусу похожими на нечто среднее между абрикосами и клубникой. Я ела такие, пока мы гостили на ферме. К тому же это какое-никакое разнообразие после батончиков с мюсли, так что это можно считать победой.

И если несколько раз за день я испытываю раздражение, то делаю все, чтобы Хадсон этого не заметил. Он не виноват, что ему нужно питаться – все живые существа должны есть. К тому же Хадсон уверяет, что это заставит нас задержаться здесь только на тридцать шесть часов, а вовсе не на неделю, как мне когда-то сказал слишком уж осторожный Джексон. К вечеру сегодняшнего дня он уже снова сможет выйти на солнце, и мы отправимся к вершинам гор.

А оттуда мы двинемся к Адари, где кто-нибудь сможет помочь нам понять, что делать дальше.

Мы это не обсуждали, но я знаю, что Хадсон – как и я сама – опасается, что Королева Теней обнаружит нас. Похоже, нам не стоит связываться с ней, надо добраться до Адари и попросить там убежища.

А что потом? Нет, пока что я не буду об этом думать. Я смирилась с тем, что теперь этот мир стал моим новым домом, но это не значит, что я этому рада.

После ужина, состоящего из батончиков с мюсли и фиолетовых ягод – оказывается, Дымка очень их любит, – маленькая тень сворачивается в клубок у огня и засыпает.

После моих многочисленных походов к речке я чувствую себя очень уставшей. Но Хадсон – Хадсон был заперт в этой пещере весь день и явно испытывает эмоциональный подъем, попив моей крови. По правде сказать, это чудо, что он не бегает по пещере и не отскакивает от стен.

Поэтому я нисколько не удивляюсь, когда он ложится рядом со мной на одеяло и говорит:

– Расскажи мне свое любимое воспоминание.

Глава 64

Если бы я мог(ла) летать

– Хадсон –

– Я уверена, что ты уже видел их все, – говорит Грейс, и взгляд у нее при этом становится ядовитым.

– Нет, не все, – отвечаю я. – К тому же откуда мне знать, какие из твоих воспоминаний любимые? Ведь стикеров на них нет.

Она пожимает плечами, но долгое время молчит. Вместо этого он глядит на огонь с таким видом, будто ее мысли находятся где-то далеко.

Я уже собираюсь сдаться и погрузиться в сон, когда она шепчет:

– Мне не нравилось, когда ты разглядывал мои воспоминания.

Черт. Я не знал, что мы затронем эту тему.

– Знаю, – тихо отвечаю я.

– Тогда почему же ты это делал? – спрашивает она, и в ее голосе звучит нечто вроде смирения.

– Потому что я дурак, почему же еще. К тому же… – Я вздыхаю и возбужденно запускаю руку в волосы. – Потому что мне не нравилось, что ты читала мои дневники.

– Да. – Она делает долгий выдох и устремляет на меня невеселый взгляд: – С моей стороны это было скверно, да?

– И еще как, – соглашаюсь я. Потому что это правда. И потому что мне надоело в каждой ситуации быть плохим парнем.

– Но как еще я могла выяснить правду о тебе? Сам ты не очень любишь откровенничать.

– Ты не давала мне причин откровенничать, – отвечаю я, вытянувшись на одеяле с таким видом, будто мне ни до чего нет дела – и особенно до этого разговора. – Ведь ты только и делала, что обвиняла меня во всех смертных грехах.

– Справедливости ради стоит отметить, что тогда твоя бывшая подружка попыталась принести меня в жертву в безумной попытке воскресить тебя из мертвых. – Она закатывает глаза: – Прости, что мне было нужно какое-то время, чтобы оправиться от этого.

– Ты действительно ужасно зациклена на этой истории с принесением тебя в жертву, не так ли? – спрашиваю я, чтобы подразнить ее.

– Что ты имеешь в виду? – Ее брови взлетают вверх.

Я вытягиваю руки ладонями вверх, словно говоря: «Не стреляй в гонца».

– Я всего лишь хочу сказать, что ты не раз вспоминала об этом.

– Что ты имеешь в виду? – На этот раз ее голос звучит на три октавы выше. – Попробуй сам полежать привязанным к алтарю, и скажи, как тебе это понравится.

– Это предложение?

– Если ты и дальше будешь задавать подобные вопросы, то, возможно, да.

Я не знаю, почему мне захотелось подразнить ее. Правда, я, возможно, зря сказал ей, что мне не нравилось, что она читала мои дневники. Если ты всю свою жизнь не выказывал слабости из опасений, что это будет использовано против тебя, ты невольно начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке, когда впервые позволяешь себе дать слабину.

Она ничего не говорит, пока мы смотрим на мерцающий огонь, и я тоже молчу. Но в конечном итоге это достает меня, и я говорю то, что мне следовало сказать давным-давно.

– Прости, что я заглядывал в твои воспоминания без твоего разрешения.

Она пожимает плечами, но не отвечает.

Теперь я чувствую досаду.

– Ну что? Ты ничего на это не скажешь?

Она снова пожимает плечами, затем ехидно отвечает:

– Я что, должна поблагодарить тебя за твои извинения?

– Да, именно этого я и хотел. – Теперь уже я сам закатываю глаза. Эта девушка – крепкий орешек, когда она того хочет. Обычно это вызывает у меня уважение, но сейчас я злюсь.

– Это на тебя похоже, – фыркает она. – Ты любишь донимать других, но, когда кто-то гладит тебя против шерсти, это тебе не по вкусу.

– При чем тут это? Я же прошу прощения…

Я замолкаю. Мне это не нужно, я этого не заслужил. О чем бы я ни думал, когда спросил о ее любимом воспоминании, я точно не собирался ссориться.

Но ведь сама Грейс всегда затевает нечто подобное, когда ей становится некомфортно, разве нет?

Я поворачиваюсь на бок, подпираю голову рукой и смотрю ей в глаза. Я ничего не говорю, поскольку в этом нет необходимости. Ведь мы оба знаем, почему она ведет себя как избалованный ребенок.

В конце концов ее напряженные плечи расслабляются, и воинственный настрой покидает ее.

– Я прошу у тебя прощения за то, что читала твои дневники. С моей стороны это было нехорошо, и мне бы хотелось сказать, что я жалею о том, что я их прочла. Но это не так, потому что, только прочтя эти дневники, я смогла увидеть того тебя, которого ты так старательно прячешь от всех и вся. Того человека, которого так любит Дымка, того человека, которого я… – Она осекается.

Но уже поздно. Я услышал в ее голосе нерешительность и кое-что еще, что-то такое, от чего мои ладони вспотели, а сердце начало биться слишком часто.

– Которого ты что? – спрашиваю я, хрипло и, возможно, немного навязчиво.

– Которого я начинаю считать своим очень хорошим другом.

От этих слов все во мне словно сдувается, все мои надежды – о существовании которых я даже не подозревал – мигом гаснут.

– Да, – говорю я. – Я тоже.

Я поворачиваюсь к ней спиной.

– Все, я буду спать.

– О, конечно. Спокойной ночи. – В ее голосе звучит что-то похожее на сиротливость, на потерянность, но сейчас я не чувствую в себе сил ее утешать. Потому что и сам нуждаюсь в утешении. Утешении, которое – мне хватает ума это понимать – я никогда не получу ни от нее, ни от кого-то еще.

Несколько минут Грейс сидит без движения, затем встает, чтобы поворошить костер и перелить кипяченую воду в пустые бутылки.

Занимаясь этим, она поглядывает на меня, но я очень хорошо умею притворяться спящим – как-никак в моем распоряжении было почти двести лет, чтобы довести этот навык до совершенства. Но когда она выходит из пещеры, мне приходится напрячь всю свою волю, чтобы не подойти к выходу и не выглянуть наружу, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.

Правда, если это не так, я мало что смогу сделать. Один шаг под солнцем – и я буду поджарен до состояния чипсов. И все же пока она не возвращается в пещеру, я едва могу дышать. Но ей я этого не говорю.

Наконец Грейс ложится и тоже поворачивается ко мне спиной.

Текут минуты, и никто из нас ничего не говорит. Надо думать, она считает, что я сплю, но сам я знаю, что она не спит. Я слышу это по ее дыханию – и по слишком быстрому сердцебиению.

Минувшей ночью мы спали, прижавшись друг к другу, чтобы спастись от холодного горного воздуха. Просто хорошие друзья, прильнувшие друг к другу в поисках тепла. Во всяком случае, так уверяет себя Грейс, я в этом уверен. И думаю, я должен это подтвердить. Даже если сам я в это не верю. Даже если я не хочу, чтобы это было правдой.

– Мое самое любимое воспоминание, – говорит Грейс, и в прохладной темноте пещеры ее голос звучит тихо и неуверенно, – это когда Джексон снял меня с парапета за окном своей башни. Была ночь, и вокруг нас в небе плясали всполохи северного сияния. Джексон отнес меня в самую его середину, и мы с ним танцевали, кажется, целую вечность. Я за всю жизнь не переживала ничего подобного этому парению в воздухе вместе с парнем, от которого была без ума. Как будто это была самая естественная вещь на свете.

Я не могу сказать, что ее слова для меня полная неожиданность, но они все равно бьют меня с такой силой, что мне кажется, на мне останутся синяки. Но ведь я сам задал ей этот вопрос. И в том, что я не уверен, что смогу смириться с ее ответом, нет ее вины. В этом виноват только я сам.

Это урок, который я не скоро забуду.

– Я не хотела рассказывать тебе об этом воспоминании, потому что мне совсем не хочется причинять тебе боль, – продолжает она почти шепотом. – Но и лгать я не хочу. Я не хочу, чтобы ты считал, что тебе нужно лгать мне, вот я и хочу отплатить тебе честностью.

Трудно злиться, когда она так это объясняет. Да, это причиняет боль, но не злит. И в этой боли тоже нет ее вины. Так уж обстоят дела. С ней и со мной.

– Я знаю, что Джексон был твоей парой, – говорю я. – Так что я не удивлен тем, что твое любимое воспоминание связано с ним. Но почему ты решила, что тебе надо скрыть это от меня?

– Не знаю. – Она тяжело вздыхает. – Наверное, мне не хотелось ворошить плохие воспоминания, связывающие тебя с ним. Я знаю, у вас плохие отношения, и…

Какая чушь.

– Разве ты только что не сказала, что не будешь мне лгать? – спрашиваю я.

Она вздыхает, затем выкладывает все начистоту:

– Я знаю, что это маловероятно, но, быть может, мы все-таки сумеем преодолеть барьер и вернуться в наш мир, Хадсон. И, когда это произойдет, там меня будет ждать Джексон.

– Я знаю, – отвечаю я, раздумывая, следует ли мне сообщить ей о синей нити или нет. Все это время мне было не по душе, что я так и не рассказал Грейс об этой нити, но, если честно, я боялся. Что, если эта нить означает не то, что я думаю? Хуже того, что, если Грейс не хочет, чтобы она означала то, что я думаю? Эта мысль, словно нож, режет мое сердце, и на секунду у меня перехватывает дыхание. Однако я должен сказать ей правду, и я начинаю:

– Но, если мы вернемся обратно в наш мир, он уже не будет твоей парой.

– Ты не можешь знать этого наверняка, – не колеблясь отвечает она. – Он не является моей парой здесь. Но даже ты сказал, что твоя магическая сила не работает по эту сторону барьера. Так что, возможно, то же самое случилось и с моими узами сопряжения – возможно, они не могут пробиться через барьер между мирами.

Я хочу сказать, что эти узы сопряжения с самого начала казались мне какими-то неправильными, но затем решаю не поднимать эту тему. Мне совсем ни к чему, чтобы она опять назвала меня лжецом.

И я задаю ей другой вопрос:

– А что, если это не так? Что, если эти узы исчезли навсегда?

Кажется, она молчит целую вечность, хотя на самом деле ее молчание, наверное, длится всего минуту. И все это время я не дышу. До тех самых пор, пока она не говорит:

– Я все равно люблю его.

– Да ну? В самом деле? – спрашиваю я, повернувшись к ней лицом. – Ты была знакома с ним две недели. Две недели. А мы с тобой вместе уже больше года. И все это время мы были только вдвоем – только ты и я. Так неужели эти две недели в самом деле важнее для тебя, чем все то, что нам пришлось пережить?

Я никогда не прыгал с парашютом, но сейчас, когда я жду ответа Грейс, мне кажется, что при прыжке с парашютом я, наверное, чувствовал бы себя точно так же. Я по своей воле выпрыгнул из совершенно исправного самолета и теперь камнем несусь к земле, надеясь, что какая-то тонкая нить чудесным образом раскроет магический купол, который спасет меня. Это ужасное чувство.

– Я не знаю, – шепчет она.

И, честное слово, я слышу, как все мои кости разбиваются вдребезги, когда я ударяюсь о землю.

– Ты не хочешь знать.

– Может, ты и прав. Может, и не хочу.

Вот и все.

Я передвигаюсь на мою половину одеяла и говорю себе, что так будет лучше. Лучше подавить в зародыше те дурацкие чувства, которые я испытываю с недавних пор. Так проще.

– Спокойной ночи, Грейс, – тихо говорю я.

– Спокойной ночи, – шепчет она.

Никогда еще три фута, разделяющие нас, не казались мне больше похожими на сотню. И между нами лежат обломки фантазий о будущем, которого у нас никогда не могло быть.

Глава 65

Живи и беги

– Грейс –

Проснувшись, я вижу, что Хадсон уже встал.

Он переоделся в джинсы и футболку, которые я вчера выстирала в речке, хотя они и выглядят еще немного влажными. Его футболка очень заметно обтягивает его бицепсы и мышцы на спине.

Не то чтобы я на них смотрела, конечно, нет, но, когда кто-то выглядит как Хадсон, это трудно не замечать.

– Сколько времени? – спрашиваю я, встав на ноги. И понимаю, что он не сказал мне «доброе утро», как он делает это обычно.

Он смотрит на свои часы, но не на меня.

– Час.

– Час дня? – Как я могла проспать почти двенадцать часов? Я же никогда не сплю так долго.

– Да. – Он чертит что-то на земле для Дымки – надо думать, крестик или нолик.

– А в какое время… – Мой голос пресекается, когда я наконец начинаю ясно осознавать напряжение, возникшее между нами вчера вечером, и неловкость, разделяющую нас сегодня.

– Мы сможем выйти из пещеры часов в шесть или в семь, – отвечает он, и в его голосе не звучит обиды. И никаких следов горечи или злости, которые могли бы возникнуть после вчерашнего разговора.

Но он так ни разу и не взглянул на меня. И в его голосе отсутствует теплота. Мне не хватает ее – что нелепо, ведь я никогда не обращала на нее внимания, пока она не сошла на нет.

– Кто выигрывает? – спрашиваю я, подойдя к огню и увидев, что они и впрямь снова играют в крестики-нолики. – Если, конечно, можно задать этот вопрос.

– Дымка выиграла на пять игр больше.

– Это всего или только за сегодняшний день? – подначиваю его я.

– А не все ли равно? – отвечает Хадсон, даже не подняв головы.

Его тон вежлив, но все равно действует на меня как пощечина. Вряд ли он этого хотел, но, если процитировать этот его вопрос, не должно ли мне быть все равно, если я чувствую себя так, будто он меня ударил?

– Я переоденусь, – принужденно объявляю я и, взяв одежду с того места, где она сушилась, торопливо выхожу наружу.

Я сделала это сама, говорю я себе, натягивая на себя влажные джинсы. Я сказала, что хочу быть с ним честной – но я была не совсем честна. Я не могла быть с ним полностью честной.

Я надеваю футболку и кроссовки, бормоча себе под нос что-то насчет мужского упрямства. Я по-прежнему люблю Джексона. И точно знаю, что так будет всегда. Любить его легко и всегда было легко.

Я не понимаю, какие чувства я начинаю испытывать к Хадсону – но знаю, что это непросто.

Он необуздан, непредсказуем, у него тяжелый характер – и он меня пугает.

А я еще не готова к такому. Разве это преступление?

Вот я и сказала то, что сказала, и, похоже, сломала то, что начинало зарождаться между нами, что бы это ни было. Я не хотела этого делать, но мои намерения не имеют значения. Важно только то, что я причинила ему боль, хотя совсем не желала того.

Но теперь я даже не могу извиниться. Ведь он воздвиг вокруг своих чувств громадную стену.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы, и возвращаюсь в пещеру, чтобы пообедать. Однако я встречаю с его стороны такую вежливость, что мне хочется рвать на себе волосы.

В конце концов я оставляю попытки добиться от него какой-нибудь иной реакции и, улегшись на одеяло, достаю телефон. Когда мы оказались в берлоге Хадсона, я каким-то чудесным образом обнаружила там зарядку, но я понятия не имею, как заряжать телефон в этом мире, так что он был выключен, чтобы сохранить заряд. Но сейчас, по-моему, самое время пожертвовать процентом батарейки, и я начинаю рисовать в приложении-раскраске, которое скачала, еще когда находилась в Кэтмире.

Это не самое увлекательное занятие, но сойдет для разнообразия. К тому же так мне не надо разговаривать с Хадсоном, что хорошо, ведь сам он за весь день не сказал мне ни слова, если не считать ответов на мои вопросы.

Видимо, вселенная все-таки на моей стороне, поскольку заряда аккумулятора моего телефона оказывается достаточно, и без десяти шесть он все еще не истощился. У меня есть время, чтобы сложить кое-что в рюкзак до того, как мы отправимся в путь. Вообще-то почти всю работу берет на себя Хадсон, но я хотя бы могу разложить вещи в рюкзаке так, чтобы их вес меньше давил на него.

Затем, час спустя, я еще раз убеждаюсь, что лазанье по горам – это не легкая прогулка. Мне приходится держаться за Хадсона часами, пока он карабкается на уступы, а затем переносится по несуществующим тропам на скоростях, от которых у меня захватывает дух.

Да, я знала, что он двигается быстро, но теперь, когда он насытился и вернулся в форму, его скорость стала чуть ли не сверхзвуковой. А я при этом просто еду верхом на нем. То есть я и Дымка, которая все это время обвивает его бицепс.

Мы выдерживаем этот темп шесть часов подряд со всего лишь несколькими пятиминутными перерывами. Я знаю, что чем дольше мы будем оставаться на открытом месте, тем больше вероятность того, что нас поймают. Но это все равно выматывает.

Мы останавливаемся около полуночи, и я, сделав два шага, падаю ничком.

– Устала? – спрашивает Хадсон, и в этом вопросе слышится отголосок его прежнего сарказма, на который я не могу не обратить внимания – и с которым смиряюсь. Потому что за этот день я убедилась – единственная вещь, которая раздражает меня больше, чем язвительный Хадсон, это вежливый Хадсон.

– Думаю, важнее другой вопрос – почему не устал ты? – отзываюсь я. – Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь двигался так, как движешься ты, с тех пор, как мы покинули пещеру.

– Даже Джексон? – Как только он произносит это, по его лицу становится видно, что он пожалел о сказанном.

Но вчера вечером он сам сказал мне, что мы не должны прятаться от прошлого, поэтому я изо всех сил стараюсь говорить нормально, когда отвечаю:

– Да, даже Джексон. Твоя скорость просто уму непостижима.

– Лесть выиграла тебе дополнительные полчаса отдыха, – говорит он с легкой улыбкой, показывающей его ямочку.

– Если бы я подумала, что ты говоришь это всерьез, мне бы захотелось обнять тебя, – со стоном произношу я. – Если честно, думаю, сегодня я уже не могу идти дальше.

– Ты хочешь остановиться? – спрашивает он после того, как я выпиваю целую бутылку воды.

– Это решать тебе. Ведь это ты делаешь всю работу.

Секунду он смотрит на меня, словно пытаясь прочесть что-то по моему лицу. Затем говорит:

– Я бы предпочел продолжить движение. Мы уже близко от Адари, до него осталось примерно двадцать миль через последние из этих гор, если я правильно понимаю ту карту, которую дал нам Арнст.

Я смогу выдержать еще двадцать миль.

– Ну что ж, тогда давай продолжим.

Хадсон переводит глаза с меня на карту.

– Ты уверена, что хочешь этого? Или ты бы предпочла отдохнуть подольше и отправиться утром?

Я бросаю на него раздраженный взгляд.

– Мне показалось, этого хочешь ты.

– Да, хочу, – подтверждает он. – Но мне нужно удостовериться, что этого хочешь и ты.

Его слова удивляют меня, и я невольно начинаю вглядываться в его лицо, пытаясь понять, не вешает ли он мне лапшу на уши. Но нет, похоже, он искренен.

– Ты говоришь это всерьез?

– Конечно, всерьез. – Теперь у него оскорбленный вид. – В партнерстве нет смысла, если все решения принимает только один партнер, а второму просто приходится следовать им. Мы либо будем действовать сообща, либо у нас ничего не получится.

– Да, мы будем действовать сообща, – заверяю я его.

– Тогда скажи мне, чего хочешь ты.

Я не знаю. Правда не знаю. Раз я так устала, то Хадсон наверняка устал еще больше – а мне бы очень хотелось провести эту ночь в настоящей кровати. Я ищу на его лице признаки усталости, но, по правде сказать, он выглядит так, будто ему под силу перенестись еще на сто миль.

– Думаю, нам нужно двигаться дальше и надеяться на лучшее.

Смех Хадсона сух, и в нем звучит пессимизм.

– Сейчас мы вряд ли мы можем надеяться на лучшее. Так что давай будем надеяться на не самое худшее.

– Да, ты явно знаешь, как внушить девушке уверенность в завтрашнем дне, – говорю я ему.

– Я просто называю вещи своими именами, Грейс.

Но почему это звучит еще более зловеще?

Глава 66

Хорошие обнимашки

– Грейс –

Только Хадсон мог превратить эти двадцать миль в восьмичасовое приключение, от которого я все еще продолжаю стучать зубами.

Я, разумеется, понимаю, что все это время он двигался зигзагами, чтобы солдаты Королевы Теней не могли преследовать нас, но теперь я чувствую себя так, будто вот-вот лишусь чувств.

Когда Хадсон добирается до вершины последней горы, перед нами открывается огромная долина, на которой стоит не такой уж маленький город. Слава богу. Адари.

Должно быть, Хадсон тоже видит его, поскольку он останавливается и ставит меня на землю. Я пошатываюсь, и он, не колеблясь, протягивает руку, чтобы не дать мне упасть. Я смотрю на его руку на моем плече и вдруг чувствую, что мне хочется обнять его за талию и прижаться к нему, чтобы ощутить его силу и тепло. Чтобы ощутить его самого.

Весь этот день мне не хватало наших доверительных отношений. Черт возьми, мне не хватало его. После нашего разговора о Джексоне он отдалился, и, хотя он снова начал разговаривать со мной, нашей прежней дружбы – прежних тесных отношений – больше нет.

Если бы я еще сомневалась, что он намерен меня отшить, эта надежда испарилась бы сейчас, потому что поняв, что я заметила его руку на моем плече, он сразу же отстраняется, затем вообще уходит на несколько футов в сторону, делая вид, что тоже разглядывает город внизу.

Как почти все в Норомаре, город окрашен в фиолетовый цвет. Фиолетовые улицы, фиолетовая трава, фиолетовые люди.

И хотя ферма и горы, через которые мы только что перевалили, показали мне, чего ожидать, мне по-прежнему трудно поверить, что в мире так много всего фиолетового. Тем более если учесть, что наша одежда окрашена в самые разные цвета, но только не в фиолетовый. Кажется, что здесь столько фиолетового, что люди восстают против этого, выбирая одежду других оттенков. Что ж, я могу это понять.

Я отмечаю про себя, что надо будет спросить кого-нибудь из горожан, каким образом они ухитряются окрашивать одежду в другие цвета при том, что все растения здесь имеют фиолетовый пигмент. Любопытство заставляет меня повернуться к Хадсону, чтобы спросить его, есть ли у него какие-то мысли на этот счет, но, когда вижу, как он хмурит брови, слова застревают в горле.

– Думаю, здешние жители не любят чужаков, – говорит он.

Я смотрю туда, куда смотрит он, и у меня округляются глаза.

Город окружен огромной – просто гигантской – стеной. Она по меньшей мере двадцать футов высотой и четыре фута толщиной. Не понимаю, как я могла не увидеть ее с самого начала.

«Скорее всего, это потому, что ты была слишком зациклена на том, чтобы страдать по Хадсону», – напоминаю я себе.

Я вздергиваю подбородок и щурюсь в ярком свете солнца, окидывая стену взглядом. Наконец я нахожу то, что искала, и указываю на едва различимую вдалеке дорогу, ведущую к огромным фиолетовым воротам.

– Возможно, нам нужно будет просто сказать «Сезам, откройся», – шучу я.

Хадсон поворачивается и с недоумением смотрит на меня. Я морщусь, прикусив губу. Ну да, конечно. Иногда я забываю, что ему не читали на ночь сказки, на которых выросли большинство детей.

– Ничего, не важно, – спешу я сменить тему. – А что, если мы…

– Почему ты это делаешь? – перебивает меня Хадсон.

Я растерянно моргаю:

– Делаю что?

– Считаешь, что я нуждаюсь в твоей жалости – и даже желаю ее. – Его губы сжимаются в тонкую линию.

Я выпрямляюсь и упираю руки в бока:

– Какого черта? Что это значит? – Я испытываю к Хадсону Веге много разноречивых чувств, среди которых сейчас преобладает гнев, но в числе этих чувств однозначно нет жалости.

– Ты отлично знаешь, что это значит, Грейс, – рявкает он. – Всякий раз, когда тебе кажется, что ты сказала что-то такое, что может напомнить мне, что у меня была дерьмовая жизнь, твой взгляд становится мягким, как будто ты вот-вот заплачешь. Прекрати это.

В эту минуту его британский акцент так силен, что я не могу удержаться от улыбки. После того разговора о Джексоне я впервые чувствую, что улыбаюсь.

Похоже, это только усиливает гнев Хадсона – это можно понять по ругательствам, слетающим с его языка. Я вижу, что он распаляется, готовится к эпической схватке по поводу моих взглядов, в которых ему видится жалость, и я едва не ловлю его на слове. Ссора с Хадсоном была бы куда лучше, чем эта его вежливость. Но сейчас мне совсем не хочется ссориться с ним.

Мне хочется танцевать. Хочется кружиться и кричать, что Хадсону Веге по-прежнему не все равно, что я думаю о нем. Совсем не все равно, если судить по тому, как он разозлился.

А потому прежде, чем он опять начнет орать на меня из-за того, как я, по его мнению, отношусь к его дерьмовому детству, я делаю то, чего, как я боялась, он больше не позволит мне сделать.

Я делаю шаг в его сторону, затем еще один, пока, дрожа, не прижимаюсь к нему. Он замирает. Я уверена, что он перестает дышать.

Но это нормально. Я не против подойти к нему сама, ведь это я причинила ему боль. Так что я делаю глубокий вдох и приникаю к нему всем телом, чтобы моя нежность утолила его печаль.

И в эту минуту он наконец делает вдох. Именно это мне и нужно было сделать, именно это я хотела сделать весь день. Я цепляюсь за него, обхватываю руками его талию, пока мои пальцы не соприкасаются. Я прижимаю его к себе, пока его недавняя отстраненность не становится просто неловким воспоминанием.

И все же я по-прежнему жду, что он отшатнется, бросится прочь, что настороженность, которую я наблюдала весь день, проявится вновь.

Но этого не происходит.

За первым его вдохом следует второй, затем еще, и в конце концов он тоже обнимает меня. Это совсем немного, это далеко о того, что, как мне подсказывает тихий голос внутри, я хочу получить от него однажды. Но здесь и сейчас этого довольно. Более того, это именно то, что нам нужно.

Должно быть, даже Дымка чувствует, что нам это нужно, поскольку, вопреки своему обыкновению, ведет себя тихо.

Я понимаю, что мы не можем просто стоять здесь, обнимая друг друга всю ночь. Стоять на склоне горы, когда за нами охотятся солдаты, неразумно – но я хочу именно этого. Когда плечи Хадсона напрягаются, я отклоняюсь назад, чтобы сказать, что я не готова. Мне хочется стоять и обнимать его еще какое-то время.

Но когда наши взгляды встречаются, он чуть заметно качает головой, делая мне знак молчать. Он не разжимает объятий, только склоняет голову набок, словно прислушиваясь к каким-то звукам, доносящимся издалека. В конце концов я слышу то, что услышал он, и мое сердце начинает неистово биться.

Звук шагов.

Черт.

Глава 67

Первое правило клуба страха

– Хадсон –

Черт, черт, черт! Как же я накосячил!

Я поверить не могу, что был так беспечен из-за того, что прислушивался к биению сердца Грейс, к ритму ее дыхания. Я проморгал угрозу.

– Это армия королевы? – шепчет Грейс.

В ее голосе звучит такая тревога – и такая вера в меня, – что мне хочется разорвать этих людей и сжечь все вокруг просто потому, что я могу это сделать. Но мне хватает ума, чтобы понять, что не следует затевать драку, пока я не узнаю, с чем именно мы столкнулись. Этот звук не похож на топот целой армии, но не исключено, что где-то рядом есть другие солдаты, занимающие позиции.

– Я не знаю, – говорю я ей, и мне тошно произносить эти слова. Почти так же тошно, как и сознавать, что я втянул ее в это.

Да, мы решили, что делаем это вместе, но мне по-прежнему кажется, что ответственность лежит на мне. Это был мой план, значит, я должен найти выход из этого переплета – такой, который не приведет к тому, что Грейс и Дымка пострадают. Я должен был предвидеть, что солдаты королевы поймут, что мы направимся в Адари, я не должен был забывать о том, что надо везде искать признаки опасности.

Но теперь у меня нет времени беспокоиться о том, что мне следовало делать. Мне необходимо сосредоточиться на том, чтобы доставить Грейс и Дымку в безопасное место – и показать Королеве Теней, что бывает, когда идешь против вампира.

Разумеется, в обычных обстоятельствах я предложил бы спасаться бегством, и пусть бы они тратили силы и время понапрасну, разыскивая нас. Но Грейс выглядит вымотанной. Если честно, вряд ли она выдержит еще один час такой гонки. Да, она сделает это, если я ее попрошу. Она напряжет все свои резервы и найдет в себе силы. Но это не значит, что это то, что нам следует делать.

Мне нужна минута, чтобы подумать и рассмотреть варианты.

Мой взгляд скользит по городу внизу, городу, где мы, возможно, оказались бы в безопасности, хотя гарантий нет. Я оглядываю стену, ворота, сам город с его узкими улочками и рядами домов. Там множество мест, где можно было бы спрятаться – если мы сможем незаметно перебраться за эту стену.

Я поворачиваюсь налево и обвожу взглядом долину, которая тянется у подножия гор на запад, насколько хватает глаз. Вдалеке виднеются река и небольшой лес, но там мало мест, где можно укрыться. И даже нет такого места, которое бы подходило для схватки, в ходе которой не будет риска быть окруженными или загнанными в угол.

Переведя взгляд влево, я тяжело вздыхаю при виде рядов скалистых горных вершин. Мы наверняка могли бы затеряться среди них, но какой ценой? Я мог бы использовать ту силу, которая у меня еще осталась. Нет, Адари дал бы нам больший шанс на долговременную безопасность. Но мы не успеем добраться туда.

Наилучший вариант сейчас – это остаться здесь и сражаться. То есть сражаться, разумеется, должен я.

И, встретившись глазами с твердым взглядом Грейс, я вижу, что она пришла к такому же выводу. Собственно говоря, она на два шага опережает меня – это видно по тому, как она выгнула бровь.

– Да, – говорю я.

– Нет, – отвечает она, вздернув подбородок, что, как мне известно, означает, что она собирается спорить.

Я вздыхаю:

– Хотя бы на этот раз мы могли бы не спорить?

– Хадсон Вега, я не стану бежать и прятаться, пока ты будешь в одиночку сражаться с целой армией!

Она так искренна и так упрямо не желает оставлять меня одного, что мне хочется снова обнять ее. Но я этого не делаю. Для того, чтобы убедить Грейс сделать что-то, этот способ не годится…

Я тоже выгибаю бровь.

– Значит ли это, что я, по-твоему, не способен победить целую армию в одиночку? Что же произошло… – Я имитирую голос Грейс, только делаю его больше писклявым и льстивым: – «О, Хадсон, ты как супергерой, такой быстрый и сильный»?

Когда она закатывает глаза, я чувствую, что сейчас она начнет протестовать, и решаю пресечь это на корню.

– Грейс, мне необходимо, чтобы ты поверила в меня. Неужели это так сложно?

Она застывает, приоткрыв рот, и то, что она собиралась сказать, замирает у нее на языке. Она облизывает губы, и я прямо-таки вижу, как колесики в ее мозгу крутятся, пытаясь найти аргумент, чтобы остаться и сражаться, но сделать это так, чтобы не задеть моих чувств.

И я наношу решающий удар:

– Я справлюсь, Грейс.

Она моргает. Раз. Другой. А затем кивает, и, честное слово, мне кажется, что сейчас я и впрямь могу в одиночку сразиться с целой армией.

Надеюсь, что я смогу так же легко уговорить и Дымку.

Я опускаю руку к лодыжке, и она тотчас же спрыгивает в мою ладонь, горестно завывая, как будто она достаточно сообразительна, чтобы понять, что должно случиться и что ей это совсем не по вкусу.

«Может, попросить ее отойти в сторону вместе с Грейс?» – думаю я, но тут Грейс удивляет меня и Дымку – она гладит тень по голове, после чего уверенно говорит:

– Он справится, Дымка.

Я чувствую, как умбра трепещет в моей руке, не зная, может ли она доверять Грейс и хочет ли она доверять Грейс. Она снова начинает заунывно выть, что вызывает у меня стеснение в груди.

Но когда Дымка спрыгивает в объятия Грейс и позволяет ей унести себя в укрытие, я не могу удержаться от широкой улыбки.

Грейс бросает через плечо:

– Теперь ты станешь совсем несносным, да?

Я даже не пытаюсь возражать.

– Скорее всего.

Она только усмехается и говорит:

– Ты такой понтовщик.

Что там армия – я уверен, что мог бы победить и семь армий и что после этого у меня осталось бы достаточно сил, чтобы преподать Королеве Теней урок.

И я начну прямо сейчас.

Глава 68

У меня есть влиятельные связи

– Грейс –

Мы с Дымкой успеваем отойти только ярдов на двадцать, когда до меня доносится рык Хадсона:

– Кто вы такие, черт возьми? И чего вы хотите?

Я не вижу, кому он это кричит, но его руки подняты, клыки оскалены, и, судя по его виду, он готов разорвать врагов голыми руками.

Мое сердце громко бьется в груди, и мне очень хочется помочь, но Хадсон попросил меня верить в него, а я знаю, чего это ему стоило. И я его не подведу.

– Эй! Мы просто шли мимо! – кричит кто-то, затем вперед выходит мужчина. На вид ему двадцать с небольшим, и его светло-фиалковые руки покрыты татуировками, очень похожими на ноты разных размеров. Он выше Хадсона где-то на четыре дюйма – и это не считая его лавандовых волос, сбритых по бокам, а в середине растущих полосой и стоящих торчком – примерно на два дюйма вверх. У него полдюжины серег в правом ухе и такой огромный пирсинг в носу, что я морщусь. Он не похож на солдата, но, возможно, в армии Королевы Теней приветствуются проявления индивидуальности – что, пожалуй, довольно классно.

– Это вы выглядите так, будто попали в беду.

– И ты просто хотел сказать «привет»?

Тон Хадсона полон сарказма, и глаза мужчины грозно щурятся – он выпячивает свою и без того бочкообразную грудь.

– Ну да, что-то вроде того.

Несмотря на размеры этого малого, Хадсон явно не боится его, и я начинаю опасаться, что сейчас начнется побоище – еще до того, как сюда подтянутся остальные солдаты. Я пячусь, давая Хадсону больше места для реализации его впечатляющего вампирского плана, каким бы он ни был, когда в поле моего зрения появляется еще один мужчина. Он примерно такого же возраста и такого же роста, как и первый, но намного худее, с красивой сиреневой кожей – к его груди лямками пристегнут младенец, находящийся в чем-то вроде перевязи.

Это не армия. Это семья.

Я выдыхаю и, выпрямившись, подхожу к Хадсону.

– Выходит, это не армия королевы? – спрашиваю я, просто чтобы получить подтверждение.

– Выходит так, если только она не набирает в свою армию младенцев, – отвечает Хадсон, и более худой из мужчин усмехается.

– Пока еще нет, – говорит он, гладя мягкие фиолетовые кудряшки на голове ребенка. Тот крепко спит, и его густые фиолетовые ресницы лежат на пухлых щечках. – Мы группа странствующих трубадуров «Горизонты».

Более крупный мужчина обвивает рукой своего товарища, целует ребенка в лоб и добавляет:

– Меня зовут Оребон. А это мой друг, Луми. – Он показывает на женщину, которая шла рядом с ним и теперь остановилась, выставив бедро так далеко вперед, что я начинаю опасаться, как бы она не вывихнула его. – Это наша ведущая певица, Кауамхи.

Теперь, когда мои страхи улеглись, я замечаю, что голос Оребона очень мелодичен и без всяких усилий с его стороны заполняет все пространство между мной и ним. И мне хочется послушать, как он поет.

– Меня зовут Грейс, – говорю я и пожимаю ему руку. – А это Хадсон и Дымка. – Я показываю на маленькую тень.

– Малышка – это наша дочка Амиани, – добавляет Луми. – Добро пожаловать в нашу труппу.

– Трубадуры, – повторяет Хадсон то слово, которым себя и своих товарищей назвал Оребон, и в его тоне звучит такой скепсис, какого сама я не испытываю.

– Совершенно верно. – Оребон улыбается Хадсону, затем поворачивается ко мне: – А почему вы решили, что мы можем быть армией, преследующей вас?

Хадсон подозрительно щурится, но отвечает:

– Мы слышали, что Королева Теней охотится за людьми из нашего мира.

– Да, нам тоже рассказывали об этом. – Оребон делает паузу, как будто не может решить, что стоит нам говорить, а что – нет. Видимо, в конце концов он решает, что мы все-таки достойны знать, почему за нами идет охота, поскольку он качает головой и продолжает: – Я слышал, что сестру королевы, когда та была ребенком, отравил человек, проникший через барьер, поэтому она считает, что исцеление ее сестры находится в человеческом мире – или что она должна отомстить.

У меня округляются глаза, и я вижу, что Хадсон так же удивлен, как я сама. Нет, я не говорю, что у меня есть намерение сдаться, но я не стану лгать: эта история вызывает у меня сочувствие.

– Но вы не беспокойтесь. Как бы мы ни сочувствовали королеве Чо, мы никогда не считали, что за дела одного должны платить все. И никогда не были фанатами армии королевы. – Луми укладывает малышку, пристегнутую к его груди, поудобнее, и тут я замечаю, что на плече у него висит какой-то большой ящик, в котором, по-видимому, находится музыкальный инструмент.

– Значит ли это, что вы тоже бежите от полиции? – спрашиваю я.

– О нет, – говорит Оребон, затем подмигивает мне: – Мы направляемся в город, находящийся недалеко отсюда.

– Вы направляетесь в Адари? – спрашиваю я, и мое сердце начинает биться чаще при мысли о том, что они могут знать, как пройти через те громадные ворота и какой прием нам могут там оказать.

– А что? – Кауамхи украдкой бросает на Оребона хитрый взгляд, такой быстрый, что я начинаю сомневаться, что действительно видела его, когда она опять поворачивается к Хадсону и спрашивает:

– Вы направляетесь к воротам Адари?

– Не все ли равно, куда мы идем? – спрашивает Хадсон тем спокойным тоном, который он пускает в ход, когда готовится подстроить ловушку. А поскольку в его берлоге он много раз подстраивал такие ловушки мне самой, от этого тона меня пробирает легкая дрожь, хотя на сей раз он обращен не ко мне.

Но Кауамхи не обращает на него никакого внимания. Вместо этого она просто говорит:

– Ну, конечно же, вы идете в Адари.

Что ж, думаю я, идти туда нам осталось недалеко. Мы стоим на горе, возвышающейся над городом, который виднеется внизу. Надо думать, другие тоже знают, что этот город – безопасное убежище для тех, кто, как мы, пытается ускользнуть от армии королевы.

Но тут Оребон и Луми обмениваются с Кауамхи долгими взглядами, и становится понятно – они даже не пытаются скрыть, что придумывают некий план, который каким-то образом касается и нас. Когда Оребон кивает, Куаумхи встряхивает волосами, и я невольно пытаюсь сглотнуть ком в горле, который теперь, кажется, распирает его постоянно.

И тут губы Кауамхи растягиваются в почти кошачьей улыбке, и она мурлычет, обращаясь к Хадсону:

– Возможно, мы могли бы заключить сделку.

Глава 69

Покрась меня в фиолетовый

– Хадсон –

– Сделку? – Я даже не пытаюсь скрыть свой скепсис. – Вы хотите заключить сделку с нами?

Наверняка это какая-то чушь. Во-первых, они узнали о нашем существовании всего минут десять назад. К тому же, услышав, что мы спасаемся бегством от армии, они не могли захотеть вступить с нами в партнерские отношения.

А если бы и захотели, сам я не хочу таких партнеров.

– Сделку какого рода? – спрашивает Грейс, и вид у нее при этом такой же настороженный, как и у меня самого.

– Такую сделку, благодаря которой мы все получим то, чего хотим, – отвечает Кауамхи, сопроводив эти слова обольстительной улыбкой, которая, надо полагать, действует на девять из десяти мужчин всех возрастов.

Но на меня она не действует, ведь меня воспитала Далила Вега и мне приходилось видеть подобные улыбки столько раз, что и не сосчитать. К тому же мне больше нравятся волевые подбородки.

– И чего же, по-вашему, мы хотим? – спрашиваю я с угрожающим видом, не уступающим по силе воздействия этой ее улыбке. Я знаю, как он действует – ведь я как-никак практиковался больше сотни лет.

– О, об этом нетрудно догадаться. – Она раскидывает руки. Интересно, таким образом она просто пытается убедить нас или вдобавок к этому еще и готовится к роли ярмарочного зазывалы? – Вы хотите пройти через эти ворота и попасть в Адари. Но нам известно, что в Адари нельзя явиться без приглашения. За таким приглашением надо обратиться в мэрию – так заведено, чтобы у ворот не собирались большие толпы и чтобы не страдала безопасность.

Черт побери. Нет, мы этого не знали.

– Переселиться в Адари может любой… но ходатайства об иммиграции туда рассматриваются шестьдесят дней. А надо думать, у вас, человеческих существ, нет такого количества времени?

– У человека и вампира, – поправляет ее Грейс.

– Ах, вот оно что. – Она окидывает меня таким сальным взглядом, что мне становится немного неловко. – Надо полагать, вампир – это ты.

– Да, это он, – отвечает Грейс, и в ее голосе слышатся грозные и недовольные нотки, которых я от нее не ожидал. Не ожидал я также и того, что она сделает два шага ко мне, так что наши руки окажутся так близко, что будут почти соприкасаться. Но так оно и есть.

Когда Кауамхи смотрит на нас в этот раз, на ее лице появляется понимающая ухмылка. Я не поправляю ее, и Грейс тоже. Да и с какой стати Грейс разубеждать ее, если она сама постаралась создать у Кауамхи именно такое впечатление?

– Немного погодя я смогу посмотреть на твои зубы? – спрашивает меня Кауамхи и тут же проводит языком по своим собственным зубам.

– Ты можешь посмотреть на мои зубы, – медовым голосом говорит ей Грейс, и мне приходится призвать на помощь всю мою выдержку, чтобы не рассмеяться.

Похоже, Оребон и Луми не обладают такой выдержкой, как я, поскольку они оба глупо хихикают. За что Кауамхи показывает им средний палец.

– Я не против. – Кауамхи пробует свою обольстительную улыбку на Грейс, но та только картинно закатывает глаза. Похоже, она тоже видит эту певичку насквозь.

– Так в чем же состоит эта ваша сделка? – спрашивает Грейс.

– Ах да, сделка. – Видимо, придя к выводу, что ее чары не действуют ни на меня, ни на Грейс и она не сможет нами повелевать, Кауамхи снова переходит на деловой тон: – Как я и говорила, существа из другого мира, то бишь вы… – Она указывает на меня и Грейс, как будто нам невдомек, что речь идет о нас, – ни за что не смогут пройти через городские ворота достаточно быстро.

– Зато у нас как раз имеется приглашение, позволяющее нам войти – в целях прослушивания для отбора на Фестиваль Звездопада. Мы очень известная группа трубадуров, – поясняет Луми.

– И что? – спрашиваю я, не понимая, к чему они клонят.

– Очень известная группа из пяти трубадуров, – уточняет Оребон.

– Вы намекаете, что мы можем сказать, что мы часть вашей группы, чтобы стражники пропустили нас в ворота по вашему приглашению? – спрашивает Грейс.

Кауамхи улыбается снова – улыбкой, которая, как мне кажется, не предвещает ничего хорошего и однозначно не внушает мне доверия к их предложению.

– Ну, разумеется.

– А чего вы в обмен на это хотите от нас? – Я складываю руки на груди и делаю вид, будто этот разговор вызывает у меня скуку.

– Ну, вы, разумеется, присоединитесь к нашей труппе, – отвечает она, затем, когда брови Грейс взлетают вверх, добавляет: – Только на прослушивании.

– Нет, – говорю я, а Грейс присовокупляет: – Неинтересно. – Просто на тот случай, если они еще не уверены в нашем отказе.

– Послушайте, – в голосе Луми слышатся умоляющие нотки, – в нашей группе есть еще два члена – но дело в том, что они не успеют добраться до Адари вовремя и не смогут попасть на прослушивание.

– А когда состоится этот фестиваль? – спрашиваю я, подумав о том, что, возможно, мы смогли бы пройти через ворота вместе с толпами гостей.

Но Оребон качает головой:

– Сам Фестиваль Звездопада состоится только через два месяца, но прослушивание будет проводиться на этой неделе. Этот фестиваль приурочен к трем дням темноты, которые случаются в Норомаре раз в квартал – и на него являются все. Того, что мы заработаем на этом фестивале, нам может хватить на целый год. Согласившись, вы бы очень помогли бедным путникам.

– Причем таким, которым надо кормить новорожденного ребенка, – добавляет Луми, качая бедрами для пущего эффекта.

Черт побери. Я засовываю руки в карманы и опять начинаю подумывать о том, как перемахнуть через двадцатифутовую стену так, чтобы меня никто не заметил. Но затем перевожу взгляд на Грейс – и у меня падает сердце.

Потому что Грейс смотрит на крошечные фиолетовые кудряшки на головке маленькой девочки, выражение ее лица смягчается, и я тяжело вздыхаю. Этот пиар-ход действует на нее, и еще как. Должно быть, эта девушка самое наивное – и самое нежное – существо на всей планете.

Я опять вздыхаю:

– И что же нам надо будет делать?

Глава 70

Слишком скрытые таланты

– Хадсон –

Глаза Кауамхи загораются, как будто она с самого начала знала, что мы скажем да. Похоже, эта женщина здорово привыкла к тому, что все всегда пляшут под ее дудку, и от этой мысли я немного придвигаюсь к Грейс, которая опять внимательно смотрит на меня – на этот раз облизывая губы.

– Ты же наверняка умеешь петь, да? – спрашивает ее Луми.

– Я пою в душе, – отвечает она и пожимает плечами.

– Любой может петь в душе. – Оребон закатывает глаза: – Вопрос в другом – хорошо ли ты поешь?

– Не знаю. – Грейс поворачивается ко мне, подняв брови: – Я хорошо пою?

Я вдруг с интересом начинаю разглядывать россыпь камешков на земле.

– Боже. – На лице Луми отражается досада: – Так плохо?

Я перехожу от пересчитывания камешков к поискам силуэтов животных в облаках.

Оребон вскидывает бровь:

– А как насчет фокусов?

Грейс качает головой.

– А как насчет художественного свиста? – с надеждой спрашивает Луми.

Но я знаю ответ на этот вопрос.

– Нет, из этого тоже ничего не выйдет.

– Может, ты умеешь жонглировать? – не унимается Оребон, я фыркаю, и Грейс сердито зыркает на меня.

– А танцевать? – осведомляется Кауамхи.

– Я могу попробовать… – Она делает несколько па, что, на мой взгляд, смотрится прелестно.

– Боже, – повторяет Луми. Девочка шевелится, и он достает из рюкзака пластиковую бутылочку какого-то сливочного фиолетового напитка. Он сует соску в рот малышки, и она начинает энергично сосать. Покончив с кормлением, он бросает на Оребона унылый взгляд. – Нам ни за что не дадут выступить на этом фестивале, – тихо бормочет он.

– Мы скажем, что она отличная певица – только у нее инфекционный фарингит. Это сработает. – Оребон машет рукой: – Они просто решат, что на фестивале мы выступим еще лучше.

Кауами кивает и поворачивается ко мне:

– А как насчет тебя?

– Что насчет меня?

Кауамхи выгибает бровь:

– Ты умеешь петь?

– Не хуже прочих, – отвечаю я. Мне совсем не нравится, куда она клонит.

– Он хорошо умеет петь, – подтверждает Грейс. Это удивляет меня, ведь я даже не подозревал, что она слушала меня. Когда мы находились в берлоге и я слушал мои альбомы, иногда подпевая, она вроде бы всегда слушала что-то свое в наушниках.

– Даже если я умею петь, я не знаю ни одной из ваших мелодий, – замечаю я. – Думаю, лучше просто сказать, что у меня тоже инфекционный фарингит.

Но тут ко мне поворачивается Грейс, и в ее глазах появляется проказливый блеск.

– О, Хадсон, по-моему, ты непременно должен спеть. Что-нибудь сексуальное и романтичное, тебе так не кажется?

Она издевается, и я, вероятно, заслуживаю этого после того, как принялся считать камешки, когда меня спросили, умеет ли петь она. Но я не люблю ставить себя в глупое положение в присутствии посторонних.

– Возможно, я мог бы просто сыграть на гитаре, – предлагаю я. «Вот видишь, – говорю я ей глазами. – Я способен играть в команде».

У Грейс округляются глаза.

– Ты умеешь играть на гитаре?

– Разве в это так трудно поверить? – Я вскидываю одну бровь.

– Не знаю. Я хочу сказать, что у Джексона в его башне есть гитары и набор ударных инструментов. Я просто полагала, тебе известно, что это он увлекается такими вещами. – Она пожимает плечами и да – я ничего не могу с собой поделать. Я оскорблен.

– И что, ты думала, что только малыш Джекси может иметь таланты? – огрызаюсь я, затем поворачиваюсь к Кауамхи и говорю: – Я умею и петь, и играть на гитаре.

Трое трубадуров начинают говорить одновременно, предлагая различные сценарии того, как можно было бы ввести меня в их выступление, но я не слушаю, потому что смотрю, как Грейс пытается удержаться от торжествующей улыбки, но у нее ничего не выходит.

Черт. Я угодил прямо в ее ловушку.

Я щурю глаза, глядя на эту коварную девицу, и безмолвно обещаю себе, что еще отплачу ей за это, когда слова Луми, заставляют меня повернуться к нему.

– Ну нет, я ни за что не стану жонглировать. Ничем.

– Ну да, конечно, мужчина должен иметь гордость.

Когда Грейс хихикает, я понимаю, что, если она попросит меня, я буду готова жонглировать чем угодно – хоть котятами.

Я так попал.

Глава 71

Моментальное удовольствие

– Грейс –

Оказалось, что пройти через ворота Адари по приглашению, выданному трубадурам, так же легко, как хитростью заставить Хадсона выступить вместе с ними.

Я никогда в жизни так не потела, как тогда, когда стражники начали задавать вопросы нашей группе.

Я полагала, что труппе, в составе которой находятся два чужеземца из другого мира, сразу откажут, но, похоже, Кауамхи была права, и никого не удивляет, что группа странствующих трубадуров – это сборище странных личностей. Кауамхи сказала, что бродячие артисты часто объединяются с чужеземцами разного рода, и, должна признаться, что, в общем и целом, мне нравится мысль о том, чтобы создать семью из тех, кого встречаешь по дороге.

Еще интереснее то, что, по уверениям Кауамхи, она встречала великое множество чужеземцев из нашего мира и что она никогда не слышала, чтобы армия королевы охотилась на них, чтобы предать их смерти. Оребон говорил правду, королева действительно отчаянно старается отыскать путь в наш мир, но, по словам Кауамхи, она также понимает, что, если кто-то преодолел барьер, это вовсе не значит, что они знают, как вернуться назад.

Это наводит меня на мысль о том, что… армия, явившаяся на ферму Арнста, охотилась именно на нас. Но почему?

Я отмечаю про себя, что позже надо будет поговорить об этом с Хадсоном. Но первым делом нам необходимо отыскать здешнего мэра и попросить у него убежища, а также найти жилье. При мысли о том, что я наконец смогу лечь в кровать, у меня немного кружится голова.

Мы идем по улицам, мощенным булыжником, и меня очаровывают нарядная городская площадь, затейливая архитектура и мили частных домов и других зданий.

Сейчас раннее утро, и улицы все еще довольно безлюдны, но я могу себе представить, насколько более удивительным будет выглядеть этот город, когда его улицы будут полны народа, когда откроют двери магазинов, а рестораны, расположенные во внутренних двориках, заполнят голодные посетители.

Меня поражает необыкновенная красота этого городка. Старомодные магазинчики, цветочные ящики под окнами, извилистые улицы. Я, можно сказать, влюбляюсь в него.

Я бросаю взгляд на Хадсона и вижу, что он получает от этой прогулки такое же удовольствие, как и я. Даже Дымка не остается в стороне – она оставила свое всегдашнее место вокруг бицепса Хадсона и мчится по улицам, кувыркаясь от избытка чувств. Похоже, она точно знает, что представляет собой это место, и явно одобрительно относится к тому, что мы явились сюда.

– А вот и гостиница, – говорит Хадсон, показав кивком на здание, стоящее на краю городской площади. Высокое и широкое, оно похоже на нечто среднее между зданиями в каком-нибудь старинном немецком городке и в мультфильме «Кошмар перед Рождеством».

Оно построено в немецком стиле, фахверковое, с темными балками на светлом фоне и остроконечной крышей. Но оно также имеет узкие башни, выстреливающие из основного здания под необычными углами, и смотрится немного кособоко. Да, впечатление однозначно такое, будто в нем обитает Джек Скеллингтон из «Кошмара перед Рождеством», независимо от того, было так задумано или нет.

– Итак, прежде чем явиться на прослушивание, мы заселимся сюда или сначала попытаемся найти здешнего мэра? – спрашиваю я.

– Наверное, сначала надо устроиться, – отвечает Хадсон, достав со дна рюкзака письмо Мароли и Арнста. – Пока здесь не стало слишком оживленно.

– У них наверняка нет свободных номеров, – говорит нам Луми. – Надо думать, все они уже забронированы для вечерних прослушиваний. Люди приезжают сюда отовсюду, чтобы посмотреть на представление.

– Да, но… – Я замолкаю, поскольку не знаю, сколько ему можно сказать. Он прикольный и очень добрый, но ведь мы знакомы с ним всего несколько часов. Так что я не знаю, насколько с ним можно быть откровенной.

– Вообще-то у нас есть подарок для владельца этой гостиницы, – не моргнув глазом говорит Хадсон. – Он приходится родней нашим друзьям.

– Как удачно, не правда ли? – замечает Кауамхи и подмигивает. – Идите передайте ему ваш подарок, а мы пока подыщем хорошее местечко, чтобы выступить и по-быстрому заработать деньжат. Если вы потом пойдете искать нас, то просто идите на звуки музыки – и найдите самую большую толпу. Это и будем мы.

– Мы найдем вас, – обещаю я ей, затем машу троим трубадурам рукой, и мы с Хадсоном переходим на другую сторону улицы. – Может, это неправильно, что они мне очень нравятся? – спрашиваю я, когда мы отходим от них на достаточное расстояние, чтобы они не могли нас услышать.

Конечно, поначалу мне было неприятно видеть, как Кауамхи плотоядно смотрит на Хадсона, но пока мы преодолевали три мили до Адари, стало понятно, что на самом деле она не имеет в виду ничего такого. Просто ей присуща уверенность в себе, которая воспринимается как сексуальная привлекательность, независимо от того, есть у нее цель кого-то обаять или нет. К тому же потом она все-таки перестала флиртовать с Хадсоном – до чего мне, разумеется, не было никакого дела.

– Мне они тоже нравятся, – отвечает он с легкой улыбкой. – Я просто не уверен, что мы можем им доверять. Как и Мароли, и Арнсту, если уж на то пошло. Я бы предпочел вообще держаться подальше от гостиницы и брата Мароли, если бы здесь можно было остановиться где-то еще.

– Ну да, конечно, – говорю я ему, картинно закатив глаза. – Никто никогда не бывает хорошим и милым без задней мысли. И доверять нельзя никому – даже если они говорят тебе, что сегодня суббота.

– Вообще-то в таком случае им однозначно нельзя доверять, – произносит он, растягивая слова. – Потому что сегодня воскресенье.

– В самом деле? Я думала… – Я замолкаю, мысленно перебирая дни недели. – Как же я могла пропустить целый день?

– Ты его не пропустила. Я просто вешал тебе лапшу на уши.

– Знаешь что? Бывают такие дни, когда ты мне совсем не нравишься, – говорю я, напустив на себя сердитый вид, когда он открывает передо мной дверь гостиницы.

– Да нет же, я тебе нравлюсь, – возражает он.

Я улыбаюсь, потому что он прав. Несмотря ни на что, он все-таки нравится мне. Очень. Но мне не обязательно давать ему об этом знать.

– Я терплю тебя, – фыркаю я. – А это не то же самое.

– Терпишь? Ну-ну. – Он кивает: – Я тебе это припомню, когда ночью ты опять заберешься на меня.

– Это произошло только раз!

– Ну да, один раз за ночь. Может быть. – Он лукаво улыбается.

– Ты это серьезно? – Я опять устремляю на него притворно сердитый взгляд. – По-твоему, сейчас удачное время для того, чтобы поднимать эту тему?

– А разве можно найти время лучше? – спрашивает он, подняв обе брови. – Сейчас у нас с тобой вроде бы перемирие. Так почему бы мне не воспользоваться им?

Прежде чем я успеваю ответить ему, дерганый мужчина за стойкой регистрации говорит:

– Я могу вам помочь?

– Вообще-то да, – отвечаю я. – Мы рассчитывали…

– Все номера заняты, – перебивает меня он.

– Да, но…

– Никаких «но». У меня вообще нет мест – даже маленькие обшарпанные комнатки в задней части здания – и те забиты. Вы можете поискать места в хостеле в паре улиц отсюда…

– Мы от Арнста и Мароли, – прерывает его речь Хадсон. – Они сказали, чтобы мы передали вам вот это.

Он протягивает хозяину гостиницы конверт, но тот даже не открывает его.

– Вы Грейс и Хадсон?

Мы переглядываемся.

– Да.

– Меня зовут Нияз, я брат Мароли. Она позвонила мне пару дней назад и сказала придержать для вас номер, что я и сделал. Это не шикарная комната, но там есть кровать, так что… – Он поворачивается и берет один из старомодных ключей, висящих на стене. – Вы будете жить в номере 403. Лестница вон там.

Он показывает за угол, затем поворачивается к двери, где прозвенел колокольчик.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает он тех, кто только что вошел.

– Погодите. Мы же вам еще не заплатили… – начинаю я, но он обрывает меня взмахом руки:

– Мы решим этот вопрос потом. Как и все остальное. – На последние слова он делает такое ударение, что мне кажется, что он говорит о чем-то большем, чем наш счет. Может быть, это и имел в виду Арнст, когда сказал, что мы можем положиться на него?

– Спасибо, – говорит Хадсон, положив руку мне на поясницу, чтобы увести меня в наш номер. – Мы еще подойдем.

Нияз кивает, но он уже занят разговором с другим гостем. К тому времени, когда мы доходим до лестницы, вестибюль гостиницы уже полон людей, которые либо заселяются, либо просят дать им номер. Так что Кауамхи не шутила, говоря о том, как эти прослушивания популярны.

Оказавшись в номере, мы по очереди принимаем душ – и ничто на свете не может сравниться с душем после нескольких дней, проведенных на дикой природе. Наверное, я трачу слишком много времени, наслаждаясь прикосновением шампуня к моим волосам и горячей водой, текущей по телу. Но я ничего не могу с собой поделать, ведь ополаскивания холодной водой не могут по-настоящему смыть грязь.

Я вытираю волосы полотенцем, когда в ванную входит Хадсон, одетый в черные спортивные штаны, сидящие на бедрах, в которых видны все рельефные мышцы на его животе.

– Послушай, ты не могла бы осмотреть мою спину? – спрашивает он, подойдя и повернувшись. – Укусы пиявок чешутся.

– Ты хочешь сказать, что великому вампиру может понадобиться какая-то там лечебная мазь? – подначиваю его я, проводя пальцами по отметинам от укусов, которые заживают, но все еще видны. Достав из рюкзака тюбик с мазью, выдавливаю немного на кончики пальцев и мажу места укусов. – Похоже, один вид кровососущих может причинить другому их виду кое-какой вред.

– Отцепись, – беззлобно говорит он. – И вообще, выкуси.

– Эй, это же моя фраза, – шучу я. – Ты не можешь просто взять и украсть у меня реплику.

– Еще как могу. – Он оглядывается и подмигивает мне. – Должна же быть у меня какая-то мечта.

Я начинаю смеяться, но тут встречаюсь со взглядом его синих глаз, и смех застревает у меня в горле. Как и дыхание. Потому что внезапно мы словно опять оказываемся в той пещере, и он держит мою руку и пьет кровь из вены на моем запястье.

На этот раз я не пытаюсь найти объяснение охватившим меня чувствам. Или сделать вид, будто их нет. Я просто стою, глядя в глаза Хадсона, и думаю.

Думаю о том, что я почувствую, когда он сделает это снова.

И о том, будет ли он в следующий раз пить кровь из моего запястья… или из какого-то другого места на моем теле.

И о том, какая я на вкус.

Я не осознаю, что последние слова я произнесла вслух, пока глаза Хадсона не темнеют. Затем он поворачивается ко мне лицом и шепчет:

– У тебя восхитительный вкус, Грейс. Я никогда не пробовал ничего лучше. Это как… – Он замолкает и делает глубокий вдох. Затем невесело улыбается и говорит: – У тебя отличный вкус, Грейс. Правда.

Я знаю, что он хотел сказать не это, и я отдала бы все, чтобы узнать, какой была его первоначальная мысль. Но ведь я не говорю ему всего, о чем думаю, так что с моей стороны было бы лицемерием ожидать, что это будет делать он. Как бы мне этого ни хотелось.

Как бы я ни жаждала знать, о чем он думает.

Я едва не спрашиваю его об этом. Но прежде чем я успеваю собраться с духом, Хадсон улыбается и протягивает мне руку:

– Сейчас уже почти одиннадцать. Ты не хочешь пообедать?

Я едва не говорю «нет», едва не выпаливаю, что хочу остаться здесь и дать ему возможность позавтракать. Но это не очень разумно. А потому вместо этого я киваю и беру его за руку. И жду развития событий.

Глава 72

В мечтах

– Грейс –

К тому времени, когда мы опять выходим на улицу, она уже полна народа, и я оживляюсь, обнаружив, что здесь, в Адари, обитают не только рэйфы. Пока я не видела здесь обычных людей, но Хадсон привлекает мое внимание к еще одному вампиру, смеющемуся, глядя в глаза высокому худому существу с зеленой кожей – такой светлой, что она кажется почти просвечивающей.

В расположенном во дворике ресторане обедает стая человековолков – стейк с кровью и вареные яйца, что же еще, – а также здесь присутствует самая настоящая чупакабра, как сообщает мне Хадсон. Она покупает букет фиолетовых маргариток с цветочного лотка.

Впервые после того, как на ферму явилась армия королевы, мне начинает казаться, что мы, возможно, сможем перестать спасаться бегством, и я смотрю на Хадсона с надеждой. Он протягивает мне теплую слоеную булочку, которую купил у уличного продавца еды, и я немедля откусываю кусок, закрываю глаза и испускаю стон. Это потрясающе.

Когда я открываю глаза, Хадсон смотрит на меня как-то странно, но это выражение мгновенно исчезает из его глаз, и он поворачивает на другую улицу, полную торговцев.

Дымка радуется многолюдью и отлично проводит время, уворачиваясь от ног прохожих. Но когда кто-то едва не наступает на нее в третий раз, Хадсон подзывает ее к себе, и она обвивается вокруг его шеи, чтобы по-прежнему иметь возможность видеть все, что происходит.

Мы вышли из гостиницы без конкретного плана, если не считать желания разведать обстановку, так что следующие пару часов мы просто бродим по улицам. Кое-кто из местных пялится на нас, но все ведут себя на редкость дружелюбно.

Погуляв по боковым улицам, мы возвращаемся на огромную площадь в центре Адари. Гостиница, в которой мы остановились, расположена на другом конце площади, и эта площадь так велика, что между нами и гостиницей есть еще много чего, включая громадный парк, занимающий ее середину. Здесь имеется беседка и колодец, где загадывают желания, с дном, усыпанным переливающимися фиолетовыми монетами.

Я всегда обожала водоемы, где загадывают желания, и когда я была маленькой, мой отец около раза в месяц водил меня к большому фонтану в парке Бальбоа, чтобы я могла бросить туда монетку. Я не делала этого, кажется, уже целую вечность. После гибели моих родителей я даже не думала об этом, но сейчас, когда я стою здесь, мне ужасно хочется бросить в воду монетку и загадать желание.

Жаль только, что я не знаю какое.

Может быть, мне стоит пожелать, чтобы мы смогли поселиться здесь и, обретя безопасность, построить жизнь в этом мире, так не похожем на наш?

Но я так и не загадываю никакого желания.

Вместо этого мы направляемся к одной из затейливых фиолетовых скамеек, расставленных на фиалковой траве. Кто-то устанавливает в центре беседки звуковую аппаратуру – вероятно, для прослушиваний, – и я начинаю гадать, когда будут выступать наши трубадуры.

Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть зевок, вдруг осознав, что мы не спали уже столько часов, что и не сосчитать. Я смотрю на Хадсона, и, должно быть, он думает о том же, о чем и я, поскольку спрашивает:

– Как ты думаешь, у нас есть время немного вздремнуть до того, как начнется это шоу ужасов?

– Мне очень хочется сказать «да», но вряд ли, – отвечаю я, когда мы ухитряемся найти последнюю свободную скамейку. Вокруг беседки уже собирается народ, люди сидят на скамейках и на складных стульях, которые они принесли из дома, а некоторые расстилают на траве одеяла и усаживаются на них.

– Может, это к лучшему, – улыбается Хадсон. – Я так устал, что это представление покажется мне сном.

Я фыркаю от смеха, как он наверняка и хотел, и толкаю его плечом.

Проходит еще несколько минут, в течение которых мы не разговариваем ни о чем важном. Дымка резвится в траве перед нами, затем вдруг исчезает. Хадсон встает, чтобы поискать ее, но тут она мчится обратно к нам, нагруженная цветами из одной из клумб.

– Дымка! – говорю я ей, когда она сваливает цветы к нашим ногам. – Нельзя рвать цветы, растущие на клумбах.

Она хнычет, и я чувствую себя виноватой, что сделала ей выговор, но тут она хватает все цветы, лежащие рядом со мной, и осыпает ими Хадсона. Он, разумеется, смеется, и я не могу винить ее за то, что она старается его рассмешить. Мне, в общем-то, тоже нравится звук его смеха.

Хадсон берет два цветка и протягивает один из них Дымке, которая охает и ахает, как будто он подарил ей какой-то умопомрачительно роскошный букет. Что довольно нелепо – ведь это она принесла ему все эти цветы.

Второй цветок он отдает мне, несмотря на неодобрительное шипение Дымки.

«Может, отдать его обратно Хадсону?» – думаю я, но в конечном итоге отдаю его Дымке. Она берет его нехотя, но мне кажется, что мы потихоньку укрепляем нашу зыбкую дружбу.

Люди подходят со всех сторон, пока мы ждем еще несколько минут, когда начнется представление. Наконец вокруг беседки включаются софиты, и под облачным небом начинают плясать красные, желтые, розовые и зеленые лучи.

Проходит еще несколько секунд, и наконец кто-то выходит на сцену, чтобы объявить о начале шоу. Это старик, похожий на человека из нашего мира, с длинными седыми волосами и морщинистым лицом, и он приветствует всех собравшихся на прослушивании для предстоящего фестиваля. У него сиплый голос любителя крепко выпить. Он одет в полосатый желто-оранжевый комбинезон в стиле Дэвида Боуи – включающий в себя огромные украшенные оборками накладные плечи и расклешенные штанины. Наконец он называет себя мэром этого «маленького оазиса».

Сказать, что я потрясена, – это ничего не сказать. Неужели он и есть здешний мэр, от которого, возможно, зависит наша судьба? Мы с Хадсоном переглядываемся.

– Нам надо познакомиться с ним, – бормочет Хадсон.

Я киваю, потому что это правда.

Но с этим придется подождать, потому что в эту минуту к нам подбегает Луми, размахивая руками и крича:

– Пошли! Пошли! У нас мало времени!

Мы с Хадсоном встаем на ноги.

– Времени для чего?

– Для того, чтобы надеть ваши костюмы, для чего же еще.

Выражение на лице Хадсона меня веселит. Хоть бы на его костюме имелись блестки. И хоть бы он оказался как можно более кричащим.

Глава 73

Леди в красном

– Хадсон –

Когда Луми произнес слово «костюмы», я не знаю, что именно я представил себе – но только не это.

Я застегиваю последнюю пуговицу, затем провожу ладонью по ткани строгой рубашки, восхищаясь ее шелковистостью. Обычно мне не очень нравится фиолетовый цвет – конечно, если не считать моих боксеров, – но должен признать, что этот оттенок выглядит по-настоящему великолепно. Я заправляю рубашку в классические черные брюки, которые дал мне Оребон, затем закатываю ее рукава. В общем и целом, получилось не так уж плохо.

Однако мне почему-то кажется, что Грейс не отделается так же легко, как я.

Я прикусываю клыками нижнюю губу в попытке подавить смех, слушая, как Грейс спорит с Кауамхи за складной ширмой в импровизированной раздевалке за сценой. Они горячо спорят о… скажем так, обо всем.

Похоже, Грейс не нравится ни расположение цветов на ее подоле, ни цвет, ни то, как ее костюм сидит на фигуре. А Кауамхи настаивает, что они смогут продать «инфекционный фарингит» Грейс, не провалив прослушивания, только если публика будет слишком поглощена разглядыванием ее костюма, чтобы заметить, что у нее нет голоса.

Мне не терпится увидеть, что на ней надето…

Грейс выходит из-за ширмы, и я застываю. Я смутно осознаю, что собирался запустить руку в волосы и теперь она повисла в воздухе. Я опущу ее, когда смогу перевести дыхание.

Я моргаю. Снова и снова.

Вот это да.

Грейс упирает руку в бок и спрашивает:

– Ты хоть слушаешь меня, Хадсон?

Ответом на этот вопрос было бы «нет». Я понятия не имел, что она вообще что-то говорит, о чем я благоразумно умалчиваю. Я засовываю руки в карманы и откидываюсь назад. В самом деле, как я могу понимать слова, когда Грейс стоит передо мной, одетая в самое маленькое платье в истории?

Я сглатываю, глядя на две тонкие-претонкие бретельки, идущие к блестящим шелковым цветам, нашитым на верхние края ее красного платья. Платья, которое едва прикрывает ее пышную грудь, обтягивает все великолепные изгибы ее тела и заканчивается на два дюйма ниже ее ягодиц.

– Хадсон! – кричит Грейс, и я с трудом поднимаю глаза на ее лицо, и мои щеки заливает краска, когда я наконец замечаю ее смятение. Она стонет: – Я не могу выйти на сцену вот в этом.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорю я, потому что так и есть.

К ней подбегает женщина с несколькими карандашами за ушами и папкой-планшетом в руках, и вопит:

– Твой выход!

Глаза Грейс округляются, ее нижняя губа дрожит, и я понимаю, что не могу позволить ей выйти на сцену в этом платье. Ведь она чувствует себя в нем неловко.

Мне в голову приходит только один выход. Я поворачиваюсь к Оребону и говорю:

– Если вы, ребята, не против, у меня есть идея, но она предполагает сольное выступление, чтобы разогреть толпу.

Я смотрю ему в глаза, мысленно умоляя его позволить мне сделать это ради Грейс, пока он не кивает мне.

И я беру гитару, которую я уже настроил, и направляюсь на сцену. Один. Я готов умереть от смущения, если таким образом я спасу от него Грейс.

Мое сердце колотится, к горлу подкатывает тошнота, но я все равно перекидываю лямку гитары через плечо и подхожу к микрофону.

Я кладу правую руку на струны и готовлюсь взять аккорд G.

Потому что, хотя я и не планировал этого делать, теперь, когда я стою здесь, я точно знаю, какую песню я хочу спеть.

Любимую песню Грейс.

Глава 74

Мечты сбываются

– Грейс –

– Э-э, привет. – Голос Хадсона звучит неуверенно, когда он говорит в микрофон. Он слегка кашляет в сторону, затем продолжает: – Меня зовут Хадсон, и я вхожу в великолепную группу трубадуров «Горизонты».

Я и забыла, что нам сообщили эту информацию. Кажется, это было несколько дней назад. Но Хадсон, как всегда, обращает внимание на каждую деталь.

Кауамхи сдвигается с места и идет за ним, но Оребон кладет ладонь на ее локоть и качает головой, шепча:

– Мы никогда не пытаемся отвлечь внимание от выступления другого артиста.

Они молча переглядываются, затем она пятится, и мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть, что будет делать Хадсон.

Он берет пару аккордов, поправляет один из колков и прочищает горло.

– У нас за сценой случился небольшой прокол с костюмом – и я не мог допустить, чтобы моя девушка вышла на сцену, пока не будет уверена, что выглядит на все сто. – Он небрежно усмехается и пожимает плечами, будто говоря: «Ну что тут можно поделать». – Так что я надеюсь, что вы не против дать ей еще время, пока я выступлю перед вами первым.

Он смотрит туда, где стоим мы, и подмигивает мне. Публика испускает вздох, и я понимаю, что они чувствуют. Он уже сделал так, что они готовы на все, чего бы он ни попросил.

К Хадсону торопливо подходит рабочий сцены, неся высокий табурет, и Хадсон, поблагодарив его, садится и привычно и ловко кладет гитару себе на колено.

Он делает глубокий вдох и тихо говорит:

– Это для Грейс.

Затем его сильные пальцы начинают перебирать струны гитары, и я узнаю песню уже после первых трех нот. И таю. Просто таю.

Хадсон играет песню группы One Direction. Для меня.

Потому что он знал, что я психовала.

Потому что он знает, как я их люблю.

Потому что, несмотря ни на что, он все еще остается тем маленьким мальчиком из его дневников, который был готов сделать что угодно, выдержать что угодно, лишь бы избавить кого-то еще от страданий.

И вот теперь этот парень, который делает все, что в его силах, чтобы оставаться в тени, выходит на сцену и оказывается в центре внимания. Ради меня.

Мое сердце выпрыгивает из груди, ладони так потеют, что мне приходится вытереть их об это нелепое платье, которое может надеть разве что стриптизерша. А что, если он все-таки не умеет петь? Что, если его освистают? Что, если он забудет слова?

В моей голове мелькают тысячи ужасных исходов, и мне хочется крикнуть ему, чтобы он бежал. Чтобы он забыл, что мы обещали помочь трубадурам. Чтобы он забыл обо всем и спасался.

Но затем он подается вперед и начинает петь первую строчку песни Little Things, и все – все до одного – впадают в экстаз. Его голос красив, звучен, он льется без усилий и, возможно, звучит немного по-мальчишески, и он поет о том, как те мелочи, которые его девушке не нравятся в себе самой, сливаются в один образ, который он любит.

Иногда в его голосе прорываются эмоции, но это только придает песне еще большую красоту. И я не единственная, кто так считает, слушатели один за другим подходят ближе к сцене.

Но, кажется, Хадсон этого не видит. Его взгляд устремлен вдаль, его пальцы не пропускают ни одной ноты, и слова песни льются из его уст так, будто он написал ее сам. На секунду он закрывает глаза, затем выдает еще одну душевную строчку о том, что он никогда не расстанется с этой девушкой, а когда открывает их вновь, его глаза смотрят на авансцену.

Я вижу, как девушка лет четырнадцати или пятнадцати с прелестными голубыми кудрями, собранными в конский хвост, приходит в такой восторг, что, кажется, вот-вот лишится чувств.

Хадсон переводит взгляд на кого-то еще, и ясно, что он каким-то образом способен сделать так, чтобы каждому из слушателей казалось, что он поет только для него. Включая меня.

Это простая песня, в ней нет сложного вокала, и именно поэтому я так ее люблю. Ее слова прекрасны, это как петь любовное письмо, и мое безумное сердце невольно начинает гадать, не кажутся ли они такими и ему самому. Особенно когда на последних строчках в его голосе слышится едва заметная заминка.

Я ловлю себя на том, что мне хочется оказаться перед сценой вместе со всеми остальными, с людьми, толкающими друг друга, чтобы подобраться поближе – чтобы понять, не поет ли он о нас.

Когда звучит последний аккорд, я замечаю, что все остальные звуки стихли. Не слышится болтовни друзей, как во время предыдущих выступлений. Даже младенцы замолкли, словно он загипнотизировал их.

Плечи Хадсона напрягаются, когда его руки опускают гитару. Затем он смущенно улыбается и тихо говорит в микрофон:

– Надеюсь, это было неплохо.

И публика разражается овациями.

Аплодисменты оглушительны – но крики тех, кто теснится у сцены, звучат еще громче.

Стоящий рядом со мной Оребон бормочет:

– Кажется, я влюбился.

И я не могу удержаться от смеха, когда Луми соглашается:

– Я тоже.

Но я не могу отвести глаз от Хадсона. Он стоит, явно не зная, следует ли ему покинуть сцену и что делать дальше. Бросив на меня отчаянный взгляд, произносит одними губами:

– А что теперь?

И правда – что теперь?

Я делаю глубокий вдох и говорю Кауамхи:

– Думаю, он уже достаточно разогрел аудиторию.

Хадсон вышел туда ради меня. И теперь я должна поддержать его – это самое малое, что я могу сделать.

Так что я беру нечто, отдаленно напоминающее тамбурин – наверняка даже я с ним справлюсь, – и выхожу на сцену.

Оребон тут же начинает играть песню, которую они репетировали, пока мы спускались с горы, и становится за мной, а Кауамхи и Луми начинают петь. Плечи Хадсона расслабляются, и он начинает аккомпанировать им на гитаре, но при этом быстро перемещается за спины остальных. Сами же трубадуры явно чувствуют себя комфортно, находясь в центре внимания.

И они поют хорошо. По-настоящему хорошо.

Песня заканчивается быстро, и вот мы все уже улыбаемся, уходя со сцены под оглушительные аплодисменты.

Когда мы вновь оказываемся за кулисами, Кауамхи, Оребон и Луми наперебой болтают о размере толпы зрителей и обсуждают, как здорово все прошло. Хадсон же пока не произнес ни слова.

Он просто проходит за кулисы, кладет свою гитару туда, где она лежала, и при этом избегает смотреть мне в глаза. Когда он засовывает руки в карманы и начинает возить подошвой ботинка по деревянному полу, я вдруг понимаю, что он нервничает.

Это случается с ним очень редко, так что я вообще не ассоциирую с ним такое состояние, как нервозность, но, поняв, в чем дело, я подхожу к нему, обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к его груди и шепчу:

– Спасибо.

Он колеблется, затем медленно, очень медленно вытаскивает руки из карманов и тоже обнимает меня.

– Я достаточно хорошо исполнил песню Гарри? – спрашивает он, и я чувствую на макушке его теплое дыхание.

Я улыбаюсь:

– Гарри до тебя далеко.

Он усмехается:

– Надеюсь, труппа не обижается на меня за то, что я ненадолго переключил на себя внимание публики.

– Ты шутишь? – Я немного отклоняюсь назад, продолжая улыбаться: – Кауамхи едва не бросила в тебя свои трусики. Как и Оребон, и Луми.

Хадсон приподнимает одну бровь, глядя на меня своими синими глазами, бездонными, как океан, и спрашивает:

– А как насчет тебя?

Год, проведенный в обществе Хадсона, научил меня, что этого парня надо всегда держать в тонусе.

А потому я умильно качаю головой и бормочу:

– А кто сказал, что они вообще на мне есть?

На секунду его глаза широко раскрываются, а затем в его взгляде появляется нечто такое, что выбивает меня из колеи, несмотря на беззаботность, которую я старательно изображаю. Нечто хищное, грозное – и волнующее.

Мое сердце бьется, как дикий зверь в клетке, в моих ушах ревет кровь. Я делаю несколько глубоких вдохов и приказываю себе успокоиться. Говорю себе, что, вероятно, он просто проголодался.

Словно он все еще может читать мои мысли, он переводит взгляд на мои губы, затем на ямку у основания моего горла, где бешено бьется пульс. Он пристально смотрит на нее, отчего мое сердце начинает колотиться еще быстрее, и могу поклясться, я вижу кончик клыка, царапающий его нижнюю губу.

Воздух между нами становится сухим, как трут, и я знаю, что любой мой жест может воспламенить его.

Но затем Хадсон делает вдох, и хищник куда-то исчезает.

Он делает шаг назад, затем еще один, пока я не перестаю ощущать жар, исходящий от его тела.

Но я не успеваю оплакать эту потерю, поскольку его взгляд перемещается на нечто, находящееся над моим правым плечом, и он не моргнув глазом говорит:

– А вы, должно быть, мэр этого города.

Глава 75

Café Lotta Say

– Хадсон –

Черт побери.

Я только что вышел на сцену на глазах у сотен незнакомых людей… по собственной воле. После чего, чтобы неловкость усугубилась до космических масштабов, выбрал не абы какую песню, а песню о любви. Любимую песню Грейс.

А затем спел эту песню ей.

Как полный придурок.

Когда я вернулся за кулисы с неистово колотящимся сердцем и трясущимися руками, мне едва удалось удержаться от того, чтобы перенестись в ближайший туалет и выблевать бутылку воды, которую я по глупости выпил до этого.

Но затем Грейс обняла меня, и, черт возьми, я позволил себе надеяться.

А затем она прикололась, намекнув, что на ней нет трусиков… и все будто исчезло. Просто исчезло. И бушующее пламя мигом выжгло весь кислород.

И я позволил себе думать, что она нужна мне, нужна больше, чем воздух.

И, конечно же, этот мудак-мэр выбрал именно этот момент, чтобы поговорить с нами.

Если бы нам не было нужно получить его разрешение, чтобы остаться в Адари, я бы сгреб Грейс в охапку и перенесся в наш номер так быстро, что он бы засомневался в том, что мы вообще здесь были.

– Да, я здешний мэр, – отвечает он, повысив голос, чтобы перекрыть раздающиеся со сцены звуки флейты. – Давайте пройдемся, лады?

Мне хочется отказаться, но что-то в его взгляде говорит мне, что это не вариант. Так что я беру Грейс за руку, и мы вслед за мэром выходим из парка, за нами ковыляет Дымка.

Я не знаю, куда он может нас повести, но я точно не ожидал, что это будет маленькая кофейня-кондитерская. И, когда мы входим в это заведение, где пахнет свежей выпечкой и стоят затейливые стулья из кованого железа и маленькие круглые столики, я немного расслабляюсь. Вряд ли мэр выбрал бы это место для проведения допроса с пристрастием.

Мэр машет рукой женщине с короткими фиолетовыми волосами, сидящей за кассой, и она подводит нас к маленькому розовому столику в задней части зала. Затем торопливо приносит нам желтые чашки с водой и поднос с изысканными десертами.

– Как ты думаешь, чего он хочет? – шепотом спрашивает меня Грейс.

Но я только качаю головой, сохраняя каменное лицо. Это довольно нелегко, если учесть положение, в котором мы оказались. Но трудно воспринимать всерьез мэра, одевающегося как Зигги Стардаст.

Впрочем, было бы трудно воспринять всерьез вообще любого, кто одет как Зигги Стардаст, ведь от семидесятых нас отделяют уже пятьдесят лет.

Когда мы садимся, он дарит нам широкую улыбку – слишком широкую.

– Добро пожаловать, друзья! Мне так приятно принимать вас в Адари. – Его голос заполняет собой все маленькое кафе, и все в нем поворачиваются и уставляются на Грейс и меня.

– Большое спасибо. Я люблю выпечку, – говорит Грейс и кладет на свою маленькую тарелку печенье. Я замечаю, что она старается быть как можно более сердечной, дружелюбной и очаровательной. И отмечаю про себя, что надо будет поинтересоваться у нее, куда девается эта Грейс, когда она разговаривает со мной. Полагаю, это ее взбесит, так что надо будет приберечь этот вопрос до момента, когда мне действительно понадобится его задать. Между тем она добавляет:

– А эти десерты – самые прелестные из всех, которые мне когда-либо доводилось видеть.

– Вы обнаружите, что многие вещи в Адари представляют собой лучшее из всего, что вам когда-либо доводилось видеть, – отвечает мэр. – Хотя, возможно, это только мое мнение. Я люблю этот город.

Он откидывается на спинку стула и отпивает еще один глоток из своей крошечной чашки. Он смотрит на нас, а затем, поставив чашку на блюдце, спрашивает:

– Это было великолепное прослушивание, не так ли?

– Да, мы выступили неплохо, – коротко отвечаю я, потому что, хотя он и решил угостить нас сладостями, я по-прежнему не очень-то верю этому типу.

Грейс бросает на меня взгляд, призывающий меня быть вежливее, затем говорит:

– Вообще-то мы тоже надеялись поговорить с вами, мэр.

– Называйте меня Суил, – поправляет ее он. – Все здесь зовут меня по имени.

– Суил, – повторяет она с улыбкой, при виде которой мне хочется закатить глаза. Не знаю, откуда взялась эта медоточивая Грейс, но, честное слово, от наблюдения за ней у меня резко подскакивает уровень сахара в крови, что с вампирами бывает нечасто.

– А как мне обращаться к вам? – спрашивает он с улыбкой.

– О, я совсем забыла, – тараторит Грейс. – Меня зовут Грейс, а это Хадсон.

– Я рад с вами познакомиться, Грейс и Хадсон, – говорит Суил. И, подождав несколько секунд, осведомляется: – А что привело вас в наш прекрасный город?

– Вообще-то мы пришли из-за вас, – отвечаю я.

– Из-за меня? – Он прижимает руку к своей усыпанной блестками груди, явно изумленный. – Но откуда вы узнали обо мне?

– Нам о вас рассказали наши друзья, – объясняет Грейс. – Они сказали, что вы, возможно, могли бы нам помочь. Мы уже несколько дней спасаемся бегством от солдат Королевы Теней и пытаемся найти безопасное убежище.

Ну, конечно. Грейс выложила ему все. Я никогда не встречал никого, кто бы больше доверял людям. И, хотя по временам это вызывает у меня досаду, я бы погрешил против истины, если бы не признал, что именно это я люблю в ней больше всего. Ну и еще ее упрямый подбородок.

– Мне жаль это слышать. – Он качает головой, и у него делается недовольный вид. – Честное слово, эта женщина – настоящее бедствие. Она вечно пытается кого-то убить.

– В самом деле? – Я поднимаю одну бровь. Если Оребон и Кауамхи не ошибаются, у королевы зуб только на нас. Я до сих пор не понял почему, но у меня есть смутное подозрение, что это как-то связано с Грейс. И вовсе не потому, что королева считает ее обыкновенным человеком.

Я хочу расспросить его о королеве, но прежде, чем я успеваю начать, он продолжает:

– Здесь вам нет нужды беспокоиться из-за Королевы Теней. Адари – часть ее королевства, поскольку она правит во всем Норомаре, но наш город представляет собой независимое образование. Она и ее солдаты не имеют здесь никакой власти, и они не осмелятся пойти на штурм наших стен. Во всяком случае пока этим городом руковожу я.

Он съедает последний кусок своего пирожного и вытирает рот салфеткой в розовый горошек.

– Может быть, у вас есть еще какие-то поводы для беспокойства? Возможно, я смог бы развеять ваши страхи.

Грейс бросает на меня взгляд, и я понимаю, что она пытается решить, стоит ли нам рассказать ему о драконе. Я тоже задаю себе этот вопрос. Если он выставит нас отсюда, мы окажемся в полном дерьме. Но будет справедливо сообщить ему, что нас уже больше года преследует разъяренный дракон.

В конце концов я скрепя сердце рассказываю ему о драконе. К моему изумлению, он и бровью не ведет.

– Да, я слышал, что когда в Мир Теней является чужеземец, его поначалу атакуют драконы, но это не имеет значения. – Он небрежно машет рукой. – В Адари вам ничего не грозит.

– Вы совсем не обеспокоены? – В голосе Грейс звучит удивление – и неудивительно. Этот дракон довольно жуткий, и мысль о том, что он может напасть на Адари и ранить или убить невинных людей, не дает мне покоя. Но почему это ничуть не беспокоит здешнего мэра?

– Разумеется. Пусть мы и являемся родиной Бойцовых Драконов, но настоящего дракона здесь не видели уже несколько веков. Иначе я бы знал, ведь я являюсь мэром этого города вот уже почти двести лет, а живу я здесь и того дольше, и за все это время у нас никогда не было подобных проблем.

– Никогда? – повторяет Грейс.

Он опускает глаза на свои ногти и рассеянно трет ими грудь.

– Здесь у нас драконы не являются проблемой.

У меня по спине пробегает холодок, когда я смотрю на этого малого. Грейс сказала бы, что я всегда ищу в людях худшее, но что-то в его поведении настораживает меня.

– Вы же человек, обыкновенный человек, не так ли? – спрашиваю я. – Как же вы смогли прожить так долго?

Мэр усмехается:

– К счастью, в Мире Теней время течет иначе, мой мальчик.

– З-значит, вы так и не смогли найти путь обратно в наш мир за двести лет или даже дольше? – выпаливает Грейс, и у меня обрывается сердце, когда я понимаю, что она все еще цепляется за надежду когда-нибудь вернуться к Джексону.

Я с трудом делаю вдох, пытаясь облегчить мучительное стеснение в груди, но у меня ничего не выходит, и я оставляю эти попытки. Хорошо, что вампирам необязательно дышать.

– О, я долго его искал, пока не нашел это сокровище, – отвечает мэр, и плечи Грейс никнут еще больше. – Но, став мэром Адари, я прекратил поиски. Разве этот город не прекрасен?

Он улыбается, разводя руками и как бы говоря: «Да вы просто оглянитесь вокруг».

Он встает из-за стола:

– Боюсь, мне надо идти – ведь работа мэра никогда не кончается. Но прежде, чем уйти… – Он останавливается, смотрит то на меня, то на Грейс и продолжает: – Мы считаем, что каждый член нашей общины должен приносить пользу. Вы согласны?

Прежде чем мы успеваем ответить, он задвигает свой стул под стол и окликает женщину, сидящую за прилавком и обслуживающую другого посетителя.

– Джилли! Сделай мне одолжение, лады?

– Разумеется, мэр, – отвечает она.

– Грейс нужна работа. Не могла бы ты убрать из витрины объявление «ТРЕБУЕТСЯ» и дать ей шанс?

– Для вас, мэр, что угодно! – Она улыбается Грейс: – Приходи завтра утром часов в десять, и мы посмотрим, что ты умеешь делать. Как тебе такой план?

– Это замечательно, – отвечает Грейс, но в ее голосе не чувствуется радости. Ничего удивительного. Ведь если она получит работу в этом городе, это станет еще одним знаком того, что ей никогда не удастся вернуться домой.

Мэр расплывается в улыбке:

– Рад был помочь. Если вам понадобится что-то еще, просто дайте знать. Здесь, в Адари, мы всегда заботимся о своих людях.

– Значит ли это, что теперь мы ваши люди? – спрашиваю я, когда он направляется к двери.

Он невозмутимо смотрит на меня:

– Думаю, это зависит от вас. Ваше пребывание здесь – будет ли оно долгим или кратким – станет таким, каким вы сделаете его сами. И я советую вам смириться с неизбежным.

Глава 76

Катастрофа с заварными пирожными

– Грейс –

Совет мэра все еще звучит в моих ушах утром, когда мы с Хадсоном надеваем на себя последние комплекты чистой одежды.

– Нам надо будет найти здесь прачечную и сделать это сегодня, – говорит он, и я немного удивляюсь. Он почти не разговаривал со мной с тех пор, как мы вчера расстались с мэром. Когда мы вернулись в гостиницу, он сразу заявил, что устал, и, быстро приняв душ, лег спать.

И все. Никаких откровенных взглядов, никаких упоминаний о том прослушивании. Ничего. Только два слова: «Я устал», – после чего он улегся спать.

А еще он передвинулся на самый край своей половины кровати и повернулся ко мне спиной, ясно давая понять, что он не настроен разговаривать, не говоря уже о том, чтобы случайно коснуться меня.

В конце концов я погрузилась в беспокойный сон, убедив себя, что выступление выбило его из колеи. Наверное, он почувствовал себя уязвимым, подумала я и решила уважать его потребность в том, чтобы его оставили в покое.

Но когда я проснулась утром, его сторона кровати была уже холодна, почти так же холодна, как и его поведение. Я собиралась дать ему время до ужина, чтобы он избавился от того, что так занимало все его мысли, но после такого шага неизвестно, чего от него ожидать. Я едва-едва выдержала один день с Вежливым Хадсоном и очень сомневаюсь, что смогу вынести даже половину этого срока с Отстраненным Хадсоном.

Сейчас я делаю глубокий вдох и пытаюсь вести себя так, будто его поведение не бесит меня.

– Или магазин, – добавляю я. – Нам не помешало бы купить новую одежду.

– Да, но я бы предпочел просто держаться за то, что у нас уже есть, пока мы оба не найдем работу, и только затем начать беспокоиться о пополнении нашего скудного гардероба.

– Посмотрим, – отвечаю я, завязывая шнурки на кроссовках. – Я пойду в кондитерскую и выясню, всерьез ли говорила Джилли, когда пообещала мэру дать мне работу.

– Я тоже попытаюсь найти работу, – говорит он. – Он делает паузу, затем добавляет: – Давай встретимся здесь во второй половине дня и прогуляемся. Мы могли бы исследовать и другие части города. И осмотреться.

Меня охватывает несказанное облегчение от того, что он не отгородился от меня навсегда, и я не могу сдержать улыбки.

– Правильно, Хадсон, давай. И нам надо найти Кауамхи и остальных. И удостовериться, что вчера после прослушиваний они не вляпались ни в какие неприятности.

Хадсон только качает головой:

– Почему-то я боюсь задать им этот вопрос.

– Я тоже, – смеюсь я. Затем машу ему рукой и выхожу за дверь.

Хотя мы с Хадсоном и прошли по этим улицам вчера, я немного сбиваюсь с дороги, пытаясь добраться до кондитерской Джилли.

Я оказываюсь в дальнем конце площади – вчера мы туда не ходили – и не могу не обратить внимания на огромную скульптуру, возвышающуюся в центре. По моей спине пробегает холодок, когда я обнаруживаю, что она изображает женщину с мечом и щитом и громадного дракона, из пасти которого извергаются потоки огня, касающиеся лба женщины и верхнего края ее щита. Мне кажется, что все это сооружение очень неустойчиво, и я стараюсь идти так, чтобы не приближаться к нему.

Мэр упомянул, что талисманом города являются Бойцовые Драконы, но я понятия не имела, что они относятся к своей спортивной команде так серьезно. Эта скульптура выглядит очень внушительно, но я с усмешкой говорю себе, что им повезло, что их команда не называется Бойцовыми Ослами.

Я поворачиваю назад и иду, пока не вижу еще одну знакомую улицу, затем начинаю шагать торопливо и открываю дверь кондитерской, когда часы на башне начинают отбивать десять часов.

– А, вот и ты, Грейс! Наша постоянная сотрудница взяла отпуск по семейным обстоятельствам, так что я очень надеюсь, что ты не передумала взяться за эту работу.

Я никогда в жизни не хотела работать в кондитерской. Я ничего не знаю о выпечке, кроме того, что мне нравится ее есть, и почти все, что я готовлю самостоятельно, оказывается сплошной катастрофой – взять хотя бы пресловутый пирог с тыквой, который мы с Хадсоном попытались испечь вместе. Но выбирать не приходится, если тебе надо оплатить номер в гостинице и купить новое белье, пусть даже и не «Версаче».

В данный момент мне нужна работа, а эта работа – реальная работа.

– Конечно, я возьмусь за нее, – отвечаю я. – С чего мне надо начать?

Оказывается, что сотрудница, которую мне предстоит на время заменить, работала пекарем-кондитером, так что Джилли отводит меня на кухню, где меня окружает оборудование, пользоваться которым я не умею.

– Лучше всего у нас продаются пирожные со взбитыми сливками и эклеры. Так что я подумала, что тебе стоит начать с заварных пирожных. – Джилли улыбается мне ободряющей улыбкой. – Это очень просто.

– С заварных пирожных? А что это такое? – тупо спрашиваю я.

– А ты вообще когда-нибудь что-нибудь пекла? – спрашивает она, беря в руки маргарин, какую-то клейкую фиолетовую массу, похожую на яичную смесь, и много муки цвета лаванды.

Когда она ставит на рабочую поверхность только это и больше ничего, я вздыхаю с облегчением. В конце концов что трудного может быть в том, чтобы смешать три ингредиента? Четыре, если считать кувшин с ледяной водой, стоящий рядом с миксером.

Но оказывается, что это очень трудно.

Несколько часов спустя я вся оказываюсь покрыта мукой, маргарином и кремом, кажется, приготовленным из фиолетового соевого творога. Мои единственные чистые джинсы измазаны яичной смесью, как и мои кроссовки.

Как будто этого еще недостаточно, Джилли и две других пекарши, работающие сегодня, то и дело бросают на меня взгляды, в которых читается беспокойство. Правда, сама я тоже обеспокоена, так почему бы не беспокоиться и им? После того как я запарываю пятую партию заварных пирожных, Джилли отводит меня в сторону и сообщает, что она переводит меня на приготовление слоек, где я должна буду раскатывать тесто.

Которое, слава богу, уже готово.

Эта работа как раз по мне – ведь теперь мне надо просто брать ком теста, раскатывать его, затем складывать и раскатывать снова. Я должна проделывать это несколько раз, чтобы тесто получилось слоеным, а затем использовать формочку, чтобы вырезать слойки и выкладывать их на противень.

После того как я все утро мучилась с заварными пирожными, это кажется мне легкой прогулкой – во всяком случае первые три секунды, пока моя скалка не застревает в тесте. И оказывается, что это еще самый светлый момент моего рабочего дня. Все остальное время я веду неравный бой с тестом.

Наконец около четырех часов все заканчивается. Когда я снимаю свой передник – от которого было так же мало толку, как и от меня самой на кухне, – Джилли выходит из своего кабинета и отводит меня в сторону:

– Ты очень старалась, Грейс. Ты очень упорна.

Я говорю то, о чем думаем мы обе:

– Но пекарь из меня никакой.

Взгляд Джилли смягчается, и она качает головой:

– К сожалению, да. Однозначно.

Мои плечи никнут. Меня уволили с моей первой работы. Причем в первый же день.

Я моргаю, стараясь сдержать слезы, но я не могу винить Джилли. Вообще-то я, наверное, должна перед ней извиниться. Не только перед ней, но и перед каждым жителем Адари, который сегодня съест одного из моих лебедей из слоеного теста.

Мне остается надеяться, что у Хадсона день прошел лучше, чем у меня. Но в данный момент я ни на что особо не рассчитываю.

Глава 77

Заварное пирожное

– Хадсон –

Когда я возвращаюсь в наш номер, Грейс уже лежит на кровати, положив на голову подушку. Ее одежда скомкана на полу, и от двери к кровати ведет дорожка из муки, сахара или чего-то еще в этом духе.

– У тебя был тяжелый день? – спрашиваю я, наклонившись, чтобы развязать шнурки на ботинках.

– Я пекла заварные пирожные, – бормочет она в подушку.

– А что это такое? – недоумеваю я. Сам я провел последние четыре часа, пытаясь понять, чем отличаются друг от друга разные виды кистей для нанесения 127 оттенков фиолетового цвета, имеющиеся в наличии в здешнем хозяйственном магазине – большая часть которых настолько похожи, что я не могу их различить.

Стоит ли говорить, что это был интересный день.

Она вздыхает:

– Ты можешь пообещать мне, что мы никогда не будем говорить о выпечке?

– Я же вампир, Грейс. У меня никогда не возникает желания говорить о выпечке.

– Но ты все равно должен мне это пообещать!

Поскольку видно, что она на взводе, я вскидываю руки в знак капитуляции.

– Конечно же, я обещаю, – соглашаюсь я. – Но я попрошу тебя об ответном одолжении – пообещай, что ты никогда не будешь говорить о моем новообретенном страхе перед перовыми сверлами.

– Перед перовыми сверлами? – Она поднимает голову, сняв с нее подушку. – Это такие маленькие штуки, которые вращаются, когда их насаживают на электродрель?

Я едва не содрогаюсь при одной мысли о них.

– Да, именно так.

У нее делается озадаченное лицо, такое же, как было у меня несколько минут назад.

– Ты что-то строишь?

– К плюсам можно отнести то, что от тебя вкусно пахнет. – Я ложусь на кровать рядом с ней. – И нет, думаю, после сегодняшнего дня никто никогда не поручит мне что-то построить.

– Когда ты вся покрыта сахаром и сливочным маслом, неудивительно, что от тебя вкусно пахнет, – отвечает она. Следует долгая пауза, затем она продолжает: – Расскажи мне, как прошел твой день.

– Я получил работу в хозяйственном магазине. – Я испускаю долгий вздох и говорю: – Короче, я надеюсь, что наша дружба не будет зависеть от того, хорошо ли я умею ремонтировать и мастерить.

Она смеется.

– Ты так в этом хорош, да?

– Меня достает не сама работа продавца. Я могу ее выполнять. Я могу расставлять товар на полках и работать на кассе. Но кто, черт возьми, знает названия каждого инструмента, болта, гвоздя, малярной кисти, деревяшки и один черт знает, чего еще из этого магазина?

– Рискну предположить, что это знает твой босс.

– Да, мой босс, – соглашаюсь я.

– Выходит, после очень неудачного начала мы оба опять стали безработными? – Она вскидывает бровь.

– Безработными? Нет, завтра я опять иду на работу. Почему… – Я осекаюсь, когда до меня доходит, как обстоит дело. – Погоди, тебя что, уволили? В первый же день?

– Это был очень тяжелый первый день, – фыркает она. – И это заведение никакая не кондитерская, а ворота в ад. Наверняка именно поэтому на ее задней двери красуется амбарный замок.

Я смеюсь, потому что ничего не могу с собой поделать:

– Уверен, что это просто амбарный замок.

– Откуда ты можешь это знать? Это вполне может быть воротами в ад. – Она корчит рожу.

– Может, и так, – соглашаюсь я. – Но, вероятно, все же нет.

Она вздыхает:

– Ты прав. Вероятно, нет.

– Не бери в голову. Ты найдешь себе работу по душе, – пытаюсь я ободрить ее.

– Забудь о работе, которая будет мне по душе. Я буду просто искать что-то такое, что действительно могу делать. Быть может, Кауамхи сможет научить меня петь.

– Или тебе надо попытать счастья в библиотеке, прежде чем ты начнешь петь.

Она бросает в меня подушку:

– Ты кайфолом, ты это знаешь?

– Да я ужасный человек, если пытаюсь спасти барабанные перепонки местной публики. – Я закатываю глаза.

– Ты не можешь этого знать. Возможно, я смогла бы стать отличной вокалисткой.

– Может, и так, – говорю я, намеренно цитируя свой ответ на ее реплику о воротах в ад. – Но, вероятно, все же нет.

– Ну, если ты настаиваешь. – Она встает с кровати и начинает обуваться. Я только сейчас замечаю, что на ней моя последняя чистая футболка – которая из-за длины выглядит как платье – и больше ничего.

– Куда ты идешь?

– Искать прачечную. А еще я хочу утопить мои печали в ледяной стружке со вкусом местных ягод. И, возможно, мне удастся найти такую работу, которая не заставит меня чувствовать себя полной неудачницей. Ты пойдешь со мной?

– Когда ты так это формулируешь, как я могу отказаться?

Глава 78

Поиски работы

– Грейс –

– Ты права, – говорит мне Кауамхи, когда мы идем по торговому кварталу Адари два месяца спустя. – Эта ледяная стружка просто великолепна. Поверить не могу, что я никогда не пробовала ее прежде.

– Я тоже. Там, где я жила раньше, было похожее заведение, и летом мы с моей лучшей подругой ходили туда каждый день и пробовали ледяную стружку разных вкусов. Таких вкусов у них было целых сто – примерно столько же дней было и в наших летних каникулах, так что при желании каждый день можно было пробовать новый вкус.

Кауамхи лижет свою порцию лакомства и стонет:

– И каким же был твой любимый вкус?

– Лимон и лайм, – сразу же отвечаю я. – Хезер твердила мне, что я зануда, а я отвечала, что я традиционалистка. В отличие от нее, которая больше жизни любила ледяную стружку со вкусом маршмеллоу и маринованных огурцов.

Обычно воспоминания о Хезер и о том, как мы с ней поддразнивали друг друга, вызывают у меня улыбку, но сейчас мне приходится несколько раз прочистить горло, чтобы избавиться от застрявшего в нем кома. Я поверить не могу, что никогда не увижу ее снова.

Интересно, о чем в эту минуту думает она?

Дядя Финн, Мэйси и Джексон хотя бы живут в мире сверхъестественных существ. Они находились рядом в тот день, когда я исчезла, и могут строить гипотезы относительно того, что могло случиться со мной. Но Хезер – она не знает ничего. Вообще ничего.

Мы с ней были лучшими подругами, а потом я просто исчезла из ее жизни. Беспокоится ли она обо мне, думает ли, что со мной что-то стряслось, или считает, что я конченая стерва, которая исчезла с концами, заведя новых друзей? И если так, то как же это ранит ее…

Думаю, из всех последствий того, что мы оказались заперты в этом мире, это худшее. Да, потеря Джексона и наших с ним уз сопряжения – это ужасно. Но потеря Хезер ничем не лучше. Мы с ней дружили больше десяти лет, и теперь все пошло псу под хвост.

– Что такое маринованные огурцы? – спрашивает Кауамхи, сморщив нос. – Это звучит странно. Как и маршмеллоу.

– Маринованные огурцы имеют соленый вкус с кислинкой, а маршмеллоу очень сладкое, – объясняю я. – По отдельности и то и другое, вкусно, но вместе… – Я кривлюсь.

– Если только ты не Хезер, – говорит она с улыбкой, в ответ на которую улыбаюсь и я, вспомнив странности лучшей подруги.

– Да, если только ты не Хезер. – Я откусываю еще один кусок ледяной стружки со вкусом лимона, пока мы обходим целующуюся парочку. – К сожалению, лакомства вроде этого будут перепадать мне нечасто, пока я не найду другую работу.

Кауамхи вопросительно поднимает бровь:

– А что случилось с твоей работой на ферме?

– Оказывается, работать на ферме получается у меня плохо. – Я качаю головой, вспоминая все, что произошло за те два дня, что я проработала на ореховой ферме. – Очень, очень плохо.

– А как насчет места секретаря в приемной врача?

– После двух дней работы мне вежливо сообщили, что я не гожусь на эту должность, – угрюмо отвечаю я. – Я все время нажимала не те кнопки и бросала трубку, когда звонили пациенты. А также, кажется, забывала брать оплату с пациентов до того, как они уходили, а затем выставляла следующему пациенту двойной счет.

Она смеется, затем пытается замаскировать свой смех с помощью кашля, когда я в шутку делаю сердитое лицо.

– Но, кажется, ты попытала счастья еще в каком-то месте?

– Да. – Я вспоминаю те несколько часов, которые провела на свечной фабрике. – Но я не хочу об этом говорить.

– А, ну ладно. – Она вскидывает руки вверх, показывая, что сдается.

– Я и не подозревала, что я такая неумеха, – говорю я, вздохнув. – Не понимаю, как я могла оказаться непригодной для стольких видов работы?

– Ничего, ты еще найдешь дело, которое тебе подойдет. – Она бросает остатки своей ледяной стружки в урну. – Просто для этого тебе нужно время.

– А что, если такого дела просто не существует? – спрашиваю я, сделав то же самое. – Потому что, если честно, сейчас я вообще не думаю, нравится мне та или иная работа или нет. Я просто хочу найти такую работу, которую не запорю. И мне кажется, что я прошу не слишком многого.

– Мы с ребятами могли бы научить тебя жонглировать.

– Ну уж нет, только не это, – фыркаю я.

– Да ладно, может быть, у тебя получится…

– Нет, – повторяю я.

Она вздыхает:

– Ну хорошо. Я буду искать в городе объявления о приеме на работу. А сейчас мне надо встретиться с ребятами, чтобы порепетировать для сегодняшнего фестиваля.

– Разве вам нужны еще репетиции? – удивляюсь я. – Вы же и так поете великолепно.

Она закатывает глаза:

– Повторенье – мать ученья. Если хочешь, можешь пойти со мной. Только прошу тебя – не пой.

Я смеюсь:

– Это заманчивое предложение, но думаю, мне лучше продолжать ходить по городу, высматривая объявления о вакансиях. Может быть, найдется какой-нибудь магазин, в который я еще не подавала заявление об устройстве на работу.

– И, вероятно, таких магазинов много. – Кауамхи обнимает меня одной рукой. – Не беспокойся. Ты обязательно что-нибудь найдешь.

– Да, Хадсон тоже так говорит. – Я качаю головой: – Ему легко говорить, ведь сам он сразу нашел идеальную работу.

И это действительно так. Когда он явился в хозяйственный магазин в свой второй рабочий день, хозяйка этого магазина упомянула, как она расстроена тем, что на этой неделе учитель ее дочери ушел на пенсию. И во время обеденного перерыва Хадсон отправился в школу и заполнил заявление о приеме на работу.

Я бы никогда не подумала, что грозный вампир может работать учителем в третьем классе начальной школы – но он был в восторге. И это получается у него хорошо. Очень хорошо.

Один раз я зашла в школу, незадолго до большой перемены, чтобы занести ему обед, и он читал детям историю о гигантской умбре, которая жила в горах и которой все боялись. Как-то раз один мальчик из близлежащего городка заблудился в горах, и эта умбра спасла ему жизнь. Они стали настоящими друзьями, хотя мальчик и не мог остаться в горах с умброй, поскольку ему надо было вернуться домой к своим родителям.

Мальчик с вьющимися фиолетовыми волосами и веснушчатыми щеками поднял руку и спросил:

– А почему он не испугался умбры?

Хадсон снисходительно улыбнулся и задал встречный вопрос:

– А сам ты как думаешь – почему?

Мальчик задумался на целую минуту – и я видела, что он в самом деле думает, – затем улыбнулся и сказал:

– Потому что он понял, что важно не кто эта умбра, а какая она.

Хадсон улыбнулся этому мальчугану и продолжил читать рассказ, но, если честно, я понятия не имею, какой там был конец, потому что все это время едва удерживалась от того, чтобы не расплакаться на глазах у всех этих ребятишек. Из-за того, что Хадсон так добр к этим детям и они так любят его. Из-за того, что он, похоже, сумел начать в этом чужом странном месте новую жизнь и его существование обрело смысл.

Я невольно вспоминаю тот вечер в его берлоге перед моим восемнадцатым днем рождения. Хадсон тогда предложил мне заключить перемирие, затем бросил мне джойстик, и мы смеялись и играли в Mario Kart до глубокой ночи. И теперь мне кажется, что, возможно, тогда он пытался помочь мне еще немного задержаться в детстве, потому что чувствовал, как мне грустно от того, сколько важных событий я пропустила – событий, которые должны были стать чем-то вроде обрядов посвящения во взрослую жизнь. Учеба в последнем классе старшей школы. Выпускной. Рассылка заявлений о приеме в университет.

В полночь он игриво толкнул меня плечом и сказал:

– Теперь мы сравнялись по возрасту.

Это показалось мне таким нелепым, что я едва не выронила джойстик.

Но затем у меня округлились глаза, потому что до меня вдруг дошло.

Из дневников Хадсона я узнала, что, хотя он родился двести лет назад, его отец на протяжении многих лет давал ему возможность жить по-настоящему, вне гробницы, всего один день в месяц. Вместе с его пребыванием в Кэтмире это время составило как раз восемнадцать лет.

Он тогда просто пожал плечами и продолжил:

– Это долгая история, но, когда Джексон… – тут он картинно закатил глаза, – убил меня, мне было восемнадцать лет и я учился в последнем классе Кэтмира.

А значит, Хадсону пришлось пропустить те же вехи, что и мне, и все же он ведет себя как полагается взрослому мужчине. Так что мне надо перестать ныть и понять, чем я хочу зарабатывать на жизнь. Хадсон прав. Я могу это сделать. Может быть.

Кауамхи шевелит бровями:

– Тебе надо больше слушать твоего вампира. Он знает, о чем говорит.

– Ты говоришь это только потому, что считаешь его сексуально привлекательным.

– Да, он очень привлекателен. И неотъемлемой частью его сексуальной привлекательности являются его мозги. Так что слушай его. И перестань так изводить себя тревогой. Все образуется – ведь так бывает всегда.

– В самом деле? – Я корчу гримасу. – А ты не забыла, что говоришь с человеком, который случайно проник через барьер и навсегда застрял в другом мире?

– Зато в этом мире у тебя есть я, ставшая твоей лучшей подругой, и сексуальный вампир, ставший твоим… соседом по комнате. – Она снова шевелит бровями: – Я просто хочу сказать, что все могло быть и хуже.

Она произносит слова «сосед по комнате» с таким выражением, что по коже у меня начинают бегать мурашки.

Мы с Хадсоном не говорили о том, что едва не произошло после прослушивания. И отнюдь не потому, что я не пыталась.

Он всегда встает раньше меня, или ложится спать позже, или же – что достает меня еще больше – меняет тему.

Хотя он и хотел выяснить отношения в той пещере, и это было не так уж давно, теперь он, похоже, полон решимости не обсуждать то, что происходит между нами.

А что-то происходит, это несомненно.

Между нами такое напряжение, что его можно резать гребаной бензопилой.

Я вздыхаю. Наверное, мне надо испытывать к нему благодарность за то, что он решил отойти в сторону.

С тех пор, как здешний мэр не оставил никаких сомнений в том, что мы с Хадсоном никогда не сможем покинуть Норомар, я пыталась понять, что это значит для меня лично. Дома у меня были мечты, но теперь их больше нет. Но нельзя просто выбросить свои мечты, как выбрасывают мусор, и не чувствовать их утрату. Мне необходимо заменить их какими-то другими.

И, если я найду работу, которая будет приносить мне радость, работу, которую я смогу делать достойно, это стало бы хорошим началом.

Возможно, тогда я смогу посмотреть в лицо тем чувствам, которые я испытываю к Хадсону, – и разобраться с тем, что он начинает значить для меня.

Я смотрю на магазин, перед которым стою, и решаю: «Была не была». Возможно, местному часовщику нужен кто-то, кто будет работать за кассой или делать что-нибудь еще.

– Эй! – кричит мне Кауамхи, успевшая отойти от меня уже на полквартала. – Мы увидим тебя и твоего кавалера на Фестивале Звездопада этим вечером?

Я собираюсь ответить ей, что Хадсон не мой кавалер, но от напоминания о том, что скоро в Норомаре наступят три дня темноты, меня охватывает мандраж, и я с усилием сглатываю.

Хадсон не ел с тех самых пор, когда мы были в пещере, и я не могу не гадать, не захочет ли он сделать это сегодня вечером.

– Непременно! Я жду его с нетерпением! – отзываюсь я прежде, чем зайти в магазин, и понимаю, что это правда.

Глава 79

Подарки

– Хадсон –

Дымка так воодушевлена перспективой пойти на фестиваль, что она скачет и кружится по комнате, отталкиваясь от всех предметов мебели, которые здесь есть.

– Хватит, уймись, – говорю я, когда она сбрасывает одежду Грейс с кровати в третий раз. Грейс сейчас в душе, но как только она закончит и оденется, мы сможем пойти.

Дымка отвечает пронзительным воем, затем прыгает мне на колени, раз десять скачет вверх-вниз и наконец обвивается вокруг моей шеи. Вот только она охвачена таким энтузиазмом, что чересчур крепко сжимает мое горло.

– Дымка, перестань! – выдавливаю из себя я, оторвав ее от горла – Ты задушишь меня.

Она уныло мяукает и в качестве извинения нежно припадает к моей груди. Затем спрыгивает на пол и начинает крутиться как волчок в середине комнаты.

– Хорошо, хорошо! Я отдам подарок, который купил для тебя, так что не могла бы ты немного угомониться?

Она застывает так резко, что спотыкается и катится по полу, пока не ухитряется остановиться.

Потом она смотрит на меня, явно смутившись, так что я стараюсь не смеяться, когда поднимаю ее с пола.

– Пойдем. Это здесь.

Сегодня по дороге с работы домой я зашел в бутик и купил Грейс новое платье для сегодняшнего вечера. Я еще не подарил его ей и боюсь, что мой подарок ей не понравится, но я хотел, чтобы она смогла пойти на фестиваль в чем-то новом, а не в своих изношенных джинсах, которые с каждым днем обтрепываются все больше.

В магазине я заметил еще пару вещиц, которые, как мне показалось, могли понравиться Дымке, и купил их тоже.

– Это не что-то крупное, а так, мелочи, – говорю я ей, беря пакет.

Она верещит, чтобы дать мне понять, что это не имеет значения, и буквально трепещет от предвкушения, когда я открываю пакет и достаю ее подарок.

Дымка вопит, увидев купленные ленты, и выхватывает их из моих рук прежде, чем я успеваю отдать их ей. А затем начинает кружить по комнате, радостно щебеча и вертя их над головой.

Так что, похоже, ленты – это самое то.

Я купил ей упаковку лент четырех разных цветов – фиолетового, золотого, красного, а также радужные – и мне интересно, какие из них она выберет для сегодняшнего вечера.

Она выбирает две – радужную и золотую – и обматывает ими себя, как будто это бриллиантовые колье, а не полоски материи. Решив, что они выглядят на ней хорошо, она берет остальные ленты и прячет их в ящик тумбочки, которую мы предоставили ей для ее сокровищ.

Затем она бросается на меня и заключает меня в самые восторженные объятия, которые только можно себе представить. Но на этот раз она не сжимает мое горло, так что я хотя бы могу свободно дышать.

Она все еще обнимает меня, когда несколько минут спустя из ванной выходит Грейс обмотанная полотенцем. Она замирает, увидев прихорошившуюся Дымку, и расплывается в улыбке.

– Ты выглядишь просто шикарно, Дымка! – говорит она маленькой тени. – Эта золотая лента очень красиво оттеняет твой окрас.

В кои-то веки Дымка польщена ее вниманием и начинает вертеться между ее ног. Я же изо всех сил стараюсь смотреть куда угодно, только не на куцее полотенце, которым обмотаны великолепные формы Грейс.

– Извини, я забыла свою… – Она замолкает, заметив платье, расстеленное на кровати. В отличие от подарка для Дымки, увидев в магазине это платье, я сразу же понял, что это именно то, что нужно Грейс.

Короткое (но не слишком короткое) и кокетливое, с элегантной юбкой, не сковывающей движения. Когда мы были в моей берлоге, Грейс как-то сказала мне, что ее платье на бал в честь окончания учебного года было красным, так что я знаю, что этот цвет придется ей по вкусу и что он наверняка оттенит ее глаза – и розовый румянец на ее щеках, который мне так нравится.

– Что это? – шепчет она, подойдя к кровати и легко потрогав платье кончиками пальцев.

– Я подумал, что тебе захочется надеть какую-нибудь обновку. Ты так давно не надевала ничего нового.

– Да, верно, – соглашается она, продолжая гладить платье. И, отодвинув Дымку, бросается ко мне и обнимает меня изо всех сил. Сейчас я могу думать только об одном – о том, что, если она пошевелится, ее полотенце – ее тонкое куцее полотенце, которое отделяет ее тело от моего, – упадет на пол.

Я бы погрешил против истины, если бы сказал, что какая-то часть меня не хочет, чтобы это случилось.

– Боже, Хадсон, я так тебе благодарна! – восклицает она. – Я в восторге от него, в диком восторге!

– Я рад, – отвечаю я, неуклюже пытаясь обнять ее таким образом, чтобы не свалить полотенце.

Но тут она, видимо, вспоминает, что на ней надето, поскольку, как только моя рука касается верхней – неприкрытой – части ее спины, она отшатывается, резко втянув в себя воздух.

– Почему ты не сказал мне, что я завернута в полотенце? – верещит она.

– Ты же только что вышла из душа, – говорю я, подняв бровь. – Я думал, ты это знаешь.

– Я забыла! Разве не ясно? – Она не ждет моего ответа, а просто хватает платье, ныряет обратно в ванную и захлопывает дверь. – Поверить не могу, что ты ничего мне не сказал! – кричит она из-за двери.

– Если я вампир, это еще не значит, что я неживой, – кричу я в ответ.

Она разражается смехом, затем к ее смеху присоединяюсь и я. Что хорошо, потому что это помогает мне убедить себя, что я уже полностью пришел в себя после ее объятий… до тех пор, пока Грейс не открывает дверь ванной и не входит в комнату, одетая в свое красное платье.

И тут я понимаю, что, как бы я ни пытался, мне никогда не отделаться от тех чувств, которые вызывает во мне эта девушка.

Глава 80

Звездой с неба

– Хадсон –

Дымка совершенно не обращает внимания на напряжение, вдруг возникшее между мной и Грейс. Она смотрит на Грейс и начинает тащить ее к двери.

– Подожди, Дымка! Мне еще надо обуться!

Тень нетерпеливо вопит, но Грейс только смеется. Я чувствую стеснение в груди, видя, что они начинают ладить.

– Еще минутка, не больше, я тебе обещаю.

Она держит свое слово, и через минуту мы уже выходим из номера, хотя Грейс всеми силами старается не прикасаться ко мне – и даже не смотреть на меня.

Когда мы доходим до конца гостиничного коридора, солнце только-только начинает садиться, и за всю мою гребаную жизнь я никогда еще так не радовался его заходу. Я не осознавал, насколько мое тело нуждается в темноте, пока ему не пришлось два с лишним месяца обходиться без нее.

Хотя, возможно, я жажду вовсе не темноты, а крови Грейс.

Мне было невыносимо удерживать себя от того, чтобы пить ее каждый день. Не потому, что я умираю от голода, а потому, что я отчаянно хочу снова отведать ее. Ощутить на своем языке ее горячую пряную кровь.

– Хадсон, посмотри! – шепчет она, глядя на небо. – Разве оно не прекрасно?

– Да, прекрасно, – соглашаюсь я.

Она бросает взгляд на меня, и ее дыхание пресекается. Но голос ее звучит как ни в чем не бывало, когда она замечает:

– Да ты ведь даже не смотришь на небо.

Мне хочется сказать ей, что я смотрю на нечто еще более прекрасное, но эта ремарка прозвучала бы старомодно, так я не произношу ее. Должен же я сохранить хотя бы какие-то остатки гордости.

– Небо как небо. Я видел его и прежде, – отвечаю я вместо этого.

– Какой же ты неромантичный. – Она закатывает глаза и кладет руку на перила лестницы: – Пойдем посмотрим на это захватывающее сборище.

– Детка, самое захватывающее в нем – это я, – говорю я, когда мы спускаемся в вестибюль.

– Ты и твои трусы «Версаче».

– Э-э, по-моему, правильное их название – это «боксеры-брифы». И для девушки, которая утверждает, что я ей не нравлюсь, ты определенно слишком уж зациклена на моем нижнем белье.

Грейс поворачивается ко мне:

– Это неправда.

– Еще какая правда. – Я вскидываю бровь: – Я уверен, что ты думаешь о моем прежнем белье куда чаще и дольше, чем я сам.

У нее делается на удивление серьезный вид.

– Я говорю не о твоих боксерах. Я говорю об остальном.

– Об остальном?

– Я не питаю к тебе неприязни. Может, я и питала ее к тебе сначала, но… Она вздыхает: – Неприязнь определенно не относится к числу тех чувств, которые ты во мне вызываешь.

– В самом деле? – Теперь вверх взлетают уже обе мои брови, и я подаюсь к Грейс, потому что это становится интересным. – И что же ты чувствуешь?

– Я чувствую, что хочу танцевать! – восклицает она и торопливо идет по тесному вестибюлю.

Теперь уже я закатываю глаза. Как я не догадался, к чему сведется этот разговор.

Мы выходим на улицу в тот самый миг, когда солнце наконец заходит. И тут же все вокруг нас оживает – это начался фестиваль. Над нашими головами вспыхивают огни, воздух наполняется музыкой. И на улицу прямо перед нами выходят сотни людей.

– Это поразительно! – говорит Грейс, как и я, глядя на город, который полностью преобразился.

Куда бы мы ни посмотрели, везде сияют огни. Над каждой улицей висит полог из цветных светильников, на тротуарах стоят вереницы разноцветных фонарей. Цветы всех оттенков фиолетового украшают проемы арок и сплетены в гирлянды, которыми увито все – от вывесок и дорожных знаков до тележек с едой и киосков с сувенирами. Они также устилают улицы, и их аромат поднимается в воздух с каждым шагом прохожих.

– Что ты хочешь сделать первым делом? – кричит Грейс, чтобы я смог расслышать ее, несмотря на музыку.

– То, что хочешь сделать ты, что бы это ни было, – отвечаю я. От этого фестиваля я, в общем-то, хочу только одного – быть рядом с ней.

– Понятно. Тогда мне очень хочется есть, я буквально умираю от голода. – Она становится на цыпочки, пытаясь увидеть, где припаркованы тележки с едой. Но поскольку она на несколько дюймов ниже почти всех жителей – кроме разве что детей, – от этого мало толку.

– Пойдем. – Я беру ее за руку, чтобы не потерять в толпе – во всяком случае, так я утверждаю, – и, переведя ее через улицу, прохожу еще пару кварталов, пока мы не добираемся до места, где расположилась целая группа торговцев едой.

– Что ты будешь есть?

– Я понятия не имею, что собой представляет вся эта еда, – со смехом отвечает она. – Но пахнет вкусно.

Мы стоим здесь несколько минут, пока она смотрит, что заказывают другие, и в конце концов направляется к лавандовой тележке, на которой нарисованы огромные цветы, и заказывает какое-то блюдо на палочке и несколько бутылок воды.

Я плачу торговцу, и мы идем дальше сквозь толпу, при этом она уплетает свою еду, а я выпиваю одну из бутылок воды. Играет музыка, и она останавливается через каждые пару минут, чтобы покружиться, или потрясти плечами, или помотать головой, так что ее кудряшки рассыпаются вокруг головы.

Она улыбается и смеется, ее карие глаза сверкают в свете полога из цветных фонариков, и она никогда не казалась мне прекраснее, чем теперь. Когда она доедает свою странную вегетарианскую штуку на палочке, я протягиваю руку и провожу костяшкой пальца по ее лицу.

Она перестает жевать и смотрит на меня, и ее глаза из шоколадных мгновенно превращаются в черные. Я думаю о том, чтобы наклониться и поцеловать ее, но прежде, чем я успеваю это сделать, кто-то толкает ее в спину, она спотыкается и падает мне на грудь.

Мои руки инстинктивно обхватывают ее, и, хотя в последние несколько недель мы, разумеется, касались друг друга, сейчас все иначе. Лучше. И на секунду я забываю, как нужно дышать.

Но тут кто-то врезается уже в меня самого, и я вынужден признать, что мне надо увести ее с этого угла, пока она не пострадала.

А потому я веду ее дальше, мы проходим через перекресток и оказываемся в районе, где сосредоточены ярмарочные игры и где пока еще мало народа. Увидев их, Грейс улыбается и спрашивает:

– Ты когда-нибудь играл в какие-нибудь из этих игр?

– Если среди них нет шахмат, то мой ответ «нет».

– Шахмат? – У нее округляются глаза. – Это что, действительно единственная игра, в которую ты когда-либо играл?

– Некоторые люди считают, что это единственная игра, в которую стоит играть, – парирую я и чувствую, что самодовольно ухмыляюсь. В самом деле, не может же она считать, что бросание шариков для пинг-понга в аквариумных рыбок можно назвать игрой?

– Некоторые люди настоящие снобы, – отвечает Грейс.

– И что? – Я поднимаю бровь. – Не похоже, чтобы эти игры требовали какой-то сноровки.

– Да ну? Тогда выбери какую-нибудь игру. – Она тычет в меня пальцем, затем делает шаг вперед, чтобы этот палец уперся мне в грудь. – Выбери какую-нибудь игру, и я разобью тебя в пух и прах.

– Ты разобьешь меня в пух и прах? – повторяю я, обводя эти игры взглядом и прикидывая все «за» и «против» каждой из них. – Это громкие слова.

– Для девушки? – спрашивает она с некоторым ехидством.

– Для любого, – спокойно отвечаю я. – Но я не стану бросать шарики в рыбок. Это жестоко.

– Я тоже всегда считала, что это жестоко. Так что пропустим эту игру и двинемся к… – Она вопросительно смотрит на меня.

– К «Роковому бросанию колец», – говорю я, прочитав вывеску над павильоном, где стоит ряд из сотни бутылок.

– Бросание колец? – спрашивает она, и в ее голосе звучит удивление: – Ты хочешь начать с него?

– Да, с него, – подтверждаю я.

– Ладно. – Она ухмыляется, и у меня впервые возникает подозрение, что я, возможно, совершил ошибку. Еще до того, как она говорит. – Тогда с него я и начну разбивать тебя в пух и прах.

Глава 81

В любви и бросании колец все средства хороши

– Грейс –

– Ничего не понимаю, – говорит Хадсон после того, как кольцо в пятый раз отскакивает от бутылок и вылетает за пределы поля, и голос его полон досады: – На этот раз кольцо должно было оседлать горлышко бутылки.

– Если бы да кабы, – отвечаю я, вставая в позицию для броска.

Всем известно, что эта игра жульническая, но несколько лет назад отец Хезер научил нас одной хитрости, которая срабатывает почти всегда. Надо просто нацелиться кольцом на определенную бутылку, сделать два шага вправо, а затем вместо того, чтобы бросить его вверх, метнуть его горизонтально.

Если звезды сойдутся и тебе повезет, оно отскочит от бутылки, которую от твоей отделяют две других, и, вращаясь, приземлится прямо на ту бутылку, в которую ты целишься.

– Вам нужен дружеский совет, юная леди? – спрашивает хозяин игрового павильона, когда я беру полагающиеся мне пять колец.

– Думаю, я и так знаю, что делать, – отвечаю я, одаривая его милой улыбкой. Затем я отступаю и бросаю первое кольцо.

Оно приземляется именно на ту бутылку, в которую я целилась, и оседлывает ее горлышко.

– Отличная работа! – Хозяин павильона делает мелом отметку на доске. – У тебя одно очко.

– Покажи мне, как ты это сделала, – просит Хадсон, прищурившись и пытливо глядя на меня.

– О, смотри! Пришел Луми! – сообщаю ему я, и, когда он отворачивается, бросаю следующее кольцо.

И с удовлетворением вижу, что оно тоже приземляется на горлышко бутылки.

– Ты это серьезно? – спрашивает Хадсон, и я не знаю, жалуется ли он на то, что я выбила два очка из двух, или на то, что использовала грязный прием, чтобы помешать ему наблюдать за мной. И, если честно, мне все равно. Все средства хороши в любви и бросании колец. Особенно в бросании колец.

– А ты можешь выбить три очка с трех попыток? – спрашивает хозяин павильона, и на лице его отражается интерес.

– Я могу выбить пять из пяти, – говорю ему я и поворачиваюсь так, чтобы Хадсону не было видно, когда я метаю третье кольцо.

– Три из трех, – бормочет Хадсон.

Я бросаю четвертое и пятое кольца одно за другим и на сей раз не пытаюсь скрыть, как я это делаю. Они оба приземляются на горлышки бутылок, и хозяин павильона гаркает:

– Отличная работа! Я еще никогда такого не видел.

Хадсон хлопает в ладоши, и в ответ на его широкую улыбку улыбаюсь и я.

– Какой приз ты хочешь? – спрашивает хозяин павильона. – Ты можешь взять любой.

Я смотрю на мягкие игрушки, но мне хочется получить другой приз.

– Венок из цветов, – говорю я, показав на тот из венков, который выбрала.

– Венок полагается за каждые два кольца, – сообщает мне этот малый. – Так что хочешь, я дам тебе два венка?

– Да, хочу.

Он протягивает мне оба венка, и я надеваю один себе на голову, а второй водружаю на Дымку. Она взвизгивает, начинает кружиться, и я выпрямляюсь, смеясь. Я улыбаюсь Хадсону, и, кажется, он хочет что-то сказать, но затем просто качает головой.

Немного поправив венок, он гладит Дымку по щеке, затем берет меня за руку и ведет к следующему игровому павильону.

– «Выбей сердитого клоуна» – это моя игра, – говорит он. – Я это чувствую.

Мне не хватает духа сообщить ему, что низ у этих фигурок клоунов специально утяжелен, так что их почти невозможно повалить – но ведь он вампир, так что, возможно, ему это все-таки удастся.

Пятнадцать секунд спустя я решаю, что в теории о вампирах что-то есть, поскольку, угодив мячом в первого клоуна, он смог уложить весь ряд.

– Это, э-э-э, весьма впечатляюще, молодой человек, – говорит хозяин этого игрового павильона. – Какой приз ты желаешь получить?

Хадсон смотрит на призы.

– Мне полагаются еще две попытки.

– Верно, – соглашается хозяин павильона, и видно, что он совсем этому не рад. Он также делает большой шаг назад, когда Хадсон готовится метнуть мяч.

Он выбивает три очка с трех попыток и в качестве приза выбирает большого единорога, которого с улыбкой дарит мне.

– Я же говорил, что «Выбей сердитого клоуна» – это моя игра.

– Должно быть, они почуяли в тебе родственную душу, – подкалываю его я, но крепко прижимаю к себе фигурку единорога. – Как мне его назвать?

– Понятия не имею. – Он явно озадачен, и я понимаю, что у него, скорее всего, никогда не было мягких игрушечных зверушек – или живых питомцев, – которым надо было бы дать имена.

Боже, какой же одинокой была его жизнь. Так стоит ли удивляться, что он никому не доверяет?

– Ну ладно, нельзя давать имя второпях, – говорю я ему. – Мне надо будет это обдумать.

– Что нам делать теперь? – спрашивает он, когда все игровые павильоны оказываются позади. Тут есть еще несколько моих любимых ярмарочных игр, но я не предлагаю поиграть в них, потому что не хочу зря тратить деньги. Одна или две игры, чтобы продемонстрировать Хадсону, что они собой представляют – это прикольно, но продолжать в том же духе было бы расточительством. Как-никак, только у одного из нас есть стабильный доход.

– Может, нам стоило бы поискать наших друзей? – предлагаю я.

– Точно. – Он поворачивает в сторону главной площади, стараясь двигаться так, чтобы я не отставала от него.

Когда мы начинаем протискиваться сквозь толпу на площади, мы видим молодую женщину, ведущую за руку прелестную маленькую девочку с толстыми фиолетовыми косичками, жующую сладкую вату. Девочка машет Хадсону рукой и кричит, перекрикивая музыку:

– Привет, мистер Ви!

Она подбегает к Хадсону и липкими ручками, не отпуская ком сладкой ваты, обхватывает его за талию. Хадсон треплет одну из ее косичек и улыбается.

– Привет, мисс Айлида.

Мама девочки торопливо подходит и, качая головой, отцепляет свою дочку от Хадсона.

– Полно, Айлида, не пачкай мистера Ви.

Айлида делает шаг назад и протягивает палочку с пушистой фиолетовой сладкой ватой Хадсону:

– Хотите сладкой ваты, мистер Ви?

Хадсон напрягается, и я понимаю, что он прикидывает, что было бы хуже: обидеть девочку отказом или заработать несварение, если он все-таки поест сладкой ваты.

Я наклоняюсь и спрашиваю:

– А ты не против, если угощусь я? У Хадсона аллергия на сахар, помнишь?

Девочка кивает и улыбается во весь рот, когда я отрываю кусок сладкой ваты и кладу его в рот. Я благодарю ее, а Хадсон говорит, что они увидятся на уроке на следующей неделе, машет рукой и сжимает мою ладонь, чтобы повести меня дальше.

Скорее всего, моя рука стала липкой от сахара, но он, похоже, не против, так что я тоже ничего не говорю. Его сильные пальцы сжимают мои, и я отвечаю таким же пожатием, идя вместе с ним сквозь толпу.

Мы находим наших трубадуров именно там, где и ожидали – посреди самой большой толпы на площади. Луми и Оребон аккомпанируют, а Кауамхи поет, и все вокруг них смеются и танцуют.

Оребон замечает нас в толпе и машет нам рукой, при этом не пропуская ни одной ноты. Остальные тоже продолжают выступление, широко улыбаясь нам.

Люди вокруг танцуют, аплодируют и бросают деньги в открытый футляр от музыкального инструмента, лежащий у ног Луми и Кауамхи. Я тоже начинаю танцевать, качаясь, кружась и двигая плечами.

Я пытаюсь заставить Хадсона потанцевать вместе со мной, но он отказывается и продолжает стоять неподвижно. Если не считать его протянутой руки, за которую я держусь, кружась на месте, он не проявляет никакого интереса к тому, чтобы потанцевать со мной.

Чем дольше мы находимся здесь, тем более шумной становится толпа. Все в отличном расположении духа, так что никто не возмущается, когда танцующие толкают их. Но я вижу, что Хадсон все больше напрягается по мере того, как толпа хмелеет и становится все разнузданнее. А когда кто-то валится прямо на меня – так что я улетаю вперед, – его терпение иссякает.

Он мягко берет меня за руку и вместе со мной протискивается к краю толпы. Более того, он старается двигаться так, чтобы я по-прежнему могла танцевать, кружиться и делать все, что мне хочется, пока он своим телом заслоняет меня от тех, кто может меня толкнуть, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности.

И я действительно чувствую себя в безопасности – в куда большей безопасности, чем когда-либо ощущала себя в разгоряченной толпе. Но при этом Хадсон не пытается лишить меня права выбора, не пытается уговорить уйти или взять контроль над ситуацией в свои руки.

Вместо этого он изо всех сил старается сделать все, чтобы я чувствовала себя комфортно, притом так, чтобы наши с ним действия продолжала определять только я. Никто никогда не вел себя со мной подобным образом, даже Джексон, который все время стремится оберегать меня и пытается изменить мое поведение. Хадсон же просто действует так, чтобы вокруг меня оставалось безопасное пространство, в котором я могла бы делать то, что захочу.

И от этого он начинает нравиться мне еще больше.

Наверное, именно поэтому, когда одна песня заканчивается, а следующая еще не началась, я беру его за руку и говорю:

– Давай поищем место потише, такое, где будем только ты и я.

Глава 82

Звездочка ты ясная

– Грейс –

– Ну все, теперь ты можешь открыть глаза, – говорит мне Хадсон.

– Ты это серьезно? – спрашиваю я, открыв глаза и оглядевшись по сторонам. – Ты притащил меня на эту верхотуру?

– Для тебя только лучшее.

– Ты хочешь сказать, что это лучшее место для того, чтобы столкнуть меня вниз? – спрашиваю я, глядя вниз.

Уговорив меня сесть ему на спину и закрыть глаза, он вскарабкался на высоченную часовую башню, и теперь мы стоим прямо за циферблатом.

На остальных трех сторонах крыши этой башни имеется ограждение, доходящее мне до талии, а на этой стороне его нет – так что перед нами открывается потрясающий вид на городские огни и фестивальное убранство, но при этом до нас почти не долетает шум.

– Насколько высокая эта башня? – спрашиваю я, снова посмотрев вниз и думая, что Дымка, должно быть, чуяла нечто, о чем я не подозревала, когда отказалась взбираться сюда вместе с Хадсоном. Сейчас она бегает где-то внизу и, вероятно, сооружает для Хадсона еще один букет цветов.

Он подходит ко мне и становится рядом.

– В ней двенадцать или тринадцать этажей. А что?

– Да так, ничего. Интересно, через сколько секунд я разобьюсь насмерть, если упаду?

– И при этом люди обвиняют в пессимизме меня, а не тебя, – замечает он, покачав головой. – Не беспокойся, Грейс. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Это ты сейчас так говоришь.

– Я получил ожоги, спасая тебя от дракона, и это произошло меньше чем через час после нашего знакомства, – напоминает он мне. – Так что я говорил это всегда.

Он прав. Так и было.

– А я поблагодарила тебя за это?

– Я не хочу твоей благодарности, Грейс.

– А чего ты хочешь? – шепчу я и тут же мысленно ругаю себя, потому что я совсем не уверена, что мне надо слышать ответ на этот вопрос.

Но оказывается, что я зря беспокоилась, поскольку Хадсон уклоняется от ответа.

– А чего хочешь ты? – спрашивает он.

На языке у меня вертится тысяча ответов, одни правдивы, другие лживы, и все они таят в себе опасность. А потому я глотаю их все, кроме самого безобидного:

– Танцевать. Давай я тебя научу. – Я протягиваю ему руку.

Похоже, это его развеселило.

– Я никогда не говорил, что не умею танцевать.

– Нет, говорил. На площади, когда я пригласила тебя на танец, ты сказал, что не танцуешь.

– Вот именно. Я не танцую. Но это не значит, что я не умею танцевать.

– Ты издеваешься? Выходит, все это время ты умел танцевать? Это так беспонтово.

– Как наследник трона вампиров может не уметь танцевать? – спрашивает он. – При Дворе Вампиров все еще проводятся балы – как и при многих других дворах.

– Ну все. Это решает дело.

– Какое дело? – спрашивает он, но я не отвечаю.

Вместо этого я достаю свой телефон, который по-прежнему ношу с собой – в основном в качестве плацебо, поскольку в этом мире нет интернета, а звонки не проходят через барьер. Но в гостинице мне дали удобную зарядку на солнечной батарее, и я все еще могу пользоваться тем, что загрузила раньше. Я могу слушать любимую музыку.

– Что ты делаешь?

– Выбираю песню, – отвечаю я. – Ты будешь танцевать со мной – прямо здесь и сейчас.

На его лице отражается настороженность.

– Я же сказал тебе, что я не танцую.

– Ничего, сейчас мы это изменим.

У него делается еще более настороженный вид.

– Грейс…

– Знаешь что? Притворись, что ты компания «Найк», и «просто сделай это», – говорю я и сразу же врубаю песню группы Walk the Moon «Shut up and Dance»[5].

Хадсон смеется:

– Это и есть песня, под которую ты хочешь потанцевать?

В это мгновение как раз звучит строчка «заткнись и танцуй», и я показываю вверх, как будто все это картинка комикса и эти слова написаны в «пузырьке» над моей головой. Хадсон качает головой, берет меня за руку, притягивает к себе и крутит в танце – очень умело.

Он ведет, ведет меня в танце, качая, выгибая назад и крутя по всей крыше башни. А когда песня подходит к концу, он закручивает меня и опускает к полу так уверенно и искусно, что мог бы утереть нос любому профессиональному танцору танго.

Когда он поднимает меня, я смеюсь, испытывая чистую радость. Хадсон качает головой, затем смеется вместе со мной.

– Ты просто супер! – говорю я ему. – Это было так классно!

– В самом деле? – Он улыбается так, будто у него нет никаких забот, и я не могу оторвать глаз от его неотразимой ямочки.

Она так очаровательна – он сам так очарователен, – что я едва удерживаюсь от того, чтобы протянуть руку и коснуться ее. Коснуться его, коснуться совсем не так, как мы касались друг друга, когда танцевали.

Но это означало бы поднять вопросы, обсуждать которые я еще не готова. С Джексоном все было легко, но теперь я могу признать, что легко было потому, что это было просто. Первая любовь, и все такое. Но я инстинктивно чувствую, что с Хадсоном все будет намного сложнее. Намного напряженнее. И намного, намного страшнее.

Поэтому я сжимаю кулаки и призываю на помощь всю силу воли.

– Да, – говорю я. – Ты великолепен.

– Ты тоже. – Он делает глубокий вдох и, кажется, собирается с духом, чтобы что-то сказать. Но в конечном счете просто делает выдох и качает головой. Я чувствую, как напряжение отпускает меня, чувствую, как мои мышцы расслабляются – хотя о том, что они были напряжены, я даже не подозревала. И тут он приподнимает бровь и спрашивает: – Хочешь сделать это еще раз?

Да, я этого хочу, хочу больше всего на свете. В эту минуту я хочу этого даже больше, чем вернуться домой.

– Хочу – и еще как. – Я беру телефон. – Под ту же музыку? Эта песня может стать нашей песней.

– Вообще-то у меня на этот счет другая идея, – отвечает он. – Можно? – спрашивает он, показывая на мой телефон.

– Разумеется. – Я отдаю ему телефон.

Он скроллит мой плейлист, затем говорит:

– Думаю, вот что должно стать нашей песней. – Он нажимает на «плей», и вечернее небо вокруг нас наполняют первые строчки песни Rewrite the Stars[6].

– О, Хадсон, – шепчу я.

– Потанцуй со мной, – говорит он. И на этот раз, заключив меня в объятия, он больше не раскручивает меня на вытянутой руке и не вращает.

Мы просто двигаемся под музыку, кружимся по крыше часовой башни и прижимаемся друг к другу, пока его дыхание и биение его сердца не сливаются с моими.

Пока я не забываю, где начинается он и заканчиваюсь я.

Пока я не начинаю верить в невозможное.

Когда песня подходит к концу, я говорю себе отойти. Отодвинуться. Притвориться.

Но я не могу этого сделать. Я могу делать только одно – смотреть в его глаза и желать. А потому я остаюсь на месте – в объятиях Хадсона – и шепчу его имя, как будто это единственное, что имеет значение.

Он – единственное, что имеет значение.

– Все хорошо, Грейс, – шепчет он. – Я с тобой.

И это главное. Он действительно со мной. И я начинаю думать, что он всегда был со мной.

Возможно, поэтому я и делаю первый ход. Я придвигаюсь к нему вплотную, чтобы поцеловать его в губы.

Поначалу он не двигается. Он стоит совершенно неподвижно, как будто боится дышать и этим все разрушить. Но я сделана из более грубого теста. И, когда мои губы двигаются, приникнув к его губам, он наконец расслабляется. И издает какой-то гортанный звук.

Потом он поднимает руки и запускает их в мои кудри.

А затем отвечает на мой поцелуй. Боже, как он отвечает на мой поцелуй.

Я ожидаю от него натиска, ожидаю, что напряжение, повисшее между нами в последние несколько месяцев, взорвется, словно сверхновая звезда.

Но вместо этого я обнаруживаю, что его поцелуй подобен песне. Он неторопливый, сладостный, прекрасный, но от этого не менее сокрушительный. Не менее важный.

Его губы нежные, но упругие, его дыхание теплое и сладкое, его руки тверды, но ласковы, когда он прижимает меня к себе. И, когда он проводит языком по моей нижней губе, я таю. Просто таю и открываюсь, как открывается секрет.

Он тоже открывается, открывается как воспоминание, только начинающее пробуждаться. Его язык касается моего, и его вкус подобен волшебству, подобен падающей звезде, когда она вспыхивает в небе.

Я не хочу заканчивать этот поцелуй. Никогда. Не хочу прерывать его, не хочу отпускать этот момент, это чувство. Я хочу остаться здесь с ним навсегда.

Я хочу обнимать его, поглощать его.

Я хочу утешить его и разбить его на тысячу кусков.

И я хочу, чтобы то же самое он проделал со мной. И боюсь, что он уже сделал это или делает прямо сейчас.

Мои руки вцепляются в его рубашку, и мне хочется обнимать его до скончания времен. Но он уже отстраняется, уже гладит меня по волосам и шепчет:

– Тебе хорошо?

Я лишь киваю, потому что, кажется, забыла, что звуки образуют слова.

– Я рад. – И он целует меня снова. И снова. И снова. Пока песня не превращается в симфонию, а секрет не становится самой могучей правдой.

Затем он целует меня еще раз. И я целую его в ответ, потому что ничто никогда не казалось мне таким правильным.

Когда он наконец отстраняется на достаточное расстояние, чтобы заглянуть мне в глаза, я чувствую, как что-то словно екает в моей груди. И, когда он поворачивает меня, чтобы я посмотрела на пылающий на небе дождь из падающих звезд, я понимаю, что ничто никогда не будет прежним.

Глава 83

На вершине (другого) мира

– Грейс –

– Думаю, поэтому они и называют это Фестивалем Звездопада, – тихо говорит Хадсон, обняв меня со спины.

Я немного напрягаюсь, потому что непривычно, что он касается меня так – обнимает меня так, – но это приятно. Очень приятно. Пока я понятия не имею, что это значит, но это так.

Я со вздохом откидываюсь на него, упиваясь твердостью и жаром его тела.

Но оказывается, что он тоже напрягся одновременно со мной – я чувствую в нем напряжение, которого не было еще несколько секунд назад. Я приникаю к нему, чтобы мое тело дало ему понять то, что я не могу выразить словами.

Но это Хадсон, и он хочет услышать слова. А как же иначе.

– Тебе хорошо? – спрашивает он, кажется, уже в десятый раз за сегодняшний вечер.

Меня не раздражает, что он задает мне этот вопрос, потому что мне нравится, что он проверяет, все ли со мной в порядке. И еще больше мне нравится, что он хочет удостовериться, что меня устраивает то, что между нами происходит.

И, по правде сказать, да, меня это устраивает. Очень устраивает. Да, я растеряна. И немного обеспокоена. Но я в порядке. И впервые с тех пор как мы покинули Кэтмир, я начинаю верить, что, возможно, все будет хорошо, что я нахожусь именно там, где должна быть.

– Да, мне хорошо, – говорю я ему, потому что это правда.

– В самом деле? – Наконец-то – наконец-то – он расслабляется, и это так замечательно. Более того, я чувствую, что это правильно. Как будто отношения между нами всегда должны были быть именно такими.

Я знаю, что это кажется невероятным, ведь когда-то Джексон и я были сопряжены. Но это не значит, что это неправда. И впервые я задаюсь вопросом, не может ли магия совершить ошибку. Не поэтому ли узы сопряжения между Джексоном и мной исчезли? Возможно, они вообще не должны были существовать?

От этой мысли мне становится грустно – когда я думаю о Джексоне, мне теперь всегда становится грустно, – так что я прячу ее в папку с теми вещами, которыми я займусь тогда, когда мне не будет казаться, что мой мир охвачен огнем.

Такое время наступит, правда? Я просто не знаю когда. Может быть, прямо сейчас. В этот момент, когда я охвачена чувством, что все происходящее правильно. Да, непривычно, ново. Но правильно.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я, потому что в этом участвую не только я, но и он. Значение имеют не только мои чувства. – Тебе хорошо?

– Да, отлично, – отвечает он.

От этих слов и от тона, которыми он их произнес, я хочу взлететь с этой крыши. Прежде я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда не чувствовала себя так, будто мое тело вот-вот раскроется, распахнется, превратившись в нечто… большее.

Это придает мне такую смелость, какой я не знала прежде. Возможно, именно поэтому я поворачиваюсь, смотрю на Хадсона и кокетливо спрашиваю:

– В самом деле? А почему?

Он смеется, и в его синих глазах вспыхивает пламя, когда он отвечает:

– Думаю, ты и сама знаешь.

– Да? – Я делаю вид, будто думаю. – Не могу вспомнить. Возможно, тебе надо…

– Освежить память? – договаривает он, подняв брови, и мне кажется, что его взгляд стал еще более пылким.

– Может, и так. – Я пожимаю плечами, напустив на себя безразличный вид.

– Да, в самом деле, – соглашается он, и становится видна эта его чертова ямочка. Но, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня снова, в небе над нами и вокруг нас взрывается фейерверк.

Я поворачиваюсь и смотрю, как фиолетовое небо освещают всполохи петард, красных, белых и золотых. Люди внизу хлопают в ладоши и радостно кричат.

– Они хорошо умеют устраивать праздники, верно? – замечает Хадсон.

– Верно, – соглашаюсь я. – Но ты и сам устроил отличный праздник.

– В самом деле? – Его глаза потемнели, он лукаво улыбается.

– Да, у тебя это здорово получается. – Я поворачиваюсь к нему всем телом, обвиваю руками его талию, прижимаюсь щекой к его груди, чтобы слышать биение его сердца, стучащего быстро, как отбойный молоток.

– А что ты хочешь делать дальше? – спрашивает он, пока вокруг нас продолжают взрываться фейерверки. – Мы можем остаться здесь, наверху, или вернуться на фести…

Он замолкает на полуслове, когда в небе вдруг загорается полоса огня.

– Что это было? – спрашиваю я, и меня охватывает ужас.

«Это часть фестиваля», – говорю я себе. Просто еще одна часть празднества. В конце концов в темноте лучше всего виден именно огонь.

«Это пустяки, ничего страшного», – уверяю я себя. Так и было запланировано. Это кажется логичным, и я почти начинаю верить, что это правда… пока люди внизу не начинают истошно кричать.

Глава 84

Смертельная схватка с драконом

– Хадсон –

Этот гребаный дракон вернулся.

Как он сюда попал? И как он смог найти нас спустя столько времени?

Когда мы находились на ферме Арнста и Мароли, я был убежден, что эта тварь нападет и уничтожит их урожай. И я все время был начеку, я был тверд в своем намерении этого не допустить.

Но дракон так и не появился, и я решил, что ошибался, что он забыл про нас и улетел на поиски более легкой добычи, вернувшись в то пространство между мирами, где мы находились, когда Грейс нас заперла. А может, он не смог преодолеть барьер и проникнуть в Норомар, ведь он исчез сразу после того, как мы попали сюда.

Но теперь он тут, он разъярен и пикирует на фестиваль. Из его пасти извергается огонь и поджигает большой белый шатер, где находится администрация фестиваля.

Оттуда, вопя, выбегают люди, и дракон хватает невысокую кудрявую женщину в джинсах и поднимает ее высоко в воздух. Она истошно кричит.

– Боже! – восклицает Грейс. – Что он собирается с ней де…

Он роняет ее на середину площади. Я рад, что мы находимся так далеко, что Грейс не может слышать звук ее падения на мостовую и хруст ломающихся костей. Но я его слышу и еще долго не смогу забыть.

Особенно потому, что, на мой взгляд, он не случайно выбрал женщину небольшого роста с густыми кудрявыми темно-русыми волосами – такими же, как у Грейс. Сдается мне, он высматривает совершенно определенную жертву.

Грейс стонет, глядя на эту женщину, стонет негромко, но слух драконов почти такой же острый, как слух вампиров, и мне совсем не хочется, чтобы она привлекла его внимание. Тем более что он, похоже, не на шутку разозлился на нас после прошлой схватки.

Схватив Грейс за руку, я заставляю ее лечь на крышу башни, чтобы деревянное ограждение, опоясывающее эту площадку, скрыло ее. Это слабая защита, особенно если он почует наш запах, но это лучше, чем если бы Грейс осталась стоять, чтобы помахать ему, когда он будет пролетать мимо.

– Что ты делаешь… – Она замолкает, сообразив что к чему. – Он ищет нас, да?

– Да. – Но я ни за что не допущу, чтобы он нашел Грейс. Чтобы с ней случилось то же, что и с той женщиной.

Но она, похоже, думает иначе.

– Нам надо спуститься, – настойчиво говорит она. – Он напал на них из-за нас. Это мы привели его сюда. Мы не можем просто бросить их сражаться с ним в одиночку.

Я понимаю, что она права, и, если бы речь шла только обо мне, я бы не колебался. Я бы уже спустился туда. Но теперь мне надо заботиться о Грейс. И, по правде сказать, мне наплевать на этих людей, если вопрос стоит о выборе между их жизнями и жизнью Грейс. Я потерял всех, кто был мне дорог. Но я не потеряю ее. Только не здесь. И не из-за этого гребаного дракона.

– Хадсон! – не унимается она, когда я не отвечаю. – Мы должны спуститься!

– Думаю, ты вряд ли согласишься остаться здесь и позволить мне пойти туда одному? – спрашиваю я, когда кто-то еще издает душераздирающий крик, за которым следует отвратительный звук падения человеческого тела.

– Почему? Потому что ты мужчина? – свысока спрашивает она.

– Потому что я вампир, – так же свысока отвечаю я. – И убить меня куда труднее, чем убить тебя.

– Думаю, нам просто надо придумать, как этого не допустить, – парирует она. – Потому что я ни за что не соглашусь сидеть здесь как какая-нибудь беспомощная барышня, пока из-за меня внизу погибают люди.

– Понятно. – Я вздыхаю и запускаю руку в волосы. – Я, в общем-то, знал, что ты это скажешь, но думаю, мне стоило хотя бы попытаться.

– Нет, не стоило. – Она хмурит брови. – Ну так как, мы придумаем какой-то план или будем просто импровизировать?

– Какой план ты предлагаешь?

– Не знаю. Ведь это ты у нас вампир. Неужели у тебя нет какого-нибудь козыря в рукаве?

– Мне нравится, что ты придаешь значение тому, что я вампир, только тогда, когда тебя это устраивает.

Она смотрит на меня с самым невинным видом:

– А в чем проблема?

Черт возьми. Даже зная, к чему она клонит, я все равно клюю на наживку. Нет, я не готов согласиться с тем, чтобы все всегда было так, как хочет она, но, когда она смотрит на меня вот так, я не могу сказать нет.

– Как ты относишься к высоте? – спрашиваю я, когда в моей голове начинает брезжить план. Не самый лучший, но все-таки план, а это лучше, чем ничего?

– Ну, я же стою на этой верхотуре, разве нет? – отвечает она.

– Да, но как ты думаешь, ты сможешь спуститься?

Небо опять озаряет новая вспышка пламени – и освещает ее лицо, на котором написано явное недоумение.

– Здесь есть лестница? Или ты хочешь, чтобы я спустилась по стене?

– Я думал о спуске по стене, но сойдет и лестница, – отвечаю я, оглядываясь в поисках двери.

– Ничего себе. Десять секунд назад ты хотел, чтобы я спряталась здесь, а теперь думаешь, что я могу проделать то же, что и Кинг-Конг на Эмпайр-стейт-билдинг? Твоя вера в меня впечатляет.

– Я не сомневаюсь, что ты можешь сделать все, что захочешь, – говорю я. – Просто я предпочел бы, чтобы, делая это, ты не погибла.

– Чтобы мы оба не погибли, – поправляет меня она, глядя с края крыши на высокую-высокую стену под ногами. – Лучше было бы спуститься по лестнице.

– Это верно.

Снизу снова доносятся истошные крики, и я вижу, что дракон нацелился еще на один шатер – ярко-красный, тот, где развлекают детей.

Меня охватывает ужас. Нет, нет! Этого нельзя допустить.

– Чердачный люк вон там. – Я показываю на маленький прямоугольник в полу. – Спустись по лестнице, и я встречу тебя внизу.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она, и в ее голосе звучит подозрение.

– Я попытаюсь не погибнуть, – отвечаю я. – Иди!

Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, послушалась она меня или нет. Ведь сейчас этот чертов дракон пикирует на шатер, полный детей. И я, не теряя ни секунды, вскакиваю на деревянное ограждение крыши и издаю самый громкий и пронзительный свист, на который способен.

Это срабатывает – дракон тут же взмывает вверх, крутя головой в поисках источника шума. Я свищу опять и даже машу рукой, чтобы наверняка привлечь его внимание.

– Хадсон, нет! – вопит Грейс.

– Уходи! – кричу я ей. Дракон между тем замечает меня, разворачивается и несется прямо ко мне.

Он уже совсем рядом. Черт, черт! Вот что бывает, когда кто-то становится тебе небезразличен – ты превращаешься в безоружную наживку для гребаного дракона.

Я не думал, что мне когда-нибудь будет недоставать моих магических талантов, но сейчас мне бы точно не помешало иметь возможность превратить эту тварь в пыль. Или залезть ей в мозги.

Но поскольку ни тот ни другой вариант мне недоступен, я просто стараюсь увернуться от драконьего огня, но он все же обжигает мою руку. Это здорово мешает осуществлению моего плана, но выхода нет – придется импровизировать. А потому, когда дракон в последнюю секунду резко сворачивает, чтобы не врезаться в часовую башню, я, не обращая внимания на боль в обожженной руке, запрыгиваю прямо ему на спину.

Если обычные люди могут по восемь секунд держаться на спинах быков, притом зацепившись за него одной рукой, я наверняка смогу сделать то же самое с этим драконом.

Но оказывается, что драконы намного мощнее быков, и им совсем не нравится, когда им садятся на спину. Во всяком случае это не нравится этому дракону.

Он испускает вопль, такой оглушительный, что его наверняка слышит весь город, и слетает с катушек. Словно обезумев, он крутит в небе бочки, извивается, брыкается, стараясь сбросить меня, изрыгает пламя. А поскольку мы находимся в воздухе, в ста футах над землей, это та еще жесть.

Но я не сдамся без боя, ведь эта тварь твердо намерена вонзить свои когти в Грейс. И если я единственное, что стоит между драконом и ней, я сделаю все, чтобы, погибнув, забрать с собой и его.

Поэтому, не обращая внимания на боль в обожженной руке, я хватаюсь за две пластины брони дракона и вонзаю пальцы в расположенную под его чешуей нежную плоть.

Дракон истошно вопит и свечкой взмывает вверх, крутясь и извиваясь в попытке заставить меня отпустить его. Но я держусь крепко и не разжимаю рук. Чем дольше он будет разбираться со мной, тем больше у людей на земле будет времени для того, чтобы спрятаться.

Пожалуйста, пусть среди них будет и Грейс.

Видит бог, я делаю это отнюдь не для собственного удовольствия.

К сожалению, вскоре дракон понимает, что ему не удастся стряхнуть меня, и решает сменить тактику. Отказавшись от «свечки», он опять пикирует на город.

– Не смей, гребаный ты ублюдок, – рычу я, когда он снова нацеливается на красный шатер.

Но я мало что могу сделать на этом месте, разве что напрячь все силы, вонзив пальцы в его бока. Если мне удастся его ранить, то он, возможно, решит, что не стоит устраивать эту атаку.

На сей раз я ухитряюсь проломить чешую. По моим рукам течет кровь, делая их скользкими, так что теперь мне становится намного труднее держаться на спине этой твари. Тем более что дракон начинает яростно реветь, и его гигантское тело сотрясается и дергается от боли.

Вероятно, я бы почувствовал себя виноватым, если бы этот дракон не тратил каждую секунду на то, чтобы поджарить Грейс и меня. К тому же у меня ужасно болит рука – до самой кости, – и я пытаюсь увести этого дракона от шатра, полного детей, так что мне не до того, чтобы испытывать к нему сочувствие.

Однако в последнюю секунду он резко сворачивает в сторону от красного шатра. Я не знаю, что заставило его это сделать, и, если честно, мне все равно, раз теперь дети в шатре спасены. Но когда он летит прямо на стену одного из высоких кирпичных зданий, окружающих площадь, я понимаю, что у него на уме.

«Вот дерьмо», – успеваю подумать я прежде, чем каждый дюйм моего тела взрывается болью.

Глава 85

Протащи меня по углям

– Грейс –

Я спускаюсь по лестнице часовой башни и, выйдя, сразу вижу, как дракон, резко повернув влево, впечатывается спиной в стену громадного здания библиотеки напротив сцены – и таким образом впечатывает в нее и Хадсона.

Я кричу и бегу со всех ног, чувствуя, как ужас заполняет каждую клеточку моего тела. Дракон огромен – он по меньшей мере так же велик, как пять кроссоверов, стоящих бампер к бамперу, – а здание построено из кирпича и камня. Если учесть, с какой скоростью он летел, то Хадсон никак не мог выжить.

Пожалуйста, Господи, хоть бы он выжил.

Дракон на секунду застывает на месте, как будто он ударился о стену так сильно, что теперь оглушен – и это плохой знак. Хоть бы он отодвинулся, отлетел в сторону, чтобы я увидела, что Хадсон дышит. Черт возьми, мне нужно просто увидеть его.

Наконец дракон отлетает от стены библиотеки – и оказывается, что Хадсон каким-то непостижимым образом по-прежнему сидит у него на спине. Видно, что ему досталось, но он жив. И продолжает держаться, что, похоже, выводит дракона из себя.

Он изрыгает огонь.

Яростно ревет.

Хуже того, он взлетает все выше. Набирает скорость. И кружит, будто хочет еще раз попытаться впечатать Хадсона в стену.

Вряд ли Хадсон сможет выжить после такого удара. Если честно, я понятия не имею, как он смог выжить после первого столкновения со стеной, но знаю – я должна придумать что-то, чтобы этого не случилось опять.

Разумеется, репертуар доступных мне средств ограничен – так что вариант у меня только один. И я делаю то единственное, что могу придумать, – пускаюсь бежать в сторону библиотеки, вопя максимально громко. Если этому дракону нужна я, а все происходящее – кроме того, что сейчас он пытается убить Хадсона – свидетельствует именно об этом, то само собой отвлечь его лучше всего получится у меня.

Мне надо просто привлечь его внимание. Это труднее, чем кажется, потому что остальные люди на площади бегут прочь от библиотеки, и я теряюсь в толпе. К тому же из-за того, что я двигаюсь против течения, на каждый мой шаг вперед приходятся два вынужденных шага назад. Это никак нельзя назвать быстрым продвижением – а между тем дракон уже закончил описывать петлю и быстро летит обратно к библиотеке.

– Эй! Стой! Я здесь! – кричу я, подпрыгивая на месте в тщетной попытке привлечь его внимание. Когда это не срабатывает, я начинаю озираться в поисках чего-нибудь такого, что помогло бы мне выделиться. Но в этой обезумевшей толпе ничего не видно, в ней невозможно ничего сделать, кроме как пытаться с трудом пробиваться вперед.

Мне нельзя опоздать.

Мне нельзя опоздать.

Мне нельзя опоздать.

Эти слова крутятся в моей голове, как мантра, бьются в моей крови, как боевой клич. Но как бы я ни хотела не опоздать, я боюсь, что все равно опоздаю.

И тут я слышу это. Звук трубы, перекрывающий крики толпы. Это Оребон – я это знаю.

Я поворачиваюсь на звук и вижу его – он стоит на крыше беседки в центре площади и играет на своей трубе так громко, как только может. Он пытается отвлечь дракона. И это срабатывает. Дракон сворачивает со своего курса на библиотеку и начинает кружить над беседкой, изрыгая огонь.

Но Оребон это предвидел и уже убегает прочь, повесив свою трубу на лямке себе на шею. Когда драконье пламя приближается к нему, он подбегает к краю крыши беседки и повисает на нем, после чего запрыгивает внутрь.

Через несколько секунд, когда я подбегаю к беседке, звонкие звуки трубы раздаются снова, оглашая ночь.

Похоже, драконам звуки трубы не по вкусу, потому что теперь вид у этого дракона еще больше обозленный. Он явно не забыл, что на его спине сидит Хадсон, поскольку он продолжает извиваться и взбрыкивать, пытаясь сбросить с себя нежеланного седока. Но он также настолько зациклен на звуках трубы, что больше не пытается впечатать Хадсона в стену здания. Что ж, это почти победа. Во всяком случае на какое-то время.

Полная решимости не допустить, чтобы от этого дракона пострадал кто-то еще, поскольку его вендетта определенно направлена на нас с Хадсоном, я жду, что он направится прямиком к беседке – прямиком к Оребону, – а затем делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации.

Я становлюсь между Оребоном и драконом и жду продолжения.

Глава 86

Превращайся в камень или уходи

– Хадсон –

– Грейс, нет! – кричу я, когда она становится прямо на пути этого чертова дракона. Как наживка – или жертва.

Она клятвенно заверила меня, что больше не станет этого делать, и что же? Она преградила путь разъяренному дракону, как только ей представилась такая возможность. Но почему? Потому что, по ее мнению, ее жизнь менее ценна, чем жизни остальных?

– Отодвинься! Уходи! – кричу я, но она не сдвигается с места. Она просто продолжает стоять, а дракон летит прямо на нее. Более того, она смотрит ему прямо в глаза, будто бросая вызов, будто говоря:

– Только попробуй!

И, похоже, дракон жаждет принять этот вызов – он опустил голову, прижал крылья к телу и несется прямо к ней. Но я этого не допущу. Я не стану сидеть сложа руки и смотреть, как этот гад убивает девушку, которую я лю…

Я обрываю эту мысль прежде, чем она успевает оформиться до конца. И пытаюсь не обращать внимания на то, что по всему телу бегут мурашки. Девушку, которая мне нравится. Я не стану сидеть и смотреть, как он нападает на девушку, которая мне нравится.

Однако, какими бы благими ни были мои намерения, я мало что могу сделать на спине у этой твари. Но надо попытаться. Потому что иначе нельзя.

Мой мозг перебирает варианты, когда я вдруг вспоминаю давние уроки верховой езды и делаю то, чему мой инструктор научил меня в мой самый первый день. Я вонзаю каблуки в бока дракона и одновременно изо всех сил тяну на себя ту часть его чешуи, которую держу в руках.

Мне не нравилось делать это с лошадьми, и мне даже запрещали приходить на конюшню, потому что и мой отец, и мой инструктор считали, что я слишком уж мягок с животными. Но сейчас я не мягок. Я использую всю свою силу до последней капли, чтобы заставить эту тварь остановиться.

Несколько секунд это работает, дракон в ярости ревет и встает на дыбы – примерно так же, как на его месте сделала бы лошадь. Он сопротивляется, стараясь во что бы то ни стало высвободиться из моей хватки. Но передо мной и ним стоит Грейс, и я ни за что не сдамся без боя. Я не уступлю этой твари, какой бы огромной и злобной она ни была.

Если этот дракон хочет попытаться добраться до нее, сначала ему придется разобраться со мной.

Должно быть, он приходит к такому же выводу – и он явно не против, – потому что теперь он не просто встает на дыбы, он переворачивается брюхом кверху. Не знаю, что это за дракон, но точно знаю, что он не похож на тех драконов, с которыми я вырос. И не только потому, что он умеет летать брюхом кверху, но и потому, что он проделывает тот самый фокус, который проделывал прежде – только тогда я подумал, что мне показалось.

Он может перепрыгивать или через время, или через пространство, а может, и через то и через другое.

Не знаю, мне все равно. Я знаю одно – только что он находился в двух сотнях футов от Грейс, а в следующий момент почти повис над ней. А я – нет.

Вместо этого я на полсекунды зависаю в воздухе – в том самом месте, где он находился и откуда исчез. А затем я камнем падаю на землю. Это падение не убьет меня – я это знаю, – но это будет чертовски больно после того, как этот клятый дракон протащил меня по стене здания несколько минут назад.

Но намного хуже другое – он приземляется прямо перед Грейс с воплем, который, наверное, слышно в радиусе нескольких миль. И с того места, где я нахожусь, я не могу ему помешать.

Я падаю на землю, тут же перекатываюсь на ноги и мгновенно переношусь к Грейс, полный решимости оказаться между ней и драконом до того, как станет поздно.

Вот только я делаю это недостаточно быстро. Несмотря на боль, я напрягаю все силы, которые у меня есть. Но я не смогу добраться до нее вовремя.

Я должен хотя бы попытаться.

Я максимально ускоряюсь, несясь к дракону, но меня по-прежнему отделяют от него примерно двадцать пять футов, когда он изрыгает струю огня прямо на Грейс.

– Нет! – истошно кричу я.

Она не двигается с места, как и дракон, который продолжает направлять в нее непрекращающийся поток огня.

Но я уже рядом и ударяю его в бок, вложив в этот удар всю свою силу. Этот удар, нанесенный рядом с раной на шее, валит его на бок, и он оглушительно визжит от боли и злости.

Он поворачивается ко мне, и я дрожу, охваченный таким ужасом, какого прежде не знал. Нет, я боюсь не чертова дракона, мне страшно повернуться и увидеть, что стало с Грейс. С моей Грейс.

Но в неведении нет счастья – во всяком случае для меня, – и мне необходимо узнать, что с ней.

Поэтому я поворачиваюсь, ожидая худшего. Я оказываюсь совершенно не готов к тому, что вижу. Передо мной стоит Грейс – и в то же время не Грейс.

Поначалу мне кажется, что он сжег ее и она превратилась в пепел прямо у меня на глазах. У меня сжимается сердце, колени дрожат, меня переполняет ярость, подобной которой я еще не знал. Ярость, ненависть и боль – столько боли, что я не понимаю, что с ней делать, как удержать ее в себе.

Она выплескивается из меня, как взрыв сверхновой звезды, волной столь мощной энергии, что она наверняка уничтожит все на своем пути. А затем она превращается в черную дыру, в яму, полную отчаяния, такого неистового, такого опустошающего, что она могла бы поглотить и этот мир, и любой другой, который оказался бы рядом. Как и этого гребаного дракона.

С этой мыслью я и поворачиваюсь к нему, полный решимости уничтожить рептилию, чего бы мне это ни стоило. Но едва я делаю шаг в сторону от Грейс, как что-то касается моей руки.

Вздрогнув, я поворачиваюсь к ней и вижу, что меня касаются ее пальцы. Вернее, их каменные копии.

Она превратилась не в пепел, понимаю я, когда наши пальцы сплетаются. А в камень.

Грейс теперь состоит из камня. Но нет, она не стала похожей на статую. Эта Грейс – каким-то непонятным образом состоящая из камня, – как это ни странно, жива.

Глава 87

Позволь мне обратиться во что-нибудь каменное

– Грейс –

Дракон улетает, неистово хлопая крыльями и оглашая площадь истошными воплями. Я не знаю, куда он летит и собирается ли он вернуться, я знаю только, что теперь у меня есть секундная передышка. Как и у всех нас.

– Грейс! – кричит Хадсон и сжимает мою руку. – Ты в порядке? Ты… – Он замолкает, уставившись на меня, и его синие глаза ошарашенно округляются.

И я его понимаю, правда понимаю. Потому что со мной что-то не так. А может быть, дело не в том, что со мной что-то не так, а в том, что во мне что-то поменялось. В этом сомнений нет.

Я не понимаю, как это могло произойти. Я была уверена, что этот дракон убьет меня, и была готова умереть, чтобы дать этому зверю то, за чем он пришел. Я готова была на жертву, если она будет значить, что он оставит Хадсона и остальных жителей города в покое. Все мои чувства обострились, я чувствую себя сильнее. Черт возьми, я чувствую себя просто невероятно.

– Со мной все хорошо, – говорю я, потому что – каким-то чудом – так и есть.

Однако я не умерла – как и дракон. Я стала камнем, но могу двигаться. Могу дышать. Могу говорить.

Это здорово пугает меня. Потому что я, конечно, рада, что драконий огонь не обратил меня в пепел – должно быть, таким же образом я смогла пережить и первую огненную атаку, когда мы только что покинули берлогу Хадсона, – но что же со мной происходит?

Как это произошло? Из-за драконьего огня? И, если да, то как мне это исправить? Я должна это исправить. И прямо сейчас!

– У тебя есть крылья, – говорит Хадсон, ошеломленно глядя на меня.

– Что ты имеешь в виду? – Я кручу головой туда-сюда, пытаясь увидеть, о чем он, и, черт возьми, он прав. У меня есть крылья. Два крыла. Два больших гребаных крыла, растущие из лопаток. Как такое возможно?

Что же со мной произошло?

– И рога. – Он робко протягивает руку и касается моей головы.

– Что-что? – Меня охватывает ужас, и я подношу руку к макушке. Коснувшись пальцев Хадсона, обнаруживаю, что они лежат на роге.

На гребаном роге. Хуже того, этих рогов у меня два. Хотя это, возможно, к лучшему, потому что я же не гребаный единорог. Но все же.

Рога.

Камень.

Крылья.

И к тому же я совершенно не способна к горению.

– Что же со мной творится? – шепчу я Хадсону, чувствуя, как меня захлестывает страх.

– Э-э-э, простите, что прерываю ваш разговор, – раздается из-за наших спин голос Луми, – но с моей стороны было бы упущением, если бы я не сообщил вам, что дракон возвращается, причем в сопровождении своего старшего брата, который, по-моему, еще крупнее и злее.

Его слова помогают мне преодолеть панику, охватившую меня из-за того, что со мной происходит. Или по крайней мере они помогают мне направить ее в другое русло. Потому что он прав. Дракон возвращается, и вид у него разъяренный. Как и у его приятеля, которого он привел с собой.

– Что же нам теперь делать? – спрашиваю я. Части меня хочется бежать, но могу ли я сделать это? Я же состою из камня. Из гребаного камня. А камень не может бегать. Или может? – Как нам это исправить?

Мне стыдно это признавать, но я точно не знаю, говорю я об этих драконах или о себе.

– Класс. – К нам, выбравшись из какого-то укрытия, подходит Кауамхи. – Ты не просто человек. Ты горгулья. Это еще лучше.

– Я что? – верещу я.

– Горгулья, – повторяет Хадсон, как будто это само собой разумеется. – Ну, конечно.

– Конечно? – Я вытягиваю руку и смотрю на свои пальцы, которые выглядят знакомо и в то же время незнакомо, потому что они каменные. – Какое тут может быть «конечно»?

– Опять. – Голос Оребона, по-прежнему прячущегося внутри беседки, звучит напряженно. – Драконы летят с запада и направляются прямо на нас.

– Что же нам делать? – спрашиваю я Хадсона, потому что моя способность придумывать планы испарилась тогда же, когда у меня выросли рога. – Что нам делать?

– Первое, что приходит мне на ум, это спасаться бегством, – отвечает он, схватив меня за руку.

– Я не знаю, могу ли я это сделать, – говорю я, но тут он пускается бежать, и я бегу рядом с ним. Это больше похоже на бег трусцой, и к тому же он тянет меня за собой, но это уже кое-что. Быстро оглянувшись, я вижу, что наши новые друзья бегут прямо за нами.

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я задыхаясь, потому что бежать в этом обличье куда труднее, чем в человеческом теле. А может, у меня просто начинается паническая атака. Сейчас сложно определить, что именно происходит.

– Туда, где будет легче организовать оборону, – отвечает Хадсон, когда мы сворачиваем за угол и резко останавливаемся за высоким зданием. Он оглядывается по сторонам, смотрит то на одну улицу, то на другую и наверняка прикидывает, по которой из них нам лучше бежать дальше. – И нам надо выбрать такое место, где меньше людей.

Это дельное предложение – хотя большинство людей побежали прятаться, как только над городом появился дракон, многие из них не смогли уйти далеко. А некоторые по-прежнему на площади. Они прячутся, но они все еще здесь – и драконы все так же могут их сожрать, если мы не выгоним их отсюда.

– Ну и где же находится это место? – В голосе Оребона слышится сомнение, но, возможно, его причина в том, что как раз в этот момент небо над нами прорезает полоса огня.

– Я дам знать, когда найду его, – отвечает Хадсон и пускается бежать по боковой улице, ведущей к переулку рядом с городской стеной. Мы все следуем за ним.

– Фантастика, – кричит Кауамхи. – Мне всегда хотелось стать наживкой для дракона.

– Что ж, тогда твоя мечта сбылась, – отзывается Хадсон.

Приятно знать, что он не так напряжен, чтобы забыть о сарказме. Впрочем, это же Хадсон. Он на все готов ради острого словца.

Вот только драконы уже настигают нас, и меня охватывает все больший страх. Нет, не за себя, ведь, похоже, я не могу сгореть. Но как насчет Хадсона и трубадуров? Они-то определенно могут гореть – об этом свидетельствует крик Кауамхи.

– Черт! – кричит Оребон и, бросившись к ней, стаскивает с нее горящий жакет в стиле милитари, кидает его на землю и топчет.

Над нами парит дракон, и я говорю Хадсону:

– У нас мало времени.

– Да, – мрачно соглашается он и, выбежав из переулка, выводит нас на широкую улицу, находящуюся на противоположном конце города. – Я с этим разберусь.

Прямо перед нами возвышается мэрия. Это огромное здание из белого мрамора с куполом и длинной лестницей – по меньшей мере из ста ступенек, – ведущей к парадному входу.

– Туда! – кричит Хадсон, показывая на вход.

Это хороший план. Если мы сумеем подняться по этим ступенькам, то окажемся выше и нас будет защищать это громадное каменное здание, которое дракону будет нелегко разрушить. К тому же там нам не придется беспокоиться о внезапном нападении с тыла.

К плюсам относится и то, что вокруг мэрии почти нет людей, которыми драконы могли бы поживиться, так что это лучший вариант.

Нет, он не безупречен, но это намного лучше, чем середина площади, где драконы могли атаковать нас с любой стороны. Мы бежим вверх по ступеням – и должна сказать, что, когда ты состоишь из камня, преодолеть сто ступеней чертовски тяжело – пока драконы кружат над нашими головами и изрыгают огонь.

К счастью, они чаще промахиваются, чем попадают в цель, но все равно к тому времени, когда мы добираемся до верха лестницы, все наши, кроме меня, немного опалены. Похоже, быть горгульей не так уж плохо.

– Что теперь? – спрашивает Луми, и я понимаю, что он имеет в виду. Сама я не знаю, что делать, и вижу, что Хадсон тоже немного растерялся. Его, должно быть, здорово обескураживает тот факт, что в этой схватке он не может использовать свои магические способности.

Хадсон не отвечает. Он пристально смотрит в глаза дракону, который летит прямо на него. Прямо на нас.

Это более мелкий из двух драконов, тот самый, которого он ранил, но от этого изрыгаемое им пламя не становится менее опасным. Я пытаюсь заслонить его, опасаясь, что одного огненного выдоха этой твари будет достаточно, чтобы Хадсон поджарился, как тост. Но в последнюю секунду он сам заслоняет меня, и дракон пикирует прямо на него.

И тут он подпрыгивает на пятнадцать футов – потому что вампиры умеют это делать.

– Он опять хочет проехаться на нем верхом? – спрашивает Кауамхи, и в ее голосе звучат одновременно восхищение и досада. Да, в прошлый раз этот трюк был не слишком эффективен.

– Не знаю… – начинаю отвечать я, но оказывается, что на этот раз у Хадсона другие планы. А именно – ударить дракона ногами в грудь, вложив в этот удар всю свою силу.

Дракон издает истошный вопль, и к удару ногами Хадсон прибавляет удар кулаком, от которого дракон уходит в штопор, летя к земле спиной вниз.

Второй дракон – тот, что крупнее – летит на меня, грозно ревя, и я пускаюсь бежать прямо к парадному входу мэрии.

Дракон летит быстро – очень быстро, – на это я и рассчитываю. Но самой мне тоже надо двигаться быстрее, иначе эта драконша – оказывается, это самка – схватит меня до того, как я приведу свой план в действие.

Я пытаюсь прибавить скорость, но я не вампир и не могу двигаться так же быстро, как они – как-никак я состою из тяжелого камня, – но тут мои крылья начинают сами собой махать.

– Какого черта? – шепчу я. Дареному коню в зубы не смотрят, так что я пускаю их в ход, чтобы двигаться быстрее. Нет, мне не хватает смелости попытаться с их помощью оторваться от земли, но они и без того определенно позволяют мне набрать дополнительную скорость.

За моей спиной дракон Хадсона истошно вопит опять, но я не оглядываюсь, чтобы посмотреть, что там происходит. Тем более что я уже почти на месте.

Пять шагов. Четыре. Три. Два. В последнюю секунду я падаю на землю, а затем прижимаю свои крылья к телу и качусь – быстро-быстро.

Драконша, которая была так зациклена на мне, что не заметила ловушку, к которой я специально подводила ее, издает яростный визг и в последний момент пытается свернуть, чтобы не врезаться в гигантскую мраморную стену, но фасад слишком широкий, и она все-таки впечатывается в него.

Я перестаю катиться и вижу, как она грохается на спину, подняв лапы. Она совершенно оглушена, и я знаю, что сейчас самое время нанести удар и прикончить ее. Если бы только я знала, как это сделать…

Но прежде чем я успеваю сделать хотя бы шаг в ее сторону, меня окликает Оребон. Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что первый дракон держит Хадсона в когтях и, хуже того – взлетает с ним все выше. У меня падает сердце, потому что я знаю, что сейчас произойдет.

Я гляжу на трубадуров, прося у них помощи, но, когда драконша, лежащая на земле, начинает шевелиться и приходить в себя, они все бросаются в разные стороны. Это объяснимо – у них-то нет никаких способностей, которые позволили бы им помериться силами с этой тварью, – но мне все равно горько, потому что, когда тебя бросают, это всегда жесть.

Сегодня вечером Хадсон уже пережил одно падение с высоты, дракон с размаху впечатал его в каменную стену, и я не знаю, сможет ли он пережить еще одно падение, особенно с той высоты, на которую взлетает этот дракон. А стало быть, кто-то должен вмешаться. И поскольку из всех нас крылья есть только у меня…

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь удостовериться, что мои крылья действительно работают, когда этого хочу я, а не только тогда, когда этого хочется им. Затем бормочу:

– Ну, была не была, – и, разбежавшись, спрыгиваю с лестницы, одновременно молясь, чтобы это не закончилось катастрофой.

Глава 88

Готов ты или нет, я иду

– Грейс –

– Грейс, нет, – кричит Хадсон. – Ты же состоишь из камня! Ты не можешь летать…

Вообще-то лучше было бы узнать об этом две секунды назад…

Я начинаю падать – и притом быстро. Я зажмуриваю глаза, потому что не хочу видеть, как приближается земля, – вот только каким-то образом я больше не падаю. И больше не состою из камня.

Я все еще не я – это доказывает быстрый взгляд на мои серебристые руки, а также тот факт, что у меня есть крылья, – но я больше не сплошной камень. Хотя это и не значит, что я могу летать сколько-нибудь пристойно. Потому что мне это явно не удается. Вообще. Нет, мне больше не грозит опасность рухнуть на землю, но у меня никак не получается заставить крылья делать то, чего я от них хочу.

Меня бросает из стороны в сторону, и я не смогла бы полететь по прямой, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

С каждым взмахом крыльев я двигаюсь вбок, вниз или прямо – куда угодно, но только не туда, куда хочу – по диагонали к Хадсону, которого дракон по-прежнему поднимает все выше и выше.

Он истошно кричит мне, чтобы я вернулась на землю, вопит, что в воздухе оставаться небезопасно. На это мне хочется ответить: «Да что ты говоришь?!» Потому что кто вообще может считать, что то, что я делаю сейчас, безопасно? Но будет еще менее безопасно, если этот дракон сбросит Хадсона вниз с высоты в тысячу футов. Так что если ему хочется на кого-то наорать, то пусть орет на себя самого за то, что поставил нас обоих в такое дурацкое положение.

Разумеется, к тому времени, как я ныряю вниз – наверное, уже в пятидесятый раз, – мне и самой хочется орать. Как же это делают другие? Когда я смотрела, как летает Флинт, это казалось мне таким легким делом, но это – это совсем нелегко. Что же я делаю не так?

Я пытаюсь вспомнить все фильмы про супергероев, которые я когда-либо смотрела. Как же они летали? Кажется, Железный человек держал в полете руки по швам, но именно так я пыталась действовать с тех пор, как взлетела, и это не работает. С другой стороны, Супермен летает, вытянув руки вперед, верно? Я не уверена, что мне это удастся, но он же не погибает, так что, возможно, мне все-таки стоит попробовать.

Легче сказать, чем сделать, потому что как только я нарушаю какое-никакое равновесие, которого мне с грехом пополам удалось достичь, мое тело опрокидывается – а это тоже отнюдь не лучший способ полета. Но кто же знал?

И все же я еще не вполне готова отказаться от этой идеи. А потому я напрягаю все мышцы живота, вытягиваю руки вперед и использую их в качестве руля, чтобы направлять полет туда, куда я хочу лететь, одновременно представляя, как я мощно машу моими громадными крыльями.

Поначалу мне кажется, что ничего не изменилось, но затем я начинаю подниматься. И не кое-как, а быстро и, слава богу, я направляюсь прямо к Хадсону. Этот новый способ полета позволяет мне лететь намного быстрее, так что слава тебе, Супермен.

Собственно говоря, я лечу так быстро, что вскоре начинаю догонять Хадсона и дракона, что очень хорошо, ведь дракон как раз перестает набирать высоту и выравнивается. А значит, о ужас, он готовится сбросить Хадсона на землю.

Эта мысль заставляет меня напрячься еще больше и лететь быстрее, быстрее, быстрее.

Я пытаюсь не думать о том, что в спортивных играх мне никогда не удавалось ловить мяч, так что попытка поймать в воздухе падающего вампира – и при этом не рухнуть вниз самой – может оказаться для меня непосильной задачей.

Но я же смогла взлететь на такую высоту! Мне надо что-то придумать.

Вот только я не знаю что.

Внезапно дракон издает длинный недовольный крик, и я думаю, что Хадсон что-то с ним сделал, но затем понимаю, что дело в другом – он наконец заметил меня. И ему определенно не нравится, что я тоже поднялась в небо и быстро подлетаю к нему.

Справедливости ради надо заметить, что мне все это тоже не очень-то нравится, но, когда жизнь выдает тебе огненные шары, тебе поневоле приходится учиться ими жонглировать – и предпочтительно в огнеупорных рукавицах вроде тех, которые надевают, чтобы достать что-то из духовки.

Свои огнеупорные рукавицы я оставила дома, но это не так важно. Сейчас важно только одно – добраться до Хадсона и сделать так, чтобы мы оба не погибли. Разумеется, это легче сказать, чем сделать, ведь теперь, увидев меня, дракон решил больше не набирать высоту. Он летит прямо на меня – притом на невероятно высокой скорости.

Когда дракон поворачивает, я на секунду переглядываюсь с Хадсоном, которого он по-прежнему держит в своих когтистых лапах.

– Уходи, Грейс! Улетай отсюда, пока ты не… – Он замолкает, не закончив фразу. Впрочем, в этом уже нет нужды.

Улетай отсюда, пока ты не погибла.

Улетай отсюда, пока ты не разбилась.

Улетай отсюда, пока этот дракон не прикончил тебя.

Ни одна из этих перспектив меня не прельщает. Но меня не привлекает и альтернатива убраться отсюда и позволить Хадсону умереть.

Ну уж нет, спасибо. Я не допущу, чтобы это произошло.

К сожалению, я понятия не имею, что именно должно произойти, однако что бы это ни было, это произойдет скоро. Потому что я по-прежнему лечу вверх, а дракон – вниз, так что мы с ним играем в игру «кто первым струсит» – и в этой игре я не могу позволить себе проиграть.

Вот только у дракона есть оружие, которого у меня нет – например, вышеупомянутые огненные шары. Когда наши взгляды встречаются, он возмущенно храпит – и прямо на меня летит струя огня.

И прежде чем я успеваю хотя бы начать думать над тем, как увернуться, в дело вступает моя горгулья, и я превращаюсь в сплошной камень – прямо в воздухе, когда мы с драконом летим друг на друга на огромных скоростях.

Глава 89

Меня тошнит от крови

– Грейс –

Я истошно кричу.

Как и Хадсон.

Как и дракон.

Но это единственное, что мы можем сделать, потому что законы физики продолжают действовать и тогда, когда ты находишься в тысяче футов над землей. И сейчас уже поздно менять курс.

Я вижу, как глаза Хадсона округляются за долю секунды до того, как он уворачивается, а мы с драконом врезаемся друг в друга со всей силы. Как учат в автошколе или на уроках физики, два объекта, движущиеся навстречу друг другу с высокой скоростью, сталкиваются с куда большей силой, чем если бы один из них был неподвижен.

А когда один из этих предметов состоит из сплошного камня, а другой являет собой живую плоть, исход их столкновения может быть только один.

Мои вытянутые вперед руки вонзаются в грудь дракона и пронзают его сердце.

«О черт», – только и успеваю подумать я и тут же перестаю быть камнем.

Однако мои руки до подмышек погружены в грудную клетку дракона. Во что-то мягкое, чавкающее и склизкое.

Я не могу удержаться от истошного вопля и тут же понимаю, что это была ужасно неудачная мысль, поскольку кровь, фонтаном бьющая прямо на меня, попадает прямо мне в рот.

Ну еще бы.

Вкус у нее омерзительный, и у меня начинаются рвотные позывы. Хадсон в тревоге кричит – и неудивительно. Это явно не лучшее место и время для того, чтобы блевать. Но я уверена, что и Железного человека, и Супермена уже бы стошнило. Так почему рвоту должна сдерживать я?

Причина для этого есть только одна – Хадсон сейчас находится прямо подо мной, и, если я блевану, моя блевотина угодит в него.

И, поскольку мне совсем не хочется, чтобы меня вырвало на парня, с которым я только что целовалась, я делаю то единственное, что могу придумать, чтобы этого избежать. Я выдергиваю свои руки из тела дракона так быстро, как только могу.

И я сразу же жалею об этом решении.

Кровь начинает хлестать из грудной клетки дракона, будто вода из двух пожарных гидрантов, она заливает нас с Хадсоном с головы до ног, оранжевая и вязкая.

Я мысленно ору и пытаюсь вытереть залепленные кровью глаза, но тут когти дракона разжимаются, и Хадсон падает вниз прямо передо мной.

Черт!

Черт! Черт! Черт!

Я понятия не имею, как надо переворачиваться в воздухе, но все-таки делаю отчаянную попытку, радуясь тому, что мы с Хадсоном столько месяцев ежедневно тренировались, совершая прыжки ноги вместе – ноги врозь. Я лечу вслед за ним, чтобы поймать его до того, как он разобьется.

Вот только дракон тоже падает, вращаясь над нами в штопоре, и я совсем не уверена, что он не приземлится прямо на нас. А значит, мне особенно важно добраться до Хадсона как можно скорее. Нам надо убраться отсюда. И сделать это прямо сейчас.

Не обращая внимания на кровь и на свое отвращение, я опять вытягиваю руки вперед, как Супермен, и нацеливаюсь на Хадсона, напрягшись и сосредоточившись изо всех сил. Вот только я совсем забыла про одну вещь – про второго дракона, а вернее, драконшу. Она наконец очухалась и летит прямо к нам. Прямо ко мне.

Ну еще бы. Два дракона по цене одного. Как же мне повезло.

– Грейс! Берегись! – кричит Хадсон, как будто я не вижу гигантскую драконшу, несущуюся на меня с убийственной яростью в глазах. К тому же как я могу беречься, если сейчас все мои мысли заняты тем, чтобы добраться до него? Я умею делать несколько дел одновременно, но совместить то и другое совершенно невозможно.

Мне удается увернуться от первой атаки этой твари, сделав сальто в воздухе, хотя я и не подозревала, что способна на нечто подобное. У этого сальто оказывается и дополнительное преимущество – оно приближает меня к Хадсону. Но на этот раз драконша не шутит, она перескакивает через пространство, как эти твари умеют, и оказывается совсем рядом со мной.

Это мешает мне добраться до Хадсона и подхватить его до того, как он расшибется в лепешку. И поскольку арсенал моих трюков ограничен, я делаю то единственное, что могу – залетаю под драконшу, поднимаюсь к ее боку и, схватив ее за крыло, приказываю себе снова превратиться в сплошной камень. А потом я дергаю крыло вниз изо всех сил.

Она яростно вопит и поворачивается в воздухе, пытаясь добраться до меня. Меня обдает пламенем, но я не обращаю на него внимания и, держась за ее крыло, снова дергаю его вниз. Мне нет нужды пробивать ее грудь, чтобы пронзить ее сердце – такого я больше не стану проделывать никогда. Мне надо просто повредить ее крыло, чтобы она утратила способность летать. Наверняка я могу это сделать, раз сейчас состою из камня и вешу больше тысячи фунтов.

Я дергаю ее крыло в третий раз, так что оно оказывается под странным углом к ее телу, и вся аэродинамика летит в тартарары. Именно это мне и нужно, поэтому я продолжаю держаться за нее и делаю еще одну попытку.

На сей раз она приходит в такую ярость, что изрыгает на меня огромный поток огня, а поскольку я вишу на ее крыле, этот огонь попадает и на нее – и прожигает небольшую дырку в ее собственном крыле.

Это кажется мне странным. Разве драконы не должны быть огнеупорными?

Это представляется мне нелогичным, но мне не нужно искать логику. Мне нужно одно – чтобы эта драконша выбыла из игры, и, думаю, дырка в ее крыле – то, что мне нужно.

Отпустив ее крыло, я инстинктивно перестаю быть камнем и делаю очередную отчаянную попытку добраться до Хадсона. На этот раз мне удается схватить его за руку, но она такая скользкая от крови – не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом, – что его пальцы выскальзывают из моей хватки.

– Не беспокойся обо мне! – кричит он, показывая наверх – туда, где находится взбешенная драконша.

Ага, как же! Как я могу не беспокоиться о том, что Хадсон может разбиться насмерть?

– Хватайся за меня! – кричу я в ответ. И на этот раз ухитряюсь сомкнуть пальцы вокруг его запястья.

– Держись! – говорю я ему, и – слава богу – он так и делает. Его пальцы тоже обхватывают мое запястье, затем он подтягивает меня к себе. Именно это мне и нужно.

Оказавшись достаточно близко, я обхватываю его руками, как коала – это не очень-то красиво и не повышает уровень моей самооценки, но цель достигнута, – и использую крылья, чтобы убраться от обоих драконов подальше.

Тот из них, который умирает, падает к земле, и на мгновение мне становится жаль его. Да, он хотел убить меня, но, похоже, не обладал разумом, а действовал, повинуясь какому-то странному инстинкту. Странно, что я испытываю сочувствие к нему, но мне определенно надо избавиться от этого чувства и сосредоточить внимание на том, чтобы не дать второму дракону завершить дело.

Я готовлюсь приземлиться – да, земля была уже близко, и Хадсон мог расшибиться насмерть, – но тут болеее крупный из драконов – драконша – атакует нас снова. На этот раз уже Хадсон подпрыгивает и вцепляется в ее крыло. Следуя моему примеру, он дергает ее крыло, используя всю свою вампирскую силу, и слышится гадкий хруст, за которым следует звук, похожий на то, как рвется холст.

Драконша вопит и врезается в землю. Я делаю два мощных взмаха крыльями и вместе с Хадсоном приземляюсь так далеко от этой твари, как только могу. Она, шатаясь, пытается подняться на лапы, затем начинает изрыгать во все стороны потоки огня.

В эту самую минут к нам бегом возвращаются трубадуры, неся охапки веревок, и до меня доходит, что они все-таки не бросили нас. Как только они начинают набрасывать на нее лассо, она испускает предостерегающий вопль и принимается пятиться. Затем она делает еще один шаг назад – и исчезает.

Мы удивленно переглядываемся, но ту же видим ее в небе в нескольких сотнях футах от нас. Она движется медленно и скорее ловит воздушные потоки, чем летит, и я выбрасываю из головы мысль о том, чтобы догнать ее и покончить с этим раз и навсегда.

Я не могу напасть на раненое существо, пытающееся спастись от меня бегством – ведь то уже не самооборона, – так что я даю ей улететь прочь. И переключаю внимание на второго дракона – того, что только что упал на землю.

Он грохается с силой и катится, пока не останавливается во дворе огромного дома напротив здания мэрии. Затем делает долгий судорожный выдох. Когда он проделывает это, воздух вокруг него наполняют серебристые капли, которые начинают медленно вращаться, пока не соединяются, образовав нечто среднее между широкой двойной спиралью ДНК и миниатюрным торнадо. Они вращаются вокруг дракона в течение нескольких секунд, затем медленно поднимаются в ночной воздух.

Меня охватывает печаль, пока я слежу за их движением по ночному небу, так что в конечном итоге я говорю себе отвести взгляд. Мне ни к чему видеть предсмертный вздох этого зверя.

Но в глубине души мне кажется, что это не так. Я убила этого дракона – да, сам он пытался убить меня и моих друзей и едва не преуспел, – но все же. Я убила его. Будет правильно, если я увижу, что это значит.

Глядя, как его последний вздох исчезает в ночи, я впервые замечаю мужчину, стоящего на балконе верхнего этажа мэрии. На нем шляпа, и он стоит, отвернувшись от меня, так что я не могу видеть его лицо – не могу различить никакие черты. Я вижу только, что он тоже наблюдает за тем, как эта серебряная дымка поднимается все выше.

Это жесть. Просто жесть. Впрочем, все в этой истории – настоящая жесть.

Жесть и то, что этот дракон был полон решимости прикончить нас с той самой минуты, когда узнал о нашем существовании.

А также то, что сегодня мы с Хадсоном несколько раз едва не погибли – и то, что мы оба покрыты гадкой липкой драконьей кровью.

Жесть, что этому дракону пришлось умереть. Но, снова повернувшись к Хадсону, я не могу не признать, что, если бы погибли мы, это было бы еще хуже.

Я не желала этой схватки, и не я ее начала, но я также не стану от нее убегать. Ни сейчас, ни в будущем, если тот другой дракон-самка вернется.

С тех пор как я очутилась в странном, ужасном и полном чудес мире сверхъестественных существ, я знаю наверняка – судьба найдет тебя, готова ты к этому или нет.

Но, когда Хадсон выходит вперед и обвивает мое тело липкой кровавой рукой, я не могу удержаться от мысли, что мне лучше приготовиться.

Глава 90

Кровавый бранч

– Хадсон –

– Как ты? – спрашиваю я Грейс. Мои руки все еще дрожат, когда я притягиваю ее к себе, чтобы увериться, что она действительно здесь, что она жива.

Она многозначительно смотрит на меня:

– Я в порядке. Однозначно.

– Зачет, – смеюсь я, потому что что еще я могу сделать? – Ты не пострадала?

– Кажется, нет. – Она отходит назад, чтобы лучше рассмотреть меня. – А ты? У этого дракона были острые когти.

– Со мной все хорошо.

– Хорошо? – тонким голосом повторяет она. – С тобой все хорошо? Ты это серьезно?

– Я имел в виду…

– Этот дракон ударил тебя об стену здания, – перебивает меня она, загибая пальцы. – А потом он уронил тебя на землю – причем дважды…

– Но я ударился о землю только один раз, – говорю я, пытаясь повернуть этот разговор в другое русло до того, как она распалится еще больше.

Но, похоже, я сделал это зря, потому что ее голос вдруг становится еще тоньше и выше:

– Можно подумать, это имеет значение. Ты весь покрыт кровью, и я тоже…

– Как бы то ни было, это не наша кровь. – Я смотрю на нее с самой обаятельной улыбкой, какую только могу изобразить, если учесть, что я действительно весь залит оранжевой кровью.

– Ты не можешь этого знать, – рявкает она. – Мы проверим это утверждение после того, как примем душ. Только тогда мы удостоверимся, что у тебя нет травм.

Я хочу напомнить ей, что я вампир и могу чуять кровь издалека – и могу отличить человеческую кровь от другой, например драконьей, даже не думая об этом. Но, судя по выражению ее лица, лучше всего просто оставить эту тему.

– Ничего себе, девушка-горгулья, – говорит Кауамхи, когда она и остальные приближаются к нам. – Кто бы мог подумать, что ты так крута?

– Только не я сама, – отвечает Грейс, вздрогнув. – Хотя должна признать, что ты здорово бросаешь лассо.

Кауамхи широко улыбается:

– Да, я умею управляться с веревками.

– Ты что, выросла на ранчо? – спрашивает Грейс.

Луми и Оребон смеются, а Кауамхи только улыбается еще шире:

– Ага. Будем считать, что так и есть.

– Знаешь что? Это не важно. Я не хочу ничего знать. – Грейс поднимает руку: – Думаю, мое сердце не смогло бы этого выдержать.

– Тебе надо вернуться в гостиницу, дорогая, – предлагает Луми. – Чтобы ты смогла…

– Помыться с отбеливателем? – договаривает Грейс.

– Да, точно.

– Это правильное решение. – Она делает пару шагов и останавливается. И я впервые вижу, что она растеряна и выбита из колеи, то есть выглядит так, как, должно быть, и чувствует себя. – А в какой стороне находится гостиница?

– Она вон там, Грейс. – На этот раз я обнимаю рукой ее талию – чтобы направить ее в нужную сторону, да, но еще и для того, чтобы поддержать ее. В реакции, следующей за всплеском адреналина, нет ничего приятного, а у нее – я в этом уверен – такая реакция может начаться в любую секунду. И я хочу доставить ее в наш номер до того, как она накроет ее слишком сильно.

Мы на прощание машем трубадурам и наконец направляемся к гостинице.

Я не успокоюсь, пока не доведу Грейс до душа и не удостоверюсь, что у нее нет травм, но возвращение домой занимает у нас куда больше времени, чем должно было. Потому что с каждым новым нашим шагом из зданий выходит все больше и больше людей, и каждый из них хочет поговорить с нами и пожать нам руки.

Такие вещи я не люблю в любой ситуации, а сейчас тем более. Почему-то быстро высыхающая драконья кровь кажется мне еще больше мерзкой, чем свежая драконья кровь. Но я все равно стараюсь оберегать от этих зевак Грейс, которая выглядит так, будто разговаривать с людьми ей хочется еще меньше, чем мне.

Но она слишком вежлива, чтобы говорить им об этом – в отличие от меня.

Немного бесцеремонности помогает нам избавиться от расспросов, и в конце концов мы добираемся до гостиницы. И тут видим мэра, который стоит справа от парадной двери и дожидается нас.

– Грейс, Хадсон. – Он широко улыбается и протягивает каждому из нас по руке: – Так приятно видеть вас вновь.

– Вряд ли вам захочется прикасаться к нам сейчас, – говорю я ему, вскинув мои окровавленные руки с улыбкой, обнажающей мои клыки. – Чем более усталой выглядит Грейс, тем ближе я подхожу к тому, чтобы окончательно потерять терпение.

Должно быть, это доходит до него, потому что от бурных проявлений дружелюбия он сразу же переходит к сдержанности:

– Я просто хотел поблагодарить вас за то, что вы сделали для нашего города. Нам повезло, что вы здесь. Вы настоящие герои.

– Никакие мы не герои, – отвечает Грейс, покачав головой. – Любой на нашем месте поступил бы так же.

Я уверен, что это полный вздор, но сейчас, в эту минуту, я не стану ее разуверять. Вместо этого я открываю тяжелую деревянную дверь гостиницы, чтобы она могла пройти внутрь.

– И тем не менее, – Суил берется за дверь и держит ее, чтобы мы могли войти. – Я бы хотел пригласить вас к себе на обед. В качестве благодарности.

– В этом нет нужды… – начинаю я.

– О нет, мой дорогой мальчик, это совершенно необходимо, – перебивает он, хлопнув меня по спине, отчего Грейс вздрагивает. – Здесь, в Адари, мы чествуем наших героев. Давайте встретимся в час дня? Я буду ждать вас с нетерпением.

Он отходит в сторону, чтобы дверь за нами закрылась – меня это вполне устраивает, но Грейс в последнюю секунду придерживает дверь и говорит:

– Спасибо за приглашение.

Ну еще бы. Потому что даже покрытая драконьей кровью и совершенно вымотанная, она по-прежнему остается доброжелательной, любезной и готовой расшибиться в лепешку, лишь бы кто-то другой чувствовал себя хорошо. Потому что она такая.

– Вы не могли бы сказать нам ваш адрес? – продолжает она.

Мэр смеется, услышав ее просьбу, и я удивляюсь тому, насколько моложе делает его этот смех, как и его широкая улыбка, когда он небрежно машет рукой:

– Просто спросите хозяина гостиницы, как пройти к моему дому. Он с удовольствием все вам объяснит. Спокойной ночи и хорошего сна.

Он кланяется, картинно взмахнув рукой, и уходит – просто исчезает в темноте ночи, ведь солнце уже давно скрылось.

Я поворачиваюсь и вижу, что хозяин гостиницы, Нияз, пристально смотрит на нас со своего места за стойкой регистрации.

– Это шикарный дом напротив мэрии, – сообщает он с совершенно непроницаемым выражением лица. – Вы узнаете его по мертвому дракону на лужайке.

Прежде чем Грейс или я успеваем придумать, что на это ответить, он берет со стойки книгу и снова начинает читать.

– Тот, кто последним доберется до номера, будет принимать душ вторым, – говорит Грейс. Затем она с размаху наступает мне на ногу и бежит вверх по лестнице. За те две секунды, что я прихожу в себя, она успевает преодолеть половину первого лестничного пролета.

Я усмехаюсь и иду к лестнице. Если я перенесусь, то окажусь в нашем номере еще до того, как она поднимется на наш этаж, и, быть может, мне стоит опередить ее, чтобы принять душ первым. Достойно ли это джентльмена? Нет. Но эта драконья кровь достает меня все больше.

Прежде чем я начинаю переноситься, хозяин гостиницы – не отрывая глаз от своей книги – изрекает:

– Если бы какая-то женщина спасла меня от смерти в драконьем огне, она бы принимала душ первой до конца своих дней.

– Я не собирался…

Я замолкаю, когда он громко фыркает, а затем переворачивает страницу, всем своим видом давая понять, что он точно знал, что было у меня на уме.

Вздохнув, я начинаю подниматься по лестнице, шагая довольно неспешно. И вообще, как долго одна-единственная девушка может занимать душ?

Глава 91

Я умею пить

– Хадсон –

– Ну хватит уже, Грейс. Сколько можно? – спрашиваю я, постучав в дверь ванной в третий раз за последние пятнадцать минут. Дымка – которая отсыпается на коврике у окна после психологической травмы, нанесенной ей зрелищем схватки Грейс с драконами – недовольно мычит, затем затихает и начинает громко храпеть. Чтобы не разбудить ее, я немного понижаю голос прежде, чем постучать снова:

– Ты там уже больше часа. Сколько времени нужно, чтобы смыть немного драконьей крови?

Дверь распахивается, и Грейс предстает передо мной, румяная и одетая в одну из футболок, которые дал ей Арнст.

– Она набилась мне в волосы, – говорит она, произнося каждое слово медленно и четко. – Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы вычесать подсыхающую драконью кровь из каждой моей кудряшки?

– Полагаю, час и пятнадцать минут, – прикалываюсь я с каменным выражением лица. – Если судить по тому, сколько времени ты там проторчала.

– Вот именно. И, колотя в дверь каждые пять минут, ты не помогал делу.

– Справедливости ради замечу, – отвечаю я, вскинув бровь, – что я постучал в дверь всего три раза – и все это происходило только в последние пятнадцать минут.

– А мне показалось, что ты стучал чаще. – Она фыркает.

– Не знаю, что тебе на это сказать.

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, я захожу в ванную и закрываю дверь прямо перед ее носом. Мне не понадобится час, чтобы смыть с себя драконью кровь, но сколько бы времени это ни заняло, мне не терпится начать.

Двадцать минут спустя я возвращаюсь в спальню и вижу, что Грейс сидит по-турецки на середине кровати и поедает сэндвич с подноса с едой у нее на коленях.

– Симпатичное полотенце, – замечает она, фыркнув. – Нияз решил, что нам захочется поесть после «таких усиленных нагрузок». И прислал нам еды.

– Нам захочется поесть? – повторяю я, прислоняясь плечом к косяку, чтобы посмотреть на нее. И, возможно, немного пофантазировать о том, что находится под ее ночной рубашкой – и выпадет ли мне когда-нибудь шанс это увидеть.

– Ну ладно, он подумал, что я могу захотеть поесть. – Она закатывает глаза: – Но он прислал воды для тебя.

Она бросает мне бутылку с водой, я ловлю ее и выпиваю всю – оказывается, мне чертовски хочется пить. И не только воду – но пока что сойдет и она.

Во только Грейс смотрит на меня поверх своего сэндвича; ее влажные кудри ниспадают ей на плечи, а большие карие глаза полны вопросов, которые я не могу прочесть и на которые, вероятно, не знаю ответов.

К тому же я не могу провести всю ночь завернутым в полотенце, так что я делаю то, зачем пришел сюда – беру последнюю чистую пару боксеров из пакета, который дал мне Арнст, и мои черные спортивные штаны, после чего возвращаюсь в ванную, чтобы переодеться.

К тому времени, когда я вхожу в спальню во второй раз, Грейс уже передвинула поднос на комод и сидит в изножье кровати, при этом вид у нее куда более нервозный, чем когда она смотрела в глаза взбешенному дракону.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Кажется, она смотрит на какую-то точку за моим плечом, когда говорит:

– Должно быть, ты тоже голоден.

Так и есть. Я чертовски голоден. Но не так, как тогда, в пещере, до этого дело еще не дошло. Я не испытываю острой нужды пить кровь – я чувствую себя некомфортно, но опасность мне не грозит.

– Со мной все в порядке.

– Я тебе не верю. – Она встает и подходит ко мне: – Ты можешь… ну, ты сам понимаешь.

Теперь уже я закатываю глаза:

– Ты же не мой персональный банк крови, Грейс.

– Да, но что, если я хочу им быть? – шепчет она.

Чего-чего, а этого я от нее не ожидал. Тем более что она не сказала ни слова после того, как мы с ней поцеловались. Впрочем, я и сам ничего об этом не сказал.

То, что сегодня приключилось и о чем мы еще не говорили, могло бы заполнить несколько библиотечных томов. Тот поцелуй. Явление драконов, которые все-таки нашли нас. Мертвый дракон, лежащий на лужайке мэра. Раненый дракон, который, возможно, еще вернется. И да, конечно, тот факт, что Грейс оказалась нереально крутой горгульей.

Хотя должен признать, что в данную минуту верхнюю строчку в моем списке занимает все-таки поцелуй.

Скорее всего, именно поэтому на ее лице и читается такая неловкость. Поскольку мы застряли в этом мире, не имея надежды вернуться домой, мы только что сделали огромный шаг в том, что, как я надеюсь, можно назвать отношениями – и она, вероятно, не знает, как теперь обстоят дела между ней и мной.

Как и я сам.

Но я не уверен, подходящее ли сейчас время для того, чтобы это изменить.

Мне не нужно читать ее мысли, чтобы понять, что ей нелегко найти свое место в новом мире, не говоря уже о том, чтобы решить для себя, будем ли мы вместе.

Поэтому я и оставил ее в покое. Я пытался уважать ее потребность во времени, чтобы определиться. Пытался не обижаться на то, что она, похоже, втюрилась в моего брата с первого взгляда, но для того, чтобы просто решить, нравлюсь ли я ей, ей понадобилась целая куча времени.

И сейчас мне приходится отгонять от себя мысли о той светящейся ярко-синей нити, которую я видел в ее голове до того, как мы покинули мою берлогу. Часть меня надеялась, что это не то, о чем я подумал. Часть меня не верила, что это возможно, раз Грейс обыкновенный человек.

Но другая часть меня, та, что поумнее, твердила мне, что Грейс вовсе не обыкновенное человеческое существо, как она утверждает, а значит…

Я сглатываю ком в горле, глядя в ее раздражающе красивые шоколадные глаза. Нет, сейчас не время для серьезного разговора о том, что мы можем – или не можем – значить друг для друга.

Ведь вокруг нас так много нерешенных вопросов, так много неопределенности. Я не стану на нее давить, пока она будет решать, чего именно она хочет от меня.

– А что, если я хочу, чтобы ты выпил моей крови? – спрашивает она опять, вскинув подбородок и прикусив нижнюю губу.

Секунду я всматриваюсь в нее, пытаясь решить, что следует сказать в такой ситуации. Но вряд ли могут найтись подходящие слова, когда думаешь о том, чтобы попить чьей-то крови, так что в конце концов я просто спрашиваю:

– Ты этого хочешь? – Это просто, ясно и по делу.

Вот только Грейс – в типичном для нее стиле – все-таки ухитряется уклониться от прямого ответа:

– Я не хочу, чтобы ты голодал.

– Это не то же самое, как если бы ты хотела, чтобы я попил твоей крови. – К тому же я слишком вымотался, чтобы вникать сейчас в хитросплетение ее чувств. – Давай просто ляжем спать, Грейс. Мы сможем поговорить об этом как-нибудь потом.

Она не сдвигается с места. И продолжает смотреть на меня этими своими большими ласковыми глазами:

– Ты меня неправильно понял.

– А как я должен был тебя понять? – Я поднимаю бровь.

– Вот так. – Она делает шаг вперед, и ее тело почти прижимается к моему. Затем она становится на цыпочки и обвивает руками мою шею. И склоняет голову набок, подставив мне свою яремную вену.

Потому что, хотя обычно она склонна болтать обо всем, сейчас ей не нужны слова. Черт возьми. Как же мне устоять перед ней? Ведь от нее так восхитительно пахнет, она так восхитительно выглядит, и я знаю – отлично знаю, – какой восхитительный у нее вкус.

Это чистое безумие – даже думать об этом.

И все же я думаю об этом. И пытаюсь устоять перед искушением. И ради нее, и ради себя самого. Да, мы поцеловались. Но это был просто поцелуй. Я понятия не имею, что он значит для нее. И уж точно не знаю, что значит для нее это ее данное мне позволение пить ее кровь. Но не должен ли я это узнать прежде, чем все это зайдет еще дальше? Не должны ли мы оба это знать?

– Грейс… – Хотя это убивает меня, я пытаюсь сделать шаг назад.

– Не надо, – говорит она, еще крепче обняв меня за шею. – Я знаю, что ты растерян. Я тоже растеряна. Но пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, просто возьми у меня то, что тебе нужно. Я хочу, чтобы ты это сделал.

И она опять склоняет голову набок.

– Почему? – хрипло спрашиваю я, потому что мне необходим ее ответ. Но мои глаза уже смотрят на ямку под ее горлом – на то, как там бьется ее пульс.

– Это нужно и мне самой, – шепчет она. – Мне нужен ты.

И этих восьми коротких слов оказывается достаточно, чтобы свести к нулю самоконтроль, который я культивировал в себе всю свою жизнь, и высвободить то буйство, которое я держал под спудом. Это нужно и мне самой. Мне нужен ты. Как я могу сказать ей «нет», если я и сам чувствую то же самое?

Правда состоит в том, что я не могу этого сделать. Так что я даже не пытаюсь. Теперь уже нет.

Вместо этого я обвиваю рукой ее талию и притягиваю ее к себе, так что изгибы ее тела прижимаются к моему, состоящему из углов. Затем я наклоняю голову и утыкаюсь лицом в шелковистую благоухающую кожу изгиба ее шеи. И просто вдыхаю ее аромат. И даю ей сделать то же самое со мной.

Как только я приникаю к ее шее, мои клыки удлиняются, но это не важно. Нам нет нужды торопиться. Я могу дать ей столько времени на то, чтобы привыкнуть ко мне, сколько ей нужно.

Она издает какой-то требовательный гортанный звук, и моя выдержка начинает рушиться.

Но я продолжаю колебаться до тех пор, пока даже мне становится непонятно, чего я жду. Она готова, она этого хочет, а я отчаянно жажду вкусить ее снова. Но мне кажется, что чего-то все-таки не хватает…

Она проводит рукой по моей шее, зарывается пальцами в мои волосы. И шепчет:

– Хадсон, пожалуйста.

И этого оказывается достаточно, чтобы окончательно разрушить все барьеры. Моего имени на ее устах.

Моего имени.

В ответ я провожу кончиками клыков по ее стройной шее. Ее кожа так тонка, так нежна, что я ощущаю ее сердцебиение под самой поверхностью. Это завораживает. Перед этим невозможно устоять.

И я не могу устоять, когда она выгибается и шепчет:

– Сделай это. Давай.

Последние остатки моего самообладания улетучиваются, и я делаю то, что жаждал сделать уже много месяцев – глубоко вонзаю в нее мои клыки.

И сразу же ощущаю на языке ее вкус – великолепный, сладко-пряный – он переполняет все мои чувства, от него мои колени слабеют, а от выдержки вот-вот не останется и следа.

И это еще до того, как я начинаю пить.

Глава 92

Выпивка за мой счет

– Грейс –

Когда Хадсон вонзает клыки в мою яремную вену, меня пробирает дрожь. Не от страха, не от нервозности, а от внутренней потребности, такой огромной, что я могу думать только о ней. Чувствовать только ее.

Я этого не ожидала. Хотя, возможно, мне следовало этого ожидать, принимая во внимание то, каким получился наш поцелуй. Но он пил мою кровь и раньше – в пещере, – и, хотя это было приятно, это невозможно сравнить с тем, что я чувствую сейчас.

Ничто в моей жизни не было похоже на это.

Меня словно бьет электричеством, меня обжигает жар, идущий изнутри.

Наслаждение – невероятное, неимоверное, безграничное – переполняет каждую клеточку моего тела. Оно одновременно переполняет и сокрушает меня, и мне хочется, чтобы это продолжалось всегда. Чтобы это никогда не кончалось.

Хадсон чуть шевелится, рычит и рукой, обвитой вокруг моей талии, притягивает меня к себе еще ближе, так что наши тела прижимаются друг к другу так тесно, что любое расстояние, которое было между нами – реальное или воображаемое, – кажется теперь всего лишь воспоминанием. И все же я приникаю к нему еще крепче, мне хочется ощутить его всего, ощутить во всех смыслах, в которых один человек может ощущать другого.

Мои пальцы зарываются в его волосы еще глубже, и я тяну их на себя, упиваясь их мягкой шелковистостью, привязывая его к себе чуть сильнее всякий раз, когда мы делаем вдох.

Хадсон рычит громче, его тело, руки и его рот – боже, его рот – становятся еще настойчивее, и он сжимает меня крепче и пьет, пьет.

И наслаждение становится еще острее, так что я уже не могу дышать под натиском всех этих чувств. Я сокрушена, сокрушена полностью, мое тело превратилось в порожний сосуд, умоляющий Хадсона наполнить его.

Молящий о чем-то большем, хотя какая-то часть меня не способна представить себе, что нечто вообще большее может существовать.

Мое тело молит Хадсона дать мне все, что у него есть. Молит, чтобы и я взамен отдала ему все.

Я тихо стону, и Хадсон на мгновение отрывается от моей шеи, чтобы посмотреть, в порядке ли я.

– Не останавливайся, – горячо шепчу я ему в ухо. – Не останавливайся, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся.

На этот раз его рык заполняет собой всю комнату, и он вгрызается в меня еще глубже, притягивает меня к себе еще с большей силой, и экстаз наполняет меня до самого сердца. Я вскрикиваю, мои руки перемещаются с его волос на плечи. Я пытаюсь не упасть, но чувствую, как мои колени слабеют, а кровь обращается в пар.

Мне еще никогда не было так хорошо, как сейчас. Мне еще никогда не было так хорошо, как сейчас.

Хадсон пьет мою кровь, и у меня наступает сенсорная перегрузка, где глубочайшее наслаждение смыкается со сладчайшей болью, они сливаются внутри меня, и больше во мне не остается ничего. Остаемся только Хадсон и я, и этот момент вне времени, и я хочу, чтобы он никогда не кончался.

Но в конечном счете он – как и вообще все – подходит к концу.

Хадсон отстраняется, и я отчаянно цепляюсь за него. Он улыбается и нежно водит языком над следами своего укуса под моим ухом.

– Тебе было хорошо? – шепчет он мне в ухо, пока я нажимаю ладонью на его затылок, чтобы удержать его на месте.

– Более чем, – шепчу я в ответ. Затем отклоняюсь назад, чтобы увидеть его лицо. – А тебе?

Он улыбается:

– Мне никогда не было лучше.

Это вызывает у меня прилив радости:

– Правда?

– О да.

А затем он поднимает меня на руки, относит на кровать и осторожно укладывает меня на нее, тихо смеясь, когда я цепляюсь за него, пытаясь удержать рядом.

– Я никуда не ухожу, Грейс, – говорит он, улегшись рядом со мной и нежно поцеловав меня в губы.

Я не знаю, что это: обещание или просто способ помочь мне расслабиться. Но, как бы то ни было, это срабатывает. Меня начинает клонить в сон, и, отдаваясь ему, я даю то единственное обещание, которое могу дать сейчас:

– Я тоже.

Он улыбается, и я надеюсь, что этого достаточно.

Глава 93

В обнимку

– Грейс –

Я просыпаюсь медленно, и мне так тепло и уютно как не было уже давным-давно. Я не сразу понимаю почему. Оказывается, я обнимаю Хадсона, прижавшись грудью и животом к его спине. И, судя по тому, в какой позе лежит он – соприкасаясь всей поверхностью своего тела с моим, – он наслаждается каждой секундой.

Это вполне устраивает меня, ведь я тоже этим наслаждаюсь.

Я прижимаюсь к нему еще теснее и начинаю открывать глаза, но, если честно, я еще не готова расстаться с ощущением защищенности и безопасности и уж точно не готова думать обо всех тех вещах, о которых мне придется подумать, когда мое сознание полностью прояснится. Эти мысли и так навалятся на меня и сделают это достаточно скоро. Так почему бы мне не насладиться еще несколькими минутами блаженства?

Но оказывается, что мое ерзанье разбудило Хадсона, и, когда он поворачивается и смотрит на меня – улыбается мне, – мысли обо всем, что случилось накануне, разом обрушиваются на меня, готова я к этому или нет.

Поцелуй на крыше часовой башни.

Нападение драконов.

Кровь.

Укус.

И все, связанное с тем, что я оказалась горгульей.

И теплое, сонное ощущение защищенности исчезает без следа.

Его место занимают неуверенность и страх.

Я больше не боюсь Хадсона – я уже очень давно его не боюсь, если я вообще когда-либо его боялась, – но я боюсь того, что чувствую. И еще больше боюсь того, чего не чувствую.

Я знаю, что никогда не вернусь в Кэтмир, никогда не вернусь в мой мир. Никогда не вернусь к Джексону. И самое пугающее в этом то, что это больше не расстраивает меня.

Потому что я уже не та девушка, которая влюбилась в Джексона. Той девушки больше не существует.

И нетрудно понять, что именно поэтому наших уз сопряжения больше нет.

Мои глаза наполняются слезами – из-за него и из-за всего того, что мы потеряли, – но я смаргиваю их прежде, чем они потекут по моим щекам. Потому что исчезли не только узы моего сопряжения с Джексоном. Исчезла и та девушка, которой я была, когда попала в Кэтмир.

Та Грейс чувствовала себя потерянной, неуверенной в себе, полной решимости защитить себя, но понятия не имеющей, как это сделать.

Теперь же я горгулья. Гребаная горгулья.

Я сражаюсь с драконами – да не очень-то умело, – но все-таки сражаюсь и побеждаю. Иногда.

Я знаю, что если бы я осталась в Кэтмире – если бы все эти странные события не произошли, – у нас с Джексоном могла бы быть хорошая жизнь вместе. Если бы все оставалось как прежде, если бы у нас было время по-настоящему узнать и полюбить друг друга, возможно, мы могли бы вместе повзрослеть и тогда наши узы сопряжения сохранились бы.

Но я никогда этого не узнаю, потому что этого не произошло. Я очутилась здесь, так что мы не смогли остаться вместе. Узы сопряжения исчезли, и наши отношения – тоже.

Этот последний год изменил меня и повел другой дорогой. Он помог мне повзрослеть и стать если не другим человеком, то по крайней мере таким, который смотрит на вещи иначе.

И многим из этого я обязана Хадсону.

Он давит на меня, спорит со мной и никогда не дает мне почивать на лаврах.

И именно поэтому, независимо от того, исчезли мои узы сопряжения или нет, за прошедшие месяцы, когда я менялась, взрослела и примирялась с тем, что больше никогда не увижу Джексона, я в какой-то момент разлюбила его. И этого не изменить. И я не уверена, что захотела бы это изменить, даже если бы могла. Он хороший человек, и он достоин, чтобы кто-то любил его так же беззаветно и страстно, как и он сам.

Чтобы кто-то любил его так, как его любила та, прежняя Грейс.

Но такова жизнь, не так ли? Мы меняемся, взрослеем, развиваемся, и некоторые люди сопровождают нас на этом пути, становятся его неотъемлемой частью, а другие сворачивают на свои собственные жизненные дороги.

– Привет, – говорит Хадсон голосом, охрипшим от сна. – Ты в порядке?

Его улыбки как не бывало, ее место заняло то непроницаемое выражение, которое я видела у него только в самые первые месяцы, когда мы были вместе заперты в его берлоге. Тогда он то и дело уходил от меня за эту глухую стену. В те дни я не понимала почему, но, лежа здесь, глядя на него теперь, когда я узнала его лучше, я не могу не думать, что это своего рода защитный механизм. Что так он заслоняет себя от возможного удара.

И то, что он все еще думает, что этот удар могу нанести ему я, разрывает мне сердце.

Но это также унимает таящуюся глубоко во мне нервозность и опасения, связанные с тем, что отношения между нами становятся иными. Потому что, похоже, из-за всего этого беспокоюсь не только я, но и Хадсон, – и от этой мысли мне становится в тысячу раз легче сделать глубокий вдох и сказать себе, что мы можем не спешить. Мы можем спокойно смотреть, куда нас выведет этот путь – и приведет ли он нас куда-нибудь.

Потому что он может никуда не привести, и это тоже будет нормально.

Мои чувства к Джексону изменились не потому, что я влюбилась в Хадсона.

Они изменились потому, что нам с ним сдали паршивые карты.

Они изменились, потому что вселенная разорвала узы нашего сопряжения.

Они изменились из-за того, что я изменилась – продолжаю меняться.

Хадсон… Хадсон это совершенно иное дело. Он неизвестная величина.

Как и мои отношения с ним.

Я все еще не совсем понимаю, что чувствую к нему, и уж точно не знаю, что чувствует ко мне он.

Но я знаю, что хотела бы это выяснить.

А потому, вместо того, чтобы психовать из-за его непроницаемого вида, я подаюсь вперед и целую его в лоб – я выбираю лоб из-за опасений, что до чистки зубов у меня может быть несвежее дыхание, а я не хочу отпугнуть этого парня раньше времени.

От этого легкого поцелуя его глаза закрываются, а рука, обвившая мою талию, когда он повернулся ко мне, начинает сжимать ее крепче. И притягивает меня ближе. И хотя мне кажется, что сейчас я продумала все очень зрело – или хотя бы относительно зрело, – я еще не готова об этом говорить. Или слушать, как об этом будет говорить он.

Поэтому я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации.

Я сую руку под одеяло, прижимаю ладонь к его упругому теплому животу и начинаю изо всех сил его щекотать. И то, что он совершенно этого не ожидал, превращает это в чистое удовольствие.

Глава 94

Говори со мной грязно

– Хадсон –

– Это нечестно! – верещу я, пытаясь увернуться от ее щекотки. Тот факт, что я повелся на этот поцелуй, показывает, каким я стал легковерным. И какая она чертовка.

– Это потому, что нечестной игре я научилась у тебя! – парирует она, взгромоздившись на меня и прижав мои запястья к кровати справа и слева от моей головы.

Возможно, мне следовало бы напомнить ей, что я могу поднять ее двумя пальцами и при этом даже не вспотеть. Но поскольку в эту минуту она лежит на мне, обхватив ногами мои бедра, я не испытываю желания напоминать ей об этом. Тем более что она наконец-то перестала меня щекотать. И тем более что мне нравится, что она находится там, где находится.

А потому я делаю вид, будто не понимаю, о чем она толкует.

– Я понятия не имею, о чем ты. Я вел себя идеально с первого дня нашего знакомства.

– А, ну да, как я могла забыть. – Она делает вид, что думает. – Почему бы тебе не изобразить крик тукана? Насколько я помню, он звучит очень красиво.

– Я знал, что в конечном итоге он тебе понравится. Просто тебе нужно было время, чтобы оценить его по достоинству. – И я смотрю на нее с горделивой улыбкой.

Она отвечает мне тем же:

– И вообще, что в нем может не нравиться? Это такой чудный мелодичный звук.

– Совершенно верно. И если тебе нравится, как кричит тукан, то подожди – ведь ты еще не слышала, как поет одноусый звонарь. Знаешь ли ты, что громкость его криков достигает ста двадцати пяти децибел и что они звучат так…

– Нет! – Она запечатывает ладонью мой рот. – Нет, нет, нет. – Сегодня утром мы не станем упражняться в подражании крикам птиц.

Я напускаю на себя самый невинный вид – что нелегко, поскольку ее ладонь закрывает сейчас половину моего лица. И, когда это не действует – и она только подозрительно щурит глаза, – я прибегаю к лучшей альтернативе и лижу ее ладонь.

Она вскрикивает и бросает на меня возмущенный взгляд, но затем все же убирает свою руку. Что, на мой взгляд, тоже понятно.

– Попалась! – говорю я ей с ухмылкой, в которой, возможно, есть что-то бесовское.

– Я тебя умоляю. – Она вытирает ладонь о простыню и бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Значит, ты все-таки хочешь услышать брачный зов одноусого звонаря? Он звучит поистине незабываемо.

– Еще один птичий крик, – отвечает она, прищурив глаза, – и я больше никогда не дам тебе пить мою кровь.

Я вскидываю бровь:

– Это что, вызов?

– Это… – Она осекается, потому что в эту секунду начинает звенеть будильник рядом с кроватью. – Тьфу ты. Нам надо приготовиться к обеду в обществе мэра.

Я не знаю, кого из нас спас этот звонок будильника, но кого-то из нас он спас однозначно. Так что вместо того, чтобы продолжать этот нелепый спор, я решаю сменить тему:

– Мы могли бы отложить эту встречу. И провести этот день в городе, раз уж солнца все еще нет.

– Да, могли бы, – соглашается она, скатившись с меня и встав с кровати. – Но тогда мы не сможем спросить его, почему в кондитерской он был так уверен, что драконы не доставят проблем, а затем они появились и задались целью истребить побольше народу. К тому же ты ведь знаешь его. Если мы не явимся на его обед, я не сомневаюсь, что уже через десять минут он будет стучать в нашу дверь. Похоже, он полон решимости поблагодарить нас во что бы то ни стало.

Дымка, разбуженная шумом, раздраженно ворчит и, выбравшись наружу через приоткрытое окно, начинает слезать по наружной стене вниз. «Может, позвать ее обратно?» – думаю я, но нет, похоже, сейчас она не настроена меня слушать.

– Он был очень настойчив в своем желании выразить нам свою благодарность, – говорю я через несколько секунд в ответ на замечание Грейс о здешнем мэре. И сажусь прямо, не без интереса наблюдая, как она роется в куче грязной и не очень грязной одежды, сваленной на полу.

Это были напряженные недели, и в число наших приоритетов не входила стирка. Надо будет это изменить.

Правда, если бы у нас была чистая одежда, я бы сейчас не имел возможности лицезреть Грейс в таком виде. Что было бы прискорбно, поскольку Грейс в одной футболке – это воистину прекрасно. Я видел достаточно ее воспоминаний, чтобы знать, что она с этим не согласна, но, по-моему, она совершенно великолепна – как внутренне, так и внешне.

– По-моему, у нас нет ни одной шмотки, которая не была бы пропитана драконьей кровью или потом, – говорит она. – Как бы он ни был нам благодарен, я уверена, что старина Суил будет не в восторге от наших прикидов.

– Ну и хрен с ним. – Я подхожу к куче одежды и вытаскиваю из нее джинсы, которые не надевал накануне. Да, они грязноваты после того, как я носил их в школу, на колене одной штанины красуется едва заметный след липкой детской ладошки, но это все-таки куда лучше, чем появиться заляпанным кровью.

К тому же нам надо прийти на обед. А здешний мэр явно не производит впечатление терпеливого малого.

Глава 95

Уметь держать удар

– Грейс –

Хотя накануне у меня не было возможности обратить на это внимание, дом Суила – самый красивый на этой улице. Как и любой другой дом в Адари, он фиолетовый, но в отличие от многих других здешних зданий, он выкрашен в пять или шесть разных оттенков этого цвета, прекрасно сочетающихся друг с другом и вместе выглядящих очень импозантно. Он фахверковый, так что спереди и по бокам его украшает переплетение деревянных балок, а под каждым окном красуется ящик с яркими цветами.

Хадсон звонит в дверной колокольчик, и дверь нам открывает женщина с веснушчатой фиолетовой кожей, напоминающей по цвету вересковую пустошь. Она одета в темно-фиолетовое платье, а на шее у нее нитка жемчуга. Интересно, это жена Суила? – гадаю я, когда она здоровается и проводит нас внутрь. Или его домоправительница?

– Мэр скоро спустится, – говорит она, проводив нас в гостиную.

Нет, она все-таки его домоправительница, а не жена, решаю я, когда мы с Хадсоном усаживаемся на диван, обитый золотым бархатом.

– Могу ли принести вам какие-нибудь напитки? – спрашивает она.

– Спасибо, ничего не надо, – отвечаю я.

– Мне тоже, – говорит Хадсон.

– Понятно. – Она улыбается: – Прошу вас, дайте мне знать, если вы чего-нибудь захотите. Обед будет подан в час тридцать.

И она удаляется скользящей походкой, свойственной всем жителям Мира Теней, которые движутся так, будто их ноги не касаются земли, хотя я ясно вижу, что они все же соприкасаются с ней.

Когда она уходит, Хадсон поворачивается ко мне, округлив глаза:

– Это же…

– Чересчур, – тихо бормочу я, окинув комнату беглым взглядом. – Просто чересчур.

Я не знаю, куда смотреть, поэтому начинаю с той стены, которая находится прямо передо мной.

Она оклеена обоями, изображающими головки цветов самых разных размеров и перекрывающих друг друга оранжевых, красных и золотых тонов. На стене висят три картины в богатых позолоченных рамах – два портрета самого Суила и изображение девочки, очень похожей на него.

На одном из своих портретов Суил изображен с теннисной ракеткой в руке и в самых коротких белых теннисных шортах, которые я когда-либо видела. Но самое неизгладимое впечатление производит центральное полотно, на котором хозяин, облаченный в ярко-красный восточный халат, возлежит в эротической позе фотомодели с разворота глянцевого журнала.

Боковые стены оклеены обоями в красную и золотую полоску, и на них тоже висит множество картин, также изображающих Суила и таинственную девочку. Шторы украшены тканым орнаментом из золотых, красных и оранжевых ромбов, как и огромный пушистый ковер, и подушки на креслах в стиле семидесятых годов двадцатого века, расставленных друг напротив друга в другой части гостиной.

Везде красуются растения – во всех углах стоят огромные деревья в разноцветных аляповатых кадках, а в центре – комнатные растения поменьше на ярко-оранжевой цветочнице в стиле семидесятых годов.

И над всем этим висит массивная люстра в форме зеркального диско-шара. Да, в форме зеркального диско-шара.

Я никогда не видела ничего подобного. И прямо скажем, я совсем не уверена, что подобное мог лицезреть хоть кто-то из нашего мира.

– Все это выглядит так, будто здесь взорвались семидесятые годы прошлого века – и их потроха были съедены восьмидесятыми, – чуть слышно замечает Хадсон.

– Это очень… – я пытаюсь подыскать какое-нибудь безоценочное слово, но в конце концов заключаю: – Емкое описание.

– Я и не подозревал, что в Мире Теней есть столько цветов и оттенков.

– А я не подозревала, что их может быть столько где бы то ни было, – добавляю я, осознавая, что мои глаза округлены не меньше, чем у Хадсона.

– Согласен. – Хадсон фыркает. – Каким же надо быть нарциссом… – продолжает он почти беззвучным шепотом, но тут же замолкает, когда на лестнице за стеной гостиной слышатся шаги.

Мы разом поворачиваемся и видим Суила, стоящего на центральной площадке винтовой лестницы и облаченного в белый костюм в стиле диско, похожий на тот, который носил Джон Траволта в фильме «Лихорадка субботнего вечера». Хотя сказать, что он стоит, было бы преувеличением, поскольку он буквально распластался по перилам, как будто у него припадок ипохондрии – или как будто он позирует для «Плейбоя».

– Какого хрена? – почти беззвучно шепчет Хадсон.

Я понятия не имею, что ему ответить, и не могу этого сделать, поскольку мэр смотрит на меня с самым напряженным выражением, которое я когда-либо видела на чьем-либо лице. Плюс к этому его седые волосы, доходящие до плеч, стянуты в конский хвост у него на затылке – как у Джона Траволты в «Криминальном чтиве», – так что мне просто нечего сказать. Но если бы он вдруг начал петь припев из песни «Greased Lightin»[7] или пригрозил, что сдерет с одного из нас лицо, как с Джона Траволты в фильме «Без лица», я нисколько этому не удивилась бы.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – говорит Суил, отлепив себя от перил и картинно тряхнув головой. – Мне очень жаль, что я заставил вас ждать, но долг зовет.

– Мы сидим здесь всего пару минут, – отвечаю я, подойдя к подножию лестницы и глядя, как он медленно и важно шествует вниз со ступеньки на ступеньку. – Еще раз спасибо за ваше приглашение.

– О, не стоит благодарности. – Он раскидывает руки. – Добро пожаловать в мое скромное жилище.

Я уверена, что, услышав это, Хадсон задохнулся, но он не произносит ни слова. Слава богу. Я могу представить себе, какие саркастические замечания крутятся сейчас у него в голове, и мне хочется одного – суметь убраться отсюда, не задев чувств самого могущественного человека в Адари.

– Это совершенно… потрясающе, – говорю я ему. – Больше всего мне понравился ваш портрет в красном восточном халате.

– Да, красный цвет мне к лицу, – соглашается он, еще раз картинно тряхнув головой. Затем хлопает в ладоши и кричит: – Траджи, Траджи! Мы готовы к обеду!

Его голос так громок, что эхо отдается от потолка, копирующего своды Сикстинской капеллы, и наполняет всю комнату. Несколько секунд – и в комнату вплывает домоправительница, она же Траджи.

– Разумеется, мэр. Позвольте мне проводить вас к вашим местам.

Она открывает двойные двери в противоположной стене – вычурные и покрытые позолотой – и проводит нас в столовую, еще более аляповатую и кричащую, чем гостиная. Я бы не поверила, что такое возможно, пока не очутилась там.

– Присаживайтесь, – изрекает Суил, показав на огромное мраморное сооружение, играющее роль стола и возвышающееся в середине комнаты. – У ваших приборов размещены кувертные карточки, так что, пожалуйста, найдите свои имена.

Кувертные карточки, то есть карточки с именами гостей? Да ведь нас же здесь только трое, и на этом гигантском столе есть только три прибора. Так насколько же сложным может быть поиск наших мест?

Однако я ничего не говорю, и Хадсон тоже – к моему удивлению и облегчению. Вместо этого он просто выдвигает стул перед кувертной карточкой с моим именем и ждет, когда я сяду.

После того как я сажусь, он занимает место напротив меня, а мэр усаживается во главе стола.

Когда он делает это, свет люстры из многослойного стекла, имеющей форму бриллианта круглой огранки и еще более уродливой, чем зеркальный диско-шар в гостиной, освещает его лицо, и тут я понимаю, что сейчас он выглядит не так, как при нашем первом знакомстве. Морщины на его лице, казавшиеся такими резко выраженными во время его выступления перед прослушиваниями, кажется, разгладились, став намного менее глубокими.

Возможно, именно поэтому он и держит у себя эти уродливые люстры – ведь в их свете его лицо кажется моложе. Дело либо в этом, либо в том, что в последние месяцы ему сделали какие-то очень серьезные косметические процедуры.

Однако, судя по тщеславию, которым дышит все это место, я скорее готова поверить, что недавно ему вкололи некое средство, которое в Мире Теней используют вместо ботокса.

– Траджи, пожалуйста, принеси нашей почетной гостье коктейль «Мимоза», – говорит он, показав на меня. – А джентльмену принеси воду.

– Разумеется, – с улыбкой отвечает Траджи. – Какого рода «Мимозу» вы предпочитаете, моя дорогая?

– Мне тоже будет достаточно воды. Я не очень-то разбираюсь в напитках, и…

– Вздор! – заявляет Суил. – Сегодня утром Траджи потратила час, выжимая ларанфон, чтобы подать тебе свежий сок. Ты просто должна отведать его. Он восхитителен.

– Конечно. – Я улыбаюсь Траджи. – Большое спасибо. Я с удовольствием выпью ларса…

– Ларанфонового сока, – поправляет она меня. – Наш мэр просто обожает этот кисло-сладкий фрукт. Я принесу вам и воды.

– Спасибо. Я очень признательна вам.

Она кивает и дарит мне еще одну доброжелательную улыбку. Затем поворачивается к Суилу и говорит:

– Если вы готовы, я прикажу подавать еду.

– Разумеется мы готовы! – рявкает он. – Уже больше часа. Грейс наверняка умирает от голода!

– О, я могу…

Он машет рукой:

– Вы будете в восторге от этого обеда. Траджи и ее сестра Тринджия потрясающе готовят. Все их блюда просто безупречны.

– Я уверен, что так оно и есть, – говорит Хадсон, затем поворачивается к ней: – Спасибо за то, что вы так старались ради нас.

Она кивает, затем поворачивается и снова направляется в сторону кухни. Но едва она выходит, столовая наполняется людьми, несущими подносы с едой.

Кое-что я узнаю – например, блюдо с фруктами, хотя они совсем не похожи на те, которые я ела дома. Корзинка с тем, что напоминает сдобные булочки. Некое подобие веганского слоеного пирога – если не принимать во внимание, что его готовят с помощью фиолетового заменителя яиц. И, наконец, дымящаяся кастрюля с тем, что очень напоминает фиолетовый мягкий соевый творог.

Я обеими руками за веганские блюда – овощи всегда были одними из самых любимых моих продуктов, – но в Норомаре это доведено до крайности. Я ничего не имею против обычного соевого творога – но фиолетовый соевый творог? Я не очень-то уверена, что такое вообще можно есть.

– Это фондю? – спрашиваю я, когда одна из домоправительниц ставит на середину стола чугунную кастрюлю, а кто-то из слуг приносит нам с Суилом по маленькой тарелке с хлебом и фруктами, чтобы обмакивать их. Третий слуга дает каждому из нас по длинной вилке.

– Да, это фондю! И оно восхитительно! Если бы я мог, то ел бы его каждый год, но Траджи настаивает, что я должен следить за весом, так что она готовит его только по особым случаям.

– О, мы никакой не особый случай… – начинаю я, но он опять машет рукой:

– Полно, моя дорогая. Уж вы двое точно особый случай – вы определенно особенные люди. Мне хотелось пригласить вас к себе с того самого дня, когда вы появились здесь. Прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как я видел в нашем городе существо человеческого типа вроде тебя, Грейс! Отпразднуем же это! Собственно говоря…

Он на секунду отвлекается, когда Траджи возвращается с бутылкой игристого вина и графином напитка, который, как я догадываюсь, и есть сок ларанфона.

Пока она разливает коктейль под зорким взглядом мэра, я делаю так, что мои волосы падают мне на лицо, и почти беззвучно шепчу Хадсону:

– Человеческого типа?

Он только пожимает плечами и взглядом напоминает мне, что именно я настояла на посещении этого обеда в стиле семидесятых годов по версии Норомара. Суил сказал «несколько десятилетий». Возможно, именно поэтому обстановка этого дома похожа на антураж дискотеки семидесятых. Должно быть, последний обыкновенный человек, который здесь бывал, пришел из семидесятых, и Суил воображает, будто в человеческом мире этот дизайн – все еще последний крик моды.

Интересно, невольно думаю я, что случилось с этим человеком?

И поэтому, как только Траджи заканчивает наливать нам фиолетовые коктейли «Мимоза», я поворачиваюсь к мэру и задаю вопрос, который мне не терпелось задать с момента нашего появления в его доме:

– Как вы думаете, почему драконы напали на нас? И собираются ли они вернуться, чтобы закончить начатое?

Глава 96

Бесплатных обедов не бывает

– Грейс –

Хадсон закашливается водой, но мэр этого не замечает и, медленно отпив глоток своего коктейля, пристально смотрит на меня поверх краев своего бокала для шампанского.

– Вы считаете, что драконы охотились именно на вас? – спрашивает он после несколько долгих неловких секунд. – Почему вы так решили?

– А какие здесь могут быть сомнения? Разве вы не видели, как дракон… – Я подаюсь вперед, но тут Хадсон бросает на меня быстрый предостерегающий взгляд.

Поэтому вместо того, чтобы засыпать его градом из тысяч вопросов, которые крутятся в моей голове, я сдерживаю себя и задаю только один:

– Вы не упоминали, как вы попали в Мир Теней. Как это произошло?

Он смеется, складывая на свою тарелку несколько фруктов, затем протягивает вазу мне. Я беру ее и делаю то же самое, хотя мне сейчас совсем не до еды.

– Я уверен, что попал сюда так же, как и вы, моя дорогая.

– Я вас не понимаю. – Я поворачиваюсь к Хадсону, рассчитывая на его помощь.

– Мы попали сюда случайно, – говорит он, наконец-то включившись в разговор.

– Случайно? – Суил кривит губы. – Вы называете это случайностью?

– А как мы должны это называть? – парирует Хадсон, и, хотя его лицо опять сделалось совершенно бесстрастным, я чувствую, что под этой личиной он насторожен – и раздражен.

– Древней магией, чем же еще. – Суил смотрит то на Хадсона, то на меня, будто оценивая нашу реакцию: – Я волшебник времени. А ты…

– Горгулья, – договариваю я, пытаясь не реагировать на то, как он себя охарактеризовал. «Волшебник времени»? Я не уверена, что готова к тому, что это может значить. И вместо этого говорю: – Да, я узнала об этом только вчера. И это кажется мне довольно диким.

– Горгулья. Хм-м. – Он смотрит на Хадсона. – Стало быть, вот кем она считает себя?

– Она не считает себя горгульей, она и есть горгулья, – говорит Хадсон, подозрительно прищурив глаза.

Суил примирительно поднимает руку:

– Конечно, конечно. – Но выражение его лица говорит о том, что все не так просто. А может быть, и совсем не просто.

– Разве это не так? – спрашиваю я, совершенно растерявшись, но желая выяснить все до конца. – Вы считаете, что я что-то еще?

– Ты должна знать это лучше, чем я, моя дорогая девочка. Думаю, я просто строил догадки. – Он отпивает глоток своей «Мимозы» и откидывается на спинку стула. – А теперь скажите мне, как я могу вам помочь?

– Вы же сами пригласили нас сюда, – напоминает ему Хадсон.

– Да, конечно. Чтобы поблагодарить вас за невероятный подвиг, который вы совершили минувшей ночью. Мне хотелось что-то сделать для вас в благодарность за вашу храбрость. Это было великолепное зрелище. Такое великодушие поистине вдохновляет.

– Ну, не знаю. Думаю, любой, кто имел бы такую возможность, сделал бы то же самое, – говорю я.

– В том-то и суть, – отвечает Суил. – Не думаю, что это в самом деле так. А кроме того, вряд ли кто-то другой в Адари мог совершить то, что сделали вы.

– Убить дракона? – с сомнением в голосе спрашивает Хадсон.

– Убить хранителя барьера, – отвечает мэр.

Глава 97

Драконы времени

– Грейс –

– Вы хотите сказать, что барьер между двумя мирами охраняют драконы? – В голосе Хадсона звучит сомнение. – Я никогда о таком не слышал.

– Не просто драконы, а драконы времени, – отвечает Суил.

– Драконы времени? – Я пытаюсь вспомнить все, что узнала о драконах, включая то, что прежде казалось мне диким. – Поэтому они и могут перескакивать через пространство?

Мэр смотрит на меня с горделивой улыбкой:

– Да, поэтому.

Мое сердце часто колотится в груди, и я не могу сдержать волнение:

– А они могут вернуть нас домой?

Суил долго, очень долго постукивает себя салфеткой по губам, затем наконец отвечает:

– В общем-то да.

– А теперь мы убили одного из них, – говорит Хадсон. – Полагаю, это не побудит остальных нам помогать?

– Но он же пытался нас убить. Они оба пытались это сделать, – замечаю я.

– Это и есть то, что делают хранители, – объясняет Суил. – И их не сотни – и даже не десяток, – хотя вы могли бы так подумать. Хранителей – драконов времени – создают, когда кто-то проламывает барьер между мирами. Один дракон на каждый такой пролом. Прорехи в барьере нарушают ход самого времени, что, разумеется, неприемлемо. Поэтому Бог Времени и создал хранителей – чтобы охранять барьер и незамедлительно заделывать прорехи, если они возникают.

– Бог Времени? – изумленно выпаливаю я. Ничего себе.

Мэр пожимает плечами:

– Боги бывают разные, моя дорогая девочка. Разве ты этого не знала?

Я качаю головой:

– Но почему драконы охотились на нас? – спрашиваю я. – Какое отношение мы имеем к починке временного пролома?

Суил качает головой взад-вперед:

– Это сложно, но суть дела сводится к тому, что вас не должно здесь быть – и они не успокоятся, пока не избавят этот мир от вас двоих.

– И как именно они собираются избавиться от нас? – Хадсон щурит глаза.

– Убив нас, – шепчу я.

– Этого я не могу вам сказать. И никто не может. – Суил откидывается на спинку стула и одним долгим глотком допивает коктейль. Затем, поставив свой бокал на стол, смотрит сначала на Хадсона, а потом на меня: – Но я могу сказать точно, что они от вас не отстанут. Они будут охотиться на вас, пока не умрете вы или они.

Час от часу не легче. Убить одного дракона времени было ужасно. Не только схватка с ним, его кровь и мой страх, но и сам акт его убийства. Я не собиралась его убивать, но мне все еще не по себе от того, что я это сделала. А теперь мэр сообщает мне, что нам придется убить и второго дракона – самку – или в конце концов она убьет нас самих. Или…

– Но если они убьют нас, есть ли вероятность, что в результате мы снова окажемся в нашем мире? – тихо спрашиваю я и чувствую, что Хадсон напрягается. Это понятно. Позволить дракону времени убить тебя в надежде на то, что в другом мире ты останешься жив, кажется чертовски глупой затеей, но… если бы это было возможно… я, быть может, смогла бы снова увидеть Мэйси и дядю Финна. Закончить старшую школу. Поступить в университет.

– Те люди, которые могли точно знать ответ на ваш вопрос, так или иначе уже покинули Норомар и не могут ничего нам рассказать. Но лично я считаю, что не стоит рисковать жизнью просто затем, чтобы узнать, верно твое предположение или нет. – Мэр качает головой: – Честно говоря, сам я не могу представить себе ничего хуже смерти от огня или когтей дракона времени, так что на вашем месте я не стал бы проверять эту гипотезу.

Я не хочу в это верить. Не хочу думать, что до конца наших дней в Норомаре нам придется либо постоянно оглядываться, ожидая, что эта громадная драконша нападет на нас, либо устроить упреждающую охоту на нее, чтобы не дать ей застать нас врасплох. И чтобы не позволить ей убить ни в чем не повинных людей, как эти два дракона сделали накануне.

Именно от этого мне особенно тошно. Мы смогли остановить дракона помельче – и ранить драконью самку – до того, как из-за них пострадало много людей, но вначале, когда мелкий дракон только прилетел в город, он убил женщину, потому что она была похожа на меня. И травмировал других жителей Адари, потому что они находились рядом.

Это чудовищно. И мне особенно тошно от того, что жители этого мира погибли вчера вечером из-за ошибки, которую я совершила, когда заперла Хадсона в своей голове. И еще больше мне претит мысль о том, что прежде, чем это прекратится, могут погибнуть и другие. Из-за меня. Из-за чего-то, что я сделала и чего я даже не понимаю.

– Грейс. – Хадсон зовет меня так громко, что я выхожу из задумчивости и возвращаюсь в реальный мир. – Это не твоя вина, – одними губами произносит он.

Я качаю головой. Конечно же, это моя вина. Чья же еще? Еще в самом начале, когда мы только что оказались в его берлоге, Хадсон сообщил мне, что в этом виновата я. И он не может изменить свое мнение просто потому, что правда расстраивает меня. Настолько, что я от нее сама не своя.

– Так что же нам делать? – спрашивает Хадсон Суила.

– Есть только одна вещь, которую вы можете сделать. Вам надо будет убить драконшу времени, когда она вернется через три месяца. Это…

– Через три месяца? – в ужасе повторяю я. – Нам придется ждать три месяца, прежде чем она вернется сюда?

– Дело в том, что они, разумеется, появляются только в темноте. А поскольку в Мире Теней бывает темно раз в три месяца… – Он разводит руками, словно говоря: «Ну что я могу с этим поделать?»

Он ничего не может с этим поделать. Как и мы. Но знать, что есть реальная возможность вернуться домой, но что нам придется ждать еще три месяца, прежде чем мы сможем хотя бы просто помыслить об этом… это не то, что я хотела услышать.

Суил прочищает горло, чтобы привлечь наше внимание к этому разговору. Когда мы оба переводим взгляды на него, он продолжает:

– Вы же убьете второго дракона, не так ли? Вы же не захотите, чтобы пострадал еще кто-то из жителей нашего милого городка, не так ли?

Его слова бьют меня под дых, но я вздергиваю подбородок и предлагаю другой вариант:

– Мы могли бы покинуть Адари до того, как эта драконша вернется.

Хадсон открывает рот, чтобы что-то сказать, вероятно, вызваться в одиночку заманить эту драконшу в место в стороне от города, но Суил выпаливает:

– Об этом не может быть и речи.

Хадсон закрывает рот и смотрит на мэра, а я в недоумении наблюдаю за ними обоими.

Суил доброжелательно улыбается и успокаивает нас.

– Теперь это ваш дом, и мы не желаем даже слушать о том, что вы покинете нас. – Он делает знак Траджи снова наполнить мой бокал для шампанского, затем добавляет: – Одного дракона вы уже убили. Теперь вам остается победить только драконшу. После этого вы сможете спокойно жить в этом чудесном месте до конца ваших дней. – Когда он улыбается снова, эта улыбка не доходит до его глаз. – Итак, вопрос решен, да?

Хадсон складывает пальцы домиком:

– Посмотрим.

Интересно, невольно думаю я, придется ли нам сразиться с этой драконшей через три месяца – или сегодня вечером?

Глава 98

Поговорим о драконе в комнате

– Хадсон –

– У этого малого явно проблемы, – говорю я Грейс, как только мы выходим из дома мэра и оказываемся на улице.

Она прижимает руку к груди, и на лице ее отражается шок.

– Да что ты, Хадсон? Что ты имеешь в виду? Мне он показался просто душкой. – Секунду мне кажется, что она говорит всерьез, но тут Грейс картинно закатывает глаза. – И что помогло тебе сделать этот вывод? – спрашивает она, пока мы идем в сторону площади.

– Может, тот факт, что в каждой комнате его дома было полно его нелепых портретов, причем по мере того, как мы шли, они становились все нелепее и нелепее? – предполагаю я.

– Да, это тоже, – соглашается она. – Хотя думаю, та поза, которую он принял на лестнице, была достойна Книги рекордов Гиннесса.

– Да, это было нечто, – подхватываю я. А затем, поскольку кто-то же должен поднять эту тему… – Ну так как насчет, э-ээ, этих драконов времени, а?

Сначала она ничего не отвечает, и я тоже молчу, давая ей время собраться с мыслями. Потому что знаю – у нее их множество.

Перед нами по тротуару катится мяч, я поднимаю его, не сбавляя шага, и кидаю мальчику с короткими темно-русыми волосами и темно-фиолетовой кожей, который бросился за ним.

– Спасибо! – Пацан машет мне, затем бежит обратно к группе из шести или семи детишек. Темноту, освещенную гирляндами из разноцветных фонариков, оглашают их крики и смех, пока они ногами перебрасывают мяч друг другу в каком-то сложном ритме. Потом один из них набрасывает на него обруч. Это не похоже ни на одну из известных мне игр, но они, похоже, отлично проводят время.

Я смотрю на Грейс, но она по-прежнему идет молча, глядя на свои ноги, и у меня екает сердце, потому что мне кажется, что я точно знаю, о чем она думает – и что именно никак не решается мне сказать.

– Нет, – твердо говорю я. – Мы не уйдем из Адари.

Она смотрит на меня, словно спрашивая: «Как ты мог узнать, о чем я думаю?»

– Потому что я знаю, что ты готова скорее умереть, чем поставить под удар жизнь других людей, – отвечаю я, и уголки ее рта опускаются.

Но она по-прежнему не произносит ни слова.

И это пугает меня до усрачки.

Потому мне приходит в голову только одна причина, по которой Грейс не кричит, что она права, а я ошибаюсь. Она думает о том, чтобы поддаться драконше.

– Ну нет, я не дам тебе сдаться этой чертовой драконше. – В моем голосе звучит гнев. – Неужели ты действительно готова на все, чтобы вернуться к Джексону?

Грейс останавливается, и ее брови взлетают вверх.

– Какого… – Она качает головой: – Нет, Хадсон, об этом я никогда даже не думала.

– Но ты по-прежнему хочешь вернуться домой, – не унимаюсь я. – Ты спрашивала его о том, как вернуться домой.

– Конечно, я хочу вернуться домой! – кричит Грейс. – А разве ты этого не хочешь?

Что ж, думаю, в этом и вся загвоздка. Я этого не хочу.

– Нет, – отвечаю я.

– Но – но – ведь здесь у тебя нет даже твоих магических способностей! – восклицает она.

– Да, я это знаю. И это просто отлично. – Я сжимаю зубы. – Здесь нет моих мерзких родителей, пытающихся использовать меня в своих целях. Нет фальшивых друзей, которые на самом деле боятся меня. И да, у меня нет магических способностей, которые пугают меня самого. Да, мне нравится здесь.

Но я не говорю, какова главная причина того, что мне нравится здесь. Не говорю, каково это – просыпаться рядом с ней каждое утро. Смеяться вместе с ней над какой-нибудь дурацкой проделкой Дымки. И даже спорить с ней о том, чья сегодня очередь заниматься стиркой.

Но я не могу говорить об этих вещах. Это означало бы давить на Грейс, что было бы несправедливо.

– Я никогда не думала об этом в таком ключе, Хадсон, – тихо говорит она и смотрит на меня большими глазами. – Прости меня.

Вот черт.

Как же этот разговор скатился из обсуждения драконов времени до жалости ко мне.

Я запускаю руку в волосы и пытаюсь подыскать такие слова, которые ей надо от меня услышать.

Мне хочется сказать ей, что это ничего, что я все понимаю. Дома у нее осталась хорошая жизнь. Родные, по которым она скучает, друзья… Джексон. Конечно, мы живем здесь всего несколько месяцев, но очевидно, что ей трудно вписаться в эту среду. И я хочу сказать ей, что я все понимаю.

Но не могу.

Я чувствую арктический холод в груди, и мне хочется проявлять понимание.

Поэтому я ничего не говорю, просто засовываю руки в карманы и иду дальше. И вздыхаю с облегчением, когда она догоняет меня и не заговаривает обо всей этой хрени, которую она прочитала в моих дневниках.

– Поверить не могу, что за нами и впрямь охотятся драконы времени, – тихо говорит она.

Во всяком случае, мне кажется, что она говорит именно это. Мне трудно что-то расслышать, потому что у меня в ушах ревет кровь.

– Да уж, – соглашаюсь я. – Многое из того, что сказал Суил, показалось мне логичным… но то, о чем он умолчал, вызвало еще больше вопросов.

– Как ты думаешь, тот второй дракон, крупная самка, вернется сегодня вечером? – спрашивает она, когда мы сворачиваем с площади на боковую улицу, полную небольших магазинов.

– Вряд ли, – отвечаю я. – Надо думать, ей нужно время, чтобы ее крыло зажило.

Грейс кивает, наконец подняв глаза, когда мы проходим мимо витрины с одеждой для малышей. Она делает глубокий вдох, и я чуть не вырубаюсь от страха при мысли о том, что она готовится мне сказать.

Затем она дарит мне легкую улыбку и спрашивает:

– Тогда чем ты хочешь заняться сегодня вечером?

Это так далеко от того, что я ожидал услышать, что я просто уставляюсь на нее, моргая:

– Что?

Она показывает на темное небо.

– У нас есть еще один день до того, как нам придется беспокоиться о появлении солнца. Чем ты хочешь заняться?

Я выдыхаю. Части меня хочется потребовать, чтобы мы поговорили о драконах времени и о том, что мы не дадим им убить нас, чтобы вернуться домой. Но в конце концов я решаю, что надо воспользоваться возможностью провести время с Грейс, не изводя себя мыслями о будущем без нее.

– Мы могли бы воспользоваться темнотой, чтобы побродить по магазинам, – предлагаю я. – Может быть, я даже смог бы потратить часть своей получки на тебя и Дымку.

Она расплывается в улыбке:

– Это отличная мысль. При условии, что и я смогу потратить часть моего жалкого дохода на тебя.

– Мне не надо… – начинаю я, но замолкаю под ее сердитым взглядом. И хотя меня коробит от мысли, что она будет тратить на меня деньги в то время, как я сам хочу осыпать ее всем, чего она только может пожелать, я глотаю то, что собирался сказать, и вместо этого говорю: – Это было бы классно.

– Отлично! – Она потирает руки. – Тогда давай пустимся во все тяжкие!

Мы идем по улице, и Грейс вдруг смеется, одновременно бросив на меня странный взгляд.

– Что смешного? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Я просто подумала, что прежде мне никогда не пришло бы в голову, что великий принц вампиров Хадсон Вега станет говорить о своей получке.

Я понимаю, что она имеет в виду, и все же я немного задет.

– Я не боюсь работы.

– Конечно, не боишься, – поспешно соглашается она. – Я же видела тебя на ферме.

– Вот именно. Ни один настоящий принц не согласился бы, чтобы на его одежду попало молоко таго.

Грейс изображает недоумение:

– И все же на следующий день ты не постеснялся отправить на дойку меня.

– Ну, зато ты в отместку напустила на меня пиявок, так что я бы сказал, что счет в твою пользу.

Она бросает на меня самодовольный взгляд:

– Я ни разу не упомянула этих пиявок.

Я щурюсь, изображая злость:

– Ты не пыталась напоминать мне о них, потому что знаешь, что это твоя вина.

– Это из-за тебя я вся измазалась этим вонючим молоком таго! – жеманно заявляет она.

– За это ты отплатила мне сполна, швырнув меня в озеро. Полное пиявок.

Она пожимает плечами:

– Я тебя туда не швыряла. Ты… сиганул туда сам. К тому же мне нравилась та футболка, а теперь она безнадежно испорчена.

– Похоже, она тебе нравилась больше, чем я. – И я картинно закатываю глаза.

– Возможно, тогда так и было. – Она берет меня за руку. И мое чертово сердце едва не взрывается – и это еще до того, как она добавляет: – Но теперь уже нет.

Глава 99

Не доверяй, но проверяй

– Хадсон –

Поверить не могу.

Всего четыре коротких слова, и я вдруг напрочь лишаюсь дара речи. Мне было бы неловко, если бы одновременно я не чувствовал себя таким… счастливым. Это странное чувство, и я к нему совершенно не привык. Однако я пытаюсь жить настоящим и не начинать переживать загодя.

Я научился ценить любую толику радости, которая может мне выпасть, и потому могу быть на седьмом небе от того, что Грейс хочет быть со мной сегодня, даже если она, быть может, думает о том, как не быть со мной завтра.

Когда Грейс рядом, это становится даже легче, чем могло бы показаться. И однозначно легче, чем когда-либо прежде. И да, я понимаю, как жалко это выглядит со стороны. Но это правда.

Я улыбаюсь, вспомнив, как рад я был, когда получил свою первую зарплату в качестве учителя, как Грейс кружилась по нашей комнате, махала чеком, снова и снова распевая: «Мистер Ви самый лучший!» Я не могу удержаться от мысли, что, если бы это видел Ричард, он бы тоже очень гордился мной.

Это странное чувство – впервые в жизни беспокоиться из-за денег. При всех недостатках Сайруса и Далилы – а имя им легион, – они никогда не жалели денег, когда речь шла о Джексоне и обо мне. И я всегда брал их, поскольку считал, что это самое меньшее, что они могут сделать после всего, что заставили меня пережить.

К тому же, будучи наследным принцем, я имею огромный трастовый фонд, который создал для меня сам Двор Вампиров. Фонд, не имеющий никакого отношения к деньгам моих родителей.

Но это вовсе не значит, что я имею что-то против того, чтобы работать и зарабатывать на жизнь здесь, в Норомаре – к тому же так я смогу вернуть Арнсту те деньги, которые он дал Грейс и мне. Мне нравится знать, что у меня есть деньги, которые я заработал сам.

Мы шагаем, держась за руки, разглядывая витрины и делая вид, будто нам невдомек, что другие прохожие пялятся на нас.

Впрочем, наверное, закономерно, что здешним жителям любопытно понаблюдать за вампиром и горгульей, которые оставили мертвого дракона на лужайке перед домом мэра.

К плюсам относится и то, что Грейс находит магазин сладостей и цветочную лавку, где в витринах висят объявления о приеме на работу. Сам я подумываю о том, чтобы попытаться устроиться на работу в библиотеку на неполный рабочий день, поскольку занятия в начальной школе заканчиваются в два часа дня. К тому же перспектива находиться по нескольку часов в день в окружении книг кажется мне чем-то вроде рая.

– Давай зайдем, – предлагает Грейс, остановившись перед небольшим бутиком, продающим одежду и ювелирные украшения. Выбор в нем невелик, но, на мой взгляд, это плюс. Я провел большую часть своей жизни, нося дизайнерскую одежду, которой совсем не интересуюсь, – в основном для того, чтобы соответствовать роли принца вампиров, как того хотел мой старый добрый папаша. Так что, похоже, здесь меня ждет приятное разнообразие.

Хотя я бы отдал небольшое состояние, чтобы вернуть себе свое белье «Версаче».

Но как только мы входим в магазин, мне начинает казаться, что, возможно, с нашей стороны это было не самое удачное решение. Нет, не потому что с этой одеждой что-то не так, а потому, что, как только дверь за нами закрывается, хозяйка магазина бросается к нам со всех ног.

– Это вы! – восклицает она, расплывшись в улыбке. – Грейс и Хадсон! Я так надеялась познакомиться с вами!

Мы с Грейс обеспокоенно переглядываемся, и я делаю шаг назад, но поздно. Хозяйка магазина уже обняла нас обоих и крепко сжала.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – повторяет она. – Вы спасли нас всех.

– Э-э, собственно говоря, думаю, мы не заслуживаем таких похвал, – смущенно говорит Грейс. – Я уверена, что эти драконы явились сюда из-за нас…

– Вздор! По какой бы причине они ни прилетели, они разрушили бы весь город, если бы не вы. И я вам так благодарна. – Она смотрит на нас с сияющей улыбкой. – Но хватит говорить о неприятных вещах. Меня зовут Тиниати и это мой магазин. Чем я могу вам помочь?

– Мы пришли сюда, потому что попали в затруднительное положение, – отвечает Грейс, улыбаясь этой своей улыбкой, от которой люди всегда начинают чувствовать себя уверенно и непринужденно. – У нас с самого начала было совсем мало одежды, а вчера вечером лучшая ее часть была безнадежно испорчена. Так что, если у вас есть вещи, которые могли бы нам подойти, мы были бы вам очень признательны, если бы вы помогли нам отыскать их.

Эти слова оказывают магический эффект, и уже через пять минут Тиниати проводит нас в примерочные, причем у каждого из нас в руках ворох одежды. Когда мы начинаем мерить ее, она принимается приносить нам все новые и новые вещи, как будто мы собираемся перемерить весь ее ассортимент.

Я стою, одетый только в незастегнутые джинсы, когда в дверь моей примерочной стучат.

– Я сейчас выйду, Тиниати! – кричу я.

Но это не Тиниати.

– Это я, – шепчет Грейс. – Ты не голый?

– Нет, но…

– Вот и хорошо. – Она открывает дверь и протискивается внутрь. Затем садится на крохотную скамейку у стены, на которой навалена одежда.

– Что, какие-то проблемы? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня и бросает мне футболку:

– Ты не мог бы одеться?

– Это моя примерочная. Так что мне положено быть раздетым. Для этого и существуют примерочные.

– В самом деле? – шипит она. – Ты думаешь, сейчас подходящее время для того, чтобы учить меня?

– Я не учу тебя, просто объясняю. И то только потому, что ты, кажется, запуталась в вопросе о том, что здесь надо делать.

– Ради всего святого, ты не мог бы просто взять и одеться? – Она швыряет в мою сторону еще одну футболку.

– Поосторожнее, Грейс. Ты так стараешься заставить меня прикрыться, что я могу начать думать, что вид моего торса здорово смущает тебя.

– Так и есть, – невозмутимо отвечает она. – От этого зрелища мне хочется залезть на тебя, как на дерево, обхватить ногами твои бедра и убедить тебя соблазнить меня.

– Э-э. – Во второй раз за сегодняшний день – и за все время, которое мы провели вместе, – я не могу придумать подходящего ответа. Кроме разве что одного: – Гостиница за углом.

И вдруг ее тон становится из шутливого таким, что меня словно бьет электричеством. Мои мысли несутся вскачь, сердце колотится. Я смотрю на дверь и прикидываю, не сгрести ли мне Грейс в охапку и не перенестись ли прямиком в наш номер.

Но тут я слышу голос Тиниати, и момент оказывается упущен.

– Грейс, где ты? У меня тут есть еще платья, которые тебе надо примерить. Мне не терпится увидеть тебя в наряде из тафты!

Грейс хватает меня за руку и одними губами произносит:

– Тихо!

– Грейс? – Слышится стук в дверь, затем Тиниати кричит:

– Хадсон, Грейс у тебя?

– Поздно. Она нашла меня, – раздраженно шепчет Грейс. – Я отзываю свое предложение, и теперь ты никогда не узнаешь, почему я явилась сюда. Неужели ты не жалеешь о том, что зря потерял столько времени, разглагольствуя о кубиках своего пресса, твердых как скала?

– Справедливости ради, позволь заметить, что я никогда не упоминал о своих кубиках, – шепчу я в ответ.

– Грейс? Хадсон? – Теперь в голосе Тиниати звучит беспокойство.

– А мог бы, – фыркает Грейс. Затем кричит: – Просто положите их в мою примерочную, Тиниати! Я сейчас! – И, повернувшись ко мне, она шепчет: – Платье из тафты. Помолись за меня.

– Ага. Скорблю, – отвечаю я.

Она смеется:

– И правильно. В следующий раз затыкайся быстрее. – Она выходит, оставив меня наедине с ворохом одежды и кучей мыслей, из-за которых мне совсем не хочется ее примерять.

Сорок пять минут спустя мы выходим из бутика Тиниати, нагруженные пакетами. Мы оба решили купить по несколько пар новых джинсов, футболок и немного нижнего белья, но, когда мы положили их на прилавок, с Тиниати от огорчения едва не случился припадок. Я объяснил ей, что у нас туго с деньгами и поэтому мы и стараемся экономить.

Разумеется, услышав это, она просто попыталась наполнить наши пакеты вещами, за которые мы не могли заплатить – вопреки нашим настойчивым отказам.

– Это вещи с распродажи, – твердила она. – Вы окажете мне услугу, избавив меня от них.

Когда я заметил, что они не с распродажи и что, хотя мы благодарны ей за широкий жест, мы не хотим злоупотреблять ее хорошим отношением, мне было сказано, что никогда ни один мужчина не учил ее, как ей вести ее бизнес. И она предпочитает, чтобы так и осталось.

С этим не поспоришь, так что я отступил и предоставил вести этот спор Грейс. Она тоже не преуспела, но к плюсам можно отнести то – во всяком случае, на мой взгляд, – что теперь она является гордой владелицей платья из фиолетово-розовой тафты. Потому что иногда вселенная просто преподносит тебе подарок.

Есть и еще один плюс – теперь у Грейс тоже есть работа. Она начинает завтра в одиннадцать часов утра.

Когда она поворачивается ко мне, ее глаза сияют, и я надеюсь, что, быть может, на этот раз она нашла работу по душе. Я всегда считал, что у нее отличное чувство стиля.

Хотя, если честно, сейчас я могу думать только об одном – о том, говорила ли она всерьез о том, чтобы залезть на меня как на дерево. Например, в этом самом платье из тафты.

Глава 100

Нытье и ужин

– Грейс –

Поверить не могу, что я сделала Хадсону непристойное предложение.

Вначале я просто пыталась подразнить его – ведь он остался совершенно невозмутим, когда я ворвалась в его примерочную, чтобы избежать примерки этого платья из тафты. Но затем мы очутились в этом крошечном пространстве… и он был полураздет, так что мне трудно было мыслить ясно.

Но затем он предложил, чтобы мы вернулись в гостиницу, и мой мозг совсем перемкнуло.

После обеда у мэра я целиком ушла в свои мысли, беспокоясь о том, что дракон времени нападет опять, и думая о тех беднягах, которые погибли вчера, об их семьях, и все это, похоже, из-за того, что я сделала, даже не осознавая того.

Как я вообще могла проделать временной пролом? И если я проделала это один раз, то могу ли проделать снова?

Я так обрадовалась, когда Хадсон предложил отправиться за покупками, надеясь, что это поможет мне отвлечься от мыслей в голове.

И вот теперь у нас есть новый гардероб, у меня есть работа, которая, я надеюсь, будет приносить мне настоящее удовлетворение, и к тому же… между нами теперь существует такое сексуальное напряжение, что его, пожалуй, хватило бы, чтобы запитать все гирлянды цветных фонариков, которые есть в Адари.

Мы закругляемся с покупками, и я собираюсь предложить заказать еду в номер по возвращении в гостиницу, но тут нам навстречу идут наши трубадуры. Хотя у них немного потрепанный вид после вчерашнего нападения драконов, они явно пребывают в прекрасном расположении духа и настойчиво приглашают нас поужинать вместе с ними.

Мы с Хадсоном оставляем наши покупки в гостинице и направляемся в ресторан. Мы приходим туда точно в назначенное время. Трубадуры уже сидят за столом и, когда мы занимаем свои места, начинают подкалывать меня, уверяя, что в розничной торговле трудно заработать на жизнь.

– Нет, в самом деле, неужели тебе хочется провести остаток жизни, продавая джинсы и платья? – спрашивает Кауамхи, когда все заканчивают делать заказы.

– Возможно, – отвечаю я. – Посмотрим, как пойдет дело после того, как я проработаю там следующие три месяца. По крайней мере, моя новая начальница кажется мне очень милой женщиной, хотя и слегка настырной, когда речь заходит о платьях из тафты, и, думаю, с ней будет легко ладить.

– Три месяца? – спрашивает Луми. – А что должно случиться, когда они истекут?

Я бросаю взгляд на Хадсона, но он только пожимает плечами. По-моему, у нас нет никаких причин скрывать от них, что дракон времени еще вернется – и что вопрос стоит так: либо он нас, либо мы его.

– Тогда дракон времени вернется, – отвечаю я наконец.

– Дракон времени? – повторяет Оребон. – Эти твари, которые атаковали фестиваль, были драконами времени? Откуда вы это узнали?

– Нам об этом сказал мэр, – говорю я и сообщаю им все, что нам стало известно о драконах времени, временны́х проломах и смертных приговорах.

Не знаю почему, но я умалчиваю о словах мэра о том, что сам он волшебник времени. Прежде чем я расскажу об этом кому-то еще, я хочу обсудить это с Хадсоном. Когда Суил упомянул это, Хадсон нисколько не удивился, так что я очень надеюсь, что он что-то узнал о волшебниках времени, когда жил в нашем мире, и ему известно, на что они способны. Думаю, это объясняет и то, почему сегодня мэр выглядел моложе, чем вчера. А может, это могло бы объяснить и то, почему он так долго живет. Может, волшебников времени называют так, потому что они бессмертны? Позже надо будет задать все эти вопросы Хадсону, говорю я себе.

Луми присвистывает:

– Ничего себе. Это чертовски пугает.

Так и есть.

Этот дракон мог бы вернуться и сегодня, хотя Хадсон считает, что это маловероятно.

Мое дыхание становится поверхностным, и до меня вдруг доходит, что за время нашего пребывания в Адари у меня ни разу не было полноценной панической атаки. Но, похоже, этой полосе везения приходит конец.

Я смотрю на Хадсона, но он уже опустил руку под стол, положил свою ладонь на мою на моем бедре и принимается рассеянно постукивать по ней одним пальцем. И я невольно начинаю считать. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

К тому времени, когда я досчитываю до пятнадцати, моя грудная клетка расслабляется, и у меня получается сделать нормальный вдох.

Я одними губами произношу: «Спасибо», – и он сжимает мою руку.

Оставшуюся часть ужина мы проводим, беседуя об обычных вещах – о работе, о том, в какой ресторан пойти в следующий раз и кто печет лучшее печенье в городе. Но меня не оставляет ощущение, что мы пропускаем что-то важное.

Я все еще думаю об этом спустя час, когда Луми говорит, что им пора отпустить приходящую няню. Мы прощаемся возле кафе-мороженого, и мы с Хадсоном направляемся обратно в гостиницу.

У меня так потеют ладони, что мне приходится два раза вытереть их о джинсы, прежде чем мы добираемся до нашего номера. Я все время вспоминаю то, что произошло в примерочной, и беспокоюсь, что Хадсон заговорит об этом, когда мы останемся одни. И одновременно беспокоюсь, что он этого не сделает.

Когда мы входим в нашу комнату, я поворачиваюсь и смотрю, как он медленно закрывает дверь, затем поворачивается ко мне. Он засовывает руки в карманы, и мы просто стоим, глядя друг на друга и не зная, что делать дальше.

Но затем Хадсон говорит:

– Я совершенно выдохся. Спокойной ночи, Грейс.

Я стою пригвожденная к месту, когда он выдвигает ящик, достает свои спортивные штаны и идет в ванную, чтобы переодеться.

Я стою там же, когда он открывает дверь ванной и бросает свою грязную одежду в корзину для белья. Затем он наклоняется, быстро целует меня в макушку, подходит к своей стороне кровати, откидывает одеяло и ложится.

Затем поворачивается ко мне спиной, и его посыл становится предельно ясен.

Сегодня вечером у нас с ним ничего не будет.

Глава 101

Никаких важных основ

– Грейс –

– Моя стопка больше твоей, – говорит мне Хадсон из прохода между стеллажами в библиотеке, и в голосе его звучит вызов.

Я не даю себе труда оторвать взгляд от задней части обложки книги в моей руке.

– Ну и что с того?

Он преодолевает двадцать с чем-то шагов, отделяющие его от меня, за одно мгновение.

– Знаешь, что меня бесит? – говорю я, укладывая еще одну книгу на стопку тех, которые уже отобрала, и протягивая руку за следующей. – То, что ты переносишься, даже если тебе надо пройти всего несколько шагов. Ты пижон.

Разумеется, я достаточно взрослая, чтобы признаться себе, что меня бесит совсем не это. Просто всякий раз, когда он переносится, это напоминает мне, какой он сильный, проворный и – я сглатываю – сексуально привлекательный.

После трех с лишним месяцев в этом номере трудно спокойно реагировать на его ежевечернюю прогулку из ванной в спортивных штанах, но без футболки.

Он перестал спать в футболке, когда у нас закончилась чистая одежда и до того, как мы накупили себе обновок, а потом так и не вернулся к старой привычке. Я, разумеется, не жалуюсь, вернее, я не жаловалась бы, если бы не тот факт, что в последнее время Хадсон перестал подбивать ко мне клинья.

Он вообще перестал это делать.

Он берет у меня стопку книг и прибавляет ее к своей.

– Ну как, нашла что-нибудь интересное?

Через неделю после нападения драконов Хадсон удивил меня, сообщив, что нашел подработку в библиотеке. И теперь я встречаюсь с ним там раз в неделю, чтобы пополнить стопку книг на моей прикроватной тумбочке, которые я хочу прочесть. Удивительно, сколько свободного времени для чтения образуется, когда в твоем распоряжении нет «Нетфликса», а парень, с которым ты живешь, предпочитает читать книги о Мире Теней вместо того, чтобы целовать тебя.

Я качаю головой и задвигаю мысли о том, что Хадсону хочется или не хочется делать со мной, в самый дальний угол моего сознания. Ну и что с того, что он не целовал меня уже больше месяца. Это нормально. Он имеет полное право решать, чего хочет, а чего – нет.

Хотя было бы здорово, если бы он сказал мне, чего хочет, но всякий раз, когда я пытаюсь заговорить о наших отношениях, он быстро меняет тему. И, хуже того… он ни разу не попытался затеять со мной перепалку с тех самых пор, как мы ходили на обед к мэру. То есть это продолжается уже полтора месяца.

Мне хочется зарыдать от мысли, что я не гожусь даже для того, чтобы он затеял со мной спор.

Однако я делаю глубокий вдох и приклеиваю к своему лицу приветливую улыбку.

– Да, несколько книг. – Я ставлю книгу, которую только что взяла, обратно на полку и поворачиваюсь, чтобы уйти. Восьми книг мне хватит, чтобы какое-то время не скучать. – Оказывается, детективы об убийствах так же популярны в Норомаре, как и у нас.

Хадсон глубокомысленно кивает:

– Что доказывает, что люди везде ценят тот факт, что они живы, а не мертвы.

– Ценят настолько, что им нравится читать о том, как умирают другие? – спрашиваю я.

– Это только заставляет их больше ценить, что сами они живы и здравствуют, разве не так? Кто-то умер, а ведь на его месте мог бы быть я. Хорошо, что это не так. – Он медленно крутит указательным пальцем. – Класс!

– Класс? – изумленно повторяю я. – Тебе бы еще брюки клеш для полноты картины.

– Точно. Думаю, мы оба знаем, у кого я мог бы их одолжить.

Я смеюсь:

– Это верно. Но они будут белыми, как в «Лихорадке субботнего вечера».

– Ты думаешь, я не могу носить белые брюки? – Он напускает на себя оскорбленный вид. – Так знай же, что в белом моя задница выглядит просто великолепно.

– Невелика заслуга. – Я улыбаюсь библиотекарше, молодой женщине, которая выглядит всего на пару лет старше меня, и протягиваю ей мой читательский билет. Затем опять поворачиваюсь к Хадсону и бормочу: – Твоя задница отлично выглядит во всем.

У библиотекарши округляются глаза, она закашливается слюной – но не перестает регистрировать книги, так что, думаю, она в порядке. Однако я бросаю на нее пристальный взгляд, когда она сама опускает глаза на его задницу.

– Ага, ты заметила. – Хадсон прижимает руку к сердцу, всем своим видом показывая, что тронут. – Затем поворачивается к девушке, которая занимается нашими книгами – и одновременно пожирает его глазами – и улыбается ей: – Привет, Доломи.

– Привет, Хадсон, – отвечает она, и ее щеки слегка розовеют. – Ты придешь вечером в субботу на чтение «77 стихотворений непримиримого света» Тэлинджера?

Хадсон качает головой:

– Нет, к сожалению, вечером в субботу мне надо будет заняться стиркой. – Однако он подмигивает ей: – К тому же, по-моему, ему следовало остановиться на тридцать четвертом стихотворении, ты не находишь?

Библиотекарша хихикает, и этот звук царапает мои нервы.

– Я могла бы заняться стиркой одна, – медовым голосом предлагаю я.

Хадсон ахает:

– Ну нет, я не могу доверить тебе мою последнюю пару боксеров «Версаче». Кто знает, что ты сделаешь с ними, если рядом не будет меня.

– Не вешай нос. Наверняка здесь, в Мире Теней, мы сможем подыскать для тебя бренд, который был бы таким же… – Я осекаюсь, когда он бросает на меня многозначительный взгляд.

– Я не знаю, какое прилагательное ты собиралась использовать для описания моего белья от Версаче, но приемлемыми я считаю только синонимы слов «потрясающее» и «великолепное». – Он смотрит на меня, грозно прищурив глаза: – Считай, что я тебя предупредил.

– У-у-у, как мне страшно. – Я благодарно улыбаюсь библиотекарше, когда она отдает мне мою стопку книг, затем отхожу в сторону, чтобы она могла заняться книгами Хадсона. – Но почему ты считаешь, что у меня какие-то особые отношения с твоим бельем?

– Ну, не знаю, может, потому, что я хорошо знаю тебя? Ты из тех, кто сразу же вцепляется в глотку.

– Странное обвинение от вампира. – Но я делаю паузу, обдумывая его слова. – Но на самом деле ты же так не считаешь, правда?

– Считаю – и еще как. – Он фыркает: – Если общение с тобой меня чему-то и научило, так это тому, что тебе не нужны клыки, чтобы пустить кровь.

Я пытаюсь придумать колкий ответ, но, прежде чем мне что-то приходит в голову, библиотекарша отдает Хадсону его книги:

– Вот, бери. Думаю, тебе особенно понравится книга по физике теней. Это очень интересно.

– Спасибо! – Он улыбается ей: – Собственно говоря, как раз ее мне особенно не терпится прочесть.

Она улыбается в ответ, затем гладит его руку:

– Знаешь, здесь каждый вторник по вечерам встречается молодежь. Это хорошее место для того, чтобы завести новых… друзей.

Я пытаюсь не чувствовать себя оскорбленной ее словами, но это нелегко, ведь она ведет себя так, будто меня тут вообще нет. Тем более что Хадсон важно кивает и говорит:

– Я буду иметь это в виду. Спасибо.

Боже. Хадсон что, флиртует с ней?

К тому времени, когда мы выходим на улицу, я уже решила для себя, что нам надо выяснить отношения раз и навсегда. Он не может танцевать со мной, целовать меня и пить мою кровь, а затем просто… ничего не делать несколько недель. И он уж точно не должен флиртовать с другой на глазах у той, с кем танцевал и целовался без всяких объяснений. Потому что да, это черт знает что.

– Может, ты предпочтешь провести время с этой самой библиотекаршей? – спрашиваю я, топнув для убедительности ногой.

Хадсон бегом спускается по лестнице, где его ждет Дымка, но, услышав мой вопрос, замирает и поворачивается ко мне. Мне кажется, что он станет это отрицать – я надеюсь, что он станет это отрицать, – потому что вид у него вдруг делается такой, будто он вот-вот скажет что-то важное.

По крайней мере до того момента, когда он вдруг не начинает хохотать.

– В чем дело? – рявкаю я. – По-твоему, это смешно?

– Нет, нет, я смеюсь не поэтому, – говорит он. Во всяком случае, мне кажется, что он говорит именно это – потому что он по-прежнему так хохочет, что мне трудно разобрать его слова.

– Эта девица клеилась к тебе прямо у меня на глазах! – рычу я.

– Не-а, она просто хотела дать мне знать, что у меня есть перспективы, только и всего.

– Тебе нужны перспективы? – спрашиваю я, понимая, что вид у меня сейчас немного безумный. – Ну, давай, попробуй. Забирай свои перспективы.

Похоже, до него только сейчас доходит, что я сама не своя.

– Да ладно, Грейс, я не собирался…

– Перестань. – Я вскидываю руку, чтобы остановить поток лапши, которую он собирается навешать мне на уши. Но тут что-то происходит.

Сперва я не понимаю, в чем дело. Я знаю одно – мне вдруг стало трудно двигаться. А затем до меня доходит. Черт возьми, я только что превратилась в камень.

– Я что…

– Да, – отвечает Хадсон, подняв одну бровь. – Так и есть. Похоже, ты предпочитаешь превратиться в камень, лишь бы не говорить со мной.

– Может быть, это преподаст тебе урок, – говорю я.

– Может. – Он ждет секунду, но я молчу, и он продолжает: – Значит ли это, что ты планируешь остаться камнем?

– Возможно, – отвечаю я.

– Ладно. А значит ли это, что ты хочешь остаться стоять здесь? Или ты предпочитаешь вернуться в гостиницу?

– Мы можем вернуться в гостиницу, – отвечаю я, но я так взбешена, что застываю на месте.

– Или мы можем постоять здесь, – говорит Хадсон.

Я не отвечаю ему… потому что не могу. Я вся превратилась в камень.

Глава 102

Нет выхода

– Грейс –

Боже.

Я представляю собой сейчас такой же сплошной камень, как те горгульи, которых мне доводилось видеть на зданиях.

Значит ли это, что они тоже люди? Все эти горгульи на соборе Парижской Богоматери? Может, они тоже живые существа? Это мысль потрясает меня до глубины души, и я обещаю себе, что, когда выберусь из этой ситуации, то непременно изучу этот вопрос.

Между тем Хадсон подался вперед и заглядывает мне в глаза, будто пытаясь понять, сохранила ли я способность мыслить. Ясен пень, сохранила, но никак не могу дать ему это понять.

Прежде чем я успеваю хотя бы пискнуть, на нос мне садится ярко-лиловая бабочка. Это щекотно. Ужасно щекотно.

Но я ничего не могу с этим поделать.

Мне на выручку приходит Хадсон – он отгоняет ее, когда ему становится ясно, что сама я не смогу этого сделать.

Во мне начинает нарастать паника, и я не знаю, как остановить ее. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но оказывается, что камень не может дышать.

Я пытаюсь считать, но обычно такой счет должен сопровождаться дыханием.

Я не могу согнуть пальцы ног, не могу воспользоваться моими органами чувств, чтобы подмечать детали – то есть я могу видеть и слышать, но этим все ограничивается. К тому же видеть я могу только то, что находится прямо передо мной, и в данную минуту это Хадсон.

Паника все нарастает, она начинает затуманивать мое сознание, из-за нее мне все труднее становится думать. Мне надо выйти из этого состояния. Мне надо выйти из этого состояния. Мне надо…

– Эй. – Голос Хадсона звучит слишком резко, слишком громко, но ему удается пробиться сквозь слои паники и все-таки завладеть моим вниманием. – Все в порядке, Грейс, – говорит он. – Ты в порядке.

«И это все? Это все, что ты можешь мне сказать? – хочу я сказать ему. – Я превратилась в гребаный камень, а ты просто стоишь здесь и заявляешь, что я в порядке?»

«Я не в порядке! Я не в порядке!»

Паника охватывает меня с удвоенной силой, и все заволакивает тьма. Теперь я плохо вижу даже Хадсона, потому что ужас начинает блокировать все, кроме неистового биения моего сердца. Мне кажется, что в мире не осталось ничего и никого, кроме меня и этого гигантского каменного саркофага вокруг меня.

Что же мне делать?

Что же мне делать?

ЧТО. ЖЕ. МНЕ. ДЕЛАТЬ?

Остаться в этом мире – это одно дело, но остаться в нем гребаным камнем – это совсем другое. Меня это не устраивает. ОТ. СЛОВА. СОВСЕМ.

– Послушай, Грейс! – Каким-то образом голос Хадсона пробивается сквозь страх, грозящий задушить меня. На этот раз он ближе, он немного наклонился, так что его лицо оказалось на одном уровне с моим. Я вижу его спокойный сосредоточенный взгляд, затем он поднимает руку и касается моего предплечья.

По идее я не должна это почувствовать – почувствовать его, – потому что теперь я камень. Но каким-то образом я чувствую его – как чувствовала бабочку.

Я пытаюсь сосредоточиться на этом ощущении тепла, чтобы противостоять панике, но этого оказывается недостаточно. Недостаточно для того, чтобы помочь мне думать.

Во всяком случае до тех пор, пока Хадсон не поднимает одну бровь и не смотрит на меня с этой своей фирменной наглой ухмылкой:

– Думаю, мне надо будет просто отнести тебя в наш номер в гостинице прямо в твоем нынешнем виде. Что ты об этом думаешь? Я мог бы поставить тебя в углу и вешать на тебя свои носки.

Что-что? Вешать на меня носки?

– Или, не знаю – твоя вытянутая рука могла бы послужить удобной вешалкой для моего нижнего белья. Думаю, мои последние боксеры «Версаче» будут отлично смотреться на твоем среднем пальце.

Ничего себе. Меня охватывает раздражение. Я знаю, что на самом деле он не станет делать того, что говорит, но раз он несет всю эту хрень, пока я заперта в камне, то он конченый козел. А его разговор о средних пальцах просто отвратителен.

– На что же еще ты могла бы сгодиться? Может, использовать тебя как ограничитель двери? Или поставить на балкон? Там ты могла бы привлекать бабочек. А может, птиц? Ты же знаешь, я увлекаюсь орнитологией. – Он щелкает пальцами: – Эврика! Я мог бы одолжить на кухне миску и поставить ее тебе на голову. Чтобы превратить тебя в купальню для птиц! Я повешу на твой палец кормушку для колибри и…

– Ты издеваешься надо мной? – спрашиваю я, когда камень вдруг отпускает меня. Следующие две секунды я остаюсь подвижным камнем, затем возвращаюсь в свое обычное тело. – Гребаная купальня для птиц, да? Знаешь что? Когда мы вернемся в гостиницу, я сожгу твои трусы «Версаче». Когда ты увидишь их в следующий раз, они уже обратятся в пепел!

– Грейс! – Он испускает вздох облегчения. – Ты вернулась!

– Не благодаря тебе, – рычу я, хотя понимаю, что это не так. Я смогла выйти из состояния камня только благодаря ему, и мне хватает ума это понять. Как хватает ума и для того, чтобы понимать, что то, что он говорил, он говорил нарочно.

Но ему я этого не скажу. Только не после того, как он пригрозил превратить меня в кормушку для колибри.

– Да ладно, брось. – Он чуть заметно пожимает плечами: – Из тебя получилась бы прелестная купальня для птиц. К тому же я подумал, что это помогло бы тебе не пасть духом. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя подавленной.

– Ты прямо благодетель, – говорю я, продолжив путь.

– Это точно. – Он тяжело вздыхает: – Хотя мне немного жаль потерять вешалку для боксеров.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, Вега, тебе не понравится то, что я сделаю с твоими боксерами.

– Какая ты агрессивная, Грейс. – Он скорбно качает головой, но я вижу в его глазах веселый блеск. – А я-то думал, что горгульям положено быть мирными существами.

– Я понятия не имею, какими положено быть горгульям! – рявкаю я. – Я с ними никогда не встречалась.

– Я тоже – до того, как встретил тебя. – Он берет у меня из рук стопку книг, и мы несколько кварталов идем молча.

Хадсон продолжает искоса бросать на меня обеспокоенные взгляды, которые должны бы меня раздражать, но почему-то не раздражают. К тому времени, когда мы возвращаемся в гостиницу, я уже достаточно успокаиваюсь, чтобы заговорить о том, что действительно занимает мои мысли.

– Как сделать так, чтобы это не повторилось?

– Тебе нужна практика, – отвечает он, положив руку мне на поясницу. – Нам надо будет понять, как это работает, а затем практиковаться. И притом побольше.

Глава 103

В ресторане

– Грейс –

И всю следующую неделю я практикуюсь.

С помощью Хадсона, с помощью Кауамхи, даже с помощью Нияза.

Я тренируюсь в превращении в горгулью и из горгульи обратно в человека. Снова и снова.

Иногда это получается у меня легко, но иногда у меня вообще ничего не выходит. Иногда я оказываюсь запертой в камне на час или дольше. Но мне всегда удается выйти из этого состояния, и в конечном итоге я начинаю оказываться в нем все реже и реже.

И да, я понимаю, что дело не ограничивается просто превращением в камень и обратно в человека, но надо же с чего-то начинать. Тем более что я еще не готова тренироваться в полетах. Я еще помню, как вдруг превратилась в камень и проткнула дракона вытянутыми руками.

Мне совсем не хочется, чтобы нечто подобное случилось с человеком. Как не хочется рухнуть вниз и раздавить какого-нибудь ни о чем не подозревающего прохожего.

Нет, первым делом мне нужно научиться управлять сменой моих обличий – из человека в горгулью и обратно. А обо всем остальном я начну беспокоиться потом.

Разумеется, когда я оказываюсь заперта в камне, это всегда происходит в самые неподходящие моменты. Например, когда у меня и Хадсона появляются какие-то совместные планы. Или когда мне нужно идти на работу. Или когда я встречаюсь с подругой.

Именно так и случилось сегодня – поэтому я опаздываю на пятнадцать минут на встречу с Кауамхи. Запыхавшись, я усаживаюсь за маленьким столиком в ресторане, который обычно нам не по карману. Но на этот раз она пригласила меня, сказав, что заплатит за обед, и вот я здесь – хотя и с опозданием.

– Извини, извини! – говорю я, взяв со стола одну из бутылок с водой и сделав долгий глоток. После обращения в камень меня всегда мучает жажда.

– Не переживай, – отвечает она с улыбкой. – Я как раз подумала, что дам тебе еще двадцать минут, а затем пойду тебя искать. Тут есть и плюсы – у тебя хорошо получается слушать именно тогда, когда ты превращаешься в камень.

– Нияз тоже так говорит. – Я делаю еще один глоток.

– Стало быть, мы знаем, как проходят твои тренировки, – усмехается Кауамхи. – А как твоя работа?

– Вообще-то хорошо – и даже очень. У меня дар к «продаже клиентам побрякушек». Я изображаю руками кавычки, цитируя слова моей хозяйки. – Это здорово, ведь мне очень нравится продавать людям ювелирные украшения. Это хорошая работа.

Она улыбается, глядя на приближающегося официанта.

– Принесите мне бокал ларанфады, – говорит она ему. – С упором на «-аду».

– Что это значит? – спрашиваю я. Даже после четырех месяцев в Адари я то и дело узнаю что-то новое о здешней еде и обычаях.

– Это значит, что я хочу, чтобы в моей ларанфаде было больше сладости, чем кислоты, – отвечает она, улыбаясь, так, будто сегодня – самый лучший день в ее жизни. – Вообще-то принесите нам две ларанфады, – говорит она официанту. – А из еды – пуспус. У нас сегодня праздник.

– А что мы празднуем? – спрашиваю я, потому что предстоящий Фестиваль Звездопада и надвигающееся нападение дракона – это не то, о чем мне хочется думать, не говоря уже о том, чтобы что-то праздновать.

– А разве обед в обществе одной из своих лучших подруг – это не достаточный повод для праздника? – спрашивает она, подняв брови.

– Этого достаточно для того, чтобы угоститься вегетарианским стритфудом. Но это, – отвечаю я, оглядевшись по сторонам, – совершенно иной уровень.

Официант незаметно приносит нам наши напитки, и, сделав заказ, Кауамхи поднимает свой бокал и говорит:

– За совершенно иные уровни.

– Не знаю, хочу ли я выпить за это, – отвечаю я, подумав о том, что мне известны ее скрытые мотивы.

– Да ладно, тебе просто надо научиться ходить по лезвию. Сегодня мы празднуем жизнь. – Она чокается со мной и делает большой глоток, после чего продолжает: – А как там Хадсон?

– Как всегда, – насторожившись, отвечаю я. – Очень хорошо.

Она закатывает глаза:

– Я спрашивала тебя не об этом, и ты это знаешь. Разве там, откуда ты пришла, подруги не делятся друг с другом информацией о своих бойфрендах? Мне нужны подробности!

– Эти подробности не изменились с тех пор, когда мы разговаривали о них – о нем – две недели назад. Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Он все еще заводит тебя? – спрашивает она, шевеля бровями. – Я хочу сказать – в хорошем смысле?

Я вспоминаю, что делала сегодня утром, и чувствую, что краснею.

– Ага, вот оно! – радостно восклицает Кауамхи. – Давай, выкладывай! Некоторым из нас только и остается, что жить рассказами о жизни других.

– Мне бы хотелось поделиться с тобой какими-нибудь новостями. – Я вздыхаю: – Но я провела это утро, наблюдая, как он складывает носки.

Она моргает:

– И из-за этого ты покраснела?

Я смотрю в окно. Потом перевожу взгляд на светильники и перекладываю мои столовые приборы.

Но Кауамхи не улавливает намек. Она складывает руки на груди и ждет, пока я наконец не испускаю обескураженный вздох и не признаюсь:

– Он делал это в одних спортивных штанах.

– Значит, спортивные штаны тебя возбуждают? – спрашивает она.

И мне приходится закатить глаза:

– Он был без футболки.

Кауамхи хохочет.

Когда она успокаивается, я решаю, что, быть может, мне стоит пожаловаться ей, чтобы снять напряжение, и выпаливаю:

– Он никогда не надевает футболку! Это так достает!

Глаза Кауамхи загораются, и она подается вперед:

– Расскажи мне все.

Я делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать ей все. Как Хадсон стал расхаживать без футболки в нашей комнате. Даже когда мы просто общаемся и играем с Дымкой. Как будто он знает, что я не могу отвести глаз от рельефа мышц на его спине. Не говоря уже о кубиках пресса.

– И что же, ты попросила его надеть футболку, а он отказался? – спрашивает Кауамхи.

– Конечно, нет. Дело не в этом. Здесь постоянно светит солнце. Ему жарко.

Она кивает:

– Значит, ты тоже ходишь раздетая. Чтобы не мучиться от жары.

Я фыркаю:

– Разумеется, я всегда одета. Здесь не настолько жарко.

В ответ моя подруга только смотрит на меня с понимающей улыбкой. Меня злит, что она права. Хадсон делает это не нарочно, и я это знаю. И, если бы я его попросила, он бы надел футболку. Он просто ведет себя так, как ему удобно. Наверное, точно так же он одевался и тогда, когда жил у себя дома.

Я тяжело вздыхаю:

– А ты сама не могла бы начать встречаться с каким-нибудь парнем, чтобы мы могли поговорить о настоящих сердечных делах, а не об этой несчастной хрени, с которой живу я?

– О, я тебя умоляю. – Она машет рукой. – Я все это уже проходила. И выяснила, что есть чипсы из пацони не стоит, несмотря на их хруст.

– Я вообще не понимаю, о чем ты.

– Да все ты понимаешь, – говорит она и отпивает еще один глоток своего напитка. – Ты из тех, кому повезло.

– Из тех, кто получает и чипсы из пацони, и хруст? – сухо спрашиваю я.

– Хруст достается всем, кто ест чипсы из пацони. Просто обычно пацони бывает ужасно горьким – и ужасно сухим, так что есть его не стоит.

Официант приносит нам наш пуспус, и это блюдо посыпано какой-то местной приправой, от которой исходит восхитительный запах.

Я кладу в рот один кусок и улыбаюсь. Прожевав его, я поднимаю бровь и спрашиваю:

– То есть ты хочешь сказать, что в Хадсоне слишком много горечи и что он слишком сух?

– Я этого не говорила, но тебе виднее… – Она пожимает плечами.

– Да ладно. Не такой уж он сухой, и горечи в нем с каждым днем становится все меньше.

– Откуда мне это знать? – Она бросает на меня недовольный взгляд. – Ведь моя подруга мне ничего об этом не рассказывает.

– Я же тебе уже говорила. Тут нечего рассказывать.

Она смеется:

– Я тебя умоляю. Девушке всегда есть что рассказать. Я видела, как этот парень смотрит на тебя.

– В самом деле? – Теперь я слушаю ее внимательно. – И как же он смотрит на меня?

Кауамхи перестает улыбаться:

– Так, будто он хочет продолжать делать это весь остаток своей бессмертной жизни, – серьезно отвечает она.

– Да ладно тебе. – Я закатываю глаза: – Ты не можешь узнать все это просто по его взглядам.

У нее делается обиженный вид.

– Могу, и еще как. Поскольку я певица, мне постоянно приходится считывать настрой аудитории. И этот парень от тебя без ума.

Ее слова согревают мне сердце. Я не знаю, права она или нет – несмотря на все ее уверения насчет умения считывать чувства других. Чаще всего Хадсон – книга за семью печатями, – но сейчас я внезапно осознаю, что мне хочется, чтобы Кауамхи оказалась права. Мне хочется, чтобы Хадсон хотел меня…так же, как я начинаю хотеть его.

Мне хочется не просто проводить с ним время. Не просто целоваться с ним. Я хочу его.

Возможно, поэтому, положив в рот еще один кусок пуспуса, я твердо решаю, что между мной и Хадсоном все-таки должен наконец состояться этот разговор.

Глава 104

Платиновая нить

– Грейс –

После того обеда с Кауамхи прошла уже пара недель, а я так и не придумала, как заставить Хадсона рассказать мне о своих чувствах.

Всякий раз, когда я заговариваю на эту тему, он заявляет, что Дымке надо погулять. Или что он забыл что-то сказать Ниязу. Или что ему надо принять душ.

Складывается впечатление, что он меня избегает.

Я не могу заставить его даже выпить моей крови.

Бормоча себе под нос, я сажусь на скамейку в середине площади, чтобы пообедать. Библиотека находится прямо напротив, и, глядя на нее, я думаю о том, стоит ли мне навестить Хадсона. Занятий в школе сегодня нет, и он сказал, что хочет навести кое-какие справки.

Время идет быстро, и я боюсь, что, когда вновь наступит темнота и прилетит дракон, мы будем не готовы.

До этого еще далеко, но я не могу об этом не думать. Будет ли моя горгулья готова драться? Ведь не могу же я просто сидеть сложа руки и смотреть, как дракон будет убивать моих новых друзей, которые ко мне так добры. Я имею в виду трубадуров, моего босса Тиниати, Нияза. Даже библиотекарша Доломи подружилась со мной, хотя ее любимцем по-прежнему остается Хадсон.

Впрочем, он теперь всеобщий любимец. Дымка почти не выпускает его из виду, даже когда он на работе, Нияз раз в неделю приглашает его поиграть в карты, а Луми дает ему уроки игры на трубе в обмен на уроки французского, пока мы с Кауамхи ходим по ресторанам.

Так что, в общем и целом, мы устроились неплохо и начинаем строить новую жизнь.

Рядом со мной скульптура женщины и дракона, и, глядя на нее, я вдруг замечаю то, чего не замечала прежде. У нее есть рога.

Мое сердце начинает учащенно биться. Это памятник горгулье, которая сразилась с драконом!

Я отмечаю про себя, что надо будет спросить Хадсона, не говорил ли ему кто-нибудь об этой скульптуре. Ведь наверняка кто-нибудь знает, почему ее воздвигли.

Может быть, горгульи способны проделывать временны́е разломы. Может быть, она попала в Мир Теней случайно, как и я.

У меня вдруг обрывается сердце. Я единственная горгулья в Адари – а значит, вот эта горгулья, кем бы она ни была, проиграла в схватке с драконом времени. Я проглатываю подступившую к горлу желчь и бросаю недоеденный сэндвич в урну.

Мне не хочется об этом думать, не хочется представлять себе, как она потерпела поражение и погибла, хотя здесь она изображена свирепой и вперившей в дракона грозный взгляд.

В ее глазах читается вызов, губы решительно сжаты, голова воинственно опущена, рога выставлены вперед, готовые к бою. Она явно нереально крута – как только может быть крута женщина, – и части меня хочется стать такой же, как она, когда я стану старше.

Как только я думаю об этом, внутри меня что-то происходит.

Где-то в глубине моего существа, в месте, которого я не узнаю – которого я никогда в себе не ощущала, – чувствуется какое-то шевеление. Шевеление, которого я не могу ни объяснить, ни описать.

Это похоже на вдруг вспыхнувший во мне серебряный свет, он с каждой секундой становится все ярче. Этот свет озаряет все темные закоулки внутри меня, о существовании которых я никогда даже не подозревала, и наполняет их силой. И решимостью, которой я никогда не чувствовала в себе прежде – во всяком случае так, как сейчас.

А затем происходит еще кое-что.

Все эти закоулки, все места, которых касается этот свет, начинают медленно превращаться в камень.

Я пыталась добиться этого уже несколько недель, пыталась найти в себе горгулью с тех самых пор, как превратилась обратно в человека в вечер нападения драконов. Но мне не удавалось ее отыскать, не удавалось понять, как этого добиться. Да, я превращалась в камень, но прежде я никогда не чувствовала себя вот так.

Теперь же, когда я нашла свою горгулью, мне не хочется останавливаться. Я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой сильной или такой умиротворенной.

Я еще никогда не чувствовала себя такой цельной, как будто все части меня наконец начали действовать вместе. Как будто я наконец стала той, кем мне всегда было предназначено стать.

Это так странно – странно, что мне пришлось оказаться в другом мире, – чтобы обнаружить это. И еще более странно, что это было во мне всегда.

Я думаю о родителях. Знали ли они, что я горгулья? И если знали, то почему ничего мне не сказали? Но затем я выкидываю эту мысль из головы, потому что это не важно. Потому что теперь у меня есть крылья. И когти. И тело из камня.

Теперь, когда я знаю, что и как со мной происходит, и не паникую из-за неизвестности, это просто отпад.

Я делаю пару шагов и сразу же вспоминаю, как тяжело идти, когда ты состоишь из камня. Поэтому я пытаюсь сфокусировать свой внутренний свет, пытаюсь использовать его, чтобы из каменного обличья перейти в другое – то, в котором я остаюсь горгульей, но при этом могу летать, бегать и делать многие другие клевые вещи.

Это происходит не так, как в тот вечер, когда мы сразились с драконами. Я не сразу становлюсь горгульей, которая способна бегать и творить другие крутые вещи.

Но, заглянув в себя в попытке найти источник света, пронизывающего меня, я в конечном итоге обнаруживаю блестящую платиновую нить. Она находится среди нескольких других разноцветных нитей – ярко-розовой, ярко-зеленой, синей оттенка «электрик», от которой, как мне кажется, исходят тепло и радость.

Может, дотронуться до этой нити, чтобы просто посмотреть, что будет? Но я решаю вернуться к ней позже, потому что меня тянет к платиновой нити. Я делаю еще один глубокий вдох, затем выдыхаю, считая до десяти, как меня учила мать Хезер, и медленно, медленно провожу по ней пальцами.

Мое каменное тело дрожит, и секунду мне кажется, что что-то начинает происходить, но как только мои пальцы перестают касаться платиновой нити, все прекращается. Я пытаюсь снова – и на этот раз прижимаю пальцы крепче. Камень опять начинает дрожать. Сотрясаться. Мои нервные окончания начинает покалывать, и с каждым мгновением это ощущение становится все сильнее.

Но как только я убираю руку с нити, ощущение прекращается, и я снова становлюсь тяжелым камнем, которому трудно двигаться.

В конце концов мне надоедает экспериментировать, надоедает быть осторожной. И я делаю то единственное, что могу придумать – сжимаю платиновую нить так крепко, как только могу.

И все меняется.

Глава 105

Совершенно иное значение выражения «с каменным лицом»

– Грейс –

Все мое тело словно озаряется изнутри. Тяжелого каменного чувства как не бывало, и ему на смену приходит легкость, которую прежде я испытывала только один раз – в вечер фестиваля.

Я оглядываюсь и вижу крылья над моими лопатками. Затем смотрю на свою кожу и обнаруживаю, что она стала серебряной и блестит.

У меня получилось! Я превратилась в камень, а затем из каменного обличья перешла в обличье легкой подвижной горгульи, притом нереально крутой!

Меня переполняет радостное волнение. У меня получилось!

Я бросаю взгляд на часы и вижу, что до времени возвращения в бутик у меня есть пятнадцать минут, и сейчас мне хочется сделать только одно – поделиться тем, что произошло, с самым важным человеком.

Библиотека находится на противоположной стороне людной площади, но, если я туда не пойду, а полечу, это наверняка будет намного быстрее. Я еще никогда не взлетала с земли – в прошлый раз я взлетела с верха огромной лестницы мэрии, – но, думаю, сейчас самое время попробовать.

Идет обеденный перерыв, так что здесь, на площади, прохаживается множество людей – и многие из них пялятся на меня, потому что прежде они никогда не видели горгулий. И хотя это меня не напрягает, мне совсем не хочется упасть у всех на глазах. Особенно если мне понадобится несколько попыток, прежде чем я пойму, как это делать.

Поэтому вместо того, чтобы попытаться взлететь с места у входа в беседку, я заворачиваю за угол, пересекаю перекресток и дохожу до следующей улицы, где куда меньше народу, и делаю попытку там.

При этом я закрываю глаза – хотя, вероятно, это не самый оптимальный способ проверить, упадешь ты или нет – и, сделав глубокий вдох, пускаюсь бежать. Но, попытавшись взлететь, я падаю на землю.

Это как учиться ездить на велосипеде, говорю я себе, встав и ощупав себя в поисках травм. Но, похоже, мое каменное обличье чертовски ударопрочно. Слава богу. Еще несколько раз, еще несколько падений, и я пойму, как это делать. Еще один глубокий вдох, еще одна пробежка по тротуару и еще одно падение.

Пять минут спустя, исцарапав оба локтя, я решаю, что, пожалуй, будет лучше, если я опять попробую спрыгнуть с лестницы. У соседнего здания как раз есть лестница, вполне подходящая для моих целей. Так что я поднимаюсь к ней, взбираюсь на перила и не смотрю вниз. Потому что знаю, что если посмотрю, то никогда не решусь прыгнуть, а ведь мне в ближайшие несколько недель надо будет постичь все секреты полетов.

К тому же мой обеденный перерыв подходит к концу, а мне очень хочется продемонстрировать Хадсону, что я умею. И я решаю: была не была – и прыгаю с перил.

Я начинаю падать, как и несколько недель назад. Но на сей раз мне удается начать набирать высоту раньше – и вот я уже лечу. Или, по крайней мере, парю в воздушном потоке, что неизмеримо лучше еще одного падения.

У меня ушло почти десять минут на то, чтобы подняться с земли, но я не ошиблась, предположив, что смогу быстро долететь до библиотеки. Я приземляюсь перед ней примерно через две минуты после прыжка с перил. И летать – это такое удовольствие!

Это что-то невероятное, потрясающее, несмотря на мои исцарапанные локти.

Желая поскорее поделиться успехами с Хадсоном, я вбегаю в здание. Увидев меня, молодая библиотекарша сначала изумляется, затем смеется и жестом показывает мне на маленький внутренний дворик для персонала. Ну да, конечно, ведь обеденный перерыв сейчас не только у меня.

Но, подойдя к стеклянной двери, ведущей во двор, я останавливаюсь, не решаясь открыть ее и выйти. Потому что Хадсон сидит за столом для пикника, поставив локти на колени и уронив голову на руки. Дымка сидит рядом с ним, повязав на талию одну из тех ленточек, которые он все время ей покупает, и положив голову ему на колени, будто она пытается его утешить.

Эта поза так не похожа на Хадсона, что я сразу же понимаю, в чем тут суть. Мне даже нет нужды видеть его лицо, чтобы смекнуть, что дело плохо – и ощутить голод и усталость, терзающие его.

В последнее время, пока я училась контролировать каменные формы моей горгульи, Хадсон помогал мэру укреплять Адари перед возвращением дракона. Он даже перенесся в соседний город, чтобы доставить оттуда несколько ящиков стальных болтов для укрепления городских ворот. И это в дополнение к двум работам и времени, которое он проводил со мной.

И я знала, что он голоден – только не понимала насколько. Всякий раз, когда я пыталась уговорить его выпить моей крови, он – как и тогда, когда я заводила разговор о наших отношениях – менял тему или утверждал, что с ним все в порядке.

Но теперь мне ясно, что я должна что-то сделать. Я не могу допустить, чтобы он и дальше страдал, не попытавшись ему помочь.

Я также понимаю, что он не хочет, чтобы я видела его таким. Иначе он не держал бы фасад безмятежности передо мной, как он это делает. Я не видела его таким усталым с тех самых пор, когда мы перебирались через горы. Но тогда у него просто не было возможности скрыть это от меня.

Я спрашиваю себя, не лучше ли мне повернуться и вернуться на работу до того, как он увидит меня – ведь этот дворик явно неподходящее место для перепалки, которой нам не избежать, – но в то же время мне необходимо убедиться, что он в порядке. Поэтому вместо того, чтобы подобраться к нему незаметно и продемонстрировать свое обличье подвижной горгульи, как я планировала, я кашляю и немного трясу дверь.

И к тому времени, когда я выхожу наружу, Хадсон уже улыбается мне как ни в чем не бывало. По нему ничего нельзя сказать – если не присматриваться. Однако Дымка бегает вокруг его ног, что-то чирикая. Пусть я и не умею с ней разговаривать, но я могу понять, когда она бывает в расстроенных чувствах. И сейчас она явно так же обеспокоена из-за Хадсона, как и я сама.

Если присмотреться, можно разглядеть тень в его глазах и морщинки вокруг уголков рта, говорящие об утомлении.

– Надо же! Я знал, что ты найдешь способ сделать это снова! – говорит он с улыбкой, однако страдальческие тени не исчезают. – Как тебе это удалось?

– Я заглянула внутрь себя и увидела там множество нитей – которые, должно быть, видел и ты, когда искал узы моего сопряжения с Джексоном. И в центре этого множества разноцветных нитей находилась платиновая нить. И я сразу поняла – даже до того, как коснулась ее, – что это нить моей горгульи.

– Погоди. – У него делается ошарашенный вид. – Ты видела эти нити? Все?

– Да! И поверь мне – нить моей горгульи была в самой середине, в окружении всех остальных!

Он наклоняется, чтобы погладить Дымку, затем продолжает:

– Обличье горгульи тебе к лицу.

Я закатываю глаза:

– Послушать тебя, так мне все к лицу.

– Да, я знаю, это испытание – иметь друга, который считает, что ты выглядишь великолепно даже тогда, когда ты вся серебряная с головы до ног. Как ты это переживаешь?

– Да, это испытание, – с беспечным видом соглашаюсь я. – Но я постараюсь как-нибудь выкрутиться.

– Хороший план. – Он быстро целует меня в лоб. – Ведь теперь это уже явно не изменится.

– Ты говоришь о наличии у меня такого друга? – спрашиваю я, подняв брови.

Он смеется:

– Нет, я имею в виду то, что ты всегда выглядишь великолепно, но да, разумеется, не изменится и то, что у тебя есть такой друг.

– Надо же, какой ты обаяшка. – Я перехожу в свое человеческое обличье и начинаю так хлопать ресницами, строя ему глазки, что одна из них падает мне в глаз.

Он разражается смехом и хохочет так, что, когда пытается помочь мне вынуть ее, нам приходится то и дело прерывать эти попытки, поскольку он никак не может остановиться.

– Отпусти меня. – Я делаю вид, будто хочу оттолкнуть его. – Я вытащу эту чертову ресницу сама.

Вместо ответа он обхватывает ладонями мое лицо.

– Дай мне посмотреть, – мягко говорит он, и это так похоже на него, что я сразу же успокаиваюсь. Пара секунд – и он вытаскивает ресничку из моего глаза и делает несколько шагов назад.

– Сколько времени у нас до того, как тебе надо будет возвращаться на работу? – спрашивает он, засунув руки в карманы.

– Около сорока пяти секунд, – отвечаю я. Но использую это время с умом и задаю ему вопрос, который он постоянно задает мне, хочу я того или нет: – Ты в порядке?

На мгновение его глаза затуманиваются, но затем он улыбается и спрашивает:

– А разве может быть иначе?

– Не знаю. Просто у меня такое чувство… – Я всматриваюсь в его лицо, давая ему возможность сказать мне правду.

Но он выбирает иной путь – улыбается мне обольстительной улыбкой, которая должна бы разбудить во мне чувства, не имеющие ничего общего со страхом или гневом. Но его уловки не действуют на меня. Потому что раз он не желает довериться мне, не хочет рассказать мне, что с ним происходит, я тоже не поверю ему.

Особенно когда он говорит:

– Если у тебя возникают такие чувства, значит, я, наверное, делаю что-то не так.

– Да, – соглашаюсь я. – Наверное.

От этих слов его глаза широко раскрываются, и на его лице – впервые за сегодняшний день – мелькает выражение неуверенности:

– Грейс?

Но это уже бесполезно. Я взбешена и успокоюсь нескоро. Потому что в этом мире у него есть только я, а у меня только он, и если он продолжает лгать мне о такой важной вещи, как здоровье, то о чем тут говорить?

И что с нами будет дальше?

Глава 106

Странности мэра

– Грейс –

Всю дорогу до бутика я киплю от злости. К тому же после этого день только продолжает становиться хуже. В магазине очень много народу – и к тому же моя хозяйка поссорилась сегодня с мужем, так что настроение у нее хреновое.

Она не срывается на мне, но разборчивые покупатели то и дело выводят ее из себя, и мне приходится успокаивать их. Я стараюсь изо всех сил, но достигаю успеха только в половине случаев.

До закрытия магазина остается пятнадцать минут, когда ситуация наконец устаканивается – хотя я должна была уйти еще два часа назад. Я умираю с голоду, поскольку пропустила ужин. А еще я раздосадована тем, что послеобеденный наплыв покупателей в значительной степени опустошил полки и вешалки, а в мои обязанности входит наполнять их вновь. То есть мне придется заняться этим, прежде чем я смогу уйти.

К тому же у меня разыгралась чудовищная головная боль, обещающая окончательно испортить для меня остаток вечера. И ко всему прочему назревает ссора с Хадсоном.

И в этот водоворот проблем, как мелких, так и крупных, является Суил. На губах его играет дружелюбная улыбка, глаза полны сочувствия, но меня не проведешь. Эти костюмы в стиле семидесятых явно были куплены не в этом бутике. А значит, он пришел сюда только потому, что хочет увидеть меня.

Жаль, что мне не хочется его видеть.

Нет, дело не в том, что я что-то имею против него. Для политика он, кажется, довольно приятный малый, но сейчас мне совсем не хочется вести разговоры об этом драконе времени. Особенно с ним.

К тому же отчасти это Суил виноват, что Хадсон так вымотан. Мэр все еще отказывается предупредить горожан о неминуемом нападении дракона, хотя мы уговорили его попросить их оставаться в домах во время Фестиваля Звездопада, пока мы будем противостоять дракону за пределами городских стен. Поэтому-то после работы Хадсон и мотался туда-сюда, укрепляя стены и ворота города, притом почти один.

Я сжимаю зубы, когда Суил начинает еще один рассказ о том, как он стал здешним мэром. Я слишком устала, чтобы его слушать.

У него в запасе слишком много историй и советов, а мне сейчас хочется одного – принять душ и чего-нибудь поесть. Например, пиццы или картофеля фри с сыром. Но поскольку в Мире Теней нет ни того ни другого, перспектива на сегодняшний вечер мрачная.

– Я могу вам чем-то помочь, мэр? – наконец прерываю я его рассказ, но при этом стараюсь избежать грубого тона. Не его вина, что у меня был паршивый день, и не его вина, что сейчас у меня есть только одно желание – пойти домой.

– О, мне нужно купить подарок для дочери одного моего друга. Завтра ей исполнится шестнадцать лет, и я подумал, что ты могла бы помочь мне выбрать для нее что-нибудь такое, от чего она будет в восторге. Последние два года ей приходилось несладко – из-за проблем со здоровьем, – и ее мать готова разбиться в лепешку, чтобы порадовать ее в этот ее день рождения. И я тоже хочу постараться изо всех сил.

Черт возьми. Теперь я начинаю чувствовать себя невоспитанной невежей.

– Это же замечательно! – восклицаю я, и он удивленно моргает – наверняка из-за внезапной перемены в моем тоне. Но теперь, когда я знаю, что он пришел сюда не для того, чтобы расспрашивать меня о драконе, я буду счастлива ему помочь. К тому же это поможет мне на время отвлечься от сортировки шарфов, а это плюс.

– Вы думали подарить ей что-то из одежды? – спрашиваю я, проводив его в середину магазина. – Или ювелирное украшение? Или солнцезащитные очки?

– Честно говоря, я уже давно не покупал подарков для молодых девушек. Как ты думаешь, что бы она хотела получить?

– Трудно сказать, ведь вкусы у всех разные. Может, было бы лучше купить для нее подарочную карту? Чтобы она смогла сама выбрать то, что захочет?

Он морщится:

– Нет, тогда не получится приятного сюрприза, ты меня понимаешь? К тому же в последнее время она была так больна, что я не уверен, что она сможет отправиться за покупками.

– А, тогда подарочная карта отпадает. – Я окидываю взглядом магазин, который все еще выглядит так, будто по нему прошел торнадо, и пытаюсь рассуждать: например, у нас с Мэйси очень разные вкусы, так что бы мы обе хотели получить в подарок?

Определенно, не одежду, потому что он, скорее всего, не знает ее размер. Солнцезащитные очки? Нет, их подбирают в зависимости от формы лица. Значит, остаются ювелирные украшения.

– А как насчет браслета? – предлагаю я, подводя его к задней стене магазина, где рядом с кассами на витринах лежат настоящие ювелирные украшения.

– Возможно, это ей и впрямь понравится. Теперь я вспомнил, что ее мать обычно надевает на себя кучу драгоценностей. – В его голосе звучит воодушевление, а улыбка явно стала шире. – Это отличная мысль!

Я показываю ему несколько браслетов, которые, как мне кажется, захотела бы купить как я, так и Мэйси, и в конце концов он выбирает браслет, состоящий из соединенных вместе изображений солнца, сделанных из какого-то фиолетового металла, встречающегося только в Мире Теней.

– Это великолепный выбор, – говорит Тиниати, когда мы приносим украшение на кассу. – Грейс, оформи покупку мэра и упакуй его браслет. А потом можешь отправляться домой.

– Домой? – Я обвожу взглядом магазин, который по-прежнему имеет неопрятный вид.

– Ты и так уже сильно задержалась, – отвечает она. – Я понимаю, что у тебя и Хадсона, наверное, были свои планы, и я очень ценю, что из-за меня ты согласилась нарушить их.

Суил шутит, пока я выдаю ему чек и, завернув браслет в красивую золотую бумагу, перевязываю его фиолетовой лентой с пышным бантом. Когда я отдаю ему покупку, наши руки случайно соприкасаются – впервые после рукопожатия в его доме.

Мои пальцы задевают кольцо на указательном пальце его правой руки, и всю мою руку до самого плеча пронзает электрический разряд.

Но затем мэр просто благодарит меня еще раз, берет свою покупку и исчезает за дверью, улыбнувшись и помахав рукой.

– Он странный малый, – замечает Тиниати, когда дверь за ним закрывается.

– Почему вы так считаете? – Я знаю, почему я сама считаю его странным, но Тиниати имеет с ним дело намного, намного дольше, чем я. Да, мне известно, что Хадсон не доверяет ему, но мне он кажется безобидным – особенно сегодня. Немного эксцентричным и очень самовлюбленным, но при всем том достаточно безобидным.

– Ты видела, как он одевается? – Она качает головой: – Я уже много лет предлагаю ему приодеться в моем магазине. Говорю, что подберу ему полноценный новый гардероб – притом с очень хорошей скидкой, – но он ничего не желает слышать. – Она цокает языком: – Он просто продолжает носить эти облегающие брюки и цепи. Это какое-то безумие.

– Однако вы все же избрали его своим мэром.

– «Избрали» – это сильно сказано. Это случилось еще до моего рождения.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я, насторожившись. – Разве у вас в Адари не бывает выборов?

– Ну да, вроде того. Когда Суил появился здесь, он решил, что нам нужен мэр, чтобы он мог представлять наши интересы при дворе Королевы Теней. Когда никто не вызвался взять на себя эти обязанности, он решил сделать это сам и распространил среди жителей петицию о том, чтобы его назначили мэром. Он уговорил жителей подписать ее, а потом вдруг взял и начал именовать себя мэром.

– А когда это произошло? – спрашиваю я. – Он же управляет городом уже двести лет, не так ли?

– Он появился здесь еще до того, как родились мои прадед и прабабка, так что, видимо, да.

Я представляю себе его дом, так похожий на те особняки, которые в Америке строили в семидесятых.

– Он занимает пост мэра двести лет, и никто никогда не побеждал его на выборах?

– Выборы никогда не проводились. Каждые пять лет или около того – во всяком случае, на моей памяти – он опрашивает жителей, выясняя, не желает ли кто-нибудь занять пост мэра вместо него. Он неплохо выполняет свою работу, так что никто никогда не выражал желания выдвинуть свою кандидатуру, насколько мне известно. Вот и получается, что он просто сохраняет свой пост.

– Ничего себе. – Я качаю головой, пытаясь понять, как это работает.

– Вот именно. – Она смеется: – Сегодня ты провела здесь весь день, так что иди, найди Хадсона, и займитесь чем-нибудь приятным. – Она многозначительно шевелит бровями, чтобы удостовериться, что я правильно ее поняла.

Ну нет. Я не стану говорить о Хадсоне и моей половой жизни – или ее отсутствии – с моей нанимательницей.

– Сегодня мы не планируем заниматься тем, что вы имеете в виду, – говорю я, взяв мою сумочку из-под прилавка, куда положила ее, когда утром пришла на работу.

– Почему не планируете? – спрашивает она, всплеснув руками. – Вы оба молодые, красивые и гибкие. Когда же для этого, по-вашему, будет более подходящее время?

Гибкие? Она действительно только что сказала, что мы гибкие? Что же, по ее мнению, мы с Хадсоном вытворяем в гостинице с ее тонкими стенами? Впрочем, я не хочу знать, о чем именно она думает. И для чего нам, по ее мнению, требуется гибкость.

– Мне надо идти, – говорю я и иду к двери, вопреки всему надеясь, что она поймет намек и оставит эту тему. – До завтра.

Но вместо этого она поднимает большой палец и изрекает:

– Вот это по-нашему, Грейс!

Теперь я уже не иду, а бегу к двери. И пытаюсь не думать о том, что произойдет, когда я доберусь до Хадсона и моей комнаты.

Глава 107

Хорошая девушка в ярости

– Хадсон –

У меня ужасно болит голова.

Обычно вампиры не подвержены физическим недугам – это неотъемлемая часть нашего бессмертия, – но с тех пор, как мы очутились в Норомаре с этим его чертовым незаходящим солнцем, для меня все изменилось.

Мне это, само собой, не нравится. Даже Дымке это явно не нравится – десять минут назад она выпрыгнула из окна, чтобы нарвать цветов и поиграть с детьми на площади, лишь бы не торчать со мной здесь, в темноте.

Придя домой из библиотеки, я принял душ, но это не помогло, как и попытка вздремнуть в ожидании того момента, когда Грейс вернется с работы.

Она отправила записку Ниязу, сообщив, что сегодня ей придется работать допоздна. Но она не уточнила, до какого часа, вот я и лежу здесь, в темноте – спасибо плотным шторам, – желая, чтобы головная боль прошла до того, как она вернется домой.

Но пока что эта головная боль становится только хуже.

И неудивительно. Здесь, в Мире Теней, ничто не происходит так, как должно происходить. Это относится и к моим отношениям с Грейс.

С той минуты, когда мы покинули мою берлогу, ситуация начала меняться, и мне казалось, что она движется в том направлении, в каком я хочу, но после обеда в доме мэра мне пришлось принять тот факт, что для Грейс я всего лишь запасной аэродром. А я больше не хочу быть ничьим запасным аэродромом.

Даже если девушка при этом говорит, что хочет залезть на меня, как на дерево – надо признаться, мне было очень тяжело не воспользоваться этим предложением.

Так что мы имеем то, что имеем. Это не то, чего я хочу, но тоже неплохо. Безусловно, намного лучше того, чего я мог ожидать, когда мы только что оказались заперты в моей берлоге. Я провожу каждый день с моей лучшей подругой, которой тоже нравится общаться со мной. Ну разве это не чудесно?

Я глотаю ком в горле, думая о том, что сегодня вечером все это должно измениться.

Сегодня она увидела свои нити… и, похоже, из всего этого ее обрадовало только обнаружение нити горгульи. Когда она уходила из библиотеки, было совершенно ясно, что она чем-то расстроена, и это что-то связано со мной. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о причине. Причина – чертова синяя нить.

Разбитый и подавленный, я поворачиваюсь на кровати и тут же жалею об этом, потому что это делает мою головную боль еще хуже. Но мне некогда беспокоиться об этом, потому что в это мгновение я слышу звук шагов Грейс в конце коридора. И через несколько секунд комнату наполняет аромат корицы, исходящий от нее.

Она вернулась.

А я не готов.

Соскочив с кровати, я не обращаю внимания на то, как все кружится перед глазами, когда я поправляю покрывало. Это просто головная боль, напоминаю я себе. Она скоро пройдет.

Я раздвигаю шторы, когда дверь отворяется и Грейс входит внутрь.

Она снова в человеческом обличье, и, судя по тому, что ее волосы выбились из узла, в который она попыталась их стянуть, всю вторую половину дня она провела в рабочем цейтноте. Это объясняет, почему она вернулась на два с лишним часа позже, чем обычно.

– У тебя был тяжелый день? – спрашиваю я, когда она молча закрывает дверь и прислоняется к ней.

– Вроде того, – отвечает она и, прищурившись, окидывает меня взглядом: – А ты не мог бы хотя бы иногда надевать футболку, когда ты находишься здесь?

– Э-э… Извини. Я не знал, что это тебя напрягает. – Не сводя с нее глаз, я наклоняюсь, беру футболку и надеваю ее. – Как прошел твой день?

Вместо ответа она спрашивает:

– А как прошел твой день?

Наверняка это ловушка. Но что я могу ответить, кроме: «Довольно неплохо»? Это правда, если не считать того, что большую часть этого времени моя голова пыталась взорваться, и того, что, кажется, сейчас Грейс разобьет мое сердце на тысячу кусков. Что ж, по крайней мере это отвлечет меня от мигрени, говорю я себе.

– Это вопрос? – Ее голос тих, но это не мешает ее словам огласить всю комнату.

– Не знаю, – парирую я, говоря так же тихо: – Это вопрос?

Она не отвечает, только неотрывно смотрит на меня несколько секунд. И, когда я уже собираюсь нарушить молчание и попросить ее положить конец моим страданиям, она уходит. Заходит в ванную и закрывает за собой дверь. Несколько секунд спустя включается душ.

Намек понят. Она однозначно злится из-за этой синей нити.

Я ругаюсь, длинно и тихо, и запускаю руку в волосы. Затем сажусь на край кровати и пытаюсь успокоиться, говоря себе, что я всегда знал, что все может кончиться именно этим. Я надеялся, что она начинает что-то чувствовать ко мне. Что-то такое, на чем можно строить отношения. Но похоже, я ошибался.

Хотя мне и тошно от того, что она злится на меня, я звоню Ниязу и прошу его доставить в наш номер сэндвич с сыром из молока таго, поджаренный на гриле, и фрукты для Грейс.

Текут минуты, и я с нетерпением жду, когда Грейс выйдет из душа, но она явно решила не спешить. Наверное, из-за того, что существует такая штука, как психологическая война. Сайрус научил меня этому давным-давно.

«Может, мне лучше сейчас уйти отсюда?» – думаю я. Просто уйти и оставить ее в этом настроении, каким бы оно ни было. Для нас обоих будет лучше, если мы успокоимся перед назревающим спором. Хотя сам я этого отнюдь не планировал – ведь для спора нужны двое.

Пока я сижу, ожидая сцены, ради которой Грейс сейчас явно накручивает себя, я тоже начинаю немного злиться.

К тому времени, когда Грейс наконец выходит из ванной, один из официантов стучит в дверь, неся сэндвич с сыром.

– Я заказал для тебя ужин, – говорю я ей, поставив тарелку на стол у окна. – Я подумал, что ты голодна.

– А как насчет тебя самого? – спрашивает она, вскинув брови. – Ты сам голоден?

Вот оно. Я едва удерживаюсь от того, чтобы с досадой потереть лицо.

– Нет, – отвечаю я, и это правда. Сейчас одна мысль о том, чтобы выпить крови, вызывает у меня тошноту. – Я не голоден.

– Да ну? – Она вскидывает одну бровь. – Я тебе не верю.

Эти ее слова – и выражение ее лица – выводят меня из себя и включают все защитные механизмы, которые я накопил в себе за мою долгую жизнь.

– Извини, что? – Мой тон холоден, как январь на Аляске, но в эту минуту мне плевать. – Как это ты мне не веришь?

Похоже, Грейс тоже плевать, потому что она просто вздергивает подбородок и говорит:

– Ты меня слышал.

– Да, слышал. – Что еще я могу на это сказать? Она ищет ссоры, рвется в бой, и я вдруг чувствую, что не смогу наблюдать за тем, как то, что у нас еще есть, идет прахом. Тем более сейчас, когда я и так уже измотан.

Поэтому вместо того, чтобы ответить ей, я просто снова ложусь в кровать и поворачиваюсь к ней спиной.

– Ты это серьезно? – верещит она. – Ты собираешься просто лечь спать, даже не поговорив со мной?

– Я не знаю, что буду делать, – огрызаюсь я и, оглянувшись, вижу, как ее глаза округляются, когда до нее доходит, что под моим напускным спокойствием я так же зол, как и она. – Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сказал, и я это скажу.

– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, – отвечает она, подойдя ко мне. – Я хочу, чтобы ты перестал мне лгать.

– Я никогда не лгал тебе, Грейс. – Я четко произношу каждое слово.

– Дело не в том, что ты говоришь, – парирует она. – А в том, чего ты мне не говоришь, хотя должен.

Ладно. Похоже, мы сделаем это прямо сейчас. Я встаю с кровати, потому что не хочу ругаться с ней лежа.

– Неужели нам действительно надо выяснять отношения именно сейчас? У меня жутко болит голова, и…

– Вот именно! Вот именно! – восклицает она, тыкая в меня пальцем, как будто только что победила меня в споре.

– О чем ты? – Я качаю головой: – Почему ты считаешь меня лжецом и почему я должен быть виноват, если просто не сказал тебе о том, что ты должна была заметить сама?

Она отшатывается, как будто я ударил ее, и я едва удерживаюсь от утешений. Но она тут же приходит в себя и снова бросается в бой:

– Как я могу быть виновата в том, что не знала, насколько хорошо ты умеешь скрывать, что так ослабел от голода?

Черт побери. Я и не подозревал, что она хочет поцапаться со мной из-за этого. Знай я это, я бы не стал раздергивать шторы. Но она подходит ближе, и я пячусь, пока не оказываюсь в углу.

Меня охватывает несказанное облегчение от того, что она была расстроена не из-за синей нити. Но тут мне в голову приходит еще более ужасная мысль, и я ничего не могу поделать со своей злостью. Может, она увидела эту нить, но ей было просто плевать? И ее заботит только то, что я голоден?

– Ну и что? – взрываюсь я. – Неужели тебя так удивляет то, что я не чувствую себя нормально под этим чертовым постоянно светящим солнцем? К тому же я работаю весь день, а потом занимаюсь укреплением города по ночам. Мы ничего не можем с этим поделать, пока дракон не прилетит опять, так какой смысл жаловаться тебе всякий раз, когда у меня заболит голова?

– Дело вовсе не в том, что я хочу, чтобы ты сообщал мне о головной боли каждый раз, – парирует она. – Хотя, если честно, я не понимаю, почему ты этого не делаешь. Дело в том, что ты страдаешь и не хочешь делиться этим со мной. Ты предпочитаешь делать вид, что у тебя все хорошо, хотя это не так.

– На нас и так уже навалилась целая куча дерьма – так зачем мне добавлять к нему еще? Я не хочу тебя напрягать…

– Ты считаешь, что я не хочу напрягаться, – парирует она. – А это совсем не то же самое.

– Что плохого в том, что я не хочу тебя грузить? У тебя и без того столько проблем…

– Это неправильно, – перебивает меня Грейс. – Мы же с тобой партнеры. Во всяком случае до сих пор я считала нас таковыми.

Я знаю, что это заявление ловушка, но мои голову и сердце терзает такая боль, что я не могу избежать ее.

– Что ты имела в виду, сказав: «До сих пор я считала нас таковыми»?

Она фыркает и упирает руки в бока:

– Наконец. Давай наконец поговорим на тему, от которой ты все время пытаешься убежать.

Я раскидываю руки.

– Конечно, Грейс. Скажи мне, что именно тут, по-твоему, происходит.

– Ничего. Тут вообще ничего не происходит. – Она хмурит брови: – В этом-то и проблема!

– Грейс, у меня жутко болит голова. – Я запускаю руку в волосы и повторяю то, что говорил раньше: – Просто скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сказал, и я это скажу.

– Я хочу знать, почему ты скорее готов терпеть эту боль, – она взмахом руки обводит мое тело, – чем пить мою кровь. – Она прикусывает губу, и на глазах ее выступают слезы, но она вздергивает подбородок и смотрит прямо на меня.

– Я этого не говорил, – отвечаю я с досадой, потому что чувствую, как дрожит мой голос.

– В этом-то и суть. Тебе нет нужды об этом говорить. Все, что ты делаешь, и так кричит об этом. – Она быстро вытирает глаза и добавляет: – И я больше не стану с этим мириться.

Глава 108

Я хочу, чтобы ты меня хотел

– Грейс –

– Что ты имеешь в виду? С чем именно ты не станешь больше мириться?

Воинственности Хадсона как не бывало, ее место заняла неловкость, которая только подтверждает все то, что я сейчас пыталась ему сказать.

– Я имею в виду, что я не буду просто сидеть и смотреть на все это, Хадсон. Мы должны держаться вместе, несмотря ни на что.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – отвечает он, и голос его звучит хрипло.

– Я отлично понимаю, о чем говорю! Как ты вообще можешь думать иначе после того, что мы пережили?

А затем, поскольку теперь Хадсон не пытается сбежать от этого разговора, я задаю ему тот вопрос, который мучает меня уже несколько недель.

– Ты что, больше не хочешь меня?

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья:

– Ты считаешь, что все дело в этом?

– А что еще я должна думать? Ты же мне ничего не говоришь.

– Я говорю тебе все, Грейс, – огрызается он. – Ради тебя я изо дня в день кромсаю на куски свою гордость. Я даю тебе все, чего ты хочешь, и тебе даже не нужно об этом просить. Но, кажется, этого все равно недостаточно?

Вот это да.

– Я никогда тебя об этом не просила.

– Конечно, не просила, – говорит он, и в его синих глазах пылает ярость. – Ты по-прежнему не можешь заставить себя сказать, чего ты хочешь, не так ли?

– Это не… Я… – Я замолкаю, когда он складывает руки на груди и прислоняется плечом к стене. Это его защитная поза, которой он как бы говорит: «Я не позволю тебе сделать мне больно», – и теперь, когда я вижу, что после всего, что между нами было, он защищается от меня, я теряю дар речи.

Более того, меня охватывает стыд. Потому что все это время, пока я была так уверена, что знаю его лучше, чем кто-либо другой, мне не приходило в голову, что он сам знает меня не хуже. И что он давал мне возможность решить для себя, чего я хочу – и кого я хочу.

Хотя я знаю, что мои отношения с Джексоном были необыкновенными, я давно уже уверена в том, что мои чувства к нему не выдерживают никакого сравнения с чувствами к Хадсону.

Джексон знал лучшие стороны моей натуры и любил именно их.

Хадсон же прожил в моей голове год с лишним. Он видел каждую часть меня. Ему известен каждый случай моего плохого настроения, каждое злое слово, о котором я когда-либо сожалела, каждая недобрая мысль, когда-либо приходившая мне на ум. Он знает каждый мой иррациональный страх, знает, что я в себе ненавижу и что хотела бы исправить.

И, несмотря на это, он все еще здесь. Он продолжает спорить со мной. Смеяться вместе со мной. Строить вместе со мной жизнь.

Я помню, как моя мать как-то раз сказала мне, что она любит моего отца в том числе и потому, что он мирится с ее храпом. Она, разумеется, шутила, но теперь я ее понимаю. Как это замечательно – найти кого-то, кто принимает тебя такой, какая ты есть. И, возможно, даже любит из-за тех мелочей, которые ты скрываешь от других.

Именно поэтому я всегда знала, знала даже тогда, когда еще не могла этого признать, что я хочу Хадсона, что мне нужен Хадсон, а главное – что я принимаю его таким, каков он есть. И то же самое делает он в отношении меня.

Но тут до меня вдруг доходит, что ничего из этого я никогда ему не говорила.

– Возможно, раньше я не могла этого сделать. – Я вздыхаю. – Наверное.

– Может, и не могла, – соглашается он.

Но пришло время это изменить.

Сделав глубокий вдох, я перестаю говорить намеками. Перестаю пытаться заставить его читать мои мысли. И говорю ему, что я чувствую. Чего я хочу. Что мне нужно.

– Я хочу тебя, Хадсон, – говорю я и вздрагиваю, когда в его взгляде вспыхивает что-то хищное. И мне вдруг хочется увидеть, как далеко я смогу его подтолкнуть. – И мне необходимо, чтобы ты взял то, что я хочу тебе дать.

Затем я закидываю свои волосы за плечо и склоняю голову набок, чтобы его голодные глаза увидели мою шею.

И жду, что произойдет дальше.

Глава 109

50 оттенков клыков

– Грейс –

Ждать мне приходится недолго.

Ведь я предлагаю себя распаленному изголодавшемуся вампиру, и этот вампир находится от меня достаточно близко, чтобы видеть, как я жажду дать ему то, что ему так необходимо.

– Грейс. – Это и предостережение, и мольба, и в дрожи его голоса звучит правда – та самая правда, которая ускользала от меня несколько недель.

Я нужна Хадсону не меньше, чем он нужен мне – но он просто боится. И я его понимаю, правда понимаю. Поверить не могу, что я не замечала этого раньше. Ведь я читала его дневники. И знаю, что его отец всю его жизнь отбирал у него все, что он любил.

Так и работает страх. Он подкрадывается незаметно, приходит из темных уголков твоей души, в которые ты предпочитаешь не всматриваться. Но чем больше ты пытаешься не обращать на него внимания, тем глубже он запускает в тебя свои когти. Пока ты не начинаешь не просто бояться – пока этот страх не сокрушает тебя.

Хадсон заслуживает, чтобы кто-то заглянул в эту темноту вместе с ним.

– Возьми это, – говорю я, потому что сегодня вечером не склонна к милосердию. К тому же я давным-давно отказалась от всякого намека на осторожность с этим вампиром. И если он не знал этого раньше, то наверняка знает теперь.

– Почему ты это делаешь? – Его голос срывается.

– Я уже говорила тебе почему. Вопрос состоит только в том, почему ты не хочешь поймать меня на слове?

– Я не… – Он пятится.

– Да, ты этого хочешь, – перебиваю его я, следуя за ним в темноту.

На этот раз он не отстраняется, и я воспринимаю это как доказательство того, что мне нужно придвинуться к нему еще ближе. Затем я провожу большим пальцем по его нижней губе, чтобы его рот приоткрылся.

Его клыки удлинились – теперь я вижу их, – и только это мне и было нужно, чтобы перейти к решительным действиям.

И вместо того, чтобы отстраниться, я делаю то, что жаждала сделать уже несколько недель. Нет, не недель, а месяцев. Я просовываю большой палец Хадсону в рот и прокалываю кожу на нем, надавив им на острый кончик вампирского клыка.

Когда моя кровь капает на его язык, его зрачки, и без того огромные, мгновенно расширяются еще больше, и он наконец дает себе волю.

Зарычав, он сжимает мои руки выше локтей и прижимает меня спиной к стене, так что теперь я смотрю на свирепого вампира, почти полностью утратившего контроль над собой.

Из-за меня. Из-за того, что я планировала сделать, из-за того, что я хотела сделать. Потому что только так я могу заставить Хадсона поговорить со мной откровенно.

Потому что только так я могу заставить его сделать то, что необходимо нам обоим.

И все же он медлит – и осторожничает, – чтобы проговорить:

– Скажи мне, если ты этого не хочешь.

– Я хочу этого, – отвечаю я и, проведя ладонями по его спине, запускаю пальцы ему в волосы.

Этот ответ и был ему нужен, этого ответа он и ждал – и едва я произношу последнее слово, как он наклоняется и кусает меня, издав звук, очень похожий на рев.

Его зубы прорезают мою кожу и мою вену, и я приникаю к нему. Когда он начинает пить мою кровь, это совершенно не похоже на предыдущие два раза, когда он кусал меня.

Теперь жар затрагивает не только мои нервные окончания – он охватывает меня всю, так что пылает каждый дюйм моего тела.

Электричество не просто покалывает мою кожу – оно пронзает меня.

Желание не просто возникает внизу моего живота – оно обрушивается на меня, как дубина. И это повторяется снова и снова, пока я не сжимаю волосы Хадсона и не обхватываю ногами его бедра.

А он продолжает пить долгими возбужденными глотками, от которых у меня перехватывает дыхание и бешено колотится сердце.

– Пожалуйста, – шепчу я, когда он наконец отстраняется и проводит языком по моей коже. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Но он уже покрывает поцелуями мое горло и пытается отодвинуть воротник моей ночной рубашки, чтобы спуститься ниже.

– Чего ты хочешь, Грейс? – спрашивает он таким низким голосом, что я с трудом разбираю его слова.

А может быть, дело не в этом, а в реакции моего тела, так что я могу сказать только одно:

– Я хочу большего. Я хочу тебя. Я хочу… все.

Хадсон стонет, и мне кажется, что его мозг тоже перемкнуло, потому что он замирает, как будто не знает, с чего начать, как будто он совершенно растерян.

Но затем он шепчет:

– Ты уверена? – И утыкается в чувствительную кожу за моим ухом, так что я понимаю, что он просто заботится обо мне – как всегда.

Вот только сейчас мне не нужно, чтобы он заботился обо мне – мне нужно, чтобы он мной овладел.

– Разумеется, уверена, – рычу я и, схватив его за волосы, откидываю его голову назад, так что наши взгляды встречаются. – Я хочу тебя, Хадсон Вега, – хочу больше, чем когда-либо чего-либо в своей жизни.

Пару секунд Хадсон ничего не говорит, не шевелится и, кажется, даже не дышит. Но затем он вдруг отодвигает нас обоих от стены и рывком снимает с меня мою ночную рубашку.

И покрывает поцелуями линию моего подбородка.

Лижет кожу за моим ухом.

Оставляет долгие поцелуи на моей ключице и сдвигается ниже.

И я запрокидываю голову и выгибаю спину, чтобы открыть ему путь.

Мы живем вместе, кажется, уже целую вечность. Мы наблюдали друг за другом много месяцев и ходили вокруг да около несколько недель. И после всего этого, после всех этих взглядов украдкой, от ощущения его рта на моей груди я словно воспламеняюсь. Его руки на моей коже – словно обещание, которое он наконец выполняет.

Но я тоже хочу касаться его, хочу ощущать его тело под пальцами, ладонями, губами. Я пытаюсь стащить с него футболку через голову, как он снял с меня ночную рубашку. Однако Хадсон не двигается с места. Его губы, его язык движутся по моей коже, но очевидно, что сам он не собирается раздеваться.

Когда я пытаюсь отстраниться, чтобы снять с него футболку, он рычит, и его губы ни на секунду не отрываются от моей кожи.

Это оставляет мне только один выход – потому что ждать хотя бы одну секунду не вариант. Я заглядываю внутрь себя, провожу рукой по своей платиновой нити и использую силу горгульи, чтобы разодрать его футболку.

Его глаза округляются, и он усмехается.

– Ты уже научилась управляться с этими своими нитями, – говорит он, сбросив с себя остатки футболки.

– А скоро научусь еще лучше, – отвечаю я, подумав о переплетении разноцветных нитей внутри меня. – Их так много. Мне придется учиться, чтобы разобраться в назначении каждой.

Его улыбка становится нежной:

– Я так рад, что ты не против наших уз сопряжения. Я опасался, что это расстроит или разочарует тебя.

Он снова опускает голову и вновь начинает целовать и лизать мою кожу, но я больше не чувствую этого, не чувствую его, потому что стараюсь понять, о чем он говорит.

Но не могу. Его слова кажутся мне лишенными смысла.

– Что ты сказал? – спрашиваю я, потому что наверняка неправильно расслышала его. Иначе и быть не может.

Он недоуменно смотрит на меня:

– Я сказал, что рад тому, что ты не расстроилась из-за того, что ты сопряжена со мной.

– Сопряжена с тобой? – ошарашенно повторяю я. – Мы сопряжены?

– Я думал, ты знаешь, – говорит он, и страсть в его глазах уступает место настороженности.

– Что ты имеешь в виду? – Я отталкиваю его, чтобы не чувствовать прикосновения его горячего твердого тела к моему. – Откуда я могу это знать?

– Это одна из тех нитей, на которые ты все время смотришь, – отвечает он, как будто это самая очевидная вещь на свете.

Это совершенно не так.

– Которая из них? – спрашиваю я и теперь уже начинаю злиться. И делу нисколько не помогает тот факт, что он продолжает смотреть на мое тело и явно думает о том, как целовать его, вместо того, чтобы обращать внимание на мои расстроенные чувства.

– Ярко-синяя. Ее трудно не заметить.

Он прав. Ее трудно не заметить. Я, разумеется, заметила ее, но это не значит, что я знала, что она собой представляет. И, когда до меня доходит, что он явно знает о ней уже некоторое время, меня охватывают разноречивые чувства – и совсем не положительные.

– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я, отодвинувшись, чтобы больше не стоять между ним и стеной. – Как давно ты знаешь?

Он молчит, и я начинаю выходить из себя.

– Так давно? – ору я. – Так давно, что ты даже не хочешь сказать мне, сколько времени прошло с тех пор?

– Недолго, тебя это устраивает? Я знаю это недолго.

– Недолго? – Я всплескиваю руками: – И тебе не приходило в голову, что ты должен сообщить мне об этом?

– С какой стати мне было сообщать тебе об этом? – огрызается он. – Ведь тебе явно было неинтересно говорить на эту тему.

– С чего ты это взял? Я несколько недель буквально вешалась тебе на шею, а ты только и делал, что игнорировал меня!

– Значит, ты так это называешь? – Он вскидывает одну бровь: – Ты заявляешь, что вешалась мне на шею?

– Я же сказала тебе, что хочу залезть на тебя как на дерево. По-моему, яснее некуда.

– Верно, ты это сказала, но ты же никогда не задумывалась, что может значить подобный настрой? Мысль о том, что ты можешь быть сопряжена со мной, казалась такой дикой и невероятной, что тебе даже не приходило в голову, что мы с тобой можем быть сопряжены. – Он с досадой запускает руку в волосы. – Как, по-твоему, какие чувства это у меня вызывает?

– Не знаю, – в тон ему отвечаю я. – Потому что ты никогда не говоришь мне, что ты чувствуешь.

– Не вешай мне лапшу на уши. Я никогда не говорю тебе об этом, потому что ты не желаешь этого знать.

– Да ну? – Я складываю руки на груди. – Пожалуйста, о, великий Хадсон Вега, скажи мне, что ты действительно чувствуешь ко мне.

Он прищуривает глаза:

– Мне это не нужно.

– Ну еще бы, – язвлю я. – С какой стати тебе об этом говорить, когда ты можешь использовать это, чтобы избегать разговора со мной.

– Выходит, теперь это моя вина? – изумленно спрашивает он.

– Ну не моя же, – саркастически парирую я. – Тебе надо сделать только одно – сказать мне, что ты чувствуешь ко мне, а ты не можешь этого сделать. И не хочешь.

– Я люблю тебя! – рычит он.

Глава 110

Ты нужен мне сегодня ночью

– Грейс –

Меня пронзает шок.

– Что ты сказал?

– Ты меня слышала, – отвечает он, придвигаясь ко мне. – Я не стану это повторять.

– Ты не можешь просто взять и сказать мне это…

– Могу – и еще как, – отвечает он. – И что ты теперь собираешься с этим делать?

Я понятия не имею, что я собираюсь с этим делать. Как я могу это знать?

Он смотрит на меня так пристально, что я понимаю, что должна ему что-то сказать, но я не могу. Потому что сейчас я могу думать только об одном – о том, что Хадсон любит меня. Хадсон Вега любит меня.

– У тебя нет ответа, не так ли? – насмешливо спрашивает он.

Но у меня есть ответ. Однозначно.

Потому что страх действует на нас обоих. Я боялась того, что возникало и росло между нами, как этого боялся и он сам. Но я больше не боюсь. И он достоин это знать.

И я обхватываю его затылок и притягиваю его рот к своему.

Он удивленно вскрикивает, но мне на это плевать. Я прикусываю его нижнюю губу и сосу ее, пока он не издает стон.

Желая ощутить его вкус на моем языке, я царапаю зубами его плечо, затем его грудь.

Я глажу ладонями его спину, упиваясь твердостью его теплых мышц.

Я покрываю поцелуями линию его подбородка, затем целую его шею, плечо, ключицу.

А затем, выгнувшись, прижимаюсь к нему, прося дать мне все, что он может мне дать.

И еще больше.

Хадсон стонет в ответ и опять поворачивает меня спиной к стене. Взяв меня за бедра, он осторожно опускает мои ноги на пол и при этом удостоверяется, что я стою твердо и не упаду.

– Что не так? – спрашиваю я, пытаясь опять обхватить его ногами.

Но он только улыбается, и его клыки блестят в мягком свете ночника. Затем он встает передо мной на колени и стягивает мои трусики вниз.

И внезапно его рот оказывается во всяких новых и интересных местах. А я и не подозревала, что могу испытывать такие ощущения.

Задыхаясь, я вцепляюсь в его плечи, пока он осыпает поцелуями мое тело.

– Тебе нравится? – спрашивает он, подняв голову, чтобы взглянуть на меня.

Я смеюсь, потому что происходящее куда больше того, что можно выразить словом «нравится». Но я этого не говорю – потому что не могу. За последние шестьдесят секунд губы и язык Хадсона полностью лишили меня дара речи.

Вместо этого я накрываю ладонью его щеку и улыбаюсь ему – надо думать, самой придурковатой улыбкой, какую только можно себе представить.

Но Хадсон явно не против. Он просто улыбается в ответ, обольстительно глядя на меня своими глазами с тяжелыми веками.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и, поскольку я по-прежнему лишена способности говорить, я просто издаю какой-то писклявый звук.

Видимо, этого ему достаточно, потому что он поднимает одну мою ногу и кладет ее себе на плечо. А затем начинает целовать меня так, что все мое тело превращается в расплавленную лаву.

Я пылаю. Мои кости растворились. Меня захватывают ощущения, заставляющие меня повторять имя Хадсона как мантру и прижиматься к стене, чтобы не осесть на пол.

Но в конце концов даже этой опоры оказывается недостаточно, и Хадсон обхватывает ладонями мои бедра и держит, вознося меня все выше и выше, туда, где нет ни слов, ни страха, ни прошлого, ни будущего.

А есть только наслаждение, захлестывающее меня словно цунами. И я тону в ощущениях, пока наконец все не начинает взрываться.

Но и этого недостаточно. Мне хочется большего. Я тяну его вверх, притягиваю к себе, чтобы стащить с него оставшуюся одежду, пока он медленно несет меня к кровати. Уже лежа на ней, я сую руку в тумбочку за тем, что положила туда после того случая в примерочной – на всякий случай.

Затем, воспользовавшись защитой, он припадает к моим губам, царапает клыками мою нижнюю губу, чтобы выступила одна капля крови, и тут же слизывает ее. Я все еще опьянена желанием, радостью и любовью, и он толкает нас обоих за край бездны и погружает в океан бесконечного наслаждения.

Глава 111

Астроном-любитель

– Хадсон –

Грейс что-то бормочет во сне и поворачивается, чтобы прижаться ко мне. Я обвиваю ее рукой и притягиваю к себе, одновременно взявшись за одеяло, которое она то и дело сбрасывает с себя.

Я накрываю ее им, затем убираю кудри, упавшие ей на лицо, и думаю, что, наверное, то, что я чувствую сейчас, и есть счастье.

Это чувство, которого я никогда прежде не знал – странная, переполняющая меня легкость. Оно заставляет меня улыбаться всякий раз, когда я вижу Грейс или даже просто думаю о ней, оно заставляет меня смеяться, когда она говорит или делает что-то нелепое – обычно только затем, чтобы подразнить меня.

Это странное чувство, но я наверняка сумею к нему привыкнуть, если смогу сделать так, чтобы Грейс не ушла из моей жизни. А я смогу, непременно смогу.

Грейс опять что-то бормочет во сне, и я наклоняюсь к ней, пытаясь разобрать ее слова, но тут она смеется, и я решаю, что это не имеет значения. Потому что похоже, что она тоже счастлива. И, возможно, из-за меня.

Вот вам еще одно необычное чувство.

Я жду, чтобы она сказала что-то еще или снова засмеялась, чтобы я смог увидеть, как в уголках ее глаз соберутся морщинки и ее щеки зальет розовый румянец, который мне так нравится. Пока мы жили в моей берлоге, я часто думал об этом румянце, представляя себе, каков он на вкус. Представляя себе, как я проведу губами по ее щекам и прошепчу слова, от которых она смущенно порозовеет.

Одна мысль об этом заставляет меня наклониться и легко поцеловать ее в щеку, просто чтобы проверить, не побудит ли это ее снова заговорить.

Оказывается, что нет, зато после этого она сбрасывает с себя простыню и пуховое одеяло, которыми я только что накрыл ее. За последние пару часов она делает это уже в третий раз, так что больше я ее не накрываю. Вместо этого я приподнимаюсь на локте и делаю то, что мне редко удается сделать, когда она бодрствует.

Я разглядываю все прелестные и сексуальные веснушки на тех местах ее тела, которые не прикрыты ночной рубашкой.

Их немало – крохотные пятнышки, россыпи которых виднеются на ее щеках и руках, на верхней части ее бедер и на плечах, – и они кажутся мне чем-то вроде секретов, которые мне предстоит разгадать.

Я опускаю голову и провожу губами по созвездию веснушек на внутренней части ее предплечья.

В ответ она только невнятно стонет и, повернувшись, утыкается лицом в подушку. Но это открывает мне доступ к веснушкам на задней части ее бедер, которые только и ждут, чтобы я медленно прочертил между ними линии кончиком пальца.

– Зачем ты трогаешь мои веснушки? – спрашивает она. Ее голос приглушен, потому что она по-прежнему лежит уткнувшись лицом в подушку, но, похоже, мое внимание не напрягает ее. Ей просто любопытно.

– Я их обожаю, – говорю я ей. – Это что-то вроде моей собственной маленькой вселенной, расположенной прямо здесь, на твоей коже. Кусочек тебя, которого могу касаться только я. Только я могу целовать его и любоваться им.

Она качает головой, но, когда я снова начинаю водить по ее веснушкам пальцем, она издает что-то вроде довольного мурлыканья. Это заставляет меня повторить движение.

Я уже начинаю думать, что у меня получится завести ее снова, – потому что она поворачивается, утыкается лицом в изгиб моей шеи и обвивает меня рукой, – но тут звонит будильник на ее телефоне.

Она тяжело вздыхает:

– Мне надо идти на работу.

– Ты могла бы сказаться больной, как это придется сделать мне самому, – предлагаю я. – И провести день в постели.

Я предлагаю это, потому что мне ужасно хочется провести этот день в постели с Грейс, но еще и потому, что после этой ночи было бы, как мне кажется, неплохо окончательно расставить все точки над «i». К тому же мне бы хотелось немного побаловать ее и удостовериться, что с ней все в порядке, ведь сегодня ночью был ее первый раз.

– Я бы с удовольствием, – отвечает она, – но вчера вечером Тиниати отпустила меня домой, когда магазин еще не был убран, потому что знала, что я устала. Было бы нечестно не прийти сегодня, когда я ей так нужна, чтобы развесить и разложить товар.

Я киваю, потому что понимаю, что она права. Но, когда я скидываю с себя одеяло, чтобы встать, она обвивается вокруг меня.

– Да, мне надо идти, но это не значит, что я собираюсь уйти прямо сейчас.

Ее слова вызывают у меня смех и радуют меня. Приятно знать, что ей так же не хочется покидать меня, как мне самому не хочется, чтобы она уходила.

– Давай пойдем куда-нибудь сегодня вечером, – предлагаю я. – Я могу сводить тебя в какой-нибудь шикарный ресторан, а потом мы могли бы послушать концерт на площади.

– Или мы можем остаться здесь – где нет солнца, – напоминает она мне. – Я закажу еду в номер, и мы поиграем в покер с раздеванием.

Черт возьми, поверить не могу, что я забыл. Это гребаное солнце убивает меня тем, что никогда не заходит. Это единственный недостаток жизни в Норомаре, если мы останемся здесь навсегда.

Грейс скучает по своим друзьям и родным, но у меня нет никого, по кому я мог бы скучать. Да, у меня есть Джексон, но трудно скучать по человеку, который пытался убить тебя – и который попытается снова, если ему представится такая возможность.

Мне здесь лучше – по очень многим причинам. У меня здесь есть друзья – те, кому я нравлюсь, кто мне доверяет и не считает, что я гребаный социопат. Одно плохо – они тут все вегетарианцы, и мне нечем питаться помимо крови девушки, которую я люблю.

Мне нравится пить кровь Грейс, и я был бы готов делать это каждый день, если бы не опасался ослабить ее. И если бы я мог не выходить из этого гостиничного номера. Но я должен из него выходить. Мне надо работать. Надо гулять с Дымкой. Я должен быть в состоянии строить новую жизнь с Грейс за пределами этих четырех стен, но солнце, которое почти никогда не заходит, здорово этому мешает.

– Эй, о чем ты задумался? – Она приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо. – Тебе что, не нравится игра в покер с раздеванием?

– Просто следующие несколько дней мне придется безвылазно торчать здесь, – фыркаю я.

– Знаю. И сожалею об этом. – Она утыкается носом в мою шею – пытаясь утешить меня. – Но я не жалею о том, что ты пил мою кровь.

– Ты уверена? – бормочу я, запустив пальцы в ее волосы.

Она смеется, будто думает, что я шучу:

– Мне понравилось все, что происходило в этом номере сегодня ночью. Очень понравилось. И особенно это.

– В самом деле? – Я поднимаю голову, чтобы лучше видеть ее лицо. Потому что непохоже, что она просто пытается успокоить меня. Непохоже, чтобы она чувствовала себя грустной, потому что чего-то лишилась – напротив, и ее голос, и выражение лица говорят о том, что ей хочется все повторить. Это нисколько не напрягает меня, ведь желать Грейс так же естественно для меня, как дышать.

Это то, без чего я не могу обойтись.

– Да, – говорит она с придыханием. И, накрыв мою щеку ладонью, смотрит мне в глаза: – Ты же знаешь, что я люблю тебя, да?

Я сглатываю ком в горле:

– Да, теперь знаю.

И мы улыбаемся друг другу, улыбаемся улыбкой, которая говорит все, что могут сказать друг другу двое влюбленных – и тут я впервые чувствую, как она сжимает нить наших уз сопряжения. И меня так переполняет любовь к этой девушке, что я чувствую головокружение.

Я подаюсь к ней, чтобы поцеловать ее, но едва мои губы касаются ее губ, как ее будильник звонит во второй раз.

Грейс тяжело вздыхает:

– Мне правда надо идти. – Но затем она целует меня так, что я начинаю с еще большим нетерпением ждать, когда она вернется домой.

Отстранившись, она бросается в ванную, чтобы по-быстрому принять душ. И десять минут спустя натягивает одежду на свое влажное тело, одновременно носясь по комнате и собирая все, что ей нужно для похода на работу. Обувь, заколку для волос, бумажник.

– Я возьму с собой Дымку, – говорит она и наклоняется, чтобы подхватить маленькую тень. – Она сможет подружиться с покупателями, и я могу сводить ее на обед в ресторан – если она будет вести себя хорошо.

Для пущей убедительности она устремляет на тень предостерегающий взгляд, и Дымка отвечает ей тем же. Я просто смеюсь и качаю головой. Когда-нибудь Грейс и Дымка станут лучшими подругами. Но это точно произойдет не сегодня.

– С ней все будет в порядке, – говорю я, гладя Дымку по голове. – Не так ли, моя девочка?

Дымка радостно обвивается вокруг меня, но тихонько скулит.

– С нами обеими все будет в порядке, – уточняет Грейс. – Не так ли, Дымка?

На этот раз тень фыркает, затем обвивается вокруг моей шеи – это ее версия объятий – и несется к двери.

Грейс усмехается и закатывает глаза:

– Это прогресс, да? Пусть это и маленькие шажки, но все-таки прогресс.

Она выходит из комнаты, и вместе с ней уходит весь мой мир.

Тяжело вздохнув, я снова ложусь на кровать и начинаю уныло считать, сколько часов должно пройти, прежде чем я смогу выйти из гостиницы, не убив себя.

Много часов, отвечаю себе я. Слишком много. И я ничего не могу с этим поделать.

Глава 112

В ожидании дракона

– Грейс –

Следующие три недели до Фестиваля Звездопада пролетают в калейдоскопе из тренировок, планирования и дальнейших попыток построить жизнь с Хадсоном. Мы с ним ужинаем в ресторанах, ходим в библиотеку и иногда захаживаем в маленький любительский театр на другом конце города.

А иногда остаемся в номере и познаем друг друга.

К плюсам можно отнести то, что Хадсон чувствует себя намного лучше с тех пор, как он начал регулярно пить мою кровь, делая это по пятницам, чтобы не пропускать занятия в школе.

Что касается дракона – и фестиваля, – то мэр наконец сообщил горожанам, что на этот раз фестиваль будет отложен до тех пор, пока мы не разберемся с драконом.

Как ни странно, абсолютно никому и в голову не приходит, что мы можем потерпеть поражение, и, похоже, никто не расстроился, что пропустит фестиваль. Когда мы ходим по городу, люди хлопают меня по спине, ободряют нас или дают нам советы. Даже трубадуры регулярно приходят на наши тренировки и помогают нам практиковаться. Оказывается, Луми имеет большой опыт в сценических боях, и, хотя это не то же самое, что настоящий бой, это все же кое-что.

Это хотя бы дает Хадсону – который здорово дерется и без своих магических способностей – какого-никакого спарринг-партнера. К нам в гостиницу также часто заходит Тиниати с новыми идеями, а Нияз кормит нас всех. Время от времени нас с Хадсоном проведывает даже Суил.

Но сейчас начало новой недели, вечер перед Фестивалем Звездопада, и мы все немного на взводе.

Час поздний, такой поздний, что таверна при гостинице закрыта и горожане давно спят. Не спим только мы с Хадсоном, трубадуры, Нияз и Тиниати. Мы сидим за огромным столом в середине зала, когда в таверну входит мэр.

– Всем привет! – Он входит с таким уверенным видом, будто он здесь хозяин, одетый в кричащие брюки клеш и ярко-красную ковбойскую рубашку, отделанную кожаной бахромой.

Сидящий рядом со мной Хадсон давится, но я не поворачиваюсь к нему, потому что знаю – если я посмотрю на него, то не смогу удержаться от смеха, ведь он говорил о таких несуразных разноцветных клешах еще несколько недель назад.

– Привет, Суил, – говорит Нияз и заходит за барную стойку, чтобы налить ему выпить. Эта выпивка фиолетовая – ну еще бы, – и в ней плавают ломтики фруктов. Когда он придвигает бокал к Суилу, тот выпивает его одним большим глотком.

– Ты не мог бы принести мне еще один? – спрашивает Суил и толкает бокал в сторону, так что тот скользит по барной стойке, пока хозяин гостиницы не ловит его. Затем мэр подходит к свободному стулу рядом со мной, садится на него и кладет ноги на стол.

– Итак, как продвигается дело? – спрашивает он. – Вы готовы к встрече с драконом?

– Да, они готовы, – отвечает Тиниати, собрав свою сумку и обняв меня. – Мне надо идти домой – мой муж не может уложить детей в одиночку. А им надо хорошо выспаться перед Фестивалем Звездопада.

– Погодите! – растерянно говорю я. – Вы же не собираетесь выпускать их из дома? Что, если этот дракон…

– О, конечно, нет! Но если фестиваль состоится на второй день – после нападения дракона, – то мы сможем пойти на него.

Я киваю, вспомнив, что мэр пообещал всем, что после того, как дракон будет побежден, такое световое шоу, какого они никогда еще не видели. Так он решил компенсировать отмену фестиваля. Собственно говоря, мы с Хадсоном даже подумали – если все пройдет хорошо – полюбоваться на фейерверк с крыши часовой башни.

– Значит, все будут сидеть по домам? – спрашивает Луми, нервно барабаня пальцами по столу. – Я очень надеюсь, что никто не выйдет на улицы.

– Мы предупредили всех – даже туристов. – Суил пожимает плечами: – Но мы ничего не можем поделать с теми, кто не захочет прислушаться к нашему совету.

– Вообще-то можете, – возражает ему Хадсон, и его голос полон иронии. – Вы же мэр. Вы можете ввести обязательный комендантский час.

– Да, я пытался это сделать. – Суил небрежно машет рукой: – Но городской совет проголосовал против. Они заявили мне, что шансы на то, что двое наших уважаемых новых граждан позволят дракону проникнуть в город, крайне малы. Мне было достаточно трудно убедить их отменить и сам фестиваль, поскольку большинство не верят, что эта драконша вообще вернется после того, что Грейс и Хадсон сделали с ней в прошлый раз.

Судя по его тону, он не так уж расстроен тем, что городской совет с ним не согласился. Более того, похоже, он заранее злорадствует, поскольку, если что-то пойдет не так, он сможет потом еще долго упрекать в этом. Но, когда он бросает взгляд на меня и видит, что я пристально смотрю на него, он сокрушенно качает головой и напускает на себя недовольный вид, который ничуть не убеждает меня.

Повернувшись к Хадсону, я вижу, что он думает о том же. Мне становится немного не по себе, и я начинаю гадать, не кроется ли за всем этим нечто такое, о чем мы не знаем. Но, с другой стороны, так ли важно, есть ли у мэра конфликт с городским советом или нет? То есть да, поскольку мы теперь жители Адари, в долгосрочной перспективе это могло бы создать для нас неудобства, – но для достижения нашей нынешней цели, состоящей в том, чтобы убить второго дракона, это не имеет значения.

Во всяком случае, если мы найдем способ удержать людей от выхода на улицы и тем самым избежать жертв. А за последние три месяца мы постарались выработать такой план, чтобы все остались в безопасности.

– А что, если городской совет прав? – спрашивает Оребон. – Что, если мы сделаем все это, а дракон не прилетит?

– Дракон прилетит, – говорит мэр.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю я, прищурив глаза.

– Дракон прилетит, – повторяет Суил тоном, не терпящим возражений. – Я точно это знаю. Мы должны сделать только одно – убить его, когда он вернется.

Говоря «мы», он явно имеет в виду нас с Хадсоном и наших друзей, а не себя самого, но я не стану придираться к словам.

Честно говоря, хоть он и волшебник, вряд ли от него был бы какой-то толк. За все это время он не проявил никаких магических талантов, так что мы с Хадсоном даже в шутку предположили, что званием «волшебника времени» он наделил себя сам, как и званием «мэра». Либо так и есть, либо его магия действует только на его гардероб.

Мы тратим еще несколько минут, обговаривая детали нашего плана, чтобы удостовериться, что мы подготовились максимально хорошо. Затем, когда все уходят, мы с Хадсоном начинаем подниматься в наш номер.

Идя по лестнице, мы не разговариваем, потому что говорить не о чем. Мы не говорим и о схватке с драконом, хотя можем думать только об этом.

Но когда мы поднимаемся на наш этаж, я смотрю в окно в конце коридора. В Норомаре закат может длиться часами, и я с удовольствием наблюдаю за тем, как солнце начинает медленно садиться впервые за три месяца.

– Красиво, правда? – тихо говорит Хадсон.

Я вздыхаю:

– Да, красиво. Но плохо, что мысль об этой красоте напоминает мне, как я была залита драконьей кровью.

– Будем надеяться, что на сей раз мы этого не допустим. – В его тоне нет ни капли беспечности, и видно, что он очень серьезно относится к тому, что нам предстоит завтра.

И неудивительно – ведь сама я настроена так же.

– Да, будем надеяться.

После того как мы входим в наш номер, я быстро принимаю душ, а когда возвращаюсь в спальню, Хадсон уже лежит в кровати и улыбается при виде меня.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но это нелегко, ведь я ужасно боюсь, что завтра погибнет еще один человек, которого я люблю. К глазам подступают слезы, но я смаргиваю их. Я не стану плакать. Не стану.

– О, Грейс. – Хадсон садится и, как только я ложусь, обвивает рукой мою талию и нежно притягивает меня к себе, пока моя спина не прижимается к его груди. – Что я могу сделать? – спрашивает он, и в его голосе звучат успокаивающие нотки.

Прежде чем я успеваю ответить, Дымка встает со своего места на полу, ворча направляется в ванную и захлопывает за собой дверь.

– Да, она определенно умеет донести свою точку зрения, – замечает он.

– Это точно.

Он убирает с моего лица кудри:

– Ты мне не ответила. Что мне для тебя сделать?

– Ничего, – чуть слышно говорю я. – Ничего не надо делать. Я в порядке.

Он не отвечает – вероятно, потому что пытается придумать, как подипломатичнее сказать мне, что, судя по моему виду и тону, я точно не в порядке. Правда, он и сам выглядит не лучшим образом, так что, возможно, дело не в этом.

В конечном итоге он просто продолжает прижимать меня к себе, гладя мою руку. Затем говорит:

– Стало быть… ты беспокоишься из-за того, что произойдет завтра?

– Если под «беспокоишься» ты подразумеваешь «охвачена ужасом», то да, я беспокоюсь.

Я чувствую, как он улыбается, припав губами к моей щеке:

– Я тоже беспокоюсь.

– Чушь, – фыркаю я. – Ты ничего не боишься.

– Это не так. – Его улыбка гаснет.

– За все время, что я тебя знаю, я никогда не видела, чтобы ты боялся. Я видела тебя в ярости, это точно. Видела тебя озабоченным. Но чтобы ты боялся? Нет, такого я не видела никогда.

– Тогда ты наблюдала за мной не очень-то внимательно, потому что несколько раз я был в ужасе, – говорит он.

Я смотрю на него с прищуром, вспоминая все время, которое мы провели вместе. Затем спрашиваю:

– И когда это, по-твоему, было?

– Это происходило всякий раз, когда мне казалось, что я могу тебя потерять, – отвечает он.

– Хадсон. – Я поворачиваюсь к нему, беру его лицо в ладони и целую, вложив в этот поцелуй всю свою любовь и весь свой страх.

Он почти сразу отстраняется:

– Не делай этого.

– Не делать чего?

– Не целуй меня так, будто это в последний раз, – шепчет он. Я вижу, что в его глазах стоят слезы, и от потрясения у меня обрывается сердце. Хадсон не плакал с тех пор, как был ребенком, и я не хочу, чтобы сегодня это изменилось.

Поэтому на всякий случай я прижимаюсь к нему, хлопаю ресницами и, чудовищно изображая французский акцент, говорю:

– Скажите мне, месье, как мне вас поцеловать? Как именно вы хотите?

Секунду он просто смотрит на меня, как будто я слишком много выпила. А затем начинает смеяться, как я и хотела.

Когда он наконец замолкает, я все с тем же акцентом продолжаю:

– Вы не ответили мне, месье.

На этот раз он просто качает головой и отвечает:

– Искренне. От души.

Это самая лучшая идея из всех, которые я слышала за день. Так что именно это я и делаю.

Глава 113

Сюрприз за сюрприз

– Хадсон –

Грейс, Дымка и я выходим из гостиницы примерно за три часа до захода солнца. Нам надо дойти до ворот и оттуда до того места, где мы решили сразиться с драконом – достаточно далеко от Адари, чтобы обезопасить горожан. Трубадуры предложили встретить нас там и помочь вести бой, – но пока что у нас есть время, чтобы немного погулять и насладиться тишиной перед надвигающейся бурей.

Едва мы выходим, Дымка бросается вперед, чтобы исследовать окрестности, оставив меня и Грейс, так что мы просто гуляем по мощенным булыжником улицам и гадаем, как все пройдет.

– Тут так красиво, – замечает Грейс, оглядывая балконы с цветами в ящиках и фиолетовыми вьюнками, оплетающими кирпичные фасады. Задрав голову, она медленно кружится, чтобы ничего не пропустить, и я смотрю на нее с восхищением.

Несмотря на всю тяжесть испытания, которое нависло над нами, сейчас, в эту пору ранних сумерек, когда на ее коже играют блики разноцветных фонариков, она невероятно прекрасна. На ее лице играет сияющая улыбка, глаза полны восхищения. Даже немногочисленные веснушки, которые так нравятся мне, словно танцуют на ее щеках и переносице с каждым движением ее тела.

И, когда она берет меня за руку, притягивает к себе и целует, мне кажется, что я еще никогда не был так сильно в нее влюблен.

Моя сильная лучезарная энергичная пара, не пасующая ни перед чем, всегда смелая, всегда полная сострадания. Даже теперь, когда мы готовимся к тому, что, как мы оба знаем, может стать бойней, она полна решимости сделать все, что будет необходимо. И вместе с тем она даже в эту минуту находит время, чтобы любоваться окружающей красотой.

Как я могу ее не любить?

Как я могу не желать ее вечно?

Она – дар, преподнесенный мне вселенной, и, если у меня будет она и больше ничего, я буду удовлетворен. И все равно буду считать, что мне невероятно повезло.

– Почему ты так смотришь на меня? – спрашивает она, когда наши взгляды встречаются.

– Просто я благодарен судьбе.

Она поднимает брови:

– Нам предстоит самая опасная схватка в нашей жизни, а ты чувствуешь себя благодарным судьбе?

– Да, я понимаю, что это странно. – Я достаю цветок из одной из украшающих площадь цветочных гирлянд. И, протянув его ей, говорю: – Я знаю, что это не венок…

Ее глаза затуманиваются:

– Это для меня?

– Нет, для Дымки, – прикалываюсь я. – Она стоит за тобой.

Грейс закатывает глаза:

– Отдай мне мой цветок.

– Я же тебе сказал – он предназначен для…

Она выхватывает цветок из моей руки и втыкает его в свои кудри над левым ухом.

– Если ты дотронешься до него, я сломаю тебе руку.

– Было бы нелегко сражаться с драконом одной рукой.

– Тогда ты знаешь, что должен делать, не так ли? – В ее тоне звучит жеманство, но ее взгляд – это грозный взгляд богини войны, которая не склонится ни перед кем из мужчин.

– Я от тебя без ума.

Она улыбается:

– Так и должно быть. – Затем берет меня за руку и тянет за собой.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– У меня есть для тебя сюрприз.

– В самом деле?

Она смеется:

– Не смотри на меня так. Это не тот сюрприз, о котором ты подумал.

– Я же могу мечтать, правда? – Но я всего лишь дразню ее, и она это знает, хотя и картинно закатывает глаза.

Она тянет меня за собой через всю площадь – мимо закрытых тележек с едой, темных торговых палаток и опустевшей беседки.

Грейс ускоряет шаг.

– Уже почти стемнело.

Поскольку этот сюрприз, судя по всему, важен для нее, я тоже начинаю идти быстрее. Затем застываю, когда вижу, куда она привела меня. К часовой башне.

– Что ты задумала? – спрашиваю я.

Она улыбается обольстительной улыбкой:

– Думаю, тебе придется зайти внутрь вместе со мной, если ты хочешь это узнать.

– У меня есть идея получше. – Я сажаю ее себе на спину.

– Как в старые добрые времена? – спрашивает она.

– И в новые, – отвечаю я.

Мы добираемся до крыши, когда до захода солнца остается час. Я вижу расстеленное одеяло, усыпанное цветами, и ведерко со льдом, в которое она поставила бутылку дорогой минеральной воды.

– Грейс… – говорю я, и тут начинается светопреставление.

Глава 114

Сигнальные огни

– Грейс –

Я едва удерживаюсь от крика, когда в город влетает драконша.

Мы не ожидали, что она явится так рано, и думали, что до ее появления есть еще несколько часов. Ведь мэр твердил, что драконы времени нападают только в темноте, а солнце еще не зашло!

Драконша летит прямо к центру города и изрыгает пламя на беседку, вокруг которой крутится жизнь города. Огонь охватывает ее крышу, перекидывается на стены, и к небу валит дым.

К счастью, улицы безлюдны, но Хадсон все равно без колебаний бросается в бой. Он спрыгивает с часовой башни вниз на мостовую и сразу же начинает переноситься к беседке.

Я следую за ним, приняв обличье горгульи и спрыгнув с крыши, и мои крылья легко несут меня туда, куда ринулся он.

Что он собирается делать?

У нас есть оружие и веревки, которые мы спрятали на опушке леса за городом, так почему же он не пытается гнать эту тварь туда?

Драконша пролетает мимо меня, и я вижу, какая она большая. Должно быть, она моложе, чем мы думали, потому что за последние три месяца она явно подросла. И еще как. Пожалуй, после нашей прошлой встречи ее размер увеличился вдвое, а ведь она уже тогда была почти втрое крупнее дракона, которого мы убили.

Как же нам справиться с ней?

– Что случилось? – кричит Оребон, бегущий по улице подо мной с мечом в ножнах, колотящим его по бедру.

– Что ты тут делаешь? – в панике кричу я. – Ты же должен быть в укрытии! Нет, Оребон, нет, ты должен спрятаться, чтобы оберегать Амиани!

Но Оребон только качает головой и вопит:

– Именно таким образом мы и оберегаем Амиани. И вообще всех, кто важен для нас.

Тут до меня доносятся крики Луми и Кауамхи, и я наконец понимаю, что заставило Хадсона броситься туда без оглядки и что имел в виду Оребон.

Потому что я вижу ее – Дымку, – она стоит рядом с беседкой, совершенно неподвижно, и вопит что есть силы. И драконша летит прямо на нее.

Но когда зверь уже готовится сцапать Дымку, ее подхватывает Хадсон и переносится прочь, и драконша издает недовольный вопль.

Развернувшись, чтобы устремиться за ним, она выпускает огромную струю огня, которая за пару секунд сжигает две тележки с едой.

– Если оружие драконов – это огонь, то не следует ли нам постараться нейтрализовать его? – предложил Луми, когда мы в очередной раз обсуждали наши планы, и сейчас я начинаю лихорадочно искать глазами ближайший огнетушитель из тех, которые городской совет по предложению мэра согласился разместить по всему городу – на всякий случай.

Я замечаю его возле скамейки футах в пятидесяти от того, что осталось от тележек с едой, и бросаюсь к нему, но первым до него добегает Оребон. Он хватает его и начинает тушить очаги, чтобы огонь не распространился дальше.

Я поворачиваюсь к площади, ища глазами Хадсона, но оказывается, он уже вернулся на крышу часовой башни, где посадил Дымку на одеяло, которое я расстелила для нас двоих.

Затем он снова спрыгивает вниз и устремляется ко мне, пока дракон делает в воздухе еще один круг.

Я встречаюсь с ним почти сразу, потому что переносится он практически мгновенно.

– Прости! – говорит он прежде, чем я успеваю наорать на него за то, что он меня не предупредил. – Я не мог допустить, чтобы она погибла.

– Конечно, не мог, – соглашаюсь я, но обещаю себе, что еще наору на него за то, что он так меня напугал. – Что же нам теперь делать?

Прежде чем Хадсон успевает произнести хоть слово, дракон испускает визгливый вопль и, сложив крылья, пикирует прямо на трубадуров, которые бегут к воротам.

Но им ни за что не удастся туда добежать.

Глава 115

Заключительная часть сделки

– Грейс –

– Какого черта хочет эта драконша? – спрашивает Хадсон. – Какая же она гнусная.

И он переносится опять, прямо к нашим друзьям. Но, похоже, Луми, Оребон и Кауамхи уже поняли, что у них не получится выбраться из города, поэтому они ныряют в одну из гигантских палаток, воздвигнутых на тот случай, если завтра все же будет дано разрешение провести фестиваль.

Но драконша, видимо, замечает их и вместо того, чтобы пролететь над палаткой, складывает крылья и пролетает сквозь нее, разодрав ее на куски и разбросав в стороны все, что в ней было, в том числе и наших друзей.

– Боже, – шепчу я и ускоряюсь. Складывается впечатление, что она знает все наши планы и наши слабые места – и использует это знание против нас. Я не знаю, как такое возможно, но она явно намного умнее, чем мы думали. И это вызывает особый страх.

Теперь, когда она разодрала эту палатку в клочья, драконша обдает все это место потоком огня, будто хочет сделать так, чтобы нам негде было спрятаться.

Увидев, как сгорает палатка, кто-то выбегает из ближайшего дома с огнетушителем в руках. Это женщина с длинными темно-русыми волосами, и я с бешено колотящимся сердцем кричу:

– Беги обратно в дом!

Но уже поздно. Драконша пикирует и, схватив женщину зубами, сжимает свои мощные челюсти.

Слышится хруст костей – жуткий звук, который я буду помнить до конца моих дней.

Я истошно кричу, охваченная ужасом, и на секунду у меня подгибаются колени. Я падаю на землю, как и эта женщина, которую зверь выплевывает, мотнув головой.

Эта женщина мертва, она умерла еще до того, как упала на землю. И мы ничего не можем с этим поделать. Все наши планы потерпели крах.

Я торопливо встаю на ноги, собираясь попытаться добраться до нее, но прежде чем я успеваю сделать хотя бы шаг, драконша хватает когтями Луми и опять начинает взлетать.

Оребон бросается бежать, крича и зовя своего друга, но Хадсон добирается до драконши первым и, подскочив на десять футов в воздух, хватает ее за хвост. Она вопит, изо всех сил мотает хвостом, но он держится крепко.

Но даже Хадсон не может делать это вечно, и драконша взлетает все выше, а я могу думаю только об одном – что будет, когда они оба упадут?

Глава 116

Отрывая чешую

– Хадсон –

Как там говорится в цитате Эйнштейна, которая когда-то была так популярна в соцсетях? «Безумие – это делать одно и то же снова и снова и ожидать при этом иного результата»? Наверное, мне следовало вспомнить эти слова до того, как я запрыгнул на еще одного гребаного дракона. Потому что нахрапом эту драконшу не взять. Она огромная, разъяренная и полна решимости избавиться от меня.

В обычных обстоятельствах я бы с удовольствием пошел ей навстречу, но она также полна решимости сбросить вниз Луми, а я не могу этого допустить. Так что я делаю то единственное, что могу, пока она изо всех сил мотает хвостом, стараясь скинуть меня, так что меня начинает тошнить.

Я прижимаюсь всем телом к ее хвосту, стараясь как можно крепче обхватить его руками и ногами, и быстро ползу по нему вперед. Но получается у меня медленнее, чем я бы хотел.

Тем временем Луми пытается высвободиться из драконьих когтей, но мы летим слишком высоко, так что, если он разожмет когти или драконше надоедят его попытки и она уронит его, он наверняка разобьется насмерть.

А значит, мне надо торопиться. И надеяться, что я тоже не упаду вниз.

Но это легче сказать, чем сделать, поскольку этот гребаный хвост покрыт чешуей с острыми краями, и мне приходится быть чертовски осторожным, чтобы ненароком не кастрировать себя.

К тому времени, когда я наконец добираюсь до верхней части хвоста, мне хочется блевать. Я на миг замираю, чтобы сориентироваться – и подавить тошноту. Я мысленно прикидываю расстояние между верхом хвоста драконши и ее когтями, в которых она держит Луми. И решаю, что я смогу добраться до него одним прыжком.

Я не позволяю себе думать о том, что будет, если я промахнусь. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы переместиться на нижнюю часть драконьего хвоста – и должен сказать, что я никому бы не порекомендовал ни такое положение, ни такой вид.

Поняв свою ошибку, я очень осторожно и с большим трудом перемещаюсь на боковую сторону хвоста этой твари.

Теперь я держусь за него одной рукой и одной ногой. Значит, как только она опять начнет с силой махать хвостом, я точно свалюсь, если не придумаю что-нибудь в самое ближайшее время.

И тут, будто прочтя мою мысль, драконша начинает размахивать хвостом. Я начинаю соскальзывать с него, как и опасался, и едва успеваю схватиться за одну из ее чешуек.

Эти штуки очень остры, особенно если твоя кожа не защищена тканью джинсов, и край чешуйки разрезает кожу на моей ладони. Мою руку заливает кровь, так что держаться мне становится в сто раз труднее – и это если не принимать в расчет боль.

Но ставка слишком высока, чтобы я мог отпустить край этой чешуйки. Поэтому я просто стискиваю зубы и, продолжая крепко держаться, жду возможности осуществить свой план.

И она наконец представляется мне, когда драконша облетает часовую башню и, чтобы не наткнуться на острые шпили, подбирает когтистые лапы, в которых зажат Луми.

Сейчас я максимально близко к нему, но понимаю, что у меня есть всего несколько секунд, чтобы воспользоваться этой близостью. Как только мы обогнем район высоких зданий, драконша снова опустит свои лапы, и возможность добраться до Луми будет упущена.

Поэтому я не даю себе времени на то, чтобы подумать, что может пойти не так, а отпускаю чешуйку и, изо всех сил оттолкнувшись от хвоста драконши ногой, пролетаю около восьми футов до ее лап. И до Луми.

Пытаясь за что-нибудь ухватиться, я вцепляюсь здоровой рукой в рубашку Луми и крепко держусь за нее.

Луми вопит, когда я врезаюсь в него и начинаю скользить вниз, но он тоже пытается за что-то ухватиться – за какую-то часть меня.

Он хватается за запястье моей порезанной руки и сжимает его с удивительной для такого тощего парня силой. И вот я повисаю в воздухе, словно летя на параплане, только вместо параплана у меня гребаный дракон.

– Что мы будем делать? – вопит Луми, стараясь перекричать шум ветра в ушах.

Части меня хочется сказать, что я понятия не имею, но вряд ли такой ответ будет воспринят с восторгом. К тому же сейчас мы можем сделать только одно – прыгнуть и молиться о том, чтобы приземлиться на что-то мягкое.

Но у нас будет только один шанс, так что мне надо следить за тем, чтобы не прыгнуть слишком рано или слишком поздно. Честно говоря, думаю, наилучший вариант – это приземлиться на одну из палаток, расставленных на площади. Это нужно, чтобы смягчить падение, и тогда я смогу доставить Луми к земле так, чтобы он не пострадал.

Значит, надо сделать так, чтобы когти разжались в нужный момент. А если учесть, что в прошлый раз мне пришлось туго, все это может закончиться весьма и весьма паршиво.

К тому же, чтобы разжать когти, мне нужны обе руки, а сейчас только их хватка удерживает меня от того, чтобы рухнуть вниз. Их хватка, а также Луми, который крепко сжимает мое запястье.

Драконша опять приближается к площади, а значит, мне необходимо быстро что-то придумать. Очень надеюсь, что Грейс не решит прилететь сюда, чтобы попытаться выручить меня. Мне совсем не хочется, чтобы драконша поранила ее или подожгла, если Грейс будет находиться не в той своей ипостаси, которая состоит из сплошного камня. Если это случится, боюсь, я сожгу весь этот гребаный город дотла, лишь бы добраться до этой чертовой твари.

Я начинаю медленно перемещать руку вдоль когтя к суставу драконьей лапы и тут замечаю кинжал Луми, висящий в ножнах на его поясе. Мы с Грейс предложили, чтобы все горожане вооружились мечами – одним или двумя, – но Луми заартачился, сказав, что ему хватит и кинжала.

Тогда я подумал, что это непредусмотрительно с его стороны, но сейчас понимаю, что я еще никогда в жизни так не радовался чьему-то упрямству. Потому что этот кинжал поможет спасти наши гребаные жизни.

Подлетая к той части площади, где находятся палатки – и где все еще остаются очаги огня, – драконша увеличивает скорость. Понимая, что я могу упустить эту возможность, и не зная, выдержит ли моя скользкая от крови рука еще один круг по городу, я кричу Луми, чтобы он держался за мое запястье максимально крепко.

В этой ситуации я могу сделать только одно – совершить прыжок в неизвестность, надеясь, что я приземлюсь в таком месте, которое поможет нам не разбиться насмерть.

Глава 117

От дымки с любовью

– Хадсон –

Последние пять минут я что есть сил держался за рубашку Луми, и у меня не сразу получается убедить мозг разжать хватку. Когда мне это наконец удается, я подтягиваюсь и выхватываю кинжал Луми из ножен.

Я смотрю, как драконша приближается к палаткам. Сейчас или никогда, говорю я себе и кинжалом бью ее по лапе.

– Держись! – кричу я и радуюсь, когда Луми обхватывает мою талию, и обе мои руки оказываются свободны.

Драконша кричит от боли, и мы начинаем падать. Но вместо того чтобы испугаться и улететь, она приходит в ярость и изрыгает струю огня, которая сжигает все палатки, в том числе и ту, на которую я собирался приземлиться. Ну еще бы.

– Новый план, – кричу я Луми, пока мы летим вниз.

– У тебя есть план? – кричит он в ответ, заглушая шум ветра.

– Вообще-то нет, – признаюсь я и, пока Луми продолжает цепляться за меня, стараюсь перевернуться в воздухе. Моя цель заключается в том, чтобы приземлиться первым и послужить для него чем-то вроде подушки. Это не лучший план, и я знаю, что переломаю себе кости, но я не могу допустить, чтобы он погиб.

Самое худшее – это не падение, а отскок, напоминаю я себе, хотя по-прежнему считаю, что это чушь. И готовлюсь…

Внезапно прямо в нас врезается Грейс, летящая со скоростью, наверное, сто миль в час. Мы отлетаем в сторону, но она тут же догоняет нас и обвивает меня руками.

– Вас подвезти? – спрашивает она.

– Спасибо, Грейс, – говорит Луми, хотя вид у него такой, будто его сейчас вырвет.

Я боюсь, что его вырвет на меня, но он каким-то образом ухитряется сдержать рвоту до тех пор, пока мы не достигаем земли. Но как только его ноги касаются травы, он, спотыкаясь, отбегает в сторону и блюет за ближайшей скамейкой.

И неудивительно – ведь он едва не погиб.

Правда, положение у нас и сейчас чертовски опасное, поскольку драконша охвачена такой яростью, какой я у нее еще не наблюдал. Она сжигает все на своем пути, и я начинаю опасаться, что к утру от города ничего не останется, если мы срочно что-то не предпримем.

В этом буйстве одно хорошо – относительно хорошо, – повернувшись в воздухе, она замечает Грейс и меня. И, обнаружив нас, устремляется прямо к нам, как ракета с тепловой системой самонаведения.

– Лети! – кричу я Грейс, потому что это лучший способ увести эту тварь из города и подальше от людей в нем.

– Уже! – кричит она и взмывает в воздух. Надо заставить эту драконшу думать, что она может поймать нас, чтобы она продолжала заниматься нами и не пыталась найти мишень полегче. Такую, например, как бедняга Луми, который в эту минуту прячется под парковой скамейкой, возле которой его только что вырвало.

Решив сделать все, чтобы драконша не атаковала Луми, я прибавляю скорость. И эта тварь изрыгает в меня струю огня. Я успеваю увернуться, но лишь в последний момент.

Подняв голову, я вижу Грейс.

– У меня есть идея, – кричит она.

– Какая идея? – кричу я в ответ, и тут она делает изящное сальто, поворачивает и, подлетев к драконше, касается ее носа, после чего опять делает сальто и летит прямиком к городским воротам.

Это приводит драконшу в неимоверную ярость – как и рассчитывала Грейс.

Взбешенный зверь прибавляет скорость, стараясь поймать ее, но Грейс тоже ускоряется, и я боюсь, что эта погоня не кончится для Грейс ничем хорошим.

Тем более что драконша догоняет Грейс и при этом изрыгает одну струю огня за другой. Грейс – чье летное мастерство значительно улучшилось за последние несколько недель – уворачивается и виляет из стороны в сторону.

Это продолжается до тех пор, пока пламя не задевает кончик ее крыла.

Падая, Грейс истошно вопит, меж тем как драконша подлетает все ближе. Грейс пытается набрать высоту, но драконше либо очень повезло, либо эта тварь точно знала, куда целиться, потому что крыло Грейс явно утратило свои аэродинамические свойства.

И она, кружась в плоском штопоре, летит к земле.

Я переношусь, охваченный ужасом – боясь, что я не успею. И это еще не самая большая ее проблема. Теперь, когда она падает, драконша приближается к ней, явно намереваясь сжечь ее дотла.

Но я этого не допущу.

Я переношусь к ним, движимый одной мыслью – убрать Грейс с линии огня. И когда драконша выпускает еще одну струю пламени, которая должна бы превратить Грейс в уголек, у меня не остается выбора. И я подпрыгиваю, чтобы своим телом заслонить ее от огня.

Я хватаю Грейс, чтобы она не разбилась насмерть, и напрягаюсь, готовясь ощутить всю силу драконьего огня. Я знаю, что мне не спастись, и мне остается только молиться о том, чтобы я смог заслонить Грейс – и благополучно доставить ее на землю до того, как эта тварь убьет меня.

Но я не единственный, кому в голову пришла подобная мысль, – потому что в последнюю секунду к нам стрелой летит Дымка.

Я кричу ей, чтобы она не вмешивалась, чтобы она пригнулась, но уже поздно.

Она взмывает в воздух и заслоняет меня от драконьего огня.

И весь он обрушивается на нее.

Глава 118

Кто-то должен делать грязную работу

– Грейс –

Хадсон кричит так, будто у него разрывается сердце, и я успеваю увидеть, как Дымку накрывает струя огня – такая мощная, что никто, если только он не состоит из сплошного камня, не смог бы в ней уцелеть.

И это моя вина.

Если бы я не пыталась увести драконшу из города, если бы я летела быстрее, если бы я не позволила этой твари повредить мое крыло, ничего этого не случилось бы. И Дымка была бы жива.

А Хадсон – Хадсон не падал бы камнем вниз, обхватив меня с таким видом, будто весь его мир рухнул.

Мы ударяемся о землю, но он и бровью не ведет. И осторожно ставит меня на ноги.

– Иди! – говорю я. – Иди!

Но он переносится прочь еще до того, как я успеваю произнести первое слово – и ловит то, что осталось от испепеленного тела Дымки, до того как оно падает на землю.

Я сразу же следую за ним и подхватываю его, когда он спотыкается, обнимаю его, пока пепел Дымки разлетается по воздуху вокруг нас, а обгоревшая красная лента падает на землю.

– Нет, – шепчет он, упав на колени и подобрав ленту. – Пожалуйста, нет, нет, нет.

– Мне очень жаль. – Я сжимаю его плечо и тоже смотрю на то, что осталось от нашей маленькой проказливой подружки.

Он смотрит на меня глазами, полными муки, и мне хочется одного – прижать его к себе, утешить его.

Но я не могу этого сделать. И делаю то единственное, что, возможно, даст Хадсону время оплакать Дымку. Я превращаюсь в сплошной камень, чтобы проверить, не излечит ли это мое крыло.

Когда я снова принимаю обличье подвижной горгульи, мое крыло уже не повреждено. Боль остается, но кончик моего крыла зажил. И я снова могу летать.

И я взмываю в воздух как раз в тот момент, когда драконша вновь нацеливается на Хадсона и на останки несчастной Дымки.

Я подлетаю к ней снизу за секунду до атаки, и на этот раз, когда мой кулак превращается в камень, я делаю это нарочно. И всаживаю его в ее челюсть изо всех сил.

От удара каменного кулака она вверх тормашками летит к земле, и струя огня, которую она изрыгает, оказывается направлена в темное небо. Я лечу за ней, полная решимости прикончить ее. Хватит – она принесла сегодня уже достаточно бед, и продолжать это я ей не позволю. Даже если чтобы остановить ее, мне придется умереть.

И я гонюсь за ней по темному небу.

В конце концов она оправляется от моего удара и снова несется ко мне, извергая пламя изо рта и ноздрей и глядя на меня глазами, полными лютой ярости.

Но в этом она не одинока – пусть у меня нет способности изрыгать пламя, но лютой ярости мне тоже не занимать, и я лечу вниз, чтобы оказаться под ней. И одновременно превращаю обе моих руки в камень. Опустившись так, чтобы она не могла меня видеть, я снова лечу вверх, набирая скорость.

На этот раз на моей стороне нет кинетической энергии, которая помогла бы мне пронзить ее грудь. Но у меня есть достаточно силы, чтобы атаковать ее иначе.

Когда драконша широко раскидывает крылья, оглядывая окрестности в поисках новых жертв, я всаживаю свои каменные кулаки в ее тонкое кожистое крыло – и резко дергаю вниз, вложив в этот рывок всю свою силу.

Она истошно вопит, когда в ее крыле образуется дыра с неровными краями и оно выходит из строя. Она переворачивается вверх тормашками, летит вниз, вращаясь и совершенно не контролируя свое тело, и я отлетаю в сторону, чтобы не мешать ее падению.

Но она все равно продолжает сопротивляться. Она ударяется о землю и, шатаясь, встает на лапы, изрыгая струи огня. Но Хадсон уже тут как тут – он мчится к ней, переносясь и увертываясь от потоков пламени.

Я не знаю, каков его план, я даже не знаю, есть ли у него какой-то план, но я ни за что не допущу, чтобы моя пара схватилась с этой тварью в одиночку. Тем более когда она разъярена, ранена, загнана в угол и ей нечего терять.

Я лечу к ним на всех парах, чтобы добраться до нее прежде, чем она сожжет Хадсона. Он сейчас не в состоянии мыслить ясно, и я не знаю, способен ли он сражаться.

Однако он не один, потому что прежде, чем я успеваю добраться туда, из темноты выбегает Кауамхи с двумя огромными фиолетовыми мечами.

Один из них она бросает Хадсону, который ловит его на лету, затем мчится к драконше, которая вопит, роет когтями землю и продолжает во все стороны изрыгать потоки огня.

Я долетаю до нее в тот самый момент, когда Хадсон подпрыгивает, занеся меч над головой. И с криком ярости и боли, таким же громким, как визгливые вопли драконши, он опускает меч на ее шею, вложив в этот удар всю свою вампирскую силу.

Меч рассекает жесткую толстую шкуру, мышцы и кость, пока отрубленная голова драконши не падает на землю к ногам Хадсона.

Глава 119

Энергия диско-шара

– Грейс –

Из перерубленной шеи драконши фонтаном хлещет кровь, странная токсичная драконья кровь, которая пропитывает фиолетовую землю.

Хадсон стоит в луже этой крови, держа меч обеими руками, и рубит по ране на перерубленной шее драконши снова и снова. Как будто ее смерть была слишком быстрой и он сможет найти выход своей ярости и боли, только если она будет страдать так же, как он.

Я беру меч из его судорожно сжатых рук, и он, дрогнув, делает шаг назад.

– Все кончено, – тихо говорю я, и он тяжело опирается на меня. – Все завершилось.

Он впервые поворачивается ко мне, и в его лице нет ни кровинки, ярко-синие глаза погасли.

– Она погибла, – выдавливает из себя он, и я понимаю, что он говорит не о драконше.

– Да, – шепчу я, чувствуя, как разрывается и мое собственное сердце. – Мне очень жаль.

– Почему она это сделала? – в ярости восклицает он. – Почему она решила вмешаться в эту схватку? Я оставил ее на крыше часовой башни, велел ей сидеть смирно, сказал, что вернусь за ней, когда все закончится. Почему она не послушала меня? Почему она не…

– Потому что она любила тебя, – отвечаю я. Мне хочется притянуть его к себе, прижать к сердцу, но я понимаю, что он к этому еще не готов. Поэтому я просто говорю ему правду: – Потому что она хотела защитить тебя, хотела так же сильно, как ты сам стремился защищать ее.

Он кивает, на его челюсти ходят желваки, но его глаза все так же полны отчаяния.

Я обещаю себе, что, когда мы вернемся в гостиницу – или в то, что осталось от гостиницы после атаки драконши, – я обниму его и буду держать в объятиях так долго, как он мне только позволит.

Но сейчас у нас новая проблема. Потому что точно так же, как было с драконом, которого мы убили в прошлый раз, из тела этой драконши в воздух поднимаются мелкие серебристые капельки. Они вращаются, образуя такую же двойную спираль, какую я видела в прошлый раз. Вот только вместо того, чтобы подняться в темное небо, как это было тогда, эта энергия остается на месте – между нами и драконшей.

Поначалу я не понимаю, в чем дело, и это вызывает у меня страх. Может, это вокруг нас парит ее душа? Или ее энергия? Может, так ее истерзанное тело пытается восстановиться?

Надеюсь, что нет, очень надеюсь. Потому что смерть должна внушать уважение – даже если речь идет о смерти наших врагов, – и я совсем не хочу, чтобы мне пришлось сражаться с восставшей из мертвых драконшей-зомби – тем более после всего, что произошло.

Но дело обстоит еще хуже – намного хуже.

Обернувшись, я обнаруживаю, что за мной стоит Суил. Это он вытягивает из драконши серебристый туман, а затем у меня на глазах открывает рот и начинает втягивать его в себя.

– Что вы делаете? – в ужасе выдыхаю я, пытаясь встать между ним и субстратом драконши, ее душой. – Вы не можете этого делать. Вы не можете…

Он отталкивает меня с такой силой, что я спотыкаюсь на скользкой драконьей крови и едва не падаю. Но Хадсон подхватывает меня и, обернувшись, тоже видит, что делает мэр.

– Ты больной говнюк, – рычит он и устремляется к Суилу, который уже успел вобрать в себя почти весь субстрат драконши.

Нет, он не просто мэр, с ужасом вспоминаю я.

Суил заявил, что он также волшебник времени, но мы решили, что это просто хвастовство. И сейчас у меня обрывается сердце, потому что я понимаю, что мы, возможно, совершили ужасную ошибку.

Впервые за последние три месяца я вспоминаю фигуру, стоявшую на балконе мэрии, когда субстрат первого убитого дракона поднимался в небо, уносясь прочь.

Вспоминаю я и то, как изменился Суил, когда мы встретились с ним за обедом на следующий день, став почти неузнаваемым. Насколько более молодым и гладким выглядело тогда его лицо.

Более того, я вспоминаю, как он побуждал нас убить этого второго дракона-самку, поскольку, по его уверениям, это был единственный способ спасти город.

И вот теперь он стоит здесь, на месте гибели этой драконши, забирая то последнее, что она еще может дать.

Да, я знаю, что она должна была умереть, знаю, что она была твердо намерена убить нас. Но одно дело знать все это, и совсем другое – узнать, что нас, возможно, одурачили.

Уже сейчас мэр выглядит моложе, выше, сильнее. И его тело словно светится, благодаря могучему волшебству, которое он вобрал в себя. Когда он двигается, когда поднимает руки, становится видно, что, вобрав в себя последние остатки субстрата драконши, он будто наэлектризовался.

– Какого черта? Что ты сделал? – вопит Хадсон и бежит к нему.

Но прежде чем он успевает добежать до Суила, тот исчезает.

Хадсон дико озирается:

– Куда он подевался?

Я качаю головой, потому что понятия не имею.

Текут томительные секунды, мы вертимся на месте, пытаясь понять, куда он пропал, но все тщетно.

А затем он вдруг появляется вновь. В ста футах от того места, где он только что был.

– Как он это сделал? – спрашиваю я, но Хадсон не тратит времени на ответ. Вместо этого он переносится в сторону Суила.

На это уходит менее секунды, но Суил исчезает снова.

На этот раз его отсутствие оказывается кратким. Спустя секунду он оказывается за спиной Хадсона и резко толкает его.

От этого толчка Хадсон летит вперед и падает ничком. Это Хадсон, которому прежде любой удар был нипочем.

Он тут же вскакивает и опять устремляется к Суилу, который теперь стоит в середине площади и, откинув голову назад, смеется.

– Неужели ты думаешь, что тебе удастся хотя бы коснуться меня? – спрашивает он, когда Хадсон переносится к нему.

И снова исчезает – и сразу же появляется в нескольких футах от своего предыдущего места с огромной палкой в руке. К ней приделаны две цепи с блестящими серебристыми шарами на концах, утыканными шипами. Подобных я никогда не видела.

А еще он добавил к своему костюму белоснежный плащ с серебряными блестками того же цвета, что и шипастые шары на цепях, по-видимому, представляющие собой некое подобие средневековой булавы – разумеется, усовершенствованной и немного отдающей стилем семидесятых годов.

– Что это за хрень? – ошарашенно спрашивает Хадсон.

– Думаю, это… – Я замолкаю, когда Суил поднимает палку над головой и начинает крутить, одновременно вихляя бедрами, как Элвис. Цепи и шары на ее концах тоже начинают вращаться, и я ахаю, потому что площадь вдруг становится похожей на вечеринку-наркотрип.

Не хватает только одного – группы Bee Gees, поющей песню How Deep Is Your Love[8].

– Эти шипастые штуки – это диско-шары? – в ужасе шепчет Хадсон.

– Уверена, что да, – отвечаю я. Что еще тут можно сказать? Если бы сейчас по Главной улице поплыла желтая подводная лодка из песни Beatles, я бы не удивилась.

Но хотя Суил выглядит нелепо и смехотворно, в его одержимости семидесятыми есть что-то пугающее, и у меня невольно возникают вопросы. Может быть, он способен управлять временем? Может, он умеет перемещаться между прошлым и будущим, когда захочет? И если так, есть ли то, что ему не под силу? Что он не может использовать как оружие? Может ли вообще существовать такая ловушка, из которой он не сумел бы выбраться?

Я качаю головой. Нет, не может быть. Если бы он умел делать такие вещи, то кто-нибудь наверняка бы что-то заметил и всем рассказал. Мои плечи начинают расслабляться. Возможно, все не так скверно, как кажется.

– Да, такое нечасто увидишь, – замечает Оребон, подойдя к нам сзади.

– А вернее, никогда, – добавляет Кауамхи. – К счастью.

– Давай, Хадсон! – кричит Суил, стоя на другой стороне площади. – Ты же у нас такой храбрый. Не хочешь оторваться?

– Кто-то еще это видит? – спрашивает Луми, мотая головой, словно для того, чтобы прояснить ее. – Или мне так крепко досталось, что у меня начались галлюцинации?

Я понимаю, почему он думает, что это может быть глюк. Кто бы мог вообразить, что мэр самого большого города в Мире Теней будет размахивать диско-шарами, используя их в качестве оружия, будучи при этом одет, как гребаный двойник Элвиса?

– Нет, это не галлюцинация, мы все видим эти сверкающие шары, – говорит Кауамхи.

Луми вздыхает:

– Именно этого я и боялся. – Но больше он не говорит ничего.

И да, я понимаю, что это чертовски странно, но это нельзя назвать ужасным – я хочу сказать, что от этого мы не умрем. Возможно, энергия драконши просто настолько подпитала Суила, что теперь он может переноситься во времени. И, быть может, он открыл для себя вязаные гамаши и одежду с открытыми плечами из фильма «Танец-вспышка».

Но тут мэр откидывает голову назад и смеется таким смехом, что от него у меня по спине начинают бегать мурашки:

– Я тысячу лет ждал этого момента, моя дорогая. Так что спасибо.

Я сглатываю, и у меня начинает крутить желудок, как от качки в океанский шторм.

– Э-э, за что именно вы благодарите меня?

Пожалуйста, не говори в ответ что-то злое. Пожалуйста, не говори в ответ что-то злое.

– За то, что ты дала мне силу, которая позволит мне вернуться домой. Ну и, разумеется, переписать историю.

Я понятия не имею, что он имеет в виду, но наверняка это что-то скверное. Очень скверное. Я смотрела достаточно фильмов, снятых по комиксам «Марвел», чтобы это понимать. Но даже если бы это было не так, я бы все равно догадалась, что речь идет о чем-то плохом, потому что Хадсон замирает, а у меня по спине пробегает холодок.

Я бросаю на него быстрый взгляд, но он уже взмыл в воздух и приземляется прямо перед Суилом.

Вот только Суил опять исчез.

И на этот раз он появляется в трех футах от Оребона, занеся свою булаву с диско-шарами.

Глава 120

Смерть на танцполе

– Грейс –

Я с ужасом осознаю, что происходит, но уже поздно.

Диско-шары с размаху врезаются сбоку в голову Оребона и сносят ему полчерепа. Его мозги разлетаются во все стороны, и он валится на землю в лужу собственной фиолетовой крови.

Кауамхи истошно вопит и бросается в сторону Суила, но Хадсон останавливает ее.

На Суила бросается и Луми, но волшебник снова исчезает. И теперь уже стоит на ступеньках беседки и качает головой.

– Считайте это предостережением, – говорит он нам. – Я не хочу вас убивать, но я прикончу вас всех, если вы попытаетесь мне помешать. – Он смотрит на мертвое тело Оребона, и на лице его нет и следа угрызений совести. – Мне надо кое-что сделать, и я непременно достигну своей цели. Ведь я ждал этого шанса много столетий.

– Что бы это ни было, это не сойдет вам с рук, – говорю я, молясь о том, чтобы это было правдой.

– О, Грейс, ты милая наивная маленькая девочка. У меня есть деньги, есть власть. И на моей стороне время – столько времени, сколько я пожелаю. И вы ничего не можете сделать, чтобы меня остановить. – Он снова поднимает свою булаву. – Или вам нужна еще одна демонстрация?

– Зачем ты это делаешь? – кричит Луми, обнимая безжизненное тело Оребона. – Он же ничего тебе не сделал.

– Для меня он был ничем, пустым местом, – отвечает Суил, и даже его голос звучит теперь иначе, он оглашает площадь, как раскат грома. – Как и все вы. Помните это на тот случай, если вам захочется встать на моем пути. Я не допущу, чтобы мне помешали.

– Помешали в чем? – скучающим тоном спрашивает Хадсон, отпустив Кауамхи. Сейчас он снова выглядит как принц вампиров во всей красе. Его руки сложены на груди, взгляд полон насмешки, на лице написано высокомерие. В обычных обстоятельствах я была бы не особенно рада наблюдать эту его ипостась, но я бы погрешила против истины, если бы заявила, что мне не по душе видеть ее здесь и сейчас. – Если не считать исполнения роли суперзлодея с манией величия в стиле семидесятых?

На секунду на лице Суила появляется что-то мерзкое и опасное, но оно тут же разглаживается – если не считать гнусного злорадства, читающегося в его глазах.

– Не понимаю, зачем нам ссориться. Ведь я не смог бы делать ничего из этого, если бы не вы.

– Ах ты ублюдок. – К нему бросается Кауамхи, занеся свой кинжал.

Я пытаюсь преградить ей путь, чтобы она не погибла, но Суил только картинно закатывает глаза, затем щелкает пальцами, и все застывают.

Хадсон стоит с руками, сложенными на груди.

Луми склонился над Оребоном.

Кауамхи занесла кинжал на бегу.

Пока я пытаюсь осознать, что произошло, Суил вскидывает бровь, глядя на меня.

– Интересно, – бормочет он. – И снова щелкает пальцами.

Я думаю, что остальные разморозятся, но этого не происходит. Теперь Суил смотрит на меня так, будто я некая букашка под микроскопом – одновременно занятная и гадкая. Но изрекает он только одно:

– Очень интересно.

Его слова – и его тон – выводят меня из состояния шока, и я бросаюсь к Хадсону, чтобы проверить, не пострадал ли он.

– Успокойся, Грейс. Я не причинил им вреда. Мне просто надоели их нытье и попытки убить меня. Но ты – ты представляешь собой новый вызов.

Я не обращаю на него внимания. Его заверения ничего для меня не значат. Когда я подбегаю к Хадсону и заглядываю в себя, ярко-синяя нить наших уз сопряжения выглядит так же, как и всегда, и я вздыхаю с облегчением. Хадсон в порядке – хотя он и заморожен.

– Неужели нам обязательно нужно разыгрывать все эти душещипательные сцены? – спрашивает Суил и делает вид, будто зевает: – Ведь у меня есть дела в других местах.

– Разморозь их, – кричу я, повернувшись к нему. – Разморозь их сейчас же. Ты не можешь оставить их в таком виде.

Злорадство в его глазах тотчас сменяется раздражением. На секунду он исчезает, а появившись вновь, оказывается рядом со мной и прижимает свою булаву к нижней стороне моего подбородка:

– Сколько еще раз мне говорить тебе, что я могу делать все, что хочу? И чем быстрее ты это поймешь, тем для тебя будет лучше. Ты меня поняла?

Мне трудно глотать, когда его булава прижата к моим подбородку и горлу, и еще труднее говорить. Но поскольку с каждой секундой булава врезается в мою плоть еще глубже – я наконец ухитряюсь пропищать:

– Да.

– Вот и хорошо. – Он невесело улыбается и, убрав от меня оружие, прислоняется к одной из колонн беседки. – Потому что я долго ждал тебя.

– Меня? – недоумеваю я.

– Не тебя конкретно. – Он машет рукой, будто говоря мне, чтобы я не слишком зазнавалась. Как будто я зазнаюсь. – Но я давал убежище чужеземцам и собирал их в Адари много столетий, ожидая, когда в пространственно-временном континууме образуется достаточно большая прореха – и когда явится дракон времени.

– Значит, вы действительно…

Он бросает на меня предостерегающий взгляд, и я затыкаюсь. Этот малый и так уже достаточно заведен и готов к насилию. Так что думаю, не стоит раздражать его еще больше, тем более что Хадсон и наши друзья не могут сейчас себя защитить.

– Поначалу мне было сложно привлекать сюда людей. Но после слухов о том, что Королева Теней охотится за чужеземцами, а этот город представляет собой безопасное убежище, дело пошло легче.

– Выходит, ваша роль мэра и все связанное с ней было всего лишь уловкой для привлечения дракона времени, который будет убивать людей, которые поверили вам? – Меня охватывает ужас, хотя я и не понимаю почему. После всех его откровений я думала, что больше не испытаю ужаса, но нет, он накатывает на меня снова.

– Если они достаточно глупы, чтобы верить мне, то я достаточно умен, чтобы пользоваться этим, – отвечает он рассудительным тоном. – К тому же на что им жаловаться? Я сделал их жалкую жизнь интересной, яркой. Только посмотри на этот город – на то, что я им дал!

– Вряд ли это можно брать в расчет, если вы готовы приносить их в жертву всякий раз, когда того захотите.

– Не когда я захочу, – кричит он, а затем снова понижает голос: – Я прожил здесь тысячу лет и все это время ждал – ждал достаточно крупного дракона. И это продолжалось так долго, что я едва не сдался, едва не смирился с тем, что мне придется застрять здесь навсегда. Но затем я услышал о двух чужеземцах, болтающих о драконах, и понял, что долгое ожидание наконец подошло к концу. И, черт возьми, ты, Грейс, в самом деле была на высоте.

На этот раз его улыбка полна веселья – что делает всю ситуацию еще более жуткой и зловещей. Кем надо быть, чтобы так улыбаться всего через несколько минут после того, как ты жестоко убил ни в чем не повинного человека?

– Знаешь, в чем проблема таких, как ты – людей, готовых принести себя в жертву? – говорит он, задумчиво потирая подбородок. – Вы готовы умереть, чтобы защитить других, но не готовы согласиться с предложением, которое спасло бы вам жизнь.

Он подается вперед, щелкает пальцами и запросто размораживает Хадсона и остальных. Затем так тихо, что мы едва можем расслышать его, продолжает:

– В кои-то веки поведите себя по уму. В кои-то веки забудьте о самопожертвовании и позаботьтесь о себе. В кои-то веки примите предложение, которое я собираюсь вам сделать, и порадуйтесь ему.

Глава 121

Вот как все испортить

– Хадсон –

Какого хрена?

Я сбит с толку – совершенно сбит с толку. Как будто я вдруг начисто забыл, о чем только что говорил, или как будто все вокруг вдруг сделалось каким-то не таким.

Я поворачиваюсь к Грейс, которая стоит не там, где я помню, что еще больше сбивает меня с толку. Что-то тут не так.

– Он заморозил тебя, – шепчет она.

– Он что? – У меня закипает кровь, когда до меня доходит, о чем она говорит.

Я не люблю, когда из меня делают дурака. И не люблю, когда кто-то ни во что не ставит мою волю. И мне точно не нравится, когда какой-то мудак с манией величия решает, что его хотелки стоят гибели тех, кто мне дорог, и разрушения города, который я стал считать своим домом.

– О каком предложении вы говорите? – спрашиваю я, хотя мне хочется одного – сбить этого ублюдка с ног.

Я бросаю взгляд на Кауамхи и Грейс и вижу, что они настроены так же. По Луми видно, что он убит горем. Это разъяряет меня еще больше.

И это еще до того, как Суил отвечает:

– Все просто… – тянет он и улыбается улыбкой, от которой у меня холодеет кровь. Она полна злорадства, высокомерия и самодовольства – и очень, очень хорошо мне знакома. Я видел ее на лице моего отца столько раз, что и не счесть. И всякий раз, когда она появлялась, все заканчивалось плохо.

– Вам надо просто-напросто уйти, – продолжает он. – Возьми с собой свою подружку, своих жалких друзей-музыкантов и то, что осталось от той несчастной тени, и уходите – прямо сейчас.

Меня захлестывает ярость, когда я слышу, как пренебрежительно он говорит о Грейс, Дымке и остальных – особенно после того, что он сделал с Оребоном. Но я сжимаю зубы, чтобы не показать, как я его ненавижу. И просто позволяю ему говорить дальше.

Именно так я вел себя с отцом. Первый шаг – «почтительное молчание», пока он, захлебываясь, говорил о том, какой он великий.

Второй шаг состоял в том, чтобы сделать ему несколько комплиментов, чтобы потешить его нарциссическое самолюбие и создать у него впечатление, будто мы с ним в одной команде.

А третий шаг заключался в активной работе против него, но так, чтобы держаться за пределами зоны поражения. Иногда я проваливал второй шаг и не получал шанса перейти к третьему, потому что это было невозможно.

И сейчас, когда я смотрю в глаза Суила, в которых читается злобная сила, очень похожая на безумие, это напоминает мне те времена. И от этого у меня стынет кровь, потому я вдруг начинаю бояться, что, в чем бы ни состоял его великий план, мне не удастся его остановить. Грейс и Адари пострадают, потому что я вовремя не распознал зло. Оребон и Дымка – бедная милая Дымка – заплатили за это своими жизнями.

Я должен был распознать это зло, я должен, черт возьми, должен был это сделать! Я же наблюдал его всю мою жизнь – так как же я не увидел его теперь, когда это было жизненно важно?

Он не нравился мне с самого начала, я знал, что с ним что-то не так. Но я все равно попался на крючок – и увлек за собой всех, кто мне дорог. Как же я был глуп!

– Что будет, если мы сделаем это? – спрашивает Грейс, и я устремляю на нее взгляд. Но она не смотрит на меня – вместо этого она глядит на Суила, ни на мгновение не сводя с него глаз.

Значит, она тоже это понимает – понимает, что Суил это змея, и как только мы отведем от него глаза, все будет кончено. Он нанесет удар. И мы станем сопутствующим ущербом при осуществлении его гнусного плана, о котором он нам еще не рассказал.

– Если вы это сделаете? – Он смеется. – Ни о каких «если» не может быть и речи. Вы это сделаете – и вопрос заключается только в том, произойдет это добровольно или я вас заставлю это сделать.

– Одно дело прыгать сквозь время или замораживать нас, когда мы этого не ожидаем, – с презрением говорю я. – Но неужели ты и впрямь думаешь, будто тебе удастся заставить нас сделать то, чего мы не хотим?

– Ты хоть представляешь, какая сила сейчас во мне? – спрашивает он. – И что происходит, когда кто-то убивает дракона времени?

Прежде чем я или Грейс успеваем что-то ответить, он поворачивается, вытягивает руку, и часовая башня исчезает. Просто… исчезает.

Она не распадается. Не взрывается. Она просто перестает существовать.

– Бог времени, этот старый ублюдок, создал их, чтобы они уничтожали людей, которые посмели вклиниться в переплетение времени и пространства, как он его сотворил. Любой, кто проделывает в них дыру, становится мишенью для одного из этих драконов. Их задача – это заделывание таких дыр, и они не останавливаются, пока не прижгут образовавшийся разрыв и не уничтожат того, кто его проделал, при помощи драконьего огня.

– Но теперь, когда вы убили последнего дракона времени, это не произойдет, – продолжает он, небрежно пожав плечами. – Так что, строго говоря, вы должны благодарить меня вместо того, чтобы стоять тут с понурым видом, будто это я убил вашу тень. Мой план спас ваши жизни.

Когда он это говорит, я невольно морщусь, что только вызывает у него смех.

– Она была храброй малышкой. Глупой, но храброй.

– Ты понятия не имеешь, какой она была, – рычу я.

И тут Суил снова исчезает. Я оглядываюсь, чтобы увидеть, где он появится снова. Я не могу позволить ему снести мне полголовы, как Оребону, ведь нам с Грейс еще надо придумать, как решить эту проблему.

Но он появляется не рядом со мной, а рядом с Грейс, и подсекает ее, так что она с криком валится на землю. Я сразу же переношусь к ней, готовый прикончить этого говнюка.

Но он уже снова исчез.

Меня охватывает злость от собственного бессилия. Как бы быстро я ни переносился, я не могу сражаться с тем, кто двигается сквозь время, как это делает он. Он всегда оказывается не там, где я думаю, и я никак не могу предвидеть, где он появится в следующий раз.

Я помогаю Грейс встать, и тут Суил вновь материализуется в двадцати футах от нас.

– Я могу делать еще много чего, Хадсон, – ехидно говорит он. – И если ты не перестанешь ломаться, я возьму назад свое предложение и просто убью тебя здесь и сейчас.

Мне хочется сказать ему, чтобы он так и сделал. По мне, лучше закончить это сразу, чем допустить, чтобы он продолжил играть со мной. Я жил так всю свою жизнь, пока не стал достаточно взрослым и сильным, чтобы положить этому конец. И я не хочу к этому возвращаться. Ни за что.

Но тут я смотрю на Грейс и понимаю, что это не так. Я не могу позволить ему убить меня, потому что тогда он убьет и Грейс. А я не могу этого допустить, ведь она моя пара, любовь всей моей жизни, самая прекрасная девушка, которую я мог бы отыскать во всех мирах. И я не позволю этому ублюдку уничтожить ее.

Я не могу.

А потому я проглатываю свою гордость, проглатываю слова, которые жгут меня изнутри, и позволяю ему думать, будто он смог меня запугать.

– Стало быть, мы случайно проделали временной пролом, – говорит Грейс. – Но вы же волшебник времени. Вы знаете, как это работает. Как же вышло, что вы попали сюда?

Он фыркает и качает головой:

– Я попал сюда так же, как и вы. Я попытался отправиться в прошлое, чтобы спасти мою дочь от ужасной болезни и смерти. Ни один отец… – Его голос срывается.

Он прочищает горло, отводит взгляд, и я вспоминаю портреты, которые видел в его доме. Там были его портреты, а еще портреты девочки, очень похожей на него. Девочки, ставшей причиной всей этой хрени, хотя вряд ли она что-то об этом знала.

Суил делает глубокий вдох, и когда поворачивается ко мне, в его глазах блестят непролитые слезы.

– Ни один отец не допустил бы, чтобы его единственная дочь так страдала, если имелась возможность избавить ее от боли.

Первой мне приходит в голову мысль, что это неправда. Сайрус не дал бы себе труда даже перейти улицу, чтобы избавить меня от боли, не говоря уже о том, чтобы бросить вызов богу времени и провести несколько столетий в месте, которое он терпеть не может. Но Суил сделал именно это. Значит ли это, что в каком-то смысле он поступил правильно? Да кто мы такие, чтобы судить? И какое право мы имеем мешать ему воспользоваться единственной возможностью спасти его ребенка?

Я перевожу взгляд на Грейс, чтобы посмотреть, что об этом думает она, и вижу, что ее лицо застыло, освещенное разноцветными огоньками, все еще горящими вокруг нас. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она думает сейчас о своих родителях – я вижу это по ее глазам, по тому, как сжаты ее губы, как стиснуты кулаки. Я знаю – она думает о том, поступила бы она так же, если бы у нее была такая возможность.

Так как, понимая ее горе, я могу не проявить такого же понимания к тому горю, которое терзает Суила?

Но прежде чем я успеваю что-то сказать – Грейс или Суилу, – она делает шаг вперед, и, хотя ее кулаки по-прежнему сжаты, взгляд ее решителен и тверд.

– Так нельзя, Суил. Это так не работает. Вы не можете просто взять и изменить мир из-за своей прихоти. Я точно это знаю.

– Вот тут ты ошибаешься. Как и все вы. – Он обводит нас всех взмахом руки. – Когда у тебя есть такая сила, мир работает так, как ты хочешь.

И, словно для того, чтобы проиллюстрировать это заявление, часовая башня появляется снова – на прежнем месте.

– И я пошлю к черту любого, кто скажет, что это не так, – рычит он. – Умирала моя дочь, а не дочь бога времени. Я бы нарушил ход чего угодно, – бросил вызов кому угодно, – чтобы спасти мою драгоценную Лорелею. И я готов сделать это снова даже после всех лет, которые я потерял здесь.

– А как насчет тех, чьи жизни ты разрушишь, если сделаешь это? – говорю я, думая об эффекте бабочки – и обо всех книгах о путешествиях во времени, которые я прочел. – Когда ты вернешься домой, ты, возможно, спасешь дочь, но при этом причинишь вред миллионам ни в чем не повинных людей.

– Моя дочь ни в чем не повинна! – рявкает он. – И какая разница, если для других людей что-то изменится? Если в своей новой жизни ты не встретишь свою теперешнюю пару, то не все ли тебе будет равно? Ты даже не будешь знать, что она существовала, а значит, не станешь горевать о ней.

– Это если наши новые жизни вообще будут существовать. Если ты сделаешь это, нет никакой гарантии, что кто-то из нас родится. Что буду существовать я, Грейс, мой брат, наши друзья или множество других людей, чьи жизни могут быть стерты или изменены до неузнаваемости, потому что ты решил, что ты и твоя дочь важнее всех остальных.

Я смотрю на Грейс, любовь всей моей жизни, мою пару, девушку, которая была создана для меня. Даже если я буду знать, что ее не существует, мне все равно будет ее не хватать. И то же самое можно сказать о ней и о любом другом человеке, у которого за последнюю тысячу лет появилась «вторая половинка». О любом, кто когда-либо влюблялся, у которого когда-либо была семья или лучший друг. Это просто невообразимо.

– Вы не можете этого сделать, – говорит ему Грейс. – Как бы вы ни страдали, как бы ни страдала Лорелея, вы не имеете права приносить страдания всем остальным.

– Тебе этого не понять, потому что у тебя никогда не было детей, – отвечает он. – Я ждал этого дня тысячу лет. Ждал шанса вернуть ее, спасти ее от мучительной смерти. И ничто не встанет на моем пути. Ничто. – Он смотрит на нас как бешеный пес, ожидающий, когда мы подойдем достаточно близко, чтобы напасть. – Когда через два дня взойдет солнце, я со всей силой, которая теперь у меня есть, которую вы подарили мне, когда убили эту драконшу, пройду через барьер и вернусь домой. Я бы предпочел сохранить свою силу для этого перехода – и для того, что произойдет потом. Но если вы встанете на моем пути, я убью вас всех. Вам меня не остановить.

А затем – чтобы придать словам о своей силе большую наглядность – он щелкает пальцами. И исчезает. Совсем.

Глава 122

Любовь с красной ленточкой

– Грейс –

После того как он исчезает, мы стоим не шевелясь. Просто стоим, уставясь друг на друга, и я прокручиваю в голове все, что сказал Суил.

Что он находится здесь тысячу лет.

Что я каким-то образом проделала дыру во времени и пространстве. Большую дыру.

Что огромная драконша была последним фрагментом, необходимым Суилу, чтобы пазл сложился. И я отдала ее ему. Принесла на блюдечке.

От этой мысли меня охватывает паника. Мое сердце начинает колотиться как бешеное, и я не могу вспомнить, как надо дышать.

Мы сражались с драконами времени, одержимыми стремлением выжечь нас из этого времени и пространства. Так что неудивительно, что они были так не похожи на тех драконов, которых я встречала в Кэтмире. Они совсем другие. Я уже и так знала, что они не перевертыши, меняющие обличья, – но такое? Вид драконов, созданный богом времени для одной-единственной цели – чтобы они находили и уничтожали всех тех, кто портит его творение?

Вот только как быть с тем, что Суил каким-то образом ухитрился прожить здесь тысячу лет, несмотря на этих самых драконов? И если это так, то почему он выглядит как актер массовки из «Лихорадки субботнего вечера»? И как ему вообще удалось так долго прожить? Ведь волшебники времени не бессмертны, не так ли? Надо думать, они живут столько же, сколько ведьмы и ведьмаки, столько же, сколько другие обыкновенные люди, так каким же образом, черт возьми, ему удавалось так долго обманывать смерть?

Все это лишено всякого смысла.

Вот только… Я вспоминаю то, что слышала, пока жила здесь. О людях вроде нас, которые появлялись здесь раньше.

Неужели драконы времени всех их сожгли? Или Суил убивал драконов времени, охотившихся на них, чтобы продлевать себе жизнь?

За моей спиной, прерывая ход моих мыслей, звучит громкий плач, и, оглянувшись, я вижу потрепанного Луми, сидящего на земле и обнимающего тело Оребона. Из груди его рвутся самые ужасные рыдания, которые я когда-либо слышала.

Кауамхи держит Оребона за руку, и по ее лицу текут тихие слезы.

– Ему не было никакой нужды это делать, – шепчет она, когда наши взгляды встречаются. – Ему не было никакой нужды убивать его.

Я киваю, потому что она права. У Суила не было причин убивать Оребона, он сделал это только ради того, чтобы преподать нам урок. И мы никак не могли остановить его, потому что понятия не имели, что он задумал.

– Мне очень жаль, – говорю я ей и Луми. – Мне очень-очень жаль.

Но Луми безутешен, он продолжает рыдать, раскачиваясь и обнимая тело своего друга.

Я поворачиваюсь к Хадсону, который подошел к останкам Дымки. Как и трубадуры, он тоже опускается на колени. И, обняв, прижимает ее к груди. Когда он делает это, блестящая красная лента, которую она надела сегодня вечером, полощется на ветру. И по его телу пробегает дрожь.

– Прости меня, – шепчет он ей. – Прости. Прости.

– Хадсон. – Я обнимаю его за плечи. – Это не твоя вина. Как и все остальное.

– Я не предвидел этого, – говорит он. – Я знал, что с этим говнюком что-то не так, но он казался мне безобидным. Я не остановил его, и теперь… – Его голос срывается, и он, прочистив горло, пытается снова: – Теперь она погибла. И Оребон тоже. И я ничего не могу с этим поделать.

– Мы сможем остановить его, – возражаю я, обращаясь к Хадсону, а также к Луми и Кауамхи. – Это не сойдет ему с рук.

Кауамхи фыркает:

– И как же мы это сделаем, Грейс? Мы не можем поймать его. Твой вампир, хотя он самый быстрый человек во всем нашем королевстве, не может даже приблизиться к нему. Как мы можем остановить того, кто способен убить нас в любой момент, притом убить тогда, когда мы этого не ожидаем? Это невозможно.

Я хочу сказать ей, что нет ничего невозможного, но затем смотрю на Оребона, на Дымку и понимаю, что это не так. Некоторые препятствия действительно непреодолимы, и мы ничего не можем с этим поделать.

– Мне очень жаль, – шепчу я Хадсону, прижав его к себе и целуя в шею.

Все его тело содрогается от напряжения, потому что он изо всех сил старается не дать воли своему горю. Он не плачет, не рыдает, а просто держит и свой гнев, и свое горе в себе, как будто это для него привычное дело.

Мне странно видеть его таким – и это разрывает мне сердце. До сих пор он был моей опорой – человеком, на которого я могла рассчитывать всегда, несмотря ни на что.

И он всегда поддерживал меня – при любых обстоятельствах.

И мне больно – очень больно – видеть его таким разбитым. Я обнимаю его еще крепче, пытаясь уменьшить его боль, заставив его разделить ее со мной.

Но это же Хадсон, который всю жизнь держал свою боль в себе, никогда не помышляя о том, чтобы просить кого-то о помощи или поддержке.

Я не позволю ему вести себя так и дальше. Я не хочу быть девушкой, которая сидит сложа руки, когда ее парень страдает. Ну уж нет, благодарю покорно.

– Я люблю тебя, – шепчу я, осыпая поцелуями его щеку, его подбородок, его шею. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Он кивает, прижавшись головой к моему плечу, но, кажется, мои слова не действуют на него. И, похоже, не уменьшают его боль.

Мне тошно от этого, почти так же тошно, как и от сознания того, что мы ничего не можем сделать. Не можем противостоять Суилу.

– Что же теперь будет? – спрашивает Кауамхи, вытирая слезы со щек. – Когда он пройдет через барьер и изменит события, произошедшие сотни лет назад, что это будет значить для нас?

– Не знаю, – отвечаю я, качая головой. – Возможно, ничего, а возможно, очень многое. Я понятия не имею, действуют ли события, происходящие в одном мире, на другой.

На лице Кауамхи отражается сомнение, но Луми впервые за все это время отрывает глаза от тела Оребона.

– С нами не случится ничего, – тихо произносит он. – Но как насчет вас? Вы не из нашего мира, и ваше существование зависит от того, что происходило в вашем мире. Что, если он изменит там что-то такое, что в конечном итоге поменяет всю вашу жизнь – или сделает так, чтобы вас вообще не существовало?

Глава 123

Встречай все с улыбкой и благостью

– Хадсон –

Поначалу слова Луми не доходят до меня, потому что я думаю обо всем, что запорол за прошедший год, обо всех ошибках, которые совершил.

Мне надо было настоять, чтобы Дымка осталась сегодня в гостинице.

Я знал, что сюда явится драконша, знал, что она разъярена и опасна. Я не имел права разрешать Дымке выйти в город, как бы она ни настаивала.

Я должен был раскусить Суила.

Послушав, как он пытается оправдать свои поступки, я ясно вижу, что он настоящий социопат. Я всегда видел, что он самовлюбленный нарцисс – это очевидно любому, – но до сегодняшнего вечера я не осознавал, насколько он себялюбив.

Мне не следовало соглашаться, чтобы в нашей схватке с драконшей приняли участие трубадуры.

Да, я знаю, что они хотели помочь, но у них же нет никаких сверхъестественных способностей. К тому же у Луми и Оребона есть ребенок, и они не просто люди, они родители. Они были такими легкими мишенями – сначала едва не погиб Луми, потому что я был не готов к тому, что драконша схватит его. А затем погиб Оребон, потому что я был недостаточно проворен – и потому, что я не предугадал, что собирается сделать Суил.

Я должен был это предвидеть.

Я должен был все это предотвратить.

И теперь погибли трое – женщина, которая попыталась спасти Луми, Оребон и Дымка. Только что они были живы – и вот их уже нет, и я не сделал ничего, чтобы их защитить.

Не попытался их спасти.

– Я люблю тебя, – шепчет Грейс, и мне хочется спросить ее почему.

Я подвел ее. Я подвел всех. И из-за этого погибли люди. За что вообще можно меня любить, если я не способен предугадать такое?

– И зря, – говорю я ей, высвободившись из ее объятий. Я знаю, она пытается утешить меня, но каждый ее поцелуй, каждое ее объятие, каждое ласковое слово, которое она шепчет, напоминает мне, что я этого не достоин. Напоминает мне, что со стороны Грейс это благотворительность, несмотря на то, что я принц вампиров.

– Не говори так, – отвечает она, до нее наконец доходит мой намек, и она опускает руки.

Мне больше нечего ей сказать, так что я с ней не спорю. А просто молчу и смотрю на красную ленту Дымки.

Так лучше. Я так облажался, что ничего не могу предложить Грейс. Погибли люди, потому что я не смог собраться, потому что я был слишком зациклен на том, чтобы быть счастливым. Впервые в жизни. Я расслабился, утратил бдительность, начал верить в гребаные сказки, и вот теперь… теперь те, кто доверял мне, погибли.

Дымка погибла. Боже. Дымки больше нет.

Она хотела от жизни одного – быть рядом со мной. Любить меня.

И я должен был защищать ее. Оберегать ее.

Но я подвел ее.

Я подвел всех.

Грейс обнимает меня снова – она продолжает говорить со мной, целовать меня и извиняться, хотя ей абсолютно не за что просить прощения. Ведь это сделала не она. Это сделал я.

Я начинаю погружаться в глубину своего естества, как делал, когда находился в гробнице. Пытаюсь очистить свой разум от всех мыслей, пытаюсь заставить себя уплыть прочь. Если мне удастся просто исчезнуть, то я больше не буду чувствовать себя так, как сейчас. Чувство вины, боль и ярость просто рассеются, превратятся в ничто, как и я сам.

Мне это почти удается, я уже чувствую ту необычную слабость, которая всегда охватывала мое тело перед тем, как все случалось. А также пустоту и прекращение боли, которые делают дезинтеграцию такой приятной – это может длиться месяц, год или дольше.

Я закрываю глаза и пытаюсь довести дело до конца. Но прежде чем мне это удается, Грейс берет в ладони мое лицо, и ее голос доходит до самых глубин моей души.

– Я знаю, что ты делаешь, Хадсон, – говорит она, – и так нельзя. Сейчас все не так, как тогда. Это не выход.

Я качаю головой и пытаюсь отгородиться от ее слов, но у меня ничего не выходит – потому что она очень настойчиво старается завладеть моим вниманием. И это ей удается – потому что это Грейс, моя Грейс, и у меня никогда не получается игнорировать ее.

Ее руки обнимают меня еще крепче, удерживая меня здесь, хотя в эту минуту мне ужасно хочется просто уплыть прочь.

– Мне очень жаль, Хадсон, жаль, что ты страдаешь. Но такая боль следует за человеком, она не отпускает его. Поверь мне – я знаю, о чем говорю.

Она прижимает свой лоб к моему, ее ладони лежат на моих щеках, меня обдает ее теплое дыхание.

– Если ты сейчас уйдешь, боль не отпустит тебя и на той стороне, она будет поджидать тебя. Единственный способ избавиться от нее – это пережить ее, как бы тяжело это ни было.

– Но это не значит, что тебе придется терпеть ее одному. Потому что я рядом с тобой. – Она касается губами моих губ. – Я с тобой, Хадсон, и я никуда не уйду. Ты должен просто положиться на меня, и я помогу тебе ее пережить.

Послушать ее, так получается, что это легко, но мои двести лет жизни научили меня, что это не так. Всю жизнь я только и делал, что мучился из-за того, что не мог изменить. И у меня ушло много лет на то, чтобы научиться выносить пустоту и боль в одиночку.

Но я сделал это.

Я научился терпеть боль и научился исчезать, когда больше не мог ее терпеть.

Так я и пережил все годы мук в гробнице. И вот теперь Грейс хочет, чтобы я повел себя так, будто всех этих уроков не было? Она хочет, чтобы я положился на нее, поверил, что она сделает так, чтобы я смог – чтобы мы оба смогли – это пережить?

Год назад это было бы невозможно. Два года назад я счел бы это шуткой – и притом несмешной. Но сейчас я уже не тот Хадсон, который предпочел исчезнуть, лишь бы не осознавать, что его собственный брат хотел его убить.

То предательство было таким мучительным, что я заставил себя растаять, исчезнуть в тот же момент.

Однако та боль не шла ни в какое сравнение с той мукой, которая терзает меня сейчас.

Но на этот раз… на этот раз кто-то хочет, чтобы я остался.

Грейс нуждается во мне и любит меня так же сильно, как я сам нуждаюсь в ней и люблю ее.

Я делаю глубокий судорожный вдох.

Я сопряжен с Грейс, она выбрала меня. И она достойна большего, чем парень, который не может взять себя в руки, который готов сбежать, когда ему становится больно. И она совершенно точно достойна такого парня, который будет доверять ей так же, как она доверяет ему.

Поэтому, хотя жизнь долго учила меня, что нельзя пережить боль – что можно только справиться с ней, – я решаю проигнорировать этот урок и выбрать Грейс. Как я всегда выбирал ее. Как я всегда буду выбирать именно ее.

Я подавляю в себе желание спастись бегством. А затем протягиваю ей руку и говорю те единственные слова, которые могут гарантировать, что Грейс останется моей навсегда.

– Мы не можем позволить Суилу пересечь барьер. Мы должны найти способ остановить его.

Глава 124

Вот и приплыли

– Хадсон –

Грейс обвивает руками мою шею и крепко прижимает меня к себе на несколько секунд. Я тоже обнимаю ее и шепчу:

– Прости, – потому что знаю, что я напугал ее.

Но она только качает головой, будто давая понять, что это пустяки. Затем отстраняется и спрашивает:

– Но как мы это сделаем? Мы не можем позволить ему просто вернуться в наш мир и все разрушить. Да, мы с тобой находимся не там, но там остаются дядя Финн, Мэйси, Джексон и все, кто нам дорог. Мы не можем позволить ему уничтожить наш мир просто потому, что он хочет спасти свою дочь.

– Это мы знаем, – говорит Кауамхи, и видно, что она изо всех сил старается держать себя в руках. – Но мы не знаем, как это сделать.

– Дайте мне подумать, – бормочу я, и мой мозг снова начинает работать.

Я еще ничего не придумал, как, наверное, и остальные, но мой разум наконец включается, и в нем брезжит идея. Сначала я поворачиваюсь к Луми:

– У нас есть время – по меньшей мере двадцать четыре часа, – чтобы справиться с этим мудаком. Но, думаю, сейчас мы должны… сделать то, что необходимо.

У меня в горле стоит ком. Обычно я выражаюсь куда прямее, но я просто не могу сказать вслух, что нам надо похоронить тех, кого мы любим.

К счастью, остальные сразу же понимают, что я имею в виду.

– Здесь неподалеку есть парк, – тихо говорит Кауамхи. – Он не такой уж шикарный, но думаю, им бы там понравилось. К тому же там не так людно, как в том парке, что находится в центре города.

Несколько горожан уже вышли из своих домов, и они помогают нам перенести Оребона в парк. Тело женщины тоже унесли, должно быть, чтобы отдать его семье. Улицы все еще пустынны, и мы добираемся до парка без помех.

На краю парка стоит небольшой сарай для инструментов. Луми направляется туда, взламывает замок, и мы берем оттуда четыре лопаты.

У меня уходит всего несколько минут, чтобы выкопать маленькую могилку, в которую я опускаю ленту Дымки. Я выкапываю ее рядом с красивой цветочной клумбой, пока остальные копают могилу для Оребона.

Через пятнадцать минут после того, как мы оказались в парке, погребение завершено. Но, по-моему, этого недостаточно – ни для Дымки, ни для Оребона. Я ломаю голову, пытаясь выбрать стихотворение, которое можно было бы прочесть над их могилами, – что-нибудь из Томаса, Эмили Дикинсон, Лоуэлла или Харди, – но, прежде чем я успеваю сделать выбор, Кауамхи начинает петь.

Ее голос – низкий и проникновенный, она поет мелодию без слов, которая западает мне в душу, сжимает мое сердце. И каким-то образом она одновременно и усугубляет, и облегчает мою боль.

Грейс берет мою руку и целует ее. И ее поцелуй, как и песня, тоже трогает меня до глубины души.

Когда Кауамхи заканчивает свою песню, из ее глаз текут слезы. Луми обнимает ее.

– Мне нужно… – Ее голос пресекается.

– Я понимаю, – отзывается Грейс. – Думаю, нам всем нужна передышка. Давайте встретимся в гостинице через несколько часов. Тогда мы и решим, что делать.

Это хороший план, поскольку сейчас нам все равно не удастся придумать ничего лучше. Сам я чувствую себя как выжатый лимон, но я не хотел говорить об этом, пока у нас были неотложные дела. Должно быть, вид у меня тоже неважный, потому что Грейс берет меня под руку и ведет в сторону гостиницы.

Чем дольше я думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь, что наше существование – и в этом мире, и в нашем – станет призрачным, если Суилу удастся преодолеть барьер. А значит, нам необходимо придумать, как ему помешать, и притом быстро.

Мне хочется сказать, что я подумаю об этом завтра, когда не буду чувствовать себя таким измотанным, но, по правде говоря, у нас нет времени.

Должно быть, Грейс думает так же, как и я, потому что она спрашивает:

– Как ты думаешь, мы сможем его убить?

– Если учесть, что он может сделать одной лишь силой мысли, то я уверен, что у нас мало шансов. Я хочу сказать, что возможно, если бы в этом мире у меня имелись мои магические способности…

– Тогда что же мы имеем? – спрашивает она. – Если в нашем распоряжении нет лучшего оружия на Земле…

– И худшего, – напоминаю ей я. Она прочла мои дневники, так что ей известно, что я мог бы обратить в пыль этого волшебника времени, только проникнув в его сознание и вобрав в себя его мысли. У каждого дара есть своя цена, говорил Ричард, и это цена моего дара. Я могу убить любого силой мысли, но затем мне придется носить этого человека в своем сознании всю оставшуюся жизнь. Отчасти потому мне так легко было предпочесть мучения помощи Сайрусу. А другая причина состояла в том, что я не психопат.

– Да, и худшего, – соглашается Грейс. – Но тогда что же мы можем использовать, чтобы победить его?

– Мечи? Скорость? Силу? – Это все, что приходит мне в голову, исходя из того, что мы наблюдали в Адари. Я при этом не могу не думать о том, что человек, который сумел все это придумать и осуществить, готов отразить и эти инструменты, и многие другие.

– Но должен же быть какой-то способ, – говорит она. – Иначе что? Мы просто сдадимся и позволим ему уничтожить все, что существовало последнюю тысячу лет?

Я не высказывал свои мысли вслух, но, похоже, Грейс думает так же, как и я. Очевидно, что Суил охвачен таким горем из-за смерти дочери, что не понимает, что произойдет, если он добьется своей цели. Или же ему плевать.

Так или иначе, дело плохо.

Когда мы проходим мимо заведения, где Грейс обычно пьет смузи, и видим, что оно все еще открыто, несмотря ни на что, я решаю зайти и заказать ее любимое смузи – номер три. Оно фиолетовое – как и все остальные, – так что я не знаю, что именно отличает его от остальных номеров в меню.

Мы поворачиваем за угол – мы уже почти добрались до гостиницы – и останавливаемся как вкопанные. Мы снова на площади, которая по-прежнему безлюдна и разгромлена. Обломки уже убрали, но многие здания разрушены или стоят обгорелые, сожжены и торговые палатки, везде валяются цветы и фонарики.

Гостиница тоже пострадала, но не слишком серьезно. Хотя я почти уверена, что Ниязу придется заново перекрыть крышу. И ему явно будет необходимо заново благоустраивать прилегающую к гостинице территорию, потому что двор полностью разгромлен, деревья сожжены, а цветочные клумбы засыпаны обломками.

– Какой ужас, – шепчет Грейс, когда мы подходим к двери.

– Мы поможем ему, – отвечаю я. Мне не приходилось чинить крышу, но если мы выиграем предстоящую схватку, то уверен, что смогу научиться этому.

Я открываю перед Грейс дверь и могу сейчас думать только о душе, о том, чтобы напиться ее крови, и о том, чтобы держать ее в своих объятиях, пока мы будем спать и разрабатывать планы.

Но когда дверь за нами закрывается, я понимаю, что ничему из этого не бывать. Потому что, увидев нас, Нияз – впервые за все это время – выходит из-за своей стойки.

По-видимому, Грейс осознает, насколько это странно, поскольку она сразу же спрашивает его:

– Нияз? Ты в порядке?

– Да, в порядке, но мне надо поговорить с вами обоими. – Он делает нам знак пройти вместе с ним в кабинет за стойкой. Я знал, где это, но никогда не видел, чтобы он заходил туда.

– О чем? – спрашиваю я, подняв брови и пытаясь понять, в чем дело.

– Вы помните, что я сказал насчет оплаты, когда вы явились сюда?

На лице Грейс отражается недоумение, но я отлично помню, что он сказал. После того как мы прибыли сюда, этот вопрос настолько беспокоил меня, что я спрашивал его об этом и потом, несколько раз. И он ответил, что сообщит нам, когда придет время платить.

И, похоже, теперь, посреди всего этого кошмара, время пришло. Вот черт.

– Да, я помню, – устало говорю я.

– Вот и хорошо. Потому что время пришло.

Я вздыхаю. И очень надеюсь, что нас не выселят из номера до того, как я приму душ.

Глава 125

Забери все деньги и выкуси

– Грейс –

– Время пришло? – повторяю я.

Я понимаю, что он имеет в виду – я всегда понимала, что мы должны будем расплатиться, – но неужели этим обязательно заниматься именно сейчас? Когда мы в крови, измотаны, и так напуганы и расстроены, что едва переставляем ноги.

Я понимаю, что Нияз, возможно, считает, что мы не сможем пережить несколько часов, оставшиеся до восхода солнца. Вообще-то это беспокоит и меня саму. Но неужели он не мог подождать, когда мы приведем себя в порядок?

Я так и хочу сказать, но Хадсон кладет ладонь на мое предплечье, и, посмотрев на него, я встречаю его предостерегающий взгляд. Поэтому я только чуть заметно киваю – отчасти потому, что я так устала, что не хочу тратить энергию, а отчасти потому, что решила сохранить за собой право сказать Ниязу, чтобы он подождал несколько часов, что бы там на этот счет ни думал Хадсон.

Моя пара выглядит так, будто его сейчас может свалить с ног даже легкий ветерок, и мне очень хочется отвести его в наш номер. Однако, судя по лицу Нияза, нам от него так просто не отделаться.

Ладно, пофиг. Я послушаю, что он скажет, но если это слишком затянется, то я просто уведу Хадсона.

Бросив на любимого еще один вопросительный взгляд – после которого он ободряюще гладит меня по спине, – я прохожу в офис Нияза.

– Присаживайтесь, – говорит он, закрыв за нами дверь, и показывает на два стула напротив его письменного стола. Затем он подходит к небольшому холодильнику в углу комнаты и достает из него три бутылки воды.

Одну из них он протягивает Хадсону, другую – мне, затем садится за свой стол.

– Спасибо, – говорю я ему и, отвинтив крышку, выпиваю половину своей бутылки одним большим глотком. После схватки с драконшей – и с гнусным мэром – мне ужасно хочется пить.

Хадсон делает то же, что и я – только он выпивает свою бутылку до конца. Затем поворачивается к Ниязу и спрашивает:

– Чего ты хочешь от нас?

Нияз кивает, как бы говоря: «Хорошо, давайте сразу перейдем к делу», затем сообщает:

– Сегодня на площади вы были не одни – хотя, вероятно, вам казалось, что это не так.

– Да, нам определенно казалось, что мы там одни, – отвечаю я. Там были только Хадсон, я и трубадуры, и мы пытались спасти город. Дымка погибла. Оребон погиб, и никто не пришел нам на помощь.

В глубине души я понимаю, что во время всей этой хрени местным жителям лучше было сидеть по домам, но мне немного горько от того, что пять иноземцев и умбра одни защищали этот город и никто им не помог.

– Могу себе представить, – соглашается Нияз. – И мне жаль, что так вышло. Но ходят слухи, что наш мэр ухитрился вобрать в себя силу обоих драконов времени и собирается пересечь барьер, как только взойдет солнце.

Я уставляюсь на него:

– Ты смог услышать все это, сидя за письменным столом?

– Я слышу все, что мне нужно слышать, – отвечает он.

– А какое отношение слухи о мэре имеют к нам? – спрашивает Хадсон.

– Это тяжелое время для Адари…

– Да, нападение драконов на город обычно не приносит ему пользы. – В моих словах больше сарказма, чем я планировала, но я не извиняюсь. Я измотана и зла от осознания своего бессилия, и я не понимаю, почему он разговаривает с нами об этом. Мы участвовали в этом – и нам ни к чему переживать это снова.

Нияз смотрит на меня не отрываясь.

– Верно. Но то же самое можно сказать о волшебнике времени, который вознамерился вернуться в свой мир и изменить ход времени. Здесь есть люди, которые не хотят, чтобы это ему удалось – и таких людей куда больше, чем вы можете себе представить.

– Но какое значение это может иметь для вас? – спрашивает Хадсон. – Не все ли вам равно?

Ведь речь идет о нашем мире и о его истории – это они окажутся в полной жопе, если Суил осуществит свой план.

Когда он высказывает вслух мои худшие страхи, меня пробирает дрожь. Хадсон берет меня за руку и гладит мои пальцы, как он всегда делает, когда пытается успокоить меня.

– Вообще-то об этом я и хочу с вами поговорить. – Нияз складывает пальцы домиком и смотрит на нас поверх них: – Если честно, мне все равно, что произойдет в вашем мире. Но если Суил преуспеет – если он сможет вернуться туда, – он изменит не только вашу историю, но и обнулит действие проклятия, которое держит наших людей в Норомаре.

– Проклятие? – Округлив глаза, я поворачиваюсь к Хадсону, пытаясь определить, известно ли ему что-то об этом проклятии, но на его лице написано такое же недоумение, какое испытываю сейчас я. А может быть, даже большее – что неудивительно, ведь в отличие от меня он жил среди сверхъестественных существ с рождения. Так как же он и его семья могли не знать, что над Королевством Теней тяготеет некое проклятие?

– Да, проклятие. – Нияз вздыхает. – Много лет назад Королева Теней попыталась ниспровергнуть одного бога…

– Какого бога? – перебивает его Хадсон, сощурив глаза.

– Не знаю. Но, надо думать, весьма мстительного. – Нияз пожимает плечами: – Когда у нее ничего не вышло, этот бог изгнал ее и всех ее подданных в Мир Теней.

– Почему теней? – спрашивает Хадсон, и я вижу, что он – как и я – все еще пытается уложить это в голове.

– Рэйфы всегда черпали свои магические силы из теней – эти силы они и использовали, чтобы попытаться ниспровергнуть этого бога. Поэтому он и придумал такое наказание – решил сотворить Мир Теней и заточить в нем посягнувшую на него королеву, потому что в нем ее магические силы, которыми она так кичилась, можно было использовать для создания тюрьмы, где она будет заперта навсегда.

– Это… дьявольски жестоко, – замечаю я.

Хадсон фыркает:

– Надо думать, ты никогда не была знакома ни с кем из богов.

– Лично? – Я поднимаю брови. – Э-э, нет.

– Дьявольская жестокость – это их фишка.

– Верно, – кивает Нияз. – Ну так вот – вы двое прожили здесь уже несколько месяцев. И что же, вы никогда не задавались вопросом, почему все здесь фиолетовое и немного отличается от того, к чему вы привыкли в вашем мире, но в то же время похоже на ваш мир? Это потому, что жители Норомара происходят из вашего мира. Просто теперь мы живем в его тени, а не в нем самом.

– Ты хочешь сказать, что над вами тяготеет проклятие, обрекающее вас жить в тени нашего мира без возможности вернуться туда? – спрашиваю я, и мне становится немного не по себе.

– Да, так и есть, – подтверждает Нияз. – И большинство из нас не хотят возвращаться. Мы живем здесь уже тысячу лет, и мы здесь счастливы. У нас есть семьи, есть работа, есть город, который мы любим. Когда наши предки попали сюда, они были готовы на все, чтобы вернуться домой. Но мы превратили этот мир, который должен был стать нашей тюрьмой, в настоящий рай – и даже сделали Норомар – и особенно Адари – лучше рая. Это наша родина, наш дом, и теперь, когда нас могут вынудить покинуть его, мы этого не хотим.

– Разве вы не можете просто остаться? – спрашиваю я. – Отказаться куда-то уходить, остаться здесь, в тени, и продолжить жить своей жизнью?

– Именно этого мы и хотим. Но некоторые из наших помнят рассказы о прежнем мире, и им надоело жить так, как мы живем здесь. Им надоело питаться фиолетовыми овощами, растущими на фиолетовой земле, надоело жить под фиолетовым солнцем. – Он делает паузу. – Надоело наблюдать закат четыре раза в году – надоело видеть темноту только раз в три месяца. Они хотят вернуться домой.

А тут еще наш любимый праздник – Фестиваль Звездопада – был испорчен нападением драконов времени два раза подряд. Так что удивительного в том, что некоторые из наших готовы убраться отсюда к чертям? Но если они сделают это, то как они впишутся в другой мир? Прошла уже тысяча лет с тех пор, как мы покинули его, и он больше не наш дом. Здесь наш дом. Но теперь, когда у нашего мэра появилась сила, которая может позволить ему пересечь барьер между мирами и обнулить проклятие, мы под ударом. Если ему удастся осуществить свой план, это поставит под удар не только жизни всех жителей Мира Теней, но и само существование Норомара. Мы не можем этого допустить – ведь это единственный настоящий дом, который у нас есть и которому тысяча лет.

В его голосе, всегда таком спокойном, звучит волнение – но не страх. Волнение и решимость, и это настораживает меня. Потому что мне совсем не нравится, как он смотрит на меня, и не нравится то, что это может означать.

Я вижу, что Хадсон напрягается так же, как и я, потому что он двигает свой стул к моему.

– К чему ты клонишь? Что ты пытаешься нам сказать?

Нияз просто шепчет:

– У нас есть секретное оружие.

Лицо Хадсона становится непроницаемым.

– Надеюсь, под секретным оружием ты подразумеваешь не Грейс.

Впервые за время нашего знакомства на лице Нияза отражается неловкость.

– Да, я говорю про нее. Грейс – горгулья. Она может обратить мэра в камень и таким образом запереть его здесь навсегда.

Глава 126

Не очень вкусное мороженое

– Грейс –

По моей спине пробегает холодок, не имеющий отношения к тому, что в офисе Нияза работает кондиционер.

Я даже не подвергаю его слова сомнению, не сомневаюсь, что это возможно. Я знаю, что он прав. Однажды вечером я бегала за Хадсоном по нашей комнате, чтобы пощекотать его. Мы с ним состязались друг с другом в том, кто кого перещекочет, и я определенно побеждала – но тут в окно заскочила Дымка и, защищая Хадсона, бросилась прямо мне на голову. Я была так ошарашена, что превратилась в сплошной камень – как и Дымка. Она не разговаривала со мной целый вечер после того, как я разморозила нас.

– Но ведь тогда мне тоже придется остаться камнем, – выдыхаю я.

– Да, но тогда оба мира не пострадают, – отвечает Нияз.

Я поворачиваюсь к Хадсону, чтобы посмотреть, как он отреагирует на эту ужасную идею, но она явно подействовала на него не так сокрушительно, как на меня. Собственно говоря, его глаза прищурены, и, судя по его отрешенному взгляду, он сейчас напряженно думает над какой-то проблемой. И уже почти нашел ее решение.

Я хочу спросить его, о чем он думает, но прежде чем я успеваю это сделать, он моргает, и его взгляд из отрешенного вмиг становится сосредоточенным. И на этот раз, когда он смотрит на меня, в его глазах читается ответ, который, как мне кажется, мне не понравится.

– Ты же не согласишься с этой идеей, да? – спрашиваю я, почти боясь того, что он скажет в ответ. То есть я знаю, что Хадсон ни за что не согласится с тем, чтобы я осталась камнем навсегда. Но, судя по тому, как он выпятил подбородок, я понимаю, что он думает о чем-то таком, что придется мне не по вкусу.

Вместо того чтобы ответить сразу, он переводит взгляд на окно офиса Нияза, бормоча себе под нос:

– Да. Горгулья могла бы обратить кого-то в камень вместе с собой. Или не кого-то, а что-то.

– Ты же говоришь не всерьез… – начинаю я.

Хадсон смотрит мне в глаза и перебивает меня:

– Чего боится мэр?

– Одежды без блесток, – шучу я, потому что больше мне ничего не приходит в голову. Хадсон поднимает одну бровь, и я пожимаю плечами. – Похоже, этот малый неуязвим ни для чего, кроме хорошего вкуса.

На сей раз Хадсон усмехается, затем говорит то, что, по его мнению, должно произвести эффект разорвавшейся бомбы:

– Суил как-то раз сказал, что гибель от драконьего огня – это худшая смерть, какую он может себе представить. Полагаю, дракон времени – это единственное, что теперь может убить его.

– По-онятно, – говорю я, растягивая слоги. – Но как?

– Суил продемонстрировал нам, что он может заставить целое здание исчезнуть и материализоваться вновь – и тем самым дал понять, что он может проделать подобное со всеми нами. Это была угроза, но… – Хадсон делает паузу. – Неуязвимо для магии времени только то существо, которое создано магией времени. И, думаю, Суил знает это, потому что он всякий раз появлялся только после того, как дракон времени был убит. Вряд ли та сила, которая у него есть, поможет ему противостоять дракону времени. Он поджарит его насмерть.

Мое сердце неистово колотится. Если это правда, возможно, мы все же не в полной жопе. Вот только…

– Но откуда мы возьмем еще одного дракона времени? Суил сказал, что он много веков ждал тех драконов, которых привели за собой мы, – замечаю я.

– Верно. Он дождался, когда мы уничтожим обоих драконов. – Хадсон откидывается на спинку своего стула, смотрит на меня, потом на Нияза и качает головой: – Если ему было нужно только одно – магическая сила дракона времени, – то почему же он не ушел после того, как мы прикончили первого из них? Он остался здесь еще на три месяца, подождал, когда мы убьем второго дракона, и только теперь говорит, что может отправиться домой, когда взойдет солнце.

Хадсон вскакивает на ноги, подходит к окну и продолжает:

– Мы знаем, что в прошлом он убил дракона времени – потому что дракон, последовавший за ним в Мир Теней, не нападает на город. И еще нам известно, что ему каким-то образом удалось прожить тысячу лет. Но почему, убив того дракона, он не пересек барьер? – Хадсон снова поворачивается к нам, подняв одну бровь: – Думаю, ему нужны два дракона. Ему всегда были нужны две этих твари. Один – для того, чтобы вобрать в себя магическую силу для манипуляций со временем, а второй – чтобы получить силу, которая позволит ему вернуться домой.

– Ну и что это значит? – спрашивает Нияз, явно не понимая, к чему он клонит.

Но мне все ясно.

– Суил способен на многое, но он не явился бы сюда, чтобы спасти свою дочь, не имея возможности вернуться домой. Он проник сюда вместе с кем-то еще – и за этим человеком последовал второй дракон.

Хадсон кивает:

– И поскольку он все еще здесь, поскольку он не использовал магическую силу этого дракона, чтобы вернуться домой, этот второй дракон должен быть все еще жив.

Я подхожу к окну, в которое только что смотрел Хадсон, и вижу огромную скульптуру на другом конце площади.

– А ведь эта скульптура не…

– Не скульптура? – договаривает Хадсон. – Да, думаю, так и есть.

Мое сердце начинает бешено биться.

– Я не единственная горгулья в Норомаре, да? – шепчу я.

Хадсон обвивает рукой мои плечи и крепко прижимает меня к себе:

– Да, Грейс, думаю, не единственная.

– Эта скульптура – настоящая горгулья, – изумленно шепчу я. Но тут мои глаза широко раскрываются. – Горгулья, окаменевшая вместе с драконом времени.

– Но… – начинает Нияз, похоже, начиная понимать что к чему. – Если горгулья на нашей площади настоящая, то как мы сможем убедить ее освободить дракона? Она же состоит из сплошного камня.

Я смотрю на Хадсона.

– Грейс может поговорить с ней.

И он прав.

Когда я случайно превратила в камень Дымку и саму себя, я могла слышать в своей голове ее непрестанное чириканье. Так что, коснувшись окаменевшей горгульи и окаменев вместе с ней, я и впрямь смогу с ней поговорить.

От одной только мысли о том, что я смогу поговорить с кем-то, похожим на меня, мое сердце начинает биться часто и гулко. Мне хочется задать ей столько вопросов. Мне пришлось выяснять, что значит быть горгульей, без всякой помощи других существ моего вида. И это удивительно – знать, что я не одна, что есть еще кто-то, кому пришлось учиться тому же, что и мне, и кто может много мне рассказать. К тому же это не абы какая горгулья, а великая воительница – это видно по тому, как она выглядит в камне.

– Да, думаю, я смогу с ней поговорить, – соглашаюсь я.

– Но даже если она освободит дракона, как сделать так, чтобы он напал на мэра, а всех остальных не тронул? – спрашивает Нияз, проведя рукой по подбородку.

– Мы, разумеется, заманим мэра в ловушку, – отвечает Хадсон, но я, как и он, понимаю, что это легче сказать, чем сделать. – Ему придется выйти из дома, когда взойдет солнце, чтобы пересечь барьер – тогда-то мы и нападем на него.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. У меня не начинается паническая атака – что удивительно, если учесть, через что нам пришлось пройти за этот вечер – но мне все равно требуется привести свои мысли в порядок. Ловушка должна сработать – но только в том случае, если мне удастся уговорить эту горгулью нам помочь.

Я делаю еще один глубокий вдох. Затем поворачиваюсь к Ниязу и говорю:

– Я попытаюсь уговорить ее…

Я осекаюсь, потому что из-за двери кабинета доносится грохот.

Хадсон мигом переносится туда и открывает ее, чтобы посмотреть, в чем дело – и мы видим одну из горничных, стоящую на коленях за стойкой. Она опрокинула ужин Нияза и пытается поднять его.

– В чем дело? – спрашивает он, выходя из-за письменного стола.

– Простите, сэр, простите, – говорит горничная, складывая все на стойку.

– Я беспокоюсь не из-за того, что ты опрокинула на пол, Исса, – отвечает он, когда она начинает подбирать осколки стакана. – Меня беспокоит другое – что ты вообще делала за моей стойкой?

По лицу Хадсона видно, что он думает о том же – как и я сама. Но мы ничего не говорим – только отходим назад и предоставляем Ниязу самому разбираться со своей подчиненной. И тут Исса начинает рыдать.

– Простите, простите. Я шла мимо и увидела, что моя сестра подслушивает под вашей дверью. Она предана королеве, сэр, и сейчас она спешит вон из города, чтобы рассказать ей о вашем предательстве – то есть о вашем плане, – быстро поправляет она себя. – Который она называет предательством.

Пока она продолжает плакать, Хадсон переносится вон из гостиницы, не сказав ни слова ни Ниязу, ни мне.

– Почему она это сделала? – спрашивает Нияз. – Разве вы не счастливы здесь?

– Я-то счастлива, но она хочет вернуться домой. Она всегда хотела вернуться домой – в тот мир, который все это время продолжал меняться и развиваться. Мы долго спорили с ней из-за этого, и я думала, что она наконец согласилась со мной. Но если бы это и впрямь было так, она не сделала бы этого. – Исса начинает плакать еще горше. – Простите меня, сэр, мне так жаль.

Пока Нияз успокаивает ее, к нам возвращается Хадсон. Я вопросительно вскидываю брови, но он только качает головой.

– Она ушла, – тихо говорит он, подойдя ко мне.

– И что все это значит? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня падает сердце.

Лицо Нияза мрачно.

– Это значит, что скоро армия королевы явится сюда. Она готова на все, лишь бы снять проклятие, тяготеющее над Миром Теней. – Он смотрит на меня.

И я уже знаю, что мне надо сделать. Независимо от того, как это произошло, независимо от того, как мы с Хадсоном попали в этот город, теперь мы находимся здесь, и я ни за что не могу позволить этому волшебнику времени вернуться в наш мир и расхреначить время. Я не могу играть в рулетку с существованием Хадсона, Джексона, Мэйси, Хезер. В истории много чего может пойти не так за тысячу лет.

– Я пойду и поговорю с этой горгульей, – говорю я. – Но я должна вас предупредить, что вам лучше разработать запасной план, потому что я понятия не имею, как пройдет наш разговор.

– Ты справишься, Грейс, – подбадривает меня Хадсон. И видно, что он в этом уверен. Глупый мальчишка.

– Конечно, справлюсь, – подтверждаю я, взмахнув рукой, хотя сердце мое сжимает ужас.

Что что-то подсказывает мне, что в мире не может быть такого плана, который позволил бы этой затее закончиться хорошо.

Глава 127

Статуя и ограничения

– Грейс –

Идя по площади, я чувствую себя сиротливо – хотя с тех пор, как я явилась в Адари, я еще не испытывала подобных чувств. Этому способствует и царящее вокруг безлюдье – весть о предстоящем нападении армии Королевы Теней распространилась быстро, и все попрятались по домам.

Мне хочется, чтобы рядом со мной был сейчас Хадсон, но он остался с Ниязом, чтобы придумать, как решить еще одну из наших проблем… Ведь даже если я смогу уговорить эту горгулью освободить дракона, как нам сделать так, чтобы он напал на Суила?

К тому же Нияз сообщил, что Суил засел в своем особняке, окружив его чем-то вроде силового поля. Любого, кто пытается атаковать его, оно переносит во времени – одних всего на несколько футов назад, других туда, где они находились несколько дней назад. Вот они с Хадсоном и пытаются найти способ обойти это силовое поле и заставить Суила выйти на открытое пространство, где дракон сможет атаковать его.

Да понимаю, что сейчас Хадсону нужно решать эту проблему, но из-за этого мне приходится идти на встречу с другой горгульей – с первой горгульей, которую я узнаю, – в полном одиночестве. И мне страшно.

Но еще больше пугает меня то, что на город скоро нападет Королева Теней, и кто знает, что она сделает с теми, кто противодействует ей. И еще страшнее этого перспектива позволить Суилу расхреначить линию времени.

Но то, что делаю сейчас я, тоже не похоже на пикник, тем более что я совершенно не представляю, что именно мне говорить этой горгулье, когда я доберусь до нее.

Я оглядываюсь на Хадсона, стоящего перед дверью гостиницы вместе с Ниязом и приветствующего тех, кто приходит, чтобы помочь им разрабатывать план. Хадсон улыбается, перехватив мой взгляд, и ободрительно машет мне рукой. Но на лице Нияза написана тревога, он подался к Хадсону и что-то ему говорит – наверняка спрашивает, смогу ли я это сделать.

И мысль о том, что он в этом сомневается, выводит меня из себя, хотя я вижу, что Хадсон кивает, будто говоря: «Да, черт возьми, она сможет это сделать».

Я улыбаюсь и жду, когда он снова встретится со мной взглядом, затем вздергиваю подбородок, чтобы дать ему знать, что я настроена серьезно, и кричу:

– Я справлюсь.

Потому что так и есть. Я непременно справлюсь. И приятно, что наконец появился кто-то, кто верит в это так же, как я сама.

Меня недооценивали всю мою жизнь.

Сначала мои родители, считавшие, что мне не хватит сил, чтобы справиться со знанием о своей истинной сути.

Затем Мэйси и дядя Финн, не верившие, что я выдержу, если сообщить мне, чем в действительности является Кэтмир.

Меня недооценивал даже Джексон, полагавший, что меня надо оберегать от всего, что может представлять для меня угрозу.

Но мне надоело, что меня недооценивают. Мне надоело, что меня сбрасывают со счетов. Мне надоело, что люди считают, что я недостаточно умела или недостаточно сильна, чтобы сделать то, что нужно сделать.

Но я не оплошаю. Только не теперь, когда речь идет о том, чтобы убедить эту горгулью сделать то, что нам так отчаянно необходимо. И не потом, когда речь пойдет о том, чтобы сразиться с Суилом.

Это моя война, и я буду вести ее. И одержу в ней победу.

Потому что Хадсон этого достоин.

Оребон и Дымка этого достойны.

Наши друзья этого достойны.

Адари этого достоин.

И черт возьми, я сама этого достойна.

Я перетяну эту горгулью на нашу сторону и уговорю ее нам помочь.

Подойдя к свирепой каменной воительнице, я поднимаю руку над ее плечом, но начинаю колебаться – я не знаю, как каменеть вместе со статуей, – но нет, время колебаний давно прошло. Настало время действий.

Поэтому я делаю глубокий вдох и кладу ладонь на плечо окаменевшей горгульи. Затем закрываю глаза и заглядываю глубоко в себя, пока не вижу все находящиеся там разноцветные нити. Мои нити, соединяющие меня с чем-то таким, чего я еще не знаю. Мне неизвестно, что означают зеленая, черная, желтая и красная нити. Есть тут и другие нити, но трудно сосредоточивать внимание на какой-то из них, когда в самом центре есть синяя нить. Яркая синяя нить – такого же цвета, как глаза Хадсона.

Нить уз нашего сопряжения.

Я быстро провожу по ней рукой, просто чтобы он знал, что я думаю о нем. Затем тянусь к платиновой нити. Но вместо того, чтобы коснуться ее или подержать ее несколько секунд, как я делаю обычно, я изо всех сил сжимаю ее. И не отпускаю.

Быстро, как всегда, я перехожу в форму моей обычной горгульи, а затем превращаюсь в камень.

И чем дольше я сжимаю эту нить, тем более сплошным становится мое каменное тело, пока мне не становится тяжело шевелить руками или ногами. В конечном итоге это становится вообще невозможно, и все делается серым и неясным.

Когда я все это осознаю, сквозь окутывающую меня темную пелену звучит голос с явным ирландским акцентом:

– Наконец-то! Тебе давно пора было нанести мне визит.

Глава 128

Расскажи мне о своих рогах и делах

– Грейс –

Я уверена – не превратись я в сплошной камень, от такого шока я бы не удержалась на ногах. Потому что да, я надеялась, что женщина в этой скульптурной группе окажется настоящей горгульей, но это не значит, что я не чувствую себя ошарашенной, когда она обращается ко мне.

– Я никак не могла понять, почему ты не пришла ко мне раньше, – говорит она, и в ее голосе звучит уверенность, до которой мне ох как далеко.

– Здравствуй, – нерешительно произношу я.

– Меня зовут Артелия.

– Э-э-э… я рада познакомиться с тобой, Артелия. – Судя по всему, она так крута, что я начинаю нервничать еще больше. Прочистив горло, я продолжаю: – Извини, я просто никак не могу поверить, что в самом деле разговариваю с другой горгульей.

– У меня есть рога, и я состою из камня, так кем еще я могу быть?

– А, ну да, пожалуй, я…

– Успокойся. – Она смеется. – Я просто играла с тобой, Грейс.

– Ты знаешь, как меня зовут?

– Разумеется. Я услышала тебя, как только ты прибыла в Адари. Все эти годы я почти не обращала внимания на тех, кто проходил мимо меня, потому что если мы остаемся в состоянии сплошного камня слишком долго, то переходим в стазис. – Она замолкает, делает шаг вперед, и туманная пелена, окутывавшая нас, вдруг исчезает. Она высока и мускулиста, с темными кудрявыми волосами и смуглой кожей. В руках она держит массивный щит и меч, и вид у нее такой, будто она могла бы перебить вообще всех драконов. – Тебя что, никто никогда не учил сражаться?

– Нет. Ты первая горгулья, которую я встретила.

– Первая горгулья? – В ее голосе звучит ужас. – О чем ты? Нас же десятки тысяч. Как же могло получиться, что до сих пор ты не встречала никого из наших? Да, конечно, я давно не бывала в нашем мире, но я не могу себе представить, чтобы наши собратья оставили тебя совсем одну. Мы, горгульи, не такие.

– Думаю, они просто не знали о моем существовании, – спешу пояснить я. – Я сама узнала, кто я, только после того, как очутилась в Норомаре.

– Но это невозможно. Горгульи могут общаться… – Она мотает головой, будто пытаясь вытрясти из нее туман. – Ничего не понимаю. Как положение дел могло так измениться за то время, что я находилась тут?

Я оглядываюсь по сторонам и обнаруживаю, что мы больше не в Адари. Мы стоим на скалистом берегу бушующего серо-зеленого океана. Небо над нами ярко-голубое, с огромными пушистыми белыми облаками, и под нашими ногами растет роскошная ярко-зеленая трава.

Мне хочется спросить ее, где мы, но на это нет времени. У нас слишком много дел.

Поэтому вместо того, чтобы расспрашивать ее об этом месте, одном из самых красивых, которые я когда-либо видела, я просто отвечаю на ее вопрос:

– Думаю, дело в том, что ты находишься здесь очень, очень долго.

– Как долго? – с напряжением в голосе спрашивает она, и ее карие глаза пылают. – Какой теперь год?

Я отвечаю ей, и она бледнеет.

– Ты уверена? Неужели действительно прошло столько времени?

Она поворачивается и смотрит на другую сторону луга, где, прикованный цепью к земле, спит гигантский дракон. Это самка, и она настолько огромна, что та драконша, которую убили мы с Хадсоном, могла быть ее младшей сестренкой. Ее громадная зеленая голова лежит на длинном шипастом хвосте, обвитом вокруг туловища, размером с восемнадцатиколесную грузовую фуру. Она глубоко дышит через расширенные ноздри, и от каждого ее выдоха трава пригибается к земле.

Прежде чем я успеваю ответить, Артелия вздыхает, будто пытаясь на чем-то сосредоточиться, затем бормочет себе под нос:

– Когда я обратилась в камень вместе с этой драконшей, у меня была мысль, что она, возможно, со мной навсегда, но я не ожидала такого.

– Навсегда – это долго.

– Да, долго. – Она опять вздыхает, затем поворачивается ко мне и смотрит на меня пытливым взглядом: – Но ты же пришла не затем, чтобы обсуждать древнюю историю, не так ли?

– Вообще-то да, за этим. У нас возникла большая проблема, и я надеялась, что ты и эта драконша времени могли бы помочь нам ее решить.

– Эта драконша? – Артелия смеется, показывая кивком на спящее чудище. – Я бы не сказала, что Асуга из тех, кто готов кому-то помогать.

– Значит, ее зовут Асуга? Красивое имя.

– Да, имя у нее приятное. Жаль, того же не скажешь о ее натуре.

– Точно, я тоже пришла к выводу, что драконы времени – не самые приятные существа.

Она фыркает и кладет свой меч на плечо:

– Иными словами, они еще те говнюки, верно?

Я смеюсь, потому что она совсем не такая, как я ожидала. Но она все равно очень мне нравится.

– Ну а эта драконша вообще самая худшая из всех – особенно после того, как она провела со мной столько времени, сидя на цепи. Ей приходилось идти против своей природы, и должна сказать, что она теперь стала немного бешеной. Так что она точно не настроена кому-то помогать, и сейчас руководствуется только инстинктами и голодом. Поэтому-то мне и приходится держать ее на цепи.

Мы оба смотрим на это огромное животное, и я испытываю к нему невольную жалость. Оно, как и мы, тоже не хотело очутиться здесь.

– Итак, – говорит Артелия, обдуваемая вдруг налетевшим холодным ветром, – у тебя возникла проблема, решить которую можно только с помощью дракона времени?

– Да. – Я вздыхаю. – К моему большому сожалению.

Она вскидывает одну бровь:

– Поскольку ты находишься здесь – то бишь в Норомаре, – могу ли я взять на себя смелость спросить, не связана ли эта проблема с малым по имени Суил?

Я тяжело вздыхаю и рассказываю ей все. О том, что на посту мэра Суил превратил Адари в прибежище для чужеземцев в надежде привлечь еще одного дракона времени, энергию которого он мог бы вобрать в себя, о том, что на восходе солнца он собирается пересечь барьер между двумя мирами и расхреначить к чертям всю историю за последнюю тысячу лет.

Закончив, я делаю глубокий вдох и жду ее ответа. Ждать приходится недолго.

– Надо же. Можно было бы предположить, что за столько лет он хоть чему-то научился. – Артелия недовольно кривится.

– О, он научился много чему, – отвечаю я. – Только среди этого не было ничего хорошего.

– Вот этому я верю.

– Но ты же согласна со мной, да? Ему нельзя позволить пересечь барьер и вернуться в наш мир. Если он это сделает…

– Если он это сделает, начнется светопреставление, – договаривает она. – Да, я согласна, что этого нельзя допустить.

– О, слава богу. – Впервые с тех пор, как я наблюдала за Суилом, вбирающим энергию драконши, которую мы убили, мне начинает казаться, что у нас появилась хоть какая-то надежда.

– Но, к сожалению, я не могу позволить Асуге убить его драконьим огнем.

У меня обрывается сердце.

– Но почему? – выдыхаю я.

– Потому что все, что сжигает драконий огонь, полностью выжигается из времени.

– Как-то раз он упомянул что-то в этом духе, но я не знаю, что это значит – кроме того, что этот говнюк умрет, а это меня полностью устроит, – говорю я.

Артелия качает головой и направляется к драконше. Я иду следом.

– Это значит, что все изменится – получится, что он никогда не появлялся в Адари. А до того, как сюда явились Суил и я, этого города не существовало. Собственно говоря, он строился и развивался вокруг меня. Думаю, Суил построил его на тот случай, если я когда-нибудь освобожу эту драконшу, чтобы быть в это время рядом. Если он будет сожжен драконьим огнем… Адари исчезнет, и все его жители будут жить совершенно другой жизнью – если они вообще родятся.

Мои глаза округляются при мысли обо всех тех, с кем мы подружились в Адари, обо всех горожанах, которые здесь живут. Затем мне в голову приходит новая мысль.

– Но ты ведь по-прежнему будешь здесь. Разве этого недостаточно для того, чтобы линия времени сохранилась, раз город был построен вокруг тебя?

У меня перехватывает дыхание от мысли о том, что будет разрушено столько жизней. Мы не можем рисковать их линией времени только для того, чтобы спасти нашу.

– Думаю, ты не понимаешь, что произойдет, если я освобожу Асугу, – говорит Артелия, и я понимаю, что что бы она ни собиралась сказать, мне это не понравится.

– Это что, настолько ужасно? – спрашиваю я.

Она ободряюще хлопает меня по спине. Это не совсем то утешение, на которое я рассчитывала, но я принимаю его – потому что оно исходит от нее, а она явно не из тех женщин, которые склонны к фальши.

Особенно после того, как она добавляет:

– Дыхание этой драконши коснулось меня. Как только я разморожу ее – я тоже умру от драконьего огня.

Глава 129

Девчонки – горгульи

– Грейс –

Мое сердце срывается в свободное падение. Все наши планы… рухнули.

Но нет, это не заставит меня сдать назад. Я вскидываю подбородок, собираясь сказать ей, что мы найдем другой выход, но она опережает меня:

– Но я думаю, существует еще один способ победить Суила.

Слава богу.

– И какой? – спрашиваю я.

– Я освобожу драконшу… а ты убьешь ее до того, как она убьет Суила.

– Что? Чем это лучше того, что мы имеем сейчас?

Она упирает острие своего меча в землю у своих ног и опирается на него.

– Знаешь, Файнча просила, чтобы я взяла ее с собой. Как и многие другие горгульи. Когда Суил сказал нам, что здесь погибают невинные люди, на которых нападают безжалостные драконы, все наши хотели помочь. Но Суил настоял на том, чтобы в Мир Теней с ним отправилась только я, поскольку, если нас будет много, это приведет к появлению еще большего числа драконов времени, которые и так терроризируют жителей Норомара. И я поверила ему.

– Файнча? – спрашиваю я.

– Это моя старшая сестра. – Она улыбается чуть заметной улыбкой, и взгляд у нее делается отрешенным. – Мне очень хотелось самой пробить себе дорогу, и я с готовностью согласилась с ним, сказав всем, что я смогу справиться с задачей в одиночку. Разумеется, оказавшись здесь, я сразу поняла, что Суил никогда не собирался никому помогать, он хотел помочь только самому себе. Ему нужно было завладеть энергией драконов времени, и для этого ему требовалась горгулья, потому что мы неуязвимы для драконьего огня. Увидев, как он вобрал в себя силу первого дракона времени, которого я убила, я отказалась помогать ему убить второго. Но он заявил, что ему нужна сила второго дракона, чтобы вернуться домой, и что он убьет эту драконшу со мной или без меня.

Я киваю, чувствуя стеснение в груди от мысли о том, что Артелия пожертвовала собой.

– Значит, ты превратила эту драконшу в камень, чтобы она не досталась ему.

Артелия смеется, но в ее смехе нет ни капли веселья:

– Да, но только после того, как я проиграла битву с Суилом. – Ее карие глаза пристально смотрят в мои. – Он будет двигаться сквозь пространство и время, заманивая эту драконшу туда, где будешь находиться ты – а затем исчезнет, когда эта тварь нападет на тебя.

Я ахаю, когда до меня доходит смысл ее слов.

– Да, я превратила эту драконшу в камень, но только тогда, когда стало ясно, что выбора у меня нет. Суил к тому времени уже победил. Когда моей плоти коснулся жар драконьего огня, я окаменела. Я не смогла победить волшебника времени, но мне удалось лишить его плодов его победы.

У меня разрывается сердце, когда я думаю о том, что у этой могучей воительницы не было иного выхода, кроме как на веки вечные обратиться в камень, чтобы тем самым спасти жизни миллионов людей.

– У меня было много времени, чтобы все это обдумать, – продолжает она, – и у меня не идет из головы та настойчивость, с которой Суил убеждал меня никого не брать с собой, чтобы не напустить на Мир Теней еще одного дракона времени. – Она продолжает смотреть мне в глаза: – Когда я убила первого дракона, мне показалось, что его магическая сила сама устремилась к Суилу. И, похоже, контролировать ее Суил не мог. А что, если он представляет собой что-то вроде магнита, притягивающего магию времени? И что, если он ничего не может поделать, чтобы остановить ее приток, даже если слишком большое ее количество убьет его?

Мои брови взлетают вверх:

– Ты действительно думаешь, что это возможно?

Она кивает:

– Этот малый чертовски самонадеян. Так почему же он сделал так, чтобы драконов было только два – один для того, чтобы увеличить его магическую силу, а другой для того, чтобы с помощью его энергии вернуться домой – если он мог получить их столько, что они заполнили бы собой все небо? Если бы я взяла с собой свою сестру, у него был бы шанс вернуться домой давным-давно. Но вместо этого он прождал тысячу лет, чтобы получить возможность вернуться в наш мир. – Она вскидывает бровь: – По мне, так это глупо.

Я поворачиваюсь к драконше, до которой теперь остается не больше двадцати футов. Неужели Артелия права? Неужели Суила и впрямь можно остановить, просто дав ему еще больше магии времени?

Но прежде чем позволить этой надежде расцвести, я вспоминаю, что мы все равно не можем освободить Асугу.

– Прости, – говорю я. Я видела, как близко окаменевшее драконье пламя в скульптурной группе подобралось к голове Артелии. Поверить не могу, что мне тогда даже не пришло в голову, что, окаменев вместе с драконшей, она тем самым спасала себя от смертоносного дыхания Асуги. Драконий огонь немного опалил мне руку, когда я не находилась в своей каменной ипостаси, так что мне известно, что мы неуязвимы для пламени только тогда, когда представляем собой сплошной камень. Я качаю головой: – Мы найдем другой способ. Мы не можем рисковать и твоей жизнью.

Артелия хмурит брови, и мне кажется, что у нее делается оскорбленный вид.

– Разумеется, я освобожу эту драконшу, если ты согласишься убить ее.

Я вздрагиваю:

– Но…

– Разве моя смерть не спасет жизни невинных людей? – спрашивает она, но мы обе знаем ответ на этот вопрос, поэтому она продолжает: – А раз так, то для меня будет честью спасти их.

Должно быть, на моем лице отражается ужас, потому что она расправляет плечи, поворачивается ко мне лицом и берет меч в руку.

– Я прощу тебе это, поскольку, по твоим словам, ты не знакома ни с одной другой горгульей, но, Грейс… – Она укоризненно качает головой, и я вдруг чувствую себя пристыженной. Она с лязгом вешает свой меч на щит: – Горгульи – это защитники. Наш священный долг состоит в том, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам.

Ее слова придают мне силы, находят отклик во мне. Словно меня зовет моя судьба.

И я выпрямляюсь.

– Да, – убежденно говорю я. – Ты права. Но должен быть другой путь.

Артелия пожимает плечами:

– Даже если бы он был, боюсь, я все равно долго не проживу.

У меня округляются глаза:

– Но почему?

– Не знаю. Мне известно только одно – я больна и не могу сражаться, потому что на меня действует какой-то яд. Когда я окаменела, это остановило его действие. – Она опускает голову, и в небе слышатся раскаты грома. – Но я боюсь, что когда я снова приму одно из своих двух других обличий, то быстро ослабею. Я никогда не испытывала ничего подобного прежде, но после всех этих лет в Норомаре я точно знаю, что это какой-то теневой яд.

– Но если это теневой яд, – возражаю я, – то мы наверняка сможем найти противоядие для него здесь, в Мире Теней.

Но Артелия только качает головой:

– Магия теней – это самая древняя и могучая мания во вселенной. Она старше, чем звезды в небесах. Нет ничего сильнее ее. Я не знаю, что убьет меня раньше – этот яд или драконий огонь, – так что что бы ни произошло, ты должна пообещать, что не позволишь Суилу погибнуть от драконьего огня, потому что от этого зависит судьба мира.

– Я даю тебе слово. – Артелия пожертвовала всем, чтобы уберечь этот мир, и что же, теперь она все равно умирает? Это неправильно и несправедливо. – Мне так жаль.

– Не стоит, Грейс. Я сама так решила. – Она касается моей руки – медленно, осторожно, как будто этот жест ей в новинку. Хотя после тысячи лет, которые она провела в виде камня, наверное, так и есть.

Но в конце концов она все-таки похлопывает меня по руке.

Я крепко стискиваю ее пальцы, потому что, даже если сейчас я разговариваю с ней в последний раз, мне хочется, чтобы она знала – она не одинока. Мне хочется, чтобы она знала – кто-то в этом городе помнит о ней, думает о ней и беспокоится о ней.

Потому что так и есть. Я буду думать о ней всю оставшуюся жизнь – которая может быть недолгой, если затея Суила удастся и я окажусь стерта из истории. Но я все равно буду думать о ней.

– Значение имеет только одно – чтобы мы остановили Суила. – Она пристально смотрит мне в глаза: – У тебя будет только один шанс. Как только я освобожу эту драконшу, меня немедля сожжет драконий огонь. И ты должна будешь убить ее. Тогда я хотя бы буду знать, что ты положишь конец ее мучениям.

– Как я смогу подать тебе сигнал освободить ее? – спрашиваю я.

– Все горгульи могут говорить со своей королевой, когда они пожелают, – объясняет она, – и у меня екает сердце. Эта могучая воительница – моя королева. Мне следовало понять это раньше. В тот день в парке я могла думать только об одном – о том, что я надеюсь когда-нибудь стать такой же сильной, как она. Должно быть, я уже тогда почувствовала, что в ней течет королевская кровь.

Я вздергиваю подбородок. Если эта королева имеет мужество пожертвовать своей жизнью, чтобы исправить наши ошибки, самое малое, что я могу сделать – это гарантировать, что ее смерть не будет напрасной.

– Я не подведу тебя. Этот ублюдок покинет этот мир на моих условиях – или не покинет вообще. Даю тебе слово.

На ее лице впервые расплывается настоящая улыбка:

– Мы с тобой очень похожи, Грейс. Мы обе упертые, упрямые и стараемся во что бы то ни стало защитить других людей. – Она издает тихий смешок – Когда-нибудь из тебя выйдет отличный вожак.

Я ошарашенно моргаю:

– Вожак?

И тут она говорит неимоверно странную вещь.

– Разумеется, моя королева.

Я снова моргаю.

И вдруг опять оказываюсь на площади.

Глава 130

Была не была

– Хадсон –

– Итак, мы с тобой оба считаем, что нам нужен запасной план? – спрашиваю я Нияза, просто чтобы быть уверенным до конца.

– Ты хочешь сказать, что мы окажемся в полной жопе, если Грейс не сможет разбудить этого дракона времени? – отзывается он, вскинув брови. – Да, мы оба так считаем.

– Грейс непременно разбудит его. – Я сердито смотрю на него, но он в ответ только пожимает плечами. – Но нам нужен запасной план на тот случай, если эта тварь не оправдает наших надежд.

– Я постараюсь сделать так, чтобы сюда явились и все остальные. Но это если получится. Я не контролирую их – их вообще никто не контролирует.

Это не совсем то, что я имел в виду, но готов с этим согласиться. В основном потому, что я сижу как на иголках, каждые две минуты глядя в окно, на запертую в камне горгулью, в которую сейчас превратилась Грейс.

Но я беспокоюсь не только о том, что будет с Суилом, и о том, как пройдет предстоящий бой. Поэтому я заставляю себя еще раз взглянуть на Грейс и опять поворачиваюсь к Ниязу, который все эти четыре часа наблюдал, как я то и дело смотрю на нее.

– У нее все получится, – говорит он мне. – Твоя Грейс умная и умелая девушка.

– Знаю, – бормочу я.

– Я знаю, что ты знаешь. – Он усаживается за стойкой в вестибюле и берет очередную книгу. Но не открывает ее. Вместо этого он просто смотрит на меня, будто знает, что я хочу что-то сказать.

А я действительно этого хочу.

Мне нелегко с кем-то откровенничать – это следствие того, что я сын полнейшего социопата – но сейчас у меня нет выбора. Потому что иначе у меня не будет возможности позаботиться о Грейс и о том, чем мы с ней стали друг для друга.

Поэтому я наконец говорю то, что хотел сказать уже несколько часов:

– Как работает магия теней?

Нияз подозрительно щурит глаза:

– Что именно ты хочешь узнать? И почему?

– Много лет назад мой наставник рассказал мне о ней. Он сказал, что это одна из самых древних форм магии – что она появилась еще в самом начале творения. И поэтому это одна из самых действенных и самых неразрушимых форм магии во вселенной.

– Магия теней многогранна, – отвечает Нияз. – Да, она древняя и действенная. И она почти всегда неразрушима. – Он кладет книгу на стойку, не переставая пристально смотреть на меня: – А ты уверен, что хочешь именно этого? Того, что не может разрушить никакая другая магия?

– Да, именно этого я и хочу.

Она не просто разрушила стены, которыми я себя окружил, – она взяла кувалду и разнесла их на тысячи крошечных обломков. И сейчас какой-то небольшой части меня хочется собрать эти обломки, чтобы, если в следующие сорок восемь часов что-то пойдет не так, это не разрушило меня окончательно и бесповоротно. Но остальная часть меня отлично знает, что это невозможно. Уже поздно, слишком поздно надеяться, что, если с Грейс что-то случится, это не разобьет мне сердце.

Потому что теперь оно бьется только благодаря тому, что у меня есть ее улыбка, ее прикосновения, ее любовь. И не будет смысла пытаться держаться за эти осколки, потому что без нее от них все равно не будет толку.

– Для чего ты хочешь использовать магию теней? – спрашивает Нияз. – Потому что, хотя она действует почти на все, вряд ли она подействует на дракона времени. Как-никак они созданы богом времени, и я не знаю, может ли какая-то магия – даже магия теней – противостоять им.

Я боялся, что он скажет именно это, но это все равно представляет собой мой наилучший шанс. Особенно здесь, в самом Мире Теней.

– Если Грейс сумеет уговорить эту горгулью на площади освободить драконшу времени, боюсь эта тварь не остановится на устранении Суила, – говорю я. – Я опасаюсь, что она постарается разобраться также с Грейс и со мной, поскольку нам тоже не место в этом пространстве и этом времени. Попав сюда, мы создали временной разлом, а насколько я понимаю, драконы времени прижигают эти разломы. – Я делаю глубокий вдох. – И, как бы я ни верил в Грейс, мы все же можем проиграть. Если не Суилу, то дракону времени.

Нияз кивает, и я продолжаю:

– Грейс моя пара, потому что она выбрала меня. Я до сих пор не могу до конца поверить в это чудо, сделавшее меня самым счастливым парнем на земле, но до встречи с ней я совсем пропадал. Я был одинок, и моя жизнь была сплошной мукой, и я не могу вернуться в то время, когда я не знал, каково это – любить ее всем сердцем и всей душой. И я знаю – если я потеряю ее, но каким-то образом выживу сам… то буду представлять угрозу для всех миров. Если я позволю боли от ее утраты разрушить мою к ней любовь…

Я замолкаю, глядя ему в глаза.

– Я боюсь, что то чудовище, которое мой отец пытался сделать из меня на протяжении двухсот лет, выйдет наружу и захватит меня. Я едва не позволил тьме поглотить меня, когда погибла Дымка, мой друг, и только Грейс смогла отвести меня от края бездны. Что же будет, если она поги… – Я осекаюсь, потому что не могу этого произнести. Даже шепотом.

– Я понимаю, – говорит Нияз, и мне кажется, что он, возможно, и впрямь меня понимает. Его лицо перестает быть бесстрастным, и на нем отражается сочувствие, которого я совсем не хочу – и понятия не имею, что с ним делать. Но поскольку к нему прилагается его помощь, я его приму.

Я приму все, что может дать мне возможность сохранить Грейс в моем сердце навсегда.

– Думаю, лучше всего тебе подойдет Теневой Обет. Ты знаешь, что это такое?

Я качаю головой.

– Теневой Обет, – продолжает Нияз, – это самая сильная разновидность магии теней, это нерушимый обет, который один человек дает другому. Его нельзя нарушить, от него невозможно отказаться, если ты вдруг решил, что совершил ошибку. Он связывает тебя навсегда.

– Тогда это именно то, чего я хочу, – отвечаю я, и так оно и есть. – Я хочу, чтобы Грейс знала, что я всегда буду любить ее – и чтобы моя душа помнила это.

– Понятно. – Он кивает и показывает на площадь в окне. – Думаю, тебе надо спросить об этом саму Грейс, если ее тет-а-тет с этой горгульей на площади когда-нибудь завершится.

Глава 131

История этого вечера

– Грейс –

Хадсон подбегает ко мне в середине площади.

– Боже, Грейс. Как ты? – спрашивает он, взяв меня за руку. – Что произошло?

Возможно, мне не следовало бы радоваться тому, что он спрашивает, как я, до того, как задать вопрос о том, что важно узнать не только ему, а всем нам. Но это все же радует меня. Потому что мне становится все более очевидно, что Хадсон всегда будет ставить меня на первое место – о чем бы ни шла речь.

– Она нам поможет, – говорю я ему, ожидая, что они с Ниязом поздравят меня, похлопают по спине или забьются со мной… хоть что-нибудь. Но они оба просто смотрят на меня, как будто я восстала из мертвых.

– Грейс… я так беспокоился, что был сам не свой. – Я еще никогда не слышала в голосе Хадсона такой отчаянной тревоги. – Ты оставалась камнем так долго, что я был уверен, что что-то пошло не так.

Когда до меня доходит смысл его слов, моя радость от того, что я склонила Артелию на свою сторону, гаснет.

– А с-сколько времени меня не было? – спрашиваю я. Мне показалось, что прошло всего несколько минут.

Хадсон смотрит мне в глаза:

– Целый день, Грейс.

Я думаю об этом, пока мы трое идем обратно в гостиницу. При этом Хадсон и Нияз оба шарят по мне глазами, проверяя, не пострадала ли я – ни дать ни взять две наседки. Неужели когда я нахожусь в состоянии сплошного камня, время течет иначе? И если так, то что это значит для Артелии, которая оставалась камнем тысячу лет?

К тому времени, когда мы снова рассаживаемся в кабинете Нияза, я успеваю рассказать Хадсону и Ниязу все то, о чем Артелия говорила со мной. Все, кроме того, что она сказала напоследок. Я решаю, что лучше будет обсудить это, когда мы с Хадсоном останемся наедине, потому что да, я понятия не имею, как мне относиться к тому, что я королева, тем более королева горгулий.

По окончании моего рассказа мы все соглашаемся, что это лучший вариант, на который мы можем рассчитывать. Мы свяжем Асугу канатами, затем я подам Артелии знак освободить ее, после чего мы убьем эту драконшу так быстро и гуманно, как это возможно. А затем будем горячо молиться, чтобы Артелия оказалась права и магическая сила мертвой драконши времени нашла Суила и, влившись в его тело, остановила его.

И чтобы Королева Теней не явилась сюда и не поубивала нас всех в самый разгар этих событий.

В общем, проще простого.

Рассчитывать нам остается только на чудо, впрочем, мы всегда знали, что так и будет. И теперь нам просто надо подождать и посмотреть, сработает это или нет.

Попрощавшись с Ниязом, которому в следующие несколько часов предстоит набрать подкрепление на тот случай, если нас атакует армия Королевы Теней – или если драконша убьет нас, – мы с Хадсоном идем в наш номер, возможно, в последний раз.

Это ужасная мысль. И печальная. Тем более что мы подумывали о том, чтобы переехать из гостиницы в симпатичный маленький домик где-нибудь недалеко от парка и школы Хадсона, чтобы действительно начать новую жизнь вместе. А теперь… теперь кто знает, что будет?

Кто знает, будет у нас этот маленький домик или не будет вообще ничего?

Кто знает, будем ли мы существовать через двадцать четыре часа?

Мысль о том, что я могу потерять Хадсона – либо в бою, либо из-за превратностей времени, – причиняет мне боль, которая грозит уничтожить меня.

Но я не дам ей этого сделать. Только не теперь, когда я понятия не имею, что ждет нас в будущем. Только не теперь, когда это, возможно, последний раз, когда мы остались наедине.

Мы оба вымотаны, поскольку ночь мы провели без сна, сначала сражаясь с драконшей времени и волшебником времени – а затем пытаясь придумать, как мы будем вести такое же сражение завтра. Нияз заверил нас, что городские ворота смогут выдержать натиск Королевы Теней и ее армии, поскольку без солнечного света королева становится слабее. Но едва мы успеваем разуться, как раздается стук в дверь.

– Что там еще? – спрашиваю я.

Хадсон только устало качает головой и открывает дверь.

Оказывается, это Нияз любезно прислал блюдо с сыром и фруктами для меня и несколько бутылок воды для нас обоих. Я съедаю несколько крекеров и ягод, но меня подташнивает, и я боюсь, что меня вырвет, если я съем слишком много.

И вместо этого мы с Хадсоном принимаем долгий душ, наслаждаясь горячей водой и пытаясь смыть с себя кошмар последних дней.

Это легче сказать, чем сделать, хотя я изо всех сил стараюсь не думать об этом кошмаре.

Если мы уцелеем, ужас минувших вечера и ночи будет оставаться со мной еще долго. Но я подумаю о нем потом, когда не буду чувствовать себя такой уязвимой. Сейчас же мне хочется одного – пережить предстоящие несколько часов. Тогда я и начну беспокоиться и о своей возможной утрате, и о том, как остановить волшебника, в распоряжении которого была тысяча лет, чтобы спланировать этот момент.

Когда мы наконец укладываемся в кровать, Хадсон ложится на спину и, подложив одну руку под голову, смотрит в потолок. Он еще не пил мою кровь – он утверждает, что не голоден, – но я чувствую, как голод терзает его, вижу это по тому, как его взгляд останавливается на моем горле, когда я склоняюсь над ним.

Но я также вижу горе на его лице и то, как он все время поглядывает на маленькую кроватку Дымки у окна.

Шестьдесят процентов времени она меня терпеть не могла, но я знаю, что мне будет ее не хватать.

Однако ему все равно нужно позаботиться о себе. Ему все равно нужно подкрепиться. Мы понятия не имеем, что нам принесет последний день темноты – кроме кучи дерьма, с которым нам совсем не улыбается разбираться, – и ему нужно восстановить свои силы, чтобы у нас появилась хоть какая-то надежда успешно справиться со всей этой хренью.

Но вместо того чтобы спорить с ним, я решаю применить иной подход, подход, который успокоит нас обоих, и притом быстро. Я кладу голову ему на плечо и с облегчением слушаю медленное, мощное биение его сердца под моим ухом.

Его левая рука гладит мою спину, потом зарывается в мои все еще влажные кудри. И, несмотря ни на что, через меня словно проходит электрический разряд. Потому что это Хадсон, моя пара, и я не могу представить себе ситуацию, в которой мое тело, – а также мои сознание, сердце и душа – не отреагировали бы на его прикосновение.

– Я люблю тебя, – шепчу я, осыпая поцелуями его обнаженные грудь и ключицу.

Его рука обнимает меня еще крепче, притягивает еще ближе.

Его кожа горяча после душа, волосы все еще влажны, и я покрываю медленными пылкими поцелуями линию его подбородка, затем чувствительное место за ухом.

– Грейс, – страстно выдыхает он.

– Я люблю тебя, – повторяю я и ложусь на его грудь, обхватив ногами его стройные бедра.

– В самом деле? – спрашивает он, подняв бровь. И, хотя его по-прежнему окутывает печаль, в его глазах вспыхивает искорка интереса. Наша любовь всегда была маяком, выводящим его из мрака, и я рада, что могу сделать это для него. Он так много значит для меня, просто он этого до конца не понимает. Пока.

– Да, – шепчу я, гладя его бока. На его талии есть гладкая ложбинка между ребрами и острыми костями его бедер.

Он прекрасен, он именно тот, кто мне нужен, и я целую его в губы, задержавшись на его идеально изогнутой верхней губе, на полной нижней. И сдвигаю свои губы влево, чтобы целовать его ямочку.

Она так же прекрасна, как и в тот день, когда я увидела ее впервые, и части меня хочется остаться здесь и изучать ее до конца моих дней.

Но у него есть еще много чего, что я хочу целовать, лизать, кусать и любить.

Я сдвигаю губы ниже, туда, где между челюстью и ухом бьется его пульс, бьется немного мощнее и быстрее, чем несколько минут назад. Затем перемещаюсь ниже, к ямке под его горлом, упиваясь исходящим от него запахом амбры и восхитительным вкусом его кожи.

Он снова шепчет мое имя и с тихим стоном зарывается руками в мои волосы. Его пальцы нежно царапают кожу моей головы, я издаю стон, и по моей спине бегут мурашки. В ответ он сжимает мои волосы в кулаке, оттягивает мою голову назад и осыпает поцелуями мое горло.

Это так чудесно. Он так чудесен.

Странно чувствовать это посреди всего этого горя и страха. Но это кажется правильным – правильно, что у нас есть этот момент, принадлежащий только нам. Этот момент в очередной раз подтверждает не только наши чувства друг к другу, но и нашу готовность сражаться. За нашу семью, за наших друзей, друг за друга.

Бояться любви легко, когда ты видишь, что она идет вразнос, или когда у тебя случается болезненное расставание, или когда ты теряешь того, кого любишь, или когда ты видишь человека, готового из-за любви к своей дочери разрушить весь мир. Но, благодаря таким блаженным моментам, как этот, дело того стоит.

Когда Хадсон наконец отстраняется от моих губ, я снимаю с себя ночную рубашку, которую только что надела. И, бросив ее на пол рядом с кроватью, перемещаюсь все ниже, целуя его тело, облизывая его, кусая и гладя.

– Хадсон, – шепчу я. – Мой Хадсон.

– Грейс. – Он произносит мое имя, пока я скольжу по его телу, как лунный свет скользит по воде. Медленно и мягко, темно и сокрушительно.

Так, чтобы он не ощущал ничего, кроме меня.

Так, чтобы он мог видеть, слышать, обонять и осязать только меня.

Так, чтобы боль от того, что произошло вчера, и страх перед тем, что произойдет завтра, сошли на нет, благодаря наслаждению и радости от того, что происходит сейчас.

И только после этого я снова скольжу вверх по его телу.

Только после этого я касаюсь его ладоней, сплетаю свои пальцы с его пальцами и крепко сжимаю их.

Только после этого я вбираю его глубоко в мое сердце, мое тело, мою душу. И отдаю ему их все.

И он берет их, беря меня – с нежностью, осторожностью, силой и любовью. Мы двигаемся вместе, поднимая друг друга все выше и выше, и значение имеет только это. Значение имеем только мы.

И этого совершенного момента посреди всего окружающего нас несовершенства достаточно. Это все.

Мы – это все.

Глава 132

Укуси и купи

– Хадсон –

Грейс обнимает меня за шею и притягивает к себе. Что устраивает меня – ведь это Грейс. Я всегда рад оказаться как можно ближе к ней, так близко, как она хочет.

И, когда она припадает губами к моей щеке, я утыкаюсь лицом в ее шею и просто вдыхаю ее аромат. От нее так хорошо пахнет, ее так приятно ощущать, что сейчас мне хочется остаться здесь навсегда.

И тут она склоняет голову набок, обхватывает ладонями мой затылок и прижимает меня к своему горлу.

Это явное приглашение мне попить ее кровь, и мои клыки немедля выдвигаются в ответ. Но я держу себя в узде и не тороплюсь. Потому что это Грейс, я никогда не смогу насытиться ей.

Мне всегда будет хотеться еще.

Она вздыхает, когда я медленно покрываю поцелуями изгиб между ее плечом и шеей. Я улыбаюсь, затем мои губы скользят к маленькому созвездию веснушек рядом с ее ключицей. Я мог бы сказать, что это моя любимая россыпь, но у нее их столько, что трудно сделать выбор.

Звездочка на ее левом бедре. Спираль на ее правом плече. Красивая россыпь на внутренней стороне ее правого бедра. Их много – и я люблю их все.

Я начинаю думать о завтрашнем дне, о том, что нам предстоит. О том, что со мной будет, если окажется, что это последний раз, когда я могу целовать эти веснушки, последний раз, когда я могу ощущать ее вкус.

Но завтра наступит независимо от того, буду я о нем думать или нет, поэтому сейчас, в эти минуты, я решаю сосредоточиться на Грейс. Только на Грейс. Тем более что она шевелится подо мной и еще настойчивее, еще теснее прижимает мою голову к своему горлу.

– Ты уверена? – шепчу я. Потому что я никогда не буду воспринимать это как должное, всегда буду проверять, сколько бы Грейс ни твердила, что все в порядке. Она заботится обо мне, но я тоже должен заботиться о ней.

Она двигает головой, ее губы прижимаются к моей коже, и я чувствую, как они растягиваются в улыбке.

– А когда я была не уверена? – спрашивает она.

– Да, мне везет. – Я фыркаю и, погрузив пальцы в ее волосы, пахнущие цветами, отодвигаю их в сторону. Затем провожу большим пальцем по ее ключице, одновременно царапая клыками ее яремную вену.

Грейс ахает и выгибается, прижимаясь ко мне, но я все равно жду. Чувствуя, как предвкушение нарастает, пока она двигается подо мной.

И только после этого мои зубы прокалывают ее кожу, и на меня накатывает голод. Она тянет меня за волосы, пытаясь прижать меня к себе еще крепче, и я пью, пью и пью.

Я не тороплюсь, действую медленно, чтобы ни в коем случае не причинить ей вред. Чтобы не выпить слишком много.

Я зализываю маленькие ранки, чтобы они закрылись, и ее тело обвивается вокруг меня, пока я не перестаю различать, где кончаюсь я и начинается она.

– Я люблю тебя, – говорю я. – И буду любить всегда.

Она обнимает меня еще крепче:

– Я тоже буду любить тебя всегда.

– Я рад. – Я целую ее в губы и прижимаю ее к себе, пока она медленно погружается в сон.

У меня самого на это уходит немного больше времени – моя голова полна беспокойных мыслей о том, как все обернется завтра – но в конце концов засыпаю и я.

Я просыпаюсь рано утром под истошные крики Грейс. Я сажусь с колотящимся сердцем и сжатыми кулаками и сразу же осознаю, что все это мне приснилось. Грейс кричала в моем сне, а настоящая Грейс просто лежит сейчас на боку и тихо сопит.

Я снова ложусь на подушку и приказываю сердцу перестать частить. Но сразу чувствую, что больше мне не заснуть, ведь в моей голове вертятся мысли о том, что принесут нам следующие двадцать четыре часа.

Несколько минут спустя я оставляю попытки заснуть и встаю. Быстро принимаю душ, затем надеваю джинсы и иду в город. Я не знаю, как обстоят дела на площади и вокруг нее, но мне надо кое-что сделать до того, как проснется Грейс. Я надеюсь, что владельцы магазинов открыли их, все-таки решившись выйти на обгоревшие улицы Адари.

Но не успеваю я выйти из гостиницы, как Нияз останавливает меня и спрашивает, согласны ли мы с Грейс послужить наживкой, чтобы вечером выманить Суила из его дома.

Я соглашаюсь – в основном потому, что мы и так собирались это сделать, – затем выхожу, чтобы сделать свои дела.

Но, выйдя из гостиницы, я обнаруживаю, что площадь еще закрыта из-за пожаров и разрушений. Рабочие очищают ее от обломков зданий, остатков палаток и разбитого оборудования.

Я впечатлен тем, как быстро они работают, особенно если учесть, что у города больше нет мэра, чтобы ими руководить. Насколько мне известно, Суил все еще находится в своем огромном особняке, ожидая первых лучей солнца, чтобы разрушить все, что эти люди так упорно стараются исправить.

Мне хочется разорвать этого мерзавца на куски. Я знаю, что сейчас это невозможно, ведь он до отказа накачал себя магической силой, но это никак не мешает мне желать прикончить его. Этот малый – бессовестный ублюдок, и мир станет лучше без него.

Ничего, скоро ему крышка, обещаю я себе, шагая по площади в сторону одной из боковых улиц, где полно магазинов. Скоро мы покончим с этим говнюком, и он больше никому не сможет нагадить.

Я даю это обещание как себе самому, так всем остальным людям, которым он может причинить зло, и говорю себе, что непременно его сдержу.

На улицы наконец начинают выходить немногочисленные горожане и, проходя мимо, приветственно машут мне. Надо будет еще раз сказать Ниязу, чтобы он оповестил всех, чтобы во время предстоящей битвы никто из них не выходил из своих домов.

Когда я прохожу мимо, стоящие на тротуаре гребаные человековолки начинают ворчать и принимают вызывающие позы, и у меня руки чешутся им навалять. Но у меня нет времени разбираться с этими мудаками – я хочу вернуться в номер до того, как Грейс проснется, – поэтому я иду дальше, не удостоив их даже презрительным взглядом. Хотя это немного напрягает меня, особенно когда один из человековолков, низенький и плотный, издает рык, который, по его мнению, может устрашить меня.

Ну нет, к черту. Сейчас у меня есть более важные дела, так что я даже не оскаливаю клыки. Вместо этого я просто разглядываю витрины, ища то, что мне нужно.

Я успеваю пройти пол-улицы, когда наконец нахожу именно тот магазин, который искал, и вижу внутри его владельца. Когда я открываю дверь, у меня екает сердце, но я не обращаю внимания на нервозность, ведь я уже все для себя решил.

Это небольшой магазин, и я не торопясь обхожу его, пока не нахожу именно то, что искал. Затем стою минуту, глядя на это, пока в моей душе борются радость и страх.

После короткого разговора с владельцем магазина и неизбежных пятнадцати минут ожидания я направляюсь обратно в гостиницу. При этом я заставляю себя не переноситься, а наслаждаться каждым мгновением, которое я проживаю. Это нелегко, ведь Грейс, скорее всего, все еще спит.

Но это не имеет значения, потому что скоро – очень скоро – я узнаю, чего именно хочет Грейс. И это пугает.

Глава 133

Нерушимый обет

– Грейс –

Я просыпаюсь одна.

В воздухе все еще витает аромат шампуня Хадсона, значит, он ушел недавно. Но он не оставил мне записки, объясняющей, куда он пошел – что не похоже на него, – и я начинаю беспокоиться. Что, конечно же, нелепо, ведь у него, скорее всего, просто есть в городе какое-то дело. Хотя, если учесть все происходящее, думаю, никому из нас не стоит выходить одному.

Ведь кто знает, что может произойти?

Чтобы унять свое воображение и не представлять себе, как он погибает на улице, как Оребон и Дымка, я встаю с кровати и быстро принимаю душ.

Хадсон входит, когда я одеваюсь, я смотрю на него, и у меня падает сердце.

– Что случилось? – спрашиваю я, надевая футболку. – Что не так?

– Ничего, а что? – Он пытается улыбнуться мне, но его ямочка так и не становится видна.

– Ну, не знаю. Просто ты такой бледный. – Я подхожу к нему. – Что произошло?

– Ничего, – повторяет он, но его улыбка выглядит еще более вымученной. – Честное слово.

Я не верю ему – от слова совсем. Но сейчас я не стану с ним спорить. Поэтому я принимаюсь просто ходить по комнате, собирая грязную одежду и складывая ее в корзину для грязного белья, которую я поставила возле двери ванной. Еще я заправляю кровать и навожу порядок на столешнице в ванной.

Все, что угодно, лишь бы не смотреть на Хадсона, который явно психует, и по мере возможности не психовать самой.

Я расставляю средства для ухода за волосами в алфавитном порядке, когда сзади ко мне подходит Хадсон и нежно кладет руку мне на плечо:

– Ты не могла бы на минуту оставить свои дела? Я надеялся поговорить с тобой.

– Несколько минут назад мне так не показалось, – бормочу я.

Мы стоим перед зеркалом в ванной, и я смотрю в него, чтобы попытаться оценить реакцию Хадсона, и слегка вздрагиваю, обнаружив – ну, конечно же, – что его отражения там нет. Я качаю головой, дивясь собственной глупости. Привыкну ли я когда-нибудь к тому, что Хадсон не отражается в зеркалах?

– Извини. Я просто… – Он замолкает, прочищая горло, и я впервые начинаю гадать, не поняла ли я что-то неправильно.

Я думала, что Хадсон что-то скрывает от меня, потому что не хочет меня волновать. Но может быть, он просто нервничает? Он барабанит по столешнице пальцами, то и дело покашливает – и это куда больше похоже на нервозность, чем на попытку что-то скрыть.

Но из-за чего же он нервничает?

Я поворачиваюсь к нему, потому что хочу видеть его лицо, и спрашиваю:

– В чем дело?

Он берет меня за руку, ведет обратно в спальню и делает мне знак сесть на стул, стоящий в углу.

Я сажусь, и мне становится не по себе, когда он начинает ходить передо мной взад и вперед.

Когда он проходит мимо меня в четвертый раз, я хватаю его за руку:

– Послушай, Хадсон, ты заставляешь меня нервничать. Ты не мог бы просто сказать мне, что у тебя на уме?

– Да, конечно. Прости. – Он останавливается и встает передо мной на колени.

– Что с тобой? – спрашиваю я, и тревога во мне вытесняет досаду. – Ты что, плохо себя чувствуешь?

Он смеется, но это вымученный смех:

– Со мной все в порядке, Грейс.

– Ты уверен? – Я знаю, что в моем голосе звучит сомнение, но это неудивительно – кажется, он потеет, а я даже не подозревала, что вампиры вообще могут потеть.

– Абсолютно. – Взяв пример с меня, он делает глубокий вдох и медленный выдох. Затем берет меня за руку и нежно сжимает ее.

– Я никогда не думал, что сделаю это таким образом, – говорит он. – Впрочем, до встречи с тобой я никогда не представлял себе, что вообще буду делать это.

– Делать что? – с опаской спрашиваю я. Меня охватывает еще большая нервозность, и я смотрю на Хадсона со все возрастающим беспокойством.

– Я люблю тебя, Грейс, – говорит он мне, и в его глазах сияет такая искренность – такая любовь, – что я таю. – Я люблю тебя и…

– Я тоже люблю тебя, – перебиваю его я, и он, улыбаясь, берет мою руку и целует мою ладонь.

– Я люблю тебя, – повторяет он. – За то время, что мы вместе, я испытывал к тебе такие чувства, которые, как мне раньше казалось, я никогда не смогу питать ни к кому. Я восхищаюсь тобой, Грейс, восхищаюсь твоей силой, твоей добротой и твоей стойкостью. Я восхищаюсь тем, как ты всегда стараешься помогать другим, и тем, как ты всегда снова встаешь на ноги, какая бы напасть ни обрушилась на тебя.

– Хадсон…

– Дай мне закончить, пожалуйста. – Он качает головой, прерывисто выдыхает, и я вижу слезы в его глазах. – Я никогда прежде не встречал никого подобного. Никто никогда не смешил меня, как смешишь ты. Никто никогда не хотел заботиться обо мне, как это делаешь ты. Я никогда никого не любил так, как люблю тебя. Это самое всеохватное чувство, которое я когда-либо испытывал, и я не могу представить себе, что когда-либо вернусь к жизни, в которой не будет тебя.

– О, Хадсон. – Я беру его лицо в ладони и притягиваю его к себе для поцелуя. – Все будет хорошо.

– Ты не можешь этого знать, – говорит он, и теперь он дрожит, дрожит по-настоящему. – Я не хочу, чтобы Суил разрушил линию времени так капитально, чтобы мне пришлось пытаться строить жизнь без тебя, Грейс. Я не хочу забывать тебя. Я не хочу возвращаться к тому, что у меня было до встречи с тобой. Лучше снова оказаться заточенным в гробнице в крипте и провести там еще двести лет, чем возвратиться к жизни, в которой не будет тебя.

Я питаю к нему те же чувства, что и он ко мне. То есть без речи об этом жутком заточении в гробнице, но во всем остальном мое отношение к нему однозначно такое же, как и его отношение ко мне, и у меня разрывается сердце, когда я вижу его в такой тревоге. Он страдает, и мне тошно от того, что я ничего не могу с этим поделать. От того, что я ничего не могу сделать, чтобы он чувствовал себя более уверенно – и не только в том, что касается меня, но и в том, что касается нашей общей участи.

– Я не собираюсь никуда уходить, Хадсон, и ты тоже. – Я подаюсь вперед и нежно целую его в губы. – Мы созданы друг для друга. Тебе надо просто верить.

– Как бы мне хотелось верить миру, как это делаешь ты, – отвечает он. – Это одно из тех твоих достоинств, которые я люблю в тебе больше всего. Эта твоя оптимистическая вера в то, что все будет хорошо. Но я стараюсь, Грейс, правда стараюсь. Именно поэтому…

Он сует руку в карман и достает маленькую коробочку, очень похожую на те, в которых дарят кольца.

– Что ты… – Я осекаюсь, инстинктивно прикрываю рукой рот, и меня бросает то в жар, то в холод.

Он улыбается, как будто знает, о чем я думаю:

– Нет, это не помолвочное кольцо, если ты боишься этого, – говорит мне, закатив глаза.

– Я не говорила, что чего-то боюсь, – фыркаю я. Но не отвожу глаз от этой коробочки.

– Это обетное кольцо, – объясняет он. – И я хочу дать тебе обет – здесь и сейчас, – если ты примешь меня.

– Обет? – повторяю я, потому что хочу понять, что он имеет в виду. В нашем мире обетное кольцо символизирует серьезность отношений, но оно не требует, чтобы кто-то давал обет – во всяком случае, такой, о котором говорит Хадсон.

– Это особый обет, – поясняет он. – Теневой Обет, который основан на магии столь же древней, как сама вселенная, и который я даю тебе и никогда не смогу нарушить.

– Но тебе незачем давать мне какой-то нерушимый обет, Хадсон, – заверяю я его, глядя в синие глаза этого гордого принца вампиров, который сейчас стоит передо мной на коленях. – Мне достаточно того, что ты любишь меня сейчас, и того, что я верю, что ты будешь любить меня и завтра.

Он поднимает руку и заправляет мне за ухо прядь волос, упавшую на мое лицо.

– Это обет, который я даю не только тебе, но и себе. – Он сжимает мою руку. – Я мало что знаю о любви, Грейс. Но ты научила меня, что настоящая любовь заключается не в том, что ты находишь кого-то, кто делает тебя счастливым, а в том, что ты обретаешь свое собственное счастье и затем делишь его с тем или той, кого ты любишь. Ты всегда будешь светом, выводящим меня из тьмы, но не потому, что ты обязана делать меня счастливым. А потому что ты освещаешь дорогу, по которой я могу идти, чтобы найти свое собственное счастье. И я хочу всегда видеть эту дорогу и желаю, чтобы она вела меня к тебе. Всегда.

Дрожащей рукой он открывает коробочку, и мое сердце, и так колотящееся быстро, выходит из-под контроля. Потому что кольцо, которое он купил, прекрасно – это самая красивая вещица, которую я когда-либо видела. Это простой ободок из серебристо-фиолетового металла с изящными мелкими символами.

Это кольцо совершенно, и я сама не смогла бы выбрать украшение, которое нравилось бы мне больше.

– Боже, – шепчу я, когда он медленно вынимает кольцо из коробочки.

– Если ты примешь меня, – говорит он, и я впервые осознаю, каким он выглядит уязвимым, с волосами, взъерошенными от того, что он нервно запускал в них пальцы, и лицом, бледным от тревоги. Мне нравится, что он тверд в своем намерении, и я хочу, чтобы он понял, что решительно настроена и я сама.

– Всегда, – отвечаю я ему с деланым смехом. Затем беру его руку и целую его в ладонь. – Я люблю тебя, Хадсон. Я всегда буду хотеть тебя.

Он улыбается, и это первая настоящая улыбка, которую я видела у него с тех пор, как он вошел в номер.

Затем он надевает кольцо мне на палец, подается вперед и шепчет мне на ухо:

– Я люблю тебя любовью, которая не умрет, пока солнце не остынет и звезды не постареют.

Как только он произносит эти слова, я чувствую, как мой палец под кольцом начинает покалывать, затем оно на секунду словно сжимается, будто садясь на место. После чего всю кисть моей руки охватывает тепло и передается руке Хадсона, когда я целую его, вложив в этот поцелуй все пылающие во мне любовь, радость и решимость.

Хадсон Вега – моя пара, и я буду сражаться за него всеми силами моих тела и души. Потому что он достоин, чтобы кто-то сражался за него. Он достоин, чтобы кто-то хотел его.

И я хочу его. Я люблю его. И я не позволю даже самому времени отнять его у меня.

Когда наш поцелуй подходит к концу, Хадсон встает с колен и ставит меня на ноги. Должно быть, он позаимствовал мой телефон, поскольку в комнате вдруг начинают звучать первые такты песни Шона Мендеса «Falling All in You»[9].

– Ты потанцуешь со мной? – спрашивает он, улыбаясь, так что становится видна его ямочка, а его синие глаза сияют ярче, чем звезды, падающие сейчас за нашим окном.

Я протягиваю ему руку, и он кружит меня по всей комнате.

– Значит, теперь это и есть наша фишка, да? – спрашиваю я, когда он откидывает меня назад под первые ноты припева. – Танцы под слащавые любовные песни?

– Я хочу, чтобы у нас с тобой было много разных фишек, – отвечает он, притянув меня к себе и раскрутив, как это может сделать только кронпринц, который всю свою жизнь брал уроки танцев. – Но да, если ты не против, мне нравится танцевать с тобой.

– Мне нравится находиться в твоих объятиях, – говорю я, и в кои-то веки ни в моем, ни в его тоне нет ни следа подколок. А есть только любовь и искренность, которые я никак не смогла бы себе представить в тот первый вечер, когда Хадсон сказал мне включить гребаный свет. – Независимо от того, как я оказываюсь в них. Но особенно так, как сейчас.

Он опять кружит меня, выделывая сложные па. Если танец со мной дарит ему хотя бы каплю той радости, которую он дарит мне – я готова танцевать с ним вечно.

Но, когда одна из моих любимых песен Шона Мендеса переходит в медленную и проникновенную песню Джорджа Эзры «Hold My Girl»[10], раздается настойчивый стук в дверь. И едва мы с Хадсоном успеваем тревожно переглянуться, как она распахивается.

На пороге стоит Нияз, такой потрясенный, каким я его еще не видела.

– Видимо, сестра Иссы добралась до Королевы Теней и предупредила ее. Армия королевы стоит у городских ворот. Так что вам пора.

Глава 134

Колесо неудачи

– Грейс –

Мы бежим вниз по лестнице, и мое сердце колотится как бешеное. Мы надеялись, что армия королевы не сможет сломать городские ворота до восхода солнца, до которого остался час, так что теперь мы в панике.

– Наши люди задержат армию королевы у ворот, хотя бы ненадолго, – кричит Нияз, бегущий за нами. – Но нам надо спешить.

– Нам нужно найти Кауамхи, – говорю я Хадсону, когда мы сбегаем на площадку второго этажа и начинаем спускаться по последнему лестничному пролету.

– Она уже внизу, – кричит Нияз. – Как и Луми.

– Луми? – Я едва не спотыкаюсь, ошарашенно повернувшись к нему. – Но как же ребенок…

– Он оставил малышку у друзей. Он сказал, что хочет сражаться, – добавляет Нияз так категорично, будто это не подлежит обсуждению. И, возможно, так и есть. Я знаю, что, если бы Хадсон погиб и у меня бы появился шанс сразиться с его убийцей, я бы ни за что не смогла остаться в стороне. Ни за что не смогла бы сидеть дома и предоставить биться с ним кому-то еще.

Мы выбегаем в вестибюль, и я едва не врезаюсь в Джилли, пекаршу, с которой я проработала один день, когда только что прибыла в Адари. Она показывает мне большой палец вверх. Слава богу. К реализации первого этапа плана, разработанного Хадсоном и Ниязом, все готово.

Весь первый этаж гостиницы полон жителей города. Джилли с каким-то мужчиной – наверняка ее мужем. Тиниати, ее муж и две их взрослые дочери. Директриса школы Хадсона и ее муж. Две библиотекарши. Чупакабра. Несколько человековолков, которые живут за городом, но часто бывают в Адари. Здесь даже Арнст и Мароли, хотя Арнст даже не из Адари. Тиолы с ними нет – и слава богу.

Улыбаясь, они идут прямо к нам, и мы бросаемся им навстречу.

– Грейс! Хадсон! – Арнст сгребает меня в охапку и сжимает в медвежьих объятиях. – Мы так рады, что вы целы и невредимы. После вашего ухода с нашей фермы мы оба ночи не спали, беспокоясь о вас. Когда на днях Нияз намекнул нам, что у вас здесь затевается, мы отправились сюда немедля.

– Мы тоже беспокоились о вас, – говорю я и обнимаю Мароли.

– Как поживает Тиола? – спрашивает Хадсон, обменявшись с Арнстом крепким рукопожатием и похлопав его по спине. – Мы скучаем по ней.

– Она тоже скучает по вам, – отвечает Мароли. – Но с ней все в порядке. Она все так же подбирает каждую бездомную умбру, которая попадается на ее пути. – В глазах Мароли читается вопрос, на который мне очень не хочется отвечать. Во всяком случае при Хадсоне, которого все еще мучает чувство вины из-за гибели Дымки.

К счастью, в эту минуту к нам подходят Кауамхи и Луми. У Кауамхи красные глаза, но она держится, а вот Луми совсем расклеился. Его глаза и лицо опухли от слез, под глазами залегли темные круги, а волосы стали тусклыми и обвисли.

Очевидно, что он совершенно вымотан и убит горем, и мне становится страшно – как можно позволить ему сражаться в таком состоянии? Нет, не то чтобы я ему не доверяла, но мне совсем не хочется, чтобы он допустил какой-нибудь промах, который оставит его дочь без отца.

Но прежде чем я успеваю придумать, что ему сказать – и говорить ли что-либо, – к нам с Хадсоном подходят другие люди и окружают нас. И я понимаю, что пора начинать действовать.

Я перевожу взгляд на Хадсона, чтобы посмотреть, не хочет ли он что-то сказать до того, как я изложу наш план, но он только отходит назад, к остальным и ждет, когда я заговорю.

Меня охватывает ужас, и я вытираю свои вспотевшие ладони о джинсы, стараясь сделать это как можно более незаметно. Затем делаю глубокий вдох, приказывая себе не поддаваться панике, и начинаю:

– Во-первых, я бы хотела поблагодарить всех вас за то, что вы собрались здесь, чтобы помочь нам в этой битве, – говорю я, поворачиваясь на месте, чтобы иметь возможность посмотреть каждому из них в глаза. Они достойны этого, нет, они достойны куда большего, ведь они пришли сюда, чтобы сражаться. – Многим из вас было известно, что этого не избежать, что когда-нибудь вам придется противостоять Королеве Теней и вашему мэру. Мы не знали, что это произойдет одновременно, но зато так этот кошмар закончится быстрее.

Люди что-то тихо бормочут и кивают, соглашаясь со мной, и это помогает мне держать мою панику под контролем.

– Потому что мы не можем вечно продолжать бояться, что очередной день – очередной период темноты – станет для нас последним. Продолжать бояться, что наши жизни и наши семьи, которые мы создали здесь, в Норомаре, исчезнут, потому что этого пожелал какой-то там волшебник или какая-то там королева.

– Нет! – кричит кто-то из собравшихся. – Мы не отступим!

– Да, черт возьми, мы не отступим! – соглашается Нияз. – Это наш город. Это наши друзья. Это наша жизнь. И мы будем сражаться за них, пока в нас теплится жизнь. Мы не допустим, чтобы какой-то волшебник стер всех нас из бытия.

Многие одобрительно свистят и хлопают в ладоши, но мы с Хадсоном не присоединяемся к ним. Хотя я согласна с тем чувством, которое сейчас выразил Нияз, рукоплескания и свист, одобряющие войну, – это не по мне.

Мои родители учили меня, что драка – это последнее средство и что, если речь идет о чем-то неважном, всегда лучше избежать ее, чем пострадать самой или причинить вред кому-то другому. Но одно дело, когда какой-нибудь задира обзывает тебя на детской площадке или пытается исписать граффити твой велосипед, и совсем другое, когда некто ради достижения своих целей собирается уничтожить целый мир – и жизни множества живущих в нем людей.

Из-за такой битвы не стоит хлопать в ладоши и свистеть, но от нее нельзя и увиливать.

Ведь если мы проиграем, Суил изменит линию времени не только в нашем с Хадсоном мире, но и в этом. Мы не можем этого допустить – и не допустим. Наши друзья и все остальные жители Норомара достойны того, чтобы жить своей жизнью и чтобы над ними не висела угроза исчезновения просто потому, что кто-то решил отнять у них все по своей прихоти.

– Я разговаривала с Артелией – так зовут горгулью на площади, – если кто-то из вас хочет запомнить ее имя. Она согласилась освободить дракона времени, как мы и хотели.

Собравшиеся опять разражаются рукоплесканиями и одобрительным свистом.

– Но кое-что в нашем плане нам пришлось изменить. – Я опять пытаюсь заглянуть каждому из собравшихся в глаза, потому что теперь мне надо их убедить. Мне нужна их безоговорочная поддержка.

Я смотрю на Хадсона, который отвечает мне взглядом, как бы говорящим: «Ты справишься». И у меня прибавляется уверенности в том, что да, я непременно справлюсь.

– Проблема заключается в том, что мы не можем просто взять и освободить дракона времени. – Я качаю головой, думая о том, каким простым был план Суила. И как легко он мог бы его осуществить, если бы не самопожертвование Артелии. – Ваш мэр – волшебник времени, который ждал гибели двух драконов времени, чтобы вобрать в себя их магическую силу и таким образом получить возможность вернуться домой и изменить линию времени в моем мире. Но храбрая горгулья раскусила его замысел и провела почти тысячу лет в камне, чтобы не дать ему осуществить его. Но сегодня она пожертвует собой и освободит дракона.

Я смотрю на каждого из собравшихся и продолжаю:

– Мы не можем допустить, чтобы ее жертва оказалась напрасной. Если дракон убьет Суила своим огнем – то изменится линия времени вашего мира. Многие из вас, ваших друзей и родных перестанут существовать. Дракону нельзя позволить убить Суила с помощью своего огня.

– Тогда зачем вообще будить дракона? – спрашивает директриса школы Хадсона, Сания. – Если мы сделаем так, чтобы он и дальше спал, то драконий огонь никогда не коснется Суила, не так ли?

– Дело в том, что мы не можем убить этого волшебника иначе. Он слишком силен – мы не можем даже просто добраться до него. На данном этапе его может убить только энергия самого времени.

У всех округляются глаза, но затем они начинают кивать и согласно роптать.

Я продолжаю:

– Мы считаем, что есть только один способ спасти оба наших мира – убить драконшу времени и вынудить Суила вобрать в себя ее магическую силу. Потому что, если закачать в этого говнюка еще больше энергии, он не сможет с ней справиться, и она уничтожит его.

Все хлопают в ладоши и свистят, но я вскидываю руку, и толпа снова затихает.

– Однако убить эту драконшу будет нелегко. Она огромна и очень сильна. И она была скована цепями тысячу лет. И мало того – в дополнение ко всему этому Королева Теней и ее армия сделают все, чтобы не дать нам прикончить ее. Королева Теней хочет, чтобы Суил изменил линию времени. Она хочет уничтожить этот мир – мир, который стал вашим домом. Но мы ей этого не позволим!

Когда одобрительные крики затихают, слово снова берет Нияз:

– Это понятно. Но как мы сможем помешать этой драконше времени прикончить и всех остальных после того, как мы освободим ее? Ведь помимо нас в городе есть и много других жителей.

– С этим я разобралась, – вступает в разговор Джилли. – Я напечатала объявления, и мои сотрудницы сейчас разносят их. Все будут оповещены, и никто не выйдет на улицы еще несколько часов.

– Это правильно, – говорит Мароли и одобрительно улыбается мне.

Хадсон делает шаг вперед.

– Значит, план «А» прост – Грейс подаст горгулье на площади знак, чтобы она освободила драконшу, и мы сразу же убьем эту тварь. Магическая сила времени выйдет из нее, вольется в Суила, уничтожит его, и все будут спасены. Если же драконша не погибнет сразу, то нам придется перейти к плану «Б», предусматривающему всего две цели. – Он поднимает указательный палец: – Не дать драконше убить Суила с помощью своего огня. – Он поднимает еще один палец. – И убить ее до того, как взойдет солнце.

Он оглядывает вестибюль, затем с легкой улыбкой добавляет:

– Так что двух мнений быть не может – давайте постараемся прикончить эту драконшу немедля.

Сания вопросительно поднимает бровь.

– У меня есть еще один вопрос. Разве драконша не попытается напасть на мэра, едва мы разбудим ее? Так что нам будет очень нелегко помешать ей дыхнуть на Суила своим огнем.

– Не беспокойтесь, у меня есть план и на этот случай, – говорю я. – Но для этого нам нужны веревки. Много веревок.

Глава 135

Веревки, драконы, камень и магия

– Грейс –

Благодаря Ниязу и чупакабре, которого, как я теперь знаю, зовут Поло, у нас уходит всего лишь пять минут на то, чтобы собрать все необходимые вещи. Затем мы направляемся на площадь так быстро, как только можем. Рассвет приближается, а после него армия Королевы Теней станет слишком сильной, чтобы ей можно было противостоять. И, когда королева получит возможность проникнуть в город с помощью тени, Суил сможет так же выбраться из него.

Мы бросаемся на противоположную сторону площади, и человековолки и Хадсон начинают обвязывать драконшу толстенными канатами, а Арнст, Мароли и я делаем то же самое с Артелией.

– Ты уверен, что это сработает? – спрашивает Нияз, туго обвязывая канатами драконшу и Артелию – хотя и по совершенно разным причинам.

– Должно сработать, – отвечает Хадсон. – Как только Артелия разбудит драконшу, вы все потянете канаты, чтобы удержать эту тварь на месте, чтобы я смог убить ее. Одновременно Грейс и остальные оттащат Артелию в сторону, чтобы пламя, которое уже направлено на нее, не коснулось ее – если нам повезет. Да, это пламя очень близко от нее, но мы должны попытаться. В конечном итоге это вопрос времени.

– И твоей способности убить эту драконшу, такую большую и сильную, – говорит ему муж Тиниати. Мы дали ему меч, и сейчас он перебрасывает его из руки в руку. – Да, я знаю, предполагается, что мы будем играть вспомогательную роль, но, возможно, будет лучше, если я встану с другой стороны – просто на всякий случай. Мы можем прикончить ее вместе.

– Я не стану говорить «нет». – Хадсон улыбается. – Я приму любую помощь, которую вы готовы мне оказать. Ведь насколько мне известно, эта тварь очень свирепа.

– Да, так и есть, – говорю я ему – и себе самой. Потому что, хотя я и знаю, что это правильное решение, хотя только так можно спасти жителей Адари и кто знает, сколько людей в моем мире, все равно тяжело думать о том, чтобы убить живое существо, которое не нападает первым.

Артелия уверяла меня, что это изменится, едва только Асуга проснется, поскольку эта тварь невероятно сильна, невероятно злобна и после пробуждения ее будет терзать голод, копившийся тысячу лет. Так что мне никак нельзя дать ей шанс вырваться на волю.

– Мы закончили обвязывать драконшу канатами, – говорит чупакабра, отойдя в сторону.

– А мы закончили обвязывать Артелию, – замечает Арнст и делает то же самое.

– Понятно. Нам надо сделать это сразу, и тогда энергия этой драконши найдет Суила в его доме и вольется в него. И будем надеяться, что это закончится быстро…

– И тогда вам больше не придется жить, боясь, что он уничтожит Адари навсегда, – добавляет Хадсон.

– Однако не недооценивайте Королеву Теней, – предостерегаю их я. – Она постарается помочь ему всеми возможными путями.

– Значит, мы должны будем сделать все, чтобы не подпустить ее к Грейс и Хадсону, дабы они смогли убить эту драконшу и положить всему этому конец раз и навсегда, – говорит Нияз. – Мы же можем это сделать, не так ли?

Все согласно кивают. А я опять поворачиваюсь к драконше – и к Артелии – с одной-единственной мыслью в голове: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть это сработает».

Но прежде чем я успеваю попросить Артелию разморозить себя и Асугу, как мы договорились, человековолки замирают и начинают принюхиваться.

Они поднимают носы, и мне становится не по себе.

– В чем дело? – спрашиваю я, страшась их ответа.

Потому что Хадсон тоже склонил голову набок и прислушивается к чему-то, напрягая свой невероятный слух. Когда он снова поворачивается ко мне, его глаза прищурены:

– Королева Теней преодолела ворота.

– А пошла она на хрен, – говорю я ему, и в моем голосе звучит досада. – Давайте сделаем это.

– Все готовы? – спрашивает Хадсон, беря огромный меч. Муж Тиниати делает то же самое и встает с другой стороны от драконши.

– Настолько готовы, насколько это вообще возможно, – мрачно отвечает Джилли. И поднимает свой меч, держа его обеими руками.

Как и остальные тридцать или сорок человек из числа тех, кто не держится за канаты.

– Хорошо, сейчас я поговорю с Артелией. Но помните, если что-то пойдет не так, мы не можем…

– Мы не можем позволить драконше убить Суила своим огнем, – повторяют все разом.

– Мы справимся, – говорит мне Тиниати. – Что бы ни произошло, мы не подпустим ее к мэру.

Только этого заверения я и ждала и, улыбнувшись им ободряющей улыбкой, я заставляю себя сконцентрироваться.

Затем закрываю глаза и говорю про себя:

– Артелия?

– Все готово? – спрашивает она. Ее слова отдаются в моей голове, и я немного ошарашена от того, что слышу ее. Нет, здорово ошарашена. Но я быстро оправляюсь и перехожу к делу.

– Да, готово, – отвечаю я ей. – Я справлюсь, я тебе обещаю. И мы не допустим, чтобы с тобой что-то случилось.

Я чувствую, что она улыбается.

– Я не боюсь, Грейс. Горгульи всегда защищают людей, какова бы ни была цена. Для меня было честью защищать жителей Адари на протяжении последней тысячи лет. И для меня это по-прежнему честь, что бы ни произошло.

– Спасибо, – шепчу я. – За твое служение и за твое самопожертвование. Ты удивительная женщина.

– Как и ты, Грейс. – Я слышу, как она делает глубокий вдох, а затем говорит: – Сейчас я разморожу себя и Асугу, так что приготовьтесь надрать ей задницу.

И тотчас же она перестает быть сплошным камнем – как и драконша.

У нас нет даже секунды на то, чтобы оттащить ее от драконьего огня, и он мгновенно обращает ее в пепел прямо у нас на глазах.

Я кричу от ужаса, но у меня нет времени переживать случившееся, потому что Хадсон уже занес свой меч над шеей драконши, как и муж Тиниати. Все остальные держат канаты, держат так крепко, будто от этого зависит их жизнь – и, возможно, так и есть.

Но как только меч Хадсона касается шеи драконши, ее путы обвисают, а сама она исчезает.

Глава 136

Ночь темнее всего перед рассветом

– Хадсон –

Несколько секунд спустя драконша появляется вновь – в небе.

Потрясающе. Это только что стало намного, намного труднее, чем мы думали.

– Скорее! – кричит Грейс и бросается бежать на противоположную сторону площади. – Мы не можем допустить, чтобы она добралась до мэра!

Будто чуя исходящий от Суила запах временно́го пролома, драконша делает вираж и через площадь летит прямо к его особняку, как ракета с тепловой системой самонаведения.

– Уже! – отзываюсь я и переношусь к особняку мэра. Потому что я не могу позволить этой гребаной драконше напасть на этого мудака. Ведь тогда наступит катастрофа.

Но если я чему-то и научился у своего папаши, то это тому, что ситуация всегда может стать хуже. И, похоже, сегодняшний день не исключение. Потому что едва я успеваю добраться до края площади, то и дело уворачиваясь от струй драконьего огня, как Суил выходит из своего особняка, одетый в тот самый дискотечный костюм с плащом, усыпанный блестками.

И все летит в тартарары.

Должно быть, Грейс увидела его раньше, чем я, поскольку она уже несется к нему в своем обличье горгульи. Но он видит ее и исчезает, появившись вновь на три фута ближе к тому месту, куда упадут первые лучи солнца, но явно держась вне поля зрения драконши.

Однако до восхода солнца еще час, так что я не понимаю, с какой стати Суил уже сейчас спешит оказаться на краю площади. Впрочем, мне все равно. Потому что в эту секунду драконша перестает преследовать меня и вместо этого летит прямо к Грейс, низко опустившись и изрыгая пламя.

Ну нет. Я готов ко многим вещам – включая мою собственную смерть. Но я не готов к тому, что погибнет Грейс. Этого я не допущу.

Я мгновенно переношусь к ним, подпрыгиваю и бью драконшу ногами, так что она отлетает в сторону, и струя ее огня летит не в Грейс, а попадает на сооруженную на площади сцену.

Та вспыхивает, и человековолки бросаются тушить ее, чтобы не дать огню перекинуться дальше. Все остальные бегут к Суилу, занеся мечи. Мы не говорили им, что им не стоит пытаться убить его – мы сказали только, что нельзя допустить, чтобы его убил драконий огонь, – так что, видимо, они решили, что лучше всего прикончить его на месте. Жаль, что они не знают, что устранить его не так-то легко.

Он бросает на них один быстрый взгляд, на секунду исчезает и появляется в нескольких футах от своего прежнего места, затем машет рукой, и пять человек из тех шестерых, которые гонятся за ним, застывают. Интересно.

Он исчезает и появляется еще четыре раза и таким образом спасается от шестого преследователя, однако – и это очень интересно – ни одно из его перемещений не превышает трех футов, и к тому же те пятеро, которых он заморозил во времени, уже разморожены.

– Суил не может замораживать людей надолго, если ему приходится перемещаться во времени и пространстве! – кричу я Грейс, повернувшись к ней, и тут вижу, что драконша уже оправилась от удара и нацелилась на меня. Вот и хорошо, пускай. Потому что пока она гоняется за мной, она не попытается напасть на Суила.

Это дает остальным время перегруппироваться. Грейс сможет придумать другой план, пока внимание этой твари будет сосредоточено на мне. А Суил никуда не денется, пока драконша будет занята, пытаясь разобраться с нами. Я бросаю взгляд на небо и вижу, что его край из черного постепенно становится темно-синим. Черт. Теперь у нас осталось меньше часа, чтобы убить эту тварь.

Помня об этом, я опять устремляюсь к ней. Но на этот раз ее внимание никто не отвлекает, она знает, что я приближаюсь, и готова отразить мою атаку.

Словно доказывая это, она летит прямо на меня, и черт возьми, как же она огромна. Мне казалось, что предыдущая драконша была велика, но Асуга – Грейс сказала, что так ее зовут – просто чудовищно громадна. Ее зеленая чешуя блестит в предрассветных сумерках, в красных глазах пылает ярость. Ее пасть открыта, так что видны здоровенные зубы, и она изрыгает поток пламени, опаляющий площадь.

Я подпрыгиваю на несколько футов, уворачиваясь от него, но она просто выпускает в меня еще одну струю огня. И, поскольку я нахожусь в воздухе, у меня есть только один вариант – извернуться и надеяться на лучшее.

Она опять промахивается, но теперь ей известны все мои уловки, и следующей струи ее огня уже будет невозможно избежать. Я закрываю глаза и готовлюсь к смерти – но тут в меня врезается каменная Грейс.

Мы падаем на землю, я оказываюсь под Грейс, и драконша снова изрыгает в нас поток своего пламени. Я успеваю откатить нас обоих в сторону, но в нас тут же вновь летит струя драконьего огня.

В бой бросаются два человековолка, и каждый из них вцепляется в бок драконши зубами и когтями. Она с яростным ревом стряхивает их с себя, но они оба отрывают от нее по куску мяса. Этого недостаточно, чтобы ослабить ее, но достаточно, чтобы сделать ее чуть менее проворной.

Как раз это мне и нужно.

Подобрав меч, который я уронил, я бросаюсь к ней, пока она пытается снова подняться в воздух. Она быстра, но я еще быстрее, и мне удается на пару футов вонзить клинок в ее мягкое подбрюшье.

Теперь ее рев полон не только ярости, но и боли, и, повернувшись ко мне, она снова изрыгает в меня поток огня. Я успеваю отпрыгнуть в сторону, и тут Суил – благодарение вселенной – появляется в нескольких футах от меня и бежит к городской стене. Когда рассветет, первые лучи солнца упадут именно туда.

Но тут на Суила набрасывается чупакабра Поло, полный решимости прикончить его до того, как он доберется до цели. К тому же прямо на них летит драконша, и из ее пасти во все стороны извергается огонь. Боясь, что силовое поле волшебника не выдержит драконьего пламени, я переношусь прямо к ним.

Бросок чупакабры ненадолго ослабил силовое поле, и я кидаюсь на Суила, сбиваю его с ног и вместе с ним закатываюсь под одну из широких парковых скамеек, стоящих вокруг сгоревшей беседки. Они сделаны из металла, который должен выдержать драконий огонь, если драконша снова нацелится на нас – а я не сомневаюсь, что так она и сделает.

– Спасибо за помощь, – с мерзкой издевкой говорит Суил и исчезает. Я бросаюсь за ним, но он, исчезая и появляясь опять, вновь устремляется к городской стене.

Драконша нацеливается на него, и я опять недоумеваю, с какой стати этот говнюк бегает по открытой местности до восхода солнца.

Мы все знаем, что нам надо будет оберегать мэра от драконьего огня, но мы полагали, что это продлится всего несколько минут между тем моментом, когда он выбежит из своего защищенного особняка, и тем моментом, когда драконша исчезнет в солнечном свете. Но он, похоже, считает себя непобедимым, поскольку продолжает просто перемещаться туда-сюда в своем развевающемся плаще, в сто раз усложняя мне задачу. Мне следует изо всех сил стараться убить драконшу, а вместо этого я вынужден играть роль телохранителя при этом придурке.

Драконша летает очень быстро – куда быстрее, чем можно было бы подумать, глядя на ее размер, и она приближается к Суилу намного стремительнее, чем мне бы хотелось.

Я стискиваю зубы и переношусь к ней, полный решимости добраться до нее до того, как она изрыгнет в него свой огонь. Но из ее пасти извергается пламя, и ее могучие крылья несут ее все ближе и ближе к мэру. Грейс уже поднялась в воздух и летит прямо к ней в попытке отвлечь ее, пока я переношусь к Суилу.

Но кажется, ни она, ни я не успеем до того, как драконий огонь коснется его.

Я немного прибавляю скорость, и…

Откуда ни возьмись к мэру устремляется Джилли и, заслонив его, принимает предназначенный ему мощный поток огня на себя.

Глава 137

Где живут дикие штучки

– Грейс –

Джилли истошно кричит, когда пламя обрушивается на нее, и я пытаюсь добраться до нее – честное слово, пытаюсь. Но Хадсон подпрыгивает и, схватив меня, обрывает мой полет.

– Это же драконий огонь, – говорит он, когда мы приземляемся. – Попав под струю такого огня, никто не может выжить. Если бы мы могли спасти ее, я бы не колебался. Но уже поздно.

Я знаю, что он прав, и вижу, что тело Джилли уже обмякло. Но от этого мне не становится легче стоять и бездействовать. Ее больше нет.

По моему лицу текут слезы, и я вижу, что к ней бегут те человековолки, которые тушили горящую сцену. И у меня такое чувство, будто мы должны что-то сделать, должны как-то почтить ее память. Но драконша снова начинает кружить над площадью, а Суил перемещается все ближе и ближе к городской стене.

Кауамхи и Луми пытаются догнать его, но всякий раз, когда они приближаются, он исчезает и появляется где-то еще. К тому же в руке он держит эту свою чертову булаву, угрожающе вертя ее над головой.

На секунду перед моими глазами встает Оребон за мгновение до того, как Суил убил его, и я не могу удержаться от крика, пока мы с Хадсоном бежим к нашим друзьям.

Вспыхивает слабый свет, когда Суил обнуляет свое силовое поле – ненадолго, только для того, чтобы взмахнуть булавой, целясь в голову Кауамхи, – и у меня сжимается горло, а сердце начинает неистово биться. Слава богу, в последнюю секунду она пригибается и, ударив Суила по ногам, валит его на землю, как несколько минут назад это сделал Хадсон. Одновременно Луми заносит свою дубинку – но прежде чем она обрушивается на голову Суила, мэр снова исчезает и появляется в трех футах от Луми.

И Луми – который размахнулся изо всех сил – чуть было не попадает своей дубинкой по голове Кауамхи.

В это мгновение из темноты выступает Сания, подняв меч. Но, к сожалению, Суил снова задействует свое силовое поле, и ее меч отскакивает, не нанеся ему вреда.

Остальные бегут к Суилу с разных сторон, и мэр – прирожденный шоумен – устраивает для них представление. Всякий раз, когда кто-то приближается к нему, он исчезает и перемещается куда-то еще, пока все не смекают что к чему и не перестают пытаться добраться до него. Именно этого он и хочет, ведь минутная стрелка часов на часовой башне неуклонно приближается к времени восхода солнца.

Потому что, если мы не убьем эту чертову драконшу в ближайшие несколько минут, то он победит. Ему нужно только пятно солнечного света, и он сможет вмиг переместиться отсюда.

Впрочем, чтобы понимать это, мне не надо смотреть на часы. Все и так понятно по тому, что по траве начинают медленно ползти тени. Они еще бледны, едва заметны, но они уже есть, и я вижу их. Более того, я чувствую их, когда они скользят по моим ногам, хотя и не понимаю, как это происходит.

Но в этот момент вселенная словно решает дать нам передышку, потому что драконша закладывает вираж влево, делает петлю – и вокруг нас и Суила образуется круг драконьего огня. Трава, деревья и постройки вспыхивают. С одной стороны, это плохо – плохо, что этот гребаный драконий огонь окружает нас со всех сторон, но есть и хорошая новость – теперь Суил не может переместиться к распространяющейся полосе солнечного света. Ему придется ждать, когда она доползет до него.

Но, похоже, тени разрастаются, каким-то образом переползают через полосу огня и через то место, где мостовой касаются первые лучи солнца.

У меня вдруг холодеет кровь, потому что я думаю о Дымке и обо всех других тенях, которые следовали за Тиолой по всей ферме. Нет, то были не тени – теперь я это знаю. То были умбры.

Умбры-перевертыши, умеющие менять обличье.

Моей икры касается еще одна тень, и я, вздрогнув, поворачиваюсь и подхожу ближе к Хадсону. А что, если эти тени – это тоже умбры? Умбры, которые могут касаться тебя, общаться друг с другом и устраивать хаос, если они того захотят?

Дымка определенно умела это делать, не прилагая к этому никаких усилий.

– Тут что-то не так, – говорю я Хадсону, глядя, как тени ползут все дальше.

– Это точно, – рычит он, но все его внимание по-прежнему сосредоточено на Суиле.

– Нет. – Я сжимаю его предплечье. – Не с ним. Я говорю не о нем, а об умбрах.

– Об умбрах? – На его лице отражается замешательство, но затем он смотрит туда же, куда и я, и его глаза тоже округляются. – Ничего себе. Это…

– Да, думаю, это они.

И тут эти существа оживают – как будто их подтолкнуло то, что мы раскусили их, как будто это заставило их действовать в открытую. Потому что внезапно умбры окружают нас со всех сторон.

И это не маленькие, милые и уязвимые умбры, какой была Дымка. Нет, эти существа куда серьезнее: они уродливы и явно опасны.

Сперва те из них, которые ползут по траве, превращаются в теневых насекомых – теневых тараканов, муравьев и пауков – и устремляются к тем, кто противостоит Суилу.

– Боже! – вскрикиваю я, когда умбра, скользящая по мне, превращается в волну из теневых тарантулов, ползущих вверх по моим ногам. – Хадсон!

Это больше похоже на скулеж, чем на крик, но моя пара слышит меня. Он тут же переносится ко мне, хватает меня и поднимает, но я уже превращаюсь в камень. Однако насекомые все равно продолжают ползать по мне.

Но теперь я хотя бы не чувствую этого – во всяком случае не так, как когда я находилась в своем человеческом обличье. И теперь они хотя бы не могут кусать меня – чего нельзя сказать о других людях, которые окружают меня.

К сожалению, в каменной ипостаси я почти не могу двигаться. Так что, мысленно покричав, наверное, не меньше минуты, я перехожу в более гибкое обличье горгульи – и, взлетев, повисаю в двух футах над землей, пока Хадсон продолжает стоять и по его ногам и рукам ползут полчища теневых тараканов.

– Хочешь, я тебя подниму? – спрашиваю я. – Чтобы ты избавился от этих тварей?

На его лице написано отвращение, он пытается стряхнуть с себя насекомых, и все же он качает головой:

– У нас есть проблемы и посерьезней.

– Серьезней, чем самовлюбленный волшебник времени, готовый уничтожить весь мир, разъяренная драконша времени и заполнившие всю площадь стада мерзких насекомых? – изумленно спрашиваю я. – Как это вообще возможно?

Хадсон не отвечает. Вместо этого он молча кивает на небо за моей спиной. И хотя мне очень не хочется поворачиваться и смотреть туда, в данной ситуации это единственное, что я могу сделать.

И тут я вижу их – гигантских теневых воронов и грифов-стервятников, атакующих с воздуха всех, кто пытается бежать. И всех, кто подбирается к Суилу слишком близко – особенно Кауамхи и Луми, которые продолжают гоняться за ним вместе с человековолками.

– Это делает он? – спрашиваю я, охваченная омерзением при виде кучи гигантских тараканов, рассыпающейся прямо подо мной.

Поло истошно вопит, когда теневые насекомые ползут по его рукам, покрывают его туловище, его лицо, ныряют в его открытый рот, когда он испускает еще один невольный крик, после чего пускается бежать со всех ног, пытаясь стряхнуть с себя насекомых.

– Нет, это делает Королева Теней, – отвечает Хадсон сквозь стиснутые зубы, когда насекомые начинают кусать его.

Ну, конечно, как же иначе? Вот дрянь. Я хочу расспросить его дальше, но тут он кричит мне:

– Просто убей эту гребаную драконшу!

И он прав. Если нам удастся убить драконшу, все это закончится.

Я взлетаю выше, пока Хадсон переносится на другой конец площади. Он прыгает с балкона на балкон, затем с крыши на крышу, и каждый прыжок приближает его к драконше, которая опять облетает площадь. К счастью – или к несчастью, в зависимости от того, как на это посмотреть, – от нас, должно быть, исходит такой же запах временного пролома, как и от Суила, поскольку драконша, не колеблясь, оставляет его и нацеливается на нас.

Но теперь перед нами встает другая проблема – находясь в воздухе и на крыше, мы становимся идеальными мишенями для этих огромных гребаных теневых птиц, которые кружат повсюду. Гигантская тень, похожая на кондора, летит прямо на меня, вытянув лапы с грозными острыми когтями.

Не говоря уже о драконше, которая продолжает медленно кружить над нашими головами, выбирая места, чтобы изрыгнуть туда свой огонь.

Кондор приближается ко мне, и сперва я думаю, что он пытается напугать меня или поцарапать, но затем понимаю, что дело обстоит намного хуже.

Он целится в мои глаза.

Я испускаю еще один крик, пикирую к земле – и гигантская птица тут же летит следом. Я надеюсь, что, если мы окажемся достаточно близко к земле, кондор решит поохотиться на тарантулов – ведь они легкая добыча и все такое. Но, к сожалению, его, похоже, интересую только я.

Жаль, что это чувство не взаимно.

Я пикирую так низко, чтобы это было похоже на приземление, затем разворачиваюсь и готовлюсь взлететь опять, рассчитывая отвлечь птицу от моего внезапного маневра. Но у Хадсона иные намерения, что ничуть не удивляет меня – он опускается на корточки на ближайшей крыше, подпрыгивает – и хватает теневую птицу за крыло.

Слышится звук разрываемой плоти, и кондор отлетает в сторону и врезается в двух других гигантских птиц с такой силой, что они тоже падают вниз.

Возможно, мне следовало бы почувствовать себя виноватой из-за того, что эти чертовы существа пострадали, но тут я вспоминаю, что на самом деле они никакие не птицы, а тени, что-то вроде тварей из фильма Хичкока – которых, похоже, создала Королева Теней и которые не обладают разумом в отличие от Дымки.

Лично мне кажется, что это немного чересчур, и это еще до того, как эти птицы образуют круг над центром площади – прямо над Суилом – и начинают атаковать всех, кто приближается к нему.

Вдобавок ко всему прочему по небу медленно разливается свет дня. Еще пятнадцать минут – и он доберется до Суила, и тогда у нас возникнет по-настоящему серьезная проблема. И это еще до того, как воздух наполняют рычание и вой.

Глава 138

Пипец

– Грейс –

Рычание и вой слышатся все ближе, и я лечу обратно к Хадсону, пытаясь понять, откуда исходят эти звуки.

Хадсон пытается сделать то же самое, кружась на крыше, и одновременно ударом ноги отбрасывает в сторону труп еще одной теневой птицы.

– Что это за хрень? – спрашивает он, когда я приземляюсь рядом с ним.

– Я не… – Я осекаюсь, когда рычание и вой становятся еще громче, и я наконец вижу, кто издает эти звуки.

Волки. Десятки теневых волков, несущихся по улицам Адари к площади. И к Суилу.

И тут в довершение всех бед Асуга – которая до сих пор терпеливо ждала, когда мы избавимся от теневых птиц, – похоже, решает, что это подходящий момент для атаки, потому что она пикирует прямо на нас, извергая пламя.

– Драконша или тени? – спрашивает Хадсон, и мне хочется ответить: «Ни то, ни другие». Но я понимаю, что мы должны разделиться, иначе нам не убить драконшу. Один из нас должен отвлечь теневых тварей, чтобы другой смог сосредоточиться на этой гребаной драконше.

И я делаю выбор:

– Тени.

Хадсон кивает, затем, как супергерой, перепрыгивает на крышу дома напротив и пускается бежать прямиком к Асуге. И хотя мне очень хочется продолжать наблюдать за ним, я понимаю, что сейчас куда важнее оказать ему поддержку. То есть не подпускать к нему этих чертовых теневых тварей, чтобы он смог добраться до Асуги и прикончить ее.

На него пикирует огромный теневой ворон, и я тут же взмываю в небо. И в последнее мгновение успеваю перехватить эту тварь, но она царапает когтем мою каменную щеку.

– А тебе не кажется, что это немного чересчур? – кричу я, обращаясь то ли к этой твари, то ли к вселенной, то ли к чему-то еще.

– Немного? – повторяет за мной Поло, качая головой. – Интересно, кто придумывает такие вещи?

Прежде чем я успеваю ответить, на него бросается теневой волк. Но чупакабра одной рукой обхватывает широченную грудь волка, а другой его мерзкую морду и, перекинув его через плечо, с силой впечатывает в землю.

Волк скулит и дрожит, но как только Поло отпускает его, опять набрасывается на него. Эта атака намного слабее предыдущей, но это все-таки атака, и я бросаюсь между ними и тут же превращаюсь в камень, так что волк врезается в меня.

Поло снова хватает его и теперь уже впечатывает его в землю несколько раз, пока волк не перестает шевелиться.

На его труп тотчас наползают полчища насекомых, они наползают и на Поло, и он крякает, когда они кусают его снова и снова.

Это самое мерзкое зрелище, которое я когда-либо видела, и я пытаюсь стряхнуть этих гнусных тварей с его спины. Но они возвращаются, причем ползут все быстрее, и их становится все больше.

Они заползают и на меня, но, к счастью, я остаюсь в своем каменном обличье, так что они не могут меня покусать. Но те их укусы, которые я успела получить прежде, адски болят. Медленно поворачиваясь, поскольку, находясь в состоянии камня, я не могу двигаться быстро, я гадаю, как же все эти укусы выдерживает Хадсон, ведь ему их досталось куда больше. И как их выдерживают все остальные?

Я оглядываюсь по сторонам – и вижу, что больше половины тех, кто сегодня утром вышел вместе с нами, чтобы принять участие в схватке, лежат на земле, побежденные теневыми насекомыми, птицами и волками, которые, кажется, заполонили все.

Кричит женщина, и, повернувшись, я вижу, что это Кауамхи. Она лежит на земле под громадным теневым волком, упираясь ладонями ему в грудь и изо всех сил отталкивая его, а он щелкает зубами и старается добраться до нее.

Я понимаю, что долго она не продержится, и бросаюсь бежать по газону в отчаянной попытке добраться до нее до того, как волк прикончит ее.

В эту минуту Хадсон приземляется на крышу часовой башни. И бросается в люк, когда на нее обрушивается поток драконьего огня. И мне вдруг становится страшно смотреть в ту сторону – а вдруг, когда я туда посмотрю, его уже там не будет?

Но нет, к счастью, он там, и, когда драконша облетает башню, он снова вылезает на крышу и прыгает на нее. Я смотрю на него до тех пор, пока не убеждаюсь, что он схватился за нее, а не сорвался в свободное падение, затем взлетаю в воздух, чтобы поспешить на помощь Кауамхи.

Летя к ней, я уворачиваюсь от птиц, насекомых и свирепых камышовых котов с громадными зубами.

Но Луми добирается до Кауамхи на несколько секунд раньше, чем это удается сделать мне, и бьет волка своей дубинкой, затем отбрасывает его в сторону и помогает Кауамхи встать на ноги.

После этого они тут же становятся спина к спине и начинают отбиваться от волка, который, рыча, пытается снова наброситься на них.

Я уже почти на месте – но тут что-то большое и тяжелое с силой ударяет меня с той стороны, в которую я не смотрю, и я отлетаю вбок. Я пытаюсь снова взлететь, но в эту секунду что-то с такой же силой бьет меня в другой бок.

Этот удар вышибает из моих легких весь воздух, парализует меня, и я, кувыркаясь, лечу вниз, вниз, вниз. И при этом вижу, что на меня нацелились сразу два теневых волка.

Я падаю точно между ними, и, похоже, спасения нет.

К тому же по состоянию неба видно, что у нас почти не осталось времени. Мэр стоит возле городской стены, прикрывшись своим силовым полем и окруженный множеством теневых тварей, которых Королева Теней явила, чтобы охранять его. Через считаные минуты станет достаточно светло, чтобы он смог сбежать отсюда – если мы не найдем способа остановить его. На как мы сможем это сделать, если жуткие твари, помогающие Королеве Теней, окружают нас со всех сторон и выводят из строя одного за другим?

Это пугает и деморализует, и я не знаю, как с этим бороться. Как противостоять всем этим атакам, чтобы все-таки попытаться добраться до бывшего мэра. И это притом, что Асуга и Хадсон сейчас разрушают часовую башню и несколько других зданий, сражаясь друг с другом на противоположной стороне площади.

Мне ужасно хочется броситься ему на помощь, но рассвет слишком близок, чтобы я могла оставить мэра в покое. Если солнце поднимется достаточно высоко, чтобы предметы начали отбрасывать тени, Суил уйдет от нас. Слишком много наших выведено из игры, чтобы остановить его.

Но прежде чем я успеваю решить, что делать, оказывается, что выбора у меня нет.

Один из теневых волков издает громкий свирепый рык, и я поворачиваюсь к нему, готовая отбиваться. Но на меня бросается не он, а другой волк – тот, к которому я, по глупости, повернулась спиной, пусть даже всего на секунду.

Я не сопротивляюсь – ведь чертовски трудно сопротивляться, если на тебя нападают сзади. Падая, я превращаюсь в камень – это единственное, что я могу сделать, чтобы защититься – и, похоже, как раз вовремя. Потому что один из волков хочет отхватить кусок моей спины, а другой пытается вцепиться в мою яремную вену.

Оба они истошно вопят, когда их зубы с силой ударяются о камень. Но это не мешает им атаковать меня снова. И поскольку в данную минуту я лежу на земле, а они навалились на меня, состояние камня остается для меня единственным способом защиты.

Мне отчаянно хочется посмотреть, как там Хадсон, как справляются Кауамхи и Луми, отчаянно хочется удостовериться, что они целы и невредимы. Но пока эти чертовы волки не потеряют ко мне интерес, я в полной жопе.

Но если Хадсон занят противостоянием с драконшей, а трубадуры и я отбиваемся от волков, то кто же следит за Суилом – и следит ли за ним кто-то вообще? Хотелось бы знать, продолжает ли он все так же уворачиваться от всех нападений, исчезая и появляясь вновь и по-прежнему ли в порядке его силовое поле.

На секунду волки перестают кусать меня, и мне кажется, что теперь мне уже ничего не грозит. Я жду еще несколько секунд – по-прежнему в состоянии камня, – чтобы удостовериться, что эти волки забыли обо мне, затем начинаю садиться. Но оказывается, что это всего лишь уловка, и как только я поднимаю голову, они атакуют меня вновь.

Только на этот раз Хадсон тут как тут, чтобы спасти меня. Он хватает одного из волков и зашвыривает его на другую сторону площади, затем делает то же самое со вторым. Я вскакиваю, одновременно перейдя из состояния камня в другую ипостась горгульи.

Хадсон тут же переносится на другой конец площади, туда, где сейчас находится драконша.

– Спасибо! – кричу я ему и пытаюсь взлететь.

Но у меня ничего не выходит, и я снова оказываюсь на земле под двумя волками. Я истошно кричу, когда один из них вонзает зубы в мою левую икру, а второй вцепляется в мое предплечье. Меня пронзает адская боль, затем я ухитряюсь снова превратиться в камень.

Я не понимаю, что произошло, не понимаю, каким образом я могла только что находиться в воздухе, а через три секунды снова оказаться в том же положении, что и прежде, хотя я и уверена, что волки не могли атаковать меня опять. Ведь они только что находились на другом конце площади – и вот они уже снова здесь.

И тут до меня вдруг доходит, в чем дело, почему нам так сложно победить этих теневых тварей. Да, отчасти это из-за того, что их так много, а нас мало, но это происходит еще и потому, что Суил поворачивает время вспять. Иначе невозможно объяснить, каким образом эти волки могли только что находиться далеко, а затем снова оказаться на прежнем месте.

Проходит еще полминуты, в течение которых я остаюсь жевательной игрушкой для этих чертовых волков, и я решаю, что с меня хватит. Тяжело двигаться, находясь в состоянии камня, – очень тяжело, – но мне необходимо это сделать. Солнце восходит, и через несколько минут Суил сможет станет тенью и уберется из Адари, расхреначив к чертям линию времени.

С этой мыслью я заставляю себя перевернуться – к вящей досаде этих волков. Затем, оказавшись на спине, я изо всех сил ударяю ногой и одновременно так же сильно бью левым кулаком.

Одному волку я попадаю по лапе, и он с визгом падает, а второму мой удар приходится прямо в нос. Но он не падает, только его зубы вгрызаются в мою каменную руку, впиваются с такой силой, что я чувствую – и слышу, – как они царапают по камню.

Мне кажется, что они оставят на моей коже шрам, но сейчас это самая малая из моих проблем. Мне надо отделаться от этого волка, надо добраться до Суила до того, как станет поздно.

И я делаю то единственное, что могу сделать – перехожу в ту ипостась своей горгульи, находясь в которой могу двигаться и летать. При этом я пытаюсь убедить ту свою руку, которую сейчас грызет волк, остаться каменной, и я готова к тому, что произойдет, если это у меня не получится. Вернее, думаю, что готова – до того момента, когда зубы волка впиваются в мою плоть.

Черт, больно! Но я стараюсь не обращать внимания на боль и взмываю в воздух. И снова приказываю своей руке превратиться в камень, и на сей раз она, к счастью, повинуется мне. Через несколько мгновений я взлетаю высоко над площадью, при этом на моей руке все так же продолжает висеть теневой волк.

Но это длится недолго – потому что с меня хватит.

Мысленно приказав своей второй руке тоже обратиться в камень, я размахиваюсь и что есть силы бью волка в морду.

На этот раз он с визгом отпускает меня, и я смотрю – без малейшего чувства вины, – как он камнем летит вниз.

Я разворачиваюсь и вижу, что Суил все так же перемещается вправо-влево и взад-вперед. Но всего на два-три фута зараз. Возможно, это значит, что нам все-таки удастся добраться до него, когда он наконец бросится в сторону тени, которая нужна ему, чтобы выбраться отсюда.

Я бросаюсь к нему, точно не зная, что именно я буду делать, но зная, что мне необходимо что-то делать. Но не успеваю я пролететь и нескольких футов, как мимо меня проносится Хадсон – что пугает меня, потому что сама я могу летать, а он нет.

Глава 139

Швыряние

– Хадсон –

– Хадсон! – вопит Грейс, пролетая мимо меня, пока я, кувыркаясь, падаю вниз. Мне хочется сказать ей, что со мной все в порядке, но последний удар Асуги вышиб из моих легких весь воздух, и я не могу произнести ни звука.

Наконец в дело вступает сила тяготения, и я падаю на землю и несколько футов двигаюсь по ней юзом. Единственная положительная сторона всего этого – это то, что, посмотрев вверх на драконшу, я вижу, что тоже смог нанести ей немалый ущерб, и, возможно, у нас есть несколько минут до того, как она попытается атаковать нас опять.

Сейчас она сидит на крыше одного из зданий – а может быть, не сидит, а лежит, поскольку видно, что она так же измотана, как и я сам. С крыши здания течет кровь, и секунду мне кажется, что она, возможно, издохла. Но тут ее крылья начинают двигаться, и я вижу, что она пытается встать на лапы, чтобы снова подняться в воздух.

Однако у нее ничего не выходит, и это дает мне по меньшей мере пару минут, чтобы помочь Грейс. Я знаю, что мне следовало бы вернуться и попытаться прикончить Асугу, но Грейс и остальные наши, которых осталось уже немного, находятся в отчаянном положении. А между тем рассвет все ближе и ближе, а значит, Суил уже скоро получит гарантированную возможность убраться из города, так что нужно, чтобы кто-то из наших продолжал держаться на ногах, чтобы он не смог воспользоваться ей.

Я спешу к Грейс, чтобы узнать, что она хочет делать, но, прежде чем я успеваю добраться до нее, на нее набрасывается еще один волк и снова тащит ее вниз. Она храбро отбивается от него, но я знаю, что к ней приближается третий зверь. А за ним другие, потому что Королева Теней уже здесь, в городе, и она не уйдет, пока Суил не покинет Норомар и она не освободится от этого проклятого мира.

А это значит, что мне придется пойти против всех моих инстинктов и все-таки оставить мою пару без помощи, потому что остановить эту атаку можно, только сосредоточившись на Королеве Теней и покончив со всем этим раз и навсегда.

Поэтому, бросив быстрый взгляд на Грейс, чтобы удостовериться, что она в порядке, я переношусь на другой конец площади и с силой врезаюсь в Королеву Теней с ее гнусными теневыми птицами и насекомыми, змеями и волками.

Эта женщина, размахивающая руками, выглядит совсем не так, как я ожидал, и одновременно именно так, как я думал.

Она кажется обычной женщиной в роскошном платье, кричащем о несметном богатстве, но в глазах ее читается кровожадность, пока она одного за другим поражает людей, которых считает менее важными, чем она сама. В общем, она похожа на мою мать, только с фиолетовыми волосами.

Да, я это уже проходил, и мне совсем не хочется заниматься повторением.

Я бью ее с такой силой, что она отлетает в сторону. Но этого все равно недостаточно – после того, что она сделала с Грейс и со всеми этими людьми, которыми она должна править.

Этого недостаточно – поскольку я вижу, что она уже собирает вокруг себя свою теневую армию. Но прежде чем она заканчивает призывать к себе своих подручных, я хватаю ее и впечатываю в землю с такой силой, что наверняка вышибаю весь воздух из ее легких.

Но она тут же вскакивает, и, похоже, на этот раз все ее жуки, все скорпионы, все птицы нацелены на одно – на то, чтобы устранить меня.

Я пытаюсь убежать, но на меня обрушиваются полчища насекомых, они ползут по моим ногам, животу, груди. Они кусают меня, кусают тысячи раз, и их яд из моих мышц проникает в мои жилы. И жжет меня как тысячи здешних солнц, жжет изнутри.

Теневые птицы атакуют меня с воздуха, царапая мои руки, лицо, плечи. В нормальном мире они, возможно, склевали бы насекомых и тем самым помогли бы мне. Но здесь они просто мерзкие твари, которые тоже мучают меня. И тоже выпускают в меня яд Королевы Теней, пока в небе кружит драконша времени.

Мне отчаянно хочется перенестись отсюда так быстро, чтобы все эти твари свалились с меня и я освободился от них. Хочется убраться из этого гребаного места и забыть о той боли, которая смотрит на меня со всех сторон. Хочется забыть обо всех и вся, кроме Грейс.

Но если я сделаю это, если я сейчас уберусь отсюда, то брошу Грейс на произвол судьбы. А я не могу этого сделать. Я не стану этого делать.

Тем более теперь, когда в моем мозгу начинает брезжить третий вариант, о котором ни один из нас прежде не думал – ни Грейс, ни Нияз, ни Суил, ни я сам. Хотя этот план имеет мало шансов на успех – очень мало.

Но это все-таки что-то. Свет в конце туннеля. Второй шанс, и этот второй шанс может получить человек, который прежде никогда не подозревал, что жизнь предоставляет людям даже первые шансы.

И я непременно воспользуюсь им. Или погибну, пытаясь это сделать.

Я снова устремляюсь к королеве, несмотря на змей, обвивающихся вокруг моих лодыжек, и насекомых, кусающих меня. Но у вампиров есть преимущество: их очень нелегко вывести из строя. Да мне не так уж трудно причинить боль – у теневых насекомых, птиц и змей с их ядовитыми клыками это получается чертовски хорошо. Но им не удается хоть сколько-нибудь замедлить меня, и им точно не под силу вывести меня из игры.

Видя, что я приближаюсь, Королева Теней бросает в бой против меня все больше и больше омерзительных тварей.

По траве быстро ползет гигантская теневая мамба и бросается на меня, но я ухитряюсь схватить ее и разорвать надвое.

Затем следует волна прыгающих пауков, каждый из которых крупнее моей головы. Я отбиваюсь от них ногами, отбрасывая их в стороны, но нескольким этим тварям все же удается залезть на меня. И хотя за свою жизнь я повидал много отвратительных вещей, пожалуй, эти пауки – самая мерзкая гадость, которую я когда-либо видел.

А когда один из них кусает меня, от боли я чуть не падаю на колени. Черт. Кто бы мог подумать, что паук – тем более гребаный теневой паук – может сделать с человеком такое?

Я хватаю его за одну из его мерзких мохнатых лап и, бормоча ругательства, швыряю его вверх. Затем делаю то же самое с остальными пауками, которые сейчас ползают по мне.

Особенно огромный паук повисает прямо перед моим лицом, раскрыв пасть с ядовитыми клыками. Черт побери, черт, черт. Ударом кулака я разрываю его тело и вырываю наружу его гадкие склизкие внутренности.

Этого оказывается достаточно, чтобы остальные пауки бросились наутек – и черт возьми, жаль, что я не подумал об этом раньше. Потому что это может сработать – я понимаю это, когда ко мне несется стая теневых волков. Это вполне может сработать.

Первый волк прыгает на меня, и я хватаю его за шею и живот и швыряю далеко-далеко – пожалуй, на длину поля для игры в американский футбол.

Но это единственное, что мне удается сделать, поскольку остальные волки набрасываются на меня, вцепляются в мои руки и ноги, пытаясь разорвать меня в клочья. Пара волков даже нацеливаются на мою яремную вену, и я стараюсь отбросить их подальше.

Но их слишком много, и они слишком решительно настроены. Вернее, решительно настроена Королева Теней, которая стоит за ними.

Как бы то ни было, они валят меня на землю, атакуют меня. Но тут мне на помощь приходит Грейс, она сражается с этими тварями, и я не могу ее подвести. Не могу допустить, чтобы они причинили ей вред.

Поэтому я продолжаю сбрасывать волков с себя, впечатывать их в землю, ударами кулаков отшвыривать их в стороны, а одного ударом ноги в голову отбрасываю с площади на одну из боковых улиц.

Ухитрившись наконец выбраться из-под последнего из них, я решаю, что с меня хватит. Хватит всех этих гребаных животных и насекомых, которых Королева Теней отправляет в атаку в попытке мне помешать.

Мне надоело играть по правилам, которые не работают. Если Грейс может быть достаточно храброй, чтобы рисковать так, как она рискует, то таким же храбрым могу быть и я.

И к черту любого, кто попытается остановить меня.

Но для этого мне надо добраться до Королевы Теней и покончить с ней раз и навсегда. После всего, что мне пришлось выдержать по ее милости, это не станет для меня чем-то неприятным – напротив, это доставит мне удовольствие.

Поэтому, когда она снова машет рукой и насылает на меня стаю теневых драконов, я решаю, что одно дело, когда меня убивает один из огромных драконов, к которым я привык еще в Кэтмире, и совсем другое, когда тебя пытаются заживо сожрать драконы размером с крупных стервятников.

Ну уж нет, я им не поддамся.

И не отступлю. Ведь я уже подобрался так близко к своей цели.

Чем ближе я подхожу к Королеве Теней, тем сильнее становится боль от укусов и яда. К тому времени, когда я оказываюсь рядом с ней, я уже почти ничего не вижу и не слышу и почти ничего не чувствую, кроме жара в моих жилах и крови, вытекающей из тысячи ран.

Но мне все равно. Потому что я уже почти добрался до нее. Королева Теней и ее кошмарные теневые твари могут идти в жопу. Потому что мне все они надоели.

Когда я нахожу в себе силы перенестись к ней достаточно близко, Королева Теней в испуге отшатывается от меня. Ее глаза округляются, она открывает рот, чтобы заорать. И когда ко мне со всех сторон устремляются ее теневые твари, готовые разорвать меня на куски за то, что я посмел тронуть их королеву, я пользуюсь представившимся мне шансом и хватаю ее за талию.

Она пронзительно кричит и пытается ударить меня кулаком, но после всего, что я сегодня выдержал, я даже не знаю, удалось ли ей вообще ударить меня. Впрочем, мне все равно.

Потому что с меня хватит.

Подняв ее – это нелегко, поскольку она извивается и отбивается руками и ногами, как рассерженный двухлетний карапуз, – я использую всю свою силу до последней капли, чтобы швырнуть ее так далеко, как только могу.

От этого броска у меня начинают болеть мышцы руки, спины и даже селезенка. Но мне плевать. Потому что у меня получилось.

Королева Теней, эта жуткая ведьма, перелетает через площадь.

Она пролетает над магазинами на краю площади.

Она пролетает над улицами, находящимися за площадью.

А затем она пролетает над этой чертовой стеной, которую воздвиг Суил, чтобы все воспринимали Адари как город-убежище. Как бы не так.

Если это то, что он называет убежищем, то лучше уж я попытаю счастья в аду.

Глава 140

Это даже не третье мое родео

– Хадсон –

Оказывается, ад уже совсем близко, потому что едва я успеваю разделаться с этой стервой – Королевой Теней, как, повернувшись, вижу, что Грейс сошлась в смертельной схватке с Асугой.

В эту минуту она прижимается к груди драконши, обвив руками ее шею. Асуга пронзительно вопит, изрыгает пламя и вертится, вертится, пытаясь сбросить Грейс.

К плюсам можно отнести то, что пламя не может поразить Грейс, поскольку она находится там, куда оно не достает, минусом же является то, что ее пальцы не смыкаются на шее драконши и она может упасть в любой момент – и оказаться прямо на линии драконьего огня.

Я бросаюсь бежать и, не чувствуя под собой ног, переношусь к часовой башне, где они находятся. Увидев меня, драконша издает пронзительный вопль – потому что вот-вот рассветет. У нее почти не осталось времени, как и у нас с Грейс.

Грейс обхватила руками шею Асуги, насколько это возможно, а драконша крутится волчком, пытаясь сбросить ее с себя. Но Грейс продолжает держаться изо всех сил и, кажется, пытается задушить ее. Разумеется, из этого ничего не выходит, поскольку ее руки обхватывают не всю шею Асуги, к тому же дракона вообще чертовски трудно задушить, даже если твои руки смыкаются на его шее.

Я уже почти добрался до них, когда драконша, которой до смерти надоела ее случайная пассажирка, перестает вертеться и начинает метаться из стороны в сторону с такой силой, что все-таки сбрасывает с себя Грейс, и та летит в темноту.

Разумеется, сбросив ее с себя, драконша тут же испускает в нее струю огня. А у Грейс слишком кружится голова, чтобы она могла заметить опасность.

У меня замирает сердце, и я что есть мочи выкрикиваю ее имя. Должно быть, мой голос доносится до нее, потому что в последнюю секунду Грейс пролетает несколько футов вниз, и драконий огонь не попадает в нее.

Драконша испускает вопль ярости и изрыгает еще один поток пламени, и я в отчаянии бегом поднимаюсь на часовую башню по внутренней лестнице. Она недостаточно высока, чтобы я мог допрыгнуть до драконши, но я должен попытаться. Должен найти способ помешать ей убить Грейс.

Вместе со мной по лестнице взбегает Поло. Но я так зациклен на Грейс, что не обращаю на него внимания, пока мы не оказываемся на крыше.

– Я брошу тебя, – предлагает он, и я успеваю подумать, что это хреновый план.

Но плана лучше у меня нет, а драконша опять целится в Грейс, так что я согласно киваю. Я разбегаюсь и прыгаю на его руки, упертые в колено, как на батут. Затем подпрыгиваю, а он одновременно толкает меня что есть сил – и каким-то образом это срабатывает.

Я оказываюсь достаточно высоко, чтобы схватить Асугу за лапы, что разъяряет ее настолько, что она забывает о том, чтобы целиться своим огнем в Грейс, и сосредоточивается на том, чтобы попытаться сбросить меня. Но я держусь крепко, и она, сложив крылья, направляется к ближайшему зданию – видимо, чтобы соскрести меня с себя о его крышу, как счищают прилипшую жевательную резинку с подошвы ботинка.

И я делаю то единственное, что могу сделать – начинаю взбираться по ее лапе. Затем пытаюсь перепрыгнуть на ее хвост, но она раскачивается из стороны в сторону, как воздушный змей на ветру, так что я едва не промахиваюсь.

Но в конце концов все-таки ухватываюсь одной рукой за ее хвост, вонзаю пальцы в ее плоть и наконец сажусь верхом ей на спину.

После моей прошлой попытки оседлать дракона времени я дал себе слово никогда больше этого не делать, но выбирать мне не приходится – так что я опять оказываюсь в седле.

Однако у меня нет никакого оружия, а Асуга огромна и сильна. Так просто ее не убить.

Хуже того, она по-прежнему хочет прикончить Грейс, которая кружит вокруг нее, пытаясь найти какой-нибудь способ помочь мне… и то и дело уворачиваясь от потоков огня.

– Уходи! – кричу я, когда один из них едва не попадает в нее. – Я справлюсь.

Но Грейс не обращает на меня ни малейшего внимания и продолжает летать туда-сюда перед драконшей, пока та не издает вопль, полный бессильной злобы.

– Ты только разъяряешь ее еще больше! – кричу я.

– Да что ты говоришь! – кричит мне в ответ Грейс и оказывается за Асугой.

Поворотный радиус драконши гораздо шире, чем у Грейс, но она все равно ухитряется развернуться так быстро, что я едва не сваливаюсь с ее спины. В Грейс опять летит струя огня, но она успевает вовремя броситься вниз, под драконшу, и Асуга с ревом уходит в пике, которое превращается в сальто, когда Грейс опять взмывает ввысь.

Черт возьми, мне нужно какое-то оружие, чтобы закончить это раз и навсегда.

И внезапно я замечаю кое-что – шпиль церкви, возвышающийся прямо перед нами. Он сделан из металла, и он достаточно длинный и острый, чтобы нанести этой твари серьезный ущерб. Мне надо только заставить Асугу подлететь к нему немного ближе.

– Грейс! – кричу я и, когда она смотрит на меня, показываю на церковь.

На секунду на ее лице отражается замешательство, но затем ее глаза широко раскрываются, и она быстро устремляется к шпилю. Но из-за того, что ее внимание на миг было отвлечено, она позволила драконше подлететь к ней слишком близко, и струя драконьего огня опаливает кончики волос Грейс.

У меня замирает сердце, но волосы Грейс так и не занимаются, а только слегка тлеют, и она продолжает на полной скорости лететь к церкви. И к ее шпилю.

Несколько сальто и быстрое пике – и мы оказываемся на месте. Асуга так зациклена на Грейс, что не обращает на меня почти никакого внимания – именно это мне и нужно. Я наклоняюсь вбок и, когда мы пролетаем мимо, протягиваю руку. Пустив в ход всю свою вампирскую силу, я отрываю шпиль от крыши.

И в ту же самую секунду Грейс подлетает к драконше и бьет ее ногой в нос, так что та вопит и изрыгает огонь. И несется за своей жертвой все выше и выше в небо.

Тут я всаживаю шпиль в яремную вену Асуги, не обращая внимания на то, как первые лучи восходящего солнца падают на мою кожу – и жгут ее.

Мерзкая и вязкая драконья кровь начинает хлестать, как гейзер, заливая меня и Грейс. Драконша задирает голову назад, и я вырываю шпиль из ее шеи. Затем перекладываю его в другую руку и заношу высоко над своей головой, чтобы сделать удар сильней.

И опять меня пронзает жгучая боль, когда луч солнца касается моей кожи. Но я почти уже сделал дело и не позволю этому меня остановить. Я подпрыгиваю и изо всех сил всаживаю шпиль в череп драконши.

Из раны хлещет кровь, и Асуга начинает дергаться в воздухе. Я ищу глазами Грейс, ожидая, что сейчас она спикирует и сдернет меня со спины драконши.

Но Грейс уже улетела. Она на полной скорости устремляется к земле, и сперва я не могу понять, что у нее на уме.

Наконец до меня доходит, что она нацелилась прямиком на Суила.

Глава 141

Неудачный момент?

– Грейс –

Мне совсем не хочется оставлять Хадсона один на один с драконшей, но она умирает недостаточно быстро. Ей осталась еще минута или две, но к тому времени лучи солнца упадут на Суила, создав тень, и он сможет уйти. И все наши усилия пойдут прахом.

Я не могу этого допустить. Не могу позволить, чтобы жизни всех этих людей были стерты, потому что мы на тридцать секунд опоздали. Ни за что.

Мы зашли слишком далеко, чтобы теперь опустить руки.

И я стараюсь лететь быстрее, чтобы опередить солнце. Я вижу, что Суил мечется, пытаясь понять, где поймать первую тень.

Я подлетаю к нему все ближе, но к нему приближается и солнце. Я уже чувствую его тепло на моих ногах и спине. И стараюсь лететь еще быстрее.

Я уже так близко. Мне надо только…

Суил смотрит влево, отключает свое силовое поле, и этого мне достаточно. Я чуть-чуть отклоняюсь, и, когда он исчезает и появляется вновь в трех футах слева, я с силой врезаюсь в него. И мы отлетаем на двести футов влево. Это не так много, но будем надеяться, что этого достаточно.

Удар вышиб из его легких весь воздух, и он не может даже сделать вдох или снова включить свое силовое поле. Или исчезнуть и появиться вновь.

Чтобы помешать ему встать и что-то предпринять, я превращаю свою руку в камень и изо всех сил бью его в грудь.

И то небольшое количество воздуха, которое он все-таки смог вдохнуть, вылетает из него снова.

И все заканчивается.

Драконша умерла, и магическая сила выходит из нее в виде серебряных капель. Чем ближе они к Суилу, тем быстрее кружатся, пока не образуют огромный светящийся шар, который устремляется прямо к нему.

Я отпрыгиваю в сторону, а он становится на колени, раскинув руки и задыхаясь.

Он пытается снова включить свое силовое поле, пытается исчезнуть и переместиться, но ему удается передвинуться только на какие-то жалкие пару дюймов. А затем становится поздно – энергия драконши находит его и врезается ему в грудь с такой силой, что подбрасывает его в воздух. На секунду он повисает в пространстве, разинув рот, пока магия времени вливается в него. И он вдруг начинает светиться – все ярче, ярче, – пока не становится похож на один из зеркальных диско-шаров, которые так любит.

А затем взрывается.

Глава 142

Свет и Грейс

– Хадсон –

Я планирую к земле, сидя на спине мертвой драконши, чьи крылья все еще раскинуты и несут ее все ближе и ближе к газону. И, чувствуя, как жизнь покидает ее тело, я молю вселенную подарить ей спокойный переход из этой жизни в следующую. А затем спрыгиваю с нее.

Вокруг меня толпятся люди, аплодируя и хлопая меня по спине. Я чувствую себя чертовски неловко, но приятно сознавать, что теперь у меня есть дом и что окружающие уважают и ценят меня. Но у меня есть всего несколько секунд, чтобы насладиться этим чувством, потому что, пытаясь поймать взгляд Грейс, я вдруг понимаю, что она стоит слишком близко к Суилу.

Я пытаюсь добраться до нее сквозь толпу, которая тоже наблюдает за происходящим, и, когда Суил взрывается, его собственный субстрат тоже превращается в капельки энергии – в капельки магической силы, – как это только что случилось с драконшей, до меня доходит, что у нас, возможно, возникла новая проблема.

Потому что крошечные световые точки магии времени, которая вырвалась из Суила, сливаются вместе, и его энергия ищет, куда бы влиться.

И тут – еще до того, как глаза Грейс широко раскрываются, до того, как она делает вдох и выдох и раскидывает руки, – я понимаю, что она собирается сделать. До нее дошло – как и до меня, – что эта энергия, эта магическая сила должна куда-то влиться. И она просит, чтобы эта сила влилась в нее, даже если это уничтожит ее, лишь бы не пострадали остальные.

Я говорю себе, что она этого не сделает, что она не посмеет после всего, что мы пережили. Но, даже пытаясь убедить себя в этом, я знаю, что это не так.

Потому что это Грейс, моя прекрасная, чудесная, альтруистичная Грейс. И она не может поступить иначе, если знает, что тем самым поможет кому-то еще.

Какой-то части меня хочется возненавидеть ее за то, что она собирается сделать. Хочется винить ее за то, что она покидает меня после того, как заставила меня так крепко себя полюбить.

Но, по правде говоря, я всегда знал, на что шел. Потому что моя Грейс всегда была готова, не задумываясь, пожертвовать собой ради спасения всех остальных.

За тот год, что мы провели в моей берлоге, я увидел все ее воспоминания – включая и те события, которые сама она почти не помнит. Я мог видеть их все, и – как она сама не могла оторваться от моих дневников, – я, начав просматривать ее воспоминания, тоже не мог остановиться.

Потому что каждое ее воспоминание представляло собой еще один фрагмент пазла, показывающего, какова она. Насколько она добра, чутка и душевна, насколько она замечательна. Даже те из них, которых она стыдится, только заставляют меня любить ее еще больше, потому что у нее есть то, чего нет ни у кого при Дворе Вампиров – у нее есть совесть.

Я люблю Грейс не потому, что она совершенна. Черт возьми, порой она бесит меня. Я люблю Грейс потому, что она хочет стать лучше, потому что она всегда старается поступать как должно. Это не значит, что у нее не бывает плохих дней – это значит, что не эти плохие дни, а ее упрямство, ее готовность учиться на своих ошибках, ее всегдашнее умение подниматься после падения, ее неизменное стремление стать лучше делают ее такой, какая она есть.

Благодаря ей я и сам хочу стать лучше – хочу стать достойным ее.

Я никогда не смел надеяться, что у меня будет такая пара. Я точно ее не заслужил.

Видя, как энергия времени собирается в сгусток и вращается, становясь все плотнее, я чувствую, как к моим глазам подступают слезы. Я смаргиваю их, не желая поддаваться плачу. Я много лет не плакал и не собираюсь начинать сейчас. Ведь Грейс все еще нуждается во мне.

Потому что времени больше нет – сейчас или никогда. Я не могу допустить, чтобы моя Грейс была стерта, будто ее никогда не существовало. Ведь я могу принять этот удар на себя, и тогда все станет таким, каким было прежде.

Грейс окажется снова сопряжена с Джексоном.

Я умру или притворюсь мертвым в зависимости от того, как все произойдет.

Никто не будет помнить меня, и, уж конечно, меня не будет помнить девушка, которую я люблю.

Потеря Грейс уже сейчас образовала внутри меня пустоту, она как кислота в моей крови, как грызущая боль, которая будет терзать меня всю оставшуюся жизнь. Я никогда никого не любил так, как люблю ее, никогда даже не представлял себе, что можно так любить.

И поскольку я люблю ее, я сделаю для нее все. Даже это. Особенно это. Потому что это того стоит. Потому что это значит, что Грейс – моя прекрасная, любящая, совершенная Грейс будет жить. Даже если в ее жизни не будет меня.

Я смотрю на светящийся сгусток и вижу, что он превратился в стрелу, которая, вращаясь, несется к Грейс. И я переношусь так быстро, как еще никогда в жизни не переносился, рассекая толпу как воду.

Я почти уже на месте. Почти на месте. Почти…

Я заслоняю собой Грейс, обнимаю ее.

И бах. Мир взрывается калейдоскопом разных цветов.

Глава 143

Грейс и все прочее

– Грейс –

Я прихожу в себя с мигренью и болью в желудке – наверное, именно так человек чувствует себя, когда у него похмелье. Что странно, ведь я не помню, чтобы минувшей ночью я хоть что-то пила. Собственно говоря, я вообще ничего не помню о минувшей ночи, кроме разве что…

Ни хрена себе!

Я торопливо переворачиваюсь, вытягиваю руку в поисках Хадсона – и едва не падаю с дивана.

Какого черта?

Я хватаюсь за диванную подушку, чтобы не свалиться на пол.

Когда у нас вообще появился диван? И почему я сплю на нем, а не на кровати с Хадсоном? Мы же всегда спим вместе.

Растерянная, дезориентированная и очень обеспокоенная, я быстро сажусь и оглядываюсь по сторонам. И понимаю, что нахожусь не в гостинице. И вообще не в Мире Теней. Я снова очутилась в берлоге Хадсона.

Как же это произошло? И почему?

Я вскакиваю с дивана, охваченная паникой, и ищу глазами Хадсона. И в конце концов нахожу его – или, во всяком случае, бугор, имеющий его форму – на кровати под одеялом, накрывающим его с головой.

Боже. Он здесь. Он здесь, и я тоже.

Меня охватывает облегчение, такое огромное, такое неимоверное, что я едва не плачу. Потому что мы с Хадсоном снова находимся в его берлоге, и я помню все.

Я помню Мир Теней.

Я помню, как влюбилась в Хадсона.

Я помню ту последнюю страшную битву и теневого таракана у меня во рту.

И помню, как Суил взорвался, распавшись на миллиард светящихся точек. Магия времени.

Я помню, как смотрела на эти красивые огоньки, думая, что они похожи на гирлянды разноцветных фонариков, которые вывешивают в Адари во время Фестиваля Звездопада, и как уместно, что, погибая, мэр осветил собой городскую площадь.

Мы победили! Мы не позволили Суилу разрушить оба мира.

Я недоуменно гадаю, почему мы с Хадсоном снова оказались в его берлоге, когда вдруг вспоминаю кое-что еще.

Я вспоминаю, как в воздухе мерцала магия времени, как световые точки кружились и плясали, а затем собрались в сгусток и образовали что-то вроде стрелы. И я знала, откуда-то знала, что эта энергия стремится влиться в меня. Что-то внутри меня вибрировало, призывая магию времени, а сама она будто хотела вернуться домой.

И мне показалось, что будет правильно, если я раскину руки, чтобы приветствовать магию, стремящуюся внутрь меня.

Но прежде чем она успела влиться в меня – Хадсон перенесся ко мне, заслонил меня своим телом, и стрела магии времени пронзила его сердце и попала прямо в мое.

У меня слабеют колени, пресекается дыхание.

Боже. А что, если он ничего не помнит? Что мне тогда делать?

От этой мысли меня захлестывает ужас, и мне хочется вернуться на диван и подождать, когда он проснется. Потому что, если он не помнит меня… не помнит то, что между нами было… я не знаю, как справлюсь.

Но если я буду сидеть на диване и беспокоиться о том, что Хадсон знает, а чего не знает, это мне не поможет. Поэтому я говорю себе перестать вести себя как ребенок и просто сделать то, что необходимо.

Я нахожусь здесь, и я все помню, не так ли? Так что вполне можно предположить, что Хадсон тоже помнит. Ведь случаются же чудеса.

Части меня кажется, что я уже получила собственное чудо – как-никак я снова здесь. Невредимая и относительно счастливая.

Подойдя к кровати, я убираю подушку, закрывающую голову Хадсона. И смотрю на него, просто смотрю на него.

Похоже, он цел и невредим, несмотря на все то, что нам пришлось пережить. Никаких следов укусов насекомых, никаких ран от когтей. Я смотрю на собственные руки и обнаруживаю, что на них тоже нет никаких отметин. Пожалуй, это сходство между ним и мной – это хорошо, разве нет?

Но я так и не узнаю, помнит он или нет, если просто не соберусь с духом и не спрошу его.

Но я продолжаю просто смотреть на него, его лицо расслаблено, ресницы отбрасывают тени на щеки. Хотя он и не улыбается, ямочка на его левой щеке видна ясно, и кожа выглядит безупречно гладкой.

Так что да, в последнее время этот Хадсон явно не принимал участия ни в каких схватках со злобными теневыми волками. А хорошо это или плохо – вопрос.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и говорю себе, что, что бы ни произошло, все будет хорошо. Затем провожу пальцами по шелковистым волосам Хадсона.

Он слегка шевелится, и у меня перехватывает дыхание. Пусть он откроет глаза.

Когда он этого не делает, я снова глажу его по волосам и шепчу его имя. И ахаю, когда его синие глаза открываются.

Глава 144

Из тени на свет

– Грейс –

Сперва на его лице отражается недоумение, но затем он улыбается – и касается моей руки.

– Грейс, – шепчет он, поднося кончики моих пальцев к своим губам. – У нас получилось.

– Да, – шепчу я и тоже улыбаюсь.

Он быстро выбрасывает руку и хватает меня за талию. И притягивает меня к себе, на кровать.

Я смеюсь, приземлившись на его грудь, но, когда я пытаюсь отстраниться и подняться, он валит меня на спину и ложится на меня.

– По-моему, кто-то здесь слишком уж осмелел, – игриво говорю я, обхватив ногами его бедра.

– Это точно, – соглашается он и целует меня так пылко, будто это то ли самый первый, то ли самый последний раз.

Отчаяние.

Волнение.

Радость.

Облегчение.

Я испытываю все эти чувства, и они такие яркие. И Хадсон так нужен мне.

Он испускает стон, и меня пробирает дрожь, когда он царапает клыками мою нижнюю губу.

Я отвечаю ему тем же, затем неохотно отстраняюсь. Потому что у меня все еще остаются вопросы, и я очень надеюсь, что у Хадсона есть на них ответы.

И первый мой вопрос – это:

– Как это произошло?

Он берет меня за руку и целует обетное кольцо, которое он подарил мне в Мире Теней.

И до меня впервые доходит, что оно здесь, что оно на своем месте. Оно не исчезло, как исчезло все остальное.

– Как это произошло? – повторяю я.

Хадсон пожимает плечами и улыбается той своей беззаботной улыбкой, которую я так люблю и которая так явственно выделяет его ямочку.

– Я пошел на риск, – говорит он мне. – Магия теней представляет собой одну из самых древних и могучих разновидностей магии на планете. Я изучал ее в библиотеке, а затем, когда кое-что узнал, поговорил о ней с Ниязом. И он сказал мне, что она нерушима – что ее может разрушить только магия времени.

Он снова целует мое кольцо, затем начинает осыпать поцелуями мою шею, потому что знает, что мне это очень нравится. А также потому, что мне кажется, что это очень нравится и ему самому.

– Я пошел на риск, – повторяет он, – надеясь, что магия теней, узы нашего сопряжения и моя любовь к тебе окажутся достаточно сильными, чтобы выдержать все.

– Даже стрелу магии времени, – шепчу я, целуя и покусывая четко очерченный край его челюсти.

– Даже это, – соглашается он.

Он снова начинает меня целовать – пылко, страстно, – и это так хорошо. Потому что мы свободны, и, несмотря ни на что, выдержали все это вместе.

Когда Хадсон наконец заканчивает целовать меня – и, возможно, делать еще кое-что, – я оглядываюсь по сторонам в поисках моего телефона и понимаю, что он остался в Мире Теней.

– Какое сегодня число? – спрашивает он, глядя на свои часы.

Сперва я не понимаю, о чем он говорит, но тут вспоминаю, что мы находились здесь больше года. Но кто знает – магия времени могла перенести нас в любой из дней, которые мы провели здесь или в какой-то день в будущем.

Оказывается, что сейчас март, и по времени нашего мира мы находимся здесь чуть менее четырех месяцев, что кажется странным, если учесть все, что мы пережили. И то, как долго мы пробыли вместе на самом деле.

– Четыре месяца, – задумчиво произносит Хадсон. – Не очень-то долго, не так ли?

– Да, – соглашаюсь я. И невольно начинаю думать о том, что могло произойти в Кэтмире за четыре месяца. И о том, что Мэйси, дядя Финн и Джексон, вероятно, беспокоятся обо мне и что они, скорее всего, все винят во всем этом Хадсона, хотя на самом деле это моя вина.

– Хадсон… – нерешительно начинаю я.

– Не надо, – отвечает он мне и, перевернувшись на спину, прикрывает глаза тыльной стороной руки.

– Думаю, нам надо хотя бы об этом поговорить.

– А я думаю, что не надо. – Он сбрасывает с себя одеяло и встает с кровати.

У меня есть одна секунда, чтобы полюбоваться его безупречным телом прежде, чем он сует руку в ящик своего комода и достает – ну надо же – пару боксеров «Версаче», причем без пририсованных усов и чертячьих рожек.

– Посмотри! – говорю я ему, роясь в ящике. – Это снова твои трусы «Версаче», и они в полном порядке.

Он закатывает глаза, но, похоже, он не очень-то доволен, когда снова сует руку в ящик и расправляет свое нижнее белье, которое я осмелилась тронуть.

– Ты же понимаешь, что еще это значит, не так ли? – спрашиваю я, тоже начав одеваться.

– Что именно? – настороженно спрашивает он.

Я показываю кивком на его проигрыватель:

– Твоя коллекция виниловых пластинок.

– По-прежнему в полном порядке! – радостно восклицает он и, подбежав к стереосистеме, опускается на корточки.

Следующие пятнадцать минут он только и делает, что один за другим вынимает свои виниловые альбомы, расставленные в идеальном алфавитном порядке, и делает это с таким восторгом, что я не могу не смеяться. Во всяком случае, пока он не ставит пластинку с саундтреком мюзикла «Величайший шоумен».

И я со слезами на глазах смотрю, как он находит на диске ту песню, которую назвал нашей несколько месяцев назад.

– Ты потанцуешь со мной? – спрашивает он, протянув мне руку, когда его берлогу заполняют первые звуки песни «Rewrite the Stars»[11].

И я понимаю, что нам надо поговорить о возвращении, надо разработать план, потому что мы не можем допустить, чтобы наши родные и друзья волновались о нас вечно. Тем более что я знаю, как вернуть нас домой.

Но, когда Хадсон улыбается мне и его не уложенные гелем волосы падают ему на лоб, я решаю, что это может подождать. Потому что никогда не будет такого, чтобы этот парень – мой парень – пригласил меня на танец, а я отказалась.

Так что я беру его руку и позволяю ему обнять меня. И, хотя я готовлюсь к тому, что он будет кружить меня и откидывать назад, этот танец оказывается не таким. Вместо этого мы просто держим друг друга в объятиях и двигаемся под знакомый мотив.

В самом конце песни Хадсон все-таки откидывает меня назад и, когда он возвращает мое тело в исходное положение, я вижу в его глазах страх. И понимаю, что в моих глазах он видит решимость.

– Все будет хорошо, – говорю я ему.

– Ты не можешь этого знать, – отвечает он. – Ведь ты понятия не имеешь, что эта магия времени, ударившая в нас, могла сделать с тобой – или со мной.

Я беру его за руку:

– Я знаю, что все будет хорошо. Как может быть иначе? После всего, что мы пережили, после всего, что мы сделали и чем мы стали друг для друга, как возвращение домой может разрушить то, что у нас есть?

– Этого я не знаю. – Он делает долгий выдох. – Но знаю, что все не так просто.

Я пытаюсь обнять его, показать, что я люблю его и что все образуется, но он отстраняется и принимается ходить взад-вперед.

– Мы могли бы просто остаться здесь, – предлагает он, и в его голосе звучит отчаяние, которое невозможно не заметить. – Мы могли бы быть счастливы здесь. Клянусь, я сделаю тебя счастливой.

– Ты сделаешь меня счастливой, где бы мы ни находились, Хадсон, – твердо отвечаю я. – И возвращение в Кэтмир этого не изменит.

Это явно не убеждает его, и я его понимаю, правда понимаю. Через четыре месяца после того, как мы здесь впервые оказались, я все еще была влюблена в Джексона. Я все еще была сопряжена с ним и пыталась придумать способ вернуться к нему.

Но с тех пор многое изменилось – множество важных вещей. И теперь, заглядывая внутрь себя, я вижу ярко-синюю нить, которая соединяет Хадсона и меня. Узы нашего сопряжения, светящиеся, крепкие и прекрасные. Ничто не может изменить этого теперь, и, разумеется, этого не может изменить наше возвращение в Кэтмир.

Да, нить, соединяющая меня и Джексона, все еще существует, но она совсем не такая, как та, что связывает меня с Хадсоном. Собственно говоря, она выглядит как почти все остальные мои нити, и я знаю, что это больше не узы сопряжения. Это просто связь, потому что, разумеется, я по-прежнему люблю Джексона. Разумеется, я по-прежнему хочу, чтобы у него все было хорошо. Но это не та любовь, которую ты должна испытывать к своей паре, и она, конечно же, не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к Хадсону.

Я говорю ему это, выкладываю ему все это, но видно, что мои слова все так же не убеждают его. Особенно когда я говорю ему, что какое-то время нам надо будет щадить чувства Джексона.

Но если эта нить внутри меня больше не является узами моего сопряжения с Джексоном, то это больше не узы сопряжения и для него самого. Возможно, ему понадобится время, чтобы усвоить это, но в глубине души я уверена, что в конечном итоге с ним все будет хорошо. Я не знаю, откуда я это знаю, просто я знаю это, и все.

– Да, конечно, – отвечает Хадсон, и его голос полон сарказма. – Само собой. Давай позаботимся о малыше Джекси.

Я закатываю глаза:

– Ты же это не серьезно? Ты не будешь его так называть, да?

– Может, и буду. Если он это заслужит. – Он фыркает и качает головой: – А он обязательно это заслужит.

– Я люблю тебя, – говорю я ему, обхватив руками его талию. – Я люблю тебя, Хадсон, и ничто не может этого изменить. Ты моя пара. И мой лучший друг. – Я прижимаюсь к нему. – Ты моя путеводная звезда, и я всегда, всегда буду выбирать только тебя.

– Ты можешь говорить так сейчас, но что будет, когда мы вернемся в Кэтмир? – спрашивает он. – Когда ты снова увидишь Джексона и всех остальных, и они все будут говорить тебе, какой я ублюдок?

– Ничего не изменится, все останется как сейчас. А если кто-то будет поливать тебя грязью, я объясню им, что ты не такой. И ты сам тоже сможешь это сделать.

Он смеется, но в его смехе нет веселья:

– Это будет чертовски нелегко, если учесть, что у меня, вероятно, не будет тела.

– Совсем? – Меня охватывает тревога. – У тебя совсем не будет тела? Никогда?

Когда он смеется на этот раз, в его смехе точно звучит веселье.

– Успокойся, Грейс. Я по-прежнему смогу…

Он замолкает, когда я закрываю ему рот рукой.

– Я не это имела в виду.

Он вскидывает бровь.

– Ну хорошо, – признаюсь я, чувствуя, что у меня горят щеки. – Может, в какой-то мере и это. Но это не главное. Главное то, что я беспокоюсь за тебя.

– Я тоже немного беспокоюсь за себя. – Он состраивает гримасу. – Я очень беспокоюсь из-за этого, но какое-то время мы сможем с этим жить.

Он подходит к книжной полке, на которой стоят самые старые книги, и снимает с нее том с поломанным корешком, выглядящий так, будто ему не меньше тысячи лет.

– К тому же это – мое пребывание в твоей голове – продлится недолго. Нам просто надо будет раздобыть несколько предметов, и тогда ты сможешь сотворить нужные чары и вернуть мне мое тело.

– Какие предметы? – спрашиваю я с любопытством и некоторой опаской. Я смотрела достаточно диснеевских мультфильмов, чтобы знать, какого рода предметы нужны для того, чтобы творить чары, и мне не очень-то хочется иметь дела с глазами тритона или с глазами каких-то других тварей.

– Не беспокойся. Среди этих ингредиентов нет ничего гадкого. Но один из них будет трудно добыть. Очень трудно. – Он делает паузу. – Хотя, вернувшись в наш мир, я, вероятно, вновь обрету мои магические способности, что облегчит дело.

– Нам станет легче добыть этот ингредиент? – с сомнением спрашиваю я.

– Да. – Он смотрит мне в глаза. – Хотя тебе, вероятно, не понравится, как я буду это делать.

Я сразу же понимаю, куда он клонит. И хотя та Грейс, которая только что попала в его берлогу, готова была скорее умереть, чем дать Хадсону какую-то власть над собой, нынешняя Грейс, которая так давно его любит, знает, что ему можно доверять как никому другому.

Поэтому я тяжело вздыхаю и говорю:

– Ну хорошо, хорошо. Если – хотя это очень большое «если» – тебе будет необходимо немного поуправлять моими мыслями или моим телом ради того, чтобы ты снова обрел тело, то ладно, так тому и быть. Я даю тебе на это свое позволение. – Я гримасничаю. – Но ты должен пообещать, что ты предупредишь меня прежде, чем начнешь что-то делать, хорошо? Ты должен будешь хотя бы дать мне знать, что ты собираешься делать.

– Если у меня будет такая возможность, я тебя предупрежу, обещаю, – серьезно отвечает он. Но затем улыбается и добавляет: – Хотя мне всегда хотелось узнать, каково это – уметь летать.

Мы оба смеемся, и он бросает книгу на диван, поднимает меня на руки, как невесту, и несет на кровать. Я приникаю к нему и подставляю лицо для поцелуя.

– На тот случай, если какое-то время мы больше не сможем этого делать, ты должен постараться, – говорю я ему.

– Непременно, – отвечает он, подняв бровь. И действительно старается.

Когда он наконец отстраняется, я говорю:

– Теперь у меня остается только один вопрос.

– И какой же?

– Как мне освободить нас из твоей берлоги? – Я оглядываю комнату, которая так долго служила нам домом, и мне становится немного грустно, потому я не знаю, увидим ли мы ее когда-нибудь снова.

Хадсон ласково улыбается мне, и я понимаю, что не важно, вернемся ли мы сюда когда-нибудь или нет. Потому что он действительно моя путеводная звезда, и я знаю, что где бы он ни оказался, я всегда буду хотеть находиться рядом с ним.

– Это нетрудно, – отвечает он. – Ты просто должна верить в меня.

– Я верю в тебя, – говорю я тянусь к нему, чтобы еще раз поцеловать его в губы. – И буду верить всегда.

Меня охватывает тепло, и я вбираю его в грудь. Я вбираю в себя улыбку Хадсона, его доброту, его сарказм и его любовь, а затем… все погружается в черноту.

Эпилог

Я все вспоминаю

– Грейс –

ОСЕННИЙ СЕМЕСТР В УНИВЕРСИТЕТЕ

– Я помню, – шепчу я, когда всю меня заполняют воспоминания. – Боже, Хадсон, я помню все.

У меня дрожат руки, когда я беру его лицо в ладони. Я дрожу вся, когда в моей памяти воскресают воспоминание за воспоминанием – день за днем.

Глаза Хадсона широко открываются – шире, чем когда-либо прежде, и, когда он тянется ко мне, я вижу, что его руки тоже дрожат.

– Что ты имеешь в виду? Что ты помнишь, Грейс?

– Все, – повторяю я, когда воспоминания продолжают затапливать меня, словно теплый липкий мед. Их невозможно не замечать, на них невозможно не обращать внимания. – Мир Теней. Твою берлогу. – Я смеюсь, но мой смех больше похож на всхлип. – Пиявок.

С каждым моим словом шок постепенно уходит из его глаз, но когда я дохожу до пиявок, он вскидывает обе брови:

– Ты это серьезно? Ты говоришь об этих гребаных пиявках? Ты хочешь поговорить со мной о них?

– А о чем хочешь поговорить ты? О твоей чрезмерной любви к трусам «Версаче»?

– Извини, но тебе уже несколько месяцев как известно о моей вполне нормальной любви к боксерам «Версаче».

– Ты прав, мне это известно. – Я встаю на цыпочки и обвиваю руками его шею. – Я помню все, – повторяю я, и моя радость гаснет, уступив место стыду. – Прости меня, Хадсон. Мне так жаль.

Он качает головой:

– Не извиняйся, не надо.

– Как я могу не извиняться? – спрашиваю я, чувствуя, как по моим щекам текут слезы. – Как я могла так вести себя с тобой? Как ты мог мне это позволить?

– Потому что я люблю тебя, Грейс. И потому что я все понимал.

– Как ты мог понимать? – Меня снова начинает бить дрожь. – Должно быть, для тебя это было ужасно.

Он кивает, и поскольку это Хадсон – мой Хадсон, – он говорит правду, как и всегда:

– Да, иногда это было ужасно. А иногда неплохо. А порой просто классно. – Его глаза блестят.

– Да, сейчас у нас все классно. Но вначале? Когда я отталкивала тебя? Когда говорила, что я сопряжена с Джексоном? И целовалась с ним, пока ты находился в моей голове? – Я закрываю глаза. – Почему ты просто не сжег меня?

– Мне помешал тот факт, что я был заперт в твоей голове? – Он улыбается. – Тебе не о чем было беспокоиться – я никогда не причинил бы тебе боль. Другое дело Джексон. – Я открываю глаза и вижу, как он проводит языком по кончику своего клыка. – Его мне хотелось спалить много раз.

– Прости меня, – повторяю я. Думаю, в ближайшие недели и месяцы я буду повторять это часто. Ведь после всего, что между нами было, после всего, что мы пережили, если бы Хадсон повел себя со мной так, как повела себя с ним я, когда мы «познакомились» в моей голове, у меня наверняка разрывалось бы сердце. Я не знаю, как бы я смогла оправиться от такого. И я наверняка бы что-нибудь сожгла – может быть, его боксеры «Версаче», а может быть, весь его гребаный мир.

Но он никогда не вел себя со мной так. Какую бы боль я ему ни причиняла – а оглядываясь назад, я понимаю, что делала это часто, – сам он никогда не делал мне больно. И всегда, всегда поддерживал меня.

– Эй. – Когда я опускаю голову, Хадсон одним пальцем поднимает мой подбородок и смотрит мне в лицо. – Я хотел, чтобы ты вспомнила не для того, чтобы ты испытывала чувство вины, Грейс. А для того, чтобы ты могла дразнить меня по поводу моего нижнего белья и вспоминать наш первый раз и… – Он качает головой: – Я просто хотел, чтобы ты вспомнила. Но мне никогда не хотелось, чтобы ты расстраивалась или испытывала стыд из-за того, что было между нами, или из-за того, как все складывалось.

Он целует меня в лоб, затем наклоняет голову и целует меня в губы. Он пытается сделать этот поцелуй легким, нежным, но сейчас я хочу большего.

Я провожу ладонями по его рукам, зарываюсь пальцами в его волосы. И припадаю к его рту, исследуя все те его уголки, которые исследовала уже сто – нет, тысячу раз.

Наконец отстранившись, он смотрит на меня и поднимает бровь:

– Полно, сколько мужчин могли бы сказать, что их женщина без памяти влюблялась в них не один, а два раза? Так что быть на моем месте не так уж и плохо.

– Если следовать этой логике, сколько девушек могли бы сказать, что их парень такой классный, что они влюбились в него дважды? – в тон ему отвечаю я.

– Об этом я и говорю. – Он довольно усмехается: – Так что быть на моем месте не так уж и плохо.

Вот только на самом деле это было для него скверно, это было просто ужасно, но ради меня он делает вид, будто это не так. Потому что это Хадсон.

– Почему ты ничего мне не сказал? Вначале, когда я подозревала тебя во всех смертных грехах? Или позже, когда мы стали друзьями. Ты мог бы мне это сказать.

Он берет мою руку и проводит большим пальцем по обетному кольцу, которое он подарил мне, когда мы были в Городе Великанов. Я всегда любила это кольцо – даже до того, как узнала, какой он дал мне обет, но сейчас я ловлю себя на том, что мне хочется снова увидеть и то, другое кольцо, выкованное из фиолетово-серебристого металла с теневыми символами, которое он подарил мне, дав обет любить меня, пока солнце не остынет и звезды не постареют.

Но когда он отводит свой большой палец в сторону, я понимаю, что в моем кольце что-то изменилось. Я поднимаю руку, чтобы лучше рассмотреть его, и у меня перехватывает дыхание. За время, прошедшее между тем моментом, когда Хадсон прошептал обет, который он дал мне, и нынешним, это кольцо приобрело иной вид.

Вместо серебряного колечка, украшенного изящными рунами, которое Хадсон купил мне в лавке в Городе Великанов – или фиолетово-серебристого ободка с символами Мира Теней – это кольцо представляет собой сочетание обоих украшений. Два кольца, одно из которых я считала утраченным навсегда, переплелись, образовав прекрасное новое кольцо, которое я хочу носить вечно.

– Мне казалось, что в этом просто нет смысла, – отвечает наконец Хадсон на мой вопрос, пока я продолжаю разглядывать свое новое кольцо. Подняв взгляд и увидев, что он наблюдает за мной, я наконец ухитряюсь оторваться от моего двойного обетного кольца.

– Магия теней – это самый древний вид магии в мире, – продолжает он. – Она возникла до того, как возник свет, до того, как возникло время, до начала бытия. Это кольцо не могло выдержать нашего возвращения в Кэтмир. И я решил, что говорить тебе что-то не имеет смысла. Мне казалось, что мы никогда не вернем себе то, что потеряли, так зачем грузить тебя этим?

– И все же ты подарил мне обетное кольцо, когда мы были в Городе Великанов. Ты повторил те же самые слова – тот же самый обет, который ты дал мне в Мире Теней.

Он кивает:

– Да.

– Но почему?

Впервые после того, как я все вспомнила, на его лице отражается недоумение:

– Почему что?

– Почему ты дал снова обет любить меня, хотя думал, что я тебя никогда не полюблю? Зачем было давать обет, подкрепленный древней магией, обет, который привязал бы тебя ко мне навсегда, хотя ты не знал, влюблюсь я когда-нибудь в тебя снова или нет?

Он смеется, по-настоящему смеется – и продолжает смеяться, несмотря на предостережение, которое наверняка читается сейчас в моих прищуренных глазах.

– По-твоему, это смешно? – спрашиваю я, подбоченившись.

– Да, по-моему, смешно, что ты спрашиваешь меня об этом, – отвечает он. – Грейс, я и так уже привязан к тебе, и дело тут не только в узах нашего сопряжения. Когда они разорвались после того, как мы вернулись в наш мир – когда древняя магия Кровопускательницы разорвала их и разрушила магию теней, чтобы ты и Джексон могли соединиться снова… Неужели ты думаешь, что это заставило меня перестать любить тебя?

– Нет, но…

– Ничто никогда не заставит меня перестать любить тебя, Грейс, – говорит он, ласково погладив мою щеку. – Я всегда буду чувствовать, что я неразрывно связан с тобой, и ничто никогда этого не изменит. Хорошо, что существуют узы нашего сопряжения, и очень хорошо, что есть обетное кольцо, ведь когда я повторил слова своего обета, это воскресило и мой теневой обет и каким-то образом вернуло тебе твои воспоминания. Но я любил тебя и без всего этого и буду любить тебя без всего этого всегда.

– О, Хадсон… – начинаю я, но он останавливает меня, нежно прижав палец к моим губам.

– Когда я привязал себя к тебе, это ничего не изменило, это стало только физическим воплощением того, что я и так знал. Я принадлежу тебе, Грейс, принадлежу всем сердцем, всем телом и всей душой. Я принадлежал тебе еще до того, как мы в первый раз покинули мою берлогу, я останусь твоим до самой смерти, и если существует какая-то загробная жизнь, я и в ней буду твоим. Ничто никогда этого не изменит, так что почему бы мне было не дать тебе обет любить тебя вечно?

Я плачу, я прямо-таки рыдаю, так слова Хадсона действуют на меня. Часть моего сердца они успокаивают, но одновременно я понимаю, что здорово облажалась. Не только потому, что я забыла его – хотя мы полагаем, что в этом была виновата не я, а древняя магия, – но и потому, что я никогда не давала ему таких заверений, которые дал мне он. Я никогда не говорила этому умному, прекрасному парню, что я люблю его так же, как он любит меня.

Что моя любовь будет вечной, несмотря на все препятствия.

Несмотря ни на что.

И, пожалуй, лучше всего будет сказать ему это здесь, в нашем доме. Лучше всего будет сказать ему это сейчас, до того, как мы снова отправимся в Мир Теней, где впервые начинали строить нашу совместную жизнь.

И я подхожу к комоду и начинаю рыться в задней части нижнего ящика, где я спрятала подарок, который купила Хадсону на день рождения на ярмарке ремесел несколько недель назад. И, достав маленькую коробочку, протягиваю ее ему.

– Что это? – спрашивает он.

– Подарок на день рождения, преподнесенный заранее, – отвечаю я. Но, когда он начинает открывать крышку коробочки с глуповатой улыбкой на лице, я мягко останавливаю его.

– Знаешь… – Мой голос пресекается, и мне приходится прочистить горло. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и приказываю себе не нервничать. Это же Хадсон, мой Хадсон, и мне совершенно незачем нервничать.

Но я нервничаю, нервничаю из-за Хадсона, любви всей моей жизни. Никто не достоин идеального признания в любви больше, чем он. Просто я не знаю, смогу ли я дать его ему.

Ведь сейчас по моему лицу все еще текут слезы, в моей груди зарождается паника. А слова этого идеального признания перепутались в моей голове.

Я делаю еще один вдох, затем медленный выдох и пытаюсь придать им хоть какую-то связность. Чтобы сделать мое признание в любви таким же прекрасным и неповторимым, как он сам.

Но у меня ничего не выходит. Мои мысли продолжают путаться, и я чувствую, что только все испорчу. Как испортила столь многое в истории наших отношений.

Удивительно, что при этом он по-прежнему любит меня.

Да, он любит меня, несмотря на всю эту хрень.

И, возможно, в этом и суть.

Любовь не всегда бывает беспроблемной. Она не всегда бывает красивой. Иногда она бывает мучительной, запутанной и сложной. Но, возможно, это нормально. Возможно, любовь не должна быть идеальной.

Возможно, она просто должна быть настоящей.

Эта мысль успокаивает меня, потому что нет ничего более запутанного – и более настоящего, – чем моя любовь к Хадсону Веге. И пора ему это узнать.

– Что с тобой? – спрашивает он, и до меня доходит, что последнюю минуту я пялюсь на него, пытаясь привести мысли хоть в какой-то порядок.

Потому что у меня все всегда негладко.

– Вообще-то я в порядке, – говорю я ему. Я однозначно не идеальна и не безукоризненна. Но я в порядке. Как и он.

– Знаешь, теперь, когда воспоминания вернулись ко мне, мне надо тебе кое-что сказать.

Хадсон моргает, и его взгляд вдруг из веселого и счастливого становится настороженным, как будто он ждет какого-то подвоха. И в этом виновна я… вернее, я и все те, кто когда-либо что-либо для него значил.

Я и все те, кто когда-либо заставлял его сомневаться в себе.

Я и все те, кто когда-либо обманывал его, а потом говорил, что он сам в этом виноват.

Но сейчас этому придет конец.

– Ты тщеславен, – говорю я ему.

– Что? – Он вскидывает одну бровь.

– Ты тщеславен. Это правда. Я впервые поняла это, когда увидела твои нелепые синие переливчатые трусы, которые ты так любишь.

– Это не трусы, а боксеры …

– Цыц. – Я сверлю его взглядом. – Сейчас моя очередь говорить.

– Как же мне повезло, – бормочет он, сложив руки на груди, как делает, когда уходит в оборону.

– Ты часто бываешь высокомерным.

– В самом деле? – На этот раз он вскидывает и вторую бровь.

– Да, ты часто высокомерен. Это потому, что обычно ты самый умный человек в комнате, и тебе это известно. Но ты все равно можешь быть высокомерным. И весьма и весьма неблагожелательным – особенно если тебе кажется, что тот или иной человек проживает свою жизнь не самым лучшим образом.

– Понятно. – Он пытается отдать мне коробочку, но я не беру ее.

– К тому же девяносто процентов времени ты чересчур саркастичен – и тебя очень напрягает тот факт, что раньше я была сопряжена с Джексоном. Ты пытаешься делать вид, будто это не так, будто это не имеет значения, но я знаю, что ты иногда начинаешь ревновать, когда думаешь обо мне и своем брате вместе.

– Если ты говоришь мне это потому, что к тебе вернулись воспоминания, то я голосую за амнезию, – говорит он голосом, который мог бы резать меня, словно битое стекло. Но не режет. Не на этот раз.

– Вероятно, к этому перечню мне следует добавить, что ты ершист. И ты ужасно готовишь. – Я придвигаюсь к нему, пока наши тела не прижимаются друг к другу так тесно, что я чувствую, как под моей щекой бешено бьется его сердце. – Но я все равно тебя люблю.

– Что? – восклицает он, как будто совершенно не ожидал это услышать.

И, скорее всего, так и есть, поэтому я повторяю:

– Я все равно тебя люблю.

– Грейс? – Раздражение уходит из его глаз, но его место занимает неуверенность, от которой у меня разрывается сердце.

– Я люблю тебя, Хадсон. Мне нравится, как ты заставляешь меня улыбаться, нравится, что сразу после пробуждения ты бываешь брюзгливым. Мне нравится, что у тебя всегда наготове какая-нибудь короткая шутка и что ты всегда бываешь предельно честным, даже с самим собой. Даже когда это причиняет тебе боль.

– Грейс. – На сей раз его голос срывается, когда он произносит мое имя, и в его ярко-синих глазах стоят слезы. Хотя, возможно, это не так – возможно, слезы стоят не в его, а в моих глазах.

– Мне нравится, как ты оберегаешь меня, нравится твоя преданность, нравится, что ты всегда обвиняешь меня в том, что я бываю стервозной, но и в тебе есть стервозность. Мне нравится, что ты очень щепетильно относишься к своим вещам и как ты раздражаешься, когда я трогаю их, хотя обычно ничего об этом не говоришь. И мне нравится, каким раздраженным ты бываешь, когда все-таки что-то говоришь.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, и да, его глаза действительно полны слез, они текут по его щекам, по щекам парня, который не позволял себе плакать целый век.

– Я говорю тебе, что люблю тебя, Хадсон. Люблю и хорошее в тебе, и плохое. И те части тебя, которые ты скрываешь, потому что тебе кажется, что никто никогда не полюбит тебя, если о них узнают. Я вижу эти части тебя и люблю тебя все равно. Более того, я люблю тебя в том числе и из-за них. И из-за твоих достоинств. И из-за всего того, что находится посередине.

– Я люблю тебя, потому что ты можешь в два счета придумать десяток разных фальшивых птичьих криков. Я люблю тебя, потому что иногда ты позволяешь мне плакать и поливать тебя соплями и не жалуешься, даже когда тебе противно. Я люблю тебя, потому что ты всегда поддерживаешь меня и потому, что позволяешь мне поддерживать тебя. Я люблю тебя, Хадсон Вега. – Я беру у него коробочку и открываю крышку, чтобы он увидел лежащий в ней браслет. Браслет, будто сделанный из переплетенных цепочек, но, если приглядеться, то становится видно, что на самом деле это сердечки.

– Пока солнце не остынет и звезды не постареют, – шепчу я, расстегнув браслет и показав ему надпись, выгравированную на внутренней стороне застежки. Ту же самую надпись, которая, как я теперь знаю, выгравирована на внутренней стороне моего обетного кольца.

Видно, что он потрясен, хотя по его лицу все так же текут слезы.

– Как ты узнала?

– Я не знала, – говорю я. – Просто я люблю тебя так же, как ты любишь меня. Думаю, я всегда любила тебя именно так. И всегда буду любить.

– Грейс. – Когда он произносит мое имя на этот раз, в его голосе звучит все то, что он когда-либо чувствовал ко мне – и что он будет чувствовать ко мне всегда. Это сложно и чудесно и в своем собственном несовершенном духе абсолютно совершенно.

Я застегиваю браслет на его запястье и позволяю ему поцеловать меня. Один раз, другой, еще и еще. Но когда он начинает увлекать меня в сторону кровати, я упираюсь ладонью ему в грудь и говорю:

– Успокойся, герой-любовник.

– Герой-любовник? – Теперь в его голосе опять звучит обида.

– Я просто хочу сказать, что у нас с тобой много дел. Есть вампир, которого мы должны спасти, и есть Королева Теней, которой нам надо надрать задницу. Так что на что-то другое у нас просто нет времени.

– Всегда можно найти время для «чего-то другого», – бормочет он, скользя губами по моей шее, как он умеет, и вызывая у меня приятную дрожь.

– Не в этот раз, – отвечаю я и, нагнувшись, подбираю с пола мой рюкзак. – К тому же я кое-что вспомнила из того времени, которое мы провели в Мире Теней, – то, что ты, похоже, забыл.

– И что же это такое? – спрашивает он, беря собственный рюкзак. – Мое тщеславие? Мое высокомерие? Моя ревность?

– Нет, нет и нет. – Я вешаю свой рюкзак на плечо и направляюсь к парадной двери. – Мы вернулись в твою берлогу не потому, что в нас попал драконий огонь, а потому, что в меня ударила стрела магии времени – и теперь, когда я знаю, что я полубожество хаоса, мне ясно, почему она устремилась именно ко мне.

– Ну еще бы, – ерничает он.

– Как бы то ни было, – продолжаю я, – думаю, ты забыл, в кого все-таки попал драконий огонь – который, как тебе известно, не убивает тебя, а просто отправляет в другое время.

– О ком ты говоришь? – спрашивает он, когда мы спускаемся по лестнице и выходим из парадной двери.

– Ну, я уверена в этом не на все сто процентов, но тебе никогда не приходило в голову, что Дымка, возможно, не погибла? Лично я думаю, что она просто отправилась в другое время.

Хадсон замирает, его глаза широко раскрываются, пока он обдумывает мои слова.

– Ты правда так думаешь? – спрашивает он через минуту. И я замечаю, что у него опять начали дрожать руки.

– Правда, – отвечаю я. – И полагаю, что нам надо будет захватить с собой ленты с блестками, просто на всякий случай.

– Черт, – он качает головой. – Я люблю тебя, Грейс.

– Я тоже тебя люблю, – улыбаюсь ему в ответ. – Так что давай спасем Мекая и надерем этой жуткой сучке задницу в Мире Теней.

Я наклоняюсь, переплетаю наши пальцы и добавляю:

– И давай вернем Дымку.

Благодарственное слово

Писать долгоиграющую серию книг, и тем более приквел к ней, включающий в себя путешествие во времени, очень интересно и приятно, но это не всегда бывает легко, так что я должна начать с выражения благодарности двум женщинам, которые сделали это возможным: Лиз Пеллетье и Эмили Сильван Ким.

Лиз, ты поистине замечательный редактор и друг, и мне очень повезло, что ты играешь в моей команде. Спасибо тебе за все, что ты сделала, чтобы эта книга увидела свет.

Эмили, с тобой я сорвала настоящий джекпот. На нашем счету уже шестьдесят девять книг, и я очень, очень признательна тебе за то, что ты со мной. Твои поддержка, ободрение, дружба, целеустремленность и восторг по отношению к этой серии романов помогали мне держаться, когда я не была уверена, может ли у меня вообще что-то получиться. Спасибо тебе за все, что ты делаешь для меня. Мне очень, очень повезло, когда ты согласилась взять меня под свое крыло много лет назад. Ты действительно самая лучшая!

Я благодарна и всем остальным в Entangled, внесшим свой вклад в успех серии, начало которой положила «Жажда», – спасибо вам, спасибо, спасибо от всего сердца. Спасибо тебе, Джессика Тернер, за твою неизменную поддержку. Спасибо тебе, Бри Арчер, за ВСЕ твои прекрасные обложки и художественное оформление моих книг. Спасибо, Мередит Джонсон, за всю твою помощь в работе над серией романов, которую ты оказывала мне во всех своих ипостасях. Вы сделали мою задачу намного, намного легче. Спасибо потрясающей команде корректоров: Грете, Ханне, Джессике М., Бриттани, Эрин, Дебби, Лидии и Ричарду – спасибо вам за то, что мой текст засиял! Спасибо тебе, Зак Смит, за то, что, благодаря твоей тщательной редактуре британские словечки в этой книге было использованы правильно. Спасибо тебе, Тони Керр, за то, с какой заботой ты отформатировала и оформила мое детище. Это выглядит потрясающе! Спасибо тебе, Кертис Свелак, за то, что ты снова и снова творишь чудеса в плане подготовки моих книг к печати – ты просто отпад! Спасибо тебе, Кэти Клэпсэдл, за то, что ты исправляла мои ошибки и всегда поддерживала меня. Спасибо тебе, Анджела Меламуд, за рекламу этой серии, спасибо тебе, Рики Кливленд, за то, что ты всегда на высоте, спасибо тебе, Хезер Риччо, за твое внимание к деталям и твою помощь в координации тысяч самых разных вещей, связанных с коммерческой стороной процесса книгоиздания.

Отдельное спасибо Валери Эспозито и потрясающей команде «Макмиллан» по продажам за всю ту поддержку, которую они в последние годы оказывали в работе над этой серией книг, а также вам, Бет Метрик и Грейнн Дейли, за то, как усердно вы работали, чтобы эти книги оказались в руках читателей. И спасибо вам, Эллен Брешиа в Prospect Agency и Джулия Кнеп в DTV, за внимательное прочтение кратких изложений сюжетов этой серии книг.

Спасибо тебе, Иден Ким, за то, что ты самый лучший читатель/читательница, которого только может пожелать писатель. И за то, что ты миришься с тем, что тебя ВСЕ время донимают твоя мать и я.

Ин Ку, Эвери и Фиби Ким, спасибо вам за то, что вы всегда одалживали мне вашу жену и мать по ночам и по утрам и для всех разговоров за завтраками, обедами, ужинами и в полночные часы, благодаря которым и появилась эта книга.

Спасибо тебе, Стефани Маркес, за твою любовь, терпение, душевную силу и поддержку, которые ты даришь мне каждый день. Ты делаешь все в моей жизни намного, намного лучше.

Спасибо моей матери, спасибо тебе за то, что ты научила меня тому, что значит быть сильной женщиной и хорошим человеком, преподала мне уроки, которые я так старалась передать Грейс в этой серии книг.

И спасибо моим трем мальчикам, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо вам за то, что вы понимали меня, когда мне приходилось проводить вечера, работая в кабинете, вместо того чтобы общаться с вами, за то, что вы поддерживали меня, когда это было мне особенно необходимо, за то, что вы оставались рядом на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы самые лучшие дети, которых я когда-либо могла себе пожелать.

И, наконец, спасибо вам, фанаты Грейс и Хадсона. Спасибо вам, спасибо, спасибо за ваши неизменную поддержку и энтузиазм в отношении серии книг, начало которой положила «Жажда». Я не могу выразить, как много для меня значат ваши письма, личные сообщения и посты. Я так признательна вам за то, что вы впустили нас в свои сердца и решили отправиться в это путешествие вместе со мной. Я надеюсь, что вы прочитали «Шарм» с таким же удовольствием, с каким я писала его. Я люблю и благодарю каждого из вас. Целую и обнимаю вас. Хоxoxoxo.

Об авторе

Автор бестселлеров New York Times и USA Today Трейси Вульф любит вампиров, драконов и всякую чертовщину. В прошлом преподаватель английского языка и литературы, теперь она посвящает все свое время написанию таинственных и романтических историй с непростыми героями и крутыми героинями. Все свои шестьдесят с лишним романов она написала в своем доме в Остине, Техас, в котором она живет вместе со своей семьей.

tracywolffauthor.com

Сноски

1

Наоборот (фр.).

2

Добро пожаловать в джунгли (англ.).

3

«Темные умы» (англ.).

4

Будь что будет (исп.).

5

«Заткнись и танцуй» (англ.).

6

«Переписать веление звезд».

7

«Молниеносная» (англ.).

8

«Как глубока твоя любовь» (англ.).

9

«Я влюбляюсь в тебя по уши» (англ.).

10

«Обнять мою девочку» (англ.).

11

«Переписать веление звезд» (англ.).

Content

Трейси Вульф
Шарм

Глава 1 Почти выпотрошенная Грейс

Глава 2 Пространство сознания, пространство разговоров, никакого личного пространства

Глава 3 Не откажусь от чашки прощального «Английского завтрака»

Глава 4 Все, что он делает, – не магия

Глава 5 Горячий и не очень

Глава 6 Кто это придумал?

Глава 7 Сжечь вошку дотла

Глава 8 Ешь, пей и гляди в оба

Глава 9 Клыки у шеи

Глава 10 Сжигая твои штаны

Глава 11 Спать как неубитый

Глава 12 Грейс на блюдечке

Глава 13 Моя жизнь – это открытый телефон

Глава 14 Дневник юного вампира

Глава 15 Лучшая оборона – это еще больше обороны

Глава 16 Нет вампира, который один в поле воин

Глава 17 Такие вот дела

Глава 18 В попытке залечь на дно

Глава 19 Все под контролем

Глава 20 Дым без огня

Глава 21 Не дави на жалость

Глава 22 Слезы без наказания

Глава 23 Добро пожаловать в мои джунгли

Глава 24 Разделяем комнату с шиком

Глава 25 Я мо, ты мо, мы все эмо

Глава 26 Ретвиты

Глава 27 Устное сообщение

Глава 28 Мокро быть мной

Глава 29 Как вы прощаетесь?

Глава 30 Непроще простого

Глава 31 Акции и облигации

Глава 32 Некоторые узы не могут не разорваться

Глава 33 Играй роль, или У тебя ничего не выйдет

Глава 34 Я все понимала превратно

Глава 35 Кошмар наяву

Глава 36 Пожалуйста, не разжигай огонь

Глава 37 Ты раздракониваешь меня

Глава 38 Рассвет

Глава 39 Сохраняйте спокойствие и не продолжайте действовать

Глава 40 Не продолжайте

Глава 41 Собирай урожай, пока не упадешь

Глава 42 Дымка смотрит на меня

Глава 43 One direction – это не просто музыкальная группа

Глава 44 Миссия «Посуда»

Глава 45 Не позволяйте постельным вампирам кусаться

Глава 46 Мне нравится спать крепко, но не слишком

Глава 47 Не мягкое приземление

Глава 48 Ни фермы, ни грязной игры

Глава 49 Месть – это блюдо, которое подают сладким

Глава 50 Лебеди – это круто

Глава 51 Не такой уж дикий сад

Глава 52 Вымя и выход

Глава 53 Утрись, маргаритка

Глава 54 У него голодные глаза

Глава 55 В страхе перед королевой теней

Глава 56 На закорках

Глава 57 Учебные пособия отдыхают

Глава 58 Я нахожу пещеру

Глава 59 Я узнаю придурка по запаху

Глава 60 Ощущается как молодость

Глава 61 Пей момент

Глава 62 Ямочки и кудряшки

Глава 63 Крестики-нолики и гнев

Глава 64 Если бы я мог(ла) летать

Глава 65 Живи и беги

Глава 66 Хорошие обнимашки

Глава 67 Первое правило клуба страха

Глава 68 У меня есть влиятельные связи

Глава 69 Покрась меня в фиолетовый

Глава 70 Слишком скрытые таланты

Глава 71 Моментальное удовольствие

Глава 72 В мечтах

Глава 73 Леди в красном

Глава 74 Мечты сбываются

Глава 75 Café Lotta Say

Глава 76 Катастрофа с заварными пирожными

Глава 77 Заварное пирожное

Глава 78 Поиски работы

Глава 79 Подарки

Глава 80 Звездой с неба

Глава 81 В любви и бросании колец все средства хороши

Глава 82 Звездочка ты ясная

Глава 83 На вершине (другого) мира

Глава 84 Смертельная схватка с драконом

Глава 85 Протащи меня по углям

Глава 86 Превращайся в камень или уходи

Глава 87 Позволь мне обратиться во что-нибудь каменное

Глава 88 Готов ты или нет, я иду

Глава 89 Меня тошнит от крови

Глава 90 Кровавый бранч

Глава 91 Я умею пить

Глава 92 Выпивка за мой счет

Глава 93 В обнимку

Глава 94 Говори со мной грязно

Глава 95 Уметь держать удар

Глава 96 Бесплатных обедов не бывает

Глава 97 Драконы времени

Глава 98 Поговорим о драконе в комнате

Глава 99 Не доверяй, но проверяй

Глава 100 Нытье и ужин

Глава 101 Никаких важных основ

Глава 102 Нет выхода

Глава 103 В ресторане

Глава 104 Платиновая нить

Глава 105 Совершенно иное значение выражения «с каменным лицом»

Глава 106 Странности мэра

Глава 107 Хорошая девушка в ярости

Глава 108 Я хочу, чтобы ты меня хотел

Глава 109 50 оттенков клыков

Глава 110 Ты нужен мне сегодня ночью

Глава 111 Астроном-любитель

Глава 112 В ожидании дракона

Глава 113 Сюрприз за сюрприз

Глава 114 Сигнальные огни

Глава 115 Заключительная часть сделки

Глава 116 Отрывая чешую

Глава 117 От дымки с любовью

Глава 118 Кто-то должен делать грязную работу

Глава 119 Энергия диско-шара

Глава 120 Смерть на танцполе

Глава 121 Вот как все испортить

Глава 122 Любовь с красной ленточкой

Глава 123 Встречай все с улыбкой и благостью

Глава 124 Вот и приплыли

Глава 125 Забери все деньги и выкуси

Глава 126 Не очень вкусное мороженое

Глава 127 Статуя и ограничения

Глава 128 Расскажи мне о своих рогах и делах

Глава 129 Девчонки – горгульи

Глава 130 Была не была

Глава 131 История этого вечера

Глава 132 Укуси и купи

Глава 133 Нерушимый обет

Глава 134 Колесо неудачи

Глава 135 Веревки, драконы, камень и магия

Глава 136 Ночь темнее всего перед рассветом

Глава 137 Где живут дикие штучки

Глава 138 Пипец

Глава 139 Швыряние

Глава 140 Это даже не третье мое родео

Глава 141 Неудачный момент?

Глава 142 Свет и Грейс

Глава 143 Грейс и все прочее

Глава 144 Из тени на свет

Эпилог Я все вспоминаю

Благодарственное слово

Об авторе

Сноски