Джеймс Блэйлок

Земля мечты. Последний сребреник

James P. Blaylock

LAND OF DREAMS

Copyright © James P. Blaylock 1987

THE LAST COIN

Copyright © James P. Blaylock 1988

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Земля мечты

Посвящается Вики.

А также Линн, Рону, Тиму и Кэти,

у которых правильные наклонности

Сент-Бёв к старости стал рассматривать весь жизненный опыт, накопленный человеком, как одну огромную книгу, которую нам предстоит изучить, прежде чем отойти в мир иной; и для него, казалось, не имело значения, будете ли вы читать Двадцатую главу, посвященную дифференциальному исчислению, или главу Тридцать девятую о том, как вы слушали игру оркестра в городском саду.

Роберт Луис Стивенсон, Apology for Idlers[1].

Часть первая, в которой приезжает передвижной Луна-Парк

Глава 1

Дождь шел уже шесть дней, когда к берегу прибило огромный ботинок. Ботинок этот был совершенно немыслимый, размером с весельную лодку, с истрепанными шнурками, за которые цеплялся целый сад какой-то неведомой розовой растительности и сине-зеленых водорослей.

Стоял октябрь, день уже клонился к вечеру. Небо задыхалось от туч и морской пены, образуемой волнами, с ревом бросающимися на обнаженные рифы вокруг мыса. Громадные темные буруны накатывали на берег, напоминая собой наклонные ледяные площадки для катания на коньках; они нащупывали мелководья и обрушивались на них с такими яростью и ревом, что их было слышно за четверть мили от деревни, за фермой Эджвера и за Падшим мостом. Вдоль горизонта под тучами светилась голубая небесная окантовка, напоминающая помятую ленту, протянувшуюся от мыса на север к краю света; эта полоска напоминала старинное изделие из фарфора, водянисто-бледное от дождевого тумана, осевшего на нее.

Ботинок лежал на берегу, и от него пахло ламинариями, мокрой кожей и солеными брызгами. Из-под шнурков торчал наискосок, указуя на небо, язычок, напоминающий обезображенный парус какой-то сказочной яхты, а время от времени волна, более сильная, чем предыдущая, накатывала на песчаный берег кипящей морской пеной и перемещала ботинок еще фута на два в глубину суши, и в конечном счете, когда Скизикс увидел его на закате, ботинок стоял высоко над отступившим приливом, словно какой-то бродяга-великан оставил его там и ушел домой.

Ботинок был наполнен морской водой, которая вытекала из него через швы в подошве, но кожа так набухла за время плавания, что вода уходила очень медленно, и даже под утро ботинок был почти полон. Вода в нем под грозовым небом была темнее колодезной. Но что-то поблескивало в его глубинах – то ли бесстрастная серебристо-зеленая чешуя, то ли серебряные монетки. Чтобы узнать, что же оно такое на самом деле, нужно было закатать рукав и сунуть руку в холодную темную воду.

Скизикс – так называл себя Бобби Уикхэм, а называл он себя так с пятилетнего возраста, с того самого дня, когда увидел на стене библиотеки картину, изображающую старика в шляпе со страусовым пером. Ему сказали, что это король финляндский Скизикс, который за век до нынешних дней был так знаменит, что теперь его изображение можно увидеть в любом хорошем иллюстрированном словаре. Бобби это имя показалось каким-то птичьим, а великолепие страусова пера в пятилетнем возрасте в мире его ценностей сомнению не подлежало. Теперь, в шестнадцать лет, это имя представлялось ему дурацким, но оно прилепилось к нему, и он, даже если бы и захотел, вероятно, не смог бы от него избавиться.

Он заглянул в самую глубину воды. Верхняя кромка ботиночного борта находилась на одном уровне с его, Скизикса, шеей. Если бы там лежали серебряные монетки, то дотянуться до них было бы все равно невозможно, к тому же они как бы парили у самой поверхности лишь из-за оптического обмана – часть солнечного луча заглянула внутрь, когда тучи в небе на мгновение разошлись над морем. Скизикс раскрыл свой потрепанный зонтик, когда ветерок посвежел и бросил гроздь дождевых капель ему за шиворот. Блеск серебра пропал, и тогда он понял, что это были всего лишь зайчики, отражаемые чешуей стайки маленьких рыбок.

Никакого объяснения этому ботинку не было. Он пробыл в океане неделю или около того – понять это не составляло труда, – приплыл ли он из какой-то далекой земли, или же его отнесло на юг прибрежным течением, неизвестным Скизиксу. Происхождение этого ботинка было таким же туманным, как и появление громадных очков, найденных две недели назад в путанице морской травы. Скизиксу пришло в голову припрятать ботинок. Он решил оттащить его за груду камней и прибитых к берегу коряг, чтобы потом показать доктору Дженсену. Пусть доктор увидит его первым, изучит. Очки они доктору не показывали, повесили их на стене таверны рядом с замечательной двухголовой собакой. Линзы очков были затянуты солью, песком и морскими водорослями, а латунь оправы покрыта патиной, словно превращалась в драгоценный камень. С помощью кухонной лопаточки они соскребли с линз грязь и нарисовали на них клоунские глаза, чтобы возникало впечатление, будто очки смотрят на вас со стены таверны. Двухголовая собака рядом с ними кидала на окружающих горестные взгляды, ее шерсть потускнела и местами выпала.

Скизиксу эта идея ничуть не нравилась. Ведь таким образом они высмеивали и печальную собаку, и доктора Дженсена. Кое-что высмеивать вообще не следовало. Господь знает, что его, Скизикса, высмеивали достаточно часто и главным образом по двум причинам: за то, что он был толстый, и за то, что он в любую погоду – стояла ли жара или лил дождь – любил прогуляться по берегу. Он почти было оставил свои прогулки, когда уже начало казаться, что дождь никогда не кончится.

В первый день проливных дождей он с рассветом выскользнул через окно из сиротского приюта, пролежав без сна почти всю ночь и слушая, как дождь молотит по тонкой крыше, как его потоки с урчанием несутся по водостокам, и все утро он провел, бродя под зонтиком по приливным заводям. Он собрал целое ведро хрупких морских звезд – их доктор Дженсен мог продать в южной части города, а к десяти или одиннадцати нужда в зонтике отпала, потому что, с ним или без, он промок с головы до пят. В пещере в склоне холма он разжег костер из прибитого к берегу дерева и весь день просидел, наблюдая за дождем через завесу дымка и нанизывая морские раковины на бечевку, вытащенную из ребер зонтика.

Ботинок доктору пригодится. Один господь знает, что доктор Дженсен будет с ним делать, но что-то точно будет, вот хотя бы исследовать его. Доктору очень были нужны очки, но хозяин таверны, человек по имени Макуилт – у него был свернутый набок нос, и он настолько окривел на один глаз вследствие какой-то изнурительной болезни, что почти ничего им не видел – заявил, что очки доктору он не отдаст. Он повесил их на стену таверны, сказал он, а доктор Дженсен может сам повеситься, если хочет. Для чего Макуилту нужен был ботинок? Может быть, он соорудил бы из него кадку для цветов и поставил ее перед входом в таверну, а потом по вредности своей позволил ей зарасти сорняками.

Море одним глотком проглотило солнце и даже не поморщилось, и вечерний берег погрузился в темноту. Скизикс просунул руки под поношенную подошву ботинка и попытался его поднять. С тем же успехом он мог бы попытаться поднять целый дом. Ему пришлось вычерпать из ботинка воду, после чего можно было уже думать, что делать дальше, но и в этом случае все его идеи, вероятно, не стоили и ломаного гроша, потому что без помощи ему было не обойтись. К тому же его желудок начал урчать, и он вдруг понял, что если сейчас же не поест, то потеряет сознание. Остатки ланча, что он с собой принес, позволили ему продержаться до полудня. Но с тех пор во рту у него не было ни крошки. Обычно он, плохо ли, хорошо ли, ел в приюте, потом уходил оттуда и ел у доктора. Почему-то около десяти часов ему ничего так не хотелось, как горячей картошки с маслом и посыпанной солью, чтобы над тарелкой поднимался парок, а масло растекалось вокруг картофелин. Потом он ел пустые щи с хлебом в приюте, однако и эта еда была не из худших. Один раз, когда доктор Дженсен на три дня уехал на юг, Скизикс ел сырых моллюсков, и он до сих пор помнил скользкую, как у сырой печени, поверхность этих существ и их запах – так пахли сваи на пристани. Ему бы, вероятно, пришлось голодать, если бы не дочь пекаря Элейн Поттс с пышками. Добрая старая Элейн; но сейчас ее не было, она уехала на юг, на каникулы, и появится только через неделю. Пропустит солнцеворот вчистую.

Голод подавлял его, как бесшумная стремительная волна, и он вдруг поймал себя на том, что карабкается по склону к Прибрежной дороге и железнодорожным путям и деревне за ними. Наступившая вечерняя тьма укроет ботинок. В темноте его никто не найдет, и уж тем более Макуилт, который будет далеко за полночь разливать эль в кружки и собирать монеты. Ботинок был в безопасности. С вершины холма у дороги он казался не более чем приливной заводью причудливой формы. Скизикс поест, а потом найдет Джека Портленда. Джек поможет ему с ботинком. Они отправятся за ним сегодня же ночью и притащат к дому доктора на тележке, старик Дженсен откроет им дверь в ночных рубахе и колпаке, а рядом с ним будет стоять миссис Дженсен. Время уже будет близиться к рассвету. Они с Джеком будут без задних ног, вспотевшие после ночной работы по спасению ботинка, и пока доктор будет на улице с фонарем под проливным дождем рассматривать его находку, миссис Дженсен пригласит их в дом и угостит домашним печеньем, кофе, сыром, соленым огурчиком и кусочком пирога.

Скизикс любил думать о еде, в особенности когда был голоден. Каждый день часа в четыре пополудни он витал в облаках, размышляя о еде, которую будет когда-нибудь есть. Несколькими годами ранее он поклялся себе, что настанет время, когда он отправится в кругосветное путешествие и по пути будет заходить поесть во все кафе и гостиницы. Он будет съедать по два десерта, а если и станет толстяком, то хотя бы добрым. Полумеры ни черта не стоили, когда речь шла о еде.

* * *

Когда он добрался до деревни под тучами и деревьями прибрежной полосы, наступила полная темнота. В каминах общих комнат и гостиных плясали веселые языки пламени. Из труб поднимался дымок. Скизикс тащился сквозь дождевые струи по мощеной улочке, которая петляла между домов параллельно Главной улице. За стеклами окон он видел семьи за обеденными столами, сестер и братьев, матерей и отцов – все они поедали картофельное пюре, жаркое с овощами, нарезанные яблоки с корицей. Если бы он постарался, то мог бы вспомнить лицо своей матери, но старался он редко. К тому же он не мог вспомнить, чтобы они вот так же сидели за столом и ели всей семьей. Ведь семьи у него не было.

Теперь у него были Джек и Хелен… и, конечно, Пиблс и Ланц. Джек жил не в приюте; а с мистером Уиллоуби на вершине холма. Джек был влюблен в Хелен, хотя и помалкивал о своей любви, даже своему лучшему другу Скизиксу ничего не говорил. А Хелен жила в приюте по меньшей мере столько же, сколько Скизикс. Она держала в тайне свое отношение к Джеку, что, без сомнений, того обескураживало.

А вот Пиблса Скизикс недолюбливал. Его вообще никто не любил, за исключением разве что мисс Флис, которая возглавляла приют или по крайней мере была ближе, чем кто-либо другой, к его возглавлению. Пиблс «держал ее в курсе». Она сама всегда говорила: «Пиблс будет держать меня в курсе». После этого она прищуривала глаза, словно в них попал песок, и очень медленно кивала головой. Нос у Пиблса был такой же, как у Макуилта, словно кто-то свернул его набок плоскогубцами, и Пиблс всегда вертелся около мисс Флис, докладывая, что Скизикс слишком много ест.

После этого она целый час читала Скизиксу лекцию о правильном питании. Она говорила, что сама, когда была девочкой, ела только цельнозерновые лепешки и пила колодезную воду. Похоже, так оно и было на самом деле, поскольку она была тоща, как побитое ветром пугало, а под глазами у нее темнели синяки. Скизикс не понимал, какой прок от подобного питания. И даже если бы мог, то вряд ли съедал бы меньше ее пустых щей и хлеба; таких порций хватало разве что на то, чтобы не умереть с голоду. Хелен нередко отдавала ему свою порцию хлеба, потому что была маленькой и говорила, что ей мало надо, а Скизикс приносил ей засушенных морских звезд, пустые раковины многокамерных наутилусов, натиков, которых шторма в изрядных количествах выбрасывают на берег.

Но с Пиблсом приходилось как-то уживаться. Ведь он никуда не девался, все время шнырял тут и там. Уиллоуби называл таких «печальный случай». Его ненавидели почти все, кроме мисс Флис, а больше всех ненавидел его сам Скизикс. По крайней мере, так ему казалось. Скизикс перебрался через невысокий забор за приютом и пошел по высокой, до колена, траве, сунул медную линейку между рамой и оконным переплетом и сместил маленькую задвижку, которая не позволяла окну открыться. После минуты стонов, подтягиваний и дрыганий ногами он пробрался внутрь и упал на пол, закрыл окно, предварительно бросив медную линейку на траву рядом со стеной, и выглянул в коридор, откуда доносилось позвякивание тарелок и стаканов.

В воздухе висел кислый, тяжелый запах вареной капусты. По коридору в сторону Скизикса брели два кота, и он нагнулся, взяв на руки одного из них – белого с оранжевыми подпалинами по кличке Мышь, его любимца. Он был почти уверен, что этот кот может говорить, и в последнее время не раз просыпался посреди ночи и обнаруживал, что кот пристроился рядом с его ухом и нашептывает ему что-то, вот только слов он не мог разобрать. Это солнцеворот был во всем виноват – перевернул все в его голове вверх тормашками.

Завидев его, мисс Флис только моргнула. Ее волосы, казалось, сошли с ума. Половина была собрана сзади в пучок и схвачена бечевкой. Другая половина избежала бечевки и висела у нее на ушах, как весла галеры. Уголки ее рта потянулись вниз.

– Ты опоздал, – пропищала она своим едва ли похожим на человеческий голосом.

– Я заснул. Ужасно устал из-за дождя прошлой ночью.

– Ты опять лжешь.

– Так оно и есть, – весело поддакнул Пиблс. – Полчаса назад его не было в кровати. Я к нему заглядывал, а он еще и не появлялся. Его весь день не было. Вы посмотрите на него – у него вся одежда мокрая.

– Да, мистер Пиблс, я уверена, что мокрая. – Мисс Флис смерила Скизикса проницательным взглядом, который мог означать, что она видит его насквозь, что ему придется сильно постараться, если он хочет водить за нос кого-то вроде нее.

– Это ты врешь, – усталым голосом сказала Хелен Пиблсу. – Я своими глазами видела, что он спал час назад, и опять же это было до ужина.

Теперь пришла очередь Хелен встретить прищуренный взгляд. Мисс Флис оглядела ее с головы до ног, словно в эту самую секунду увидела ее в первый раз. Или словно только сейчас увидела в ней предателя.

– А мокрая одежда? – с улыбкой спросила она, улыбаясь и кивая Пиблсу.

– Просто я спал с открытым окном, – сообщил Скизикс, не желая, чтобы Хелен лгала ради него. К этому времени ему было уже совершенно ясно, что сама мисс Флис в его комнату не заглядывала. Она редко туда заглядывала. Обычно она занималась тем, что читала бульварные романы в комнате, которую называла «зала», и предсказывала судьбу за пенни.

А еще она устраивала сеансы. Как-то раз Скизикс и Хелен заглянули в окно и, к своему удивлению, увидели призрака, появившегося в середине спиритического сеанса со стороны кухни. Одна из женщин упала в обморок, другая вскрикнула, и та, что не справилась с эмоциями, решила, что это призрак ее мертвого сына, вернувшегося по вызову мисс Флис. Но это был не ее мертвый сын – впрочем, женщина об этом так и не узнала, – это был Пиблс, обсыпанный мукой и облаченный в черную мантию. Упавшая в обморок была женой мэра, другая – сестрой мэра, а сам мэр откусил кончик сигары и чуть не поджег свои брюки тлеющим пеплом, и потребовался целый галлон дорогущего чая, чтобы вернуть участников сеанса в состояние, в котором они могли добраться до дома.

Хелен и Скизикс выждали день и только потом спросили у мисс Флис, зачем Пиблс вывалялся в муке и что означали дикие крики. Скизикс тем вечером получил лишнюю пайку хлеба, а Хелен была освобождена от мытья посуды, и два следующих месяца они прожили лучше, чем когда бы то ни было за долгие годы: приходили и уходили, когда душа пожелает, находили кусочки солонины в своих пустых щах и со смехом вспоминали время от времени, как они удивились, увидев Пиблса в таком одеянии – в мантии и все такое, вспоминали и о том, как ловко мисс Флис провела двух дам, которые, к своему несчастью, оказались слишком легковерными. А они с Хелен «смогли уличить мисс Флис и Пиблса», гнул свое Скизикс. Получили бы обманщики по заслугам. Но мисс Флис принимала все меры, чтобы избегать таких скандалов, она даже как-то вечером, наступив себе на горло, купила Скизиксу пирог на ужин, и он съел его – поделившись с Хелен – до последней крошки, пока мисс Флис стояла с открытым ртом и шипела, как бомба за мгновение до взрыва, который сровняет с землей дом. Мисс Флис ненавидела их обоих. Как и Пиблс.

После ужина Скизикс снова вышел через окно. Мисс Флис наверняка устроит ему выволочку утром – будет приглядывать за его комнатой этой ночью. Ну и что? Что она может ему сделать, посадить на половину рациона? Он мог бы переехать к доктору Дженсену. Только это означало бы бросить Хелен на растерзание мисс Флис и Пиблсу, а на это он пойти не мог. Она была ему как сестра. Он не прошел и половины пути вверх по склону до фермы Уиллоуби, когда его догнала Хелен.

– Куда мы идем? – спросила она, хотя прекрасно знала ответ: за фермой Уиллоуби не было ничего, кроме рощи секвой и лугов, задушенных ягодными плетями и скунсовой капустой.

– Только до Джека.

– А куда потом?

Скизикс пожал плечами. Он не был уверен, что хочет, чтобы с ними была девчонка в такую ночь, когда буря грозила разыграться не на шутку, а небо заполнили летучие мыши, тучи и ветер.

– Да просто прогуляться.

– Ты врешь так же неумело, как Пиблс. Вы с Джеком что-то затеяли. Что? Я вам помогу. – Она плотнее закуталась в свое пальто и подняла воротник, чтобы защититься от ветра, который задувал сюда прямо с берега и был насыщен туманистой морской солью.

Вообще-то Скизикс был очень даже рад иметь ее под боком. Он пробормотал что-то о том, что негоже девчонкам гулять в такие ночи, но Хелен так на него посмотрела, что он тут же умолк, усмехнулся ей в ответ, словно сказал это только для того, чтобы спровоцировать ее, а он, конечно, именно для того и произнес эти слова. Выше по холму ветер дул порывами, подхватывал недавно опавшие листья, словно собирался перенести их в соседний округ. Но после нескольких дней дождя листья затяжелели и потому почти сразу же падали на дорогу и лежали на ней темными и влажными пятнами, отливая лунным светом. По ручейкам и промоинам текла мутная вода, в них теперь до самого лета будет вода, все осадки в конечном счете окажутся в Угрёвой реке, которая, если дожди вскоре не закончатся, выйдет из берегов и затопит фруктовые сады и фермы в низине вдоль берега. Река Угрёвая в устье образовывала маленькие песчаные островки, а потом исчезала в океане над Плато Крутобережья в нескольких милях от Прибрежной дороги, где Скизикс нашел ботинок и куда выбросило гигантские очки.

Дикая фуксия расцветала в тени болиголова и ольхи вдоль дороги, но в темноте поразительный пурпуровый и розовый цвета бутонов терялись. Поросший мхом покров леса напоминал напитанную водой губку, и Скизикс с Хелен держались дороги, полагая, что лежащий на ней лиственный ковер сбережет их обувь от грязи. Вокруг стояла тишина, если не считать звуков внезапно усиливающегося дождя и стенания ветра наверху в кронах деревьев, а один раз, когда ветер спал и в воздухе раздавалось только кап-кап-кап воды, падающей с веток деревьев, они слышали доносящийся до них издалека рев волн, которые обрушивались на берег бухты позади них и под ними. Другого высокого прилива теперь уже не будет почти до самого утра. Ботинок по крайней мере до утра никуда не денется – так что у них куча времени, как казалось Скизиксу, втроем они запросто довезут ботинок на телеге.

Он не говорил Хелен про ботинок. Она узнает, когда он будет рассказывать Джеку. Девочка пыталась выудить из него, что они собираются делать, и он порадовался этому. Потом она оставила попытки, и он возрадовался еще сильнее, потому что знал: она только притворяется, что ей все равно. И потому он пожал плечами и принялся говорить о том, летают ли бабочки в дождь или не летают, а если летают, то смывается ли дождем пыльца с их крылышек, чтобы они не напитались водой, как листья, и не закончили свою жизнь ковром на дороге. У доктора Дженсена, сказал он, когда-то жила бабочка размером с альбатроса, и у нее были красивые крылья цвета морской волны с серебряными пятнышками, как капли дождя под солнцем. Но тело у нее было телом насекомого – огромного такого насекомого, – и, если ты не хотел лишиться сна, то лучше было на нее не смотреть.

Историю про бабочку он выдумал, и Хелен знала это. Доктор Дженсен слышал о таком существе, да почти все слышали. Он собирался съездить на поезде в Лилифилд, где одну такую бабочку поймал сетью коллекционер, человек по имени Кеттеринг, с которым доктор Дженсен учился в школе. Откуда эта бабочка взялась, никто из них сказать не мог, возможно, ее принесло ветром из какой-то далекой восточной страны. Но одной ночью коты мистера Кеттеринга проникли в дом через открытое окно и изодрали крылья этого существа так, что те стали подобны уставшему воздушному змею, который всю осень провисел в ветвях какого-то дерева. После этого бабочка мало чего стоила. От нее фактически осталась только насекомовидная часть. И эта ненормальность отталкивала даже такого ученого, как Кеттеринг.

Хелен сказала Скизиксу, что он дурак; у доктора Дженсена никогда не было такой бабочки, это всем известно. И вообще большинство людей задумывалось: уж не является ли вся эта история выдумкой. Про доктора Дженсена много чего такого говорили, о чем люди задумывались, и именно поэтому почти никто, кроме тех, у кого не было денег, не обращался к доктору, заболев или получив травму. Он, конечно, мог вправить сустав ничем не хуже, чем соседний доктор, но делал он это в своем кабинете, больше похожем на музей – он был заполнен коробками, в которых лежали засушенные морские существа, выкинутые на берег приливом, мотыльки и жуки, змеиные кожи. А на каминной полке лежала челюсть черепа из гипса и глины, потому что эта штуковина имела размер разломанного пополам обруча бочки, и из нее торчали зубы, подобные игральным картам из слоновой кости. А еще в деревне среди части жителей существовало подозрение, что интерес доктора Дженсена к громадным очкам напускной, а некоторые даже высказывали предположение, что ему эти очки сделали во время одной из его поездок на юг, и он сам забросил их в приливную волну, а потом устроил все так, чтобы их нашли. Зачем ему все это понадобилось, никто не знал. Он чокнутый, говорили некоторые, и это объясняло все.

Когда Хелен заговаривала со Скизиксом о докторе Дженсене в таких тонах, он от нее отмахивался. Он дразнил ее, избегая говорить о ночной тайне, но теперь она опять вцепилась в него. Доктору нужны были эти коробки со всякой странной живностью, сказал Скизикс, чтобы продавать на юге домам, поставляющим биологические материалы в Сан-Франциско и Монтерей, потому что врачебная практика на северном побережье не приносила доходов. Хелен сказала, что если бы он вынес всю эту дрянь из своего дома, то к нему стали бы приходить люди, которые не хотят, чтобы, когда им удаляют гланды, на них глазели всякие мертвые саламандры и жабы, на что Скизикс ответил, что ничего она не понимает, после чего отказался говорить дальше. Но к этому времени они уже так или иначе пришли к Джеку, а потому Хелен стукнула его кулаком в бок и ударила по руке, чтобы он понял, что она просто валяет дурака. Она, конечно же, все понимала. А вот Пиблс не понял бы – в этом она не сомневалась. Но у Хелен был нюх на нужные вещи, как и у Джека, и Скизикс знал это, а Хелен знала, что он знает. Но она доказала, что может легко вывести его из себя, как и он ее, а потому все закончилось хорошо.

Джек Портленд жил на ферме Уиллоуби. Больше там никто не жил, кроме самого старика Уиллоуби, который за всю свою жизнь дружил только с отцом Джека, если не считать коров и котов. Скизикс и Хелен кинули по камню в высокие ставни сарайного чердака, а Скизикс еще позвал Джека по имени – прокричал шепотом. Но, по правде говоря, нужды в таких предосторожностях не было, поскольку фермер Уиллоуби наверняка в это время храпел у своего стакана размером с пинту, а если бы и не храпел, то все равно не обратил бы на них внимания. Но ночь стояла темная и ветреная, полная дурных предзнаменований, и Скизиксу хотелось, чтобы все шло по правилам.

После полудюжины камней ставни открылись, и в окне появился Джек. Они увидели, что на столике рядом с ним горит свеча, а темный цилиндр его подзорной трубы отбрасывает темную пляшущую тень на его лицо и открытый ставень напротив. В руке Джек держал книгу, а когда увидел, кто его зовет с лужка внизу, помахал им книгой, а потом исчез внутри, наверно, отправился за свитером и курткой.

Через минуту он снова появился в окне, закрепил металлические крючья своей веревочной лестницы на подоконнике и сбросил тетивы вниз, а потом и сам мигом спустился, как моряк по трапу. Потом он взялся за один канат, приподнял, потряс им, и крючья соскользнули с подоконника, и вся лестница оказалась на траве. Джек свернул ее, потом отбежал, забросил в дверь, которую потом запер на большой засов. Скизиксу нравилась идея Джека выходить через окна, хотя рядом была дверь. И еще ему пришлась по душе идея читать при свече. Джек, конечно, вполне мог воспользоваться фонарем, но это было бы не то же самое. Либо делай дела правильно, либо ложись в кровать. Что толку рассуждать про здравый смысл, да и вообще про все здравое, если уж об этом пошла речь.

Скизикс оказался прав, говоря о старике Уиллоуби, который, как сказал Джек, вряд ли проснется до утра, а потому не будет тосковать по своей телеге. Через десять минут она уже грохотала по дороге, а они втроем сидели, вклинившись на деревянное сиденье, направляясь к бухте сквозь темную и безмолвную ночь. Небо к тому времени горело множеством звезд, затуманенных рваными облаками, и напоминало драный занавес, полощущийся в открытом окне комнаты, населенной светляками.

Глава 2

Лунного света едва хватало, чтобы видеть, чем они занимаются. Пиблс мог различать контуры кипарисов, согнутых и скрюченных, словно какие-то загнанные существа, которые, вполне возможно, выползли из свежевскрытой могилы перед ним – той могилы, которую он выкопал сам, измозолив до крови руки. Деревья стояли на границе кладбища, где оно упиралось в холмы, самые дальние могилы исчезли давным-давно под путаницей ягодных зарослей и листьев лимона, их наклонные надгробья потерялись под мхом и лишайником. Серебристого лунного света все же хватало, чтобы отбрасывать на землю тени. Луна висела над горизонтом, и тени недавних надгробий тянулись по траве, образуя строгие черные прямоугольники, отчего парнишке, когда он поворачивал голову, казалось, будто все могилы открылись и все они пусты.

Он облизнул руку, неосознанно наслаждаясь медным привкусом крови, но при этом чувствуя себя так, будто он участник ночного кошмара из разряда тех, в которых ты не осмеливаешься шевельнуться из страха спровоцировать что-то и, может быть, оказаться замеченным тем, чем тебе очень не хотелось бы оказаться замеченным. Но ветер, задувавший с гор на восток, вонзавшийся в его загривок и морозивший его пальцы, не имел ни малейшего сходства с ночным кошмаром. В кошмаре ты не ощущаешь никаких дуновений, а этот ветер он чувствовал. И в кровати он не мог проснуться, не мог повернуться в другую сторону и увидеть что-то еще с закрытыми глазами. Но в этом было что-то упоительное – в витающей где-то рядом смерти и темноте.

Он с тревогой посмотрел на кипарисы. Он мог вообразить, что за этими покореженными сучьями, стоящими внаклонку пнями, за треском ветвей под напором ночного ветра скрывается что-то угрожающее. И полностью закрыть глаза он не мог. Глаза его понемногу перемещались туда-сюда. Он видел что-то краем глаза – видел то, чего не должно было быть здесь, понимал, что для обретения уверенности он должен смотреть на них прямо. Тут было плетение ягодных кустов, чуть ли не сверкающее в лунном свете, оно смещалось на ветру, как нечто отвратительное из лесной чащи, состоящее из листьев и прутков, ползущее дюйм за дюймом в сторону кладбища и дышащее на ветру, словно скорбя о каком-то умершем.

Больше всего он боялся того, что они могут найти в гробу. Тело лежало там уже почти двенадцать лет. Он слышал, что волосы у мертвецов продолжают расти даже после того, как кости высохнут, станут хрупкими и старыми. Время от времени, когда вода в реке Угрёвой поднималась, она вскрывала могилы на склоне холмов, и у скелетов, уносимых под постукивание мослов мутными речными потоками к морю, были волосы, ниспадавшие на их плечевые кости, и в путанице этих волос виднелись всевозможные финтифлюшки, с которыми хоронили покойников.

В это время раздались слова проклятия и скрежет лопаты о металлические ручки гроба, а потом ее царапанье по сосновым доскам. На человеке, стоящем перед ним по пояс в могиле, был черный плащ с манжетами. Его темные и маслянистые волосы ниспадали на плечи. Судя по серому цвету его бородатого лица, он и сам, возможно, был уже неделю как мертв, а потом выкопан и оживлен.

Мальчишка, который стоял, опершись на лопату наверху и полузакрыв глаза, а теперь, когда до гроба докопались, был охвачен ужасом, но еще больше боялся ненавистного человека в могиле. В отличие от лунных теней вокруг них и дыхания существ, переносимых ветром, он был самим воплощением ужаса. Несмотря на его слабость – он словно оголодал, устал и страдал от болезни, – его темные глаза смотрели непримиримым взглядом. Но человек в плаще предложил – разве нет? – Пиблсу нечто, стоящее и этого ужаса, и еще кое-чего.

Человек выругался еще раз, а потом прошипел что-то сквозь зубы.

– Что?

– Я сказал, дай мне лом. Глухой, что ли?

Пиблс ничего не ответил, но подобрал ломик, лежавший в сырой траве, и протянул его человеку, который посмотрел на него так, словно был готов убить его на месте и все дела. Человек снова принялся за работу – подсунул ломик под крышку гроба, после чего послышался треск проржавевших гвоздей, выдираемых из дерева, потом скрежет ломика, когда подгнившее дерево подалось, крышка хрустнула и сломалась. Человек еще раз выругался и ударил закругленной стороной ломика по крышке раз, другой, третий, он молотил и молотил, звук ударов разносился в ночи. Наконец человек перевел дыхание, а от крышки не осталось ничего, кроме щепок, все еще удерживаемых на стенках основания длинными обшивочными гвоздями.

Когда облако закрыло луну, Пиблс отвернулся. Деревья над ним погрузились в темноту, медленно исчезли тени надгробных камней. Капля дождя упала на его руку, которая с такой силой сжимала черенок лопаты, что тот задрожал. Упала еще одна капля, потом еще. Через час гравийная дорожка из кладбища превратится в мутный ручей, в котором завязнут колеса их тачки, а домой ему придется идти две мили под дождем. Он поправил очки у себя на носу, приложил козырек ладони ко лбу, защищая очки от воды, и посмотрел на человека в черном плаще, который стоял рядом с могилой и с ухмылкой смотрел на него испепеляющим взглядом, словно не мог принять решения – то ли ему радоваться без меры, то ли без меры злиться.

Пиблс заглянул в могилу, ожидая увидеть там зубы без десен и пустые глазницы, клочок седых волос, грязную и поеденную червями одежду, сморщенную на ксилофонной кривой грудной клетки. Это видение его пугало, но одновременно и очаровывало. Что-то в нем питало слабость к идее смерти и разложения. Как-то ему попалась книга на высокой полке в деревенском книжном магазине, в ней он нашел изображения инструментов для пытки и мертвого человека на виселице. Он вырвал страницы с этими картинками и сохранил их, хотя и боялся, что их могут найти, одновременно ненавидя людей, которые могут их обнаружить, потому что именно они были виноваты – а разве нет? – в том, что он вынужден жить в страхе быть обнаруженным. То были всего лишь картинки, а то, что лежало в могиле мертвым все эти долгие годы, вовсе никакая не картинка.

Он наклонился, чтобы разглядеть получше, с наслаждением предвкушая потрясение ужасом. Но его ждало разочарование. Скелета было почти не видно под обломками крышки. И паутины волос непомерной длины он не увидел. Плоть обратилась в прах и, казалось, даже кости начали разрушаться, а потому скелет состоял из разлагающихся частей, напоминая поучительную иллюстрацию из археологического учебника.

То, что лежало в гробу, являло собой такую безвозвратную мертвечину, что и пугаться-то было нечего. Он не увидел ни разлагающейся плоти, ни ухмылку зомби – только медленно исчезающие останки давно мертвого и забытого человека, укрытые грудой книг и стеклянной посуды, словно погребенные под содержимым комнаты алхимика, обрушившимся на них в ходе землетрясения. Он увидел обломки слегка затушеванной слюды и с полудюжины конических мензурок. Тут же были фрагменты катаной меди и обломки стеклянных трубочек, торчавшие из всего остального, как копья. Была здесь и глиняная емкость, которая вполне могла вместить отрезанную голову, и в ней лежал потрескавшийся гипсовый бюст бородатого человека со свирепым лицом, челюсть и левое ухо у него отсутствовали. По гробу были разбросаны длинногорлые винные бутылки без этикеток.

Человек в плаще молча сидел на корточках перед могилой и гладил свой подбородок. Пиблс подошел поближе и, плотнее закутавшись в куртку, чтобы защититься от дождя, принялся разглядывать щепки, разбросанные по гробу. Луна снова появилась из-за облаков, словно с лампы неожиданно сняли покрывало, и лунное сияние на мгновение осветило кривое стекло тяжелой, почти непрозрачной бутылки, которая наполовину была заполнена какой-то темной жидкостью. Человек наклонился и достал книгу, которая, казалось, перегнулась от влаги. Ее страницы склеились, а обложка оторвалась от корешка, словно черви, сведя тело к одной хрупкой оболочке, решили поработать над кожаным переплетом книги. На первой странице книги вверху черными чернилами было написано «Ларсу Портленду от Дженсена», а потом шли дата и год, канувший в вечность двадцать пять лет назад.

Книга выпала из бледных рук в могилу, скользнула по земляной стенке и улеглась рядом с наполовину заполненной бутылкой.

– На что уставился?! – вскричал человек, повернувшись к мальчику, который читал через его плечо. Пиблс подался назад, споткнулся о лопату и упал спиной на мокрую траву. Человек рассмеялся низким гортанным смехом и покачал головой, потом снова потянулся рукой в могилу, взял бутылку, понюхал и швырнул в ночь.

Потом он вытащил череп и принялся вглядываться в него, постукивая пальцем по его затылку. Хрупкая кость треснула под его ногтем, словно это была оболочка дерева, внутри съеденного термитами.

Он стиснул череп обеими руками и сжал так, что тот раскрошился, а хрупкие зубы попадали в могилу. Следом за зубами он бросил и то, что осталось от черепа.

– Мертв тысячу лет, – пробормотал он, а потом его пробрала дрожь, словно от холода.

Молния, прорвавшаяся сквозь тучи, осветила кладбище, потом грянул гром и внезапно хлынул ливень. Человек, не сказав ни слова, натянул шапку на лоб и, ссутулившись, устало пошел по траве, ступая по могилам своими ботинками. Мальчик смотрел на него несколько мгновений, потом вскочил, схватил лопаты, ломик и тяжелое кайло, поспешил с этим грузом следом за человеком, пока не догнал его. Человек ударил его по лицу тыльной стороной ладони, вырвал грязные инструменты из его рук и зашвырнул подальше. Потом посмотрел на сжавшегося от страха мальчика и сказал:

– На кой черт нам краденые инструменты? – Он сказал это так, будто объяснение оправдывало его жестокость, потом грубовато помог мальчишке забраться на телегу и сел сам, взял вожжи. Телега, громыхая, направилась к Прибрежной дороге, ветер приносил раскатистый смех, ревевший им вслед, потом смех сменился звуками мучительного кашля, а все это скрепила воедино длинная очередь проклятий. Кладбище за считаные мгновения погрузилось в пустующую темноту под затянутым тучами небом, и дождь хлестал по мху и траве, накапливался, и вскоре потек ручейками по склону в сторону моря, часть воды пролилась в зев недавно отрытой могилы, заливала странный мусор в виде книг, стекла, костей и прочей всякой алхимической всячины, словно поднимающаяся приливная волна, погребающая под собой причудливых обитателей давно высохшей приливной заводи.

* * *

Ботинок по-прежнему стоял на потемневшем ночью песке и напоминал выброшенного на берег кита. Они выехали на скользкую, утрамбованную поверхность дороги, идущей вдоль берега, остановились, заблокировали колеса и надели на морду лошади мешок с кормом. Времени у них оставалось в обрез – уже перевалило за полночь, а им нужно было добраться до доктора к двум, если они хотели выклянчить еду у миссис Дженсен. Что касается Хелен, то еда не очень ее заботила, в отличие от Джека и в особенности от Скизикса, чей желудок в этот момент заявлял о себе, как о сдувшемся шарике. Он жалел, что не взял с собой что-нибудь перекусить, но с этим уже ничего поделать было нельзя, так что им не оставалось ничего другого – только поспешать.

Джек поставил фонарик со шторкой на выброшенное на берег бревно так, чтобы свет падал на ботинок, после чего они все втроем принялись вычерпывать из ботинка воду подойниками. Но несмотря на громадные размеры ботинка, они не столько вычерпывали воду, сколько мешали друг другу, а когда Хелен опрокинула целое ведро морской воды на брючину Скизикса сзади, он оставил это занятие и в бешенстве пошел искать жердины, чтобы использовать их как рельсы.

Задник ботинка был задран вверх, поэтому они осушили эту его часть первой, а потом попытались опрокинуть ботинок, чтобы вылить остальную воду в песок. Но Хелен с Джеком не смогли с этим справиться. Из темноты появился Скизикс, притащивший длинные, напитанные водой жердины – по одной в руке, и теперь они попытались втроем перевернуть этот злосчастный ботинок, но тот стоял, как вкопанный. Тогда они подсунули одну из принесенных Скизиксом жердин – это было здоровенное сломанное весло, как им показалось, с громадного затонувшего весельного корабля – под носок, потом вклинили туда другую деревяшку, после чего принялись заталкивать первую еще глубже под подошву таким образом, чтобы ботинок развернулся пяткой к морю. Затем они с помощью своих рычагов-жердин принялись поднимать носок, чтобы вода перелилась из носка в пятку. Они вычерпали из него воду и наклонили еще сильнее, вычерпали воду еще раз и наконец положили ботинок набок. Океанская вода хлынула из него, обтекая язычок и шнурки, вынося с собой косячок серебристых рыбок, которые вылетели на влажный песок и начали на нем извиваться.

Хелен стала подбирать рыбок и бросать их в свое ведерко, потом поняла, что там нет воды, и понеслась туда, где пенистые волны налетали на берег, зашла в море по щиколотку, набрала ведро и побежала назад – туда, где Скизикс и Джек укладывали ботинок на две жердины.

– Останься там, где стоишь, – гаркнул Скизикс, который все еще бесился из-за своих мокрых брюк.

– Я должна спасти этих рыбок.

Скизикс смерил ее сердитым взглядом, говорившим, что сейчас не время спасать рыбок, но она сделала вид, что не видела его взгляда, и продолжила свою спасательную операцию. С громким стоном, подразумевавшим, что ему никогда не понять таких девчонок, как Хелен, Скизикс оставил ботинок и тоже стал подбирать рыбок и бросать их в ведро Хелен с подчеркнутой осторожностью, давая ей тем самым понять, что, хотя у него есть работа и поважнее, он готов угодить ей ради ее рыбок. За каждую рыбку, брошенную им в ведро, она говорила ему «спасибо», а потом стала делать вид, что это рыбки говорят ему «спасибо», и ее рыбки разговаривали со Скизиксом высокими булькающими голосами, словно пускали пузыри в воде. Скизикс сделал угрожающий жест, притворившись, будто собирается съесть одну из рыбок – откусить ей голову и тут же проглотить.

Хелен сделала вид, что ничего не видела, развернулась и снова пошла к воде, чтобы выплеснуть несколько дюжин рыбок в отступающую волну. Скизикс бросился следом за ней, кинул в ведро свою рыбку, а потом с умным выражением на лице сказал Хелен, что она молодец – не купилась на его дурачество, а ее не менее умный ответ заглушила зигзагообразная молния с одновременным ударом грома, под который они оба бросились назад к ботинку, пригибаясь под струями дождя, принесенного сильным ветром и молотящего поверхность моря. За считаные секунды они промокли с головы до пят.

Они обсудили, не стоит ли им укрыться в пещере отвесного берега, но пришли к выводу, что это дело бесполезное, на них уже и так не осталось ни одного сухого места, так что не имело смысла прятаться от дождя, к тому же, чем дольше ботинок будет стоять под дождем, тем больше воды в него попадет и тем тяжелее он станет. А потом они поставили его каблуком вперед на жердины и принялись толкать вниз к воде, где перед ним образовалось что-то вроде носовой корабельной волны, а скорбные, мокрые от морской воды шнурки ботинка волочились следом по обеим сторонам.

– Нам нужны еще две жердины, – объявила Хелен, и сразу вся тройка отправилась на поиски. Джек нес фонарь таким образом, чтобы шторка была защищена от дождя, а пробивающийся через нее слабый свет освещал темный берег. На берег было выброшено немало всяких коряг, но ничто не подходило для их нужд, а то, что могло подойти, было погребено под бревнами и ветками и отчасти зарыто в песок. И когда дальнейшие поиски уже стали казаться бесполезными, Скизикс нашел кладбище старых железнодорожных шпал, сброшенных сюда с гребня наверху. Они без труда унесли две штуки. Ветер хлестал их в лицо, и волны прибоя с ревом бросались на скалистую оконечность бухты, но они дотащили шпалы до места, где под завесой дождя лежал ботинок.

Никто из них не оспаривал глупость их миссии. Перед ними стоял побитый и пропитанный водой ботинок, который, по существу, был не нужен никому, кроме какого-нибудь великана. Но, насколько им-то было известно, ни здесь, на берегу, и нигде в другом месте великаны не водились. А этот ботинок никуда не денется и утром – если они его оставят, – и потому, может, не стоит тащить его ночью, увязая во влажном песке, под холодным дождем.

Но было что-то замечательное в выполнении бесполезной работы. Ее можно было превратить в разновидность искусства. Как-то раз они потратили целый день и целую ночь, сооружая укрепленный песочный замок на этом самом берегу. Доктор Дженсен обещал восемнадцатифутовый прилив на следующее утро, и они рассчитали, на какой высоте строить этот замок, чтобы рок его точно настиг. В замке на песке не было никакого величия, если приливная волна не доходила до него. Они построили вокруг замка стену из камней, которые приносили в ведрах с галечного вала на юге, выкопав внутри ров глубиной до пояса, а потом между рвом и замком соорудили ограждение, углубленное на два фута в песок, и оплели его бурыми водорослями, и обложили всяким плавучим мусором, который мог принять на себя унцию-другую наступающей воды.

Они работали допоздна, а потом уснули в пещере над берегом. Все трое проснулись после полуночи, чтобы продолжить работу над сооружением замка на песке при свете луны, и они все еще работали – строили позади замка город минаретов, куполов, бетонных дорог, – когда небо на востоке побледнело, а луна исчезла за водянистым горизонтом, полежав мгновение дымчатым островом на море. Они видели из пещеры, как прилив покатился по берегу, но слишком устали, чтобы отреагировать иначе чем безмолвным счастьем, когда камни, ров и стены выдержали первую атаку волн. Но за ними последовали новые волны, они наступали длинными прямыми рядами из темного океана, размывали песок за стеной из камня, уносили из кучи все деревянное, заполняли ров и обрушивались на башни, шпили и купола, заполняли подземные туннели. Не прошло и минуты, как на берегу не осталось ничего, кроме горки влажного песка, возвышавшейся, словно черепаший панцирь, и маленькой площадки в форме веера, усеянной хаотически гладкими камнями и деревяшками.

Их отделяли от ботинка ярдов двадцать, когда с вершины холма до них донесся резкий свисток поезда. Скизикс вскрикнул от удивления и уронил шпалу, которую тащил по песку, держа один ее конец обеими руками. Джек тоже кинул свою шпалу и во всю прыть бросился к пещере, Хелен припустила за ним по пятам. Они карабкались по песчанику склона, соскальзывали, цеплялись и подтягивали себя к входу в пещеру, в которой ее своды защитят их от дождя. Оттуда они могли видеть железнодорожный мостик в том месте, где пути пересекали водный поток футах в восьмидесяти от них вдоль берега.

Железнодорожные пути давно уже пришли в негодность. Их перекосило, поела ржавчина, и немало шпал много лет как пали жертвами термитов и скользких склонов. Но было в этой ночи что-то, как и в дожде, и в ветре, и в приливе, и в темной громаде ботинка, стоявшего на песке, словно туша бегемота, – во всем этом было что-то, делавшее невозможное появление здесь поезда отчасти ожидаемым.

Много лет назад тут ходил на север прибрежный поезд «Летающий волшебник», который из Сан-Франциско отправлялся сначала на юг и подбирал пассажиров в городках на границе с субтропиками. Однако со временем население на севере уменьшилось, и нужда в этом поезде отпала. И в дождливый сезон вода с прибрежных гор крошила склоны отвесного берега, подмывала шпалы и пути, снося их понемногу в сторону волнующегося океана внизу. В конечном счете пути пришли в ветхое состояние. Последний поезд – странным образом – прошел здесь во время солнцеворота двенадцатью годами ранее, но никто так и не понял, то ли пути подремонтировали по такому случаю, то ли поезд с луна-парком к солнцевороту в Рио-Делле и Мунвейле оказался здесь каким-то чудом.

Раздался еще один свисток и скрежет тормозов, и Джек со своего места в пещере увидел пар, клубящийся из-под вагонов. Поезд замедлялся. Он проехал по кривым путям, и в какой-то момент могло показаться, что он собирается пересечь поток по мостику, но тут он почти мгновенно исчез за пеленой дождя и за секвойями, которые спускались по склону к морю. Один за другим подернутые туманом вагоны проносились мимо, темные и низкие, открытые и загруженные странными угловатыми машинами.

– Что это? – прошептал Скизикс, имея в виду не поезд, а хлам в вагонах.

Джек отрицательно потряс головой, поняв вдруг, что его трясет еще и от холода. Ветер с океана задувал прямо в пещеру, доходил до задней стены и возвращался к выходу. Здесь он был суше, чем на открытом берегу, но там, по крайней мере, их головы были заняты чем-то другим, а не холодом и влагой. Холод, казалось, пришел вместе с поездом, может быть, поезд и привез его вместе с паром, который вихрился и уносился в подернутую туманом ночь. Они не видели поезд, но услышали, как он остановился, и Джек предположил, что, хотя ветер и дует в противоположном направлении, сюда доносится мягкое пыхтение работающего вхолостую двигателя.

– Всякое аттракционное барахло, – прошептала Хелен.

Скизикс подпрыгнул, словно Хелен ткнула ему пальцем в ребра.

– Что?

– В вагонах. Эта круглая штуковина – колесо обозрения, а еще там в одном из вагонов были маленькие кабинки для колеса. Ты что – не видел?

– Да, – сказал Джек, потому что уж он-то, конечно, видел, хотя понятия не имел, на что смотрит. Хелен родом с юга, из Сан-Франциско, и уж она-то луна-парков повидала немало. Но на север со дня последнего солнцеворота никаких карнавалов не приезжало, а Джек был слишком юн, чтобы помнить, что такое луна-парк. Того, что случилось во время последнего карнавала, он не мог полностью забыть, никогда… хотя время от времени у него, возможно, и возникало такое желание. В библиотечных книгах он видел фотографии луна-парков и прекрасно знал, что такое колесо обозрения. Но одно дело увидеть такое колесо в книге, собранным, в подсветке, когда весь парк внизу под ним, и совсем другое дело – увидеть колесо разобранным в вагоне проезжающего мимо с грохотом поезда.

– Почему вы думаете, они останавливаются в самой нижней точке? – спросил Скизикс шепотом, но достаточно громким, чтобы услышать за шумом дождя. Ни Джек, ни Хелен не ответили, потому что не знали, а потому Скизикс сам и дал ответ на собственный вопрос: – Я готов поспорить, это какая-то механическая поломка. Мы могли бы проехать по Прибрежной дороге и посмотреть.

– Я замерзаю, – сказала Хелен. – Если я куда и поеду, то только домой в кровать. Никто из нас ничего не знает про этот поезд, и меня это вполне устраивает. Ему тут совершенно незачем останавливаться. У него здесь не может быть никаких дел. Если нам повезет, то он уедет до того, как мы доберемся до Прибрежной дороги, я уж не говорю – до берега, а он сейчас, судя по звуку, именно там и находится.

С этими словами она и Джек вышли под дождь, соскользнули по склону к берегу, где взяли железнодорожные шпалы и подтащили их к ботинку. Джек смотрел, как Хелен несет шпалу на плече, балансируя ею, словно та ничего и не весит. Он восхищался ею. Ему нравились и ее темные мокрые волосы, и ее старенький шерстяной свитер. Она увидела, что он смотрит на нее, из-за чего он тут же смущенно отвернулся, уронил свою шпалу на песок, а потом снова закинул на плечо, радуясь тому, что в дождливую ночь не видна краска, залившая его лицо.

Скизикс и Джек подтащили ботинок, затолкали его на пару установленных параллельно шпал, а потом поволокли, как по рельсам. Доехав до конца, они остановились в ожидании, когда Хелен притащит им пару оставленных позади жердин; они бросили их в песок, как продолжение шпал. Так они и меняли одни рельсы на другие, толкали по ним ботинок, пока усталые и промерзшие, не добрались до телеги с впряженной в нее уснувшей лошадью. Джек на всякий случай уложил одну шпалу перед задними колесами. Потом они втроем подняли носок ботинка на задник телеги. Хелен и Скизикс крепко ухватились за него, а Джек обежал вокруг, подставил плечо под пятку, чтобы не дать ботинку упасть на дорогу. Теперь двое его друзей принялись тащить ботинок наверх, а он подпирал его снизу. Так совместными усилиями они затолкали ботинок целиком на скользкую от дождя телегу и задвинули его до самого конца, пока он не уперся в перекладину спереди. Лошадь проснулась и заржала, тряхнула головой, чтобы прочистить глаза. Тяжелыми, пропитанными водой шнурками они привязали ботинок к боковинам, оставив половину каблука свисать с телеги.

В четверть третьего они уже молотили в дверь доктора Дженсена колотушкой, а еще через десять минут стояли, дрожа, в комнате у его камина, смотрели, как миссис Дженсен включает духовку и вытаскивает из кладовки пирог. Слава богу, дрова в камине еще не догорели, потому что доктор ложился и топил камин поздно, и угли в нем так пылали жаром, что не стоило никакого труда растопить его заново, и через считаные секунды дрова в нем уже снова запылали.

Ботинок они перетащили в каретный сарай доктора, где хранились и несколько других сокровищ – округлый, выпуклый лист треснутого стекла, похожий на какое-то невероятное часовое стекло; медная пряжка от пояса размером с оконный переплет; и запонка, которая вполне могла сойти за серебряное блюдо. Но ботинок был лучшим из всех экспонатов, потому что, если часовое стекло, пряжка и запонка могли быть изготовлены изобретательным ремесленником с намерением подшутить над кем-нибудь, то ботинок – нет. Его явно носили. Каблук был сношен до такой степени, что под ним просматривалась подошва, носок был поцарапан и подран, а сбоку снаружи образовался выступ, словно ботинок был маловат великану-владельцу и его ступня боком все время давила на подъем ботинка изнутри и растянула кожу.

Доктор Дженсен от радости потерял дар речи. Казалось, этот ботинок доказывает ему что-то, как и невероятное появление поезда, которое к тому же встревожило его. Но он так и не сумел толком объяснить, что доказывает ботинок и чем тревожит поезд. Для Скизикса это не имело значения – его в этот момент не интересовали слова, – он ни на мгновение не отрывал глаз от окна освещенной кухни. А вот Джека это волновало.

Случилось что-то, затрагивавшее его лично. Он в этом не сомневался. Что-то пришло с этим дождем. Воздух, казалось, сместился, словно сменились сезоны. Утром он чуть ли не ощущал запах перемен через окно. Океан волновался. Ветер дул днем и ночью. Скот стал капризным и опасливым, коровы паслись и все время посматривали по сторонам, словно слышали чье-то приближение по открытым полям, хотя видно ничего не было, кроме высокой травы, колышущейся на ветру, или тени проплывающего по небу облака.

Двумя днями ранее Джек проснулся посреди ночи от звука коровьего мычания в сарае внизу. Он распахнул окно, решив, что кто-то бродит поблизости в темноте, но не увидел ничего, кроме ночных теней и залитого лунным светом лужка с лесом и холмами, поднимающимися вдалеке. Но низко над горизонтом за Мунвейлом в небе сверкали огни, словно в грозу, вот только у огней была окраска, хотя и слабая – голубая, лазурная и зеленая, и грома не было слышно пусть бы и далекого, в воздухе висела тишина, какая бывает перед грозой. Потом начался дождь. Он, казалось, омыл небеса, словно освободил от акварельной раскраски.

Позднее той ночью он услышал звуки голоса. Он проснулся, но никого рядом не увидел, только по стропилам под крышей пробежала мышь. Но вдруг остановилась, повернулась и с любопытством посмотрела на него, странно приподнявшись на задних лапках. А на следующее утро он сделал необычное открытие: вода из ванной, когда он вытащил заглушку, полилась в дренажное отверстие, но еще и через борт, и через мгновение ванна сделалась сухой, это напомнило ему картину, на которой океанская вода сливалась куда-то через край плоской земли. Здесь же вода должна была закрутиться вихрем вокруг дренажного отверстия, но ничего такого не случилось. Солнцеворот имел побочные эффекты такого рода, он изменял порядок вещей, иногда на срок в две-три недели, иногда – навсегда. Но Джек забыл об этом. Нужно было доить коров, сгребать траву в снопы, а он отсутствовал вторую половину дня, провел это время с Хелен и Скизиксом, они относили еду и одежду Ланцу, их рассеянному другу, который жил один в лачуге на лугу над морем.

Ланц мог бы жить у мисс Флис, если бы захотел, деревня платила бы за его пребывание там. Но ему больше нравилось одиночество. У него был зверинец из чучел, поеденных жуками и рассыпающихся на части, но он с ними разговаривал тихим голосом, а обзавелся ими, когда таксидермист Райли закрылся из-за отсутствия заказов. Ланц в некотором роде был похож на одно из своих чучел – высокий, ссутулившийся и драный, набивка из него словно высыпалась, а ходил он на расхлябанный дерганый манер – если бы его таким увидела мисс Флис, то завопила бы благим матом. Что касается разговоров, ему больше нравилось общаться со своими набитыми опилками существами, чем с любым из тех, кто мог ответить ему словом.

Хотя он и мог прибиться к мисс Флис, сиротой в прямом смысле этого слова он не был, или по меньшей мере никто не был уверен, что он – сирота. Кто-то говорил, что он сын Макуилта, владельца таверны, и горбатой цыганки, которая держала птиц в чердачной комнате над таверной. Несколькими годами ранее теплыми летними вечерами можно было услышать ее пение канарейкам. Пела она трелевые песни, похожие каким-то образом на восточные и древние, их словно пели на языке самих птиц. В один прекрасный день жители деревни обнаружили, что среди птиц живет мальчик, считалось, что мальчик нем, хотя позднее выяснилось, что Ланца просто не научили говорить на каком-либо другом языке, кроме языка канареек. Макуилт настаивал, что ребенок этот – найденыш, которого он отдал цыганке с выплатой ежемесячно определенной суммы и все это чисто от доброты сердца. Последнее его заявление надолго превратилось в своего рода шутку, люди говорили, что все это выдумки, поскольку все знали, что такого органа, как сердце, у Макуилта нет.

Эта шутка в изрядной мере основывалась на скандальной действительности. Про Макуилта справедливо говорили, что вероятность принятия им найденыша или содержания цыганки не больше, чем вероятность подачи им золотой монетки в виде милостыни нищему, иными словами, такой вероятности не существует вообще. Женщина умерла, как говорили, во время родов, когда Ланцу было восемь, и некоторое время ходил лаконичный злой слух, что родила она какое-то чудовище, и Макуилт не поскупился взять в аренду лодчонку и в спокойную погоду отправился в море, отгреб от берега на три мили и выбросил выродка в океан на глубине. Некоторые даже шли еще дальше: говорили, что под воздействием чистого ужаса он убил и женщину, но доказано это так и не было.

Так или иначе, но Ланц убежал в лес и остался там, а деревенские ребята приносили ему все, что требовалось для выживания. В деревню он избегал заходить, хотя иногда и помогал Скизиксу вылавливать всякую живность из приливных заводей, а время от времени миссис Дженсен наведывалась в его хижину над отвесным берегом с корзинкой еды. Как-то раз Хелен принесла ему канарейку в клетке, но Ланц в ужасе убежал при виде птицы, и после того случая они не видели его несколько месяцев.

Все это было очень странно, и чем позднее ночью Джек задумывался об этом, тем все более странным оно ему казалось. Размышлять о подобных делах после полуночи – такое себе дело. Внутрь проникло немного тьмы, которая набрасывала тени на то, что было обыкновенными подробностями и событиями. Поздний час исподтишка и понемногу менял их облик, пока ты не начинал видеть закономерности в камнях, лежащих в истоптанных лугах твоего мозга, повторяющиеся детали, которые были приблизительными очертаниями почти узнаваемых форм.

Джек стряхнул с себя сон. Миссис Дженсен выкладывала на стол остатки яблочного пирога, рядом стоял кувшинчик со сметаной и лежал большой кусок мяса и крупный клинышек сыра. Скизикс кивнул Хелен из вежливости, потом сел и угостился говядиной и сыром. Вид Скизикса, поглощающего еду, рассеял все сомнения, подозрения и колебания в голове Джека. Садясь за стол, он подумал, что в яблочном пироге что-то есть, превращающее все его ночные страхи в насмешку. Но откусывая пирог раз за разом, он, сонный и сохнущий перед огнем, не мог прогнать мысли о звуке мечущегося ветра и барабанящего дождя.

Глава 3

Джек Портленд проснулся поздно утром с ощущением, что только что поел. У него ушло несколько мгновений на то, чтобы понять, что он два часа посреди ночи провел у доктора Дженсена, подражая Скизиксу, который непрерывно уминал еду.

Небо немного расчистилось. Оставшиеся облака неслись по небу, гонимые порывами ветра и иногда роняя на землю капли дождя, чтобы совсем не утратить навыка, но явно имея намерения обратиться наконец в бегство.

Из чердачного окна в ясный день Джек мог видеть полпути до Мунвейла. Разглядеть дальше мешали Мунвейлские холмы и окутывающий их низкий подвижный туман. Было бы, наверное, хорошо иметь возможность в весенние рассветы видеть далекий шпиль крытой гонтом церковной крыши или перья сонного дыма, витающего над далекими трубами, как туманное обещание волшебства за этими холмами. Но Мунвейл находился слишком далеко, а шпили его церквей были скрыты от глаз. Любой дымок из каминной трубы вполне мог оказаться плывущим облаком, а единственным свидетельством существования города было слабое мерцание по ночам на горизонте, тянущееся почти до самого моря.

Он никогда не был в Мунвейле, в отличие от Хелен. Будь жив его отец, они вдвоем побывали бы и в Мунвейле и дальше. Когда-нибудь… подумал Джек. Но мысль о том, чтобы покинуть Рио-Делл и отправиться в путь в одиночестве, лучше было оставить мечтой. Так было безопаснее. Как и большинство мечтаний, и это, сбывшись, могло немного потускнеть.

Ветер задувал в открытое окно, шелестел страницами его книги. Джек протянул руку и захлопнул один из двух ставней, зафиксировал его деревянным штифтом, и в этот момент ветер с грохотом захлопнул второй. Хотя слабый свет и пробивался внутрь через дырки от сучков и в щели между дубовыми досками стен, для чтения этого не хватало, а потому Джек зажег три свечи на столике рядом с кроватью, посмотрел на язычки пламени, которые плясали и подмигивали, когда ветер сквозь щели между досками добирался до них совсем уж слабыми дуновениями. Ему хотелось найти такую книгу, которой, казалось, не требуется ни начало, ни конец, которую можно читать с любой страницы и при этом ничего не упустить – этакое неторопливое чтение при свечах.

Он, конечно, мог бы спать и в доме. Мистер Уиллоуби вполне мог согласиться на это, такой вариант мог даже быть предпочтительнее для него. Иногда мистеру Уиллоуби хотелось пообщаться еще с кем-то, кроме котов. Джеку редко хотелось иной компании, кроме его друзей. Приблизительно через год после смерти отца Джека мистер Уиллоуби ни с того ни с сего попросил мальчика называть его «папа». Джек предпринял мучительные усилия, выполняя его пожелание, и они оба целый месяц с трудом пытались привыкнуть к этому обращению, но оно никогда не казалось естественным ни одному, ни другому, а потому Джек отказался от этой затеи. Спустя какое-то время он остановился на обращении «мистер Уиллоуби», а спустя несколько лет сократил его до «Уиллоуби».

Джек прожил с матерью несколько коротких лет и почти не помнил ее, только по печальным, обычно пьяным реминисценциям старика Уиллоуби. У Джека была фотография матери в бархатном платье – том самом платье, в котором она умерла. Уиллоуби приходился ей дядей, и теперь был единственной семьей, какая оставалась у Джека. Уиллоуби старался как мог, но не был создан для воспитания мальчиков-сирот. Уиллоуби вообще мало для чего был создан, но взгляд на вещи у него был правильный.

«Фермер из меня никудышный», – мог признаться Уиллоуби, покачивая головой, словно вспоминая что-то такое, говорить о чем не имел полномочий. Джек называл это откровением третьего стакана – сентиментальность и грусть, но без крайностей отчаяния, которое наступало после пятого стакана. И Уиллоуби был прав, хотя и не вполне. Его ферма представляла собой образец разора в виде запущенных, заросших сорняками пастбищ, сломанных заборов и с полдюжины коров, обо всем имеющих свое мнение, эти коровы, по мнению Джека, считали себя истинными хозяевами фермы. Как-то раз в солнечный день Джек увидел одну из коров скачущей по деревенской улице совсем рядом с муниципалитетом; у Джека не было ни малейших сомнений, что скачет она в муниципалитет, чтобы попытаться внести поправки в документы Уиллоуби на право владения землей в обмен, возможно, на шестьдесят тысяч кварт молока во временное пользование.

Но слова Уиллоуби «фермер из меня никудышный», казалось, намекали, что есть и другие области деятельности, к которым он приспособлен в гораздо большей степени. Его жизнь могла бы сложиться и по-другому, вытекало из его откровений. Он вспоминал мать Джека, покачивая головой. Тогда Джек менял тему разговора, радуясь, однако, тому, что хоть ненадолго, но мог заглянуть в прошлое. Доктор Дженсен как-то сказал Джеку, что настанет день, когда он ясно увидит все, что случилось, и Джек решил, что Уиллоуби прав. Он нередко был прав на свой манер.

Когда Джек в двенадцать лет переехал из дома в сарай, Уиллоуби сказал, что Джек точная копия отца и когда-нибудь переедет в царства, гораздо более отдаленные, чем сеновал.

Но отец Джека был мертв – застрелен на лугу. Джек полагал, что у Уиллоуби это такой способ философствовать о смерти – называть смерть царством, будто она представляет собой нечто большее, чем ничто. Это называлось «оптимизм после двух стаканов», выпитых Уиллоуби, и этот оптимизм сопровождался прищуриваниями, кивками и немедленно третьим стаканом, который, будучи выпит залпом, прекращал подобные мистические разговоры и переводил голову Уиллоуби из режима кивков в режим отрицательного покачивания. Однако после семи стаканов его голова возвращалась к прежнему режиму кивков, сопровождаемых глубоким звучным храпом. Храп этот продолжался до утра и был одной из причин, по которым Джек переехал на чердак в сарае.

Другая причина восходила к одному вечеру, когда семь стаканов не усыпили Уиллоуби, и он на протяжении восьмого стакана бормотал что-то неразборчивое о том, как Ларс Портленд сделал сиротой своего сына. За этим последовала вообще какая-то полная чушь, перешедшая в сон, и, хотя бедняга Уиллоуби на следующее утро ничего не помнил об этом своем срыве, Джек выждал две недели, по окончании которых объявил, что ему нравится чердак сарая. Ему нужен вид из окна, сказал он, и так оно и было.

Ферма, пребывавшая в разоре, денег не приносила. В шесть лет Джек знал, что старик Уиллоуби где-то припрятал немного денег. Джека совершенно не интересовало, откуда эти деньги взялись. Он никогда не хотел ничего, кроме вида из окна. Да еще раскрытия нескольких запутанных тайн. А теперь у него появилось странное чувство, что со сменой погоды, светлым небом по ночам и странным поведением воды в ванне кто-то уже ухватил занавес рукой и готов в любую секунду отдернуть его в сторону.

Он вдруг понял, что думает о чем угодно, но только не о чтении. Две свечи задуло, а один из ставней погромыхивал об оконную раму. Ветер тихонько посвистывал в щелях. Внизу заскрипели ржавые петли, а потом дверь сарая хлопнула. Скользнул вверх по стене желтый луч фонаря, и появился Уиллоуби – пришел заняться своими сырами. Он запер дверь, чтобы ветер не распахивал ее, и стал потихоньку и фальшивя напевать что-то себе под нос. В доме сегодня будет кофе.

Джек натянул брюки, надел рубашку и свитер, подошел к перилам лестнички, ведущей на чердак. Половина пола, отделенная от скота невысокой, надежной панельной стенкой, содержалась в чистоте. Вдоль стен стояли столы и скамьи, заваленные лоханями, ведрами, сыродельной марлей. Сыры в сетках свисали с потолка, лежали в формах вдоль стен, лежали парами одна на другой и рядом с другими, как дома вдоль улицы.

Джеку и Уиллоуби в жизни было не съесть столько сыров, а на продажу Уиллоуби их не выставлял. Сыры были предлогом для содержания шести коров. Для того чтобы обеспечить их молоком и маслом, хватило бы и одной коровы. Несколько лет назад Джек думал, что сыры в один прекрасный день придут к чему-нибудь, что им так или иначе будет положен конец. «Есть вещи, которые не кончаются никогда, – загадочно проговорил Уиллоуби. – Не могут случиться. Окончание им не свойственно».

Многие из этих сыров давно уже превратились в прах, а остальные – в нечто вроде мышиного городка, в котором, размышлял Джек, есть старейшины и мышиный мэр. «Пусть мыши едят их», – снисходительно говорил Уиллоуби. В нем много что вызывало восхищение.

Джек видел, как мыши обрабатывали сыры. Они появлялись из маленьких прогрызенных улочек, потом снова исчезали, тащили кусочки из самых глубин к тайному месту назначения. Для чего они этим занимались – этого Джек знать не мог. Зачем перетаскивать сыр из домика в домик, когда весь этот город построен из сыров. Может быть, это объяснялось старением сыра; мыши были истинными ценителями сыров.

Уиллоуби несколько секунд медлил у сырной формы, выругался себе под нос и вышел из сарая, захлопнув за собой дверь. Луч фонаря рыскал по сырам, прорезая прохладный подвижный воздух сарая. Из темноты раздался шум – кошачье мяуканье и скрежет когтей по дощатой стене сарая. Кот неожиданно впрыгнул в круг желтого света, приземлился на все четыре лапы, пытаясь прижать что-то к полу. Это была мышка, беззаботно пробегавшая к трещине в напольной доске.

– Эй, – закричал на кота Джек, решив принять сторону мышки. Он наклонился, чтобы взять свой ботинок и швырнуть им в кота через перила, но потом увидел, что его крика оказалось достаточно. Кот остановился там, куда прыгнул – в круге света, отбрасываемого фонарем. Он стоял, широко раскрыв глаза, словно увидел что-то, чего никак не ожидал увидеть. Джек тоже широко раскрыл глаза и медленно выпрямился. Никакой мыши на полу сарая не было; на полу стоял крохотный человечек размером с большой палец. В руках он сжимал мышиную голову, точнее сказать, маску. Джек таращился не более доли секунды; прежде чем он обрел дар речи, прежде чем успел крикнуть человечку, чтобы тот оставался на месте, на человечка прыгнул кот, и тот метнулся к щели в стене сарая и исчез.

Джек чуть ли не слетел вниз по лестнице. Крохотный человечек исчез, потерялся в высокой траве. Джек хотел было броситься за ним, но сразу же отказался от этой затеи из страха растоптать его ненароком. Он вернулся в сарай, сорвал фонарь с крюка, поднес к щели в сайдинге сарая, попытался осветить таким образом, чтобы увидеть, что находится по другую сторону, снаружи. Но не увидел ничего, кроме утренних сумерек и, как он и предполагал, стеблей травы.

Дверь открылась, и в сарай вернулся Уиллоуби, вид у него был раздраженный и усталый. Он выгнал из сарая кота и спросил у Джека, что он искал, стоя вот так на коленях на полу сарая. Джек пожал плечами. Ответить на этот вопрос было невозможно.

– Увидел что-то? – спросил Уиллоуби, скосив на него глаза.

– Да, я так думаю. Наверно, это была мышь.

– Ты не уверен, что это была мышь?

– Слишком темно. Не разглядишь толком. Оно было похоже на…

– Что-то, что не было мышью?

– Именно, – сказал Джек. Ему вдруг пришло в голову, что Уиллоуби ничуть не удивится, услышав, что в сарае появился крошечный человечек в костюме, а потом исчез в темноте. – И что это было?

Уиллоуби неожиданно пожал плечами, словно устал от этого разговора.

– Ничего такого, во что тебе следует совать нос, – ответил он, взял фонарь и вернул на крюк. – Я все же думаю, что это была мышь. А что еще? В общем, не суйся в эти дела, только время даром потеряешь. Когда начинают подглядывать во всякие щелочки, это плохо кончается, запомни мои слова. Твой отец нашел, что искал… ты это уже знаешь. Так что забудь. У тебя есть занятия поинтереснее. Если хочешь знать, погода переменилась к лучшему, а когда я сегодня утром возвращался из города, на Коттонвуд, у развилки, нашел вот это.

Он протянул Джеку листок зернистой бумаги с кричащей расцветкой, бросающейся в глаза даже в полутьме сарая. «ЛУНА-ПАРК!» – было написано наверху. Под этим словом какими-то усталыми, нечеткими буквами было напечатано «Всемирная знаменитость доктор Браун»; эта подпись могла бы показаться таинственной и экзотичной, если бы не дешевый и безвкусный рисунок с цветной заливкой: вид на луна-парк с высоты птичьего полета: американские горки и карусели, колесо обозрения с радугой крашеных кабинок, висящих под разными душераздирающими углами, широколицые люди, с широко раскрытыми глазами выходящие из комнаты смеха через окно, из которого выглядывает скелет с наклоненной головой в фетровой шляпе и с драгоценными камнями в глазницах.

Джек разглядывал рисунок несколько секунд, потом поднялся к себе на чердак и натянул на ноги ботинки. Он сместил задвижки, чтобы распахнуть ставни, спугнул ворона, который явно перед этим сидел на наружном подоконнике. Птица имела громадные размеры; она размахивала крыльями перед открытым окном и, казалось, смотрела на него. В одной лапе ворон сжимал когтями маленькую палочку. Эта идея нашла отклик в душе Джека – ворон с тросточкой. Ворон описал широкий круг над лугом, после чего направился в сторону моря. Летел ворон удивительно быстро, Джеку показалось, что он слышит удары его крыльев по воздуху, даже когда птица превратилась в черную точку, едва различимую на фоне зеленоватой голубизны моря за Плато Крутобережья.

На самом крутом берегу, или на плато за утесом берега, стояло еще недостроенное основание для колеса обозрения, а на краю луга валялись всякие металлические штуки – угловатые разобранные скелеты из забавных аттракционов, изображенных на рекламной листовке, все еще остававшейся в руке Джека. Он схватил свою шапку и бросился прочь. Кофе мог подождать.

* * *

В то утро состоялась громадная миграция крабов-отшельников, все они двигались вдоль берега на юг, по камням, вокруг мыса, потом снова по мелководью, затем вверх и по длинной полосе, которая тянулась почти до самого городка под названием Скотия. К полудню образовалась более или менее непрерывная линия этих существ, все они несли на себе шляпки-раковины и направлялись к какому-то неведомому пункту назначения. Скизикс провел на берегу все утро, вылавливая этих существ и бросая в брезентовые мешки для доктора Дженсена. Сам доктор и приостановил эту охоту в полдень, когда стало ясно, что эти существа просто намерены добраться до города и все усилия Скизикса собрать целый воз этих крабов лишены смысла. Крабы явно направлялись в Ньюкасл. Доктору Дженсену казалось, что рынок крабов-отшельников невелик.

А еще, по мере того как день шел к зениту, крабы вроде бы стали увеличиваться в размерах. Первый ручеек крабов, казалось, состоял из существ размером с большой палец, обитающих в улиточных домах. К десяти раковины значительно увеличились в размерах, некоторые из них вполне могли вместить кролика, и перемещались они по песку на удивление быстро. Около полудня из зеленого океана появился краб размером со взрослую свинью, обвешанную морскими водорослями, он издавал звуки, похожие на щелканье, словно кто-то постукивал друг о друга высушенными бамбуковыми палочками.

Этот поход продолжался много часов. Все прибывающие крабы прогнали с берега Скизикса и доктора Дженсена и разорвали в клочья один из брезентовых мешков, откуда выскочили сотни крабов поменьше и примкнули к общей колонне, спешащей на юг. Доктор Дженсен отправился домой за своей латунной подзорной трубой, а потом вернулся наблюдать, прячась на берегу в кустах рядом с разрушенными временем железнодорожными путями. Когда он приложил ухо к горячей, ржавой стали рельса, ему показалось, что он слышит отдаленный рев старого «Летающего волшебника», врезающегося в северное побережье. Но то, что он слышал, явно было больше сродни звуку океана в морской раковине. На фоне этого звука он слышал слабое металлическое щелк-щелк-щелк мигрирующих крабов, передающееся по железнодорожным путям.

* * *

Небо в это самое утро было синеватым, как по вечерам, и Джек видел звезды, хотя их мерцание было едва заметно днем, но в целом весь небосвод напоминал зев перевернутого ведра, наполненного водой и отраженными звездами. Джек, сунув руки в карманы, двинулся в направлении отвесного берега в надежде увидеть Хелен, которой не нашел, зайдя к мисс Флис. В деревне он слышал разговоры про мигрирующих крабов, а потому знал, где ему искать Скизикса. А еще он слышал, что какого-то человека убили после восхода, а его обескровленное тело сбросили с отвесного берега в приливную заводь. Нашел его там доктор Дженсен.

Джек прошел по лугу в сторону луна-парка, пиная на ходу высокую траву и прислушиваясь к молчанию океана и раздававшемуся время от времени стуку молотков. Воздух почти не двигался. Джек жалел, что поленился пойти вслед за Скизиксом и не предпринял бóльших усилий, чтобы найти Хелен. Даже Ланц был бы неплохой компанией. Он вдруг почувствовал груз одиночества – никого, кроме него самого, да травы с дикими цветами и далекого луна-парка, из-за расстояния казавшегося крохотным, на лугу не было.

Он понятия не имел, куда идет. На самом деле никакого луна-парка еще не было – не было ничего, кроме недостроенных скелетов каких-то сооружений. Но они странным образом влекли его, словно куча мусора была в некотором роде волшебной, может быть, неким порождением колдовства, а потому и притягивала его. Он мог бы развернуться и пойти назад, а мог свернуть к Прибрежной дороге и пойти на юг, где почти наверняка найдет шляющегося по берегу Скизикса. Но ему казалось, что луна-парк появился совсем не случайно, что его навеяли погода, странные приливы, цвета, раскрасившие горизонт, а теперь еще и небо с поволокой.

Сборкой всевозможных аттракционов молча занимались всего несколько человек, все они были худые, бледные, убогие, в помятой, рваной одежде. Двое сколачивали каркас деревянной арки, напоминавшей ворота посреди пустыни и перекрывавшей грунтовую дорогу, идущую от берега и теряющуюся в сорной траве.

Джек вдруг увидел Макуилта, который разговаривал с неизвестным Джеку человеком. Незнакомец стоял к нему спиной. У него были длинные волосы, ниспадавшие ему на плечи, а кожа его рук имела необыкновенно землистый цвет, белизну рыбы, слишком долго пролежавшей на берегу. На ногах у него были поношенные ботинки с засохшей грязью. Черный плащ вкупе с черными волосами делал его похожим на крупную черную птицу.

Человек повернулся и смерил Джека недовольным взглядом, словно ждал его, но ничуть не порадовался его приходу. Недовольство, однако, сменилось на мгновение выражением, которое отчасти было выражением узнавания, а отчасти – удивления, словно человека-птицу в чем-то уличили. Но прежнее недовольное выражение тут же вернулось на его лицо, к тому же злобно-недовольное. Джек кивнул и прошел мимо, отметив длинный пулевой шрам на щеке незнакомца. Он шел, держа руки в карманах и глядя в землю, словно спешил на Плато Крутобережья, а по луна-парку проходил просто по необходимости, потому что тот лежал на его пути. Но Джек, направляясь к берегу, чувствовал своей спиной взгляд незнакомца. Он откуда-то знал, что этот человек и есть тот самый доктор Браун с листовки. И еще он знал, что этот доктор ему не нравится.

Джек обошел деревянные щиты, на которых были намалеваны улыбающиеся клоуны, и аляповатые крутящиеся акробаты, и невероятные, мрачные фрики. В свое время эти картинки были замечательными. Но их эпоха давно уже прошла, а теперь изображения настолько выцвели от дождевой воды и солнечных лучей, что превратились в усталых призраков прежних картин. Стоял здесь и крытый вагон с брезентовым полотнищем на двери. Над полотнищем было написано: «Ребенок-Аллигатор», но надпись была довольно старая, выцветшая, и это означало, что фрик уже давно перестал быть ребенком. За вагоном грудой на луговой траве лежало с полдюжины скелетов, чьи кости были связаны серебристой нитью; скелеты в этот мрачный день были цвета грязной слоновой кости.

Распорки, шестеренки и поручни, сваленные в кучу рядом со скелетами, были древними и покрытыми ржавчиной. Они тоже были нарисованы в далеком прошлом, но краска отшелушилась, а потому то, что раньше было клоуном в остроугольном колпаке и воротнике-горгере[2] на велосипеде, теперь представлял собой отсеченную голову, висящую над колесом без спиц, при этом и половина головы отслаивалась грязным розово-голубым листом. Между груд всякого металла стояла какая-то незавершенная штуковина, которая могла быть то ли ульевой печью[3], то ли паровым двигателем. В нескольких ярдах на боку лежала каллиопа[4], а между печью и каллиопой стояла поленница высотой до плеча, рядом с ней была свалена груда угля.

Когда он проходил мимо, все разговоры прекращались, словно люди говорили о чем-то не предназначенном для чужих ушей. Потом он спустился по тропинке на песчаный берег. Никаких причин приходить сюда у него не было, но он почувствовал огромное облегчение, оказавшись здесь. Прилив был низкий. Он мог пройти вдоль оснований отвесного берега, обходя приливные заводи, мог без труда пройти по рифам, которые обычно лежали ниже уровня воды. Так он добрался до бухты. Единственная альтернатива была вернуться по тропе и снова пройти по луна-парку, но делать это у него не было ни малейшего желания. Он дождется, когда все успокоится, и вернется не один, а возьмет с собой друзей.

Скизикса на берегу Джек не нашел, зато наткнулся на доктора Дженсена с подзорной трубой и маленьким блокнотом в кожаном переплете, в котором он вел подсчет крабам. Он сказал, что его подсчеты достоверны не настолько, насколько ему хотелось бы; тучи крабов наверняка успели проползти ночью, а рано утром подсчеты вел Скизикс, но он не раз сбивался, начинал сначала, а потом опять сначала, и в конечном счете дал оценку, перемножив свои данные, но доктор Дженсен так еще и не смог их оценить.

А какое это имеет значение, спросил Джек, но доктор Дженсен в ответ только пожал плечами. Может, и никакого. Если подумать, то ничто не имело особого значения – ведь так? – кроме сэндвича и тарелки, с которой ты будешь его есть. Правда, и тарелка особого значения не имела. Клерки целые дни проводили, записывая какие-то цифры в столбики, потом складывали их, нередко находки, которые они делали, приводили их в волнение. Да и доктора Дженсена цифры интересовали, а его цифры были ничуть не хуже цифр клерков, а может быть, и лучше. Миграций крабов-отшельников не наблюдалось уже двенадцать лет. Другая такая возможность не предоставится еще двенадцать лет. А потому доктор Дженсен имел намерение извлечь из этой все, что можно, с прицелом на извлечение из этих сведений прибыли. Часть прошлой миграции он пропустил и с тех самых пор горевал по этому поводу.

Джек некоторое время просидел на высоком берегу, разглядывая небо над океаном. Звезды померкли, но небо по-прежнему оставалось синим, а море, теперь более спокойное, чем прошлой ночью, перекатывалось под напором маслянистого прибоя и отливало зеленым цветом бутылочного стекла. На мгновение могло показаться, что небо стало плоским, как поверхность моря, и приобрело материальность, хотя витало где-то в нескольких милях наверху. Потом, хотя ничего заметно не изменилось, небо стало казаться чудовищно глубоким, он словно смотрел в чистейшую океанскую воду, и только расстояние ухудшало видимость. Его одолевало необъяснимое ощущение, что глубины моря и неба скрывают от него какие-то подробности – что-то неминуемое, что-то выжидающее.

Доктор Дженсен сообщил, что у него такое же ощущение, в особенности в преддверии солнцеворота, приходящегося на каждый двенадцатый год. Почему его так назвали – «солнцеворот», он не мог сказать, поскольку солнце к этому, казалось, не имело никакого отношения. После своего переезда на северное побережье с целью открыть здесь практику он видел уже два таких. Каждый раз прибывал передвижной луна-парк, один и тот же луна-парк, насколько ему было известно. Проводились различные церемонии, празднования, некоторые отправляли в океанское плавание и дальше корзинки с хлебом и осенними фруктами. Рыболовы устраивали себе каникулы то ли потому, что они их заслужили, то ли потому, что во время солнцеворота им в сети попадались такие вещи, что лучше бы их в жизни не видеть.

В тех немногих лодках, что этим утром вышли в море, были новоприбывшие. Вряд ли кто из жителей деревни купил бы у них рыбу, если бы рыболовы поймали что-то такое, что им хватило бы духу сохранить. Но с большей степенью вероятности они могли поймать какой-нибудь плавучий океанский мусор – вещи, снесенные в океан на востоке после высокого прилива и так долго находившиеся в воде, что обрастали бородой водорослей и червей. Двенадцать лет назад сын таксидермиста сошел с ума, съев рыбу, выловленную в солнцеворот, и несколько дней после этого говорил голосами давно умерших жителей городка. В лунном свете казалось, что мальчик похож на тела людей, чьим голосам он подражал, и таксидермист, чей бизнес и без того почти не приносил доходов, убрал куда подальше стеклянные глаза и набивку и обосновался спиритом в одной из палаток луна-парка.

Но и карьера медиума ему не удалась, хотя несколько первых часов казалось, что он наконец-то сделал состояние. Мертвецы требовали, чтобы их выслушали, но, как выяснилось, им и после смерти, как при жизни, нечего было сказать. Погруженный в транс сын невнятно проборматывал неизменный монолог, состоящий из усталых жалоб, пока им не овладевал наконец старик Пинкерд, сбитый насмерть шестью годами ранее телегой, на козлах которой сидел пьяный приезжий из Мунвейла. Он хотел, чтобы чужака привлекли к ответственности по закону, и больше не в силах был откладывать это на потом.

Устами мальчика мертвый старик пробормотал что-то про судебное преследование, хотя мальчик явно вкладывал в слово «преследование» совсем другой смысл, отчего у всех создалось впечатление, что смерть превращает людей в идиотов. И без того глупая жалоба выглядела еще глупее потому, что человека из Мунвейла, управлявшего телегой, убила молния, и случилось это через неделю после того, как он переехал мистера Пинкерда, что сводило на нет все возможные судебные преследования. Люди задумались, почему мертвый старик Пинкерд не знал про удар молнии, почему сам не предъявил обвинений незнакомцу из Мунвейла, так сказать, в потустороннем мире. Жители деревни, слушавшие сына таксидермиста, пришли к общему мнению, что ими получено еще одно подтверждение того, что мертвецы не знают и половины того, что им приписывает общественное мнение, и в мертвом качестве остаются такими же идиотами, как и в живом. Когда старик Пинкерд закончил наконец свою страстно-призрачную речь, а сын таксидермиста уснул на своем стуле, слушатели испытали такое же всеобщее облегчение, как и в тот день, когда старик умер шесть лет назад.

Когда сын таксидермиста проснулся через полчаса, аудитория к этому времени уменьшилась, зато вдруг объявилось множество призраков, желающих говорить, и притом одновременно, однако ни один из них не был в настроении отвечать на вопросы, отчего мальчик, как показалось, вдруг сошел с ума и, быстро преодолев этап неразборчивой чепухи, перешел на визг, который пресекся, когда стул под ним упал на спинку, а самого мальчика пришлось унести в кровать.

Доктор Дженсен никогда прежде не видел ничего подобного. Вполне вероятно, что все это было мистификацией. Если подумать, то представлялось вероятным, что вся странная история с солнцеворотом была обманом, внушением. Люди исходили из того, что мертвые могут говорить, а потому и слышали загадочные послания, произносимые голосом, похожим на стрекотание кузнечиков и кваканье жаб. Они приняли, не подвергнув сомнениям, появление двухголовой собаки, которую нашли мертвой на улице неподалеку от таверны. Появись она на полгода раньше, они бы покивали головой, прищурили глаза, и пошли бы слухи, что это вовсе не двухголовая собака, а ловкая подделка, состряпанная таксидермистом совместно с Макуилтом. Доктор Дженсен считал, что во время солнцеворота люди готовы поверить во что угодно.

Чем больше Джек думал об этом, тем больше готов был согласиться с последним. По крайней мере сейчас он был в настроении поверить во что угодно. И вполне возможно, что именно это настроение и превращало вещи вполне рядовые в нечто экстраординарное. Вполне возможно. Но вот вчерашний поезд никак нельзя было отнести к рядовым событиям. Вчера днем железнодорожные пути были в полуразрушенном состоянии. Шпалы вымывало, и они соскальзывали на берег. Рельсы были поедены ржавчиной и покорежены подвижками земли. В таком же полуразрушенном состоянии они пребывали и сегодня утром. Рельсы лежали на солнце погнутые, и были хорошо видны с того места, где на отвесном берегу сидели Джек и доктор Дженсен. И тем не менее прошлой дождливой ночью по ним, пыхтя паром, прошел поезд.

– Вы слышали паровозные гудки ночью? – рассеянно спросил Джек, разглядывая в подзорную трубу Дженсена здоровенного краба, выбиравшегося из моря на берег.

Доктор Дженсен помолчал несколько секунд, потом признал: да, слышал. Это было еще одним проявлением солнцеворота – появление поезда, который всегда приходил посреди ночи, а потому никто его и не видел, не было и никаких свидетельств того, что поезда когда-либо заходили дальше Мунвейла, а между Рио-Деллом и Мунвейлом не было места, где поезд мог бы развернуться. Так что он не мог приехать и отправиться в обратную сторону ночью.

Много лет назад, когда доктор Дженсен и Кеттеринг были студентами университета, они посетили старика, с которым Кеттеринг познакомился в одном из баров Чайнатауна. Это был занятный человек, одного взгляда на которого хватало, чтобы почувствовать, что он является источником зла, хотя ничто в его внешности об этом не говорило. Звали его Во Линь, и он заявлял, что чудовищно стар. Это не было похоже на ложь. Кеттеринг согласился поставлять ему лабораторных животных, главным образом ягнят и цыплят, хотя старик и не говорил, для чего ему нужны эти животные. Дженсену не очень понравилась эта затея, но затея была не его, а Кеттеринга, а тот никаких вопросов не задавал.

Старик в свое время был машинистом – водил поезда, как он сказал, не воображаемые, а настоящие. Но ему надоело это занятие. Он жил на набережной в полузаброшенном складском сооружении, разделяя его с летучими мышами, совами и воронами. Передние помещения склада были заставлены проржавевшими механизмами, догнивающими останками разобранного луна-парка, принесенными сюда много лет назад и оставленными разрушаться под воздействием океанского воздуха.

Часть крыши провалилась, окна были выбиты или висели на петлях. Плети ежевики и плюща поддерживали наклонившиеся стены, которые представляли собой поеденные термитами оболочки не крепче бумаги, и ветер нередко свистел в термитных ходах, и эти звуки напоминали пустую музыку бамбуковой флейты. Этот человек был алхимиком, и он умирал. Судя по его виду, он, возможно, уже и умер не один раз, но был возвращен к жизни каким-то чудодейственным средством.

Они прошли по разрушенному складу в широкое пустое помещение на сваях с окнами, выходящими на океан. Через пыльное стекло окна можно было разглядеть совсем рядом со складом мостки, по которым проходили железнодорожные пути, холодный прилив, бурлящий внизу, и каменистые островки, плывущие по бухте и видимые сквозь пыльное стекло окна. Туман, казалось, вплывал внутрь в разбитые окна, а через проломленную крышу комната наполнялась влажным морским воздухом и запахом смолы, соленых брызг и засохших водорослей. Доносились сюда издалека на крыльях ветра и паровозные гудки, хотя ни Дженсен, ни Кеттеринг не могли поклясться, что это всего лишь не свист ветра в термитных ходах.

Туман, вихрящийся в комнате, плыл к затянутому материей потолку и рассеивался, как пар; все время, что они провели там в ожидании, прислушиваясь к каждому звуку, до них через сваи доносились звуки донных волн в бухте, постукивание перекатывающихся камней и раковин по прибрежному галечнику. Сочетание похожего на пар тумана и призрачных гудков вкупе с постоянным шорохом и постукиванием океана создавали впечатление железнодорожного депо. Потом (хотя вполне вероятно, что это была только игра его воображения) ему показалось, что склад – не что иное, как музей паровых машин, локомотивов, каллиоп и двигателей, и все сооружение сотрясается и постукивает на том месте, где стоит, словно в каком-то колдовском превращении само уподоблялось находящимся в нем диковинам.

Потом ветер стих, море успокоилось, туман сошел, и они снова стояли в заброшенном, пришедшем в упадок складе. В конечном счете все это было только игрой воображения. И все же позднее на той неделе, когда они вдвоем проезжали по набережной, никакого складского сооружения они там не увидели, хотя железнодорожный мостик оставался на своем месте, его сваи уходили в землю бухты и ниже линии прилива были покрыты мидиями, рачками и морскими звездами.

Кеттеринг сдуру решил, что складское сооружение каким-то необъяснимым образом было поездом, а с ним вместе и луна-парк, и все это, по существу, было одним и тем же. Правда, Кеттеринг всегда был мистиком. Старик больше в город не возвращался, пока они были там, хотя Дженсен увидел его двенадцать лет спустя в Рио-Делле во время солнцеворота. В тот год старик Пинкерд вернулся из мертвых и заправлял в луна-парке – то было дело рук Во Линя, – но сказал, что это в последний раз. Он от этих дел устал; помимо луна-парка ему приходилось брать на себя еще кое-какие обязательства, а у него, мол, на это уже не хватает духа.

История, рассказанная доктором Дженсеном, не очень прояснила ситуацию, и когда Джек сообщил доктору о поезде этой ночью, тот только пожал плечами. «А я что говорю?» – ответил он, словно в этом и состояло убедительное объяснение, после чего вернулся к наблюдению за крабами – прошли еще не все, и время от времени появлялись опоздавшие. Он, казалось, не был склонен к разговору. В этот момент появился Скизикс, он доедал пончик и пребывал в крайней степени возбуждения. Один из рыбаков поймал кое-что, запутавшееся в его сети на мелководье. Скизикс не стал говорить, что это такое. Он покачал головой, улыбнулся и, надувшись от собственной значимости, пошел по тропинке следом за Джеком – они оба поспешили в деревню увидеть улов. Доктор Дженсен же остался разглядывать море через свою трубу.

Глава 4

Деревенские магазины и прочая сфера услуг сосредоточились на Главной улице, которая петляла по холму, доходя фактически до дома Уиллоуби. Здесь располагались бакалейный магазин и две гостиницы, парикмахерская, магазин хозяйственных товаров, таверна Макуилта, открытый рынок, магазин, продававший подержанную мебель и посуду, пекарня Поттса, мастерская таксидермиста. Последняя, конечно, была уже несколько лет как закрыта, и к ее окнам прилепилась грязь. Улочки и проулки отходили от Главной под углами, некоторые через полквартала заканчивались тупиками, другие, петляя, уходили дальше в холмы за пределы ферм, расположенных на окраинах, в каком-то месте сворачивали на волоки или просто переходили в тропинки, исчезавшие во фруктовых садах или в лесу.

Океан наступал на Главную улицу с высоким приливом. Когда вода уходила, после нее оставались грязь и морская трава, там и здесь – устричные садки, мидии на сваях и камнях. Из илистого дна прилив извлекал скелеты весельных лодок. Рядом с ними стояли целые лодки, оставшиеся после отступления воды в ожидании следующего высокого прилива. Открытый рынок, который на самом деле был пустым местом с десятком сосновых халуп с жестяными или медными крышами, расположился на останках старой пристани, которая уходила в мутные воды бухты. Прежде пристань была длиннее, а в ее конце располагалось то, что можно было назвать модным рестораном. Но с тех пор уже сорок лет прошло, а тогда Рио-Делл был более процветающим городком, и старый «Летающий волшебник» все еще ходил вдоль берега до Мунвейла, и Саннибрея, и Кресент-Сити. Две трети пристани в конечном счете осели на мягкий грунт дна и развалились. Ресторан – приговоренный полутора годами ранее – был порублен на растопку. За прошедшие годы руины пристани были поглощены морем. Владельцы рыболовецких лодок продолжали использовать пристань по прежнему назначению, а сами рыбаки жили либо в своих лодках, либо в лачугах рынка.

А сегодня казалось, будто половина городка собралась у рынка. Джеку на глаза попалась мисс Флис, бродившая туда-сюда с сеткой, полной капусты, а Скизикс утверждал, что это отсеченные от тел головы, а вовсе никакие не капустные кочаны. Почти никто не планировал что-то покупать. Утро уже было позднее для покупок, большинство зеленщиков уже час назад как укатили свои тележки домой. Намерения у людей были иные. Джек увидел шляпу Макуилта, бродящую около одной из рыбных лачуг, потом шляпа улетела, словно кто-то под ней взорвал хлопушку. Толпа в начале пристани разразилась буйным смехом, а люди, находившиеся подальше, стали напирать, чтобы подойти поближе и узнать, что всех так рассмешило. Скизикс проскользнул в толпу и исчез из поля зрения Джека.

Через секунду Джек услышал свист Скизикса, но увидеть его не удалось. Скизикс свистнул еще раз. И тут Джек увидел его – на балконе, тянувшемся вдоль стены гостиницы «Гавань». На балкон вела дверь изнутри гостиницы, но она уже несколько лет как была заколочена после того, как один постоялец-лунатик вышел на балкон на рассвете и перевалился через перила на улицу. Еще на балкон можно было подняться по медной сливной трубе, с которой до балкона было рукой подать. Летом Джек и Скизикс иногда спали там, иногда бесшумно забирались по трубе в темноте и смотрели оттуда на деревню, ждали восхода луны из полуночного моря, прислушивались к щебету канареек из комнаты над таверной по другую сторону улицы. Их тут же прогнали, если бы увидели там днем, но все были слишком заняты – потешались над Макуилтом. Правда, смех был вымученный, в нем слышался какой-то холодный, пустой отзвук, словно они смеялись над тем, над чем не следует смеяться, но как руки без дела находят себе занятия – то выкручивают свои же пальцы, то ерошат волосы, так и они находили в смехе занятие для своих голосов.

Смех смолк, сменившись проклятиями Макуилта. Джек легко догадался почему. В деревянной кадке, наполненной морской водой перед лачугой рыболова, плавало какое-то странное существо с огромными выпученными глазами. Создавалось впечатление, будто его выловили глубоко в океанической впадине, и резко уменьшившееся давление во время подъема начало взрывать его изнутри, а глаза грозили вылететь, как пробки из детского ружья.

Существо билось в кадке, засасывало в обилии воду через пульсирующие жабры, словно в маленькой кадке ему не хватало океана. Чешуя у него по бокам была размером монетки в полдоллара и сверкала на солнечном свете как множество радуг внахлест. У существа имелось что-то очень похожее на шею, хотя эта шея и казалась Джеку довольно странной, а его плавники вполне можно было принять за руки. А вот хвост был чисто рыбий, и существо хлестало им по днищу кадки, совершая равномерные ритмичные движения, словно пытаясь отправить закодированное послание. Внезапно оно заметалось в кадке, потом зацепилось своими брюшными плавниками за край, словно собираясь выкинуться в мутные воды бухты.

Поймавший его рыбак скинул существо назад в кадку и приказал там и оставаться. Он считал это забавой, размышляя с пьяной ухмылкой, готовили ли когда-нибудь прежде в Рио-Делле филе из такой нечисти. Однако все было явно не так смешно, как ему хотелось бы. Небольшая группка рыболовов стояла поблизости и, покуривая трубки, отрицательно покачивала головами, однако не в ответ на его вопрос, но с таким видом, который как бы говорил: они умывают руки и не хотят касаться этого темного дела. Они были людьми старых устоев и лодок своих сегодня утром в море не выводили. Лучше было выждать с недельку, пока океан не вернется в свое нормальное состояние и странный плавучий мусор, поднятый штормами солнцеворота, не унесет назад в тени подводных гротов, где и останется.

Джек ткнул Скизикса в бок локтем и показал на толпу, где в тени стояла мисс Флис, волосы ее были убраны с лица назад и схвачены ленточкой. Она глуповато улыбалась, словно этого от нее все и ждали, а еще наклоняла голову и коротко хлопала ресницами в некой пародии на флирт и все это время не сводила глаз с существа в кадке. Никто с ней не говорил, хотя время от времени она поворачивала голову и широко распахивала веки, словно только сейчас увидела старого друга, направляющегося к ней через толпу. Один раз она мельком, едва заметно помахала рукой в сторону улицы, но и Джек, и Скизикс видели, что махать там некому – улица пуста. Впрочем, она не могла надолго отводить взгляд от рыбы.

– Оно что – поет? – прокричал кто-то с краю толпы.

– Поет-поет! Сами должны были слышать! – Рыбак снова скинул существо в кадку, но быстро отдернул руку, словно оно укусило его. Он слабо улыбнулся и повел плечами, затем сунул в рот палец. – Конечно, оно поет. Я его на обманку мусорную поймал, но его не наживка интересовала. Я его подцепил, да-да, подцепил, когда подводку делал, катушку крутил. Он плыл к берегу вместе с приливом. А я-то поначалу решил, что это медуза какая.

– По мне так оно ни на какую медузу не похоже, – сказал пекарь Поттс, стряхивая муку со своего передника.

– Это потому, что ты не рыбак, – крикнул человек, который спрашивал про пение. – Ты бы вообще принял его за рулет с джемом. – И рассмеялся таким истерическим смехом, что, казалось, это может для него плохо кончиться. Однако никто вместе с ним не рассмеялся, и это его взбесило. Он кашлянул один раз, потом обратился к женщине, стоящей рядом с ним, и сказал ей сценическим шепотом: – Это же точная копия Макуилта, верно? – И снова разразился смехом.

Макуилт, который наблюдал за существом в кадке с таким же вниманием, как и мисс Флис, развернулся и шагнул к этому человеку, который рывком выпрямился и прищурился, посмотрев на владельца таверны.

– А ну заткнись! – сказал Макуилт, глядя на него мрачным взглядом.

Человек прыснул со смеху, подмигнул женщине рядом с ним и потянулся к шляпе Макуилта, чтобы сдернуть ее с его головы. Шляпа сделала кувырок в воздухе и, к немалому удивлению толпы, приземлилась точно в кадку. Рыбоподобное существо в кадке принялось биться под шляпой, выплескивая воду на пристань.

– Ну, что ты против этого можешь сказать?! – воскликнул мучитель Макуилта. – Оно надело шапку папочки!

В воздухе, казалось, вдруг повис острый нож. Никого не волновало, что Макуилту нанесено оскорбление, большинство просто надеялось увидеть мордобой. Джеку показалось, что давление падает и на небе собираются грозовые тучи. Он услышал что-то в посвежевшем ветре, но не мог понять, что именно – то ли какое-то гудение, то ли музыка вдалеке, то затихающая, то становящаяся громче на ветерке, а к этому еще примешивался и какой-то далекий рокот, похожий на звук волн, которые разрушаются, ударяясь о берег бухты. Скизикс начал было что-то говорить о мисс Флис, но Джек шикнул на него, велев прислушаться, и наклонил голову. Скизикс, казалось, тоже это услышал. Звуки каллиопы – вот, что это было. Джек двинулся по доскам балкона в сторону улицы и остановился, когда смог заглянуть за угол. Звук доносился до них с отвесного берега, из луна-парка. Он видел вдалеке часть луга между крышей таверны и трубой пекарни, излучину небольшого заросшего травой холма, склон которого опускался к берегу и морю. А над лугом виднелась вращающаяся без перерыва в ритм с неторопливыми гудками каллиопы, приводимой в действие паровой машиной, верхушка колеса обозрения с пустыми, но двигающимися кабинками.

Когда Джек вернулся к Скизиксу, который довольно улыбался, показывая на двух рассерженных мужчин, Макуилт уже извлек из кадки свою промокшую шляпу и теперь махал кулаком перед лицом своего обидчика.

– Не смей больше меня задирать! Я тебя предупреждаю!

– Я тебя задирать не буду, я тебя окуну в эту кадку!

– Только попробуй – пожалеешь! Да и дальше «попробуй» у тебя дело не пойдет.

Мужчина отступил на шаг, обвел Макуилта взглядом, который должен был испепелить противника.

– Я с юга. Если ты бывал там, то должен был слышать обо мне. Ты бы мне ботинки лизал, если бы знал, кто я.

– И кто же ты? – раздался крик из толпы, и все рассмеялись.

Человек повернулся и посмотрел, словно сожалея, что не может определить, кто это кричал, и разделаться с ним.

Макуилт плюнул себе на руки и растер плевок, потом взял свою мокрую шляпу и сунул кулак в тулью, выпрямил ее, надел на голову и сказал:

– Мой тебе совет: возвращайся на юг, пока не влип в какую-нибудь историю. Я не из тех людей, кого можно задирать, думая, что это сойдет с рук. – Потом он похлопал рукой об руку, словно давая понять: он сказал все, что хотел.

Его противник расправил плечи, сделал шаг вперед и сложил пальцы в кулак.

– Я пережевывал людей и побольше тебя, а потом использовал их на наживки, – сказал он. – Я вырву из тебя легкие, вот что я сделаю. Ты и пикнуть не успеешь. – Он щелкнул пальцами перед носом Макуилта.

– Вот этого-то я и хочу больше всего… – начал Макуилт, но его прервали – кто-то из толпы толкнул противника Макуилта в поясницу прямо на хозяина таверны.

– Хватит болтать! – прокричал кто-то, и из тени вылетела сердцевина яблока и ударила человека в щеку. Макуилт, увидев свой шанс, когда человек повернулся к нему спиной, чтобы послать проклятия тому, кто бросил в него недоеденное яблоко, ударил того по затылку. Но он переусердствовал, и его повело вперед, он схватился за свою шляпу, а его противник развернулся и с размаху нанес удар по воздуху – на добрый фут выше головы Макуилта.

Сила, которую он вложил в удар, увлекла его на лачугу рыболова, по пути он перевернул кадку, и морская вода из нее хлынула на пристань. Рыбак закричал и попытался ухватить скользкое существо, с одной стороны, опасаясь быть укушенным еще раз, а с другой – боясь, что его добыча окажется в воде бухты. Макуилт бросился на человека с юга, который опять сбил с него шляпу одним ударом по голове. Джек услышал, как лязгнули зубы Макуилта, когда закрылся его рот, а потом подбородок ударился о шею.

Через мгновение они сошлись в драке, упали на пристань и покатились по ней, осыпая друг друга ударами. Толпа подалась назад, чтобы дать им больше места, и они перекатывались туда-сюда, но никто из них ничего не добился, пока они не ударились о лачугу рыбака. Сам же рыбак, оставив мысль изловить еще раз извивающееся существо из кадки, которое наконец перевалилось через край пристани и исчезло в воде, бросился на Макуилта и его противника и принялся молотить обоих кулаками.

– Черт бы вас драл! – прокричал он. – Вы… – Но прежде чем он нашел нужные слова, лачуга покачнулась и рухнула, образовав на пристани горку сгнивших досок. – Силы небесные! – воскликнул он, по-настоящему впадая в ярость, он ухватил Макуилта за брюки на заднице и воротник рубашки и швырнул в воду. Другой человек подпрыгнул с проклятиями, замахал кулаками с яростью ветровой мельницы, приглашая всех желающих подойти и получить свое. Но рыбак очень спокойно и неторопливо, одним ударом уложил приезжего, а потом отправил его с пристани вслед за рыбой.

Толпа встретила его действия одобрительными криками. Потом криками они поддержали и Макуилта, который сам выбрался из воды, шляпа чудесным образом осталась в его руке, а он стоял, пока вода, муть и водоросли стекали и падали с него на пристань. Рыбак, стоя на четвереньках, смотрел с пристани в мутную воду, пытаясь разглядеть сбежавшую рыбу, если она и в самом деле была рыбой. Но пойманное им существо исчезло, вернулось в бухту. Другие рыбаки делали вид, что они не увидели ничего примечательного, только смотрели в свои бумажные тарелки и покачивали головами.

Скизикс улыбнулся Джеку. Он любил такие штуки – пусть задиры колотят друг друга. Мальчики возбужденно стояли, опершись на перила балкона, одержимые невысказанной решимостью оставаться там, пока их отсюда не прогонят. Толпа уже расходилась. Южанин тоже выбрался из воды и, опозоренный, пошел прочь, но тут обнаружил, что подруга оставила его. Сделав с десяток шагов, он повернулся и уставился на рассеивающуюся толпу, словно хотел сказать им что-то на прощанье, но опасался, как бы те сильные слова, что были у него на языке, не поставили их в тупик. Потом он сделал жест, будто хотел погрозить кулаком, но взрыв смеха в его адрес вынудил чужака передумать. Через десять минут на пристани никого, кроме рыбаков, не осталось; рыбаки ремонтировали сети, наматывали лесу на спиннинги и попивали пиво из оловянных кружек. Рыбак, потерявший свою добычу, снова отправился в море на своей плоскодонке. Джек видел, с какой страстью он налегает на весла; гребец вскоре исчез за береговым изгибом, образующим вход в бухту.

В этот момент, когда на улице воцарилась послеполуденная тишина, из-под пристани появилась мисс Флис и торопливо пошла по илистому дну к берегу – к нескольким перечным деревьям-переросткам, которые захватили задний двор мастерской таксидермиста. Оба мальчика наблюдали за ней, они знали, что последние полчаса она пряталась под пристанью. В руках она несла мокрый льняной мешок, прижимая его к своему лягушачьего цвета платью, словно содержимое мешка могло вдруг зашуметь и выдать ее. Джеку на мгновение показалось, будто он слышит чириканье мелких птичек в воздухе, смешивающееся со вздохами каллиопы и криками неугомонных чаек.

Джек и Скизикс устали от сидения на балконе. Некоторое время они смотрели на улицу внизу, но там ничего такого не происходило. Жители уже получили свою дневную дозу развлечений и вернулись к работе. Старая миссис Уайт повесила сушиться стираные простыни на заднем дворе своего дома за жилищем таксидермиста, и Скизикс убежденно сказал, что это саваны для покойников, они будут надуваться ночным ветром, пугая жителей до утра. Но ничего такого не случилось. Может быть, эффект будет сильнее, когда над горами в полночь поднимется луна, но в этот момент они оставались обычными простынями, и с точки зрения развлечений мало что значили, даже развлечений воображаемых. Потом собака миссис Барлоу пробежала через одну из простыней и выдернула ее из прищепок, и это было очень неплохое зрелище, хотя и продолжалось всего одну минуту. После этого долго вообще ничего не было. Прошло полчаса, и они раза два слышали крики Макуилта. Потом он, чуть не сорвав дверь, выбежал наружу и повесил на нее табличку «ЗАКРЫТО». Несколько мгновений казалось, что из ярости Макуилта выйдет что-нибудь занятное и оживит их день, но, по правде говоря, Макуилт редко что производил, кроме ярости, а потому его выходки были по большому счету обычным кривляньем.

В конечном счете они решили отправиться в приют и найти Хелен, которая наверняка сидела на чердаке и рисовала «виды», как она их называла. Она ненавидела, если ее отрывали от этого занятия по утрам, но день уже начинал клониться к вечеру. Может, они принесут ей какой-нибудь еды, чтобы она могла со спокойной душой оторваться от своего занятия. Они, конечно, пошутят над ее художествами, хотя в разговорах между собой они не раз признавали, что ее картинки очень даже неплохи. Джек не мог понять, как Хелен удается убеждать кисточку, или карандаш, или кусочек угля делать то, что ей нужно. Она могла заставить скулы выглядеть скулами, могла нанести светотени именно туда, где они и должны быть, и придавать лицу удивительное выражение, и ты не мог точно определить, что все это значит и откуда взялось.

Джек тоже пробовал рисовать. У Хелен был планшет для хранения огромных листов бумаги и деревянная коробочка. Коробочка имела затейливый вид, и хранила она в себе множество угольков, и мелков, и наполовину выдавленных тюбиков с масляными красками. Еще там лежали пятьдесят толстых, надежных кисточек, изготовленных из волосков песочного цвета, имеющих на конце толщину не больше толщины иглы, пригодных, вероятно, для рисования ресниц, а также бессчетное количество конических, пышных на вид кисточек для малевания небес. Коробочка с красками казалась Джеку чем-то волшебным, а большие листы зернистой бумаги – такими многообещающими. Ему представлялось совершенно вероятным, что коробочка и листы бумаги, как магические амулеты, волшебным образом побудят его руку к сотрудничеству, к изображению того, что он видел мысленным взором.

Однажды он, поощряемый одобрением и советами Хелен, изобразил дерево, которое выглядело почти как дерево, в особенности если отойти подальше и прищуриться или, еще лучше, так скосить глаза, что видеть сразу два дерева, стоящих рядом; в этом случае возникало то, что Хелен называла «интригующим ощущением ракурса». Скизикс высказал предположение, что было бы еще лучше ослепнуть, чтобы картинка давала интригующее ощущение всего, что твоей душе угодно. Джек отказался работать с деревьями и нарисовал лицо, но с кривыми глазами, словно их скосил порыв ветра. Нос, к его великому разочарованию, скривился набок, хотя Джеку и казалось, что он рисует его прямым. Кроме того, лба на лице явно было маловато, отчего последнее обретало необъяснимо идиотское выражение, а уши торчали в стороны, как рождественские украшения. Скизиксу эта картинка доставила немало чудесных моментов, он без устали говорил Джеку, какие именно особенности картины делают его «уникальным» среди художников. Но ни в коробочке, ни в бумаге никакого волшебства не было. Волшебницей была сама Хелен.

Джек и Скизикс плелись по улице, пинали камушки, выбрав более долгий обходной путь. Когда они поравнялись со входом в маленький узкий проулок, называвшийся Кварц-лейн, до них донеслись неистовые звуки куриного квохтанья. «Собаки», – сказал Скизикс и повернулся лицом к проулку, имея в виду, как предположил Джек, что курицу беспокоят собаки, с чем Скизикс никогда не желал мириться. Джек взял в каждую руку по камню, а Скизикс подобрал палку, и они поспешили за угол мимо деревянного забора, опутанного цветущим страстоцветом. В проулке было полно всякого мусора, лежащего вдоль заборов: старые соломенные подушки, поломанные колесики тачек, пришедший в негодность и проржавевший садовый инструмент. Набивной стул, в котором поселилась колония жуков, а рядом с ним с полдюжины банок из-под краски, стоящих внаклонку и с подтеками содержимого, засохшего несколько месяцев назад.

Джек подумал, что дело тут вовсе не в собаке. Никакого рычания слышно не было, только отчаянное куриное кудахтанье, которое вдруг пресеклось на пронзительной ноте, отчего мальчишки бросились вперед, преодолели последние ярды проулка, сорвали цветочные плети с узкого прохода между двумя покосившимися заборами. Там на коричневых листьях стоял на коленях над мертвой уже курицей Пиблс, разделывая ее ножовкой, одновременно прижимая птицу к земле левой рукой. Он резко повернулся, посмотрел на Джека и Скизикса. На его лбу блестели капельки пота, глаза были широко раскрыты. Ему уже удалось расчленить курицу на две части вдоль грудины, а теперь он, казалось, пытался выпотрошить ее в маленькую полотняную сумку, лежащую рядом с его коленом.

Джек и Скизикс не произнесли ни слова. Никто из них не верил своим глазам. Пиблс вскочил на ноги и побрел еще глубже в проход, издавая какой-то непонятный набор звуков, который в тиши проулка звучал неразборчивой тарабарщиной. Он в страхе таращился на Скизикса, который не мог найти подходящих для данного случая слов, а потому замахнулся и ударил бы Пиблса по голове, если бы палка не просвистела дюймом выше, стукнув по деревянному забору. Тогда он отбросил палку, словно ядовитую змею. «Что…» – начал было он, но замолчал, глядя на Пиблса, который семенил прочь от него, затолкав куриные части в окровавленную сумку, а сумку засунув себе под куртку. Джек отступил из прохода в проулок, и Скизикс последовал за ним, ступая по его следам.

Пиблс выполз из прохода с такой ненавистью и оскорбленностью на лице, что могло показаться, будто он только что расчленил и выпотрошил не курицу, а двух друзей и уложил их внутренности в сумку. Желание Скизикса ударить Пиблса – сделать что-нибудь, чтобы наказать его, – сменилось недоуменным ужасом перед его деянием. Что это означало? Зачем Пиблс убил курицу? Собирался ли он ее съесть? Не украл ли он и убил эту курицу для мисс Флис? Не была ли курица едой ему на ланч? Зачем ему понадобилась ножовка? Зачем он делал это в тени пыльного проулка? Была в его действиях какая-то извращенность, приводившая в ужас Джека и Скизикса, возможно, еще и по той причине, что они не понимали случившегося. Но ни Джек, ни Скизикс не были удивлены. Да что говорить – когда он шествовал в направлении Главной улицы с сумкой в руке, а они провожали его взглядом, им обоим казалось, что чего-то в этом роде всегда и ожидали от Пиблса.

До приюта они дошли молча, словно о случившемся нечего было сказать. Шутки на этот счет не проходили. Это был еще один пункт, подлежащий включению в список тайных увлечений Пиблса, в котором уже было обжигание собственных ладоней пламенем свечи и собирание клочков человеческих волос. Они проникли внутрь через окно Скизикса, вошли в тесную кладовку в коридоре и поднялись по нескольким крутым ступенькам в оплетенную паутиной темноту. Джек, считая ступеньки, выставил перед собой руку, пытаясь нащупать дверь в потолке. Он остановился, наконец нащупав вход, и Скизикс ударился о него. Джек шикнул на него и три раза постучал по деревянной панели, выждал секунду и ударил еще два раза. Потом последовал ответный стук, послышался скрежет задвижки. Неожиданно в отверстие, только что закрытое панелью, хлынул свет, и в нем появилось лицо Хелен. Джек и Скизикс поднялись на чердак в самой его середине, где под коньком крыши можно было встать во весь рост, не сгибая шеи.

Чердак сиротского приюта мисс Флис освещался главным образом через дюжину слуховых окон. В солнечный день это просторное помещение представляло собой мешанину тени и света, а в дни пасмурные здесь преобладала одна только тень. Хелен нашла пару подсвечников среди старой мебели, сваленной здесь у стен и просто на полу, так что даже в самые темные дни она могла рисовать при свечах. По вечерам она на чердак не поднималась. Как и Скизикс.

Они обнаружили несколько свидетельств того, что по ночам на чердак пробирался Пиблс. Или по меньшей мере делал это от случая к случаю. Мисс Флис туда определенно не совалась, ведь на чердаке обитал призрак. В прошлом мисс Флис использовала спиритизм для того, чтобы манипулировать людьми, но и она всегда не очень доверяла собственному чердаку. Она вообще ничему особенно не доверяла. Совсем недавно с приближением солнцеворота в поисках волшебства для достижения какой-то туманной и призрачной цели она стала демонстрировать нечто вроде нездорового любопытства к оккультизму. Но мысль о призраке на чердаке приводила ее в ужас, а потому она стала избегать его. Иногда она слышала бормотания призрака через вентиляционные отверстия. Хелен тоже их слышала. Она называла призрака «миссис Лэнгли» – так звали женщину, которой принадлежал этот дом, после ее смерти переданный городом мисс Флис, чтобы она открыла в нем сиротский приют. Мебель на чердаке тоже принадлежала миссис Лэнгли, но ею не пользовались лет двадцать, и ее покрывала пыль и паутина. Мисс Флис могла бы ею пользоваться, но не захотела. Она предпочитала пустой дом, а хлам ее всегда пугал. А еще она отчасти верила, что эта мебель наверху облюбована призраками, недаром столько времени простояла на чердаке.

Хелен же нашла с миссис Лэнгли общий язык. Джек не раз был свидетелем того, как она разговаривала с ней, хотя ответных слов призрака никогда не слышал. Призрак время от времени разыгрывал Хелен, например, запирал дверь на чердак изнутри, отчего Хелен не могла туда подняться. Это случалось дважды. Скизиксу пришлось взять приставную лестницу и забраться на чердак через единственное открывающееся распашное окно во фронтоне, причем сделал он это только после того, как Хелен пообещала купить ему пирог, мороженое и рутбир[5]. Но и после ее обещаний он какое-то время колебался. Тогда Хелен попросила его придержать лестницу, чтобы она могла сама подняться наверх, открыть окно и залезть внутрь, если уж он так боится, но Скизикс и слышать об этом не хотел. Он категорически утверждал, что девчонки такими вещами не должны заниматься. Пробравшись на чердак, он высунулся в окно и помахал Хелен, вероятно, чтобы показать ей, какой он ловкий. В этот момент девочка увидела парящее над ним лицо, которое чуть подрагивало и было призрачно-бледным на фоне темени чердака. Скизикс, слава богу, его не видел, а то бы бросился головой вперед по лестнице. Но что-то он все же услышал – слабое хихиканье из всех уголков чердака, словно там суетились мыши. После этого он несколько месяцев не поднимался на чердак.

Один раз Хелен нашла на подоконнике засохшую корочку сэндвича, а вскоре после этого – бумажный шарик оригами с символами снаружи и прядью человеческих волос внутри. Внутри же был кусочек медной проволоки. У Хелен «родимчик», как она сказала, вскочил, так, по крайней мере, она сказала Джеку и Скизиксу. И корочку, и бумажный шарик она выкинула в окно на заросший травой луг внизу, а позднее в тот день увидела, как Пиблс нашел шарик в траве. Он бросил на окно свирепый взгляд и с удивлением увидел, что и она смотрит на него. Она помахала ему и улыбнулась, чтобы еще сильнее раздразнить его, но на самом деле и вполовину не была такой спокойной, какой заставляла себя выглядеть.

Джек, который вырос не в приюте для сирот, был не так хорошо, как Хелен и Скизикс, знаком с чердаком и связанными с ним историями. Ему чердак представлялся уютной комнатой, несмотря на немалые размеры. Может быть, тут все дело было в качестве дерева: грубые, плохо обструганные балки, порченная дождем дранка, видимая за обшивкой, неровные стены, обитые некрашеными клепаными панелями. Дерево имело множество насыщенных тонов, усиленных свечами Хелен. На фронтонах здесь и там проступали неровности, вместе с ними перекашивались и окна, отчего лучи света, попадавшие внутрь, почти сразу же перехватывались частью стены или просевшей крыши, а пол пестрел пятнами света, перемежающимися с полосами тьмы.

Стояли тут и книги, засунутые в книжные шкафы в общей груде мебели. Дети не могли оттащить мебель в сторону, чтобы добраться до книг, потому что мисс Флис услышала бы движение наверху и устроила бы им нахлобучку. Один раз она пригрозила запереть Хелен и Скизикса на чердаке, обвинив их в намерении похитить собственность миссис Лэнгли, ставшую теперь, естественно, собственностью мисс Флис. Теперь, когда Хелен и Скизикс стали свидетелями ее манипуляций с женой мэра, угрозы с ее стороны практически прекратились и, вероятно, она не стала бы препятствовать их хождению на чердак, пока они ведут там себя тихо и не двигают мебель. Вообще-то мисс Флис являла собой разновидность ленивицы, которая хочет только одного: чтобы ее оставили в покое и она могла бы читать дешевые романы и жалостливо разговаривать сама с собой. Она требовала только, чтобы ее не сердили. Правда, ее высказывания мало чего стоили, и Хелен со Скизиксом давно это поняли. Они могли делать, что пожелают, пока своими проделками не выводили из себя мисс Флис.

Кроме того, им следовало хорошенько подумать и о миссис Лэнгли, ведь книги в конечном счете покупала она. Она еще не отказалась от них полностью. Хелен не хотела рисковать, боясь ее обидеть. Она слишком любила свою чердачную мастерскую и делала все, что было в ее силах, чтобы ублажить давно умершую старушку. Но Джек никак не мог выкинуть из головы мысль о книгах. И теперь, когда с востока стали надвигаться дождевые тучи, когда небо потемнело и чердак осветило пламя десятков свечей, он решил, что настало самое подходящее время посмотреть, что это за книги. Вполне возможно, конечно, что грош им цена, этим книгам: может, это были старые учебники или романы, читать которые невозможно, или какие-нибудь технические книги. Но, с другой стороны, они могли быть и чем-то совершенно другим.

Лежа на животе и глядя из-под ободка низкого стола, сквозь лес из ножек стульев, он разглядел темные корешки на нижней полке в остальном не попадающего в его поле зрения шкафа. Хелен и Скизикс держали свечи, а Джек на спине пополз под стол, помогая себе ногами. Отделанная бисером оборка пыльной скатерти пришлась ему на щеку и на глаза. Он прополз дальше, глядя на сводчатый потолок вдали, глядя на мебель, укрытую пожелтевшими простынями, большинство из которых за прошедшие годы провисло, соскользнуло, упало на пол.

– Дай мне свечку, – прошептал он.

– Ты тут пожар устроишь, – сказала ему Хелен, корча ему гримасу из-за ножек стола.

– Не устрою. Без свечи я не смогу читать названия книг. Не морочь мне голову.

Хелен засунула голову под стол и придвинула в его сторону по полу горящую свечу. Джек взял свечу и прополз подальше, пробираясь между стульев. Он повернул свечу горизонтально, чтобы капли воска упали на пол, а потом поставил ее в затвердевающую восковую лужицу. Затем прополз мимо высокого резного буфета, преодолел лабиринт стульев, поставленных у шкафа, который еще хранил запах ароматного кедра.

Он видел темные очертания лиц Скизикса и Хелен рядом с сиянием свечи, оставшейся позади, и ему вдруг пришло в голову, что сейчас он увидит там и бледное лицо миссис Лэнгли, витающее в воздухе. Ему вдруг разонравилась идея ползти между этой разнобойной мебелью. Запах пыли, разлагающихся простыней и заплесневелого дерева, странный аромат камфары и кедра создавали у него впечатление, что он ползет ночью по лесной чаще.

Он поднял свечку и перенес ее на шесть футов вперед, откуда она осветила книги. Отталкиваясь от задней стенки массивного платяного шкафа, он просунул голову и руку между ножек набивного кресла, почувствовал, как винтовые пружины расчесывают его волосы, а вокруг него дождем падают хлопчатые пушинки. Он протянул руку к книжному шкафу, уже мог потрогать его пальцами. Подтянулся еще немного, зацепил пальцем одну из высоких книг, вытащил ее и поднес к пламени свечи.

Проходы среди нагроможденной, сваленной кое-как мебели, казалось, уходят в бесконечность во всех направлениях, как туннели в пещере гоблина, и все они теряются во тьме. По крыше над ним начал молотить дождь, а потом и стекать вниз, и через считаные секунды по сточным канавам с бурчанием и ревом понеслись потоки воды. Он попытался вылезти из-под стула, задел локтем свечу и вдруг оказался в темноте. Свет подсвечника Хелен мерцал где-то сзади и казался ему светлячком в лесной чаще, и до него, словно откуда-то из глубины его ушей, донеслась адская смесь звуков: птичий щебет, гудки каллиопы и тихий шепот голосов, пытающихся сообщить ему что-то, хотя он никак не мог сообразить, что именно.

Он резко развернулся, его свеча отлетела по полу в сторону и исчезла из виду. Остальные книги внезапно перестали его интересовать. Его ничто больше не интересовало, кроме одного: как поскорей выбраться отсюда. Книгу он толкал впереди себя, полз, отталкивался, чуть ли не роняя стулья. Он ухватился за уголок одной из простыней, накрывавших мебель, потянул ее, убедился, что она закреплена, а потом стал подтягиваться по ней, минуя раскоряченные ножки курительного столика. Простыня от его резких движений соскользнула со столика и упала пыльным саваном на его лицо.

Джек вскрикнул, сорвав с лица простыню, испугавшись, что на него-таки напал призрак миссис Лэнгли. Он почувствовал чьи-то руки на своих ботинках, принялся лягаться, ударяясь икрами о ножки стула. Потом он почувствовал, что его тащат, и перекатился на спину, книгу он теперь держал в руке, а голова освободилась от простыни и ударилась об пол. Он чуть согнул шею, но тут же ударился обо что-то лбом и снова распластался по полу, затем увидел свет и Скизикса, который держал его за щиколотки.

– Ты уже заткнешься? – сказала ему Хелен, вытаскивая книгу из его рук. – И это всё? Всего одна книга! А столько шума и ерзанья. Где моя свеча?

– Я ее потерял, – ответил Джек, проигнорировав остальные вопросы.

– Мне нужна эта свеча. Свечи – штука дорогая. Ползи назад и найди ее. И достань еще пару книг. Эта на вид очень неплоха.

Она некоторое время разглядывала обложку, потом подошла к столу и положила книгу на курительный столик.

Джек поднялся, принялся отряхиваться, сделав вид, что не слышал распоряжение Хелен. Скизикс встал в полутьме под коньком крыши и посмотрел в вентиляционное отверстие в полу, в котором виднелся свет газовой лампы в помещении внизу: кухне мисс Флис. Интерес Джека к книгам сильно уменьшился. Он прошелся пятерней по волосам, заправил рубашку в брюки – после ползания по полу между сваленной как попало мебелью вид у него стал расхристанный. Его рука предательски дрожала, и он сунул ее в карман, потом повернулся посмотреть в окно на улицу и перевести дыхание.

Дождь молотил по деревьям, растущим вдоль обочины. Небо за последние полчаса потемнело от одной линии горизонта до другой, и только над самой дальней его частью над океаном еще виднелся солнечный свет. Вечер уже почти наступил, и солнце клонилось к серому Тихому океану. Дождь все усиливался, и запад превратился в сплошной дождевой туман с вкраплениями умирающего оранжевого цвета. Джеку открывался вид за крышами домов по другую сторону улицы – со всех крыш стекали водопады воды, которая уже накапливалась лужами на перенасыщенных влагой лугах. Он видел и мастерскую таксидермиста дальше по улице на пути к гавани, а еще дальше можно было разглядеть даже части пристани, в остальном скрытой от глаз Джека. Теперь на пристани не было даже рыбаков.

Таверна Макуилта все еще оставалась закрытой – Джек разглядел кажущуюся крохотной издалека табличку, повешенную на вбитый в дверь гвоздь и покачивающуюся на ветру и дожде. Возможно, Макуилт находился на отвесном берегу в луна-парке, который выбрал особо плохую неделю для подготовки к своему открытию, если только они и в самом деле могли выбирать. Луна-парк, отчасти из-за того, что Макуилт оказался связанным с ним, стал странно зловещим. И рассказы доктора Дженсена о складах на набережной никак не уменьшали это ощущение. Солнцеворот был для Джека чем-то большим, чем праздником урожая и каникулами, и это немного привлекало его, но одновременно и усиливало его подозрения в том, что тут происходит что-то неладное.

Макуилт на берег не пошел. Он забрался на крышу своей таверны – на глазах Джека вылез туда через дверь в плоской крыше, и теперь горбился под дождем, а в руках держал пустой маленький бочонок для виски. На крыше был навес с тремя стенками и односкатной крышей, под которым лежало что-то, укрытое брезентом. Он затащил бочонок под этот навес, где можно было укрыться от дождя, потом спустился в открытый люк, откуда появился несколько секунд спустя с огромными очками, стекла которых были закрашены. Он поспешил перенести очки под навес, словно ему было важно сохранить их сухими, и положил рядом с бочонком, после чего неторопливо разжег свою курительную трубочку. Отерев дождевые капли с лица рукавом рубашки, он сдернул брезент с кучи, которую тот закрывал. Под брезентом оказалось что-то вроде мостков, сколоченных из досок и на косых коротких ножках. Две задние ножки были короче, чем передние, отчего вся конструкция как бы устремлялась в небеса, как подставка под огромный телескоп.

Джек поманил Скизикса к окну, кивнул в сторону Макуилта, который принялся выделывать незнамо что. Хозяин таверны поднял свой бочонок, уложил его в другой бочонок большего размера и стал молотить по крышке меньшего молотком, разбивая ее в щепы. Он сорвал верхний обруч, и бочарные доски раскрылись наружу, как лепестки цветка, вот только больший бочонок не дал им упасть. Он извлек из гигантских очков одно из стекол и вставил его на место выбитой крышки малого бочонка, надел обруч, неловко удерживая стекло одной рукой, сбил обруч вниз так, чтобы бочарные доски плотно обжимали стекло.

Потом он достал малый бочонок из большого, перевернул и, поставив его в большой вверх другим концом, повторил всю последовательность действий.

А Макуилт действительно знал толк в изготовлении бочек. Джек слегка удивился тому, что такой начисто гнилой человек, как Макуилт, способен не только врать и обжуливать, но легкое удивление сменилось более сильным, когда хозяин таверны вытащил меньший бочонок из большего и поставил на деревянное приспособление, а потом приподнял заднюю часть, где ножки были покороче, чтобы уменьшить угол, под которым эта штуковина смотрела в небеса. Обрывком веревки он привязал бочонок к доскам, надежнее заблокировал ножки, а потом прижался носом к одной из линз. Джек предположил, что он увидел Мунвейл, а точнее, гряду затянутых туманом холмов, за которыми скрывался Мунвейл и которые уже были подернуты вечерними сумерками.

Эти холмы казались сине-черными на фоне неба, и звезды горели над горизонтом, как и утром этого дня. Но небо не выглядело ночным, оно казалось утренним над холмами – серым и розовым в подсветке восхода, хотя шел уже шестой час вечера, и хотя солнце, когда оно все же взошло, появилось над прибрежными горами в месте, на девяносто градусов по компасу удаленном на восток от этого.

– Ты только посмотри, – сказал Скизикс, показывая на таверну. Хотя он произнес эти слова шепотом, зато таким тоном, что Хелен, оторвавшись от книги, тоже встала и протиснулась к окну между двумя ее друзьями, чтобы посмотреть самой.

– Телескоп, – сказал Джек отчасти для себя, отчасти для Хелен: Макуилт построил телескоп из бочонка для виски и гигантских очков. Он намочил тряпку в дождевой воде и принялся счищать краску с линз. Делал он это очень методически, два раза останавливался, доставал карманные часы, смотрел на циферблат, а один раз заново набил табаком трубку. Наконец он взял латунную оправу гигантских часов и сунул ее в пустой бочонок, который подкатил к навесу, словно очищая пространство, чтобы приступить к работе, которую считал по-настоящему важной. Когда он закончил, нижняя часть солнечного диска уже погрузилась в океан, а над верхней баламутились тучи, и было неясно, какая из этих двух стихий поглотит светило. И в то же время невероятным образом солнце, казалось, встает над Мунвейлскими холмами.

Джеку вдруг захотелось припустить поскорее домой, чтобы посмотреть в свой собственный телескоп. Макуилт нацеливал свой телескоп на что-то, и Джеку хотелось узнать, на что именно. Но даже если он будет бежать всю дорогу, на этот бег по лужам и хляби под дождем уйдет минут пятнадцать. Солнце за это время сядет, и ему не удастся раскрыть тайну Макуилта, и он ничего не добьется. К тому же он не мог исключить вероятность того, что линзы обычного телескопа, какой был у него, недостаточно отшлифованы для таких дел. Даже если он успеет застать солнце, из окна своего чердака он, возможно, и не увидит ничего, кроме обычного вечернего неба, а Хелен и Скизикс тем временем будут развлекаться, глядя на Макуилта.

Хозяин таверны бросил тряпку, положил свою трубу на крышку вентиляционного отверстия, торчащую над крышей. Прикрыв глаза козырьком руки от исчезающего света, он вглядывался в линзу, вставленную в бочонок-телескоп, потом выбил чурки из-под задних ножек подставки и посмотрел снова, оттащив перед этим бочонок на полдюйма вправо, словно в поисках нужного ему угла наблюдения. Потом он достал карманные часы, несколько секунд смотрел на них, прищурившись, затем огляделся, оценивая дождь и словно пытаясь понять, слабеет ли он, потом снова уставился на часы. Его голова кивками отбивала секунды.

За тучами, застившими небо по направлению к Мунвейлу, тянулась темно-синяя полоса пастельного цвета, шрам на небе, который лег на холмы, как залитый солнцем водоем. Сияющая оранжевая дуга солнца, один лишь тонкий ломтик, горящий на голубизне, словно минутой ранее погрузился в океан, потом промчался за холмами, чтобы снова подняться и словно отказываясь совершать надлежащий оборот вокруг земли.

Над холмами небеса представляли собой сплошной туман и солнечный свет, и звезды странным образом просматривались над солнечным светом, как светляки, и все это подрагивало сквозь дождь, парило, как воздух над разогретым асфальтом. Это напоминало изображение, проецируемое на небо и готовое в любое мгновение распасться на части и рухнуть на травянистые склоны холмов. Тени на голубом фоне сгущались, обретали золотистый оттенок по краям в лучах этого необычного солнца. Тени образовывали нечеткие очертания зданий (возможно, городских), словно в небесах отражались церковные шпили и колокольни Мунвейла. Но у Джека возникло странное впечатление, что никакой это не Мунвейл, а на небе отражается тень самого Рио-Делла, увеличенная до гигантских размеров наклонным углом странных солнечных лучей. Дождь ослабел. За его звуками слышались другие, далекие и приглушенные, – то ли пыхтение большой паровой машины, может быть, паровоза, который тащит состав по склонам холмов к далекому, затянутому туманом городу, выдувая из своей громадной паровозной трубы дым, который кажется облачками на горизонте.

С океана подул ветер, срывая листья с деревьев на другой стороне улицы, закручивая их вихрем, унося в сторону леса. Брезент Макуилта взлетел в воздух, как воспаривший призрак, и прилип к его коленям. До Джека, перекрывая даже вой ветра, доносилось эхо проклятий Макуилта, но Джек не обращал внимания на ругань. Тени в небе сгущались, кружились, становились угловатыми и острыми, теперь они превратились в дома с окнами, башенками, и коньками, и скатами крыш, поднявшимися так высоко над холмами, что в них вполне могли жить гиганты.

Макуилт смотрел через свой странный телескоп и, казалось, даже не заметил, как брезент соскользнул с крыши, как последовал за ним хлам, который он только что укладывал – сломанные стулья, швабры и ведра, две огромные картины маслом, – все это подпрыгивало на утяжеленном дождем ветру, поднималось в воздух и с грохотом падало на брусчатку улицы.

Раздался звук бьющегося стекла, громкий и резкий, словно хрустальный канделябр упал на пол чердака. Джек увидел, как линзы на телескопе Макуилта треснули и рассыпались, словно их взорвало давление внутри бочонка. Хозяин таверны вскрикнул и отпрянул от своего телескопа, прижал руки к лицу, хотя треснула вовсе не та линза, к которой он прижимал лицо.

Его крик разорвал напитанный дождем воздух, и он принялся отрывать от лица то одну, то другую руку, оглядываться с безумным видом, потом снова прижал обе руки к лицу, вскрикивая, проковылял несколько шагов, наконец упал на колени в лужу и свернулся там калачиком в сгущающейся тьме.

За несколько мгновений небо почернело настолько, что Джек, Скизикс и Хелен видели теперь только контуры фигуры Макуилта. Ложное солнце в той стороне, где находился Мунвейл, моргнуло и погасло, как пламя свечи, а с ним погас и город теней. Раздался удар грома, молния пронзила холмы, а на небе не осталось ничего, кроме черноты, дождя и листьев, бесящихся на ветках деревьев.

Глава 5

Скизикс стоял с открытым ртом. Он закрыл глаза, потом медленно открыл их, словно ожидая увидеть какие-то изменения. Хелен вытянула руки к глазам Скизикса, щелкнула пальцами, затем распахнула рот, подражая его выражению, и выкатила глаза.

– Щи поданы, – сказала она, тыкая пальцем в живот Скизикса. Ее друг моргнул, огляделся, сначала посмотрел на Джека, потом на Хелен. На чердак через вентиляционные отверстия принесло запах пустых щей.

– Щи, – с отвращением сказал Скизикс. – Я их не буду есть.

Хелен рассмеялась, словно это было маловероятно.

– Ты что думаешь… – начал было Скизикс, но его голос тут же стих.

Хелен снова села за стол и начала листать книгу.

– Я предлагаю вам обоим получше приглядеться к этому. – Она подтащила подсвечник через стол поближе, чтобы осветить фронтиспис. Настроенный скептически Джек наклонился над ней. Он увидел изображение города на фоне голубого, словно фарфорового неба: узкие башни, построенные на обтесанном камне, аркообразные мосты, перекинутые, вероятно, через реки, а может быть, над плывущими облаками, красные крыши домов, торчащие над зарослями деревьев, не имеющими стволов, высокие окна, выходящие на луга, тянущиеся в никуда, в бесконечное голубое зеркало небес. Это не было похоже на город, который они только что видели, но плыл он в таком же волшебном небе, окрашенном в сумеречные цвета.

– Забудь о щах, – сказал Джек, подтягивая стул к столу. – Поесть мы можем попозже у меня.

Скизикс неожиданно кивнул и тоже подтащил к столу стул.

– Тогда мы сможем поесть еще раз у доктора Дженсена, после того как покажем ему эту книгу и расскажем о Макуилте и очках.

– Да перестань ты о жратве, – сказала Хелен. – Лучше послушай вот это: «Наш мир – лишь один из множества, – прочла она, начав с первой строки на первой странице, – миллионов миров, бесконечного множества миров, все они одинаковые, и все они разные, и все они вращаются друг вокруг друга, как тени звезд. Мы воображаем, что мы одни во времени и пространстве, мы чванливы, и именно во время солнцеворота нам напоминают, насколько мы незначительны в громадных глазах вечности – озарение, осененные каковым, мы должны были бы рассмеяться над собой, но ничего такого не происходит – мы не смеемся. Напротив: наш разум зацикливает на этой мысли, и мы отправляемся на нелегкие поиски какого-нибудь средства, с помощью которого можно покинуть захудалую делянку той сельской местности, которую мы нанесли на карту как место нашего обитания. Кому-то везет. Чьи-то поиски заканчиваются для искателя разрушением.

– Кто-то из нас мистифицирован, – сказал Скизикс и отправился к вентиляционному отверстию, чтобы еще раз взглянуть в него.

– Тебя все мистифицирует, если оно не лежит на тарелке, – сказала Хелен. – А это проще пареной репы.

Скизикс поморщился.

– Лучше бы пирог. Мы все знаем, что на солнцеворот тут что-то происходит. Как в сезон горячих ветров, все взвинчены. Люди прячутся в проулках, залезают на крыши. Слышат голоса по ночам. Жители начинают болтать на каких-то смешных языках. А поезд с луна-парком, пришедший по разрушенным путям, – откуда он взялся? Что с ним случилось? Макуилту показалось, будто он увидел что-то – что именно? Вот что я хочу знать. Что он увидел?

– Могу поспорить: он увидел собственное лицо, – предположила Хелен, – отраженное в стеклах. Представь, какое это могло произвести на него впечатление. Представь, какое бы это впечатление произвело на тебя. Посмотри на это и заткнись. Это все про легенды, связанные с этим «множеством миров», как она их называет…

– Кто? – спросил Скизикс.

– Не поняла?

– Кто эта она?

Хелен подняла голову и усмехнулась.

– Догадайся.

Скизикс устало покачал головой, давая понять, что и не собирается. Но Хелен знала, что ему ужасно хочется знать. Как и Джеку. Но дразнить Джека было совсем не так интересно, как дразнить Скизикса. Хелен вела себя так, словно принимает его напускное безразличие за чистую монету. Джек заглянул через ее плечо, он и вполовину не был настолько мистифицирован, насколько, по его собственному признанию, был заинтригован Скизикс.

Джек был привычен ко всякой мистике. Он много лет знал, что смерти его отца сопутствовали странные обстоятельства – или исчезновению, что уже должно было означать это слово, – которые скрывались от него, возможно, потому, что и сам Уиллоуби не вполне их понимал; доктор Дженсен, вероятно, думал, что так будет безопаснее. И дело было не только в голых фактах того случая. Джек всегда держал уши на макушке в надежде услышать какие-нибудь крохи той истории то здесь, то там. В ней не было ничего постыдного, по крайней мере в его понимании. В том факте, что его мать любили или домогались трое мужчин, включая его отца, не было ничего такого, что нужно было бы скрывать. Одним из этих мужчин был доктор Дженсен. Ну и что? Джек давно знал, что она умерла четыре года спустя после его рождения и что отец утверждал, будто ее смерть была намеренным деянием одного доктора – некоего Алджернона Харбина, – который был отвергнутым претендентом.

Подробности убийства на отвесном берегу в луна-парке солнцеворота были достаточно скандальны, чтобы удовлетворить всех жадных до сплетен жителей городка, даже если им и без того хватало тем для чесания языков – монстр Макуилта, канареечная цыганка и сын таксидермиста. Ларс Портленд вызвал убийцу на бой и застрелил его – пуля с близкого расстояния попала Харбину в голову, но и сам Портленд был убит – ему пуля попала в сердце. Это, по мнению закона, было хладнокровное убийство. Но, по мнению Джека, и вполовину не такое хладнокровное, как убийство его матери, и ради чего? Ради мести ее мужу? Ради мести ей самой за то, что она отвергла мрачного и умного Алджернона Харбина?

Тело убитого доктора Харбина исчезло. Предположительно он упал с утеса в залитый лунным светом Тихий океан. Его тело, вероятно, унесло на юг прибрежным течением, и в конечном счете оно стало пищей для рыб и крабов, а затем для морских птиц, селящихся на песках пустынных мысков к северу от Сан-Франциско. Оператор карнавала исчез в это же время, а вместе с ним и сам луна-парк. Шериф округа искал его несколько недель, хотя поиски вряд ли проводились с надлежащим усердием. В конечном счете обе стороны были мертвы. Предъявлять обвинение было некому. Коронером в то время служил доктор Дженсен, он и похоронил Ларса Портленда на кладбище рядом с женой, придя к заключению, которое трудно было оспорить.

Настоящей жертвой Джеку всегда представлялся доктор Дженсен: он получил отказ от женщины, которую любил, он похоронил своего лучшего друга, который тоже получил отказ от этой женщины. И Джек много лет подозревал, что доктор знает больше, чем говорит, что существуют некие части этой тайны, которые не погребли под последним комком земли, брошенным с лопаты на могилу кладбища Рио-Делла. Джек всегда подозревал, что доктор Дженсен по прошествии времени откроет их, но теперь ему уже стало казаться, что некоторые из этих откровений унесло ветром или по разрушенным ныне путям железной дороги, которая много лет простояла в запустении.

– Сдаюсь. – Скизикс скорчил Хелен гримасу. – Ты победила. У тебя есть книга, а у меня нет. Я не стану ее отбирать, потому что ты девчонка и можешь заплакать.

– Ты хочешь сказать «потому что я сверну тебе набок нос». Забудь. Спроси меня по-хорошему или отправляйся есть щи.

Скизикс неторопливой походочкой подошел к ней, ухватил за косички по одной в руку, принялся сплетать их над ее головой так, чтобы тени плясали по стене.

– Вот тебе Нос, а вот тебе Рог, боевые косичные парни, воссоздают побоище на пристани, – сказал он, после этих слов косички отвесили друг другу поклоны и бросились в бой, принялись колотить друг друга, а он тем временем воспроизводил звуки драки языком.

Хелен развернулась на стуле и два раза ударила его по животу, что заставило его отскочить назад, но при этом он успел зацепить ногой стул Хелен и перевернул его вместе с ней под звонкий треск и смех. Хелен прижала одну руку ко рту, а другой умудрилась нанести Скизиксу еще один – последний, – удар, а потом оторвалась от упавшего стула и встала.

Пока продолжалась эта потасовка, Джек схватил книгу, а потому от Хелен досталось и ему – книгу она у него отобрала. Скизикс победно затрубил, приложив руки ко рту, а потом разразился смехом.

Снизу до них донесся пронзительный голос:

– Кто там? – Это был голос мисс Флис. – Это ты, Бобби? Ты на чердаке? Кто там на чердаке? Я узнаю, кто! А ну, спускайся сюда. Это ты, Хелен?

Голос смолк – мисс Флис прислушивалась. Скизикс, Джек и Хелен стояли бездвижно, почти не дыша, но улыбаясь друг другу. Джек подкрался и взглянул вниз через вентиляционное отверстие. Там, склонив голову набок, стояла мисс Флис с деревянной ложкой в руке. Пиблс сидел рядом на табурете.

Джек дал знак Хелен рукой, и та – очень тихо, чуть ли не по-птичьи – начала подражать голосу чердачного призрака миссис Лэнгли, повторяя, как это нередко делал и призрак, отрывки из романтических стихов о мертвых влюбленных и разрушенной жизни. Ее голос то повышался, то понижался на безмолвном чердаке. Мисс Флис стояла в той же позе и слушала. Хелен резко замолчала и свирепым взглядом посмотрела на Скизикса, словно оповещая его о том, что она сделает с ним, если он не удержится и рассмеется.

Мисс Флис постояла еще несколько мгновений, а потом, явно удовлетворенная, вернулась к тому, что делала прежде, до начала потасовки на чердаке. Джек недоумевал, чем же таким она занималась. Она склонилась над большой оцинкованной лоханью, внимательно разглядывая что-то внутри. Вместе с ней смотрел и Пиблс, он то засовывал конец ложки в лохань, то выдергивал, его плечи сотрясались, причиной тому, вероятно, был едва сдерживаемый смех. Мисс Флис распрямилась и пошла к двери, чтобы запереть ее. В лохани, описывая неторопливые круги, плавала та самая тварь из океана, чье существование послужило причиной отвратительной стычки, случившейся этим утром.

Джек прищурился, глядя на это существо. Оно странным образом не походило на рыбу при свете газовой лампы на кухне – мясистое и розовое, с плавниками, которые легко можно было принять за руки, – словно сотворенное кем-то, кто желал создать человеческие существо, но на полпути забыл, что хотел сотворить человека, и принялся создавать рыбу, а получилось вообще бог знает что. Теперь, когда Джек смотрел на это существо, в нем зашевелилось смутное подозрение, что гнев Макуилта на пристани был порожден страхом, а не был всего лишь реакцией на оскорбление. Хелен подошла к нему, за ней медленными и огромными шагами последовал и Скизикс, расставив руки в стороны и шевеля пальцами, словно изображая тайного заговорщика в каком-то безвкусном театральном представлении. Возникало впечатление, что его выходки не кончатся ничем хорошим, разорвут его изнутри, и потому Хелен посмотрела на него строгим взглядом: только вздумай зашуметь. В конечном счете она поставила на кон больше, чем Джек и Скизикс вдвоем.

Мисс Флис раскрыла маленькую полотняную сумочку, замаранную кровью, и вытащила из нее части курицы, принесенной Пиблсом из проулка. Могло показаться, что эта курица вызывает у нее отвращение, словно не так уж и хотелось мисс Флис делать то, что она делала. Пиблс смотрел, как зачарованный. Он снова предложил ложку существу в лохани. Ложку тут же вырвали из его руки, из-за чего мисс Флис на него зашипела. После этого они оба попытались достать ложку, осторожно засовывая в лохань руки, и тут же отдергивали их – словно пытались схватить что-то с раскаленной сковороды.

Мисс Флис в конечном счете удалось вытащить ложку; она недовольно посмотрела на Пиблса и убрала ее от греха подальше в раковину. Она пригасила газовую лампу и зажгла с полдесятка свечей, которые, по существу, представляли собой комки черного воска. После этого послышались стоны – своего рода заклинания. Джек прислушался внимательнее. Поначалу эти звуки напоминали вой ветра под карнизами, ветра, несущего с собой темноту. Эти звуки исходили от мисс Флис. Она стояла с закрытыми глазами и напевала то, что, видимо, было песней. Потом она взяла сахарницу, взяла горку сахара и просыпала ее тонкой линией в виде круга на пол кухни. Она положила внутренности курицы посредине круга, а пять черных свечей расставила по его периметру через равные интервалы, не забывая при этом напевать. Пиблс наблюдал за происходящим со своего стула.

Джеку показалось, что мир вдруг погрузился в пугающую темноту. Он слышал вой ветра в деревьях и стук дождя по кровле. На мгновение у него возникло впечатление, будто он воспарил над вентиляционным ходом, повис в окружившей его темноте. Он заставил себя посмотреть на неподвижно стоящего рядом с ним Скизикса, на лице которого застыла странная смесь выражений – страх, любопытство, отвращение.

Мисс Флис собрала воск, стаявший с одной из мягких свечей, покатала его в сахаре, потом провела им по куриным потрохам, липким от полузасохшей крови, и после этого уронила этот маленький шарик в лохань. Раздались плеск и звуки, издаваемые существом, вынырнувшим на поверхность воды, потом – тишина. Ее гнусавое пение безостановочно продолжалось, пока она готовила еще один восковой шарик, но на сей раз она положила его, облепленного сахарным песком, на столешницу и протянула что-то Пиблсу, который вроде не хотел брать то, что она протягивала. Пиблс отрицательно покачал головой, на что мисс Флис таким же образом покачала головой ему в ответ, не переставая гнусавить, теперь уже громче, словно крича на Пиблса единственным доступным ей способом. Пиблс снова покачал головой. Мисс Флис схватила его за руку, сжала ее локтем и уколола его ладонь. Иголка – вот, что она предложила ему, но он был не в состоянии или не испытывал желания самому взять у себя кровь. Он поморщился, когда она его уколола, но не заплакал. В его глазах на миг промелькнуло выражение ненависти, которое сменилось очарованием, когда он посмотрел на капли крови, падавшие на воск в сахаре; при тусклом освещении эти капли окрашивали и воск, и сахар в темно-красный цвет. Мисс Флис уронила восковой шарик в лохань, и существо проглотило его.

На сей раз Джек мельком увидел его рот – тот появился на миг из мелкой воды и ухватил шарик на поверхности. Потом оно принялось плавать по лохани кругами в неистовых поисках, как показалось Джеку, новых шариков. Гнусавая песня стала звучать тише, еще тише, перешла на шепот. К ней присоединился еще один голос – у этого голоса был высокий тембр и журчание, как у резкого свиста крохотных нырковых птиц, и этот голос явно принадлежал существу в лохани. Мисс Флис модулировала собственное пение, ускорила темп, чтобы он отвечал интервалам пения существа в лохани.

Потом к двум голосам присоединился третий. Он возник в темноте чердака. Дождь, казалось, вдруг замолотил по крыше в ритм, а этот новый голос запел нечто, показавшееся Джеку церковным гимном, слова были вполне разборчивы, но не несли никакого смысла.

– Заткнись! – прошептал Скизикс.

Пение продолжилось. Мисс Флис внизу принялась раскачиваться на своих каблуках. Пиблс стоял на табурете с закрытыми глазами, прижимая большой палец к ладони другой руки.

– Ты уже заткнешься?! – зашипел Скизикс на Хелен.

Джеку тоже хотелось, чтобы Хелен заткнулась. Ему ничуть не нравилось то, что происходило на кухне. Запах капустного супа смешивался с ароматом свечей и тонким, медным запахом крови, и все это ударяло ему в нос, вызывало тошноту. Это ничуть не было похоже на мисс Флис или на какие-то прежние эпизоды с Пиблсом. Это было нечто иное, нечто, вызывавшее мерцание и дрожь в густой, влажной атмосфере чердака, всего дома.

– Это не я, – прошептала Хелен.

Джек и Скизикс посмотрели на нее. Они-то думали, что она играет роль миссис Лэнгли, продолжая подшучивать над мисс Флис. Но это было не так. Она молчала и смотрела. Перед ними, в пыльной глубине низкого, прячущегося в тени конька крыши, в пустом воздухе будто бы колыхалась темная вуаль. Она была видна, несмотря на темноту, парила там, как город теней, который они видели над Мунвейлскими холмами. Она кружилась, словно в водовороте, замерла, превратилась в лицо – лицо старой женщины, потом она повернулась боком и уставилась в темную стену. Длинные седые волосы торчком стояли у нее на голове, а ее неморгающие глаза вперились в пустоту. Ее рот открывался и закрывался, как рот деревянной куклы – она подпевала мисс Флис и существу в лохани. Джек не мог разобрать ни одного слова из тех, что она напевала. Какая-то его часть попыталась прислушаться к словам, другая часть всем сердцем желала очутиться где-нибудь в другом месте на земле.

Сама мисс Флис, казалось, пребывала в ужасе. Ее колдовство, с какой уж целью она там колдовала, должно было привести к какой-то непостижимой цели, но мысль о голосе с чердака доставляла ей беспокойство. А Пиблс внимательно к нему прислушивался. Его глаза были полузакрыты, он словно обдумывал результаты магии мисс Флис. Он снова взял ложку, лениво постучал ею о свое колено в ритм странному пению, потом нагнулся над лоханью, посмотрел на мисс Флис, чьи глаза были сосредоточенно закрыты, и осторожно ткнул ложкой в рыбоподобное существо. Оно прекратило свое канареечное пение, высунулось из воды и, ухватив Пиблса за палец, принялось бить хвостом в лохани и било до тех пор, пока под вопли мальчика не свалилось назад в лохань и не замерло там.

Пиблс со стоном соскочил со своего табурета, размахивая рукой. Ему откусили мизинец. Мисс Флис, выйдя из своего транса, сосредоточенно долю секунды смотрела на руку без пальца, а потом тыльной стороной ладони ударила его по щеке. Пиблс прекратил прыгать, замер, его откушенный палец упал на пол. Потом он аккуратно запеленал палец в полотенце, механически развернулся и вышел из комнаты, его лицо при горящих свечах было призрачно-бледным.

Джеку показалось, что чердак взбесился. Воздух неожиданно наполнился каким-то клубящимся туманом, в нем, словно как в ветре, появились кристаллики льда, а внутри тумана и вокруг него раздавались звуки, издаваемые котами и птицами, всякий щебет, писки и мяуканье, словно всю эту животину перемешивали на сковородке. Песнопение на чердаке становилось громче и громче, словно соревнуясь с какофонией, которая кружила в пространстве снаружи от тумана. По углам чердака тени прояснились до сумеречного багрянца, а среди него посверкивало что-то, что вполне могло оказаться маленькими звездами, или парящими в воздухе светлячками, или искрами, рожденными спонтанно заряженной, вихрящейся атмосферой.

Мисс Флис неожиданно погрузилась в смятение. Она размахивала своей деревянной ложкой и криком звала Пиблса, потом наклонилась, чтобы посмотреть на рыбу, и ударилась своим костлявым бедром о край стола. Она отпрянула и выругалась от боли. Активность на чердаке уменьшилась, воздух неожиданно стал спокойнее. Джеку показалось, будто что-то упало, плюхнулось на пол, словно атмосфера, притомившись, решила присесть отдохнуть. Звездчатые пазы в помещении вернулись в состояние тени, коты отмяукались и смолкли, канареечный щебет прекратился с последней усталой трелью.

Мисс Флис возобновила свои песнопения, но звучали они неважно. Рыба ей не подпевала. Миссис Лэнгли словно онемела. Не осталось ничего, кроме тишины, вдвойне пустой тишины по контрасту с предшествующей ей какофонией звуков. Мисс Флис откашлялась, издала пробную тихую трель, чтобы понять, получится ли, но результат был тот же – никакой. Две свечи погасли, Пиблс, когда он танцевал со своим пальцем, разбросал сахарный песок из круга и, наступив на куриные потроха, раздавил их.

Призрачное лицо под коньком крыши на чердаке исчезло. Единственными звуками, когда мисс Флис наконец смолкла, были звуки ветра, дождя и бульканье кипящего супа. Джек, Скизикс и Хелен прокрались на цыпочках назад к столу, никто из них не нарушил молчания. Хелен взяла книгу, раскрыла ее, но книга ее мало интересовала.

– И что? – сказал Скизикс наполовину ошеломленным, наполовину недоуменным тоном, потом обратился к Хелен: – Так кто эту книгу написал?

Хелен закрыла книгу, потом повернулась и уставилась в окно.

– Виола Лэнгли, – сказала она и показала на книгу, словно приглашая их проверить.

* * *

Улицы были погружены в темноту, сырость и тишину. Тучи неслись по бездонному небу. Луна в двух днях от полнолуния проглядывала время от времени сквозь тучи, словно глаз, изготовленный из бивня мамонта. Лунные тени плясали и скакали на ветру, как гоблины, они растягивали стороны домов, взмахивали руками над своими головами, потом исчезали, превращались в ничто, когда тучи скрывали луну и улицы снова погружались в темноту.

Ланц шел по улице в темноте, опасаясь как теней, так и света. В путанице волокон дерева в частоколе кедровой ограды виделись лица, ухмыляющиеся и исчезающие в вихрящихся, освещенных луной тучах. Уханье совы, заблудившейся где-то среди веток потерявшего листву дуба, преследовало его от открытой пешеходной дорожки, уходящей от Главной улицы, до узкого петляющего проулка. В дождливо-темной пустоте дуба было что-то тайное, что-то наступающее. То же самое поджидало его и в проулке. Он увидеть его не мог, но не сомневался, что уж оно-то его прекрасно может видеть.

В то самое мгновение, когда туча погрузила проулок в темноту, он увидел наклонные очертания черного пугала на фоне выбеленной стены пристройки, ветер раскачивал туда-сюда набитые соломой руки пугала, словно они были на шарнирах. Он услышал это шуршание, остановился и замер, выжидая, думая, что слышит хлопки крыльев каких-то летучих существ в ночи. Неожиданно он почувствовал, что его окружают наступающие тени, эльфы и домовые, и скользящий, чувственный ветер. Проулок изгибался так резко, что дальше десяти или пятнадцати футов он не видел, но чувствовал – что-то там прячется в грязи и выброшенной мебели. Он развернулся и побежал, ветер дул ему в спину.

Краем глаза он увидел, как на резком порыве ветра пляшет пугало, раскачивается и машет руками, тянет швабру, которая удерживает его в земле поросшего сорняками сада. Шапку с него сдуло, она, словно летающая тарелка, прилетела на крышу сарая, потом скользнула по дранке и с треском ударилась о штакетины низкого забора. Ланц побежал назад к Главной улице, слыша за спиной ксилофонное позвякивание шапки, шуршание соломы, крики совы и треск ветра – все это проходило по извилинам его мозга, как музыка оркестра гоблинов.

Его дом в лесу соскользнул по склону холма. Семь дней дождей превратили землю в жижу, и его развалюху снесло к морю, он и оглянуться не успел. Его набивные зверушки исчезли вместе с домом, они громко кричали, жалобно плакали, визжали, их глаза потемнели от страха и удивления. Ланц думал спасти их, но густая грязь, непрекращающийся дождь и темень помешали ему.

Может быть, от них что-нибудь еще останется к рассвету. Они вполне могли просто остановиться где-нибудь на высшей точке отвесного берега и ждать хозяина там, близ приготовляемого луна-парка. А могли и не остановиться. Через два или три дня их принесет в приливную зону залива Сан-Франциско, словно утонувший зоопарк. Их найдут люди с закатанными брючинами, отлавливающие при низком приливе двустворчатых моллюсков среди стеклянных глазок и тряпичной набивки, водорослевых улиток и литторин.

Ланц мог это видеть. Он мог закрыть глаза и увидеть, словно оно было нарисовано на полотне размером со стену сарая. Но думать об этом он не мог, не мог он шаг за шагом проследить их странную одиссею: вот их смыло вниз, вот они замерли на крошащейся кромке берега, вот на них накатывает взбаламученная морская пена прибойной волны, а потом уносит с собой в потоке, опутав водорослями и всяким мусором. Он мог вообразить только какие-то обрывки случившегося – оно мелькало в вечерних коридорах его воображения, как фрагменты ландшафта, видимые в подзорную трубу, если смотреть не с того конца.

Он закрыл глаза и увидел их, все они передвигались быстро в темноте океанического желоба, уносимые на юг глубоководным потоком. Он видел страуса и голову лося, бездомную собаку и разевающую рот рыбу, и ряды ровных зубов внутри рта, напоминающие нарезанные фортепьянные струны, была там и обезьяна с шерстью клочьями, и лист фанеры, в который ввинчено шестнадцать шурупов, и все ровными рядами, а шурупами прикручены морские раковины, и погонофоры, и коралловые черти, которые махали и кланялись в подвижных приливах.

Он вдруг очутился перед таверной Макуилта. Его каким-то образом принесло туда, выбросило на берег. Ночь, казалось, вела его, словно припасла для него некий пункт назначения, о котором он даже не догадывался. Он посмотрел на чердачное окно, воображая, что может вернуться назад во времени, и на мгновение и вправду смог. Он услышал пронзительный щебет двух дюжин крохотных птиц, почувствовал плесневелый запах их нечищеных клеток, запах птичьего корма и мешков из холстины, запах нарезанного картофеля, лука и бекона, приготовляемых на плите.

Он был худ, и одежда на нем висела, как на пугале, что гналось за ним от самого проулка. Он уже много лет как перестал заботиться о еде. У него были сосновые орешки, и черника, и грибы. Время от времени он заглядывал к миссис Дженсен. Ей он доверял. Он слушал музыку, приносимую ветром с океана и через отвесный берег. Это была праздничная музыка, и там, на западе, где распадались тучи, он видел что-то вроде мигающих звезд. А может быть, это были праздничные огни, горящие над морем словно тысяча свечей.

В таверне горел свет. Ланц подкрался к окну и заглянул внутрь, насколько то позволяла муслиновая занавеска. Он увидел, как Макуилт ударился коленом о деревянный стул, выругался, попытался лягнуть этот стул, но промахнулся и от приложенных усилий чуть было не упал на спину. Его глаза были завязаны тряпкой, и даже по собственной таверне он пробирался на ощупь, как слепой, задевал табуретки, ударял кулаком по барной стойке, жутко взвизгивал.

Ланц не мог понять, что происходит. Зачем Макуилт повязал тряпку себе на глаза? Ланц прижался губами к трещине в стекле и хотел было сказать что-то, но тут же остановился, потому что в голову не приходило никаких слов. Он прогудел в трещину, производя звук, похожий на вой ветра, задувающего под дверь. Он увидел, как Макуилт повернул голову и раскрыл рот от удивления. Ланц заверещал белкой, потом воспроизвел звуки воды, журчащей в дренажной трубе. Макуилт закричал хриплым голосом, смел рукой с прилавка дюжину стаканов. Нащупывая путь руками, он подошел к стене, прижался к ней, его голова поворачивалась из стороны в сторону, когда Ланц начал насвистывать в трещинку, подражая канарейке и издавая, словно издалека, высокие, тонкие звуки.

* * *

– Вы посмотрите! – воскликнул Джек, отрываясь от книги и показывая на окно. Кто-то заглядывал в окно таверны. В темноте Джек не мог разобрать, кто это, но когда незваный гость пошел прочь в обход здания и в сторону боковой улочки, Джек увидел, что это Ланц, долговязый, облаченный в какое-то тряпье. Он шел своей странной походкой – бочком и шаркая подошвами по земле.

Скизикс уже поднимал дверь чердачного люка. Джек и Хелен последовали за ним вниз, проскользнули в одну из спален и вышли из дома через окно. Пиблс ушел получасом ранее, все еще прижимая тряпку к своему пальцу. Он направился к берегу, оглядываясь по дороге, словно опасаясь, что за ним следят, – и был прав.

Они не хотели застать Ланца врасплох. Если они устроят за ним слежку, то он уйдет от них. А потому они стояли в тени на другой стороне улицы и смотрели. Ланц склонился над чем-то лежащим под одним из деревьев, высаженных вдоль бортового камня. Он вытянул обе руки и поднял что-то. Это была часть подзорной трубы Макуилта, часть гигантских линз. Осколок был довольно крупный – размером с голову Ланца.

В этот момент из-за туч выглянула луна, осветив улицу. Ланц поднес стекло к лицу, посмотрел через него на другую сторону улицы на трех своих друзей. Джек помахал, чувствуя себя глупо, его испугало неожиданно увеличенное за стеклом лицо Ланца. Его глаза, казалось, выросли до размера тарелок. Над ними в деревьях послышался какой-то шорох, потом хлопки тяжелых крыльев. Огромный ворон взлетел с ветки, описал круг над таверной, а потом опустился и уселся на булыжниках мостовой, меньше чем в шести футах от места, где стоял Ланц. Джек уставился на ворона. Ворон был тот же самый, он по-прежнему держал в лапе палочку.

Ланц посмотрел на ворона через стекло, слегка подпрыгнул, словно от испуга, потом стал смотреть куда-то над птицей, словно желая в чем-то убедиться. Ворон прыжками приблизился к нему, потом неловко взлетел и уселся у него на плече, осторожно потоптался там, а потом, как могло показаться со стороны, что-то прошептал в ухо Ланцу. Тот стоял неподвижно; выслушав птицу, бросил кусок стекла в сорняки, словно это какой-то мусор, развернулся и пошел по Главной улице, оставив позади недоумевающих друзей. Ворон вспорхнул с его плеча и полетел в сторону высокого берега, освещенного теперь огнями луна-парка.

Джек перебежал улицу и отыскал в траве стекло, но когда посмотрел в него, то не увидел никакого волшебства, только лица Хелен и Скизикса, которые в стекле были маленькими и далекими, словно стояли в миле от него на вершине холма. Вероятно, это, как и лицо Джека, казавшееся им громадным лунообразным ликом ухмыляющегося гиганта, объяснялось какой-то особой выпуклостью стекла, дающей такой эффект.

Часть вторая. Через чердачное окно

Глава 6

Доктора Дженсена они застали за работой над ботинком. Время приближалось к девяти часам, и доктор работал в каретном сарае, где заливал смолой места, пропускающие воду. Он установил мачту, пропустив ее в отверстия для шнурков, а к каблуку приделал руль. Они собирался отправить ботинок в плавание под парусом. Джек подумал, что существует множество более простых способов обзавестись лодкой: в гавани стояло с полдюжины небольших яхточек, которые сдавались в аренду на день, и множество шкиперов предлагали свои услуги, в особенности во время солнцеворота, когда они не могли заняться ничем другим, кроме сдачи себя в аренду.

Но доктора интересовала не просто возможность поплавать в лодке под парусом. По правде говоря, не любил он это дело, которому когда-то мальчишкой отдал много времени, живя у залива Сан-Франциско. Повзрослев, он охладел к этому занятию и теперь наслаждался видом с берега, а выходить в океан ему для этого не требовалось. Он сказал, что его привлекает именно плавание под парусом в громадном ботинке. Предугадать, чем закончится такое путешествие, было невозможно. Он сказал, что отправится в путь завтра. Прилив отходит в девять утра, и доктор намеревался отойти вместе с ним, так сказать. Он не знал, когда вернется домой, но предполагал, что при таких странных погоде и море и ввиду наступающего солнцеворота путешествие может затянуться. Миссис Дженсен оставалась дома, но желание мужа понимала и не собиралась ставить ему палки в колеса. Джек, Скизикс и Хелен кивнули, хотя Джека объяснение доктора не удовлетворило. Эта история, казалось, имеет под собой какие-то более глубокие корни, чем те, о которых говорил доктор.

Хелен показала доктору книгу миссис Лэнгли. Его эта книга ничуть не удивила. Впрочем, он остерег их от проявления слишком большого интереса к ней и сказал, что лучше бы им относиться к тому, что в ней написано, как к сказкам и ничему более.

Джек, услышав это, поскреб голову, но ничего не ответил. Он посмотрел на доктора Дженсена, на его комбинезон, на ведерко со смолой, на его невероятную лодку и сказал:

– Все, кажется, куда-то собираются ни с того ни с сего, правда?

– Неужели? – сказал доктор.

– Ну, может быть, они никуда и не собираются, но что-то у них на уме есть. В воздухе что-то чувствуется, правда? Вот точно, как перед грозой, только это продолжается уже целую неделю и становится все… не знаю. Нет, не хуже, более таким… как бы это сказать… или чем-то вроде такого.

– Очень странно, – пробормотал доктор Дженсен и снова принялся замазывать дыры в ботинке, казалось, почти не обратив внимания на слова Джека. Либо не обратил, либо не счел предмет достаточно важным.

Джек рассказал ему про мисс Флис и монстра из моря. Доктор Дженсен покачал головой отчасти с отвращением. А вот известие о появлении миссис Лэнгли и ее участии, казалось, заинтересовало его, правда, всего на несколько секунд, а потом он пожал плечами и вернулся к своим трудам.

– Миссис Лэнгли в последнее время была активной? – спросил он как бы невзначай, вытирая руки о комбинезон и подняв глаза на Хелен. Она кивнула.

– По правде говоря, да. Иногда ее никак не заставить замолчать. Обычно, когда я ей отвечаю, она радуется и замолкает. Скажем, она говорит о розовом платье или об индейке на День благодарения, а я говорю, что платье очень красивое или что ничего вкуснее индейки я никогда не ела. А потом ничего, словно ее беспокоили лишь платье и индейка, а теперь она всем довольна. Но всю последнюю неделю она стонала и беспрерывно говорила. А еще я слышу кошачье мяуканье где-то вокруг чердака. Кажется, там не один кот – может, три или четыре.

– Ну-ка, ну-ка, – сказал доктор Дженсен, раскуривая трубку. – Коты, говоришь? Коты-призраки?

Хелен пожала плечами.

– Ни одного живого кота я там не видела.

– По дороге к Мунвейлу раскопаны могилы, – сказа доктор Дженсен и посмотрел на нее взглядом, который вроде бы говорил, что у него вдруг возникло желание поболтать о загадках, упомянутых раньше, но дело это было очень серьезное и требовало тщательного подбора слов. – Не слышали?

Они все трое отрицательно замотали головами.

– А еще одну раскопали на кладбище Рио-Делла. До тебя эти сведения непременно дойдут, Джек, если уже не дошли.

Глаза Джека широко раскрылись. Доктор Дженсен только по одной причине мог произнести такие слова.

– Это могила моего отца?

Доктор кивнул, пыхнул трубкой и прищурился, глядя на Джека. На секунду он полностью отвлекся от своей лодки. Разговор подошел к такому повороту, который требовал от него полного внимания.

– Я сходил туда сегодня утром, посмотрел. Я мог бы сказать тебе об этом на берегу, но сначала хотел посмотреть могилы близ Мунвейла. Такое случается здесь не в первый раз. Если ты дойдешь до этого места в книге миссис Лэнгли, то она тебе все расскажет об этом, ну и чуточку приукрасит, как она это любит. Она не видела ничего плохого в небольших манипуляциях с истиной, если это добавляло красок в историю. Но мы ищем истину, и, повторяю, я бы рассказал вам, в чем она состоит, если бы сам знал. Я этим вечером ходил на ферму, думал, найду вас там, но Уиллоуби сказал, что тебя не было целый день. Эти могилы у Мунвейла никто не грабил, их наполовину смыла Угрёвая речка, и если дождь не прекратится, то к утру в море будут плавать покойники. Но несколько могил еще не вскрыты рекой. По крайней мере, я так считаю. Я думаю, тела поднялись и ушли.

Скизикс рассмеялся неискренним смехом, словно отчасти смущаясь, но считая эту мысль довольно глупой, чтобы ее оспаривать. А Джек даже не улыбнулся. Жуткая картинка, возникшая в его воображении, – тело его отца шагает прочь от кладбища Рио-Делла – никакого смеха у него не вызывала. Доктор Дженсен, видимо, прочел выражение на его лице, потому что поднял руку и покачал головой.

– Могила твоего отца была раскопана. И это другое дело. Кости остались внутри.

Мысль о костях тоже не вызвала никакого восторга у Джека, но он хотя бы испытал некоторое облегчение.

– Почему? – спросил он, странным образом чувствуя, что доктор Дженсен знает ответ.

Он только пожал плечами, с десяток раз затянулся из своей трубочки, неторопливо набил ее заново, разжег, а потом сказал:

– Это кости не твоего отца.

Джек стоял безмолвно.

– Я сам заполнил этот гроб, Джек, костьми человека, которому следовало бы умереть на много лет раньше. Его кости рассыпались в прах, когда я укладывал его, и мне пришлось для веса добавить туда всякого хлама, принадлежавшего твоему отцу.

– Вы хотите сказать, что мой отец жив?

– Нет. Ничего подобного я тебе не говорю. Только то, что его не захоронили в этом гробу. Может быть, он и жив, а может быть, мертв. Может быть, я сейчас ремонтирую его ботинок.

– Так, значит, в него не стреляли?

– Стреляли, еще как стреляли, но не убили. Харбин попал ему в руку. А твой отец – Харбину в лицо. Хотелось бы мне сказать, что это была самозащита. Но это ложь. К самозащите это вообще не имело никакого отношения. Харбин заслужил смерть как никто другой. Да и чего-нибудь похуже. Я не уверен, что с ним в конце концов не случилось чего-нибудь похуже. Тела его так и не нашли. Ты это знаешь. Он спрыгнул с утеса в штормовое море. Случилось это, конечно, в солнцеворот, который ничем не отличался от нынешнего: дождь и ветер целую неделю. Прилив сегодня слишком высокий, завтра слишком низкий; волны штормового прибоя набегают с севера, а через час спадают, а еще час спустя возвращаются. В ту ночь смыло несколько домов близ Ферндейла. Утопленников было столько – не счесть. Все тела нашли, все – до последнего. Но Харбина так и не обнаружили, хотя и искали целую неделю внизу и вверху по побережью.

– Так чьи же кости лежали в гробу? – спросил Джек; его ошеломило известие об исчезновении доктора Харбина, и он никак не мог отвлечься от мысли об отрытой могиле, которая вовсе не была могилой его отца. Известие о том, что его отец, возможно, все еще жив, странным образом обескуражило его. Почему-то его угнетала эта мысль. Если так оно и было на самом деле, если его отец застрелил Харбина и бежал, то это означало, что он бросил Джека на все эти годы на попечение Уиллоуби, хотя мог легко вернуться и забрать его. Никто в деревне не считал его виновным в каком-либо преступлении. Никакого обвиняемого не было, как не было никого, кто был бы озабочен предъявлением обвинений.

– Это были кости человека, о котором я тебе говорил сегодня утром. Старого китайца из Сан-Франциско, который жил в складе на заливе. На берегу были и трое других из нас: Уиллоуби, я и Кеттеринг. Я не меньше Ларса Портленда хотел, чтобы Харбин умер, но мне не хватало смелости убить его своими руками. Не было такой гнусности, какую бы он не совершил. Убийство твоей матери – его рук дело, тут и сомнений никаких нет – было только одним из многих его преступлений, но и этого вполне хватало. Твой отец сказал, что убьет его, и сдержал свое слово. Или хотя бы попытался, и ушел с мыслью, что ему это удалось. Я предпринял попытку остановить его, но потерпел неудачу, и я вместе с Уиллоуби видел, как они вызвали друг друга на дуэль. Если бы Харбин убил твоего отца, то я бы этого Харбина сам застрелил прямо там, на месте, и нес бы за это ответственность. Но, как я тебе уже сказал, твой отец попал ему прямо в голову, и Харбин упал на спину и свалился с утеса. Мы видели, как он летел в океан как тряпичная кукла. Мы видели, как приливная волна бросала тело Харбина в белом пальто на прибрежные камни, а потом большая отливная волна унесла его на глубину, и он исчез навсегда. Превратился в корм для рыб – так мы считали. Теперь я уже в этом не уверен.

– Кто же тогда еще мертв, кроме человека из Сан-Франциско, инженера?

– Никто.

– А где же мой отец?

– Спроси миссис Лэнгли. Она знает.

– А где доктор Харбин? – Задав этот вопрос, Джек понял, что на самом деле он не хочет это знать, что если бы он знал наверняка, где Харбин, то ему бы самому захотелось убить доктора. Но и это было неправдой. Ему как бы полагалось хотеть прикончить этого человека за то, что он сделал с его матерью и отцом. Но ведь Джек почти не знал ни мать, ни отца, верно? У него остались лишь смутные детские воспоминания о них. А мысль об убийстве была ему чужда. Такие мысли, наверное, могли бы привлечь Пиблса, или Макуилта, или самого Харбина.

– Не понимаю я, – сказал Джек, чувствуя себя идиотом, потому что задавал вопросы совершенно очевидные. – Я имею в виду старые кости в могиле моего отца.

– Сказать тебе правду, так нам никакие тела были не нужны. То, что произошло на высоком берегу, рано или поздно потребовало бы объяснения. Тот старик, когда мы его нашли, был настоящей мумией. Он лежал на земле под дождем. И похож он был на старый кожаный мешок, из которого сшили что-то вроде куклы. Из его рта доносились какие-то звуки, но они были лишены всякого смысла или произносились на языке, которого мы не знали. Не прошло и пяти минут, как он превратился не во что иное, как в груду костей и праха. Прах его все еще часть земли на лугу, а его кости мы положили в брезентовый мешок и притащили домой. Я положил их вместе с балластом в гроб, как уже говорил, а всем, кто спрашивал, говорил, что в гробу лежит Ларс Портленд. Я тогда служил коронером, и у меня не было оснований, чтобы врать, никаких серьезных оснований. Никто меня не подозревал в том, что я приложил к этому руку. А я и не прикладывал до определенного момента. Просто я хотел, чтобы все было шито-крыто. Так оно в точности и было до третьего дня.

Скизикс до этого времени сидел молча на бочонке с гвоздями, слушая разговор Джека и доктора Дженсена. Это были их дела, а ему хватало ума в чужие дела не соваться. Но когда Скизиксу показалось, что Джек уже выговорился, он спросил:

– А как насчет луна-парка? Вы сказали, что этот старик (что там с ним случилось – превратился в прах на высоком берегу?) управлял карнавалом. Что же случилось, когда старик исчез? Луна-парк закрылся? Куда он делся?

– Это настоящая загадка, – сказал доктор, кося глаза в пол. – Он два дня простоял под дождем, и вид у него был такой, что еще немного – и он проржавеет насквозь. Я был готов спорить, что к концу недели от него останется не больше, чем от друга Кеттеринга – ничего, кроме праха и костей. Но тут луна-парк ночью снялся с места и уехал. Вытащили все стойки из земли и исчезли. Я слышал свист каллиопы. Разбудил меня посреди ночи, но пока я выгонял фургон из сарая и ехал до Прибрежной дороги, луна-парк исчез. Только на путях в направлении Скотии в лунном свете поднимался пар. Я приложил ухо к путям и услышал его, поезд двигался на юг. Я поехал за ним – вот что я сделал на следующий день. Доехал до самого Сан-Франциско и оставался там две недели, искал этот склад, хотя и знал, что не найду его там, что, когда мы там были в прошлый раз, он уже исчез. Бесполезной была вся затея, и я знал это, но все же что-то в атмосфере толкало меня делать то, что я делал. И он вернулся на свой манер, я это про склад говорю. Он стал не такой, как несколькими годами раньше, а вы помните – он практически разваливался на части.

Теперь от него остался только скелет здания. В закрытых углах термитная пыль доходила до щиколоток, а в тех местах, куда доставал ветер с залива, пол был чист. Нет, там было немало мусора в виде всяких железных обломков, а также латунных, бронзовых и медных, но в большинстве своем все это срослось под слоями ржавчины и патины, так что я не мог сказать наверняка, чем все это было прежде. Я видел там старые постеры, наклеенные на несколько стенок и оставленные выцветать. В большинстве своем это были цирковые постеры или плакаты для луна-парка, выцветшие из-за непогоды, а под ними слой за слоем обнажались такие же. Словно сами эти стены никогда не знали штукатурки и представляли собой не что иное, как папье-маше, скрепленное клеем из мидий и рачков. Запах напрямую указывал на это. Все это место даже в ветреную погоду пахло приливной заводью, в которой давно не было воды, а все ее содержимое выкипело на солнце.

Ягодные кусты тогда разрослись самым роскошным образом, хотя теперь они, казалось, умирали, возвращаясь в прежнее состояние. Но в заваленном всяким хламом складе невозможно было найти место, откуда можно было увидеть какое-либо из соседних зданий за пределами заросших сорняками дворов. Изнутри открывался вид на залив за железнодорожным мостиком. На улице вдоль фасада в стороне от причала тянулась металлическая ограда, покосившаяся и местами поломанная, и заканчивалась она с обеих сторон, просто теряясь в зарослях. Я заглянул туда во время низкой воды, и мне пришлось спуститься на илистые отмели, а потом выбираться вверх из залива. Альтернативой этому пути было прорубаться через заросли ежевики.

Как бы то ни было, ничего другого я не нашел. Я убедил себя, что во время последнего нашего похода мы совершили ошибку. Наши поиски тогда были недостаточно усердны, к тому же проходили они в сумерках. Мы заглянули за ограду сквозь заросли и решили, что от всего этого ничего не осталось, но нас определенно обмануло заходящее солнце. Может быть, мы по ошибке приняли каркас сооружения за часть железнодорожного мостика.

На этом доктор Дженсен неожиданно выдохся. Он встал, оглядел свое суденышко, которое казалось Джеку мало подходящим для плавания. Но все же оно доплыло до берега, не опрокинулось и не затонуло. Может быть, оно перенесет и еще одно плавание.

– И с тех пор вы туда так и не возвращались? – спросил Джек, не вполне удовлетворенный тем, что доктор подошел к концу своей истории.

– Нет-нет, я возвращался. Три года спустя. Я приехал туда еще раз, чтобы купить некоторые виды амфибий, и заглянул в Чайнатаун на ужин. Я проехал по набережной Сан-Франциско, но – обрати внимание – не для того, чтобы проверить склад, а чтобы купить саламандр на пристани. И по дороге мы проезжали через ворота. Я давно забыл об этом месте, а потому удивился. Я проехал их за одно мгновение и, опомниться не успев, уже несся к причалу.

Ворота эти были отремонтированы и либо покрашены, либо очищены от ржавчины. Все кусты подрезаны и зеленели, и на всех росли сочные ягоды. Сам склад тоже был отремонтирован, на крыше лежала новая дранка, окна были остеклены. Краска свежая, и через окно я видел свет внутри и человека, который возился с каким-то устройством, наклонялся над ним, крутил что-то гаечным ключом. Потом мы проехали. С саламандрами возникли проблемы – половина из них умерли, а остальные не стоили того, чтобы с ними возиться. Я несколько часов пытался отбить деньги, которые заплатил авансом впустую, потом поспешил на станцию и едва успел на вечерний поезд на Инвернесс – еще чуть-чуть и опоздал бы. Больше я туда не возвращался и не знаю, кто восстановил склад. Наверняка я могу сказать одно: сделал это не старый друг Кеттеринга. Его кости лежали на кладбище в Рио-Делле, они и сейчас там, снова засыпаны землей и, надеюсь, там и останутся навсегда.

– Так кто же это был? – спросил Скизикс, глядя на Джека, а потом на доктора Дженсена, словно зная, что разговор идет о делах, которые выше его понимания, но, вероятно, не выше понимания Джека.

Он ошибался: Джек ничего не знал. Доктор Дженсен пожал плечами и сказал, что полной уверенности у него нет, но кое-какие подозрения имеются. Впрочем, ничего сочинять он не будет. Он подождет, пока у него не появится полная уверенность, и уже тогда расскажет. Все остальное может только привести к неприятностям, а доктору Дженсену казалось, что они трое уже и без того получили свою долю неприятностей. В помощи они не нуждаются.

Джек спросил у него, что им следует делать. Они ведь не могут просто наблюдать со стороны, тогда как все остальное северное побережье окуталось какими-то тайнами? А если они что-нибудь упустят? Что, если все будут в нужный момент на месте, а они останутся дома?

На каком это месте, поинтересовался доктор Дженсен. Джек не знал ответа на этот вопрос, но задал доктору другой, получше – спросил, куда это тот направляется в ботинке? Доктор Дженсен пожал плечами и сказал, что никто не знает, где он в конечном счете может оказаться.

Так они вернулись к тому, с чего начали.

Немного спустя, когда Скизикс насытился остатками вчерашней индейки с клюквенным соусом, Хелен спросила доктора Дженсена о том, что имела в виду миссис Лэнгли, говоря о «земле мечты». Хелен, совершенно очевидно, пыталась собрать все воедино, получить нечто связное из всех фрагментов, тогда как Скизикс потратил это время на дурацкие улыбочки, а мысли Джека метались от любопытства к сожалению и предвкушению, а потому он ни к каким выводам за этот вечер не пришел.

Хелен видела какие-то закономерности в этом странном поведении – оно каким-то образом было связано с волшебной страной миссис Лэнгли, верно? Все полагали, что именно туда они и отправляются. Один только бог знал, сколько обитателей городка готовились поднять паруса и отправиться в плавание, как доктор Дженсен; кто-то, может быть, намеревался создать для этих целей огромного бумажного змея; кто-то – вызвать какого-нибудь монстра из океана; кто-то еще – соорудить (что?) громадную подзорную трубу из бочонка виски и гигантских очков. А откуда могли взяться очки? Явно из земли мечты, о которой твердила миссис Лэнгли. Началось это все с солнцеворота. С солнцеворотом могло появиться что угодно. С солнцеворотом исчез Ларс Портленд. Он ведь ушел в землю мечты, правда?

Доктор Дженсен пожал плечами. Может, так оно и было. Он хотел туда попасть. Землю мечты определенно с тех пор никто не видел, а уже двенадцать лет прошло. Кеттеринга, который был вместе с ними на берегу, тоже больше никто не видел. Дорога, которую он искал, открылась ему с помощью алхимии. Он говорил что-то об эликсире, о вине, которое пахнет одновременно дегтем, одуванчиками и океанской водой. Но одного эликсира для этого было недостаточно. Еще одной составляющей каким-то образом был и луна-парк, а с ним и восточные ветра, и морской вал с севера, и перемены в погоде. Все это было очень маловероятно, и его приходилось принимать как данность, хотя Алджернон Харбин придерживался другого мнения.

Харбин искал что-то в этом роде, пока поиски не сделали его несчастным. Те его части, что не были запятнаны разрушением и жадностью, совсем зачахли и умерли, а когда ему показалось, что Ларс Портленд добился успехов там, где сам он потерпел поражение, что ж…

Доктор Дженсен покачал головой. Они уже успели побывать в той земле, и не было причин, сказал он, тащиться туда еще раз. Хелен, конечно, была права. Никто из них не знал, куда они направляются и что там найдут. В снах нередко являются предметы не очень красивые, и, как говорит пословица, лишь очень малому числу из наших снов желаем мы сбыться. Но была в этом одна загадка, которая влекла нас, сказал доктор Дженсен, и еще существовало грустное представление, что в наших жизнях обязательно должно быть что-то большее, чем продолжающаяся деградация мира, который мы, обманывая себя, считали прочным. Мы бродим по краю пропасти, казалось ему, и этот край крошится, а мы балансируем на этой ненадежной кромке и повсюду вокруг видим наших друзей – они падают с обрыва и разбиваются о камни внизу, и не существует возможности предсказать, какая из малых площадок, на которые мы ступаем, разрушится под нашим весом, а мы полетим вниз следом за теми, кто уже лежит там, внизу. Должен быть какой-то способ, настаивал он, чтобы все спланировать, крепко держать штурвал и вырулить к берегу, менее окутанному туманами и не с такими отвесными берегами, как те берега, которые мы знаем.

Доктор Дженсен посмотрел на свои карманные часы и вздохнул. Было уже поздно, и в его голосе послышались сентиментальные нотки. С утренним солнцем все будет казаться более радужным. Он отправляется в развлекательный круиз, сказал он, ничего более. Он верил в свои сны, чтобы предположить, что не ослепнет, увидев их наяву. Он предложил всем взять еще по куску пирога, но аппетит был у одного только Скизикса.

Скизикс, подхватив кусок вилкой, сказал, что, если он внезапно окажется в земле своей мечты, то пересечет ее пешком и по дороге заглянет во все таверны – и хорошие, и плохие – подряд, чтобы перекусить. А плохие пусть напоминают ему о том, насколько хороши хорошие. Дело это грустное, сказал он, все это хождение по краю, и по-своему довольно живое. Но для него, казалось, ненадежность дела придавала ему особый аромат; любое место становилось для него скучным, если его существование там было прописано от и до. Доктор улыбнулся и сказал, что Скизикс юн, но настанет день, и он, возможно, увидит мир через другие очки.

* * *

Джек в ту ночь спал урывками. Ветер задувал порывами, а дождь то молотил по стенам сарая, то стихал, Джек то засыпал в тишине, то просыпался, вздрогнув, думая, что слышит что-то, а потом снова засыпал. Один раз он проснулся, встал с кровати, засунул руку под матрас, нащупал там – не сразу – маленький пузырек зеленовато-золотистой жидкости, который прятал там уже неделю. В высоту пузырек не имел и трех дюймов. Этикетки на нем не было, а закупоривался он не пробкой, а винтовой крышкой, и это Джека вполне устраивало, потому что пробку он, вероятно, никогда бы не смог извлечь из горлышка. Оставил пузырек – Джек теперь был почти уверен в этом – маленький человек в костюме мыши. Найдя пузырек, Джек открыл его и поставил рядом со своей книгой и свечкой на прикроватном столике, отчего сарай почти мгновенно наполнился ароматом дегтя, одуванчиков и океанской воды, всеми одновременно, но в то же время отчетливо различимых каждый в отдельности, словно одновременно открыли три пузырька, в которых находилось по какому-то одному из ингредиентов, и их ароматы повисли в воздухе, не перемешиваясь.

Он сказал об этом Скизиксу и Хелен, никаких причин скрывать это у него не было. Пиблс подслушал его слова, притаившись у двери в комнату Скизикса, но чихнул, выдав себя. Джека это ничуть не взволновало, в конечном счете ведь Пиблс казался ему чем-то вроде бородавки, жалкой и не вызывающей ничего, кроме раздражения. Но сегодня, по прошествии двух последних дней, Джек не был так уж в этом уверен – Пиблс стал казаться ему чем-то большим, чем прежде. И все же вряд ли этот эликсир мог заинтересовать Пиблса – если это был действительно эликсир, – а даже если он страстно хотел заполучить маленький пузырек, то был слишком труслив, чтобы похитить его, пробравшись в комнату Джека.

Он засунул пузырек назад – под матрас. Ему показалось, что он слышит доносящийся издалека звук каллиопы, той самой, что звучала в его снах. Он завернулся в одеяло и открыл ставень. Звук музыки, как ему показалось, стал немного громче, словно затаился снаружи, выжидая того момента, когда можно будет залезть внутрь сарая. Джек видел черную линию океана вдали за берегом, и ему казалось, будто он видит сияние огней и в Мунвейле, хотя было непонятно, кому понадобилось зажигать огни посреди ночи. Может быть, там появилось северное сияние, невысокое над Мунвейлскими холмами.

Луна-парк был освещен, как рождественская елка. Джек чуть ли не видел зеленые луговые травы вокруг. Он направил в ту сторону подзорную трубу, настроил резкость и разглядел чью-то тень, которая двигалась среди аттракционов, а все они, как это ни странно, работали – вращались, качались, кренились. Тень – а это несомненно был доктор Браун – появлялась то здесь, то там, переключала рычаги, поворачивала огромные металлические колеса, отступала и прикрывала лицо от пара, клубами вырывавшегося из каких-то машин. Две фигуры за его спиной подбрасывали поленья в печь в форме улья. Он разглядел их не сразу – там было слишком темно.

Дверь комнаты смеха открылась, изнутри хлынул яркий свет, а на пороге остановился какой-то человек в огромном остроконечном клоунском колпаке, простоял он там недолго, потом через мгновение дверь захлопнулась, чуть ли не ударив его по носу. Огонь в печи разгорелся ярче, каллиопа заиграла громче и развязнее, два человека рядом с печью с охапками дров в руках, и в мерцающем свете огня казалось, что они подпрыгивают и пляшут. Они оба были скелетами, каким-то образом оживленные, чтобы служить доктору Брауну.

Джек сел и моргнул, потом посмотрел снова. Дверь печи была закрыта. То, что он принял за скелеты, теперь превратилось в обычные тени, раскалывавшие прибитые к берегу коряги топорами. Он слышал доносящиеся издали звуки ударов, заглушавшие звуки каллиопы. Были ли они скелетами? Маловероятно. Вполне возможно, что увиденное было игрой лунного света, прорывавшегося сквозь разрывы в тучах, – это, и внезапно заплясавший огонь, и цепочки ламп наверху, все смешалось, чтобы одурачить его. В этом, наверное, все и дело.

Он вдруг заметил, что аттракционы вовсе не пусты, по крайней мере не полностью. Кто-то катался на колесе обозрения. Оно крутилось очень медленно, поднималось к небу против часовой стрелки, громадная петля огней и с десяток кресел-качалок, закрепленных на ней, как цифры на часах. Спицы этой штуковины и дуги между ними были серебристо-темными на фоне света и напоминали паутину, подсвеченную лунным сиянием. В одном из кресел виднелась сгорбленная фигура, кресло это поднималось от двух часов к одному часу, потом к двенадцати, потом стала опускаться к одиннадцати и десяти и дальше, чтобы после шести начать снова подниматься к небесам. Джек попытался разглядеть ее в подзорную трубу, и при этом странная уверенность стала разрастаться в его животе. Он не мог поклясться, что это Ланц, но сутулая фигура вполне могла быть Ланцем, который расположился на краешке маленького качающегося сиденья. Он ведь до этого бродил по улицам в темноте. Искал что-то. Он выслушал ворона, усевшегося ему на плечо, и направился к берегу с решимостью, достаточной, чтобы игнорировать приветственные крики друзей.

Джек наблюдал еще десять минут, пока северный ветер не начал доставать его и через одеяло, и пока снова не пошел темный дождь, пробивавшийся через ставни, туманивший линзы его подзорной трубы. Время приближалось к рассвету, пора было спать. Луна-парк уже открылся и функционировал, хотя и не в полную силу; Джеку и Скизиксу нужно будет взглянуть на него утром, если им удастся выскользнуть без Хелен. Она все равно, наверное, будет торчать на чердаке – малевать что-нибудь и почитывать книгу миссис Лэнгли, может быть, точить лясы с давно умершей старухой. Джек еще раз нащупал крохотный пузырек, после чего, довольный, уснул, и ему приснились Хелен, и Скизикс, и доктор Дженсен, но главным образом Хелен – все они плыли в гигантском ботинке по морю такому синему, что их вполне можно было принять за странников, плывущих по небу к стаям звезд.

Глава 7

– Может быть, это он.

– Значит, он изменился. Я сам увидел краем глаза, но никогда бы так не подумал. Глядя на него, об этом никак не подумаешь.

– А мы вот все подумали. Уже несколько лет как.

Из гостиной доносились голоса, они проникали в кухню, но не дальше. Люди говорили тихо, как заговорщики. Один из этих голосов принадлежал доктору Дженсену, другой – Уиллоуби. Ни один из них, если бы попытался, не смог бы изменить свой голос до неузнаваемости – настолько, чтобы провести кого-нибудь, – впрочем, они и не пытались. Джек остановился сразу же за служебной дверью крыльца, слушал. Встал он рано. Ему не спалось – тайны сплетались в его мозгу и не давали уснуть всю ночь. Он вошел внутрь после чашки кофе и ломтя хлеба с джемом. Он стоял в рубашке, наклонив голову, дрожа от утренней прохлады, которая проникала внутрь через москитную дверь. Ему бы следовало закрыть кухонную дверь, но она скрипела, а потому он ее не закрывал, не хотел, чтобы беседующие узнали, что он подслушивает.

– Двенадцать лет, – сказал Уиллоуби и помолчал, словно думая. – Мы можем не сомневаться?

– Мы не можем вот так отбросить сомнения. Мы не можем прийти и спросить у него в лоб, ведь так? И вообще я думаю, это не имеет большого значения. Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что слишком много времени прошло, чтобы бередить прах. Пусть его лежит. Это мой совет, только от Джека и остальных нужно скрывать. В особенности от Джека. Если он узнает, то пользы ему от этого не будет никакой.

– К тому же мы и сами толком не знаем, – сказал почти сразу же Уиллоуби, словно спеша согласиться с доктором. После этого наступило молчание. Джек не мог понять, о ком они говорят. Он предполагал, что речь идет о его отце. О ком-то, кто «вернулся».

– Во всяком случае, – продолжил доктор несколько мгновений спустя, – я видел его своими глазами на берегу близ того места, где нашел тело в приливной заводи. Во всем этом деле было что-то чертовски странное. Да и ребята говорили прошлым вечером, что сами заметили его в городе около заведения Макуилта.

– Он и здесь побывал. Я в него стрелял, но он был слишком далеко. Держу теперь ружье заряженным у двери. Я готов. Я не думаю, что мог бы застрелить человека, ну разве что если иного выхода не будет. Но я легко могу пристрелить…

Послышалось шарканье ног, скрежет ножек стульев по полу. Джек развернулся и поспешил через москитную дверь на заднее деревянное крыльцо. Он перескочил через ограждение, запрыгнул на брусчатку, выложенную прямо в траве заднего двора и ведущую к реке. Он ожидал услышать окликающий его голос Уиллоуби. Мысль тайком проникнуть на кухню и подслушивать была отвратительна, но еще унизительнее была вероятность быть пойманным за этим занятием. Нет, ничего особо скверного он не сделал. Но он должен был дать им знать о своем присутствии. Должен был войти в гостиную и сказать, что слышал часть их разговора, и попросить их рассказать ему, о чем идет речь. И даже если бы ему отказали, у него было бы не меньше информации, сколько имеет сейчас.

Но никто его не окликнул. Они пока еще не вышли. Он как раз уходил за сарай, когда услышал первый выстрел. Потом закричал доктор Дженсен, раздался топот бегущих ног, крик, затем звук еще одного выстрела. Джек бросился к концу сарая, свернул за угол и увидел Уиллоуби, стоявшего на пастбище и прижимавшего приклад ружья к плечу. Окно Джека наверху было распахнуто. Неожиданно в нем появилась голова доктора Дженсена и крикнула:

– Нет, черт побери!

И тут он увидел Джека, стоявшего внизу под окном. Вдалеке, чуть ли не устало махая крыльями над вершинами дубов, стоявших по кромке пастбища, появился одинокий ворон. Каркнул пронзительно и исчез через мгновение.

– Я уверен, что попал в него, – сказал Уиллоуби, поворачиваясь к Джеку, приняв на мгновение его за Дженсена, зашедшего в тень сарая.

– Почему? – спросил озадаченный Джек.

Уиллоуби неожиданно улыбнулся, словно его поймали на чем-то, что он не должен был делать.

– Миндаль, – сказал он. – Эта тварь ела мой миндаль. Они половину дерева обклевали. Жаднющие твари эти вороны.

Джек кивнул. Сейчас ему предоставлялась возможность задать вопрос-другой. К ним присоединился доктор Дженсен, он изобразил легкое удивление при виде Джека, но при этом был не в силах скрыть свою озабоченность, которая оттягивала вниз уголки его губ и глаз.

– Так, – сказал он, проводя рукой по волосам. – Я не могу торчать здесь целое утро, помогая вам стрелять воронов. К тому же их слишком много, так что закончить эту работу надлежащим образом не удастся. Можете поверить мне на слово. Можно убить два десятка воронов утром, но к вечеру весь горизонт будет черен от слетевшихся вороновых стай. Вам нужно пу́гало, Уиллоуби, или посадите на ветки деревьев резиновых змей. Змеи вселяют в них страх. А мне пора.

Он вытащил свои часы, посмотрел время, чем напомнил Джеку Макуилта, который все время проверял свои карманные часы и смотрел в подзорную трубу.

– Ботинок уже спущен на воду, Джек, – продолжил доктор. – Я сделал это сегодня рано утром. Прилив ожидается через час, так что мне лучше поспешить. Увидимся, наверное, через день-два.

– Возвращайтесь, – сказал Джек.

Доктор Дженсен кивнул.

– Должен вернуться. Я должен сдержать свои обещания. Но я должен кое-что узнать, кое-что увидеть, и в мои намерения входит предпринять кое-какие усилия в этом направлении. Ждать еще двенадцать лет я не могу.

С этими словами он направился к своему фургону, а Уиллоуби и Джек остались стоять на сырой траве.

Эти двое говорили не о его отце. Джек понял это совершенно неожиданно, а как только понял, отпрыгнул в сторону к двери сарая, понесся вверх по лестнице через три ступеньки, в своей комнате сунул руку под матрас. Его книга, подсвечник и чашка были сброшены с ночного столика на пол. Это мог сделать ветер, задувавший через открытый ставень, но Джек так не думал. Пузырек оставался при нем. Он закрыл ставень, поднял подсвечник и зажег свечу, а потом поднял пузырек, скрутил крышку. Сарай наполнился запахом океана при низком приливе, смешанным с запахом диких цветов на весеннем обдуваемом ветром лугу. Он одним глазом оглядел комнату – где бы найти для пузырька место побезопаснее, но ничего подходящего не нашел. Конечно, можно было спрятать его в лесу, но он никак не мог знать, кто или что может наблюдать за ним, если он выйдет за дверь сарая. Он плотно завинтил крышку, сунул пузырек в карман, схватил свою куртку и направился в сиротский приют.

* * *

Они наблюдали за доктором Дженсеном из пещеры на утесе. Его ботинок под парусом обогнул мыс, то исчезая, то вновь появляясь за накатывающими волнами. Он, казалось, ничуть не продвигался вперед, направляя против течения свое суденышко, которое с каждым порывом ветра, казалось, лишь возвращалось обратно к берегу. Его ботинок, казавшийся издалека маленьким, поднялся на пенистый гребень очередной волны, потом рухнул с нее вниз. На какой-то миг исчезла из вида даже верхушка его мачты, но потом появилась снова, прежде чем исчезнуть в очередной раз.

Они провели за наблюдениями больше часа, поглощая хлеб из пекарни и кофе. Ботинок тем временем лавировал туда-сюда на расстоянии около полумили от них. Он почти не продвинулся вперед. Такими темпами он и к вечеру не преодолеет устья Угрёвой реки, и ночь проведет в веселой компании плавающих скелетов. Джеку пришло в голову, что если бы можно было легко добраться до того места, куда решил отправиться доктор Дженсен, то полдеревни уже давно пустилось бы в плавание. Доктор, видимо, исходил из допущения, что для такого плавания нужно особое плавающее средство, как, например, в случае с Макуилтом, которому понадобились особые линзы для его подзорной трубы. И, возможно, идея была верна, но этого определенно было недостаточно, чтобы преодолеть ветер и приливное течение.

Когда кофе и хлеб кончились, вся троица направилась на Прибрежную дорогу. Доктору Дженсену придется самому о себе позаботиться. Луна-парк заполнили жители городка. Казалось, туда пришла половина Рио-Делла, а с ними и бессчетное число людей из Мунвейла и Скотии. Фанера в комнате смеха была свежепокрашена, как и металлическая структура всяких горок, от езды по которым захватывает дух, или по меньшей мере во всем этом была такая свежесть и новизна, которых Джек не мог увидеть, когда вчера на мокрой траве луга лежала куча хлама. Деревянная арка над дорогой была обклеена плакатами – чуть ли не зловещими в своем изобилии – с изображениями различных аттракционов карнавала.

Клоуны на велосипедах и скелеты в цилиндрах снова ухмылялись с тех мест, где они были нарисованы. Здесь пахло свежими опилками, моторным маслом, горящими кедровыми поленьями, углем, а еще гримерными красками и утиным барбекю. В киосках продавали пиво, и мясо на шампурах, и горячие апельсины, и возникало зловещее ощущение, будто луна-парк безграничен, что он тянется вдоль берега вниз и вверх, и через луга к далекой, подернутой дымком деревне. Здесь были краска, и двухмерные купола из фанеры, и занавешенная дверь с надписью на ней краской МАВРИТАНСКИЙ ХРАМ; тут же стоял и крытый фургон с неясной надписью: ЗАБАВНЫЕ ФРИКИ. На берегу здесь и там стояли кабинки, а среди тех, кто заходил в них, а потом выходил наружу, чтобы за десять центов увидеть существо, которое было наполовину рыбой, а на другую половину мужчиной или птицей с головой свиньи, оказались мисс Флис и жена мэра, племянники Макуилта, рыбак, которому не повезло днем ранее на пристани, и даже сам старина Макуилт с повязкой на глазах, палочкой простукивавший свой путь в сердце луна-парка.

Сколько людей протискивалось через беспорядочные толпы, было не перечесть, и до Джека по-тихому в остальном воздухе океана доносились хлопки палаточных полотнищ, скрежет металла о металл и рев огня в гигантской печи, и все это на фоне гула и рокота тысяч смеющихся и переговаривающихся голосов.

Остальное подчеркивали чувственные и дикие звуки каллиопы, которые, казалось, синхронизировались с поворотами и скачками аттракционов, каждый из которых летел, и раскачивался, и вращался в согласовании со всеми остальными. Скизикс попробовал было сбить металлические бутылки из-под молока бейсбольным мячиком, но ему не повезло. Хелен выиграла резиновую свинку с выражением удивленной скорби на физиономии, бросив три монетки по десять центов в тарелку. Джек держал свои деньги при себе, но не потому, что был скрягой. Он положил глаз на колесо обозрения. Он, казалось, ни на что другое и смотреть не мог. Ланца там, конечно, уже не было, если только это был Ланц. Это вполне мог быть и кто-то другой, может, проверяющий. Теперь оно определенно работало без сбоев. Ржавчина и грязь, покрывавшие его днем ранее, теперь были соскоблены. Колесо покрасили в кричащие тона, и маленькие кабинки дергано поднимались вверх и описывали круг, пассажиры показывали куда-то на берег, видимо, замечали церковные шпили в Мунвейле или башню зернохранилища на берегу в Ферндейле.

Казалось, наступили сумерки, какие приходят в шесть вечера, а не за час до полудня. Джек увидел звезды в помрачневшем фиолетовом небе, впрочем, они, казалось, помигав, исчезли и вполне могли оказаться крохотными лампами, подвешенными наверху на всем пространстве от одного конца луна-парка до другого, они все еще продолжали гореть, хотя уже пришла середина дня. Здесь было около десятка кабинок, занятых гадалками и людьми, которые заявляли, что могут общаться с мертвецами, и один или два из них говорили жалобными, плаксивыми голосами самих мертвецов, требующих внимания, просящих закончить начатое ими дело, сетующих на плохие условия обитания в загробном царстве.

Из какой-то палатки вышел Пиблс, уставившись на свою руку, и чуть ли не столкнулся со Скизиксом, который резко подпрыгнул, словно избегая прикосновения ядовитой рептилии. Ни Джек, ни Хелен, ни Скизикс ничего ему не сказали. Недавние события в проулке и на кухне мисс Флис, казалось, сделали невозможными какие бы то ни было разговоры о пустяках между ними. Но вскоре стало ясно, что в разговорах нет ни малейшей нужды. Пиблс ухмыльнулся, обведя взглядом всех троих, давая понять, что он скорее поговорит с клопами, и поспешил прочь в направлении Мавританского храма, куда зазывали посмотреть на ребенка-аллигатора. Джек, глядя на спешащего прочь Пиблса, увидел, что его покалеченный палец частично восстановился, как луч морской звезды, и что Пиблс два или три раза посмотрел на свой палец, прежде чем исчезнуть в дверях храма.

Джек подошел к палатке, из которой несколькими секундами ранее появился Пиблс. Он поднял матерчатый клапан на входе и заглянул внутрь. В свете масляной лампадки он увидел человека, склонившегося над импровизированным столом и читавшего книгу, причем его лицо было в полудюйме от страницы, словно он прикладывал все усилия, чтобы разглядеть хоть что-то. Джек не сразу понял, что видит перед собой доктора Брауна, но прямые волосы и шрам от пули на щеке выдали его, когда он поднял голову. Поначалу доктор поморщился, потом усмехнулся и спросил:

– Тебе что-то надо? – Голос его выдавал уверенность в том, что Джеку определенно что-то надо, что уж оно было такое.

Доктор, казалось, изрядно располнел с того времени, как Джек видел его вчера на берегу. Он теперь стал и вполовину не таким – каким? – прозрачным, может быть, и вполовину не таким растрепанным. Он оставался таким же бледным, словно от серебра, несомого лучами луны, а не от желтого света фонаря, а его лицо словно вытянулось и казалось изможденным из-за морщин, отражавших неописуемые эмоции. На нем было черное пальто и черный галстук, а волосы, черные и маслянистые, ниспадали на воротник и сутулые плечи, и, хотя он сидел с благодушной улыбкой на лице, его сутулая тень затеняла полотно палатки за его спиной, и Джек подумал, что доктор вполне может оказаться громадным вороном.

За его спиной и вокруг валялся какой-то странный мусор: упаковочные ящики, набитые желтеющими плакатами карнавала, бочонки с металлическими шестернями, маховиками и болтами, обрушившиеся стопки книг, старых и наполовину уничтоженных, – с отсутствующими страницами, загаженными и разодранными обложками. Запах металлических опилок и машинного масла перемешивался с плесневелым запахом старых отсыревших книг и древесных опилок, которые покрывали травянистый пол слоем в несколько дюймов.

Джек отрицательно покачал головой в ответ на вопрос. Он вдруг обрел уверенность в том, что перед ним Алджернон Харбин, человек, которого двенадцатью годами ранее убил его отец. Сомнений в этом практически не осталось, в особенности если связать воедино все, что сказали прежде доктор Дженсен и Уиллоуби. И шрам от пули. Джек чуть ли не обрадовался, увидев этот шрам. Какими нечестивыми средствами воспользовался этот человек, чтобы вернуться из моря и стать владельцем солнцеворотного луна-парка, сказать было невозможно, да и вряд ли это что-то изменило бы. Джек сразу же понял, что не хочет убивать этого человека. Он вообще никого не хотел убивать. Он просто не желал его видеть. А еще хотел знать, что привело этого человека назад.

Джек неожиданно вспомнил о пузырьке у него в кармане, но удержался от того, чтобы его погладить. Доктор, вероятно, увидел страх в его глазах, потому что улыбнулся ему и кивнул, словно говоря: «Знаю я, знаю. И возьму его, когда мне захочется».

Джек вышел на свежий воздух. Скизикс и Хелен исчезли. Он оглянулся на Мавританский храм – оттуда доносился звук флейт, на которых играли под аккомпанемент причитаний. Из-за дверного клапана за ним наблюдал Пиблс, но метнулся в глубь палатки, когда Джек его заметил.

Он нашел друзей близ колеса обозрения и сказал им, что догадался, кто скрывается под личиной всемирно известного доктора Брауна. Хелен сказала, что ее это ничуть не удивляет. Ее удивило только то, что Джеку понадобилось столько времени, чтобы догадаться. Скизикс сказал, его ничуть не заботит, кто такой доктор Браун или кто-нибудь еще, пока они не начнут проявлять интереса к нему. Проблема Джека, сказал Скизикс, в том, что он полагает, будто вовлечен в какой-то огромный заговор. Это все, скорее всего, тщеславие. Насколько он, Скизикс, понимает, нет тут никаких заговоров, заговоры слишком облегчили бы все на свете – все на свете можно было бы предвидеть.

– Мой тебе совет, – сказал Скизикс, с умным видом кивнув Джеку, – открой этот – как он у тебя называется? – пузырек, который ты прячешь, и дай нам всем попробовать.

Джек помотал головой. Эта идея показалась ему слишком рискованной по причинам, которые он не мог полностью понять. В конечном счете яда в пузырьке определенно не было, иначе зачем вообще он оказался у него? И зачем тогда доктор Браун прилагал столько усилий, чтобы его выкрасть? И не тем ли целиком и полностью объясняется тот факт, что Джек принес пузырек с собой, дабы предотвратить его похищение? Он мог легко спрятать его в лесу. Там бы он был в большей безопасности, чем в его кармане, несмотря на то что Джек пытался убедить себя в противном сегодня утром. Он принес пузырек с собой, потому что где-то в его голове созрела идея сделать именно то, что предложил сделать Скизикс.

Он огляделся, испуганный тем, что вдруг оказался в окружении толпы людей.

– Не знаю… – сказал он Скизиксу, и Хелен кивнула, словно говоря, что и она не знает. Скизикс в ответ поспешил к человеку, продававшему сидр, купил стаканчик и вернулся с улыбкой, обращенной к Джеку.

– Не рискуешь – не выигрываешь, – сказал он, кивнув на стакан.

– Не надо, – сказала Хелен. – Это опасно. Доктор Дженсен посоветовал бы тебе слить это в канаву.

– Доктор Дженсен выпил бы весь пузырек и отправился в плавание в своем ботинке, – сказал Скизикс. – Мы не просим тебя участвовать. Сначала проведем разведку, и, если это безопасно, мы тебе скажем. – Скизикс добродушно улыбнулся Хелен и по-отечески похлопал ее по плечу. Хелен немедленно ударила его по руке и сказала, что он идиот. Она так или иначе не собиралась в этом участвовать, что бы он ей ни говорил. Скизикс давил на то, что не хочет ее участия. Она была для него как младшая сестренка, которую нужно беречь. Тут есть аттракцион – катание на пони, сказал он, ей это, вероятно, понравится, и с этими словами дал ей монетку в десять центов и две по пять, подмигнул и снова кивнул, показывая на Джека со стаканчиком. Хелен бросила три монетки в сидр и сказала, что все равно пойдет со всеми. Она не собиралась пить никаких эликсиров Джека, она останется трезвой и будет своего рода якорем, когда Джек и Скизикс потеряют разум.

Джек отвинтил крышку с пузырька, капнул немного жидкости в сидр, виновато поглядывая при этом по сторонам. Ни Пиблса, ни доктора Брауна поблизости не было видно. Скизикса не устраивало столь малое количество эликсира в стаканчике, хотя и такое количество придало коричневатому сидру зеленоватый оттенок морских водорослей, но Джек больше не желал добавлять ни капли. Ему казалось, что уж лучше недобрать, чем перебрать. А на самом деле он просто не хотел потерять без всякого толку жидкость, которая была в пузырьке. Он понятия не имел, что это, и как он намерен ее использовать, или вообще можно ли с ней что-нибудь сделать. Джек и Скизикс разделили сидр между собой.

Под скрежет и скрип колеса обозрения за его спиной, под треск маховика, останавливавшего маленькие кабинки одну за другой на посадочном трапе, Джек начал чувствовать головокружение. Он ненавидел высоту, и ему вовсе не нравилось ощущение падения. Да и в самом воздухе луна-парка присутствовало какое-то колдовство, заряжавшее атмосферу необъяснимым предчувствием чего-то, словно Джек и его друзья, стоя в опилках и передавая друг другу стаканчик, неслись навстречу чему-то, или, может быть, словно что-то – поезд, или морская волна, или осенний ветер, подхвативший опавшие листья, – неслось на них. Они стояли в очереди на посадку в колесо, и ни Джек, ни Скизикс ничего, кроме этого, не чувствовали.

Джеку показалось, что колесу обозрения для совершения одного поворота потребовалось около трех четвертей часа. Колесо дергалось, зависало, потом дергалось снова. Маленькая кабинка, казалось, раскачивалась и подпрыгивала с каждым порывом морского ветра. Скизикса раскачивание и вращение изрядно веселили, и он сел в кабинку с желанием получить максимум от этого развлечения, он откидывался назад, нагибался вперед, улюлюкал и заходился в смехе, пока Джеку не стало казаться, что со следующим рывком колеса он непременно упадет на людей-муравьишек внизу чуть ли не в миле от них. Их колени зафиксировали на месте металлическим стержнем, и оператор колеса подергал за этот стержень и кивнул, словно удовлетворенный тем, что все в порядке, безопасность гарантирована. Насколько о том мог судить Джек, стержень этот ничуть не повышал безопасность, разве что в каком-то туманно-шутливом смысле, а потому правой рукой ухватился за какую-то планку в структуре колеса, а левую руку вытянул вдоль спинки сиденья над плечами Хелен. Он улыбнулся ей слабой улыбкой в попытке выставить дело таким образом, будто он просто пытается сделать так, чтобы ей было удобнее.

При обстоятельствах получше он бы не пожелал себе ничего другого, только сидеть, обняв Хелен. Но он знал, что выглядит бледно. Он и чувствовал себя бледно, если только такое возможно. Он щелкнул Скизикса в ухо средним пальцем, а потом, когда тот посмотрел на него грозным взглядом, скорчил ему рожу за спиной Хелен. Скизикс усмехнулся, качнул кабинку еще раз и посмотрел на Джека, высоко подняв брови, словно удивленный тем, что Джеку хочется покачаться сильнее.

– Эй! – вскрикнула Хелен и ударила Скизикса в грудь, после чего тот успокоился, довольствуясь только тем, что корчил жуткое лицо каждый раз, когда кабинка кренилась вперед.

Хелен вскрикнула еще раз. Когда Скизикс начал сетовать, твердить, что он, мол, ничего не сделал, она велела ему заткнуться и показала на океан. Они поднялись достаточно высоко, чтобы видеть, что происходит за кронами дубов и ольх, растущих на высоком берегу. Океан имел цвет сочной, прозрачной зелени, напоминающей бутылочное стекло. С низеньких бурунов срывалась морская пена и прилетала на ветре, а волны прибоя горбились внизу, накатывались и разрушались непрерывно вдоль бухт и крутых обрывов со звуком, напоминающим грохочущий бег скорого поезда.

Далеко от берега, подпрыгивая на волнах прибоя, плыла яхта-ботинок доктора Дженсена. Она то возносилась вверх, то падала, волны разрушались, ударяясь в носок и шнурки, иногда грозили поглотить это судно целиком и отправить на морское дно. Доктор Дженсен вычерпывал воду, держась одной рукой за шкот, ветер трепал волосы на его голове, вырывал шкот из его руки, и поначалу казалось, что его вполне может выбросить за борт, но этого не случилось. Он перестал заниматься парусом, который трепыхался и плясал в самом глазу шторма, словно одержимый жаждой свободы.

Теперь он вычерпывал воду двумя руками, а его судно сильно просело. Ветер и течение влекли его на юго-восток, к бухте, где Скизикс и нашел этот ботинок двумя ночами ранее. Трое в кабинке колеса обозрения с тревогой наблюдали за ним. Помочь доктору никто из них не мог. Только он сам. По крайней мере, он умел плавать, а от берега его отделяли не более чем три сотни ярдов, ну и поскольку течение направлялось в бухту… Джека в этот момент судьба доктора Дженсена заботила куда как меньше, чем его собственная. Он знал, что это немилосердно с его стороны, но знание ничуть не изменяло его чувств, а именно такое чувство и овладело им, когда их кабинка преодолела верхнюю точку; именно оно и определяло все.

Теперь они устремились вниз, к зеленой траве луга. Желудок Джека с головокружительным напором подпрыгнул в грудную клетку, а сам Джек прижался к спинке сиденья и заскрежетал зубами, уверенный, что кабинка в любой момент может слишком сильно наклониться вперед, и тогда он, Джек, выпадет из нее. Он прижался спиной к кожаным подушкам и затаил дыхание, а кабинка тем временем проскользнула мимо ухмыляющегося оператора и под треск храповика стала снова рывками набирать высоту, устремляясь к вершине. Джек расслабился. Он выдавил улыбку на лице, обращая ее к Хелен и радуясь против собственного желания тому, что улыбка на ее лице тоже вымученная. Только Скизикс, казалось, наслаждается происходящим, хотя и он явно утратил желание наклонить кабинку так, чтобы они все вылетели из нее.

Они качнулись в сторону небес и снова увидели доктора Дженсена – теперь он был еще ближе к берегу и продолжал вычерпывать воду. Он попал в зону морских водорослей. Ветер перестал дуть беспорядочными порывами, и ветровые волны накатывались на берег широким маслянистым потоком, а это означало, что доктор справится. Джек порадовался этому, но его ничуть не радовала тщетность путешествия доктора. Он до последней минуты надеялся, что доктор Дженсен найдет то, что ищет.

Скизикс протянул руку мимо Хелен и постучал Джека в грудь, показав затем на северо-восток, в сторону Мунвейлских холмов. Сумеречное небо казалось водянистым и глубоким, как море, и светилось точечными звездочками, которые моргали и подмигивали, словно глаза на темном дереве. Джеку казалось, что он прежде никогда толком не видел Мунвейлских холмов – никогда с такой высоты, как сейчас. Ферма Уиллоуби и в самом деле стояла на возвышенности, на некотором отшибе от деревни, которая и сама находилась на несколько сотен футов выше, чем отвесный океанский берег. Если добавить к этому высоту сарая с чердаком, то можно было предположить, что он, вероятно, обозревал эти холмы тысячу раз даже с большей высоты. Может быть, все дело было в необычном ракурсе, с которого он смотрел сейчас, а может быть, – в морском ветре, который полностью очистил небо, и Джек теперь просто впервые ясно видел этот пейзаж.

Ему опять показалось, что он видит тени города – того же города, что искал прошлым вечером Макуилт. Теперь он видел шпиль церковной колокольни, покатые крыши и вертикальные стены, гостиницы и проулки. Все это было лишь темнотой на холмистом горизонте, словно дым витал там фантомными облаками. Хелен тоже увидела то, что видел он. И вовсе не благодаря эликсиру. Все обретало резкость и словно осаждалось, дымчатые тени превращались в камень, дранку и листья, вытравившие себя на серой материи занавеса.

Колесо обозрения перевалило через вершину, и Джек держался, закрыв глаза, когда их кабинка опять пошла вниз. Остановок, чтобы посадить новых пассажиров, больше не было. Они быстро – головы у них еще не перестали кружиться – опустились в финиковый и опилочный запах обрывистого берега. Джек открыл глаза. Нехорошо было выглядеть таким явно испуганным. Он взглянул на Хелен, которая смотрела прямо перед собой, словно изучала какую-то точку ландшафта вдалеке. Скизикс же с ужасом смотрел куда-то мимо них обоих, нижняя челюсть у него отвисла. Джек развернулся в том направлении, куда смотрел Скизикс. Он увидел оператора колеса обозрения, держащего руку на металлическом рычаге. Оператор ухмылялся им ртом с опущенными деснами. Его волосы висели на плечах, как морские водоросли, а кожа лица была стянутая и задубевшая, как у мумифицированного трупа. Оператор подмигнул им. Джек услышал слова, оброненные Хелен, «Ну и ну», словно ее оскорбила такая фамильярность, а когда они взлетели вверх, она сказала:

– Не нравится мне, что он так на меня смотрит. Ненавижу такое.

– И я тоже, – искренне сказал Джек, поняв, что на сей раз Хелен не видела того, что видели они со Скизиксом.

А видели они опять город, только теперь более резко – город с его улицами и проулками, распахнутыми окнами, открытыми, чтобы уловить слабое утреннее солнце, призрачные тени того, что, вероятно, было людьми, что шли своими маршрутами по извилистым улицам. Джек почти что узнал рисунок проулков, дорог и улиц, короткую пристань, которая тянулась в море небес. В холмах вроде бы появился какой-то срез, лощина, которая открывалась к дубам, растущим в предгорьях, уходящих в море и в Рио-Делл. Теперь этот срез превратился в мощеную дорогу.

– Вы только представьте себе дорогу здесь, в лесу, – сказал Скизикс с удивленным выражением лица.

– Какую дорогу? – спросила Хелен.

– Вон там, на лугу, дорогу, уходящую в холмы. Ты что – слепая?

– Я не вижу никакой дороги, – сказала Хелен.

– Зато я вижу, – сказал Джек. – Но я не понимаю, куда она ведет. Может быть, нам стоит пройтись по ней, пока она видна. Давайте заберем доктора Дженсена с берега. Он пойдет с нами.

Но колесо обозрения понесло их на новый круг. Доктор Дженсен скрылся из виду за обрывом. Музыка десятка далеких звуков играла в голове Джека. Он ждал, когда город появится еще раз, и тот появился. Он казался таким ужасно далеким, словно вообще находился не на Мунвейлских холмах, а на каком-то месте в пространстве гораздо дальше, словно Джек видел его через мощную подзорную трубу, и это в сочетании с громадным размером приближало его, но не на самом деле, а лишь создавало иллюзию, будто переход по мощеной дороге до городских ворот не труднее вечерней прогулки.

Звуки луна-парка почти смолкли, теперь Джек слышал только приглушенное эхо каллиопы и далекий скрежет, создаваемый торможением металла о металл. У него возникло такое чувство, будто они мчатся навстречу чему-то, а может быть, что-то мчится навстречу им – тень во сне, волк в лесу. Ему казалось, что он родился и преследователем, и преследуемым, и ему вдруг пришла в голову дикая мысль, будто он гонится за смертью, догоняет ее, разворачивается лицом к ней в своей кабинке колеса обозрения, снова воспарявшей вверх, чтобы открыть вид на верхнюю часть маленькой дуги морского воздуха, вокруг которого они и крутились. Ощущение грядущего столкновения усиливалось, и он слышал свист спускаемого пара, стук и лязг металлических колес, ирреальный вопль паровозного гудка, создававшего впечатление, будто он мчится на Джека по далекому, поросшему лесом склону холма.

Потом снова появился вращающийся луг и тысячи людей на нем, словно мазки краски на полотне. Джек искал взглядом оператора колеса в надежде не увидеть то, что он уже видел прежде, но настолько охваченный любопытством, настолько погруженный в свое путешествие, что был не в силах хотя бы повернуть голову в другую сторону. Оператор исчез. На его месте теперь стоял доктор Браун, державший в руке пустой стаканчик из-под сидра. Он, казалось, принюхивался, его глаза были крепко закрыты. Он открыл глаза и кивнул Джеку, когда их кабинка проезжала мимо него.

Они резко остановились на расстоянии одной кабинки до платформы. Звуки утреннего луга резко вернулись. Джек тряхнул головой, пытаясь вытрясти из нее туман. Колесо обозрения крутанулось на один зубчик маховика, потом снова остановилось. Доктор Браун высаживал пассажиров. Он замер на мгновение, провел пальцем по донышку стаканчика, медленно слизнул жидкость, смакуя, изучая его. Он перевел рычаг в другое положение, и они сделали рывок вверх. Потом еще один.

Город на холмах слегка подернулся дымкой. Дорога перестала быть дорогой, превратившись в речное русло, выложенное полированными камнями. Вода из этой реки словно испарилась вся и в один миг, а камни отливали на солнце белизной. А потом они превратились в прах, выцветший до степени зелени на зимних склонах холмов. Колесо остановилось, когда их кабинка оказалась в самом верхнем положении, и теперь неторопливо покачивалась. Скизикс, судя по его виду, и подумать не мог ни о том, чтобы раскачивать кабину, ни о каких-либо других дурачествах.

Снизу до них донесся крик, и в одно мгновение, прежде чем кто-то из них троих успел сообразить, что происходит, масса людей, что толклась в луна-парке, пришла в движение и двинулась к утесу. Те, кто находился впереди толпы, перешли на бег. Люди толкались и кричали. Некоторые застыли на месте и лишь покачивали головами. Джек услышал, как кто-то из толпы требовал веревку, и с полдюжины людей исчезли за кромкой обрыва, спускаясь к морю.

Доктор Браун опустил их на еще один щелчок храповика. Джек видел макушку его маслянистой головы и кое-как перевязанную бинтом руку. Он тоже наблюдал за краем обрыва. Пассажиры выбирались из кабинок колеса и отправлялись вслед за толпой к берегу. Принесли веревку. Какой-то человек привязал ее к дереву, а другой ее конец сбросили вниз. Кто-то забрался снизу наверх. Колесо опустилось еще. Джеку хотелось подтянуть под себя ноги, словно он сидел на морском причале, опустив их в воду лагуны, в которой плавали акулы. Он вообразил иссушенные руки, схватившие его за ноги. Ему представилось бледное лицо доктора Брауна, оказавшееся на одном уровне с его лицом, а потом возвышающееся над ним, сидящим и прикованным к месту с помощью стержня, который зафиксировал его колени.

Доктор Браун поставил стаканчик. Его рука упала с рычага, и он сделал несколько шагов к обрыву, словно в раздумье. Люди в кабинке ниже Джека принялись кричать доктору, требуя, чтобы он и их выпустил, но доктор, казалось, их не слышал.

– Смотрите! – воскликнула Хелен, показывая на берег. Там, устало бредя к аркообразным воротам карнавала, по пыльной Прибрежной дороге шел доктор Дженсен.

Джек вскрикнул от радости. Скизикс легонько ударил его по руке, он тоже был рад не меньше Джека по причинам, которые сам не мог толком объяснить. Доктор Браун резко повернулся и посмотрел на них, словно подозревал, что они могут исчезнуть; потом он снова повернулся и посмотрел на Прибрежную дорогу мимо брезентовых палаток и фанерных кабинок. Он, казалось, немного ссутулился, потом ударил кулаком по ладони, после чего направился к своей палатке, оставив колесо обозрения с кабинками, наполненными кричащими, недовольными людьми.

Следующие десять минут прошли в переполохе хаотичной активности. Джек выбрался из кабинки вниз. Скизикс остался, заявив, что лучше подождет внутри. Но Джека влекло относительно надежное основание колеса, к этому времени он уже был сыт по горло беспорядочным раскачиванием. Он помахал Хелен с земли, словно говоря, что все в порядке, он поможет им спуститься по одному. Она махнула ему в ответ, а Скизикс скорчил гримасу – сморщил лицо и надавил большим пальцем на нос. Джек потянул на себя рычаг, с удивлением увидев целый дождь ржавых хлопьев, полетевших на его ботинки. Первая кабинка остановилась, из нее выпрыгнули две девицы и мигом бросились к обрывистому берегу. Он снова потянул на себя рычаг. Казалось, механизму не хватает смазки, а рычаг был погнут и неудобен. Луна-парк и его аттракционы не были такими свежими и аккуратными, как предполагал Джек; карнавал был старым и усталым, а атмосфера веселья и цвета фикцией – иллюзией, создаваемой музыкой каллиопы, краской и людскими толпами.

Через мгновение его друзья стояли рядом с ним. Скизикс упал на колени и театрально поцеловал землю. Доктор Дженсен помахал им и пошел через луг к толпе, стоящей вдоль обрыва. Людская масса раздалась. Веревку, похожую на толстенную рыболовную лесу, вытащили наверх. К ее концу было под мышки привязано чье-то тело, его протащили по кромке обрыва и дальше по траве и диким цветам. Доктор Дженсен бегом пустился в ту сторону. Джек бросился за ним вместе с Хелен, а Скизикс побежал следом.

– Это Ланц! – крикнула Хелен.

Джек знал, что так оно и есть. Гудение толпы стало стихать. Они догнали доктора Дженсена. На лугу воцарилась тишина, если не считать звуков каллиопы и печи, похожих на звуки крови, струящейся по венам пустого луна-парка. Откуда-то сверху доносилось карканье ворона, Джек поднял голову и увидел вдали над ними в небесах черную птицу, она покружила над морем, а потом, сделав петлю, полетела на восток и растаяла в воздухе.

Глава 8

– Вчера вечером случился оползень, – сказал один из толпы, покачивая головой. Это был виноторговец Даусон, он говорил, не вынимая трубку изо рта. – Там много всяких ребячьих игрушек, застряли между камнями и в кустарнике. Набивные птички и всякое такое. Он был среди них. Наверно, упал вместе со своим домом-развалюхой. Его, видать, смыло по склону холма, пока он спал. Стыд и позор, вот что я скажу. Гол как сокол, но при этом нормальный парень. Лучше, чем многие из тех, кого я знаю.

С помощью еще двух человек, неизвестных Джеку, Даусон положил тело Ланца под дубом. Виноторговец первым подошел к телу, опутанному корнями и ветками растений со склона. Одной рукой он вытащил трубку изо рта, другой отряхнул брюки и, покачав головой, сказал:

– Белый, как рыба, правда? – Послышалось согласное бормотание.

Однако это утверждение и вполовину не способно было описать белизну кожи Ланца. Она стала почти прозрачной, и Джеку, который вместе с доктором Дженсеном протиснулся в первый ряд, показалось, что он через пленку серебристой кожи видит желто-белые очертания скелета Ланца. Доктор Дженсен поднял голову Ланца, разгладил волосы на пробор, потом покачал головой. Рубашка на мертвеце была порвана, хотя никаких выводов из этого сделать было нельзя, поскольку Ланц вроде бы предпочитал порванную, тонкую, как кружево, одежду и брюки, а не ту одежду поновей, что оставляла для него миссис Дженсен. Все его тело после падения с утеса покрывали царапины и порезы, но на его белой, как бумага, коже, хотя и в ушибах, разрывах и грязи, не было видно крови. В некоторых местах, главным образом на его пальцах и на лбу, кожа казалась серой, словно плоть под ней слегка подгорела.

– Это вряд ли можно назвать естественным, да? – спросил виноторговец тихим голосом. – Дождь смыл с него всю кровь, а грязь оставил.

Доктор Дженсен посмотрел на него и снова, не произнеся ни звука, отрицательно покачал головой. Люди в толпе поднимались на цыпочки, вытягивали шеи, пытаясь определить, насколько ужасной была трагедия, чтобы потом не переврать, рассказывая об этом случае. Большинство людей сзади, которые устали подпрыгивать и тщетно задавать вопросы, вернулись в луна-парк, а когда доктор Дженсен набросил на тело свою куртку, а виноторговец Даусон поспешил за своим фургоном, люди начали расходиться по двое, по трое, пока не осталось всего с полдюжины. Пиблс тоже остался. Джек не видел его в толпе, но он определенно все это время был здесь, наблюдал. Он продолжал разглядывать труп, словно мог видеть через куртку. Он нервно потирал руки, пока не заметил, что Скизикс с ужасом смотрит на его недавно прорезавшийся палец.

Он смерил Скизикса испепеляющим взглядом и начал было говорить.

– Убирайся отсюда, – сказал Скизикс.

– Я… – начал было Пиблс.

Скизикс метнулся к нему, ударил его ладонью по плечу, ухватил за лацканы пиджака. Пиблс пошатнулся, потом резко выпрямился, видя, что Скизикс завел назад свою сложенную в кулак руку.

К ним подскочил доктор Дженсен, ухватил Скизикса за плечи и оттащил в сторону. Пиблс последовал за ними, потому что Скизикс все еще держал в кулаке лацканы Пиблсова пиджака. Пиблс размахивал руками, в его глазах появилось выражение испуга. Он произвел какой-то хныкающий звук, вызвавший у Джека отвращение – не звук честного испуга, но чего-то треснувшего, сломанного, безумного. Джек с удовольствием посмотрел бы, как Скизикс бьет Пиблса. В отношении Пиблса к телу Ланца было что-то такое, чего не должно быть. У Джека и самого руки чесались – он бы с удовольствием ударил по чему-нибудь, а Пиблс был ближайшим к нему достойным побоев предметом. В глазах Пиблса было что-то, наводящее на мысль о том, что он приложил руку к смерти Ланца. Тот ни с какого берега не падал ночью. Его, вероятно, столкнули – не сам он упал. Он был в городке и в луна-парке. Это знали доктор Дженсен и Пиблс. Джек не сомневался: Пиблс неплохо осведомлен о том, что касается смерти Ланца.

Скизикс отпустил лацканы пиджака и теперь стоял, со злостью глядя на Пиблса, сжимая и разжимая кулаки. Доктор Дженсен вклинился между ними, чтобы оттеснить Скизикса. Пиблс со злобной поспешностью плюнул сначала на доктора Дженсена, потом развернулся и плюнул на Скизикса и понесся прочь по Прибрежной дороге, прежде чем Скизикс проскользнул мимо доктора и побежал следом. Джек хотел было броситься за Скизиксом, который несся вдогонку за Пиблсом, но доктор Дженсен ухватил его за руку и удержал.

– Пусть бегут, – сказал он.

Джек взглянул на Хелен, которая сидела на упавшем дереве у тела Ланца, потом посмотрел в лицо доктору Дженсену. Доктор ответил ему взглядом, который предполагал гораздо большее, чем просто посмотреть друг другу в глаза – это был заговорщицкий взгляд.

Раздался грохот подъезжающего фургона. Даусон затормозил, вылез из кабины, и они вчетвером положили тело Ланца внутрь. Скизикс устало плелся им навстречу по Прибрежной дороге, Пиблс от него ушел. Джек мог бы догнать Пиблса, но какой от этого был бы толк? Что бы они сделали с ним только за то, что выражение его глаз таило вину? Не стоило оно того. Они подобрали Скизикса, забыв на время о луна-парке.

* * *

Даусон нервно потрогал подбородок и встал не менее чем в двух футах от стола, на котором лежало тело Ланца, наполовину укрытое простыней. Казалось, ему решительно не нравится то, что он видит. Он попал в переделку, в которой был бессилен, сказал он доктору Дженсену. Медицинское искусство было для него таинством, закрытой книгой. Он один раз сам зашивал себе предплечье, когда порезался ножом для разделки рыбы, то был предел его возможностей. Но его, как и всех, одолевало любопытство, и возможно, пройдя все эти круги, он имел право знать.

Никаких признаков насильственной смерти на теле Ланца на обнаружилось. Его не застрелили и не зарезали, он не разбил себе череп, пока летел вниз с обрыва. Скизикс мог бы сказать, что Ланц был целехонек, как невинная девушка, если бы хоть кто-то из них был в настроении слушать такие шутки.

– Это напоминает мне то, что в моем бизнесе называют «последнее прессование», – сказал Даусон, словно, будучи не в силах понять смысл медицинской терминологии, решил подойти к вопросу с точки зрения виноторговца.

– Я не знаком с виноделием, – мрачно произнес доктор Дженсен. – Что за «последнее прессование»?

– Это выжимание – как ее называют? – эссенции, можно сказать. Остатков. Выжимание шкурки, когда кажется, что в ней уже ничего не осталось. А когда вы заканчиваете, там и в самом деле ничего не остается. Этот мальчик выглядит, как выжатый лимон. Но, повторюсь, я не доктор. А с его кровью что-то сделали, вы так не думаете?

– Более того. – Доктор Дженсен принялся разглядывать линию волос Ланца через сильное увеличительное стекло. – Похоже, его нервы раскалили. Я уверен, его подожгли изнутри, если только такое возможно, чего, впрочем, совершенно быть не может.

Даусон широко распахнул глаза и пожал плечами, словно намекая, что в мире есть вещи, которые не должны быть возможны, но все равно стали возможными.

– Ланц вчера вечером несколько часов катался на колесе обозрения, – сказал Джек, чувствуя себя отчасти идиотом. Катание Ланца на колесе не могло убедительно объяснить его нынешнее состояние, но в то же время Джеку казалось, что эти вещи должны быть взаимосвязаны. И время скрывать какие-то вещи сейчас было самое неподходящее, какие бы чувства они у него ни вызывали. По крайней мере, время было неподходящее для того, чтобы скрывать важное. Он, конечно, прятал пузырек с эликсиром. Он был готов показать его доктору Дженсену, если бы решил, что у доктора может возникнуть желание попробовать его содержимое, но он был практически абсолютно уверен, что доктор предложил бы вылить содержимое пузырька в помойное ведро.

– Откуда ты знаешь? – спросил доктор Дженсен, подозревая, вероятно, что Джек и сам провел вчера некоторое время в луна-парке, и не очень одобрял такой выбор.

– Я его видел из чердачного окна. Может, это был и не он, но я думаю, что он. Он пошел в этом направлении после истории с вороном. Мы вам об этом рассказывали. Я видел его в подзорную трубу несколько часов спустя, уже в начале утра.

Доктор Дженсен кивнул, словно рассказ Джека его убедил, даже с учетом всего происходящего. Затем он резко набросил простыню на лицо Ланца и принялся мыть руки в тазу.

– Я не знаю, что здесь происходит, – сказал он, ни на кого не глядя, – но скажу, что случившееся с нашим другом Ланцем произошло и с человеком, которого я нашел вчера в приливной заводи. – Он повернулся и в упор посмотрел на Джека. – И вот у нас здесь солнцеворот, луна-парк и все остальное – вы, ребята, знаете об этом столько же, сколько и я, а может быть, и больше. Все это не может быть совпадением. Вот что я твержу. Вы поосторожнее с этим луна-парком. Поосторожнее с доктором Брауном. И, бога ради, поосторожнее с вóронами. У солнцеворота пик через два дня. На вашем месте я бы залег, чтобы меня никто не видел. Читал. В библиотеке. Если собираетесь в деревню, идите все вместе. В одиночестве вы подвергаетесь опасности. И забудьте ваши дурацкие идеи про историю миссис Лэнгли. Иначе вам не поздоровится.

С этими словами он подтянул на себе брюки, манжеты которых были все еще мокры от морской воды, на них засохли белые разводы от соленых брызг, а ботинки потемнели от влаги. Его волосы растрепал ветер, отчего возникало впечатление, будто кто-то прошелся по ним граблями. Он, вероятно, устал до изнеможения, и оно и неудивительно, подумал Джек, внезапно проникаясь сочувствием к доктору. Он отправился в плавание утром, держа в голове определенный пункт назначения, а не блошиный рынок на углу. Это был немыслимо громадный, и красочный, и таинственный пункт назначения, с берегами, не нанесенными на карту, и один бог знает, с какими мечтами, ожидающими своего воплощения. А он вместо этого оказался здесь, продрогший и мокрый, в одежде, покрытой пятнами высохшей соли, дьявольски усталый и по колено погрязший в болоте чужих забот.

И тем не менее миссис Дженсен обрадовалась его возвращению. Она не могла скрыть своих чувств – ее выдали глаза, когда она увидела, как они подъехали в фургоне, и только вид мертвого Ланца внутри стер это выражение. Ведь в фургоне вполне мог оказаться и мертвый доктор. Он ведь отправился в плавание, преследуя те же цели, что и Ланц, разве нет? А разве Джек не шел той же дорогой, дорогой, которую позолотило своими лучами солнце, дорогой, которая пересекала заросший травой луг и уходила к подножиям холмов? Он и Скизикс видели это, и он и Скизикс будут идти той же дорогой, пока это так или иначе не кончится. И Хелен разделит с ними их судьбу.

Все выстроились за дверью, провожая Даусона и оставляя Джека наедине с Ланцем. Он протянул руку, чтобы снять простыню с Ланца и в последний раз увидеть его лицо, сожалея обо всех упущенных им возможностях хоть немного облегчить жизнь другу. Он всегда откладывал на завтра, разве не так? Он потер пальцами кромку простыни, но снимать ее не стал. В этом не было никакого прока. Под ней лежал уже не Ланц. То, что было Ланцем, проникло в воздух над крутым берегом, было впитано затихающим луна-парком. Он отрицательно покачал головой. Чепуха какая-то, правда? Не имело смысла изобретать ужасы, когда мир и без того полнился ими.

На столе за лоханью стояло бесчисленное множество пустых кувшинов, фиал и стеклянных пробирок. Джек вошел и присмотрелся, вытащил пузырек с эликсиром из кармана. Внутри было два дюйма зеленой жидкости. Он мог позволить себе расстаться с половиной. Он вытащил пробку из одной из маленьких бутылочек, стоявших на полке, потом свернул крышку со своего пузырька и наклонил его над пустой бутылочкой. От двери до него донеслось какое-то царапание, как будто кто-то хотел войти. Он закрыл свой пузырек, сунул его в карман, потом вернул пустую бутылочку на полку и сделал вид, что занят стопкой книг, лежащих к нему корешками. Дверь открылась, появился доктор Дженсен и остановился на пороге. Он наморщил нос, посмотрел на Джека, начал было говорить, потом передумал и тяжело сел на стул. В воздухе комнаты висел запах эликсира. Джек кивнул миссис Дженсен, которая вошла следом за доктором, после чего выскользнул и присоединился к своим друзьям, и они втроем молча двинулись к гавани.

* * *

– Что будем делать? – спросил Скизикс, пнув на ходу камень.

– Время убивать, – сказал Джек.

– Мы чего-то ждем, да? Что-то должно случиться. Время убивают, когда чего-то ждут. Может быть, нам нужно поторопить событие, чтобы оно случилось? Загнать их в угол?

Хелен укоризненно посмотрела на Скизикса. Ей явно не нравилось выражение «загонять их в угол», что бы под этими словами ни имел в виду Скизикс.

– Может быть, и загонять-то в угол некого. А если и есть кого, то оно совсем не то, что ты думаешь. Если ты его увидишь, вполне возможно, что и схватить его не захочешь. Макуилт вовсе не рад был тому, что он увидел. Доктор Дженсен сказал, чтобы мы держались от этого подальше, и он прав.

– Ха! – сказал Скизикс. – Доктор Дженсен выплыл из гавани в ботинке. Он куда собрался? На рыбалку? Когда он сам будет следовать своим советам, тогда и я стану его слушать. Что об этом говорит миссис Лэнгли?

– Миссис Лэнгли говорит главным образом о своей мертвой собаке, а еще о превратившей ее в идиотку прическе, которую ей сделали у мисс Пинкум. Она никак не может ее простить.

– Я имею в виду, что она говорит в книге, – сказал Скизикс.

– А-а, в книге. Да не много чего. Я всю не прочла, имей в виду, но это главным образом одна из тех книг, которая избегает конкретных слов, предпочитая всякие абстрактные вещи. Миссис Лэнгли увлекалась разного рода философией и мистикой. Я думаю, по большей части все это чушь несусветная. Насколько я могу судить, она там никогда не была. Она упоминает дороги и реки, но все очень аллегорично. Не какую-то конкретную дорогу вроде той, что вы двое, как вы заявляете, видели…

– Мы ничего не заявляем, – начал было Скизикс.

– Давайте прогуляемся до холмов, – оборвал его Джек. Где-то в дальней части его мозга, словно остаточное изображение на закрытых веках глаз, все еще петляла по лугу та дорога, что он видел с вершины колеса обозрения.

– Зачем? – спросила Хелен.

– Посмотрим дорогу, – сказал Джек. – Может, там теперь и нет ничего, а может, и есть. Какой-нибудь знак. Что угодно.

– Конечно, что-то там может быть, – вставил Скизикс. – Мы должны увидеть своими глазами, а занятий получше у нас ведь все равно нет, правда?

Хелен отрицательно покачала головой. На лице у нее застыло выражение, свидетельствующее о ее скептическом отношении к дороге Джека и Скизикса.

– Ну, конечно, ведь ты ее не видела, эту дорогу, – театрально проговорил Скизикс. – Все верно: ты была морским якорем. А мы с Джеком ее прекрасно видели – она ведет в сторону Мунвейлских холмов. Мы оба видели. Если бы кто-то один, тогда не в счет. Но там есть что-то, это точно, даже если оно потускневшее. Уверен, мы могли бы это найти.

– Конечно, могли бы, – сказал Джек.

– Вы можете искать что угодно. А я возвращаюсь к мисс Флис. Не валяйте дурака.

Скизикс пожал плечами, глядя на нее, словно говоря, что ему все равно, чем она будет заниматься, а он из тех, кто готов рисковать, глупо это или нет.

– Я хочу одного – найти сокровище, – сказал он и свернул в проулок, который вел на холмы мимо фруктового сада миссис Огливи. Хелен не проглотила эту наживку. «Пока», – сказала она и пошла прочь по Главной улице.

– Какое сокровище? – спросил Джек. – Я не видел никаких сокровищ.

– И я тоже, – рассмеялся в ответ Скизикс. – Но Хелен будет по этому поводу волноваться целый день. Я не удивлюсь, если она направляется к мисс Флис, но на полпути развернется и бросится догонять нас.

Джек шел молча, с трудом переставляя ноги. Он надеялся, что Скизикс прав. Он бы предпочел, чтобы Хелен пошла с ними. Учитывая доктора Брауна, который тайком бродит по деревне, и мисс Флис с ее колдовством, и Пиблса, который всех их ненавидит, им троим следует держаться вместе. И доктор Дженсен им то же самое советовал.

До холмов было полчаса ходьбы неторопливым шагом. Голубизну неба разбавляла белизна разбросанных здесь и там облаков, тени которых двигались по лугу. В воздухе стояла тишина, если не считать доносившегося издалека карканья воронов в миндальном саду под мостом. Джек и Скизикс слышали звуки собственных шагов и собственного дыхания, а несколько раз, когда они начинали говорить, их разговор сразу стихал, и наступала тишина.

Джек не любил воронов, очень не любил. Но когда они собирались в стаю, возникало впечатление, что никакой угрозы от них не исходит – Джек и Скизикс боялись именно одинокого ворона, – но, с другой стороны, доктор Браун легко мог спрятаться и в стае, при условии, конечно, что доктор Браун мог превращаться в ворона. Уиллоуби и доктор Дженсен полагали, что может; это сомнений не вызывало. Они бы застрелили его, «сбили», возможно, более точное слово. Вчера рука доктора Брауна не была забинтована, в отличие от сегодняшнего утра.

Выйдя на луг и поднимаясь по склону холма, они стали осматривать землю. Они не знали, что ищут: что-нибудь, что угодно, имеющее смысл. Впрочем, травы и дикие цветы лу́га были высокими и зелеными, доходили им до пояса, колыхались на ветру, как морские волны. Джек «в разведывательных целях», как сказал Скизикс, забрался на ветки дуба, почти потерявшего листву. Но с этой высоты он не увидел ничего, что было бы похоже на дороги или русла водных потоков. Он заметил какое-то быстрое бело-голубое движение у Падшего моста; вероятно, это была миссис Огливи, которая резиновой колотушкой обивала миндальные деревья.

Он видел ориентиры – какие уж были, – которые приметил с колеса обозрения, хотя теперь смотрел на них с другой стороны и под другим углом. Почему-то с головокружительной высоты колеса обозрения ничто не казалось далеким в такой степени, в какой они видели это сейчас. Рощица, которая, как виделось с колеса, расположена не более чем в двух сотнях ярдов от, скажем, обнажения разрушающегося гранита, на самом деле находилась от этого обнажения почти в четверти мили. А каменистый склон, очерчивавший небольшой разлом, по которому часть холма сползла вниз во время землетрясения в незапамятные времена, теперь уходил вовсе не прямо на север, а в юго-восточном направлении, словно развернулся каким-то хитроумным способом за последний час, чтобы сбить их двоих с толку.

– Ну его к чертям, – сказал Джек, когда спустился с дуба на землю. – Хелен была права. Здесь все равно ничего нет, кроме ветра и травы.

Но Скизикс уже карабкался по склону холма к другой дубовой рощице, а потому Джек последовал за ним, понимая, что на самом деле Скизикса интересуют не столько результаты, сколько тишина и безлюдье у подножий холмов. С пришествием луна-парка бухта перестала для него быть достаточно безлюдной – теперь там толпилось слишком много бродяг и собирателей ракушек. Скизикс ковырял землю палочкой, переворачивал камни, искал наводки. Он нашел сломанный перочинный нож, кусок материи, пустую бутылку, которая на солнце обрела пурпуровый цвет. Он поднес бутылку к глазам, посмотрел через нее, словно через искажающую линзу ее вогнутого донышка можно было увидеть то, что он искал.

– За нами кто-то идет, – сказал он, потом повернулся и продолжил идти в прежнем направлении.

– Случайно не голубая рубашка?

– Она самая. Идет по расщелине, срезает путь по зарослям ив, чтобы его не увидели.

– Он?

– Не знаю. Да нет же, конечно нет. Это Хелен. На ней ведь была голубая куртка и белая рубашка?

– Кажется, – ответил Джек, который совершенно не помнил, что было на Хелен. Но кажется, она была одета именно так. – Давай подождем ее.

– Пусть она нас догоняет. – Скизикс пошел дальше, хотя теперь медленнее.

– Мы можем подождать ее на вершине, – сказал Джек, но на самом деле ему хотелось оглядеть окрестности с более высокой точки. Они поднялись достаточно высоко, чтобы увидеть начало дельты Угрёвой реки, разветвляющейся в направлении к Ферндейлу и Санни-брею. А еще на обрывистом берегу расположился луна-парк, который отсюда вовсе не казался таким уж большим – всего лишь несколько палаток и лачуг да с полдюжины скрипучих аттракционов. Над ними поднимался дым от печи, который тут же рассеивался ветром. Конечно, с вершины холма они увидят еще больше, думал Джек, да к тому же отчетливее увидят землю, лежащую внизу под ними, она вся будет на виду, ничто не спрячется от их глаз.

– Посмотри-ка сюда, – сказал вдруг Скизикс. Он нагнулся и пошуровал палкой в земле. Трава здесь была не такой густой и росла пучками из песчаной почвы, словно корнями уходила в дно давно высохшей реки. Округлые, выгоревшие добела камни, похожие на громадные птичьи яйца, лежали наполовину скрытые прядями травы. Старое русло находилось в футах пятнадцати и, петляя, направлялось к расселине в холмах. Они пошли по старому руслу, забыв о Хелен. Время от времени они останавливались, чтобы откопать какой-нибудь металлический лом: погнутый и проржавевший железнодорожный костыль, тупую кирку, оплетенную корнем дуба и сросшуюся с осколком обсидиана, сделанную из раковины морского ушка пуговицу шириной с ладонь Джека. В валунах виднелись окаменелые органические остатки, напоминавшие картины, выполненные в тоне сепии, попадались в песке и маленькие спиральные ракушки, затянутые в песок так, словно они пролежали здесь полмиллиона лет.

Но больше всего заинтересовала их пуговица – доктору Дженсену она должна была понравиться. Их влекло все дальше в холмы, которые смыкались вокруг них, загораживали собой и обрывистый берег, и океан, а потом, когда первые холмы остались позади, и деревню, а с нею мост и фруктовый сад миссис Огливи. И в этот момент Джек вспомнил о Хелен. Он остановил Скизикса, и они решили выйти из русла, подняться по склону на самый верх холма и там дождаться ее. Оттуда они наверняка смогут ее увидеть, помахать ей своими куртками или чем-нибудь, чтобы привлечь ее внимание.

Скизикс потел, несмотря на ветер с океана, к тому же он пыхтел и отдувался во время разговора, останавливаясь через каждые шесть-восемь шагов, чтобы отдохнуть.

– Знаешь, – сказал он, – я думаю, это совсем не речные камни. Во всяком случае, большинство из них.

Джек пожал плечами и продолжил подъем.

– Это булыжник, вот что это такое. Мы, оказывается, шли по дороге. Готов поспорить. И гигантская пуговица тому доказательство. Давай выпьем еще твоего эликсира – совсем по капельке – и посмотрим, что нам откроется. Наверняка мы увидим дорогу.

– Давай-ка не будем ничего пить, – ответил Джек, подумав вдруг в этой тоскливой, обдуваемой ветром тишине, что из Хелен и вправду получился надежный якорь. – Давай сначала дождемся Хелен, а потом уже будем что-то делать. Ты ее не видишь?

– Нет, я никого не вижу. Постой-ка. Да, вижу. Там, внизу, среди деревьев.

Джек посмотрел туда, куда показывал Скизикс. Длинный ряд дубов, растянувшихся чуть ли не в одну линию, вливался в ольховую рощицу, которая переходила в лесок, граничащий с лугом. Что-то голубое двигалось там среди деревьев. Что-то в этом было странное. Это была не Хелен. Он ни минуты не сомневался. Это был кто-то, пытавшийся быть невидимым. Но для кого? Для них, конечно. Будь это Хелен, она бы не пряталась, может быть, окликнула бы их, злилась, что они ее не дождались. Он и представить себе не мог, чтобы она пряталась среди деревьев на краю леса. И уж точно не в такой странный и пустой день, как нынешний.

Скизикс, казалось, согласился с ним.

– И кто это, по-твоему? – прошептал он, словно опасался, что бриз унесет его слова по колышущейся траве.

– Это не Хелен, – сказал Джек. – И не доктор Дженсен. Когда мы уходили, он едва на ногах стоял.

Кто бы это ни был, он приближался. Если он и дальше пойдет по леску, они потеряют его из вида, а он выйдет по другую сторону холма, соседнего с тем, на котором стоят они, и окажется вне поля их зрения. Сомнений в том, что этот неизвестный безобиден, у них не возникало – просто вышел человек прогуляться, воспользовался редкими солнечными часами. Так говорил себе Джек. Почему-то вся эта история с солнцеворотом начала его доставать. Он стал видеть вещи, которых не существовало. Он внезапно стал подозрителен ко всему. Как и Скизикс. Джек видел это по лицу друга.

– Пойдем, – сказал Джек, вставая. – Мы тут ничего не делаем, только пугаем сами себя.

Скизикс отрицательно покачал головой и высоко поднял пуговицу.

– Мы нашли вот это. Ты подумай только, что мы еще сможем найти, если заберемся в холмы поглубже. Может быть, это любопытствующий доктор Браун.

Он кивнул в сторону леска, в котором в эту минуту ничего нельзя было разглядеть, кроме тенистых деревьев.

Джека пробрала дрожь.

– Может быть, – сказал он, вспоминая выражение лица хозяина луна-парка, когда тот облизывал палец, проведя им по внутренней поверхности стаканчика для сидра. Потом он вспомнил Ланца, белого и мертвого, как камни в русле реки. – Слушай, предлагаю пойти на запад. Мы сможем выйти на Прибрежную дорогу, где она уходит на континент за плато Крутобережья. На дороге всегда кто-то есть. Может, нас и подвезет кто-нибудь до города.

– Я хочу узнать, где начинается эта речушка, – высказался Скизикс. – Если не хочешь со мной, я пойду один. Это уже недалеко, какая разница – туда или сюда. Мы можем пройти по холмам до Мунвейла еще до темноты, если уж ты так хочешь, и провести ночь там. Денег на ужин у меня хватит.

Джеку эта идея не понравилась. Но не мог же он оставить Скизикса одного, в особенности еще и потому, что по лесу шляется неизвестно кто.

– Ну хорошо. Но только в Мунвейл я не пойду, даже если речушка и поведет нас в том направлении.

Они снова тронулись в путь, пробирались по осыпи на краю холма, а потом вниз в сухое русло, которое попетляло по маленьким полянкам, разделяющим холмы, то расширяясь, то сужаясь, то исчезая под травой, чтобы снова возникнуть через сто футов в том месте, где в земле было слишком много песка, отчего травы становились куда как реже. Больше смысла для них имело забраться снова на какой-нибудь холм и определить общее направление речушки, а потом направиться туда напрямик, а не следовать всем петлям и поворотам.

Скизиксу эта идея не понравилась. Если они нашли гигантскую пуговицу, сказал он, то найдут и что-нибудь еще, может быть, что-то такое, что позволит им прийти к некоторым выводам. Солнце упало с небес, и сумерки с горизонта поползли к ним. Джек не знал, наступил ли уже вечер в Мунвейле, может быть, там целый день был вечер; не знал он и о том, затенили ли там странные сумерки и их горизонт, а если затенили, то как далеко на север или восток нужно пройти, чтобы догнать свет. И может быть, туда вообще не попасть, если у тебя нет ничего, кроме двух ног и желания.

День на холмах снова стал чуть ли не знойным. Джек слышал жужжание мух, летавших у его головы. В остальном тишина стояла полная. Прорезанный насквозь холм высился справа от них, словно в далеком прошлом речушка пронзила его своим потоком, а теперь небольшой, связанный сплетшимися корнями растений треугольник склона, опровергая тяготение, висел там, затеняя белый песок и камни.

Они услышали хруст палки прежде, чем увидели ее. Они вдвоем стояли на краю сухого русла в том месте, где оно обходило холм, когда до них донесся этот звук – звук палки, вонзающейся в песок и гравий. Потом в обозримом пространстве появился кончик палки, а следом за ним – Макуилт, глаза которого были замотаны полоской черной материи.

Ноги Джека словно приросли к земле русла. Лицо Скизикса окаменело с выражением изумления на нем, он разглядывал куртку из синей джинсовой ткани, помятую белую рубашку, застегнутую внизу пуговицами не в те петельки, с потрепанным подолом, не полностью заправленным в брюки. Хозяин таверны остановился в трех футах от них, потянул носом воздух, потом пригнул голову к плечу, наклонился в сторону ветра. Ухмылка застыла на его лице. В этой ухмылке чувствовалось что-то ужасное, зловещее, его голова качнулась назад, вперед, щеки задергались, задрожали.

Скизикс осторожно сделал шаг назад, потом подтянулся, готовясь дать стрекача. Джек последовал примеру друга. Уж от слепого-то виноторговца он может убежать – в этом он не сомневался. Но вдруг сама эта мысль показалась ему нелепой. Состояние Макуилта явно не улучшилось. Он ослеп, когда смотрел в свою самодельную трубу, но видел он достаточно для того, чтобы отправиться на те же поиски, что и они; у них просто был общий пункт назначения. Он держался кромки леса, потому что мог идти этим путем даже вслепую. В открытом поле он бы потерялся в одну минуту. Заговори с ним, сказал себе Джек. Скажи что-нибудь – что угодно, лишь бы нарушить тишину. Джек открыл было рот в тот самый момент, когда Скизикс развернулся и побежал. Сначала он спотыкался в мягком песке вперемешку с гравием, а потом понесся, как сумасшедший, крича Джеку, зовя его за собой. Прежде чем Джек смог заговорить или выпрямиться, Макуилт взмахнул своей палкой и ударил его по плечу.

– Эй! – воскликнул Джек, отпрыгнув назад. – Я не… – Над сухой речушкой промелькнула тень, и Джек, подняв голову, увидел его – высоко в небе кружил ворон. Макуилт сорвал с глаз повязку, и тогда Джек увидел, что в его глазницах одни только белки. Макуилт тем временем закинул назад голову и выгнул шею, видимо, у него еще оставалась какая-то крохотная часть зрения, если он сумеет изогнуться в достаточной мере. Макуилт испустил проклятие, еще раз рассек воздух своей палкой, вернул повязку на прежнее место, пощупал воздух свободной рукой и, держа палку как саблю, сделал шаг в сторону Джека.

Джек спрыгнул в сухое русло речушки и повернулся к Макуилту. Тот явно совершил ошибку. Ворон был простым совпадением. Камень просвистел рядом с головой Джека и попал слепому в плечо, отчего тот сделал пол-оборота на месте, потом взвизгнул и, сыпля проклятия, бросился в сторону Джека головой вперед.

– Ударить слепого, да? – воскликнул он. – Помогите! Убивают! Ударить несчастного слепого!

После этого он подошел еще ближе и ударил Джека палкой точно по правой коленной чашечке, поднял палку двумя руками, собираясь обрушить ее на голову Джека, но вдруг зашелся в смехе, а по земле снова промелькнула тень ворона, кружащего в небесах.

Макуилт не был слеп. Он не мог быть слепым. Джек знал это, бросаясь прочь, когда палка просвистела у его уха. Макуилт снова выругался и похромал следом за ним, неестественно высоко держа голову. Снова прокаркал где-то рядом ворон. Джек поискал его глазами. Вон он сидел – на мертвом дереве у русла. Мимо, ударившись в склон холма, пролетел очередной камень. Появился Скизикс, нагнулся, поднял еще один камень размером с бейсбольный мяч. Подбросив сначала камень в руке, он швырнул его прямо в голову Макуилта, но тот вовремя пригнулся. Он видел, как Скизикс кидает камень. Джек тоже поднял камень с земли и метнулся к другу. Макуилт пробормотал что-то, прощебетал – вероятно, разговаривал сам с собой. Он залез в карман своего пальто и вытащил полированный синий пистолет. Одну нелепую секунду Джеку казалось, что пистолет игрушечный. Скизикс не повторил его ошибку, он необыкновенно быстро развернулся и нырнул в кусты за холмом. Макуилт стал прицеливаться, а Джек швырнул наугад свой камень.

Слепой уклонился от камня, и тот пролетел мимо его головы. Джек услышал, как камень упал в русло, заросшее сорной травой, а сам он ударился плечом о песок и покатился вниз по склону холма. Но укрыться ему было негде. Он не мог зарыться в землю, как суслик. Он остановился, ударившись о неровность в склоне, нащупал в земле еще один камень, и бросил его на бегу. Он бежал к тому месту, где исчез Скизикс, и кричал, не думая о том, что делает, а может быть, кричал он для того, чтобы не слышать звук выстрела, когда он раздастся.

Но он все равно его услышал – выстрел был громче крика. Пуля попала в гранитный выступ рядом с ним, и он тут же нырнул в траву высотой по пояс, покатился вниз по небольшой поляне меж двух холмов. Сзади до него донесся крик и проклятия, а еще его звал Скизикс. Он остановился и развернулся, предполагая, что увидит ковыляющего за ним Макуилта с наклоненной головой и дымящимся пистолетом в руке.

Владельца таверны мотало, как пьяного, он швырнул свой пистолет в кусты, ткнул в воздух палкой, помахал свободной рукой.

– Постой! – прокричал он. – Не оставляйте меня здесь! Эй! – Теперь он действительно был слеп, потерял ориентацию. Скизикс спрыгнул с края холма вверху, вырвал палку из руки Макуилта и зашвырнул ее наверх в кусты на склоне холма. Джек поспешил назад к ним. Скизикс, встав на четвереньки, уполз в сорняки, искал что-то… пистолет Макуилта.

– Забудь ты о нем. Оставь его, – крикнул Джек. – Пойдем отсюда.

– Ворон! – прокричал в ответ Скизикс. – Нужно убить ворона! Я попал в него камнем, но не убил! Я пристрелю эту гадину! – Но он никак не мог найти пистолет, который упал куда-то вне поля их зрения, когда старик швырнул его, удивленный и испуганный тем, что совсем потерял зрение. Ворон был его глазами, а Скизикс сдуру бросил в него камень. На кой черт он связался с Макуилтом? Старик был пешкой, доктор Браун использовал его в своих интересах, потому что сам был хромым. Джек поднял камень с земли, и тут же подумал, а мог ли он вообще убить какое-либо животное? Пиблс мог, но это была только часть проблемы с Пиблсом, разве не так? Скизикс продолжал поиски в кустах, сетуя вполголоса и тяжело дыша от напряжения.

Из травы за мертвым дубом раздалось какое-то шуршание и неожиданное жуткое карканье, наполовину человеческое, наполовину вороново.

– Вот он! – прокричал Скизикс, имея в виду, возможно, и то, и другое: пистолет и ворона. Он бросился в кусты и вышел оттуда с пистолетом, вытряс песок из дула, прицелился в небо, затем отвернулся и, скорчив гримасу, нажал на спусковой крючок.

Ворон раз или два взмахнул крыльями, прыгая по сорнякам и камням. Скизикс шагнул ближе, навел на него пистолет и выстрелил. Пуля попала в ствол дерева, пройдя в ярде от того места, где стояла крупная птица, крутя головой и глядя своими маленькими черными глазами. Макуилт, находившийся в десяти ярдах в сухом русле, взвыл и выругался. Он попытался убежать, споткнулся, поднялся на подгибающиеся ноги и пошел вперед, выставив перед собой руки.

– Не стреляйте! – воскликнул он. – Не стреляйте в несчастного слепого человека. Подонки! Вы – подонки, если стреляете в слепого человека!

У Джека руки чесались кинуть ему в спину камень, но он сдержался. Он закричал на Макуилта, требуя, чтобы тот заткнулся и убрался отсюда. Скизикс остановился, посмотрел на Макуилта, словно взвешивая что-то, потом повернулся к ворону, прицелился и выстрелил еще раз. Потом еще и еще, он расстрелял все патроны один за другим, выстрелы раскидывали вокруг землю, камни и сорняки. Ворон запрыгнул на упавшую ветку и с карканьем улетел, сильно напоминая Джеку безумный смех, рассеивавшийся в неподвижном воздухе наверху. Через минуту не осталось ничего, кроме звука бойка по пустой камере и затихающих проклятий слепого Макуилта, который нащупывал путь по краю холма и вскоре исчез из вида.

Глава 9

Спасаясь от кота, он выбежал наружу через трещину в стене сарая и почти исчез в высокой траве. Слава богу, дверь сарая была закрыта, а потому выбраться наружу следом за ним кот не мог. Рост в три дюйма давал мало преимуществ, но их число становилось еще меньше, когда вы начинали расти с такой скоростью, что мышиный костюм начинал вас душить прежде, чем вы успевали выполнить свою миссию, а потом незаметно исчезнуть. Нужно было придумать другой облик, вот в чем было дело, такой костюм, чтобы коты и не думали к нему подходить.

Он нашел дорогу к реке прямо за фермой Уиллоуби, и до места добрался на попутке – доплыл по течению, усевшись на бревно, на берег выбрался, слава богу, никем не замеченный и нашел обрывки одежды у мастерской таксидермиста. Ему они подошли, как одежда обычного человека подходит карлику, а случай, конечно, именно таким и был. Расти он начал по-серьезному и, если бы задержался еще на час, то новая одежка сидела бы на нем еще лучше. Впрочем, мода его мало волновала, ему дела нужно было делать, а времени оставалось мало.

Он пробрался на пристань и наскреб там смолу со свай, а одуванчики без проблем собрал во дворе. В старой мастерской таксидермиста было полно посуды, кастрюль и тому подобного хлама, так что проблем с заваркой у него не возникнет. Совсем никаких. Он это знал – он ведь как-то раз уже проделывал это. Он хотел, чтобы ему хватило достаточно времени, дабы заварить побольше, но именно времени-то у него и не было. Придется ему уложиться в то время, что есть. Маленькая порция для себя, порция Дженсену, порция для человека, который через несколько минут войдет в дверь и очень захочет добавки.

Вот он и пришел. В разбитом окне появилась рука, пошарила по двери, открыла задвижку. Дверь распахнулась. Внутрь вошел великан высотой почти в восемь футов, но одежда, конечно, висела на нем, как на пугале, поскольку его рост еще не достиг размера одежды. Через час, если этот человек все еще останется здесь, одежда, возможно, будет сидеть на нем как влитая. А он наверняка все еще будет здесь через час и даже немного дольше, и тогда одежда другого человека станет для него слишком тесной. А потом он отправится в прошлое, где попытается найти, но потерпит неудачу в поисках четырехлетнего Джека Портленда на заколоченной ферме Уиллоуби, потом он должен будет посетить Виолу Лэнгли, вернуться в настоящее, доставить эликсир и, наконец, бежать от кота в высокую траву, соскользнуть в реку и закончить свое путешествие в мастерской таксидермиста, где он будет уже в спешке заваривать еще одну порцию эликсира. Все эти незапланированные задержки съели его драгоценные остающиеся несколько часов Солнцеворота, тогда как самая важная его работа все еще оставалась впереди.

Он на мгновение остановился среди тающих комочков смолы, вспомнив свою жену. Через несколько часов, если все пойдет по плану…

Гигант стоял в дверях, с глупым видом смотрел на него. Его это смутило.

– Закрой чертову дверь, идиот, – сказал он. – Они тебя увидят.

– Кто вы? – спросил второй, закрывая дверь.

Но он знает, подумал невысокий. Или, по крайней мере, подозревает. Мы ведь похожи, нужно быть слепым, чтобы не увидеть этого. К тому же я это проделываю не в первый раз, так что знаю: все он прекрасно понимает. Или начинает быстро понимать. Он воспротивился искушению поддразнить этого человека, смутить его. У него все еще оставалось несколько мгновений, чтобы сделать это. Но он не мог себе позволить тратить время на шутки.

– Я – это ты, – сказал он. – Из будущего. Неужели тебе надо это объяснять?

– Нет, не надо, – раздался ответ несколько секунд спустя.

– Тогда давай, толки́ одуванчики. Мы не можем терять ни секунды.

– Но скажи мне, – проговорил великан, продолжая разглядывать его, хотя вдруг и начал все прекрасно понимать. – Скажи, что тебе известно.

– Ты сейчас все узнаешь, только уже начинай толочь эти одуванчики. И слушай. До определенного момента все будет идти хорошо. Ты доставишь эликсир куда надо, правда, не без проблем. Вот молодец, ты перестал пялиться на меня и взялся за дело. Ты знаешь, как это делать – не в первый же раз. Того эликсира, что есть, недостаточно; ты это и сам понимаешь.

– Нужно нарвать еще. Ты, конечно, прав. Я сейчас же пойду за ними.

– Нет, никуда ты не пойдешь. На тебя будут обращать внимание, как если бы ты был бегемотом. К тому же мы ведь уже начали. Толчем, да? Ты попадешь туда, куда собираешься, иначе меня бы не было здесь, разве не так? Если нам о чем и следует беспокоиться, так это обо мне. И еще о Дженсене.

– Конечно, о Дженсене. Он упустил свой шанс, да? Я сожалею, что занялся формулой и предоставил беднягу доктора самому себе. Это его и подвело.

– Неужели ты думаешь, что я не знаю, о чем ты сожалеешь? Что тебе нужно рассказывать мне о своих сожалениях? Ничто не отнимает у меня столько времени, как попытки не думать о твоих сожалениях.

– Я ни черта не вижу без очков. Мы должны были это предвидеть.

– Мы много чего должны были предвидеть, но не предвидели, правда? Новые сожаления. Но с некоторыми из них мы покончим еще до того, как завершим наше дело, сам увидишь.

Они в четыре руки натолкли одуванчики со смолой, промыли кастрюлю океанской водой.

– Наконец-то! – воскликнул высокий, когда эликсир в кастрюле обрел цвет и начал закипать. Воздух стал насыщаться его ароматом, к которому примешивался запах океана, приносимый ветерком, проникавшим внутрь через потрескавшиеся оконные рамы.

– А разве могло быть иначе? Ведь я же здесь, разве нет? Шшшш! Какой-то шум за окном.

Маленький человек, волоча ноги с закатанными брючинами, подошел к двери и распахнул ее. Снаружи под перечным деревом стояла, погрузившись в раздумия, девушка. Она пришла в себя и посмотрела на него не без удивления, словно узнав. Он улыбнулся ей, в конечном счете, выводить ее из себя не имело смысла; они пока еще не могли допустить, чтобы их обнаружили.

– Кто вы? – спросил он, предполагая, что ее интерес к ним неслучаен.

– Я… Хелен, – сказала она. – Извините, что поедала вас глазами. Вы так похожи на одного моего друга. Это просто поразительно, правда.

– Неужели? И как его зовут?

– Джек, – ответила она и развернулась, собираясь уходить.

Она была испугана, он это видел. Но она знала Джека. Он не мог ее отпустить, но и бежать за ней он не мог.

– Постой! – крикнул он. Но она уже бежала. – Скажи Джеку, пусть попробует Летающую Жабу! – прокричал он. – Пожалуйста. – Эти слова были сказаны не для того, чтобы остановить ее, но, возможно, они могли возыметь нужное ему действие. Он хотел оставить послание, сделать нечто большее, чем шепнуть Джеку в ухо, но чертов кот все испортил. Однако времени исправить ситуацию не было. Они должны приготовить новую порцию, вскипятить, налить в пузырек и исчезнуть.

Прошло еще более часа, когда снаружи началась потасовка. Было уже темно, дождь то шел, то прекращался. Раздались крики, послышалась возня.

– Это твой, – сказал маленький.

Большой спал, положив голову на стол. Он сказал, что вздремнет чуток, и уснул, предоставив кипячение своему меньшему напарнику. Теперь он, вздрогнув, проснулся.

– Что?

– Один из твоих. – Послышался новый крик, а за ним – жуткие ругательства. Высокий прыгнул к двери. Кто-то ночью попал в беду. Дело это к нему не имело отношения, но он не мог не вмешаться.

Маленький знал это не хуже большого. Он вздохнул, вспоминая удар по голове, который он вот-вот должен получить. Он нащупал у себя на голове шишку, которая образовалась после этого удара, а когда дверь распахнулась, сказал:

– Осторожнее! Там, за дверью, ты увидишь кое-кого знакомого тебе – Харбина. Я в этом не сомневаюсь. Возьми это с собой. Меня ты больше не увидишь. Никогда.

Он протянул большому пузырек эликсира с завинченной крышечкой. Эликсира было немного, но достаточно, чтобы вернуться, так сказать, в поезд, на вокзал. Вместе с пузырьком он передал ему крохотную бутылочку с пробкой. Размер этой бутылочки, тоже содержащей эликсир, отвечал размерам мыши, если только мыши склонны таскать с собой бутылочки с эликсиром.

Великан засунул и то, и другое в карман, распахнул дверь, удивленно оглянулся на своего компаньона и кивнул на прощанье. После чего вышел в дождливую ночь и исчез.

* * *

У Хелен не было никакого желания бродить по холмам с Джеком и Скизиксом. Ни малейшего. Волшебные земли ничуть ее не влекли. Она была совершенно довольна тем местом, в котором находилась. Ну, почти совершенно.

Но насчет Скизикса Хелен не была так уж уверена. Скизиксу иногда требовался кто-нибудь, чтобы приглядывал за ним. В разговорах он был очень смел, но мисс Флис была злобной и завистливой, и Скизикс всегда был легкой добычей. Он стал для Хелен почти братом, был ей близок как никто другой. Но два года назад он влюбился в нее, создав между ними напряженность. Или решил, что влюбился; ей тогда пришлось положить этому конец. Потом он влюбился в Элейн Поттс, дочь пекаря. Элейн Поттс конца этому не положила, хотя временами и делала вид, что Скизикс ей совершенно безразличен.

Хелен узнала всю правду об Элейн Поттс, когда они зашли в пекарню. И это ее тоже не удивило. Скизикс принадлежал к тому сорту простых людей, которые становятся все менее и менее простыми, когда узнаешь их поближе. Хелен нравились такие превращения. Один из ее любимых авторов написал, что красивых женщин нужно сохранять для мужчин, лишенных воображения. То же самое можно было сказать и о мужчинах – вернее, о по-настоящему красивых мужчинах. Скизикс имел одно из таких интересных лиц, которое предположительно было обречено никогда не стать красивым, но станет – как это говорят? – привлекательным. Вот как говорят. Его лицо принадлежало к тем лицам, которые легко рисовать, если художник поймет, что именно делает это лицо таковым.

Элейн Поттс, казалось, почувствовала это. Она была той же породы, хотя и не знала об этом. Именно это отчасти и привлекло к ней Скизикса – ее незнание.

Джек никак не подходил на роль брата, никогда не подходил. Он был по-своему странным парнем: смотрел со своего чердака в подзорную трубу, бродил по лесу, собирал стеклянные бутылки и старые книги. А теперь этот его эликсир; он отобрал его у мыши, сказал он. Или у крохотного человечка, одетого, как мышь. Это было очень похоже на Джека.

Хелен улыбнулась. Главная улица была почти пуста. Все отправились в луна-парк, решила Хелен. Только один рыбак сидел на причале и что-то лениво строгал ножом. Ветер задувал по центру улицы, нес старую пожелтевшую газету по воздуху, подбирал лежащие листья. Хелен внезапно стало одиноко. Она пожалела, что не пошла вместе с Джеком и Скизиксом, даже подумала, не повернуться ли ей и не догнать ли их. Но она даже не догадывалась, где их теперь искать. Джек был хорошей компанией. Жалко, что он такой одиночка, настолько погружен в себя, хотя именно это в какой-то мере и делало его таким интересным. Интересным, подумала Хелен. Какое отвратительное слово для такого свойства.

Она увидела мастерскую таксидермиста. Они втроем – Джек, Скизикс и она – проникли туда как-то вечером и украли набитую обезьянку, которую потом отдали Ланцу. Ей это воспоминание долго не давало покоя, но то случилось уже два года назад, и поеденные жуками животные продолжали сидеть там без дела. Таксидермист Райли умер. Этим утром он «явился» в луна-парк, по крайней мере, такие она слышала разговоры. Райли без умолку твердил о качестве стеклянных глаз, никак не мог остановиться, пока в лицо медиума не плеснули холодную воду, заставив таксидермиста умолкнуть. Но сейчас в мастерской горел свет – где-то в глубине, слабый такой свет, будто кто-то зажег свечу.

К ней это, конечно, не имело никакого отношения. У нее были занятия поважнее, чем интересоваться горящими свечами. Джек и Скизикс, вероятно, попытались разобраться с этим, если проходили мимо, а кончилось это, вероятно, тем, что какой-то бродяга бросился вдогонку за ними по проулку. Они расследуют все, что попадется им на глаза. Скизикс этим днем пришел домой в хорошем настроении, хвастался своими находками, был полон всевозможных теорий, прищелкивал языком и качал головой, жалея, что Хелен не было с ним. «Чем она вообще занималась?» – спросил он с напускным интересом. Потом он одобрительно кивал на все ее художественные творения, говорил что-нибудь умное по их поводу, а потом вздыхал. Потом он принимался бахвалиться и корчить рожи в ответ на предполагаемые рожи Хелен. Но Хелен никаких рож, конечно, ему не корчила. Она полностью его игнорировала.

Она поймала себя на том, что прошла уже полпути до задней двери в мастерскую таксидермиста, и теперь подкрадывается к ней на цыпочках. Она не хотела возвращаться домой с пустыми руками и решила в одиночку организовать себе приключение, а потом бросить его в физиономию Скизиксу.

Окна, выходящие во двор, были пыльными и тусклыми, заклеенными изнутри газетами. Заклеили их тысячу лет назад, и газеты здесь и там высохли и пожелтели, кое-где отслоились от стекла.

Она посмотрела на реку в обе стороны – никого. Рыбак на причале отсюда не был виден. Она подошла к мастерской сзади, морщась при звуках гравия и мусора под ногами. Внутри горел свет. Она увидела комнату в разрыве газеты, приклеенной к окну. Пригляделась, затаив дыхание, прищуриваясь, чтобы было лучше видно в сумерках интерьера.

На полу валялись несколько набитых игрушек, половина из которых была почти не видна в тени. Она разглядела только голову медведя, спинной плавник акулы, несколько выложенных в длинный ряд кальмаров с луноподобными глазами, они словно проплывали в потоке над рифом в открытом море. Потом она увидела шевелящуюся руку. Человек в халате художника работал, сидя на скамье. Все же горели в комнате не свечи – комнату освещал огонек в печи, на которой стояла кастрюля с каким-то варевом. Хелен, вздрогнув, поняла, что тяжелый запах океана и смолы все же надул не ветерок с моря, этот запах происходил из комнаты, в которую она смотрела сквозь разрыв в газете на стекле.

В комнате находились два человека – не один. Хелен, разглядев их получше, поняла, что тот, на котором рабочий халат, ростом значительно превосходит другого. Теперь, когда Хелен пригляделась, ей стало ясно, что халат для него маловат. Он работал – растирал что-то, – сидя на скамье. Он был самым высоким из людей, каких видела Хелен, – не меньше семи футов, а может быть, и больше. Он, словно страдая от страшной близорукости и потери очков, наклонялся к плодам своих трудов, так что его от них отделял какой-нибудь дюйм. Другой человек помешивал содержимое стоящей на огне кастрюли. Он явно был карликом, а не казался таковым рядом с гигантом, трудившимся рядом с ним, ведь его голова не доходила даже до высоты скамейки. Чтобы помешивать варево в кастрюле, ему пришлось залезть на табуретку, и одежда на нем была на несколько размеров больше, чем ему требовалось, рукава и брючины ему пришлось закатать. В мастерской таксидермиста было слишком темно, чтобы разглядеть подробности, но эти двое вполне могли быть братьями, даже близнецами.

Как ей следовало поступить? Как поступили бы на ее месте Джек или Скизикс? Она могла бы просто уйти, но тогда ей не удастся поведать им свою историю. Она будет рассказывать то, что видела, во всю меру своих способностей, но когда подойдет к концу, Скизикс спросит: «И что ты сделала потом?» Она на это ответит: «Ничего, я вернулась домой». Нет, это не годится. Запах смолы и океана неожиданно был заглушен резким запахом одуванчиков. Пузырилась и шипела жидкость в кастрюле, над которой теперь поднимался зеленоватый пар, рассеивался по всей комнате, и запах эликсира, эликсира Джека, утяжелял воздух.

Хелен отпрянула от окна, прижавшись спиной к стволу перечного дерева. Ее глаза подернулись туманом эликсира, ее переполнили грусть и тоска по всем местам, где она так хотела побывать в жизни, но не побывала, по всем замечательным местам, в которых она была и которые была вынуждена покинуть, по всем местам, которые она хотел увидеть, но так и не увидела. Перед ее глазами возникло скоротечное видение холмистой местности в окне железнодорожного вагона, и она ухватилась рукой за ветку дерева, испугавшись, что сейчас от головокружения упадет в траву. В ее ушах слышались звуки океанских волн, накатывающих на берег, стук колес по рельсам на железнодорожном мостике, и на какое-то короткое мгновение ей показалось, что она стоит на железнодорожных путях на крутом берегу и машет уходящему поезду, мужчине и женщине, которых не знает и которые машут ей в ответ с того места, где стоят в последнем вагоне. Через мгновение они уменьшились до размеров точек на бескрайнем ландшафте и исчезли из виду.

Она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Смотрел на нее маленький человечек. Он распахнул дверь, выходящую во двор, и улыбался ей. Она отпустила ветку дерева, тряхнула головой, чтобы прогнать туман из головы, и улыбнулась в ответ, хотя в ее улыбке и чувствовалось беспокойство. Его лицо показалось ей странно знакомым.

– Кто вы? – спросил он.

Их встреча продолжалась не больше минуты. Он был так похож на Джека, и она почувствовала необходимость сказать ему об этом, но больше ей сказать было нечего. Ей не нравились такие вещи. Ей ни к чему было говорить со странно одетым человеком в дверях заброшенной мастерской таксидермиста.

– Постой! – крикнул он, когда она развернулась и побежала. Он вышел в тень дерева и прокричал: – Скажи Джеку, пусть попробует Летающую Жабу!

И она исчезла – завернула за угол мастерской, выбежала на Главную улицу, по которой быстрым шагом направилась к дому мисс Флис, вошла через заднюю дверь, стараясь не шуметь и размышляя на ходу о «Летающей Жабе». Может быть, Скизикс поймет, что это значит. Или Джек. В конечном счете, ведь именно Джеку просили ее передать эти слова. Она и прибережет их для Джека, которому их таинственность наверняка понравится.

Она поднялась по чердачной лестнице, протиснулась в комнату наверху, заперла за собой чердачный лючок и, оглядевшись, увидела в полутьме посасывавшего палец Пиблса. Книга миссис Лэнгли лежала, открытая, на столе, словно он читал ее. Полотно, лежавшее на мольберте, было разрезано, разодрано перочинным ножом, а сам мольберт перевернут. Ее коробка с красками лежала на полу вместе кисточками и тюбиками, вместе с мелками, все было разбросано, притоптано.

Хелен остановилась и замерла. Она подалась назад к люку, но не отважилась его открыть. Пиблс смотрел на нее с глуповатой ухмылкой, которая словно говорила, что он с удовольствием скинет Хелен с лестницы, если ему предоставится такой шанс. Ее обуяла неожиданная ярость. Этот маленький грязный негодяй прикасался к ее вещам, расшвырял их по комнате. На полу перед ним лежал керамический кувшин с несколькими веточками, с десяток серных спичек и нечто, похожее на куриные потроха. Скизикс и Джек говорили ей об этом.

– Я устал от тебя, – сказал Пиблс. Он чиркнул спичкой о ноготь своего большого пальца и принялся смотреть, как огонек подбирается к его коже.

– Ты и вполовину не устал от меня так, как устала от тебя я.

Спичка догорела до самой его кожи, но он и не шелохнулся и позволил язычку пламени обжечь его, будто ему это даже понравилось.

– Очень впечатляет, – сказала Хелен, снова посмотрев на погубленное полотно. – Почему бы тебе не поджечь свою рубашку и не сгореть вместе с ней?

– Я могу сжечь всех нас, – сказал он и зажег новую спичку, поднес пламя к растерзанному полотну. Оно вспыхнуло, и огонь стал распространяться, поедая недописанную картину, вспыхивала засохшая краска.

Хелен сделала полшага к мольберту. Картина уже была уничтожена, но Хелен это мало волновало. Ее волновал дом. Пиблс вполне может сжечь их всех в точном соответствии со своими словами. Но она остановилась. Она не даст Пиблсу того чувства удовлетворенности, которое он испытает, видя, как она гасит пламя. К тому же он, вполне вероятно, отчасти брал ее на испуг. Он слишком много говорил. Пытался напугать, произвести впечатление. Очки на нем сидели косо, волосы были растрепаны, и если бы до этого дошло, она могла бы избить его до потери сознания. До одного из подсвечников она легко могла дотянуться. Она могла бы схватить его и убить Пиблса одним хорошим ударом, потом скинуть его вниз. При этой мысли ее сердце забилось сильнее, она почувствовала, как дрожь охватывает ее тело. Она ненавидела такие вещи.

Пиблс ухмыльнулся, глядя на нее.

– Испугалась?

Хелен ничего ему не ответила. Она пристально смотрела на него, словно пытаясь понять природу его необычного поведения. Таким взглядом можно было свести его с ума. Она уже опробовала на нем этот взгляд, давая таким образом понять ему, что прекрасно осознает его прискорбное безумие, «видит его насквозь», как сказал бы Скизикс.

Пиблс смотрел на свой новый палец, неуверенно шевеля им. Этот палец вырос из его ладони как-то наперекосяк, как отросший луч морской звезды. Его улыбка на мгновение сникла. Он чиркнул еще одну спичку, нагнулся и поджег веточки в кувшине, раздул пламя и бросил туда птичий потрошок – то ли желудок, то ли печень. Потом вытащил серебряную иголку из своей куртки и проколол свой новый палец, протянул руку Хелен, чтобы она увидела. Она смотрела на него с каменным лицом. Он проколол палец еще раз, потом еще и еще. Кровь из него не текла. Он ухмыльнулся, словно гордясь собой, и проколол соседний палец, потом сдавил его, держа над кувшином, но ничего не произошло. Следующий прокол тоже не дал никаких результатов. И тогда, обуянной внезапной яростью, он принялся колоть как попало все свои пальцы, но в них, казалось, не было крови. На его лице мелькнуло выражение изумления и страха, но быстро превратилось в неожиданное выражение отвращения и отчаяния. Он вонзил иглу в ладонь, выдавил капельку крови на обгоревшие веточки.

С шипением и шкварчанием из веточек поднялось облачко дыма, сгустилось над кувшином, принялось вращаться и словно пульсировать в неподвижном воздухе чердака. Потом стали образовываться неотчетливые формы. Воздушные картины пустились перед ней в пляс: овца с раной в шее, голова насекомого, виселица с повешенным человеком со связанными руками. За этими фигурами она видела ухмыляющееся лицо Пиблса. Ужас охватил Хелен, лицо выдало ее страх. Она кинулась вперед, пинком отбросила дымящиеся веточки к стене и принялась затаптывать их.

Пиблс удивленно вскрикнул, потом вскочил и, бросившись на нее, вонзил иглу в ее предплечье. Хелен вскрикнула и отскочила в сторону, хотя боли и не ощутила. Игла застряла в мощном шве ее куртки, и когда Хелен метнулась в сторону, игла выскользнула из руки Пиблса. Его словно начало корчить от ярости. Он стоял с открытым ртом и будто ощупывал зубы языком. Его грудь вздымалась. Он взял еще одну спичку, неудачно попытался зажечь ее о ноготь, потом вытащил из кармана рубашки коробок, выкрикнул проклятие и трясущимися пальцами чиркнул спичку о терку.

Хелен теперь находилась не рядом с люком, она стояла у окна, выходящего на улицу. Отсюда дотянуться до подсвечника она не могла. Полотно на полу сгорело дотла. Она огреет Пиблса стулом – вот что она сделает. Она разобьет стул в щепки о его маленькую голову. Она…

Но прежде чем успела сделать хоть что-то, он поднес спичку к видавшей виды муслиновой занавеске. Занавески – одна, другая, третья сразу же занялись пламенем. Он попятился к люку, на ходу зажигая новую спичку и оглядывая комнату в поисках еще чего-нибудь горючего. Он увидел подранный угол скатерти, накинутой на стол, стоящий на краю мебельной свалки. Пиблс поднес спичку к скатерти, дождался, когда пламя заплясало на столешнице, принялось облизывать ножки стула, стоявшего на ней. Он внезапно нагнулся, злобно усмехнулся Хелен и потянулся к задвижке на люке. Он собирался оставить ее здесь. Он собирался спуститься, запереть люк снизу и оставить ее здесь.

Хелен взяла стул, на котором он только что сидел, подняла над головой и швырнула в него. Он легко увернулся, на удивление легко, словно кто-то выхватил его с траектории, по которой летел стул. Хелен развернулась, принялась срывать то, что оставалось от занавесок. Они обрывались, рассыпаясь искрами, а она кидала их на пол и затаптывала на них огонь. Потом она бросилась к столу, чтобы сорвать с него скатерть, прежде чем займется вся эта свалка старой мебели. Но в этом не было нужды. Скатерть поднялась в воздух и догорела над полом. Она выжала из себя огонь, как выжимают воду из стираного белья, а Пиблс стоял, ошеломленно глядя на происходящее, словно его ударили кулаком в живот. Он, подергиваясь, приподнялся на цыпочки, словно механический танцор, издал короткий, резко смолкший крик. Упавший стул вдруг поднялся в воздух, выровнялся и с громким стуком упал на все четыре ножки. Люк открылся с хлопком. Пиблс стоял, покачиваясь, у лестницы. Скатерть встряхнулась, как вытряхиваемый коврик, и сгоревшей кучей золы упала на пол, а Пиблс в этот момент словно помимо своей воли сделал шаг в пропасть – тряхнул головой, огляделся, а потом с криком исчез из видау упав на крутую лестницу внизу. Ему удалось в последний раз бросить на Хелен озадаченный и ядовитый взгляд, а потом она услышала стук его тела о ступеньки. Люк закрылся. Защелка скользнула на свое место, и чердак погрузился в тишину.

Хелен требовалась компания. Вернее, не так. Кто-то был здесь вместе с нею. Она почувствовала постороннее присутствие на чердаке и сразу же поняла, кто этот посторонний. Им была миссис Лэнгли. Миссис Лэнгли ничуть не хотела видеть, как Пиблс сжигает дом. Горящая скатерть привела ее в ярость, и она сбросила Пиблса вниз по лестнице, как мешок с апельсинами.

Хелен сразу же захотелось привести все в порядок, подобрать останки скатерти и поставить стул на прежнее место на столе, собрать разбросанные краски и мелки. Но она не отважилась. Может быть, лучше было дать миссис Лэнгли немного остыть – пусть она сама сделает следующий шаг. Но ничего не происходило. Хелен ждала. День клонился к вечеру, и чердак погружался в темноту. Наконец она нагнулась и подобрала коробок спичек Пиблса. Коробок лежал на полу, куда и упал, когда миссис Лэнгли дернула Пиблса за волосы. Хелен предполагала, что спички исчезли, испарились в воздухе, разлетелись по доскам пола. Но они остались там, куда упали. Она зажгла свечи в подсвечнике и очень аккуратно поставила его на стол. Ее сердце уже перестало бешено колотить по ребрам. Ей стало лучше, когда она избавилась от Пиблса. Она, насколько это было возможно, дружила с миссис Лэнгли, а с Пиблсом – никогда, хотя было время – и с ним пыталась подружиться. Пиблс ей не позволил этого даже много лет назад, когда такая дружба была вполне возможна.

Она подняла стул, прошла с ним по комнате к столу, оглядываясь на ходу и будучи чуть ли не убеждена, что с нею может случиться что угодно – может появиться призрак, может застонать из темного угла голос, отделенный от тела. Она подняла с пола кусочки мела, тюбики с краской. Коробка, слава богу, не была разломана. Но пару кисточек он сломал, а заменить их она могла только через Сан-Франциско. Может, помогут немного клея и ленты…

По каким дурным причинам, недоумевала она, Пиблс решил удовлетворить свои злобные наклонности за ее счет? Зачем уничтожать ее вещи? Из спортивного интереса? Она покачала головой, а потом охнула от удивления, увидев серого кота, который с мяуканьем вышел из тени щипца. Он остановился в сумеречном свете, который еще пробивался в окно, потом свернулся в шар и почти сразу же уснул. Из дальнего угла донеслось новое мяуканье, и появился еще один кот, на сей раз черный, понюхал воздух. Третий кот неожиданно материализовался на столе рядом с подсвечником: только что там никого не было, и вдруг возник этот кот, взялся неизвестно откуда.

Ни одного из этих котов Хелен не знала, и у нее возникло оправданное подозрение, что и никто другой из обитателей дома их не знает. Раздался птичий щебет. В пыльной латунной клетке, торчащей из мебельного завала, чирикала канарейка призрачного серого цвета и сидела на жердочке, прикрепленной к прутьям клетки обрывками веревки. Появился четвертый кот и тоже из ниоткуда, из воздуха.

Рука Хелен снова задрожала. Она закрыла свою коробку, поправила мольберт, потом разгладила волосы на голове и куртку. Она услышала первые слабые звуки чьего-то тихого пения, и несколько секунд ей казалось, что это напевает мисс Флис, нарезая внизу на кухне капусту для щей. Но Хелен тут же вспомнила, что мисс Флис редко поет или мурлычет себе под нос. Значит, подумала Хелен, она слышит что-то иное. Серебряно-белый свет загорелся у люка, он, казалось, висит в воздухе и вращается, как один из колдовских фокусов Пиблса, словно кто-то бросил горсть светящихся мелков в миниатюрный вихрь. И Хелен, поняв, что видит материализацию миссис Лэнгли, приготовилась к общению с ней. Вообще-то она так и не свыклась с мыслью, что можно водить компанию с призраками. Миссис Лэнгли никогда прежде не вмешивалась в ее дела, и она, Хелен, господь знает, не докучала миссис Лэнгли, ну, разве что изредка перекидывалась несколькими словами и все.

Светящаяся пыль закружилась вверх, к коньку крыши, а потом неожиданно упала, как тяжелый туман. И перед ней предстала миссис Лэнгли. Поначалу она просто напоминала пелену, подсвеченную луной, потом, как город над Мунвейлскими холмами, стала постепенно приобретать более материальные свойства, пока перед Хелен не появилась седая, согнутая, закутанная в шаль старушка в домашних тапочках. Она улыбнулась Хелен.

– Ты видела Джимми? – такими были ее первые слова.

Хелен моргнула.

– Нет, не видела. А должна была?

Старушка прищурилась. Быстрыми, короткими, паралитическими движениями покачала головой.

– Он мог заглянуть с другой стороны. Джимми мог. Он всегда заглядывал. Я должна была оставить ему под мостиком у бухты кое-какую одежку. А в этом году опоздала. А так я всегда стараюсь сделать это заранее.

Хелен кивнула и улыбнулась. Она понятия не имела, о чем говорит миссис Лэнгли. Хелен слышала говорящих призраков всего раза два за всю жизнь, и их слова имели мало смысла. Один призрак повторял таблицу умножения до восьми раз, а потом, исполненный гордости за себя, любимого, уходил. Она никогда не знала, чего ждать от призраков.

– Это вы сбросили Пиблса с лестницы? – спросила Хелен.

– Так его зовут? Это имя похоже на камушки, правда? Очень уродливые маленькие камушки. Он заслужил того, чтобы сбросить его лестницы. Он заслужил даже большего, позволю себе сказать. Посмотрела бы ты, что он выделывал перед твоим появлением. Позорище. Он больной, вот что я скажу. Мне пришлось прятать котов, вот бедняжки, и я ведь еще не взяла с нами Пити. Один только господь знает, какое впечатление могло все это произвести на него.

Хелен предположила, что миссис Лэнгли спутала Джимми и Пити, кто уж они такие. Но, как вскоре выяснилось, Пити был канарейкой и пострадал от гнусного поведения Пиблса, так как Пити пришлось оставить. Хелен не знала, что и подумать. Она не знала, что сказать, но и молчать было невежливо. Она хотела было погладить серого кота, но ее рука просто прошла через него.

– Я читаю вашу книгу, – сказала Хелен. – Очень милая книга, правда. Прекрасные иллюстрации.

– Да, так оно и есть, – сказала миссис Лэнгли и села на стул. Серый кот запрыгнул ей на колени. Хелен недоумевала, почему миссис Лэнгли не проваливается через стул… и уж тогда почему она не проваливается через пол.

– Вы сами все это рисовали? – спросила Хелен и тут же вспомнила: нет, рисунки имели другого автора, и он назывался в книге.

– Нет, – сказала миссис Лэнгли, гладя кота. – Рисунки делал Джимми. А потом он уехал… Но он вернется, и ему эта одежда понадобится. Нет ничего забавного в том, что у человека нет смены одежды, когда одежда, которая на тебе, растет, как хмель. Будь хорошей девочкой и отнеси для меня одежду Джимми в бухту. Я совсем старуха стала.

– Не такая уж вы и старая… – начала было Хелен, собираясь сказать старушке что-нибудь приятное, но миссис Лэнгли строго посмотрела на нее и оборвала:

– Ты ничего в этом не понимаешь, юная леди. Я старше, чем ты можешь вообразить, гораздо старше тебя. И то, что я говорю, не должно, думаю я, подвергаться сомнению со стороны юной девицы. Я понятия не имею, сколько мне лет. Я счет потеряла своим годам. В прошлый солнцеворот одежду туда относил старый друг Джимми, но потом он пропал, хотя и не должен был пропадать. Мы с ним были близкими друзьями. Его очень интересовало то, что я пишу, но он был такой невезучий. Я боюсь, что он тоже ушел на другую сторону. И по таким же печальным причинам. Иначе он был бы здесь, как я уже сказала. Но этот его уход вполне понятен. Я помогла ему, ведь так? Я ему сказала, что можно замешивать, а что лучше не трогать. Может быть, ты его знаешь.

Хелен пожала плечами.

– Может быть. Как его звали? Это так давно было – вряд ли я помню, если вы говорите, что он был здесь в последний раз в прошлый солнцеворот.

– Ларс Портленд. Ты тогда была совсем маленькой девочкой, да? Сундучок стоит за шкафом.

Хелен кивнула, ее смутила резкая перемена темы разговора. Ларс Портленд! Что это значило, черт побери? Знал ли об этом Джек? А Скизикс? И они ничего ей не сказали. Она убьет их обоих. За шкафом и в самом деле стоял дорожный сундучок. Хелен его видела. Но сундучок был заперт на замок, а потому она не могла заглянуть внутрь, хотя ее и снедало любопытство касательно его содержимого. Ни Скизиксу, ни Джеку она ничего не сказала, потому что они захотели бы его открыть, а Хелен не считала, что у них есть право залезать в сундучок миссис Лэнгли. Еще хорошо, что мисс Флис о нем не знала, она-то давно бы его взломала ломиком. Мисс Флис как-то раз нашла стопку старых газет, они были спрятаны под чердачной лестницей, и она часами разрывала их на части постранично, потому что вбила себе в голову, что там, в газетах между страниц, спрятаны деньги. Старики умели это делать, говорила она, прятать денежки. Но ничего в той стопке, кроме газет, не обнаружилось, а потому она впала в неистовство, оставила их в тот день без ужина, сказав, что ей было отказано в получении ее законного наследства, и теперь она не может себе позволить кормить неблагодарных детей.

Мисс Лэнгли медленно кивнула ей и показала тонким пальцем общее направление, в котором следовало искать сундучок.

– Ключ спрятан под ручкой с правой стороны, если смотреть на него спереди, и с левой, если от него отвернуться. Но если отвернуться, то ничего не увидишь, верно? – Она замолчала словно в ожидании ответа.

– Верно, мадам, – сказала Хелен.

– Хорошо. Ты проницательная молодая девица. Я и сама когда-то такой была. Поэтому-то я и позволила тебе занять этот чердак. Там, внизу, есть женщина. Как ее зовут?

– Мисс Флис, мадам.

– Очень жаль.

– Да, мадам.

Хелен ждала продолжения. Миссис Лэнгли сидела, седая, погрузившись в размышления и опершись подбородком о ладонь. Хелен некоторое время пребывала в испуге – боялась, что у старушки кончился завод, как у часов. Такое случалось иногда в луна-парке с призраками, общавшимися посредством медиумов, словно разговор с живыми людьми казался им прежде, в начале, неплохой идеей, но потом они понимали, что ничего хорошего из этого не выйдет, и потому выбивались из сил и в какой-то момент отключались, их голоса смолкали.

– Сундучок, мадам.

– Ты видела Джимми?

– Ни разу. Но теперь буду внимательней. Я в последние несколько дней видела несколько странностей, если хотите знать. Не удивлюсь, если увижу и Джимми. Как он выглядит?

– Он будет голый, как рыба, – сказала миссис Лэнгли, немного оживившись теперь, когда разговор вернулся к Джимми.

Хелен не знала, что на это сказать. Да, в таком виде узнать его будет нетрудно, но вдруг ни с того ни с сего выискивать его в толпе вовсе не казалось ей хорошей идеей.

– А почему он будет голый, как рыба? – выдавила она из себя.

– Ну, может быть, он и не будет голый, ведь может?

– Надеюсь, да, конечно. Вы поэтому хотите, чтобы у него была смена одежды?

Миссис Лэнгли внимательно разглядывала ее несколько секунд.

– А разве нет причин получше? – спросила она наконец.

– Нет, конечно. Точно нет. Мне ни одна в голову не приходит. В данных обстоятельствах ему нужна смена одежды, разве нет?

– Конечно, нужна. И ты ему отнесешь эту смену. В бухту, положишь под железнодорожный мостик. Вдоль стены там горка камней. Он выйдет из океана. По крайней мере, я так думаю. В первый раз он пришел через норку суслика, но ему это не понравилось. Слишком – как это слово? – «подземно», так он, кажется, сказал. Слишком по-кротовски. А он кротов ненавидел. Это был его единственный недостаток, если хочешь знать правду. А я к кротам хорошо отношусь, как и ко всему. Все дело в том, с чем сталкивается кротовый нос, если хочешь знать мое мнение, с которым Джимми не мог согласиться. А еще у них другие ноги. Господь дал им ноги от какого-то другого зверька – один бог знает какого.

Хелен кивнула, не зная, что сказать на это.

– А кто такой Джимми? – спросила она; вопрос ничем не хуже других.

– Так он же был моим мужем, дитя мое. Ты читала мою книгу. Твой молодой человек позаимствовал ее у меня на время, я верно говорю?

– Да, – начала Хелен. – То есть мой друг Джек позаимствовал эту книгу у вас. Но я сама попросила его сделать это. Он избавил меня от ползания по полу вон туда, чтобы достать ее. Нельзя сказать, что он совсем уж мой «молодой человек». Он… просто Джек. Живет у мистера Уиллоуби.

– Просто Джек, – невозмутимо повторила миссис Лэнгли и кивнула. – Просто Джек. – Она зажмурила один глаз, другим посмотрела на Хелен. – У меня такой «просто Джимми» был много лет. А потом я поняла, что он гораздо больше, чем просто Джимми. Он рисовал, как и ты. У него это получалось лучше, но он был старше, да? Когда он занялся рисованием профессионально, он уже был развалиной – друзья из Сан-Франциско виноваты. Все они носили экзотические шляпы и слишком много пили шампанского, и у всех у них был «артистический темперамент», а это, конечно, означает, что они могли вести себя как идиоты и как дети, и им это сходило с рук. Ах, бедняга Джимми, бедняга Джимми. Он был не так плох, как худшие из них, но и не так хорош, как лучшие. Но разве бывает иначе?

Хелен задумалась на секунду, спрашивая себя: неужели обязательно должно быть иначе. Для нее это походило на математический пазл. Но миссис Лэнгли явно и не ждала от нее никакого ответа. Ее философские мысли не подлежали оспариванию. Хелен вдруг вспомнила, кто такой Джимми. Это был Джеймс Лэнгли, человек, который иллюстрировал книгу миссис Лэнгли. Замечательные картины волшебной земли были творениями его кисти, плывущие облака, наброски ландшафтов, пастельные цвета вечера, переходящие в сумрак.

– И куда он пропал, ваш Джимми?

– Куда? Так он же в солнцеворот отправился на другую сторону, мое дитя. Много лет назад. Постой-ка. Пять раз по двенадцать это будет… сколько? У меня с цифрами плохо. Два раза он возвращался. В первый раз через нору суслика, как я уже сказала. Коты чуть его не сожрали, когда он вылез. Он весь был в земле, в веточках, и в первую ночь уснул в гостиной, надев бог знает сколько свитеров, как куколка. Около двух часов он вырос из этих свитеров и разорвал их на груди, а потом упал на пол, словно сломал себе бедро. Но на следующее утро он был в полном порядке. Он ходил уже как высокий человек, от карлика в нем ничего не осталось.

А потом, двенадцать лет спустя, он снова отправился на другую сторону, а когда вернулся, то вернулся морем. Я, конечно, скучала по нему, но он был бродягой, которого невозможно привязать, так он мне сказал. Его полотном был весь мир, и он намеревался исписать это полотно целиком. Он был ужасным романтиком, это я про Джимми говорю. Как бы там ни было, но его возвращение во второй раз по морю привело к самому удивительному совпадению. Я шла по берегу бухты, думая, что никогда больше не увижу его, и вдруг увидела его, он появился из водорослей, как бог. Уже, слава богу, наступил поздний вечер. Джимми был громаден. Представить это просто невозможно. Он оттуда каким-то образом вошел в океан, а потому у него было время уменьшиться в размерах, и его одежда задолго до его появления опала с него. Вид был ужасающий, уж ты мне поверь. Обрывки и кусочки его одеяния целую неделю прибивало к берегу, но, я думаю, нам удалось найти всё. Погода стояла отвратительная, так что народу на берегу почти не было, иначе никакой его одежды мы бы не нашли. Я не знаю толком почему. Я вроде бы помню этот его ужасный страх перед тем, что его одежда может вывести на него, что вся деревня будет его искать, чтобы выведать… тайну, наверно, так можно сказать. Мужчины были готовы убить ради этого, а то и что еще похуже. Но есть и другие, как Джимми, они бы никогда не стали.

Все Джимми этого мира ищут чего-то – какие-нибудь несколько нот чудесной музыки, которую они постоянно слышат у себя в ушах, и они уверены, что если будут слушать с достаточным усердием, то смогут уловить мелодию, запомнить ее и просвистеть в любое угодное им время. Но другие, – миссис Лэнгли покачала головой, подумав о других, – у них нет вообще никакой музыки, один лишь шум.

Этот твой парень с травами и серными спичками. Он… нет, словами не передать, на что бы он пошел. Но они впадают в отчаяние, и чем меньше они довольны своей судьбой, тем сильнее их отчаяние. Некоторые люди становятся просто одержимы ненавистью, правда? Я приглядывала за этой твоей мисс… как ты говоришь ее фамилия? Багс?

– Флис, – сказала Хелен.

– Да, конечно. Твоя мисс Флис. Я за ней наблюдала. Ты знаешь, что она разговаривает сама с собой – болтает что-то неразборчиво. Я думаю, она все ненавидит. Всех в равной мере. Она клянет свои волосы, и этот дом, и вас – детей, и погоду, и этот жалкий бульон, который готовит внизу на кухне. И она клянет саму мысль о том, чтобы приготовить что-нибудь повкуснее. Она одно ненавидит с такой же силой, как другое, а по-настоящему опасной ее делает то, что она не знает об этом. Помяни мои слова, дитя. Она даже малейшего понятия об этом не имеет. Как и твой парень со спичками. Они уверены, что и ты полна ненависти, что мир состоит из грязи. И это дает тебе преимущество. Они не могут тебя понять. Твои картины выводят их из себя. И то, что этот ваш, толстенький, любит поесть, тоже сбивает их с толку. И он часто смеется, верно? Все вы смеетесь от удовольствия. А это, вероятно, их совсем бесит. Они довольно опасны, но есть люди и похуже их, можешь не сомневаться. Они хотят пробить окно из этого мира, чтобы пробраться в следующий. Но они и его сломают. Они глупы. И это делает их невыносимыми, верно?

Хелен кивнула. Они и в самом деле были невыносимы. Она не узнала ничего такого, чего бы уже не подозревала сама. Но и подтверждение своих мыслей получить, так сказать, со стороны, тоже было неплохо. Она слишком много времени отдавала тому, чтобы казаться им веселой. Она знала об этом теперь и знала раньше. Но им от этого не было и никогда не будет никакой пользы. Их жизнь походила на существование машин, собранных слабоумными пьяницами. И все же быть веселой, прикладывать усилия было так же легко, как открыто объявлять войну. По крайней мере, так было когда-то. На сей раз Пиблс сильно ускорил события.

– Прошу прощения, мадам, – сказала Хелен. Миссис Лэнгли погрузилась в нечто подобное летаргии. Она словно парила на грани сна. К тому же она стала почти прозрачной, словно вместе с котами соскальзывала куда-то, почти ничего из своих проблем при этом не решив. – Одежда – она в том сундучке?

– Конечно, дорогая, – ответила миссис Лэнгли.

И вдруг сердце Хелен ёкнуло. Великан из моря. Джимми вернулся домой. Конечно же. Они ведь нашли его ботинок, разве нет? И очки, и запонку, и кристаллик из карманных часов. Одному богу известно, будет ли какое-то добро, если она скажет мертвой женщине, что ее живой муж вернулся с другой стороны. Но она не могла хранить эту новость в себе. Миссис Лэнгли внимательно слушала ее, наклонив голову, с надеждой в глазах. А потом покачала головой.

Это был не Джимми, сказала она Хелен. Джимми не носил очков. И часов у него не было. Никогда. Время для него не имело никакого значения. Он и его друзья-художники это особенно подчеркивали. Они всё знали про время, говорили они, и карманные или наручные часы не должны были их ограничивать. А запонки! Миссис Лэнгли не смогла сдержать смеха. Он и его друзья с юга презирали запонки. Они, вероятно, и манжеты ненавидели, если уж об этом зашла речь. Хелен нашла вещи какого-то другого человека. С другой стороны на сей раз пришел вовсе не Джимми.

Она секунду-другую не сводила взгляда с Хелен, словно предполагая, что та подняла этот разговор про запонки, чтобы не нести одежду Джимми к бухте, хотя и обещала сделать это. Но в этот момент Хелен встала и пошла за сундучком, почти непрерывно задавая вопросы миссис Лэнгли, так как опасалась, что та исчезнет, не объяснив про норы суслика, про Джимми, про «другую сторону» и все остальное. Их разговор мало что прояснил, он только сделал тайны еще таинственнее. Единственное, в чем появилась определенность, так это в том, что у Джека и Скизикса замечены те же странности, что запутали Джимми.

Хелен удалось немного растолкать мебель так, чтобы можно было вклиниться в пространство за шкаф к сундучку. Места за платяным шкафом было немного больше, чем перед книжным, так что ей не пришлось ползти по полу под столами и стульями, как Джеку. «Ее Джеку». Она смущенно улыбнулась, а потом, как ни старалась, не могла объяснить себе эту улыбку. Она нашла сундучок – старинное изделие из кожи и дерева с тяжелой крышкой на петлях. Она на секунду задумалась о правой и левой ручках, потрогала обе, поняла, что держит правую, которая словно сама приподнялась к ней в ладонь. Ключ и в самом деле оказался под правой ручкой, был подсунут под кожаный клапан.

– Я не понимаю про норку суслика, – сказала она миссис Лэнгли, засовывая ключ в скважину.

– Что такого ты не знаешь про норки сусликов, дитя? Когда мне было столько, сколько сейчас тебе, они были повсюду. Они изрыли своими ходами весь сад.

– А как Джимми мог попасть в такую нору?

Хелен откинула крышку и увидела внутри что-то вроде деревянной коробки без верха, коробка занимала приблизительно половину пространства сундучка, и в ней, как и говорила миссис Лэнгли, лежала мужская одежда и пара тяжелых ботинок.

– Почему он возвращался с другой стороны, дитя, я об этом уже говорила. Он ушел в то, что называл «сумерки», и нашел путь в другое время… Это довольно сложно для тех, кто полный профан в таких делах. Ты уверена, что ничего об этом не знаешь?

Хелен рылась в одежде, не зная, что ответить.

– Нет, – ответила она немного спустя.

– Ты что хочешь сказать – нет, не уверена или нет, не знаю ничего?

– Нет, не знаю ничего. Попробуйте мне объяснить. Я нашла одежду, она свернута в узелок. Она вся ему понадобится?

– Полагаю, что да. Ведь на нем ничего нет. Если он появится, то не сможет носить одежду, пошитую для гиганта. И для Мальчика-с-пальчика тоже. Но я сильно сомневаюсь, что он появится. Каждый раз, когда ему в голову приходила мысль убежать в кротовую нору, его пробирала дрожь. Я уверена, все дело в наросте у них на носу.

– Несомненно, – сказала Хелен. Она решила, что ей совершенно ясно, о какой одежде ведет речь миссис Лэнгли. Под ней находилось то, что в сумерках показалось ей обрывками и кусочками костюмов. Джимми это не понадобится, у него и без обнаружения кроличьего одеяния под камнями будет немало проблем.

– Наш мир – лишь один из многих, – сказала миссис Лэнгли, цитируя собственные слова из книги. Хелен закрыла крышку сундучка, слушая миссис Лэнгли. Когда он выбралась из-за шкафа туда, где горели свечи, миссис Лэнгли сидела на прежнем месте. Один из котов улегся у ног старухи, но, увидев Хелен, куда-то исчез.

– И сколько всего миров? – спросила Хелен.

– По большому счету всего один. Я написала об этом – как это сказать? – в переносном смысле. Когда пишешь книгу, появляется искушение приукрасить содержание. На самом деле в солнцеворот ты манипулируешь со временем. Джимми говорил мне, это похоже на железнодорожный поезд, точное сравнение, с остановками в пути, а каждая остановка – иная точка во времени. Запомни: все они на солнцеворот выстраиваются в линию.

– И Джимми «приходил с другой стороны» именно в солнцеворот?

– Ты и вправду умная девочка, – сказала миссис Лэнгли. – Но, кажется, твоя сильная сторона – живопись, верно? А ум и художественная натура редко уживаются между собой. Кто-то, вероятно, может сказать, что наоборот, но я постоянно видела: у Джимми от науки ум за разум заходит. Он говорил, что не позволит этому ограничивать его, как не позволяют и его друзья. И потому можно прийти к выводу, что здесь вращается миллион миров – правда? – если ты можешь переходить из одного в другой и каждый раз оказываться в каком-то новом месте. Или по меньшей мере в другом времени… Сейчас который час?

– Почти половина четвертого, кажется, – сказала Хелен.

– Отлично. Значит, здесь три тридцать, но кто знает, какое время на других остановках? Может быть, полночь. Одиннадцать тридцать пять. Четыре тридцать и еще чуток. Может, там на десять лет позднее, чем у нас, а может, на двадцать лет раньше. Кто-то из них затаился в каменном веке, я в этом не сомневаюсь. Это не имеет ни малейшего значения. Замечательно то, что ты путешествуешь вперед во времени и в то же время растешь. Ты знаешь, что вселенная расширяется – так говорит нам наука. А путешествуя назад во времени, ты уменьшаешься в размерах и можешь снова вернуться вперед, если будешь действовать быстро, через сусликову нору. Тогда ты «акклиматизируешься» – так Джимми это называл. Ты вдруг станешь одной из них. И к тому же здесь ты можешь встретить саму себя, живущую в полном неведении. Ты можешь постучать в собственную дверь и сказать что-нибудь умное, когда откроешь ее. И в это время одежда для тебя потеряет смысл. Она тебе будет не впору, если ты увеличиваешься или если уменьшаешься в размерах. И ты будешь от всей души благодарна тому, кто оставит несколько обрывков одежды где-нибудь, под каким-то камушком, разве нет? Ты прибудешь на приливной волне солнцеворота, или приползешь через сусликову нору, или просунешься через пещеру. Или залезешь в крону особо высокого дерева, потом передвинешься на ветку, которая протянулась в иной мир, – и вот тебе пожалуйста, ты уже перешла на другую сторону. А потом вернулась. Вроде того. Очень просто.

– А как вы переходите на другую сторону? – спросила Хелен. У нее голова от всех этих откровений, казалось, пошла кругом. У нее вдруг и сразу возникла тысяча вопросов. Она знала, что ответов в книге миссис Лэнгли ей не найти. Книга была чудесно озабочена вопросами, но вот на объяснения была скупа. – Что с этим луна-парком? – спросила она, не позволяя миссис Лэнгли начать ответ с первого вопроса. Старушка улыбнулась ей и только покачала головой, словно неожиданное любопытство Хелен показалось ей сродни детским вопросам.

Она начала говорить, вроде бы решив объяснить все, но в этот момент стук по люку чуть не выкинул Хелен с ее стула. За первым стуком последовал второй. Голос миссис Лэнгли сменился на шепот. Ее шаль превратилась в туман. На несколько мгновений от нее оставались одни туфли. Серый кот повис на спинке стула. Но потом туфли, кот и всё-всё исчезли.

Глава 10

Джек вернулся домой поздним вечером. Скизикс уже ушел к мисс Флис без него, собираясь заглянуть по пути к доктору Дженсену. Они перепачкались, устали и умирали с голоду – но больше всего их мучил именно голод, – и Скизикс знал, что ни малейшей надежды на еду в приюте у него нет. Он мог бы зайти к Уиллоуби, но ни Уиллоуби, ни Джек не принадлежали к той категории людей, у которых водится свежая еда. А Скизикс не хотел есть вчерашнюю курицу, или вчерашний хлеб с вчерашним сыром. Он сказал, что поел бы какую-нибудь выпечку. Если Элейн Поттс дома, то он готов нанести ей визит – принести букетик из цветов дикой фуксии с веточкой распускающихся грушевых листьев. Она при виде букета растает, сказал он, и усыплет его пончиками. Но ввиду отсутствия Элейн Поттс в городе сгодится и миссис Дженсен. Скизикс видел что-то на ее кухонном столе, и это что-то имело вполне многообещающий вид.

Они договорились встретиться позднее тем же вечером, чтобы, как сказал Скизикс, посмотреть, что к чему. Джеку показалось, что Скизикс излишне оптимистичен. Чем больше он видел, тем меньше понимал, «что к чему». Однако нетрудно было сообразить, что именно нужно доктору Брауну. У Джека эта вещица все еще лежала в кармане, там она и останется, пока… пока что?

Он мог вылить его в раковину прямо сейчас, не вставать с кровати пару дней и смотреть через чердачное окно, как проходит солнцеворот. Потом настанут двенадцатилетние каникулы, после которых все закрутится снова, вновь изменится погода и образуется еще одна приливная волна солнцеворота; двенадцать лет, в течение которых можно будет поразмышлять над миллионом вопросов, ответы на которые так и не были даны, и над тем, что конкретно могло бы произойти, если бы он разгадал эту тайну. И что бы сделал Скизикс? Какую-нибудь глупость, наверное. Скизикс был не из тех, кто прячется от приключений такого рода – каким бы данное приключение ни было.

Фургон Уиллоуби исчез. Фермер, вероятно, уехал в город опробовать содержимое стеклянных банок в одну пинту. Если так, то на ферме до утра никого, кроме Джека, не будет, а помешать Уиллоуби на полпути из города улечься на ночь в заднем отсеке его фургона может только погода. Джек радовался одиночеству, обычно приветствовал его. Но теперь, когда небо сумеречно и снова затягивается тучами, а луна уже стоит над лесом, и в воздухе не слышно других звуков, кроме лая собаки где-то на пути к Падшему мосту, он пожалел, что не пошел к доктору Дженсену вместе со Скизиксом. У него, в отличие от Скизикса, не было никаких оснований постоянно клянчить еду у доктора. Еды у Джека и дома хватало. Но он не видел никакого смысла держаться сейчас близ фермы. Он сделает уборку, соберет еду, какая есть, и уйдет. Он позвал котов – хоть какая-то компания. Но даже коты куда-то испарились, может, отправились искать еду, как Скизикс.

Он отпер дверь сарая и вошел внутрь. Воздух внутри был тяжелым от темноты и запаха сыра. Он протянул руку, чтобы взять фонарь, но того не оказалось на привычном месте на крючке, поэтому Джек замер на секунду, чтобы дать глазам привыкнуть к той малости дневного света, что проникал внутрь через трещины в ставнях высокого окна и отбрасывал тоненькие наклонные полоски на книгах вдоль стены. Этим утром он оставил ставни открытыми; так он поступал каждое утро, чтобы проветрить помещение, если дождь не шел такой, что попадал прямо внутрь. На сей раз ветер, вероятно, захлопнул ставни.

Из мрака в нижней части сарая казалось, что книги наверху расшвыряны, свалены в кучи, растрепаны, но, вероятно, это было игрой умирающего к ночи света. Он стал подниматься на чердак через две ступени, а когда добрался до площадки, остановился в изумлении. Свеча и книги, которые были прежде на столе у кровати, теперь валялись на полу, как и его одежда, разбросанная по полу, а частично висевшая на перилах. Кто-то копался в его вещах, перевернул все вверх дном. Он подобрал свой латунный калейдоскоп – тот лежал наполовину под кроватью у ее ножки. Передняя линза треснула, кусочек цветного стекла вылетел наружу. Одно из длинных внутренних зеркал выскользнуло ему на руку. К постельному белью никто не прикасался – он был в этом уверен. Матрас не лежал криво-косо, как должен был бы лежать: если бы некий вор искал тут что-то, он обязательно заглянул бы под матрас. А у вора, которому помешали, возможно, не было на это времени.

Дверь в сарай была заперта – он ведь только что сам отпер ее. Он замер, прислушиваясь. Его мысли метались. Он сразу же понял, что тут произошло – кто здесь хозяйничал и почему с его стороны было глупо оставлять ставни открытыми. Находится ли незваный гость все еще в сарае? Конечно, находится, если только он не выпрыгнул в окно и не улетел прочь. Но тогда ставни не были бы сейчас закрыты. И зачем ему было исчезать, не закончив дела? Нет, он, конечно, не стал бы улетать. Он бы дождался в темноте прихода Джека, который был настолько глуп, что, подходя к дому, громко звал котов. Если бы он не кричал, то застал бы незваного гостя врасплох за его занятием. Тот убежал бы, вот что бы он сделал; наверное, он и сейчас еще бежит.

Джек распахнул ставни, оглядел луг внизу, затаил дыхание, не слыша ничего, кроме звука крови, струящейся по его венам. И вдруг – движение в темноте сарая внизу. Его обуяло желание схватить фонарь, бросить его через перила, чтобы осветить пол сарая лужей горящего масла. Он должен был увидеть, что там происходит, но не мог себя заставить. Тот, кто спрятался там, внизу, и позволил ему подняться на чердак, считает, что загнал его в угол.

Он услышал, как вспыхнула спичка, проскрежетав по терке, осветила держащую ее руку. Рука поднесла спичку к фитилю фонаря, и теперь он увидел доктора Брауна, который, регулируя фитилек, улыбался Джеку, стоявшему у перил. Он пробрался внутрь через окно – примчался с того места, где Скизикс оглушил его камнем и оставил на лугу в одиночестве ослепшего Макуилта.

Он оперся на резную трость, его черные маслянистые волосы упали на плечи. Фонарь перед ним отбрасывал его тень на стену за ним и вытягивал ее почти до перил чердака. Рукава его черного пиджака были застегнуты на манжеты, а спереди он был расстегнут, и под ним можно было увидеть старомодную рубашку с рюшиком из тех, что вышли из моды лет десять назад. Он кивнул как бы уважительно и сказал:

– Ну вот, Джек, мы и здесь, не правда ли?

Джек не ответил; пользы от его ответа не могло быть никакой. Голос только выдал бы его страх.

– Ты ведь знаешь, что мне надо. И я его возьму. Или возьму твою кровь. Ты понимаешь, о чем я веду речь? – Он ухмыльнулся, его лицо подсвечивалось фонарем снизу.

Джек очень хорошо понимал, о чем ведет речь доктор Браун. Он видел Ланца. А доктор Дженсен рассказывал ему о человеке из приливной заводи. Продолжая смотреть вниз, Джек завел ногу под кровать, где лежала скрученная веревочная лестница. Он попытался вычислить, сколько времени у него уйдет на то, чтобы скинуть ее в окно и спуститься по ней. Он столько раз забирался и спускался по этой лестнице, что почти не пользовался ногами – всего несколько быстрых, скользящих перехватов – и он окажется внизу, а еще через мгновение исчезнет в лесу.

– Насколько я понимаю, он у тебя в кармане. Как ты хочешь – принесешь мне его сам, или мне взять его у тебя силой?

– Нет, – сказал Джек, – не в кармане. Разве стал бы я носить его с собой – я же не хочу, чтобы пузырек разбился. А что в нем такое? Я и понятия не имею.

– Понятия не имеешь! А ты неплохо притворяешься. Но ты ведь знаешь, кто ты, не правда ли? Ты знаешь, кем был твой отец. Ты знаешь, кто я. Этот дурачок доктор наверняка сказал тебе. Где ты получил эликсир, от человека с луны? Не знает он!

– Мне его дала мышь, – сказал Джек. Веревочная лестница каким-то образом зацепилась за ножку кровати, но Джек не мог себе позволить перевести взгляд на веревку. Он должен был изображать неуверенность, потому что боялся, потому что не хотел, чтобы доктор Браун оказался рядом с ним. – По крайней мере, я думаю, что это была мышь. А может быть, это был человек в костюме.

Доктор Браун внизу молчал, смотрел на него из тени, явно размышляя о мыши и бутылочках эликсира.

– Человек в костюме… значит, большая мышь?

– Нет, не большая, не как вы. Ростом, может, в три дюйма.

– Когда?

– Несколько дней назад. С тех пор пузырек у меня, но я понятия не имею…

– И куда отправилась эта мышь?

– Через трещину в стене. В лес, наверное. Не знаю. Что это было?

Доктор Браун не ответил. Он стоял, думал, потирал подбородок, опираясь на свою трость. Немощен ли он, а если да, то насколько? – прикидывал Джек. Как быстро сумеет он подняться по лестнице? А что, если он не побежит по лестнице, а просто выйдет из сарая через дверь и схватит его на лугу, когда он спустится?

– Отдай мне пузырек немедленно, мальчик. Я не трону ни тебя, ни твоих друзей. Ни ты, ни твои друзья мне не нужны. Мне нужен лишь эликсир. Ты знаешь, что я не могу ждать дольше завтрашнего дня.

– Это вы убили старого китайца?

Этот вопрос, казалось, застал доктора Брауна врасплох – он словно понятия не имел о степени осведомленности Джека. Он сделал два шага к лестнице, остановился и прищурился, посмотрев наверх. Потом отрицательно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Но я бы с удовольствием убил его сейчас, если бы он уже не был мертв. Он провел меня – уговорил поучаствовать в этом чертовом луна-парке, а ему позволить умереть. Ты даже не догадываешься, сколько лет он владел этим луна-парком… или луна-парк владел им. Откуда ты знаешь про Линя?

– Его знал доктор Дженсен. – Джек ухватился за изголовье кровати левой рукой и стал методично его поднимать. Кровать была тяжелая, дубовая и металлическая. Его усилия увенчались успехом – угол кровати приподнялся – на полдюйма, на дюйм. Пошуровав ногой по полу, он вытащил на свободу веревочную лестницу. И вот она кучей лежала у его ног. Посчитать, во сколько узлов она завязалась, было невозможно. Он может выкинуть ее из окна, но из окна не вывесится ничего, кроме змеиной свадьбы узлов, покачивающихся в пяти футах от земли.

– Оставьте это дело, если оно вызывает у вас такое отвращение. Значит, когда мой отец вас убил, вас спас луна-парк?

– Ты умный парнишка, Джек. Ты мог бы быть моим сыном. Ты ведь это знаешь, да? Ты и я.

Он замолчал, покачивая головой, словно хотел этим выразить свое огорчение тем, что они с Джеком не добрые друзья, а еще давая понять, что он ни о чем другом не думает, кроме как о благополучии Джека, и что он вовсе никакой не убийца. Джек ненавидел его за это.

– Мое соглашение с Линем спасло меня, но вместе с тем убило его. – Доктор Браун улыбнулся ему, глядя наверх, и снова поскреб подбородок. – По правде говоря, устал я от всего этого. Я держу путь к более зеленым берегам, так сказать. А ты? Разве вечная жизнь не привлекает тебя? Мы с тобой можем заключить сделку, а? Ты не мечтал о том, чтобы самому обзавестись луна-парком? Я бы сказал, что это очень отвечает твоим увлечениям. Ничего сложного нет. Небольшая помощь делу нужна, но оно само держится на плаву, и ты быстро ко всему привыкнешь. Увидишь земли, о существовании которых даже не подозревал.

– И вы умрете точно так же, как умер Линь, верно? Вы и сейчас мертвы. – Джек, видя, что доктор Браун приближается к лестнице, ведущей на чердак, перемещается из круга света от фонаря в тень, распахнул ставни, впуская внутрь слабый вечерний свет. Внизу стоял доктор Браун, смотрел на него вопрошающим взглядом. Неужели он настолько глуп, что считает, будто идея «поддерживать на плаву» такой вот луна-парк придется Джеку по душе? Может, он и был настолько глуп. Злобные люди во всех подозревают равную злобу. – Оно того почти стоило бы, если бы мы имели удовольствие видеть вашу смерть, как вы обратитесь в прах.

– Так оно и есть, конечно, оно того стоило бы. Возьми, например, своих друзей. Существуют неизбежные периоды – как бы это сказать? Может быть, самопожертвования, – когда толстый парень сбросит несколько фунтов. Но в конечном счете это для его же пользы, и он может со временем нарастить свои фунты, если ты меня понимаешь. – После этих слов последовала пауза. Джек посмотрел на пол, прикидывая, где находятся два крюка, чтобы накинуть их на подоконник, когда он схватит веревочную лестницу. У него не было времени, чтобы прощупывать всю эту путаницу в поисках двух крюков наверху. Он должен схватить ее и действовать. Второго шанса у него не будет.

Бух! Трость доктора Брауна ударила по сосновому полу.

– Отдай мне пузырек, мальчик. Немедленно. Ты водишь меня за нос, а у меня нет на это времени. Мне не хочется тебя убивать, но это не распространяется на твоих друзей, в особенности на девицу. И терпение у меня не резиновое, оно уже иссякает. – Он покачал головой. – Ты немного похож на свою мать. Может быть, поэтому я тебя еще не убил…

Он еще продолжал говорить, когда Джек швырнул в него столик – тот, что стоял у кровати, поднял его и с силой швырнул в человека внизу. Потом, не теряя ни мгновения, схватил верхушку веревочной лестницы, накинул крюки на подоконник, выжидая секунду, чтобы лестница размоталась вдоль стены.

Удары и стук внизу еще не прекратились, когда он перекинул свое тело через подоконник, в этот же миг он увидел черные волосы доктора Брауна, поднимающегося по лестнице. Джек заскользил вниз, считая ногами ступеньки лестницы. На мгновение перед ним мелькнуло перекошенное от ярости лицо, раздались крики, проклятия. Лестница вдруг дернулась вверх, и он, разжав пальцы, полетел вниз. Он закрыл глаза, сжал зубы и через мгновение приземлился на траву. Падал он с высоты всего в два или три фута. Доктор Браун вылез из окна, держась руками за веревочные ступеньки. Он выгнул тело на лестнице, откинулся, держась одной рукой, и швырнул трость в спину Джеку, но мальчик уже скрылся в лесу.

Бегство по дороге не обещало ему ничего хорошего. Он должен был держаться леса. Никто другой не знал лес вокруг фермы Уиллоуби лучше, чем он. Он мог спрятаться здесь до полной темноты, а потом, сделав на всякий случай круг, выйти к мисс Флис. Нет, не мог. Он должен был направиться туда прямо сейчас и предупредить друзей. Никаких логических оснований для осуществления угроз в адрес Скизикса и Хелен у доктора Брауна не было, но, с другой стороны, логика пока не играла никакой роли во всей этой истории. Он вдруг подумал о Ланце, который лежал мертвым под деревом на лугу. Если он, Джек, не поспешит, то следующим вполне может стать Скизикс. Или Хелен. Одна эта мысль была для него невыносима.

Он бежал в темноте леса, перепрыгивая через упавшие стволы, хлюпая по влажной, пружинистой траве. Дубы и ольхи, а иногда и группки сандаловых деревьев своими кронами погружали лесную подстилку в темноту. И если какой-то свет еще сохранялся, то в ближайшие десять минут он должен был исчезнуть. Но он лучше ориентировался в лесу, чем доктор Браун, хотя бы уже потому, что хорошо знал этот лес. Он знал с десяток мест, где мог бы спрятаться, в особенности вдоль реки. Он замедлил бег, когда вспомнил о реке. Остановился, прислушался – не догоняет ли его доктор Браун. Но ничего не услышал, кроме щебетания белки и плача птиц. Однако он не мог позволить себе присесть и подумать, это было опасно. Он двинулся дальше, обходя деревья и выбрав общее направление назад к ферме и реке, где она протекала, спокойная и тихая, расширяясь до природного пруда, а потом, через полторы мили, вливаясь в бухту.

С гор донесся удар грома. Начался дождь – крупные холодные капли падали на ветки деревьев, а потом стекали на него. Он пожалел, что не взял свитер – сейчас можно было бы надеть его под куртку, но времени искать одежду у него не было. Впереди находился открытый луг с высокой травой и скунсовой капустой, сзади – река. Он остановился на открытом лугу и прислушался еще раз. Огляделся вокруг – никого, никаких звуков преследования он тоже не услышал. Доктор Браун сдался. Во-первых, он не мог бежать, поэтому-то он и взял с собой в холмы Макуилта. В настоящий момент Джеку ничто не грозило.

Он пригнулся и побежал к реке, натянув на голову куртку. Дождь усилился, безжалостно колотил по всему вокруг. Несколько мгновений он даже обдумывал, не вернуться ли ему домой. У доктора Брауна нет никаких причин болтаться там. Он прекрасно знает, что эликсир у Джека, и не купился на ложь мальчика. Джек может запереться в фермерском доме и дождаться там возвращения Уиллоуби. Он может сидеть там в темноте, а доктор Браун пусть думает, что он убежал в деревню. Но как тогда быть со Скизиксом и Хелен? Он не желал сидеть в темноте и одиночестве, размышляя в этот дождливый вечер о том, не ходит ли где-то поблизости доктор Браун? Нет, этот план не годился.

Он преодолел последние несколько ярдов луга и вышел на слякотную маленькую тропку, которая вела к ферме. Еще немного – и он вышел на пристань, какая уж она была, отвязал фалинь гребной лодки Уиллоуби. Лодка до половины была заполнена дождевой водой. Джек начал вычерпывать воду, уже сев в лодку на среднее сиденье и оттолкнувшись от пристани. Потом он вставил в уключины весла, погрузил их в воду, развернул лодку на первой высокой волне и начал грести к середине пруда, а потом, отдавшись течению, стал вычерпывать воду до конца.

Теперь он был в безопасности, пусть промокший и продрогший, но в безопасности. Он уперся ногами в борта лодки, которую несло к городу. Плывя по течению, он быстро доберется до места – задолго до того, как мог предполагать доктор Браун. А там будет время подумать, составить план. Может быть, они сходят к доктору Дженсену – что он посоветует? Джек поднял голову – небо было темным, в нем вихрились клочья туч, пострадавших от ветра. Луна уже стояла высоко, она то светила сквозь тучи, то пробивалась в их разрывы, то исчезала совсем, оставляя землю в темноте и холоде.

Наверху кружила высвеченная на миг лунным светом птица – ворон, следовавший курсом реки. Когда луна моргнула и исчезла за тучами, ворон, невидимый во тьме, пропал вместе с ней.

* * *

Хелен закрыла дверь и только тогда увидела Скизикса, который улыбался ей с лестницы.

– Запах такой, будто здесь побывал дьявол, – сказал он, морща нос и оглядываясь.

– Я сжигала занавески, – сказала ему Хелен.

– Аа-а. Посмотри, что мы с Джеком нашли.

Хелен посмотрела на то, что он держал в руке – диск размером с блюдце.

– Что это? Похоже, оно сделано из морской раковины.

Скизикс опасливо огляделся, удивленный тем, что Хелен или кто-то другой сжигал занавески.

– Мне показалось, я слышал голоса. Ты с кем-то разговаривала?

Хелен пожала плечами и взяла диск из его руки. Это была огромная пуговица с двумя отверстиями в центре, сделанная, вероятно, из галиотиса, и к тому же чудовищно громадного галиотиса.

– Очаровательно, правда? Ты, вероятно, отдашь ее доктору Дженсену, а он пополнит ею свою коллекцию всяких гигантских штучек, и ты будешь приходить к нему в дождливые воскресные дни, разглядывать их и дивиться – откуда они взялись.

Скизикс смерил Хелен подозрительным взглядом.

– Жалеешь, что не пошла с нами? Многое потеряла. Там был доктор Браун. А еще Макуилт. Он чуть не убил Джека.

Хелен, несмотря на «чуть», едва вздрогнула.

– Джеку досталось?

– Нет. Я бросил в него камнем – в доктора, я имею в виду. Ты знаешь, что он может менять обличье? Половину времени он летает над нами в виде ворона. Он сидел на дереве, а я бросил в него камень и попал. Так шарахнул – ой-ой-ой. – Скизикс ударил себя в грудь кулаком, а потом отпрянул назад с выражением удивленной обиды на лице, подражая доктору Брауну в образе ворона.

Хелен кивнула.

– И всего-то делов? Он был вороном? И как же он чуть не убил Джека? Клюнул его в лоб?

– Не ворон – Макуилт. Слепой, как пещерные рыбки, но он все видел глазами доктора Брауна. Довольно жуткая вещь, скажу я тебе. Он появился из-за холма, шел со своей тросточкой. Я сразу увидел – что-то здесь не так, а потому отступил назад и спрятался. Джек остался поговорить с ним. Это очень в духе Джека – проявить исключительную вежливость по отношению к слепому дьяволу с пистолетом. – Скизикс ухмыльнулся и покачал головой, вспоминая, как оно было, упиваясь собственным здравомыслием. Но Хелен посмотрела на него испепеляющим взглядом, и он продолжил, рассказал, как попал камнем в ворона, как они вдвоем искали пистолет, как почти избавились от ворона на веки вечные, как Макуилт захромал прочь, ничего не видя и крича, а Джек и Скизикс бросились вниз по холму к саду миссис Огливи, соображая, как бы еще досадить ворону.

– Но вы его упустили.

– Да, упустили, – сказал Скизикс, садясь за стол и лениво листая книгу миссис Лэнгли. – Он испугался за свою жизнь – летел так, будто в него стреляли из катапульты. Не удивлюсь, если он собрал свой луна-парк и улизнул. Если бы у него хватало ума, он бы так и поступил, не дожидаясь приглашения.

Скизикс отбросил волосы с лица и прищурился, глядя на Хелен. Он смотрел на нее взглядом человека, который проделал опасную работу и сделал ее успешно.

– Ты тупица, – сказала Хелен, она прищурилась, отвечая Скизиксу ехидным взглядом, который откровенно говорил ему, что она видит его насквозь. – Собирайся и уходи! Я тебе ясно сказала, чтобы ты шел туда и все разузнал. И доктор Дженсен то же самое тебе говорил. А ты что узнал? Ничего – вот, что ты узнал. Тебя чуть не убили и ради чего? Чтобы ты мог вернуться и продолжать в том же духе? У меня тоже были кое-какие приключения. Я познакомилась с парой любопытных людей.

– С кем еще?

– С миссис Лэнгли, например.

Скизикс вдруг огляделся. Саркастическое выражение исчезло с его лица.

– Она уже ушла. Исчезла, когда ты стал возиться с дверью люка. Она уже собиралась рассказать мне все-все. Там был ее муж и…

– Где там?

– Где-где – в волшебной земле, идиот. А ты где подумал – в Сан-Франциско? В Аркате? Где ему еще быть?

– Хорошо-хорошо. – Скизикс поднял обе руки, демонстрируя свою покорность. – Успокойся, ладно? Сделай несколько глубоких вдохов. Ты перевозбудилась.

– Я сейчас тебя успокою этой пуговицей. – Хелен пригрозила ударить Скизикса изделием из ракушки, подняв его обеими руками над головой парня. – Как бы там ни было, ее муж был по другую сторону, а потом возвращался. Там множество всяких миров – она мне об этом сказала. Миры, в которых обитают гиганты, – здесь, в которых маленькие человечки, – там. И спустя какое-то время ты либо вырастаешь, либо уменьшаешься в размерах, что очень удобно, вот только твоя одежда не изменяется вместе с тобой. Я пообещала ей отнести эту смену одежды в бухту, в то место, где, как она предполагает, должен появиться ее муж Джимми. Иначе он будет совершенно голым.

– Этот грязный… – начал было Скизикс, но Хелен остановила его взмахом руки.

– Никакой он не грязный. Он замечательный человек, и нам он покажется гигантом, но потом он уменьшится в размерах, потеряется в собственной одежде. Может быть, он уже уменьшился, и его одежда разбросана теперь по берегу.

– Ботинок!

– Нет, это не его ботинок. Я уже спрашивала у миссис Лэнгли.

– Тогда чей же это ботинок?

– Откуда мне знать? Я про все про это узнала от миссис Лэнгли. Да она же призрак, черт тебя побери, и живет на этом чердаке. Она никакой не оракул. Ее муж тоже пришел из этих малых миров – приполз через сусликову нору. Существует множество способов переходить на другую сторону, но она рекомендует делать это по воде. Другой путь слишком опасен. Твоя жизнь зависит от первого встречного крота на твоем пути.

Скизикс поморщился.

– Да уж. И от жуков тоже, если ты уменьшился до размера червяка. Жуткое дело, правда? Так что ты узнала такого, чем мы могли бы воспользоваться? Все это очень мило, слухи первосортные. Но кто источник? Ведь в конечном счете это призрак.

– Шшш! – сказала Хелен, широко раскрыв глаза. – Посмотрел бы ты, что она сделала с Пиблсом. Он попытался устроить тут пожар, чтобы и я сгорела. И…

Скизикс вскочил, ударил кулаком по ладони.

– Я его убью. Где он? Я его скормлю собакам.

Хелен толкнула его назад – и он приземлился на сиденье стула. Выражение его лица говорило, что он готов перейти от слов к действию.

– Погоди немного. Я тебе помогу сделать это, но сначала должна сказать тебе еще кое-что. Миссис Лэнгли скинула Пиблса отсюда вниз.

Скизикс усиленно заморгал, потом медленно повернул голову.

– Вот это она молодец! – сказал он, и, судя по его виду, он неожиданно одобрил этот поступок. – Я так всегда про нее и говорил, разве нет? Ведь правда же. По отношению к такой женщине я могу испытывать только восхищение – живет здесь, как монах, в окружении изысканной мебели, нагроможденной тут как попало. Это просто чудо, правда? Нет, я серьезно говорю.

Он сделал широкий жест рукой, потом с едва заметной ухмылкой принялся вглядываться в тень, словно предполагая, что миссис Лэнгли может там материализоваться, и возможно, с намерением и его спустить по лестнице.

– Расслабься, – сказала Хелен. – Она к тебе хорошо относится. Сама мне сказала. И Джек пришелся ей по душе. С ним все в порядке?

Скизикс покачал головой.

– Я подоспел вовремя. Джеку повезло.

– Не сомневаюсь, – сказала Хелен. – Как бы то ни было, я должна отнести это в бухту. И чем скорее, тем лучше. – К этим словам она шепотом добавила: – Вообще-то я не думаю, что он появится. Он уже тысячу лет не появлялся. Но она такая милая старушка. Я хочу это сделать хотя бы ради того, чтобы ей угодить.

Скизикс кивнул. Он видел в этом смысл.

– Запах такой, будто кто-то готовит что-то отвратительное.

Так оно и было. По вентиляции наверх приходил какой-то гнилостный, рыбный запах, явно не имеющий никакого отношения к щам. Они пересекли комнату, подошли к вентиляционному ходу и посмотрели вниз. Там Пиблс раскатывал тесто на деревянном столе. Ведерко, в котором прежде была необычная рыба, все еще стояло на столе, хотя и было теперь пустым, если не считать двух дюймов океанской воды с кровью на дне. Рыба лежала рядом, очищенная от чешуи, разрезанная на куски, выпотрошенная. Груда ее маленьких похожих на пальцы плавников лежала рядом с рыбными потрохами, среди которых покоилась и рыбья голова с открытыми смотрящими глазами.

Хелен отвернулась, почувствовав тошноту. В отрезанных плавниках было что-то, напомнившее ей о… о чем? Об отросшем пальце Пиблса. Вот о чем.

– Ты только посмотри! – прошептал Скизикс.

– Не могу. Меня от этого тошнит.

– Он готовит пирог, рыбный пирог. Господи боже, он собирается накормить нас солнцеворотной рыбой! – Скизикс подошел к Хелен, сидевшей за столом. – Давай-ка спустимся к нему и заставим Пиблса все это съесть. Все – вместе с потрохами. Что, по-твоему, с ним случится? Гравитация наверняка перестанет на него действовать, его унесет в небеса, и он взорвется там от внутреннего давления в нем воздуха. Он просыплется дождем на деревню, как…

– Слушай, заткнись-ка, а? Хватит про потроха.

– Конечно, – сказал Скизикс. – Давай-ка спустимся и посмотрим, что там происходит. Нам все равно часа через два нужно будет встретить Джека, и тогда почему бы нам не отнести эти шмотки в бухту. Никто ведь не знает, когда этот голый Джимми выплывет из водорослей.

Он взял одежду и направился к люку.

В коридоре его встретила мисс Флис. Она смотрела каким-то отсутствующим, затуманенным взглядом, словно выбилась из сил от всех этих фокусов и погоней за волшебством. Под глазами у нее виднелись красные круги, и пахло от нее вином. Она остановила их, преградив им дальнейший путь рукой.

– Куда это вы собрались? – спросила она.

Она пила, подумал Скизикс. Он улыбнулся ей и открыл пошире глаза.

– Поесть.

Она принялась разглядывать их обоих, словно собиралась что-то сказать, обосновать каким-то образом, почему ее не устраивает ответ Скизикса. Она так и стояла, чуть покачиваясь, потом кивнула.

– Вам нужно следить за собой. Вы что-то в последнее время стали немного слишком высокими и сильными. Когда хотите уходите, когда хотите возвращаетесь. Лжете. Что вы делаете там, на чердаке?

– Я разговариваю с миссис Лэнгли, – сказала Хелен, глядя прямо в глаза мисс Флис. – Миссис Лэнгли сегодня сбросила Пиблса с чердака вниз по лестнице. Я попросила ее об этом.

Мисс Флис окоченела. Она знала про Пиблса и лестницу. Не могла не знать. Пиблс громко орал и ругался. Хелен слышала его во время своего разговора с миссис Лэнгли.

Хелен не сводила с нее глаз.

– Пиблс пытался сжечь дом два часа назад. Вы это знаете?

Мисс Флис с трудом приосанилась, попыталась напустить надменное выражение на лицо, но ей удалось только поджать рот и подбородок. Она облизнула ладонь своей похожей на лапу руки и пригладила ею волосы.

– Юный мистер Пиблс – интеллектуал, – сказала она. – Вы не желаете это знать. Дети вроде него нередко болезненны. Они… юные дарования. Вот именно – юные дарования, и не таким, как вы, их судить. Мы с мистером Пиблсом друг друга понимаем.

– Не сомневаюсь, – сказала Хелен. – Рыбак рыбака видит издалека. Вы тоже были юным дарованием, верно? Вы же нам рассказывали.

– Ну да, – мисс Флис пожала плечами. – Не стану отрицать. Была в свое время.

– Вы, вероятно, очень счастливая дама. Я как раз говорила Ски… то есть Бобби, что завидую гениальным людям вроде вас… завидую тому, чего они могут добиться в жизни.

– Зависть, безусловно, грех. Но в данном случае я могу ее понять.

Мисс Флис словно погасла, будто кто-то засунул руку ей в голову и выключил фонарь.

Скизикс заскрежетал зубами, бросив такой взгляд на Хелен, словно выносил все это из последних сил и в любой момент мог высказать, что он об этом думает. Если бы он сказал, что на самом деле об этом думает, никакого вреда, конечно, не принесло. Он уже проверял это на практике. Мисс Флис не могла выкинуть его на улицу, потому что тогда она лишилась бы тех небольших денег, что ей выплачивала деревня. К тому же у Скизикса, как и у Хелен, была куча друзей, включая и доктора Дженсена. Уже одна эта мысль сводила ее с ума. Но если бы Скизикс сказал, что он думает, это закончилось бы криками, а крики закончились бы приказом мисс Флис убираться прочь из дома, а это их никак не устраивало, потому что они хотели узнать, что на уме у Пиблса.

– Пиблс готовит какую-то вкуснятину, да? – успокаивающим тоном спросила Хелен. Мисс Флис широко улыбнулась ей в ответ, показывая свои кривые зубы.

– Не сомневаюсь. Но это, дети, не для вас. Может быть, вам лучше поесть где-нибудь на стороне. Наш мистер Пиблс говорит, что всем не хватит. Он готовит мне пирог. Даже не пускает меня на кухню. Говорит, что это будет его маленький сюрприз, и это очень похоже на него, правда? – Она покачала головой, думая о своем дорогом Пиблсе.

Скизикс ухмыльнулся. Вот, значит, как обстоят дела. Пиблс собирался скормить ей солнцеворотную рыбку, а у нее не хватит мозгов спросить, что же она ест. А может быть, помоги ей господь, она-таки знает и будет есть с умыслом. Дела и вправду шли наперекосяк. Он отдал бы что угодно, чтобы увидеть это, но, судя по виду Пиблса, который возился в кухне, мисс Флис не приступит к трапезе еще три четверти часа. Может быть, они успеют добежать до бухты и вернуться к этому времени. Он кивнул Хелен и показал ей на переднюю у двери. Она кивнула в ответ, и они вдвоем протиснулись мимо мисс Флис и направились к выходу.

– Что это у вас за одежда? – спросила им вслед женщина, в голову которой вдруг закрались подозрения. – Вы не имеете права воровать эту одежду!

– На берегу голый человек, – сказала через плечо Хелен. – Это для него. Он муж миссис Лэнгли, вернулся домой с войны. Оставьте ему что-нибудь поесть.

На этом они исчезли за дверью, успев перед этим услышать шипение мисс Флис, которая понятия не имела, как отреагировать на эти слова. Обделенная чувством юмора, она не чувствовала, когда к юмору прибегали другие. Она все принимала буквально, и теперь услышанное сбило ее с толку. Ну, так оно и лучше, подумала Хелен. В последние два часа она каким-то образом пришла к выводу, согласно которому такие люди заслуживают то, что получают, хотя, когда мисс Флис получила Пиблса, она явно получила больше, чем заслуживала. Пиблса не заслуживал почти никто.

* * *

Приливная волна уже пришла и затопила практически весь берег. На оставшейся полоске песка здесь и там лежали водоросли, морские раковины и всякий океанский мусор. Прошедший дождь довольно тщательно промочил все, что ему попалось, но теперь снова собирался с силами, и на земле, под небом, затянутым тучами, хозяйничали темнота и ветер. Скизикс нес фонарь, который взял в сарае мисс Флис. Они с Хелен стояли под мостком, вглядывались в темноту и размышляли, что именно им сделать с одеждой. Оставить ее здесь просто так казалось глупым – они таким образом словно принесли бы подношение морскому богу, которого, как они оба знали, не существует, а если все же существует, то наверняка не явится, чтобы предъявить свои права на этот дар.

Скизикс поставил фонарь на высокую искусственную каменную полку под мостком и принялся прощупывать скалу под ней. Камней здесь было много и лежали они кое-как, пространство между ними было заполнено мусором, нанесенным погодой и океаном – переломанными двустворчатыми раковинами, палками и клубками высохших водорослей.

– Мы можем спрятать ее здесь, – сказал Скизикс. – Дождь сюда не попадает, так что одежда останется сухой, разве что туман ее достанет. И прилив, если навредит, то это будет слишком уж высокий прилив, но места получше здесь все равно нет, если миссис Лэнгли хочет оставить одежду в бухте.

– Так она сказала. – Хелен растащила камни, позволив им скатиться в песок. Маленькие песочные жучки и большой красный краб поспешили назад в темноту, недовольно поглядывая на них. – А это что? – Хелен засунула руку в камни, не исключая того, что ее могут ущипнуть или укусить. В свете фонаря они увидели лоскут голубой материи, зажатый между двумя круглыми камнями. Они вдвоем принялись вытаскивать материю, приподняли палкой, как рычагом, один большой камень и отпрыгнули, когда он упал на песок.

Хелен ухватила материю, потянула на себя – кусок лоскута оторвался, но остальное осталось на месте. Материя затрепетала в ее руке, это, вероятно, был обрывок рубашки – на нем еще оставалась пуговица.

– Черт побери, – сказала Хелен. – Я вовсе не собиралась ее рвать. Давай-ка достанем ее всю. Меня одолевают странные подозрения.

Они вдвоем перебрали набросанные камни, пока не раскрыли остатки материи целиком. Оказалось, что это рубашка, как и предположила Хелен. Под ней лежали аккуратно сложенные брюки, а сверху стояла пара туфель с засунутыми внутрь носками. Хелен осмотрела воротничок рубашки, увидела нацарапанное на нем чернилами имя: «Дж. Лэнгли».

– Вот те на, – удивленно сказал Скизикс. – Интересно, когда…

– Двенадцать лет назад.

– Но к прошлому солнцевороту она уже была мертва, разве нет?

– Она попросила это сделать кого-то другого, как и меня попросила.

– Кого? Откуда ты знаешь?

Хелен снисходительно посмотрела на него. Она получила шанс разыграть одну из своих козырных карт.

– Ларса Портленда, отца Джека – вот кого она попросила.

– Нет, ты выдумываешь.

– Можешь не верить. Мне все равно. Верь во что хочешь. Наслаждайся своим невежеством, юное дарование.

Скизикс скорчил ей гримасу, какую у него обычно вызывал вид щей, потом засунул руку в камни и вытащил одну из туфель.

– Посмотри сюда, – сказал он, извлекая изнутри носок. В туфлю вместе с носком был засунут и камень, наверное, для утяжеления. Под камнем был аккуратно сложенный листок бумаги. На бумаге трясущейся рукой были чернилами выведены буквы, чернила выцвели и почти исчезли от долгих лет во влажном климате. Скизикс поднес листок к фонарю. На нем было написано всего одно слово: «Три». И больше на бумаге ничего не было.

– Ничего не понимаю. Сдаюсь, – сказал Скизикс, покрутив листок в пальцах.

– А я – нет. – Хелен взяла у него листок. – Эти вещи пролежали здесь дольше, чем я думала, – двадцать четыре года. Готова пари держать. Она сказала, что он не появлялся пять раз, а возвращался дважды. Эти вещи были оставлены на третий солнцеворот, после того как он два раза уже побывал тут. Но он так больше и не появился.

– Загляни внутрь туфель, что ты принесла.

Хелен заглянула и увидела там камни. Миссис Лэнгли проявила предусмотрительность – своего курьера она попросила только оставить вещи в указанном месте. В правой туфле под камнем обнаружилась сложенная бумажка. На ней было написано: «Пять».

Скизикс кивнул, довольный собой.

– Она ведет счет.

– Она дает ему знать, что остается верна ему, что не пропустила ни одного года. Очень романтично, правда?

– Чокнуться можно, – сказал Скизикс. – А где, по-твоему, четыре?

– Кто-то их забрал. Это очевидно. Когда забрал – не могу сказать. Все очень туманно, если это был не Джимми. Но миссис Лэнгли знала бы, если бы Джимми вернулся. Он бы пришел к ней. Они такие были – очень преданные.

Скизикс покачал головой.

– Тронутые они были. Уверен, что номер один и номер два тоже где-то здесь лежат. Не хочешь поискать?

– Их здесь нет. В первый раз он вернулся через сусликову нору. Я ведь тебе уже говорила. Слушай в следующий раз внимательнее, умник. Затем он вернулся по воде, но тут никакой одежды не было. Миссис Лэнгли по случайному совпадению пришла сюда сама. Ей повезло – в тот раз она нашла его.

Скизикс кивнул.

– Верни вещи на место. Если он придет, они должны быть здесь. Если она вела им счет, то нам лучше не вмешиваться. Это трогательно, правда? Как в дешевых романтических журналах. Очень искусно. Сердце замирает, правда?

– Вот ты дурак. Дай-ка я сама положу вещи туда, где они лежали. А то ты все испортишь.

Когда они полностью укрыли камнями всю одежду, порыв ветра принес брызги морской пены. Хелен засунула в пустоты ракушки и прутики, сверху засыпала все сорным песком, после чего они, пятясь, вышли из-под мостков, затирая свои следы пучком водорослей, чтобы у того, кто зайдет сюда, не возникло впечатление о незваных гостях, побывавших тут. Ветер и прилив наверняка сделали бы это за них еще до конца ночи, но почему-то им обоим казалось, что с учетом всего происходящего такая предосторожность не помешает. Тут происходили такие серьезные события, о каких сегодня утром они даже не подозревали. Они повернулись спиной к бухте и пошли на огни городка.

Часть третья. Краб доктора Дженсена

Глава 11

Джек едва двигался, на него вдруг навалилась смертельная усталость, и он почти потерял всякую надежду. Хотя речушка и была совсем маленькой, по мере приближения к гавани она только становилась шире. Деревья нависали над речкой с обеих сторон, но даже когда он подплыл к берегу и остановился там, увидеть его с воздуха не составляло проблем. К тому же существовала опасность, что ему не удастся преодолеть чащобу – он просто запутается в зарослях. Но ничего иного ему не оставалось – только повернуться спиной к реке и идти. Через пять минут он будет в городке, что бы ни случилось. Если уж выбирать, то он бы положился на свое умение избегать встреч в городе с кем бы то ни было. Он знал там все улочки и закоулки. В свое время он играл в прятки и знал городок наизусть – от гавани до дома доктора Дженсена.

Он проплыл мимо ближайшего к берегу реки дома – ветхого особняка старого мистера Дингли с его покосившейся пристанью, и наклонным задним двором. Потом еще два дома – они принадлежали сестрам Уайт и стояли бок о бок. Подчиняясь какому-то неожиданному порыву, он направил лодку к берегу. Течение пронесло его еще мимо пяти-шести домов.

Ворон исчез. По крайней мере, в настоящий момент его не было видно. Ничего хорошего в этом не было. Он определенно никуда не улетел… Нос лодки ударился в берег. Корму стало заносить течением, пока он выпрыгивал на берег и тащил фалинь, вытаскивая нос как можно дальше на засоренный песок. Привязать лодку было не к чему, разве что к перечным деревьям, которые росли ниже по течению, но времени перетаскивать туда лодку у Джека не было. Поэтому он тянул и тянул лодку на берег за нос, а потом перешел к корме и вытащил лодку на берег целиком. Дождь некоторое время назад прекратился, но теперь принялся лить с новой силой, к утру река вполне могла подняться на фут. Негоже было бы, если бы течение унесло лодку Уиллоуби в гавань, а потом с отливом и вообще в море.

Несколько секунд – и он, поднявшись по откосу берега, приближался сзади к мастерской таксидермиста. При необходимости он мог бы спрятаться внутри. Он знал, какие из окон заперты кое-как. Но что если доктор Браун найдет его здесь, среди этих пыльных животных – все они уже начали рассыпаться, а некоторые не имели глаз. Это его категорически не устраивало. Ворон вполне может сидеть сейчас на одном из перечных деревьев и наблюдать за ним.

Эта мысль заставила его замедлить шаг. Он не должен попасть в ловушку. Ему пришло в голову, что он в этот день действовал вслепую. Но не полностью по своей вине. Когда они со Скизиксом отправились на холмы, они понятия не имели, с чем могут столкнуться. Они и представить себе не могли, какие открытия их ожидают.

Джек прислушался к вечерней тишине. В мастерской таксидермиста горел свет. Про плохо запертые окна явно знал кто-то еще, помимо Джека и его друзей. Но кто же проник туда, в мастерскую? Не доктор ли Браун? Вероятно, нет. Доктор не стал бы зажигать свечу, чтобы объявлять о своем присутствии. Джек на корточках подобрался к окну. Конечно, это мог быть и какой-нибудь бродяга, спрятавшийся от дождя. Если бы Ланц был жив… Но он был мертв. Дождевая вода падала с веток перечных деревьев, а из городка, из гостиничек на Главной улице сюда проникали непонятные бесплотные звуки. В мастерской кто-то пел низким, тихим голосом. Джек наклонил голову, прислушался, пение даже немного успокоило его; словно негодяи не умели петь.

Он встал под сенью трех деревьев. Потяжелевшие, плачущие ветки почти касались земли. Он мало что видел. Стекла заросли пылью, к тому же были заклеены газетами. Нет, он должен был подойти поближе. Он чувствовал себя заговорщиком, оглядываясь назад, на реку, чтобы убедиться, что никто не шел за ним следом. Он увидел свою лодку, высокую и на песке. Потом он кинул взгляд в сторону гавани, после чего сделал осторожный шаг к окну.

Чья-то рука ухватила его за локоть. Он вскрикнул и попытался вырваться, но пальцы сомкнулись на его запястье. Другая рука легла ладонью на его рот, от нее пахло заплесневелыми птичьими клетками и сморщившейся от времени кожей. Большой и указательный пальцы надавили ему на глаза. Он попытался укусить руку, но это было все равно что кусать резину. В поясницу ему уперлось колено, рука отпустила его локоть и принялась ощупывать карманы его куртки.

Джек размахнулся освободившейся рукой и всадил локоть во что-то мягкое сзади, попытался повернуть голову, чтобы увидеть, кто напал на него. Рука на его лице потянула его назад, он оступился и упал, успев, однако, обоими кулаками нанести удары по тому, что было сзади. Он вывернул голову из руки, закрывавшей ему рот, и посмотрел вверх на каменное лицо доктора Брауна, который вцепился в его куртку и тащил вверх, в надежде приподнять его над землей. Джек вскрикнул, попытался вывернуться. Он почувствовал сильный удар концом трости в ребра. Он выдохнул и снова закричал, вытащил руку из правого рукава куртки, скользнул в сторону по сырой траве на одном колене и одной стопе.

Доктор Браун поднял трость над его головой, выражение ненависти искривило его лицо, превратило в нечто нечеловеческое. Джек успел приподняться на ноги, и удар тростью пришелся по его плечу, но доктор Браун уже начал заносить трость для нового удара. Он закричал, поднял руку, чтобы защитить лицо, и почти одновременно с донесшимся до него топотом ног почувствовал, как кто-то втискивается между ним и доктором Брауном. Тот охнул и выругался, отступив назад, чтобы нанести удар по человеку в белой одежде, которая была ему категорически мала. Джек откатился в сторону, держась рукой за плечо. Тот, кто пришел ему на помощь, определенно был бродягой и, судя по его виду, пребывал в ярости.

Доктор Браун, прихрамывая, отступал к реке, останавливаясь, чтобы промычать что-то через плечо. Высокий человек осыпал его проклятиями. Он знал доктора – называл его Харбин. Джек отошел к углу дома. Видимо, его спас не случайный человек. Возможно, это был какой-то обманутый заговорщик, какой-то старый враг, случайно столкнувшийся с доктором Брауном. Эти двое скатились в реку, и их понесло течением к гавани и в темноту. Джек развернулся и побежал, свернул на Главную улицу и понесся к дому мисс Флис, чувствуя странный запах смолы и полевых цветов, плывший, казалось, следом за ним. Он пробежал половину квартала, прежде чем понял, откуда взялся этот запах.

* * *

Хелен и Скизикс прижимались к стене дома, надеясь, что одичавший можжевельник и ягодные плети защитят их от посторонних взглядов с улицы. Они погасили фонарь мисс Флис, потом обогнули дом, чтобы заглянуть в окно. Хелен не сказала Скизиксу о другом окне, через которое она смотрела днем. Для этих откровений будет время, когда они встретят Джека.

Мисс Флис сидела в одиночестве в маленькой гостиной, где горела свеча, на читальный столик была наброшена скатерть – она обычно садилась за него, когда давала сеансы. Она изящно зачерпывала ложкой капустный бульон и, приняв содержимое ложки в рот, каждый раз протирала губы помятым лоскутом материи. Скизикс заворожила мысль, что мисс Флис не только ест тот же самый капустный бульон, какой подавала и им, но, кажется, еще и наслаждается вкусом, вылавливая из жидкости редкие кусочки бесформенного бекона, которые положила в бульон для вкуса. Но сегодня вечером бульон был не единственным, а всего лишь первым блюдом.

Через полуоткрытую дверь гостиной была видна соседствующая с ней кухня. Мисс Флис сидела спиной к двери, что ее вполне устраивало. Она не хотела знать, что там делает Пиблс с ее пирогом, в этом Скизикс был практически совершенно уверен. Знал он наверняка и еще кое-что: прежде чем Пиблс, набирая скорость, полетит в ту вонючую яму, которую он сам себе роет, он, Скизикс, щелкнет его по носу. Придушит его – вот что он сделает. Пиблс уже давно заслужил хороший удар кулаком по физиономии. Мало того, что Пиблс жил в созданном им самим убогом и подлом мире, в конце он будет обречен затопить собственный корабль. Скизикс ко всему прочему еще пробьет дыру в днище этого плавательного средства, чтобы ускорить процесс. Пытаться подружиться с ним не имело ни малейшего смысла.

Один бог знал, что за начинка была в пироге, c которым Пиблс возился на кухне. Солнцеворотная рыба наверняка не единственная придуманная им мерзость. Скорее всего, он еще припас травы и мясо, которое ни одно человеческое существо не должно есть, даже мисс Флис, если считать ее за человеческое существо. Но Скизикс был убежден, что мисс Флис прекрасно знает, что она ест. Ее бесплодные попытки приготовить что-то из окровавленной тушки курицы и возня на полу не привели ни к чему, кроме как к потере Пиблсом пальца и пению церковных гимнов мертвой женщиной. Она ничуть не приблизилась к своей цели, как и Макуилт, когда он смотрел в свою подзорную трубу. Скизикс задавался вопросом, отделается ли мисс Флис таким же легким испугом, как Макуилт? Есть ли что-либо похуже, чем ослепнуть и быть брошенным на произвол судьбы на открытом лугу? Ну, она же экспериментировала на себе, искушая свою печальную судьбу, как жокей на скачках.

С улицы донесся шум – какие-то шаги, бег. Скизикс схватил Хелен за руку и потянул за собой вниз, к кустам можжевельника. Раздвинув листву, они посмотрели из своего укрытия и увидели спешащего Джека. Он замедлил бег, приближаясь к сиротскому приюту, и направился в сторону ближайших кустов, чтобы спрятаться там. Он понятия не имел, где они, огляделся, посмотрел в небо, словно предполагая увидеть там что-то. У Скизикса были на сей счет некоторые предположения.

Хелен подняла камушек и завела руку назад, намереваясь кинуть его и без слов сообщить Джеку, что они здесь. Но Скизикс вышел из-за куста, встал на пути летящего камушка и шлепнул Джека по пояснице. Джек охнул, дернулся вперед и упал на куст, обхватив его раскинутыми руками. Он, казалось, задыхается. Хелен бросилась к Скизиксу, ударила его по плечу, потом щелкнула его по мочке уха средним пальцем.

– Ой! – воскликнул Скизикс хриплым шепотом, едва не переходящим в крик. Он закрыл рот рукой и, смеясь, спрятался за куст. Джек пришел в себя, поднялся, уставился на своих друзей, потрясенный и удивленный: сначала на Хелен, потом на Скизикса, который вышел из-за куста, с трудом подавляя смех и сутулясь. – Ничего не мог с собой поделать. Это было так просто. Не могу противиться искушению, когда можно так просто повалять дурака. Ты же это знаешь. Видела меня в пекарне Поттса.

– Видок у тебя – просто сказка. – Хелен скорчила Джеку гримасу. Он разгладил волосы, поправил на себе куртку, поморщился, когда боль прострелила его плечо. Хелен прикоснулась пальцами к его запястью. – Больно?

– Ерунда, – ответил Джек. – Я в порядке. Это всего лишь… ну, скажем, синяк. Ничего серьезного. – Он снова поморщился, словно боль решила вернуться, но морщился он теперь скорее из-за своего неожиданного дурацкого падения на куст на глазах Хелен. Он отомстит за это Скизиксу, угостит его пирожком с начинкой из кусочков фиолетовой резины под видом мяса.

– Шшшш! – прошептал им Скизикс, вернувшись к окну. Он помахал им два раза рукой, и Джек с Хелен тихонько подошли к нему, все трое замерли перед окном и уставились внутрь.

Пиблс уже принес пирог. Мисс Флис вроде бы осталась довольна, однако в то же время она смотрела на это произведение кулинарного искусства скептическим взглядом. Она покосилась на Пиблса, спросила у него что-то, но трое у окна почти ничего не разобрали, кроме произнесенного дважды имени доктора Брауна. Пиблс кивнул ей убедительным театральным кивком, который должен был не оставить мисс Флис ни малейших сомнений. Она немного приподнялась на своем месте и вытащила тоненькую темную книгу, на которой до этого сидела. Махнула Пиблсу рукой, выпроваживая его на кухню, словно опасаясь, что он попытается прочесть название, и принялась читать, чуть ли не прижимая нос к странице и поворачивая голову туда-сюда по строкам.

Она посмотрела в окно – прямо на них. Скизикс, Джек и Хелен бросились в стороны и там присели на корточки в ожидании воплей мисс Флис. Но никаких криков не последовало – вокруг нее горело слишком много свечей, и никого за окном она попросту не увидела, а когда они снова посмотрели внутрь, книга исчезла, а мисс Флис уже нанизала кусочек пирога на вилку и теперь старательно соскребывала с него корочку и дула, чтобы побыстрее остыл.

Пиблс наблюдал за ней из кухонной двери с выражением злорадного любопытства, как будто был уверен, что с мисс Флис должно случиться что-то удивительное, хотя и понятия не имел, что именно. Она прикоснулась языком к пирогу, осторожно пробуя его на вкус. Ее лицо скривилось в невообразимой гримасе, словно ее вот-вот вырвет, однако осела на стуле и задумчиво замерла. Потом она снова подняла вилку и с лицом, с каким она время от времени пыталась осадить Скизикса и Хелен, уставилась на кусок начинки, нанизанный на вилку. Дети увидели, как напряглись мышцы на ее лице. Она зажмурила глаза, защемила пальцами кончик носа, открыла рот и сунула в него вилку с ее содержимым, пожевала явно через силу. Ее глаза широко раскрылись, когда она проглотила пережеванное, резко потянулась к стакану с водой и опрокинула его на скатерть. Она вскочила, держась за стол, и взяв кастрюлю с остатками своего капустного супа, осушила ее в один глоток, потом подалась назад и рухнула на стул.

– Мистер Пиблс, – прохрипела она, повернув голову. Но Пиблс исчез, оставив ее в одиночестве. Она на нетвердых ногах побрела к кухне, выкрикивая его имя; в ее голосе слышался странный, похожий на птичий, свист. – Мистер Пиблс! Эй! – просвистела она, потом ухватилась за распахнутую дверь, чтобы не упасть. Казалось, она немного пришла в себя и теперь распрямилась и покачала головой. Потом она распрямилась еще больше, вытянула шею, став похожей на фонарный столб.

– У нее рыбная косточка застряла в горле, – прошептал Скизикс. Никто из друзей не отреагировал на его слова. Они увидели, как она развернулась и пошла к столу, словно под гипнозом. Рот ее открылся и закрылся, как рот угря, она испустила еще маленькую порцию канареечного щебета, ее губы подрагивали в такт этим звукам. Она поспешила к своему видавшему виды стулу, рухнула на него. Книга выскользнула из-под ее корсажа и упала прямо на рыбный пирог. Она встала, повернулась, потянулась как будто за книгой, но вместо этого ухватила кусок пирога, затолкала себе в рот, проглотила, почти не разжевывая, а потом энергично описала круг по маленькой гостиной, словно в нее вселился черт, она издавала птичьи трели и взвизгивала, производя впечатление совершенно лишившейся ума.

Появился Пиблс – оказывается, он прятался за мягким креслом в общей гостиной. Он смотрел, как крутится мисс Флис, и методически посасывал свой неестественный палец. Когда книга упала на пирог, он было вскочил, словно собирался броситься туда и схватить ее, но тут же снова спрятался за креслом, когда стало ясно, что мисс Флис потеряла к книге всякий интерес. Она явно потеряла интерес вообще ко всему на свете.

Неожиданный удар грома сотряс дом. Дождь пролился с небес сплошной стеной. Свечи в маленькой гостиной потускнели и сразу же вспыхнули снова, как если бы порыв ветра чуть их не загасил, и огромная тень, словно от быстро открывающейся двери, наклонно упала на улицу и луг. Тысячи светлячков поднялись плотным облаком из затененных кустов и понеслись к небу, как метеориты, спутавшие направление.

Джек, Хелен и Скизикс отскочили от окна в задний двор. Что-то холодное в тени оттолкнуло их, словно громадная настоятельная рука, и они сгрудились вместе у крытой дранкой стены каретного сарая, прижались к ней, издалека глядя на полуосвещенное окно. Мисс Флис стояла, как цапля, тощая и неподвижная, она чего-то ждала. Она переливалась, как океанская вода под напором ветра, а потом исчезла вместе с пламенем свечей – все они погасли в одно мгновение. Джеку показалось, что он видит, как схлопнулась угловатая, ровная тень, словно открывшаяся дверь внезапно закрылась. Он весь сжался, стоя у стены каретного сарая под козырьком крыши, с которой прямо ему в ботинки стекали струи воды. Он предполагал, что мисс Флис все еще стоит в темной комнате, что она не исчезла, когда погасли свечи, а только стала невидимой.

Моргнул свет. Кто-то чиркнул спичкой и теперь одну за другой зажигал свечи. Это был Пиблс. Мисс Флис куда-то исчезла. Рука Пиблса тряслась – он едва попадал спичкой в фитиль. Он вытащил одну из свечей из подсвечника и поджег ею остальные, собрал их все в середине стола и поставил рядом с разрушенным пирогом и книгой, как парус торчащей из пирога. Он вытащил книгу и тщательно протер ее уголком скатерти. Потом сунул пальцы в рот, чтобы слизать прилипшие к ним крошки пирога, но тут же передумал и принялся вытирать их тем же уголком скатерти.

Вдруг он резко подошел к окну и выглянул в темноту, постоял так некоторое время, приложив к глазам сложенные кольцами пальцы, потом присел на корточки и посмотрел в небеса. Хелен, Джек и Скизикс стояли неподвижно, надеясь, что темнота и дождь надежно их укрыли. Они видели, как Пиблс сунул книгу себе под мышку и взял пирог. Он прошел на кухню, лениво посасывая палец, и исчез из виду, оставив свечи догорать на столе в гостиной.

* * *

Он выполз из океана на край камня, цепляясь за стебли водорослей, хватая ртом воздух и все еще сжимая в кулаке свою трость. Он держал ее, даже когда отливная волна вынесла его из гавани в открытый океан. Он толком не успел разглядеть лицо того человека, но судя по тому, что он все же разглядел, это был Ларс Портленд. Он вернулся с другой стороны, сомневаться в этом не приходилось. На это указывало слишком многое, а теперь еще и это – некий великан в мастерской таксидермиста, замешивающий эликсир. Никем другим, кроме Портленда, этот человек и быть не мог. Годы, казалось, лишь обострили его ненависть. Будь у него револьвер, он бы дважды убил Портленда под перечными деревьями – один раз за его несчастную жену, а другой раз за его сыночка, который быстро расстался бы со своим драгоценным пузырьком, если бы подмога задержалась хотя бы на минуту.

Они за это заплатят; оба заплатят, прежде чем он закончит свои дела. На сей раз он во что бы то ни стало перейдет на другую сторону, даже если ему придется плыть туда по реке их крови. Он вскарабкался на камень и сел там на корточки, чтобы перевести дыхание. Он устал, очень устал, и не только от погони. Он чувствовал, как его тянет на север вдоль берега, туда, где без него работал луна-парк, его луна-парк. На плато наверняка толчется множество людей, они медлят, вплотную приблизившись к темноте, им любопытна тайная кухня фрик-шоу. Если бы он захотел, то уже через полчаса гулял бы среди них. Но времени у него остается все меньше и меньше. Мимолетные мгновения пожирают затянувшийся солнцеворот. Он чуть ли не чувствовал, как ночь переваривает их, словно вокзал, переполненный отъезжающими и паром готового тронуться паровоза. А ему еще нужно было закончить дела – отомстить за старые оскорбления, встретиться с нужными людьми.

Он пошел по мысу к деревне, хлюпая промокшими туфлями. Он не чувствовал холода, не чувствовал почти ничего, кроме невыносимой усталости, он словно расходовал себя с каждым своим шагом, секунда за секундой, исчезал в ночном воздухе. Ему придется поторопиться.

Он свернул в проулок, который с задней стороны вел во врачебный кабинет доктора Дженсена, прошел мимо бачков для мусора, проржавевших каретных рессор, курятников и пустых площадей, заросших ягодными кустами и дурманом. Он дорогу знает – несколько раз прошел этим путем, когда вел слежку за Дженсеном. И другую дорогу он знает и пойдет ею – доктор ему не помеха, этот лекарь, это свиное рыло, всюду сующее свой пятачок. Он его прикончит и обескровит, прежде чем отправиться на другую сторону, он сделает это просто ради удовольствия, в качестве прощального жеста.

Он увидел дом, врачебный кабинет, освещенный настенными газовыми светильниками. Увидел Дженсена, наклонившегося над секционным столом, над телом парня, которое он, этот идиот, нашел сегодня утром на берегу. Он, вероятно, озадачен, не может понять, какого рода насилие было совершено над ним, какого рода монстр скрывался в ночи, но в то же время доктор прекрасно знает ответ на этот вопрос. Лицемер. Ему, как и всем им, хотелось заполучить Джейн Хендерсон. А когда она вышла за Ларса Портленда, он сделал вид, что принял свое поражение и не лелеет жажды мщения, но Харбин видел его насквозь, он всех их видел насквозь – их лживость, притворную радость, ничтожные, маленькие жизни, разыгрываемые так, будто они не обречены, будто не живут в ожидании неминуемой катастрофы в этом сыром и загнивающем уголке безразличного мира. Харбин сплюнул на землю и прищурился.

Он убрал мокрые волосы со лба и опустил веки, защищаясь от дождя, которого почти не чувствовал. Это было еще одним раздражением в мире, полном раздражений, одним из нескольких, требующих его внимания, молящим о таковом. В кабинете был второй человек, невысокий, в клоунской одежде – в просторных штанах и рубашке, которая мешком висела на нем. Он был отвратителен, таких, как он, нужно было калечить и показывать во фрик-шоу. Эти двое разговаривали, показывали на мертвого парня на столе, покачивая головами. Потом остановились и посмотрели друг на друга. Невысокий протянул что-то Дженсену, два предмета: один из них – бутылочка, кажется, наполненная жидкостью. Они снова заговорили, кивали, отрицательно покачивали головами, серьезно вглядывались друг в друга, словно то, что они делали, имело какой-то смысл.

Харбин ухватился за штакетины идущего вдоль проулка забора высотой до пояса, присел в нетерпении в этом вынужденном ожидании. Он увидел, как Дженсен встал под газовым светильником, надел на палец какое-то кольцо и с близкого расстояния осмотрел его, потом еще раз кивнул, снял кольцо и положил на письменный стол рядом с бутылочкой. Они вышли из кабинета вместе. Харбин поспешил к калитке, опираясь на свою трость и подпрыгивая, почти как ворон, потом остановился и вытянул шею, но этих двоих так и не увидел. Он вошел в калитку, прошагал под дождем до окна. Он услышал хлопок входной двери и понял, что тот, который ниже ростом, ушел. Он мог легко отправиться за ним, пройти следом по вечерним улицам и удушить в свое удовольствие. Но столкновение на улице могло привести к неприятностям, а неприятности могли привести к потере времени, могли без всякой необходимости насторожить Дженсена. Тогда как доктора в конечном счете он хотел убить куда сильнее, чем этого недомерка. Дженсен привнесет некоторую пикантность в эту историю.

Задняя дверь оказалась не заперта. Этот человек был глуп. Неужели он считал себя бессмертным? Сегодня его осенит некоторое знание – в гораздо большем объеме, чем может ему понравиться, – но это принесет ему и немало хорошего. У него будет время предаться философствованию. Они могли бы вызвать его сюда, в луна-парк, на следующий солнцеворот и порасспрашивать о жизни, в которой можно все. Он мог бы назвать состав средства от сыпи, вызываемой сумахом, или порассуждать о загадках периодических таблиц, может быть, почитать им задом наперед. Он мог бы изрядно поразвлечь целую тысячу маленьких грустных человечков.

Харбин проник внутрь, открыв дверь, осторожно неся свою трость, и остановился; капли дождя падали с него на битумные плитки пола. Он с улыбкой осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к полутьме и воображая, что ему принесут следующие десять минут. Его слух неожиданно словно заострили на точильном ремне. Музыка каллиопы, шорох и рев печи, треск и стоны аттракционов в луна-парке – все это звучало в его голове, словно присутствовало здесь, подталкивая его вперед.

Он остановился в дверях, посмотрел вдоль коридора в сторону кабинета. Поле его зрения сузилось, словно он стоял в начале длинного туннеля и смотрел, как доктор Дженсен работает там в одиночестве. Дженсен кивнул в сторону маленькой бутылочки с жидкостью. В воздухе пахло чем-то – одуванчиками, смолой, океаном. Ноздри Харбина расширились. От этого запаха у него вдруг закружилась голова. Он бросился вперед, к кабинету, с тростью наперевес. Ему казалось, что двигается он слишком медленно, словно воздух перед ним сгустился. Дженсен повернулся и покачал головой. Он закрутил крышечку на бутылочке, стоявшей на столе, пытаясь задвинуть ее куда подальше, спрятать. Он открыл рот, собираясь закричать. Дужка очков слетела у него с левого уха, очки повисли наперекосяк, когда он попытался увернуться от удара тростью. Он взмахнул руками и стал падать на спину, ударился головой об острую кромку письменного стола, а потом рухнул на шкафчик, наполненный химическими сосудами.

Харбина шатнуло от этого грохота, он тряхнул головой, пытаясь прогнать из нее шум, который набирал обороты, обездвиживал его руку с тростью, когда он попытался ее поднять, чтобы нанести еще один удар. Свободной рукой он провел по столешнице, скидывая с нее на пол всевозможные емкости, химические стаканы и засушенных животных, найденных в приливных заводях. Он схватил бутылочку и раскрутил ее содержимое, как люди раскручивают вино в бокале, потом отвинтил крышечку и вдохнул пары, его глаза расширились от предвкушения.

Запах жидкости вытеснил все шумы из его головы, и на миг ему показалось, что он гонит повозку по Прибрежной дороге от лагун с пресной водой на север. Рядом с ним сидит Джейн Хендерсон в кружевной одежде, а у него за спиной с полдюжины форелей, пойманных им на мух, которых он отловил утром. На мгновение он вспомнил чувства, которые не мог толком объяснить, он словно услышал несколько музыкальных нот, жужжание пчел в жаркий летний день, вызвавший в его памяти что-то из юности, что-то, не поддающееся теперь определению. Он завинтил крышку на бутылочке. Это было опасное дело. Оно требовало осторожности, иначе он рисковал выставить себя дураком.

Воспоминание увяло, промелькнуло, как сон, и исчезло. Он наклонился над упавшим доктором, приставил кончик трости к его шее, и легонько надавил на нее.

* * *

Джек, Хелен и Скизикс услышали звук выстрела, когда были в пятидесяти ярдах от дома доктора Дженсена. Ничто не говорило о том, что выстрел был сделан в доме доктора, но они, не сказав ни слова, бросились бегом к дому. Мысль о летящих пулях немного притормозила их, когда они добежали до калитки, но мертвая тишина в освещенном доме гнала их вперед, и Хелен с двумя парнями по бокам постучала в дверь кулаком.

– Входите, – раздался изнутри срывающийся на крик голос миссис Дженсен.

Они распахнули дверь, и нашли ее во врачебном кабинете. Доктор лежал боком на полу, прижимая руку к шее, и кашлял.

– Застрелили! – воскликнул Джек, увидев револьвер, лежащий на секционном столе, вернее на простыне, укрывавшей тело Ланца.

– Нет, он цел, – ровным голосом сказала миссис Дженсен. – Этот человек ушел через заднюю дверь. Вор, видимо.

Она наклонилась над мужем, потерла его шею ватой, смоченной спиртом, расстегнула пуговицы на его рубашке.

Через мгновение Скизикс был у задней двери, Джек и Хелен ринулись следом. Они остановились у ограды, посмотрели в темную даль проулка, недоумевая, кто же стрелял. Ранений у доктора Дженсена не было: пуля попала не в него. Они каким-то чутьем знали, кого ищут. Они наклонили головы, прислушались, ночь немного приуменьшила их неожиданную храбрость. Вот оно – они услышали – быстрое цок-цок-цок трости по камню. Он уже вышел из проулка на дорогу.

– Идем, – сказал Скизикс и пустился с места рысцой. Джек припустил за ним, волновался он куда как меньше Скизикса.

– Зачем? – спросила Хелен, немного замедлив бег, слыша рядом пыхтение Скизикса.

Джек сам не знал ответа на этот вопрос. Он бежал только потому, что именно этого от него и ожидали, но у него не было ни малейшего желания встретиться с доктором Брауном, от которого он только-только – всего час назад – спасся.

– В прошлый раз нам не удалось, теперь мы его сделаем, – сказал Скизикс.

Хелен остановилась, сложила руки на груди.

– Ничего мы его не сделаем. Он улетит. Ты сам это знаешь, если только то, что ты мне сам и рассказывал, не просто брехня. Мы теряем время. В худшем случае на этот раз он тебя прикончит. Или нас всех.

Скизикс тоже остановился и повернулся, чтобы возразить ей. Хотя было ясно, что переубедить ее не удастся. Так оно и было на самом деле. Чего они могут добиться? У них нет ни камней, ни оружия. Кроме того, стреляла, вероятно, не кто иная, как миссис Дженсен. И стреляла она в доктора Брауна. Иначе револьвер не остался бы в кабинете. Зачем Браун приходил туда? Неужели для того, чтобы убить бедного доктора Дженсена?

– Мы сдались, – сказал Скизикс, когда они все втроем вернулись. Доктор Дженсен уже сидел, но все равно выглядел не очень. Когда миссис Дженсен наложила ему компресс на затылочную часть головы, он поморщился от ее прикосновений. Пол был усыпан битым стеклом и керамикой. В воздухе стоял слабый аромат чего-то – чего-то странным образом привлекательного. Джек знал, что это такое. Он прощупал свой карман в испуге, что разбил пузырек, но пузырек лежал в кармане целехонький и закрытый. Он обвел взглядом комнату, но эликсира нигде не увидел. Вот зачем приходил доктор Браун.

Доктор Дженсен поднял револьвер, холодный и угрожающий. Он так и лежал на прежнем месте.

– Спасибо, – сказал он жене, слегка поморщившись, но отмахнулся от нее, когда она хотела было снять компресс. – Я в порядке, немного хриплю, может быть, но это пройдет. Но он бы меня прикончил.

– За что? – спросила миссис Дженсен. – Да бога ради, неужели ты не мог ему дать то, что он просил? Ничто не стоит жизни.

– Это была моя ошибка, – сказал доктор. – Зато кое-чему научился сегодня.

– Но все же он ушел с тем, что ему было нужно, верно? – сказал Джек. Он посмотрел на часы на стене – почти десять. День был на исходе, как и солнцеворот. До высшей точки оставалось всего несколько часов, приблизительно так писала об этом в своей книге миссис Лэнгли. Вечер снаружи был необычно темным, если не считать ленту сумерек и звезд над Мунвейлскими холмами. И даже во время их разговора Джек слышал стук градин по крыше. Ветер в проулке был тяжелым и влажным и пах как-то экзотически, словно насыщенный экстрактами из тысяч разных земель и бесчисленными воспоминаниями, и предвкушениями, и сожалениями, которые все вместе создавали атмосферное благоухание.

Доктор Дженсен несколько мгновений разглядывал Джека.

– Да, ушел. У меня не было возможности сохранить бутылочку. Он и меня хотел убить.

– Кто это – он? – спросила миссис Дженсен, удивленно посмотрев на мужа.

– Алджернон Харбин.

– Так он уже двенадцать лет как умер!

– Да, он умер, – сказал доктор, – в некотором роде. Это дело непростое. Джек по существу уже почти все понял. Двенадцать лет назад Харбин заключил сделку с Во Линем. Ларс поклялся убить Харбина, и тот отнесся к его словам серьезно. Ларс Портленд слов на ветер не бросал. Харбин попытался его опередить. Он сам собирался убить Ларса, украсть эликсир и перейти на другую сторону, но не получилось. На плато за утесом был открыт бизнес – вы знаете об этом, – но Харбина не вынесло на берег течением, хотя все так думали, даже я. Во Линь продал ему луна-парк – вот что я думаю. А Харбин опасался, что его убьют. Он мог бы избежать всего этого, просто исчезнув. Ларс не стал бы его искать, ему нужно было в другие края. Но для Харбина слишком много было поставлено на карту. Жадность его не отпускала. Он хотел заполучить эликсир, который, как он знал, имелся у Ларса. Попытался выкрасть его, но потерпел неудачу, а я с Ларсом и Кеттерингом отправился за ним на берег, где Ларс его застрелил, а вскоре и сам вместе с Кеттерингом отправился на другую сторону. Что ж, сегодня, двенадцать лет спустя, Харбину повезло. Но на сей раз я не буду его преследовать. Я с этим покончил.

– И что он взял за луна-парк? – спросил Джек, имея в виду сделку Харбина со стариком.

– Смерть. Он устал жить в рабстве, быть подневольным инженером луна-парка. Один господь знает, каким образом он сам за это взялся – за этим наверняка скрывается какое-то жуткое дело. Харбин принял луна-парк таким, каким он был, как средство остаться живым, пока у него не появится новый шанс перейти на другую сторону. И вот этот шанс предоставился ему двенадцать лет спустя.

Судя по виду миссис Дженсен, ее ничуть не удовлетворили бредни мужа. Доктора вполне устраивала возможность забыть о сделке на берегу на двенадцать лет, но в конечном счете его преследование возобновилось. Для Джека в этом деле больше почти не осталось тайн, и хотя доктор Дженсен заявил, что закрыл вопрос, Джек пока ничего не закрывал.

– Откуда взялся эликсир – я говорю про украденную порцию?

Джек догадывался, каким будет ответ, когда задал вопрос.

– От твоего отца, – ответил Дженсен.

Хелен подпрыгнула от удивления.

– Человек из мастерской таксидермиста!

Джек посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь?

– О чем?

– О человеке в мастерской таксидермиста.

– А откуда знаешь ты? Я совершенно случайно наткнулась на него сегодня днем. – Она повернулась к доктору Дженсену. – Это был отец Джека, верно? Крупный такой мужчина. На нем был халат, принадлежавший Джеймсу Лэнгли, художнику. Ему же принадлежали очки. Все вещи гигантских размеров. Он что – вернулся, да?

– Да, – сказал доктор. – Он вернулся. Маленький человечек – это тоже он, хотя объяснить это непросто.

– Карлик, – прошептала Хелен.

– Мой отец не был карликом, – сказал Джек. – И гигантом тоже не был.

Хелен подняла руку, призывая его помолчать.

– Миссис Лэнгли рассказала мне об этом сегодня, о том, как эти другие миры, если вам угодно, существуют в своем собственном времени, а не в нашем, и вы можете попасть в тот из них, который будет на десять лет отставать от нас, а можете пребывать в двух мирах одновременно, а потом вы оба можете свалиться в третий мир и одновременно находиться и в нем, и один из вас будет карликом, а другой – гигантом, и вы оба будете то уменьшаться в размерах, то расти. И одновременно там может находиться еще одна ваша сущность, хотя в данном случае этого не было – отец Джека покинул это место. И все мы тоже находимся там, будем находиться или уже находились, решали свои проблемы.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание.

Скизикс уставился на нее широко раскрытыми глазами, похожими на рыбьи. Он подождал секунду, потом хрипловато спросил:

– Ты уверена?

Он скорчил театральную гримасу, словно глубоко задумался над ее словами, а вовсе не выделывался, чтобы поднять ее на смех.

– Она права, – сказал доктор Дженсен.

Хелен самодовольно улыбнулась Скизиксу.

– Конечно, я права. Мне же миссис Лэнгли все рассказала. Последнюю посылку с одеждой из-под мостков взял отец Джека. Она попросила его положить этот пакет для Джимми еще до истории с Харбином, а он нашел эту одежду и взял себе, когда его выбросило на берег. Ведь не мог же он, будучи гигантом, бегать голышом по городу, разве нет? Он, вероятно, проводил время в лесу, пока не уменьшился в размерах. А потом обосновался в мастерской таксидермиста. Мне нужно будет рассказать об этом миссис Лэнгли. Она будет так рада, что ее одежда кому-то пригодилась.

Джек сидел молча, слушая вполуха. Теперь он знал, почему незнакомец из мастерской таксидермиста с такой яростью налетел на Харбина. Знал ли он, кто такой Джек, или просто хотел свести старые счеты? Так или иначе, но Харбину все же удалось уйти. И он пришел к доктору. А Джек убежал. Это была неприятная сторона. Убежал, а ведь мог бы увидеться с отцом, поговорить с ним. Где он теперь?

– Я должен вернуться к таксидермисту.

Доктор Дженсен отрицательно покачал головой.

– Ничего из этого не получится. Он уже ушел – они ушли, я бы сказал. Твой отец пришел с той стороны, чтобы передать тебе эликсир. Он не собирался оставаться. Он хотел появиться на время, посмотреть на тебя, когда ты будешь спать, а потом вернуться. Это он был в одеянии мыши, теперь ты об этом знаешь. И он тоже пришел с другого направления, по воде, как Джеймс Лэнгли во второй раз – как сказала Хелен, – и был удивлен, когда оказался здесь и увидел себя самого. С той же миссией. Они заварили еще одну порцию эликсира, чтобы иметь возможность вернуться – а вернее сказать, чтобы он мог вернуться – и одну бутылочку с эликсиром он дал мне. Он спешил. Жаль, что у меня не было одного дня – одной недели, – чтобы поговорить с ним, но солнцеворот заканчивался, времени не оставалось. Между всем этим, сказал он, есть своего рода полусвет, в тени всех уходящих миров. Он сказал, что многие будут переходить на другую сторону через этот полусвет, как на железнодорожном вокзале. А там ты определенно будешь видеть всякое, проблески прошлого и будущего. Он просил меня сказать тебе, что настанет день, и вы с ним встретитесь. Ты не должен беспокоиться. На этот раз у него просто не было времени.

– Значит, я должен буду последовать за ним на другую сторону, – сказал Джек. – Это неизбежно. Иначе он бы так не сказал. Не принес бы пузырек эликсира для меня.

Доктор Дженсен пожал плечами.

– Может быть. Я не буду настаивать, но и отговаривать не стану. Ты должен сам сделать выбор.

– Мне пора. – Джек посмотрел на часы. Время пришло. Надвигалась ночь. Да, оставалось у него совсем немного, это верно, но если он упустит этот шанс сейчас, то следующий придется ждать двенадцать томительных лет, и мысль об этих двенадцати годах превращала оставшиеся часы в улетающие минуты. Наверное, то же самое чувствовал и его отец.

– Он нашел мою мать?

– Он сказал, что знает, где она теперь и что ему с этим делать, – сказал доктор Дженсен. – Поэтому он и не мог ждать. Не мог рисковать – боялся потерять ее еще раз.

– Я пойду с тобой, – сказал Скизикс. – В конечном счете, ведь это была моя идея, ты же сам знаешь. Это у Хелен были сомнения.

– Никаких сомнений у меня не было. Я с самого начала знала, что это глупости, а сейчас я еще больше утвердилась в этом мнении. Но вам все еще нужен крепкий якорь. Вы оба еще слишком глупы. В этот раз я иду с вами.

Джек с сомнением посмотрел на нее. Он должен был возразить: «Хелен, и все-таки ты не можешь так рисковать». Он посмотрел на доктора в надежде, что доктор возьмет это на себя, откажется отпустить Хелен. Ведь они со Скизиксом все же отправлялись на поиски бог знает чего-то, хотя господь, может, знал, что оно такое. Но Хелен – она-то что искала? Что ею двигало? Доктор Дженсен ничего не сказал, только кивнул. Хелен двинулась к двери, на ходу застегивая курточку.

– Ничего не понимаю, – сказала миссис Дженсен. – Но, куда бы вы ни отправлялись, я желаю вам удачи. Вы ведь вернетесь?

– Либо завтра, либо через двенадцать лет; когда-нибудь, – сказал Джек. – Мы сами еще не все понимаем, но мы вернемся.

– Но не через сусликову нору, – сказала Хелен, когда они выходили под дождь. – Не ищите нас в сусликовой норе.

– Я-то наверняка не буду вас искать там, – прокричала миссис Дженсен. Ее силуэт в ярком свете открытой двери помахал им платком, а они уже спешили к утесу по обдуваемому всеми ветрами проулку.

Глава 12

– Ты уверена, что он сказал именно «Летающая Жаба»?

– Конечно, уверена. Память я еще не потеряла.

Хелен откинула назад волосы и поплотнее закуталась в куртку. Темнота на улице, казалось, сгустилась еще сильнее, она раскинулась на лугах, резко контрастируя с огнями луна-парка. Они втроем стояли в тени комнаты смеха и смотрели на маленькие, похожие на жуков вагонетки, которые мчались по рельсам, выпуская пар, как чайники на колесах, исчезали в двойной темноте сооружений из фанеры, сколоченных на скорую руку, как карточные домики.

– К тому же это не может быть простым совпадением. Вот она здесь – Летающая Жаба. Это именно она, та самая, точно, как твой отец говорил.

Они постояли молча несколько мгновений в предвкушении, обдуваемые холодным океанским ветром. Джека пробрала дрожь. Они уже искали доктора Брауна, но так и не нашли. Джек предполагал, что так оно и будет. Доктор не стал бы оглушать Дженсена и красть эликсир, чтобы потом сидеть где-то тут и предаваться раздумьям. Он уже наверняка перебрался на другую сторону.

На аттракционе «горки» заправляли до странности вялые и истощенные личности, раскалывающие чурбаки и подбрасывающие поленья в ульевую печь. То, что Джек видел на лице человека, работающего на колесе обозрения, не было галлюцинацией, теперь он в этом не сомневался. В данный момент благодаря эликсиру он видел реальность совершенно ясно. Он не мог сказать наверняка, что рабочие луна-парка – это недавние обитатели вскрытых могил или подмытых склепов на берегах реки Угрёвой, но был готов поставить на это четвертак, лежавший у него в кармане. Эти люди выполняли указания другого хозяина, если доктора Брауна можно было назвать их хозяином. Может быть, их настоящим хозяином был сам луна-парк. От этой мысли становилось жутковато, поскольку она вызывала у него нежелание кататься на этой Летающей Жабе. Ничего жабьего в этом аттракционе не было.

Большая обитая досками дверь распахивалась каждые тридцать или около того секунд, чтобы впустить очередную машинку, сопровождая происходящее длительным механическим визгом, явно вызванным открытием двери. Изнутри доносился тихий смех, прекращавшийся в тот момент, когда дверь снова закрывалась, но он возобновлялся, когда открывалась дверь с противоположной стороны и из нее вылетала машинка, как будто приводимая в движение морем бурливого пара, пассажиры визжали от страха и удивления перед жуткими тайнами, что промелькнули перед ними внутри.

Скизикс оттеснил Хелен и Джека подальше в темноту, показав им на ряд палаток. В палатке доктора Брауна горел свет, но тень, склонившаяся над столом внутри, принадлежала другому человеку. В этот момент клапан двери затрепетал, откинулся, и из палатки вышел трактирщик Макуилт. На нем было одеяние, подпоясанное веревкой, как у монаха в Средневековье, и выглядел он высохшим и согнутым, словно под грузом собственных злых дел и испытаний минувших дней.

Он появился без трости и шел, закинув назад голову, отчего ему приходилось вращать глазами, опускать их вниз, чтобы видеть, но видеть он точно мог, в этом никто не сомневался. Он посмотрел в одну, в другую сторону перед собой. Немногочисленные поздние гуляки благоразумно обошли Макуилта стороной, стараясь держаться подальше от этого человека, словно он был дервишем на грани безумия. Он зашаркал ногами в сторону тройки, стоявшей в полутьме, словно случайно двигаясь в их направлении. Джек почувствовал, как напрягся Скизикс рядом с ним, вероятно готовясь избить Макуилта до потери сознания, если от него будет исходить какая-нибудь угроза.

Однако тот прошел мимо, направляясь к печи и проклиная мужчин, собравшихся вокруг нее. Джек видел его сверкающие в свете лампы глаза. Они были серые, как живот у сома, слишком долго пролежавшего без воды. Он не мог не быть слепым. Как не мог отрасти и палец у Пиблса. Это все было дело рук доктора Брауна, вот что это такое было, а теперь доктор Браун исчез. За все отвечал Макуилт. У луна-парка появился новый обслуживающий, достойный преемник Во Линя и Алджернона Харбина.

Когда Макуилт исчез за углом комнаты смеха, Джек вышел на свет. Скизикс и Хелен поспешили за ним. Джек не мог вообразить, что они сгорают от нетерпения, но они, как и он, знали, что никакого волшебства не случится, если они будут и дальше стоять здесь, дрожа от страха. Они проскользнули через калитку высотой до пояса, забрались в вагонетку и принялись ждать там. Краем глаза Джек наблюдал, как капли дождя падают на свету. Они уже прождали тут целую вечность. А если, пока они здесь, вернется Макуилт, то начнутся проблемы. В эту ночь у них будет только один шанс.

Вагонетка накренилась. Колеса со скрежетом пришли в движение, и они неожиданно понеслись по проложенным путям в направлении все еще закрытой двери. Дверь открылась прямо перед ними, когда уже казалось, что они сейчас наверняка врежутся в нее, а потом захлопнулась, погрузив их в темноту.

Под огромным ухмыляющимся черепом горел свет, а на стреле раскачивалось висящее человеческое тело. Оно вдруг вылетело на свет и ударилось в бампер вагонетки. Хелен взвизгнула. Голова человека отделилась от тела, пролетела перед ними с выпученными глазами и со звуком трескающегося арбуза плюхнулась в корзину близ путей, где уже лежали другие головы. Безголовое тело качнулось в зону темноты, и в этот же момент раздался смех, эхом отдающийся от фанерного потолка. Неожиданно загоревшаяся свеча в канделябре выхватила из тьмы смеющийся скелет, облаченный в то, что могло быть водорослями или высушенной плотью. Скелет сидел на высоком табурете и раскачивался взад-вперед, словно собираясь перелететь в вагонетку, а потом и он исчез в темноте и безмолвии. Вагонетка, постукивая колесами, двинулась по погруженному в кромешную тьму туннелю, навстречу холодному ветру, будто дующему из заплесневелого подвала.

Они увидели свет впереди. Что-то приближалось к ним. Аттракцион, видимо, имел громадные размеры, или же был хитроумно сведен в петлю, как лабиринт. Внезапно перед ними появилось сооружение, стоящее на берегу совсем рядом с водой. Это был крашеный пропеллер, наклонно стоящий на деревянных опорах, оплетенный давно засохшими лозами диких винных ягод. К этому видению добавлялся запах рыбы, смолы и морской пены, а еще стальной стружки, старой сухой кожаной обивки и напитанной дождевой водой дранки. Тут присутствовали тысячи запахов одновременно, и Джек ощущал потребность рассортировать их, насладиться каждым в отдельности, вот только они прилетали через открытую дверь, скользили по доскам пола, подгоняемые запахом пара с привкусом масляной краски. Раздался стон паровозного гудка, звук был ржавый, натужный и далекий в облаке пара, а потом словно сдвинули в сторону занавес, он появился прямо перед ними, выскочил из темноты, его фонарь пронзал развеивающийся пар лучами света.

Джек бросился перед Хелен, защищая ее телом, а свое лицо – согнутой в локте рукой. В ушах стоял крик Хелен. Вагонетка стремительно закружилась, пытаясь спастись от надвигающегося поезда, от множества вагонов с пассажирами, направляющимися неведомо куда. А потом их снесло наискосок в темноту, вагонетка проломила стену из бумаги и паутины, а еще из того, что показалось им миллионом янтарных крыльев тучи термитов. Они остановились, развернулись и снова помчались по путям, гудок поезда смолк, уступив место жужжанию насекомых и снова пузырящемуся смеху вблизи.

При звуках смеха Хелен схватила Джека за руку, словно намереваясь оторвать ее. Почувствовав ее прикосновение, Джек вспомнил, зачем он вообще здесь, в этой вагонетке, и вдруг со странной уверенностью в своей правоте подумал, что, если не сделает сейчас чего-то, чтобы изменить их курс, – чтобы закончить то, что они начали, – то они будут вечно со свистом носиться по этим темным коридорам.

Левой рукой он вытащил пузырек с эликсиром из кармана куртки. Для нерешительности времени не оставалось. Той же рукой, в которой держал пузырек, он отвинтил крышку, поднес горлышко к губам и сделал малюсенький глоток. Потом он передал пузырек Скизиксу, хотя по-джентльменски его следовало сначала дать Хелен, вот только он побаивался последствий, более чем побаивался – страшился.

И сразу же он увидел освещенный лоскут луговой травы, на котором стояла корзинка, лежала помятая скатерть – свидетельства пикника. Джек ощутил потрескивания смутных воспоминаний, навеянных видавшей виды корзиной, желтыми шашечками скатерти. Но потом это видение исчезло, и впереди засверкал мутноватый от поднимающегося тумана свет. Это была ферма Уиллоуби в миниатюре, иными словами, сама ферма в очень далеком далеке, с грудой дубовых листьев на крыльце и осенним ветром, снова и снова напирающим на москитную дверь. Потом появился пруд, в который впадал ручеек чистейшей воды, в пруду плавали листья, а по его берегам росла трава. Он видел форель, неторопливо плавающую у каменистого дна. И на мгновение, прежде чем они опять погрузились в темноту, он увидел собственное лицо, начертанное на заросших водорослями камнях на дне пруда.

Вдруг мимо них стремительно понеслись сверкающие окна, словно они опять промчались мимо поезда на соседних путях. Потом их накрыла темнота, и послышался вой. Появился парящий в воздухе клоун в заостренном колпаке, с гофрированным воротником вокруг шеи и выбеленным лицом. Он повернулся к ним, будто удивленный тем, что они летят на него. В воздухе, в темноте клоун увидел блеющую овцу и, ухмыляясь и насвистывая под звук ветра, задувающего под дверь, приготовился перерезать ей горло садовым ножом. Все это время он ухмылялся и насвистывал, воспроизводя звук ветра, задувающего снизу под дверь. Джек отвернулся.

Снова раздался резкий гудок поезда, шипение выходящего пара. Скизикс вернул ему пузырек, и Джек повернулся, собираясь отдать его Хелен, одновременно думая, что ей может не хватить духа выпить его содержимое. Но Хелен исчезла. Он сидел в вагонетке вдвоем со Скизиксом. Они оказались вдруг в поезде – необъяснимым образом и мгновенно, – который пыхтя заезжал под арочный свод громадного каменного вокзала.

Джек закрыл глаза, потом снова открыл. Он провел рукой рядом с собой, но Хелен не было, это наверняка был один из волшебных трюков луна-парка. Рядом с ним не было ничего, кроме дерева, кожи и латуни пассажирского вагона.

– Мне все это кажется? – спросил Скизикс.

– Нет. Хелен исчезла. У нее не было возможности выпить эликсир.

Скизикс молча ждал. Джек смотрел в окно, думая о Хелен в этом бесконечном аттракционе. Это он был виноват, что не поторопился с эликсиром? Но как он может исправить ситуацию сейчас?

Пасть вокзала медленно приближалась к ним, впрочем, похоже было, что их поезд проедет это место без остановки. В окно он видел звезды на темном небе, хотя ему казалось, будто это небо не столь глубоко, как обычно, он словно смотрел в хитроумно расписанный потолок огромной ротонды. Снаружи стоял туман или пар. Ничто не двигалось и ничто не нарушало сумеречную монотонность ландшафта, если только это был ландшафт. Джек предполагал увидеть, скажем, судя по размерам вокзала, город вдоль путей. Но он не увидел ничего – ни одинокого огонька, ни даже тени. По такой местности и прогуливаться не хотелось, здесь даже не было горизонта, просто темнота, которая постепенно бледнела, встречаясь с сумеречным небом.

Он чувствовал себя идиотом. Что, черт побери, он рассчитывал получить, начиная эти игры с эликсиром? Он предполагал, что это такая штука, похожая на судьбу, на неизбежность, только он в такие вещи не верил. Это его отец соблазнял. И миссис Лэнгли с ее книгой, и доктор Дженсен с ботинком-парусником, и Макуилт с его подзорной трубой, сделанной из очков гиганта.

Двумя часами ранее у него возникло ощущение, что он до конца во всем разобрался. Все жители деревни подпрыгивали от возбуждения при мысли о том, что могут отправиться на другую сторону, но на самом деле никто из них туда не попадал и не попадет. Отчасти казалось, что на самом деле они вовсе и не хотят на другую сторону, что им просто нравится сама эта мысль, что они похожи на ребенка, который может подобраться к самому краю пропасти, но последнего шага так никогда и не сделает, не полетит вниз. У Джека был эликсир, у него была книга миссис Лэнгли, у него был отец, который не раз бывал на той стороне и возвращался, Джек знал, откуда берутся одеяния для великанов, он знал, кто такой Алджернон Харбин, он знал о складе в Сан-Франциско. У него был портфель, набитый информацией, которой вполне хватало, подумал он, для короткого визита в «землю мечты» миссис Лэнгли. Но теперь, когда он там оказался, у него не было ни малейшего представления о том, что здесь делать, и его недоумение и страх перед туманной ночью за окнами вагона по своей силе уступали только желанию вернуться домой, зажечь свечу и читать книгу на чердаке, зная, что Хелен ничто не угрожает.

Скизикс ущипнул его за плечо и улыбнулся. Его улыбка, казалось, говорила: «Мы-таки сделали это». Джек слабо улыбнулся ему в ответ. Он снял крышку с пузырька с эликсиром, пролил последнюю зеленую каплю на свою брючину. Улыбка моментально сошла с лица Скизикса.

– Я, надеюсь, нам эта штука не понадобится, чтобы вернуться домой, – сказал он.

Джек в ответ пожал плечами, словно говоря: жребий брошен, и теперь они уже никак не могут повлиять на то, что с ними случится.

Скизикс снова улыбнулся.

– А какая разница? – спросил он. – Что мы теряем?

Джек тут же вспомнил с полдесятка вещей, которые может потерять. Еще вчера они вовсе не казались ему такими уж важными, но сейчас…

– Я могу составить для тебя целый список.

В вагоне были и другие люди, много людей. Джек никого не узнавал. Большинство из них внешне казались совершенно спокойными, некоторые волновались, некоторые были немного испуганы, словно они, как и Джек, вдруг захотели оказаться где-нибудь в другом месте. Один человек в трех сиденьях от него накручивал на палец свои волосы. Женщина, сидящая напротив, болтала, не закрывая рта, объясняла пожилому джентльмену, как получилось, что она оказалась на другой стороне, – это каким-то образом было связано с корзинкой угрёвых яиц и солонкой, наполненной пылью, которую принес солнцеворотный ветер, а она эту пыль выловила с помощью ситечка, сделанного из рыбных костей и волос покойников. Старик сидел, глядя перед собой, кивал время от времени. Когда она наконец замолчала, он кивнул на свою чадящую трубку и подмигнул женщине. Джек увидел, как женщина наклонила голову над чашей трубки и тут же отпрянула в ужасе. Она встала и пересела на другое место, с отвращением посмотрев на мужчину, который только пожал плечами, надвинул на глаза шляпу и уснул.

Впереди возвышался силуэт вокзала. До него, видимо, было немало миль, если они на такой скорости все еще не добрались до него. Но перспектива почему-то выглядела смазанной. Джеку снова показалось, что это не реальный вокзал, а нарисованная декорация, подвешенная над путями перед поездом, который мчится на параллельной скорости, как цинковый кролик перед борзой. И тут они приехали – внезапно и без предупреждения. В клубах пара они въехали в пещерообразную пасть сооружения и были мгновенно проглочены, словно оказались внутри, а арочная темнота въезда осталась в полумиле позади них.

Бесконечное число поездов двигалось перед ними в одну и в другую стороны, они то тормозили, то вдруг съезжали на боковые пути. В наполненной паром дали тускло светились фиолетовые лампы. Раздавались гудки. Из-под паровозов вырывались клубы пара и рассеивались в темноте наверху. Вдоль путей, между поездов шли в одну и другую стороны люди, другие двигались по лестницам, ведущим на верхний и нижний уровни, о назначении которых Джек мог только догадываться. Некоторые из них шли решительным шагом, спеша к месту назначения. Другие крутили головами в недоумении, подпрыгивали в испуганном удивлении, когда их вдруг окутывали облака пара или ударял по ушам гудок паровоза. Лоточники продавали с колесных тележек горячую картошку, кофе и сувенирные шапочки. «Последний шанс!» – прокричал один человек, помахивая над головой маленьким вымпелом. «Время на исходе!»

– Я бы не отказался от булочки с кофе, – сказал Скизикс, а поезд остановился, потом проехал еще двадцать футов, пока наконец полностью не остановился.

Джек смотрел на людей, толкущихся за окнами.

– А мне бы не помешала карта, – пробормотал он.

К вагону подошел носильщик в голубой фуражке и куртке в полоску, открыл дверь вагона, посмотрел на пассажиров и улыбнулся. Женщина, которая просеивала солнцеворотный ветер, вскочила со своего места и бросилась к открытой двери. Она с выпученными глазами подбежала к носильщику и, показывая на пожилого джентльмена с трубкой, заявила:

– Этого человека нужно арестовать.

После этого она послала в адрес старика испепеляющий взгляд и вышла на платформу. Люди стали подниматься и покидать вагон, Джек и Скизикс последовали за всеми.

По путям, параллельным тем, на которых стоял их поезд, подошел другой и остановился. Джек принялся разглядывать прибывших пассажиров, у одних на лице было выражение тревоги, волнения, у других – спокойствия, свойственного опытным путешественникам. Одна женщина плакала, другая похлопывала ее по плечу. Человек в плаще с выражением нетерпения на лице взял свою шляпу и вышел в проход, он словно опаздывал к назначенному ему времени. Счастливая, судя по их виду, пара сидела бок о бок и вела дружеский разговор, мужчина показывал что-то в окно, как путешественник со стажем, успевший побывать здесь тысячу раз. Он объяснял, что их ждет, женщине, которая оказалась здесь впервые, но полностью доверяла своему спутнику.

Джек вдруг остановился как вкопанный: он знал этого человека. Одежда на нем сидела плохо, словно была с чужого плеча, и он постарался, как мог, подогнать ее под себя. Было что-то знакомое в его высоких скулах, песочного цвета волосах и искренней улыбке – но что? Джек видел его раньше. Причем недавно. Он перевел взгляд на женщину. «Нет!» – сказал Джек вполголоса, выражая скорее удивление, чем отрицание. Он проскользнул между сидениями вплотную к окну, нащупал защелки. На женщине было бархатное платье двух цветов – красного и черного. Ее густые черные волосы ниспадали ей на плечи, не полностью закрывая золотое ожерелье с подвеской в виде прямоугольного зеленого камня – ограненного изумруда. Это была его мать, а мужчина с нею – его отец. Джек видел его одно мгновение на берегу реки за мастерской таксидермиста, когда отец защитил его от доктора Брауна.

Джек опустил окно и закричал, но его голос потерялся в вихрящемся облаке пара. Он высунулся из окна, держась одной рукой за раму, чтобы не выпасть на пути. Он правой рукой вытащил из кармана пузырек от эликсира, замахнулся и кинул в их окно. Тук! Его отец испуганно вскочил, повернулся к окну, приставив руки к стеклу по обе стороны от своего лица. Он прищурился, глядя на Джека, определенно увидел его и задумался. Потом его глаза широко распахнулись от удивления. Он сказал что-то, повернув голову через плечо, и у окна тут же оказалась и мать Джека, замахала ему. Она распрямилась, словно собравшись бежать по проходу. Она уже сделала два шага, но вернулась, ухватила мужчину за руку.

Раздался гудок, поезд дернулся вперед, и Джек ударился о раму, убрался из окна, повернулся и увидел, что вагон пуст. Скизикс исчез. Состав резко остановился, а потом снова дернулся вперед, теперь ровнее, набирая скорость. «Подождите», – крикнул он в открытое окно и бросился по проходу к закрытой теперь двери. Ему показалось, что он слышит голос отца, который кричит ему, что они поедут домой, что теперь все будет хорошо, но его слова потерялись в шуме, да и думать о них сейчас не было времени.

Джек ухватился за ручку, распахнул дверь, увидел, как убегает назад платформа, увидел машущего ему Скизикса футах в пятидесяти сзади. Джек выпрыгнул из вагона, пробежал по инерции некоторое расстояние по платформе, когда его ноги коснулись ее, врезался в толпу людей, собравшихся под знаком, на котором были написаны названия этого места.

Он отступил с извинениями, чуть не свалился с платформы прямо под ускоряющийся поезд, потом развернулся, отмахнувшись от проклятий и сетований, и тут же подпрыгнул на месте, глядя через пролетающие окна вагонов на поезд за ними. Тот поезд тоже двигался. Это иллюзия, сказал он себе, ты просто смотришь через окна двигающегося поезда, и тебе кажется, что и второй поезд движется. Но это была не иллюзия. Поезд, в котором находились его отец и мать, медленно покидал вокзал, как и тот поезд, на котором приехал он, но только в другом направлении. Он подбежал к Скизиксу, размахивая руками и крича, ухватил друга за локоть, выбив из его пальцев только что купленную булочку.

Должен быть какой-то способ перебраться на другую сторону, решил он, и бросился к лестнице, побежал вверх по ней, протискиваясь через толпу, наконец увидел оба поезда, увидел то, что показалось ему сотней поездов, прибывающих и отправляющихся, трогающихся с места и останавливающихся, потом снова трогающихся, словно подчиняясь некоему дирижеру. Под путями был проход в виде галереи. Он видел его темную пасть, где был выход на соседнюю платформу. Он снова пробежал мимо Скизикса, крикнул другу, чтобы тот поспешил за ним, и понесся вниз по лестнице, прыгая через две-три ступени. Он задел человека в котелке и прокричал извинения через плечо.

Наконец он оказался в полутемном туннеле и побежал по нему, слыша за собой пыхтение Скизикса, который громко просил притормозить. От этого туннеля в правую сторону уходил другой, в нем было полно народу – свернуть ли ему туда? А другое ответвление уходило влево. Он задумался, чувствуя дующий ему навстречу по туннелю теплый весенний ветерок, насыщенный ароматом диких цветов и солнечным светом. Наконец он решился и двинулся вперед, теперь медленнее, в смятении. Ему вдруг показалось, что он пробирается по лабиринту туннелей, уходящих вверх, вниз, в стороны, петляющих в темноте. К нему подошел запыхавшийся Скизикс, остановился, согнулся, чтобы отдышаться, и потребовал, чтобы Джек объяснил ему, что у него на уме. После этого он замолчал и пошел следом за Джеком, который на ходу принялся рассказывать ему, что происходит.

Вокзал, вероятно, был весь пронизан туннелями. Стрелки показывали в разные стороны, сообщая о том, куда ведет тот или иной туннель. Сверху доносились паровозные гудки. В какой-то момент они остались вдвоем, а в следующее мгновение оказались в неизвестно откуда взявшейся толпе людей в пальто; люди сжимали в руках сумки, спешили куда-то. Джек и Скизикс поднялись из своего туннеля по лестнице на платформу, они снова прибавили шагу и вскорости опять оказались в открытом пространстве. Мимо проходил поезд, полный пассажиров. Сказать, что это за поезд, было невозможно – как и то, прибывает ли он или отправляется. Джек и Скизикс побежали по платформе вдоль поезда. Они обегали людей, подпрыгивали время от времени, чтобы заглянуть в окно, но поезд, набрав скорость, пыхтя унесся в темноту. Они отстали. Конечно, возможно, в этом поезде вовсе и не было его родителей. Может быть, родители были в следующем поезде. Или ушедшем еще раньше… Это было безнадежно.

Джек сел на деревянную скамью и уставился на свои руки. Он вдруг подумал, что видение его родителей в вагоне другого поезда – его исчезнувшего отца и давно мертвой матери – было иллюзией. Иначе и быть не могло. Как это называла миссис Лэнгли? «Земля мечты». Он гонялся за призраками, верно? Но, с другой стороны, сам он не был призраком, как не был призраком и Скизикс. Никто не походил на призрака меньше, чем Скизикс. Так почему же всех остальных на вокзале нужно считать призраками?

– Мы должны продолжить поиски, – сказал Скизикс.

Джек пожал плечами.

– Мне могло это привидеться, может быть, моих родителей в том вагоне и не было. Каким образом они могли там оказаться? Давай просто пойдем вперед. Посмотрим, куда направляются все эти люди.

Скизикс поскреб щеку, огляделся, потом замер, моргнул и показал пальцем. Вдоль стены вокзала тянулся тускло освещенный кафетерий, перед ним расположились несколько газетных киосков, кабинок чистильщиков обуви и тележек, с которых уличные продавцы торговали горячей картошкой и кофе. Люди входили в кафетерий и выходили из него через вращающиеся двери, вошедшие исчезали в полутьме помещения. Хаотичные звуки голосов и позвякивание тарелок распространялись в воздухе вместе с запахами еды – ни один из них не определялся по отдельности, все они смешивались и превращались в варево запахов, от которых слегка подташнивало: вареные бобы, морковка, жареная рыба. Возможно, поварихой тут была мисс Флис. Даже Скизикса эти запахи, казалось, не искушали.

Не успел Джек подумать об этом – о мисс Флис, которая варит капусту для получения бульона, – как рядом с входом в кафетерий близ мальчика, продающего старые пожелтевшие газеты, он увидел мисс Флис собственной персоной с безошибочно узнаваемой печатью безумия на лице: слишком широко расставленные вытаращенные глаза, бессмысленная улыбка, волосы, напоминающие сплющенное перекати-поле. Она держала в руках мешок из грубой ткани, в который могли вместиться все восемьдесят фунтов картофеля, и обращалась к людям, проходившим мимо. Один человек остановился и бросил в мешок монетку. Другой покачал головой, пожал плечами и пошарил по карманам, вытащил помятый носовой платок и бросил его в мешок. Она раболепно поблагодарила мужчину, а потом без предупреждения, прервав на середине глубокий поклон, принялась сыпать проклятия в адрес человека, который нырнул в проем вращающейся двери и исчез в безликой массе людей в кафетерии.

Ветер продувал всю станцию, поднимал пыль и нес запах масла и пара. Мимо на манер перекати-поля пролетал газетный лист, и мисс Флис успела его схватить, разгладила, попыталась читать наискосок. Прочитанное, казалось, вполне удовлетворило ее, и она принялась снова и снова складывать лист, пока тот не сложился до размера игральной карты, после чего бросила его в мешок.

– Может быть, здесь ты получишь то, чего заслуживаешь, – прошептал Скизикс.

От этой мысли по спине Джека пробежал холодок. Скизиксу, которого явно встревожил вид мисс Флис, пришедшей к столь печальному концу, собственные слова тоже не очень понравились. Его, казалось, одолевало желание подойти к ней, дать ей что-нибудь.

– Она свихнется еще сильнее, если увидит меня, – сказал он, покачав головой. – Это скорее пойдет ей во вред, чем на пользу.

Джек кивнул. Скорее всего, так оно и было. Однако…

– Но мы ведь не можем так просто уйти, верно?

– Не можем, – согласился Джек. – Может, она нас не узнает.

Он нашел четверть доллара в одном кармане и три пенса в другом. Скизикс оказался богаче – он насчитал в общей сложности восемьдесят семь центов. Они направились к ней, изображая из себя обычных прохожих, и уронили монетки в ее открытый мешок. Она поблагодарила их, назвав по имени, а когда они пошли прочь, кивая, улыбаясь и желая ей беречь себя, она посоветовала Скизиксу не есть слишком много. Потом, словно в ее голове щелкнул переключатель, она начала читать им лекцию о пользе грубой пищи, советуя переходить на лепешки с отрубями, льняное семя, пшеничные проростки, перетертые кости придонных рыб, опилки, голос ее все время срывался на визг, а это давало основания думать, что никто не воспринимает ее всерьез. Впрочем, было ясно, что говорит она главным образом с воображаемой аудиторией, потому что ее взгляд уплыл с двух мальчиков в сторону, и обращалась она с обычной своей бесстрастной неопределенностью к профилям голов, проходящих мимо, а предмет ее лекции уплывал вдаль и терялся, как ландшафт во сне.

Джека пробрала дрожь при виде этой сцены. Скизикс помолчал немного, потом сказал:

– Жаль, что у нас не было больше.

– Но больше у нас не было, – сказал Джек.

– Может быть, мы сможем вернуться. Разве не так работает вся эта система – ты можешь приходить и уходить на солнцеворот, перескакивая в разные времена? Хелен ведь говорила что-то в таком роде, будто твой отец у таксидермиста присутствовал сразу в двух своих сущностях. Это, вероятно, было страшновато.

– Можешь не сомневаться.

– Извини, – сказал Скизикс. Они вдруг оказались на очень длинной лестнице, по которой шли, не уставая и направляясь неизвестно куда. Они помедлили на вершине. Скизикс посмотрел на Джека и покачал головой. – Я думаю, мы облажались, – сказал он.

– Пошли не по той лестнице?

– Нет. Не нужно нам было сюда. Я так жрать хочу – руку себе готов откусить, но хочу я только пончики Поттса.

– Я тебя понимаю. Интересно, Хелен…

– Ты только посмотри! – оборвал его Скизикс, показывая куда-то вперед. Перед ними вдаль тянулся вокзал, наполненный паром и шумом. Там же были кафетерий и уличные торговцы, и все это на расстоянии около полумили, хотя голоса торговцев звучали ясно и близко. Скизикс и Джек снова подошли к ним, оба пришли в ужас от того, что бродят кругами по одному и тому же закольцованному, призрачному вокзалу и не находят ничего в достаточной степени материального, что указывало бы на реальность этого места.

Мисс Флис по-прежнему стояла с распахнутым мешком, обращаясь к неугомонной толпе. Перед ней остановился толстый человек, который, казалось, кидал ей в мешок всякие разности. В нем было что-то до странности знакомое – в том, как он носил одежду, в его манерах. И это было нечто большее, чем мимолетное ощущение.

– На нем мой пиджак, – сказал Скизикс. – Я хотел бы, чтобы он оказался на мне. Он в тысячу раз теплее того, который на мне.

– И твоя шапка, – сказал Джек. – Разве это не твоя? Твоя-твоя, точно. Ты вернулся.

– А ведь и точно моя. – Скизикс поспешил было вперед, но остановился, сделав с полдесятка шагов, вероятно, пораженный пугающей мыслью: вот он идет сам за собой и похлопывает себя по плечу, видит, как сам удивленно поворачивается, а может, и не удивленно, а радостно. Вот как оно должно было быть на самом деле: он должен был знать – разве нет? – что сейчас его похлопают по плечу, и ему следовало принести с собой что-нибудь для розыгрыша: брызгающийся цветок или резиновую змею. Скизикс смотрел, как он сам – толстый человек – опустошает свои карманы, выкладывая их содержимое в мешок мисс Флис, а потом, приподняв перед ней шляпу, спешит прочь в зияющую пасть коридора и исчезает из виду.

– Что бы ты сказал самому себе такого, чего ты уже не знаешь? – спросил Джек.

– Ничего. Впрочем, я бы сказал, что рад своему возвращению. Ты понимаешь, что это значит? Что мы пройдем через все это.

– Ты, по крайней мере, пройдешь. Идем.

И они стали спускаться по ближайшей лестнице, все вниз, и вниз, и вниз, пока сумеречный моргающий свет вокзала не сменился солнечными лучами, приходящими снизу. Им была видна тонкая кромка голубого неба и зеленых деревьев, эта кромка увеличивалась в размерах по мере их спуска по лестнице, образовывала полукруг входа в туннель. Они вышли в лиственную тишину дубовой рощи. Коричневая трава и зеленые папоротники доходили им до плеч, а всевозможные грибы и плесень сидели на лесной подстилке прочно и враждебно, как некие необычные резиновые скульптурки. Эхо далеких паровозных гудков здесь было едва слышно, а один последний долгий призрачный гудок был заглушен уханьем совы, которая поглядывала на них с ветки громадного дерева, поднимавшегося над ними на немыслимую высоту.

Лестницы, ведущие к вокзалу, исчезли, потерялись в тени. За спинами Джека и Скизикса возвышалась темная арка Падшего моста около сада миссис Огливи. Лучи солнца светили им в спины с той стороны, где находились холмы и луга, где – неужели это было вчера? – они дрались с ослепшим Макуилтом и кидали камни в доктора Брауна. Все это, луг, и холмы, и сам мост были неизмеримо громадны, словно находились в земле гигантов. Джек стоял и смотрел, чувствуя, что задыхается. Рубашка на нем была слишком мала, ботинки сжимали его пальцы, как тисками. Одна из пуговиц на его манжете оборвалась и упала в траву.

Воздух вдруг наполнился шорохом множества крыльев. «Бежим!» – крикнул Скизикс, он повернулся и бросился назад к темной арке моста. Джеку не нужно было повторять этот призыв дважды. Сова, здоровенная, как корова, слетела на них с дерева. Они были для нее мышами – ужином. И ужином довольно скудным.

Они бросились в безопасность тени, поспешили спрятаться за грудой перемолотых камней, откуда смотрели за полетом совы, которая прилетела с другой стороны, хлопая по воздуху громадными крыльями.

– Ну и чудище, – сказал Скизикс, стягивая с себя куртку.

– Все дело в нас, – сказал Джек. – Это мы стали крохотными. Именно так оно и работает, ты не забыл?

– Почему ты меня не предупредил? И сколько времени нужно, чтобы вернуться к нормальным размерам?

– Не знаю, – ответил Джек. – Надеюсь, что немного. Несколько часов, прежде чем начнется по-настоящему. Нам уже тесна наша одежка. Мы задохнемся, если не вылезем из нее. Что будем делать?

– Мы где? Дома?

Джек задумался на секунду, пока оба они прислушивались к хлопанью крыльев в воздухе.

– В некотором роде.

– Как ты думаешь, это не сон? Не какое-нибудь видение? Я ничему не верю.

Джек пожал плечами, и тут ему в голову пришла одна мысль.

– Давай найдем доктора Дженсена. Он точно знает.

– Ну, по крайней мере он отнесется к нам сочувственно, – сказал Скизикс.

Течение было неторопливым, а вода – низкой. Все еще стояла осень, но осень сухого года. Они были не совсем дома, что совсем не помогало их поискам доктора Дженсена. Они выглянули из-под моста и пошли, держась тени, обходили большие камни, которые еще вчера могли уместиться у них в карманах. Ветер донес до них звуки голосов, и они выглянули из-за верхушки сплавной лесины и увидели двух детей-гигантов, дети играли на узеньком песчаном берегу, откуда сошла вода. Мальчик играл с цинковым ведерком, загружал в него песок, набирая его двумя руками, потом строил из этого песка башни вдоль борта заякоренной здесь же деревянной лодочки. Девочка, вероятно, его сестренка, укладывала спать на пеньке кукол.

– Чудовища, – выдохнул Скизикс. – Исполины. Кто это? Они не живут в Рио-Делле. В нашем Рио-Делле по крайней мере.

Джек помотал головой.

– Я думаю, это не наш Рио-Делл. – Стоило ему произнести эти слова, как его сердце упало. Он питал надежду, что вернулся домой, хотя и видел все признаки, указывающие на шаткость этой надежды. Но теперь ему пришлось расстаться с ней окончательно.

– Ужас, правда, что дети таких размеров. Мурашки по коже бегут. Представить только, что смотришь на них, когда они едят.

В этот момент раздался голос откуда-то из глубины сада миссис Огливи, или того, что они помнили как сад миссис Огливи. Дети исчезли, припустив бегом по тропинке. Игрушки свои они бросили на берегу.

– Наверно, убежали пообедать, – сказал Скизикс, выползая из укрытия. – Идем.

У них ушло не меньше десяти минут на то, чтобы стянуть одежду с громадных кукол. Чтобы все было по справедливости, они оставили свою одежду у основания пенька. Потом срезали фалинь с игрушечной лодочки, разрезали его пополам карманными ножами. Поверх одежды они положили ножи, амулеты на счастье, предполагая, что дети будут вполне удовлетворены такой заменой. Их отец или кто другой может соорудить для них другую лодочку. А эта все равно не многого стоила, хотя и выглядела довольно хитроумной – с подвижным рулем и матерчатым парусом, правда, от паруса было мало толку, а рулить этой игрушечной лодкой было все равно, что пытаться рулить домом. Им с трудом удавалось вести ее близ берега. Случись что – они могли бы выплыть, с этим особых проблем не предвиделось, если их, конечно, пока они плывут, не сожрет сом. Но на то, чтобы добраться до города пешком, у них ушла бы целая вечность.

Они проплыли под деревьями, облаченные в идиотские кукольные одежды, не зная, то ли быть благодарными за них, то ли нет. Но кукольные одеяния хотя бы не жали, а были настолько для них велики, что чуть ли не сваливались. Они обвязались кусками фалиня, как поясами, потом подняли подолы платьев и подоткнули их под эти пояса-веревки.

– Ты, наверно, чувствуешь себя идиотом в меньшей степени, чем я, – сказал Скизикс, когда они прошли излучину и поплыли дальше мимо зарослей тростника.

– Это ты с чего так решил? – спросил Джек, налегая на руль.

– Помнится, ты говорил, что ты каким-то боком шотландец – твоя мать или что-то в этом роде.

– Это правда. Ну и что с того?

– Твои предки так одевались. Юбки там всякие. А еще они потроха ели, да? А теперь я подхожу к тому моменту, когда готов и потроха жрать. Радость-то какая.

– Посмотри туда, – сказал Джек, показывая рукой. – Ферма. А вон Уиллоуби.

И верно, за домом фермер возился у себя в саду, работал тяпкой.

При виде Уиллоуби Джек немедленно повеселел; они все же попали в их родной городок, в Рио-Делл. Или очень на него похожий городок. Только это был не тот Уиллоуби, который дал ему рекламку луна-парка, этот Уиллоуби был куда старше.

– У него волосы совсем седые, – сказал Джек, неожиданно испытывая чувство одиночества.

Скизикс кивнул.

– Интересно, нет ли тебя на чердаке.

– Я как-то об этом не подумал, – сказал Джек. – Думаю, может, и есть. Интересно, что я делаю. Что, если мы зайдем посмотреть, а меня там нет? Что, если мои книги исчезли и там нет ничего, кроме сена и котов. Что это может означать?

– Ничего. Просто ты живешь где-то в другом месте. Лодка пропускает воду, верно?

Джек согласился – да, пропускает. Но до города оставалось всего каких-то десять минут. Лодка продержится, если они будут сидеть спокойно. Ферма Уиллоуби исчезла из виду, и теперь они снова плыли вдоль леса путем, который напоминал тот, что проделал Джек несколько долгих часов назад. Его поразила беспокойная мысль, что доктор Браун вполне может прятаться где-то здесь поблизости, снова ждет за мастерской таксидермиста, горя желанием свести с ними счеты.

Они сошли на берег у первого из домов, принадлежащих сестрам Уайт, подтянули юбки и пробежали под веревкой для сушки белья, а потом свернули за дом. Пересечение Главной улицы могло для них плохо кончиться, правда, день уже вроде бы клонился к вечеру, и если жизнь здесь не претерпела каких-то таинственных перемен, то на улице не должно было быть ни одной живой души. А после Главной они по проулку могут добраться до дома Дженсена. Это не составит труда, если им не помешают коты, собаки, крысы и птицы.

Они присели на корточках под кустом фуксии и осмотрели улицу. Неподалеку стояла таверна Макуилта, только владел ею уже не Макуилт. Теперь она называлась «У Гувера», а на деревянной вывеске на ее фасаде была изображена супная кастрюля и кружка для эля. По другую сторону улицы на балконе гостиницы играли три мальчика, сбрасывающих на головы рыбаков внизу бумажные вертолеты. На глазах Джека и Скизикса хозяин гостиницы высунул голову в открытое окно рядом с заколоченной гвоздями дверью и приказал мальчишкам убраться с балкона, если они не хотят, чтобы он их оттуда вышвырнул.

Джек улыбнулся Скизиксу и перевязал на себе пояс. Есть вещи, которые не меняются, хотя один бог знал, что это за мальчики. Когда они один за другим спустились с балкона по водосточной трубе и исчезли под пристанью, Скизикс и Джек поспешили через дорогу к заросшей сорняками цветочной клумбе перед пекарней Поттса. Запах засахаренных пончиков замедлил шаг Скизикса. Он схватился за сердце и застонал, потом моргнул с искренним удивлением, увидев вывеску над дверью. «ПЕКАРНЯ СКИЗИКСА», гласила она. «ЛЮБАЯ ВЫПЕЧКА».

– Это жестоко, – сказал Скизикс. – Земля мечты! Я…

– Шшш, посмотри, – сказал Джек. – Посмотри – это там не Элейн Поттс внутри готовит пончики?

Скизикс улыбнулся во весь рот и кивнул.

– Она – настоящее видение, правда? Но большое при сложившихся обстоятельствах. Я хочу один из этих пончиков. Добрая старая Элейн. Она обязательно даст мне один. Раньше всегда давала, правда? Я думаю, она в меня влюблена.

– Уж точно не в Скизикса, который ростом ей по щиколотку, идиот. Она закричит, если нас увидит, можешь не сомневаться. А тебя вырвет, когда ты съешь пончик таких размеров. Помнишь, она как-то украла у отца для тебя дюжину пончиков в глазури, а ты все их съел? Постой!

– А что стоять? Я пойду внутрь за пончиком и за Элейн, я…

– Заткнись! – Джек сунул Скизиксу кулак в ребра и показал пальцем. Там, куда он показывал, в тени ограды в двух домах от них двигался со своей тростью доктор Браун – Алджернон Харбин – размером с крысу. Он был облачен в какое-то тряпье и напоминал гоблина из книжки. Джек и Скизикс припустили за ним, когда он заглядывал за угол дома, и успели вовремя, чтобы увидеть, как он проскользнул в кошачью дверку – панельку на петлях, – за которой в трех нижних досках боковой стены был прорезан ход чуть выше пола задней веранды.

Глава 13

Джек, прищурившись, заглянул под дверь в тусклое помещение громадной кухни. Харбина видно не было, хотя он вполне мог спрятаться где-нибудь за холодильником, или в кладовке, или даже где-нибудь за широкими ножками плиты. Нужно было сразу же броситься за ним, а не выжидать. Скизикс легонько толкнул Джека и нахмурился, охваченный духом приключений. Через мгновение они оба были внутри, пробежав по доскам пола, который вдруг показался им огромным, как игровое поле. Ушки они держали на макушке – не появится ли вдруг откуда ни возьмись то существо, для которого и была предназначена кошачья дверь. Джек на бегу спрашивал себя: а что именно они тут делают? И что здесь делает Харбин, зачем он пробрался сюда через кошачью дверь? Каким-то образом это наверняка было связано с их собственным временем, с их собственным Рио-Деллом. Джек понял, что он цепляется за эту связь, как ни за что другое, словно она есть дорога, связующая два мира, два времени. Кто знал, куда эта связь может вывести их?

Укрывшись наполовину за кухонной табуреткой, Джек немедленно решил, что ему нравятся владельцы этого дома. Ему показалось, что у них есть нюх на правильные вещи. Кое-что он бы изменил, если бы этот дом принадлежал ему, но в целом он ощущал родство с ним, словно ему оказали душевный прием. Стены кухни уходили высоко вверх и были покрыты жизнерадостной белой краской с потолочной границей, очерченной по трафарету красной молочной краской, а сам трафарет имел форму забавных котов ростом с Джека и Скизикса, поставленных один на другого.

Коты навели Джека на мысли о Хелен, которая одобрила бы такой узор, – она своей рукой как-то нарисовала кота на мешке для муки и вручила Джеку, чтобы он мог положить в него свои вещи. Мешок этот, наполненный камушками, бутылочным стеклом и всякими китайскими штучками, лежал под его кроватью на чердаке сарая. По крайней мере, Джек надеялся, что мешок все еще там. Абсолютной уверенности у него теперь не было, когда он думал о том, во что мог превратиться чердак сарая. Но мысли об этом – о чердаке, о мешке для муки, о Хелен – только породили в нем чувство жалости по отношению к самому себе. И потому он заставил себя думать о том, где он находится и чем занят, что было не так просто, поскольку он не имел ни малейшего представления ни об одном, ни о другом.

На плите булькала кастрюля, размеров которой хватало, чтобы они могли в ней поплавать; из кастрюли исходил такой приятный запах, что причинял Скизиксу определенные волнения. Из соседней комнаты доносились голоса, смех и звон бокалов, ритмичное чтение поэзии, переходящее в смех.

За кухней в далекой дали растянулась другая комната, тенистая и мрачная. Джек увидел только, что вдоль стен стояли книжные шкафы, на полках которых книги перемежались со всяким алхимическим хламом, и пакетиками, и связанными в пучки засушенными травами. Из этой комнаты устремлял перед собой взгляд гипсовый бюст свирепой наружности, он был бородат, наполовину освещен солнцем через кухонное окно, на его лице застыла гримаса, а поперек лба проходила трещина, словно кто-то ударил его топором. Часть бородатого подбородка, казалось, была отколота. Эта комната напомнила Джеку медицинский кабинет доктора Дженсена, и ее вид привлекал Джека, он бы с удовольствием в ней покопался, не будь он размером с пальчик.

Рядом со стулом, за которым они спрятались, располагалась кладовка, дверь которой была чуть приоткрыта. Джек и Скизикс подбежали поближе, налегли на нее и общими усилиями приоткрыли побольше, готовясь схватиться с Алджерноном Харбином, если этот негодяй прячется внутри. Не мог он затевать что-либо благое в таком замечательном доме. Он никак не вписывался в эту обстановку. Кладовка оказалась пустой, никто не прятался за полудюжиной громадных стеклянных банок и нескольких корзинок, здоровенных, как кровати. На полу кладовки стояла плоская открытая жестяная банка с печеньем. Скизикс схватил одно двумя руками, копя в себе отвагу, чтобы откусить кусочек. Но печенье имело отвратительный рыбный запах, было грубо-зернистым и явно предназначалось для котов, поэтому он бросил его обратно в банку и пожал плечами.

Дверь они оставили открытой на всякий случай и перешли к другой – распашной двери, ведущей в комнату, из которой доносились разговоры и смех. Прячась за дверью, они в щелочку между нею и коробкой попытались увидеть, что там происходит. Там находились четыре человека – трое мужчин и одна женщина. Около двери, частично закрывавшей его от их глаз, стоял бородатый мужчина, вытаскивая по очереди одну за другой из множества книг, стоявших в книжном шкафу у стены. На пальце правой руки у него было любопытное кольцо, на поверхности которого золотые выпуклости, словно океанские волны, догоняли одна другую.

– Ты представь только: если бы у нас было такое кольцо, – прошептал Скизикс. – Мы бы принесли его домой и продали. Или могли бы по очереди носить его, как корону.

Джек кивнул, слушая Скизикса вполуха.

– А ты посмотри-ка туда! – Скизикс кивнул в сторону кухонного стола, где на разделочной доске, для хранений которой под столешницей был предусмотрен специальный паз, лежала буханка хлеба. Верхушка была оторвана, обнажив мякоть, островерхую и белую, как неровная вершина холма, усыпанная белым снегом.

– В буханке такого размера мог бы жить человек. Он мог бы прогрызаться внутрь, выедать там комнаты, а когда она зачерствела бы, он мог бы пользоваться ею как домом.

Но Джек продолжал смотреть в щелку двери. В этот момент он не питал ни малейшего интереса к домам из черствого хлеба. В дальнем конце комнаты сидел седоволосый, приятный на вид человек в очках, его лицо наполовину было скрыто книгой – явно книгой стихов. Он время от времени поднимал глаза на другого человека приблизительно такого же возраста, если судить по его затылку, второй сидел напротив него, уставившись в шахматную доску с фигурами, и курил трубку.

На стуле у окна сидела сравнительно молодая женщина с волосами цвета воронова крыла. Возможно, это была мать Хелен, если только мать Хелен могла быть красивее дочери. Она сидела в профиль к Джеку, глядя в залитое солнцем окно на задний двор, усаженный розами, и показывала на другую женщину – вероятно, жену одного из шахматистов, – которая подрезала розы и осматривала их.

Джеку вдруг захотелось выйти из укрытия и заявить о себе, как Мальчик-с-пальчик, то есть поклониться с почтительным движением шляпой. Вот только шляпы у него не было, а в одежде куклы он выглядел круглым идиотом. И не успел он подумать об этом, как услышал шорох кошачьей двери. Джек повернулся и увидел громадного серого котяру – тот шел, принюхиваясь и размахивая хвостом, как хищный ящер. Бежать было некуда, разве что оставалось показаться на глаза великанам, но если они со Скизиксом бросятся наутек, кот набросится на них задолго до того, как кто-либо поймет, что происходит, и сможет пресечь убийство. К тому же гиганты вполне могут принять их за мышей и позволить коту их сожрать.

Животное остановилось, наклонило голову и, нацелившись на печенье, запрыгнуло в открытую кладовку. Скизикс оказался проворнее Джека. Он бросился к полуоткрытой двери кладовки, пытаясь ее закрыть и, таким образом, запереть кота внутри, но дверь не поддавалась – она была слишком тяжела для него. Джек тоже бросился на дверь – время для незаметных действий кончилось. Коту, слава богу, казалось все равно, что происходит с дверью. Когда сработала защелка, изнутри раздавался звук хрустящего на кошачьих зубах печенья, словно кот решил воспользоваться моментом, пока открыта жестянка.

Скизикс немедленно вскарабкался на первую из медных ручек полудюжины ящиков под столешницей. Три или четыре ящика были приоткрыты, что облегчало подъем, а вот верхний ящик торчал из пазов на два гигантских дюйма, как нависающая скальная вершина.

Джеку внезапно пришло в голову, что немного хлеба им никак не повредит, и тоже стал подниматься на столешницу следом за Скизиксом, поддержал его, когда тот пустился в обход верхнего ящика, что позволило Скизиксу дотянуться до длинного разреза в торце столешницы, предназначенного для хранения кухонной доски. Оттуда Скизикс подтянул себя вверх и смог встать на кромку стенки открытого ящика, кромка эта имела ширину с хорошую прогулочную дорожку. Оттуда Скизикс перебрался на столешницу, свесившись с которой, протянул руку Джеку, чтобы подтащить его наверх.

Джек повернул голову в сторону пола и при виде такой немыслимой высоты чуть не свалился вниз. Он отодвинулся от края столешницы цвета светлого золота с вкраплениями зеленой паутинки, испещренной трещинками, в которых за долгие годы скопились спрессованные крошки и всякая грязь. Вид в целом был отвратительный, хотя великаны могли и не замечать этого. Они, вероятно, не заметили бы и серо-белый порошок на поверхности. У него был резкий запах плесени, отдаленно напоминавший крысиный яд. Чтобы поддерживать кухню в надлежащей чистоте, требовался инспектор размером с мышь.

Скизикс подошел к буханке и оторвал два куска грубоватой белой мякоти. Он сунул кусочек себе в рот и пожал плечами, адресуя этот жест Джеку и словно говоря: хлеб не так уж плох с учетом всех обстоятельств. За его спиной появилось облако пара из кастрюли на низкой плите. Кот неожиданно завопил и принялся скрести дверь. Великаны наверняка должны были услышать это – они сейчас придут и выпустят кота. Гигантские коты, напомнил себе Джек, легко могут запрыгивать на гигантские столы.

Он огляделся. Если кот выйдет из кладовки и они ему приглянутся, времени спускаться по ящикам у них не будет. Может быть, они смогут спрятаться в сливном отверстии раковины. Перед Джеком за высокими контейнерами для сыпучих продуктов было открыто окно с двумя передвижными створками и без москитной сетки. Джек оставил Скизикса на несколько секунд с хлебом, а сам вскарабкался на подоконник, протиснувшись мимо полудюжины пар солонок и перечниц – смешных собачек, поросят и яйцеголовых человечков, – стоявших группками по обе стороны подоконника. Он приподнял веревочку с гирькой, с помощью которой поднимались створки. Веревочка проходила по внутренней стороне рамы и свешивалась наружу. За окном был ящик для цветов, в котором росли бегонии с колючими, огромными, как простыни, листьями. Выйти в открытое окно, на карниз и спрыгнуть вниз в куст – что ж, если другого выхода не будет, то этот для них не невозможен.

А пока он поест хлеб. Он вдруг ощутил сильное чувство голода. Один бог знал, сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз у доктора Дженсена и спал в последний раз. Да, путешествие по волшебным землям было полно приключений, но ему требовался и какой-нибудь пункт назначения, какая-нибудь цель, а если их не было, то он с таким же успехом мог путешествовать и по собственному миру, в котором ему по меньшей мере не придется в ужасе спасаться бегством от котиков.

Несколько секунд он со своего возвышения среди солонок осматривал кухню. За Скизиксом и буханкой хлеба, в том месте, где край столешницы возвышался над плитой, окутанной паром, торчала поставленная на попа коробка. Он уже видел такие коробки прежде, например, на кухне Уиллоуби, крысиный яд был не редкостью, здесь же коробка стояла на боковине, под конец которой была засунута вилка, словно для придания устойчивости. Это было любопытно. Пока великаны разговаривали и смеялись в соседней комнате, кто-то подсыпал крысиного яда в весело булькающую на огне кастрюлю с супом, или с тушенкой, или бог знает с чем. Кто-то отравил еду.

Джек знал, чьих рук это дело. Он понятия не имел, зачем ему это понадобилось, разве что из природного негодяйства; точно так же не знал он, почему Харбин оставил у всех на виду коробку, к тому же установил ее на попа. Наверное, для человека размером с мышь было нелегко достать эту коробку из шкафа и перенести на стол, а потом подтащить к краю и насыпать яд в кастрюлю. Разумеется, спрятать пустую коробку с вилкой, которую он использовал в качестве рычага, определенно было бы гораздо легче, чем произвести все предыдущие действия.

Джек подозрительно огляделся. Потом, охваченный страхом, он спрыгнул и бросился к Скизиксу, выбил хлеб из руки своего друга.

– Яд! – прошептал он.

– Что?

Джек потащил его за собой по столешнице, они обошли буханку, остановились и уставились на коробку, потом подошли к краю столешницы и, защищая лица от пара, посмотрели вниз. Точно под ними на плите стояла кастрюля с гранулами яда, растворенными в кипящем супе. Сверху до них донесся короткий скрежет и звон. Джек поднял голову, проклиная себя за глупость и, бросившись на Скизикса, оттолкнул его в сторону: керамическое блюдце вылетело из только что открытой двери шкафа на их головы. Поскольку они успели убрать головы с его траектории полета, оно пролетело дальше, ударилось о буханку и со звоном скользнуло по столешнице, уронив их обоих и остановившись на ногах Скизикса. Джек безмолвно молился о том, чтобы шум привлек внимание гигантов, которые громко смеялись, продолжая свою шахматную партию.

Алджернон Харбин смотрел на них сверху и злобно ухмылялся. Он начал расти. Он вернулся раньше их и уже в два раза превосходил их ростом – теперь он был размером с крысу, что вполне позволило ему схватить коробку крысиного яда, забраться в шкаф и спрятаться там. Они прервали его манипуляции с супом, войдя в дом через кошачью дверь. Иначе он бы спрятал коробку, и ничего не подозревающие великаны отравились бы, съев суп.

Харбин выставил перед собой трость и спрыгнул с полки, его драная одежда раздулась вокруг него, и он спланировал прямо в центр буханки. Он спрыгнул с хлеба, саркастичным голосом посоветовал им подождать немного, а сам быстро похромал к открытому ящику и спустился в него.

Джек не собирался ждать. Он помог Скизиксу выбраться из-под блюдца и поспешил к окну. Если гиганты хотели петь смешные песни, когда им в суп подсыпают яд, то это был их выбор. Они со Скизиксом в этом не участвовали. Они могут засунуть послание под дверь, но позднее, когда выберутся отсюда.

Харбин вылез из ящика, держа в руке шампур – таким оружием вполне можно было пронзить индейку размером со слона. Он забрался на столешницу, в три шага перекрыл им отступление к открытому окну и принялся с такой злобой тыкать шампуром, пытаясь попасть в голову Скизиксу, что привел Джека в ужас. Оба мальчика бегом бросились отступать к емкостям с продуктами, благодаря бога за хромоту Харбина. Джек добежал туда первым, проскользнул за стеклянные банки. За ним – Скизикс. Либо Харбин начнет протискиваться следом за ними – а он сейчас для этого был слишком велик, – либо обойдет емкости с другой стороны и отрежет им путь к отступлению. Разглядеть его перемещения за стеклом, припудренным мукой, или за горками сахарного песка, будет непросто, но, с другой стороны, и он не сможет отслеживать их перемещения.

Они выжидали, тяжело дыша и остановившись на полпути между мукой и овсянкой, решали, куда бежать дальше. Харбина нигде не было видно. Джек сделал осторожный шаг назад, и неожиданно там оказался Харбин, который успел обойти емкость с сахаром и теперь набросился на Джека, держа шампур обеими руками. Джек упал и отполз, как краб, назад, в тень банок. Однако банка с сахарным песком неожиданно ударилась о стену, отрезав Джеку путь к бегству. За последней, почти пустой емкостью с рисом показался Харбин, толкнувший эту банку к стене, после чего Джек и Скизикс оказались в маленькой тюремной камере, со всех сторон ограниченной либо емкостями, либо стеной. Теперь они видели Харбина за стеклом – он, хромая, направлялся к плите.

Остановившись рядом с коробкой с крысиным ядом, он принялся молотить по ее бокам, чтобы ни одно зернышко не осталось прилипшим к картону. Потом он обошел коробку и передвинул ее по столешнице мимо емкостей к краю над открытым ящиком, куда и сбросил ее, после чего сам спустился в ящик и на несколько секунд исчез из виду, наверняка задвигая ее в паз для разделочной доски. Он появился и неторопливо, словно у него было все время, какое есть в мире, двинулся по столешнице в их сторону. Великаны тем временем продолжали шутить, смеяться и петь, словно решили уделить этому занятию несколько часов, а пока дошли только до половины. Кот, запертый в кладовке, аккомпанировал хозяевам своим мяуканьем.

– Эй, – сказал Скизикс. – Смотри!

Он просунул колено между тяжелой стеклянной банкой с рисом и стеной и немного увеличил пространство между ними. Скизикс проскользнул в образовавшуюся щель и побежал. Джек понесся следом прямо к вилке, слыша сзади проклятия Харбина. Что-то ударило его в плечо – шампур, брошенный, как копье, вот только это копье перевернулось в воздухе и полетело вперед концом, а не острием, и, ударив Джека, упало на гладкую поверхность столешницы, а с нее соскользнуло на пол за плитой.

Скизикс и Джек вдвоем подняли вилку. Она была тяжелая, но надежная в качестве тарана, они держали ее, стоя с двух концов. Они развернулись и побежали с вилкой на Харбина, а тот пустился к своему ящику, и бежал он, несмотря на свою хромоту, быстрее, чем они. Он прыгнул вниз головой и исчез из виду. Они остановились на краю, ожидая, что он покажется из глубины ящика, но, если бы он появился, то вилка в их руках была бесполезна – они могли разве что уронить ее на него. А бросить ее зубцами вниз они бы не смогли, а потому стояли, крепко держа вилку в руках. Постояв так немного, они решили, что сейчас, когда они могут держать негодяя на расстоянии, момент для отступления самый подходящий.

Они шаг за шагом стали отходить к окну, не выпуская из рук вилку и двигаясь спиной вперед. Джек попал ногой в трещину в столешнице и упал на спину, выпустив из рук свой конец вилки, которая со звоном упала на стол и подпрыгнула. Тяжелая вилка уронила и Скизикса – он упал с криком и дергая ногами, и в этот момент из ящика появился Харбин, таща за собой на цепочке чайное ситечко, потом остановился, устремив испепеляющий взгляд на Скизикса, и принялся раскручивать ситечко на цепочке над головой, словно метательный снаряд. Скизикс, казалось, медлил, он уже почти поднялся на ноги и словно прикидывал, есть ли что-нибудь в крутящемся ситечке такое, что может создать для него серьезные проблемы. Гримаса на лице Харбина придала ему решимости, он вскочил и побежал к подоконнику, на котором уже стоял Джек, готовый помочь ему подняться.

Скизикс подтянулся, грудью он уже уперся в подоконник, оставалось только закинуть ноги. Но ему это не удалось, и он соскользнул на столешницу; тяжело дыша, он оглянулся на Харбина с его дурацким ситечком, а тот сделал еще шаг вперед, и хотя на его лице застыла ухмылка, смотрел он внимательным взглядом. Скизикс ударился о стену ниже подоконника, уворачиваясь от цепи, которая грозила обмотаться вокруг его шеи, и с громким криком резво отступил в сторону контейнеров для пищевых продуктов.

Джек прижался плечом к солонке, керамическому поросенку, оседланному дьяволом. Он сдвинул солонку к краю подоконника и теперь стал ее наклонять. Солонка упала на столешницу в тысяче миль от того места, где Харбин снова раскручивал свой снаряд, в очередной раз собираясь разделаться со Скизиксом и поглядывая через плечо в сторону открытого ящика, словно прикидывая, что бы такое ему раскрутить еще – то ли ручку в форме кукурузного початка, то ли нож для чистки картофеля, то ли ложку для меда. Джек сбросил еще одну солонку, потом еще – они громко падали на столешницу. Он кричал и визжал, затем наклонился над цветочным ящиком и ухватил камушек, который размером подходил к его руке.

Харбин повернулся в ярости и швырнул ситечко в ноги Джека, обвив их цепочкой, и одним рывком уронил его на подоконник и подтащил к карнизу. Джек несколько раз перекатился через себя и сел, не выпуская из руки камень, который кинул в голову одержимого убийством Харбина.

Скизикс выскользнул из-за банки, подбежал к негодяю со спины, сшиб его с ног так, что тот упал лицом на пол, потом запрыгнул на него, а с него уже на подоконник. Он чуть было не сорвался вниз, но Джек ухватил его за кукольную одежду и потащил к окну, цветочному ящику и открытому пространству заднего двора, заросшего травой. Он освободился от цепочки, ударом ноги послал ситечко в голову Харбина, а потом бросил следом еще и солонку.

Из соседней комнаты донеслось шарканье ног, крик, звук упавшей на пол книги. Джек и Скизикс замерли на подоконнике. Потом мужской голос прокричал:

– Как я и говорил! Это я!

Потом раздался женский голос:

– Поспеши!

– Выпустите чертова кота! – прокричал еще кто-то, может быть, один из шахматистов, который наконец услышал вопли кота и каким-то образом оценил его прискорбное положение.

В открытую дверь вошел бородатый великан, его тело возвышалось над столом, и смотреть на него было страшно. Волосы в его аккуратно (видимо, с точки зрения самого гиганта) подстриженной бороде закрывали его лицо, как лесной подлесок землю. Нос его был громаден, зубы – острые и широкие, как щитовая дверь, выкрашенная белой краской. Он сжимал в зубах курительную трубку, чашка которой была размером с таз и светилась, как печная топка, выгоревший табак поднимался над чашкой, как туман над камышовым болотом.

Великан протянул руку и ухватил Алджернона Харбина, который в ужасе вскрикнул и принялся сыпать проклятиями. Потом бородач опустил сопротивляющегося негодяя на дощатый пол, рывком поднял руку, потряс ею – Харбин явно его укусил. Он протянул руку и открыл дверь кладовки; ему пришлось отойти в сторону, когда оттуда выпрыгнул кот чуть не прямо на спину Харбина. Кот зашипел и ударил Харбина лапой, словно знал, что это существо на полу непременно нужно сбить с ног, потому что оно хуже крысы. Потом под пронзительный визг, рычание и жуткий хруст, заставивший Джека и Скизикса отвернуться, кот понес в зубах свою добычу наружу через кошачью дверь, слабеющие визги Харбина удалялись в направлении далеких кустов.

Великан с мрачным выражением на лице повернулся к плите. Скизикс толкнул Джека локтем и нарочито подмигнул ему, он стоял совершенно неподвижно, и на лице его играла жестокая пучеглазая ухмылка. Джек сделал то же самое, готовый в любое мгновение припустить к цветочному ящику.

– Сегодня поедим у Гувера! – крикнул великан. – Как я и говорил.

Громовые раскаты его голоса чуть не сбили Джека и Скизикса с ног. Гигант вдруг вытащил трубку изо рта и вытряс пепел в суп. Потом он выключил газ и пошел было прочь из кухни, но остановился, еще больше вытащил ящик из стола, достал оттуда пустую коробку из-под крысиного яда, покачал головой и поставил ее на стол.

– Суп можно вылить, – сказал он, потом шагнул к двери, но развернулся и посмотрел прямо на окно. Джек чуть было не выпрыгнул наружу. Великан скрутил кольцо с пальца, усмехнулся, глядя в их сторону, и подбросил его так, чтобы оно крутилось в воздухе, потом поймал, хмыкнул и вернул кольцо на палец, после чего развернулся и пошел прочь.

Джек и Скизикс спустились в кусты под окном, побежали по скошенному газону, поднырнули под калитку, и только после этого у них возникло желание поговорить. Вскоре они снова оказались на Главной улице, откуда увидели гавань. Внезапно мир гигантов предстал перед ними миллионом опасностей. Жук-щитник размером с собачий глаз смотрел на них из сточной канавы. Ястреб-перепелятник спланировал вниз, чтобы посмотреть на них, а потом вернулся в свои заоблачные высоты. Они слышали шуршащие мягкие шаги какого-то существа, вероятно, кота, двигавшегося за деревянной оградой, из-под которой они только что появились, эта ограда поднималась над ними, как стена каньона. Кот мог преодолеть ее в одно мгновение.

– Бежим, – сказал Скизикс и бросился на дорогу, свернув по ней в сторону гостиницы.

– Почему? – прокричал Джек, побежав следом через улицу и в тень.

– А почему нет? Давай спрячемся, пока во всем не разберемся. Пока не начнем расти. Доктор Дженсен подождет, пока не станет безопаснее. Он никуда не торопится.

Они обошли гостиницу, спустились по каменным ступенькам к бухте, потом, тяжело дыша, спрятались за грудой деревянных ящиков. Скизикс ухмыльнулся, явно гордясь собой.

– Он решил, что мы – солонки.

– Что? – переспросил Джек. – Кто решил?

– Да этот монстр, после того как натравил кота на Харбина. Хотя тот это заслужил. Главную роль сыграло то, что мы стояли там, замерев, это нас и спасло. Я был солью – потолще, а ты был перцем.

Джек закатил глаза.

– Конечно, – сказал он. – А что это была за фигня с кольцом?

Скизикс отрицательно покачал головой.

– Хоть убей – не знаю. И что там делал Харбин – травил ни в чем не виновных людей? Гигант, вероятно, знал, кто он такой. Ты видел, как он вытряхнул свою трубку в суп, будто для него это обычное дело, он словно приправу туда добавил? Мы в этих делах ни бе ни ме, вот что я думаю. Мы вляпались во что-то, к чему не имеем никакого отношения. Впрочем, оно и к лучшему; и гигант пришел, когда начался весь этот шум и возня. Иначе они наелись бы супу и теперь лежали мертвые в кроватях.

– Как, по-твоему, сколько времени провел здесь Харбин?

– Не знаю, – ответил Скизикс, пожав плечами и поглядывая в щели в ящиках. – Наверно, часа два-три. Насколько я понимаю, мы уже очень скоро должны начать расти. А когда мы вырастем, нам нужно будет обзавестись одеждой, иначе у нас начнутся неприятности. В таких обстоятельствах я буду держаться подальше от того места, где находится Элейн Поттс.

– Нам нужно вернуться к реке. Мы могли бы утащить какую-нибудь одежду у сестер Уайт, пока она сушится на улице. Нам не нужно быть выше, чем Харбин, чтобы сдернуть с прищепок на веревке две пары штанов. А украв штаны, мы могли бы спрятаться где-нибудь поблизости в кустах и ждать.

– Идем. Нам здесь нечего делать, разве что головы ломать об эти ящики.

Они потихоньку выбрались из-за ящиков и тут же столкнулись с крысой, которая что-то вынюхивала в тех же ящиках. Крыса была огромная – жирная, с короткой лоснящейся шерстью и хвостом длиной в фут. Ее верхняя губа дрогнула, обнажив зубы, которыми она без труда могла отгрызть Джеку руку. Мальчики медленно отошли назад. Крыса из любопытства принюхалась к оставленному ими обонятельному следу.

– Давай вниз по спуску, – прошептал Джек. – Она побоится подойти к мужику, который удит там рыбу.

Скизикс кивнул, и сделал он это, главным образом, потому, что они стояли спиной к широкому спуску для подачи ящиков наверх от того места, к которому подходили лодки, и иного выбора у них просто не было. Впрочем, идея была довольно разумна или по крайней мере казалась таковой, пока им не стало ясно, что крысе совершенно все равно, удит кто-то рыбу в конце спуска или нет; она последовала вниз за ними, крутя хвостом – явный знак того, что она готовится к прыжку.

– Вот уж кто пьян в стельку, – сказал Скизикс.

– Крыса? – спросил Джек, удивленный таким заявлением.

– Рыболов. Он нам не поможет. Ты посмотри на него – он сейчас туфлю уронит, она у него на одних пальцах висит. Он воняет. Крысе это известно. Этот мужик, вероятно, тут завсегдатай. А за бродяжничество они его не могут привлечь, пока у него в руках удочка.

Джек огляделся в поисках какого-нибудь оружия: палки, осколка стекла, чего угодно. Всю территорию здесь словно вымели, словно заранее прислали сюда уборщика, чтобы на улице не осталось никакого мусора, который может побудить к насилию человека размером с мышь. Но кое-что он все же нашел: рыболовный крючок, ржавый и старый, с отломанной головкой. Джек бросился к этому крючку, поднял его и помахал им над головой, чтобы устрашить крысу, смотревшую прямо на них своими невероятно карими глазами, которые вовсе не замечали крючка или пренебрегали им. В любом случае оружие это было совершенно бесполезно.

Джек наткнулся на что-то категорически неприступное. Оказалось, что это спина уснувшего рыбака. Скизикс ударил по ней двумя кулаками, но это не произвело на спящего никакого впечатления. Крыса потихоньку продвигалась вперед. Джек подошел к рыбаку сбоку, закрыл глаза и вонзил крючок через рубашку на нем в жировую складку, торчавшую над поясом. Рыбак мгновенно проснулся, вскрикнул, уронил туфлю в воду, взмахнул удочкой в безумной пляске испуга и боли.

Крыса мигом исчезла. Только что была здесь, и вот ее уже нет. Она спряталась где-то между ящиков. Рыбак увидел Джека и Скизикса и тут же попытался их растоптать. «Крысы!» – крикнул он (и это его наблюдение было верно десятью секундами ранее), его шатало туда-сюда, он визжал от ярости, когда босой ногой наступил на камень, пытаясь растоптать Скизикса, бросившегося к воде.

– Прыгай! – прокричал Джек, и сам в этот момент оттолкнулся ногами от узенькой, выложенной камнем кромки в конце спуска. Он приземлился в упавшую в воду туфлю, а Скизикс следом упал прямо на Джека. На мгновение туфля опасно накренилась, качнувшись из-за небольшой волны, отправившей ее в сторону лодок, заякоренных в гавани.

Рыбак бесился на берегу, прыгая на одной ноге. Кончиком своей удочки он дотянулся до уплывающей туфли, ударил по ней, пытаясь перевернуть, но отливная волна уже подхватила туфлю, а его вмешательство лишь отбросило ее еще дальше. Тогда он попытался, закинув свою удочку, подцепить туфлю на крючок и вытащить на берег. Тяжелый крючок пролетел мимо, вынудив Скизикса и Джека забиться в носок туфли. Рыбак не оставлял попыток, и наконец ему повезло: крючок все-таки зацепился за шнурок. Туфля дернулась и заскользила по поверхности воды к берегу. Джек бросился к месту зацепа и принялся вытаскивать крючок из шнурка, жалея при этом, что потерял свой перочинный нож. Когда туфля преодолела половину расстояния, отделявшего ее от берега, Джеку удалось вытащить крючок из шнура и бросить его в воду. Отливная волна тут же снова подхватила их, а рыбак принялся колотить удочкой по воде, его обуяла ярость, которая мешала ему забросить удочку снова. Через несколько секунд туфля отплыла на безопасное расстояние и уже была потеряна для своего владельца навсегда, и рыбак тоже понял это. Он стоял, прижав руки к бедрам, и смотрел, как его туфля плывет в открытый океан.

Человек в помятом цилиндре спешным шагом сошел вниз по спуску к рыбаку, спросил, почему тот кричит, и рыбак, отчаянно жестикулируя, рассказал ему про двух маленьких человечков, которые напали на него, пока он спал, украли его туфлю, а теперь плывут из гавани в океан. Человек в цилиндре задумчиво покачал головой и пошел вверх по спуску, остановился наверху, чтобы сказать что-то, но не сказал – видимо, не смог найти слов. Он пошел по Главной улице, оставив рыбака на берегу удивленно чесать голову.

* * *

Отливная волна быстро уносила их, направляясь к горловине гавани мимо мыса, чтобы влиться в юго-западный морской вал и исчезнуть в бескрайности Тихого океана. Солнце сползало к горизонту, поднимался туман, тянувшийся огромной серой стеной, уходящей на полмили в море. Джек и Скизикс сидели, дрожа, глядя, как уплывает назад земля, и радовались спокойному морю. Вот бухта, вот высокий берег и спуск к воде, переливающейся на заходящем солнце, спокойный простор Угрёвой реки. С земли дул на удивление теплый ветерок, быстро остывающий над водой. Когда наступит вечер, кукольные одежки их не согреют. Они могли бы перебраться внутрь туфли, чтобы спрятаться от ветра, но им все еще приходилось сидеть на пропитанной влагой коже над каблуком. А если ветерок посвежеет, их путешествие, конечно, закончится. Туфля не выдержит волнения.

– А луна-парка-то нет, – внезапно сказал Скизикс, показывая рукой на высокий утес.

– Ты прав. Но солнцеворот еще не закончился, иначе мы бы сюда не вернулись. – Он смотрел на крутой обрыв берега, дивясь невообразимой высоте скал и только теперь осознавая, что он никогда прежде не видел берега с моря, как сейчас. – У нас с тобой прямо как путешествие доктора Дженсена, да?

– Хотелось бы мне, чтобы оно так же кончилось, – сказал Скизикс. – Ведь доктора прибило к берегу, а нас несет все дальше от берега в туман. Ты же понимаешь, что должно случиться? В любую минуту.

Это уже начало происходить. Джек перевязал свой пояс посвободнее. Они уже росли. Туфля была отличным плавательным средством для мышей и сносной гребной лодкой для крыс, но для, скажем, опоссума она, как и таз, вряд ли бы подошла.

– До берега чертовски далеко, да? Даже если бы у нас был нормальный рост.

– Я слишком устал – и фута не проплыву, – сказал Скизикс. – А ты представь, что такое плыть по океану во время солнцеворота. Когда каждая сардина размером с акулу.

– Не говори об акулах, – сказал Джек. – Я не хочу о них думать.

Туфля лениво покачивалась на волнах, озаряемых закатным солнцем. Они одновременно погрузились в клубящийся туман и в темноту. Ветер, холодный и сырой, сменил направление и теперь дул с юга вдоль берега. Они забрались в укрытую часть туфли, легли головами к ступне, чтобы иметь возможность побыстрее выскочить, если возникнет такая нужда. Но они, конечно, проснутся задолго до того, как потеряют сознание в ботинке. Понимая, что они ничего не могут поделать с неизбежностью, и изнемогая от усталости настолько, что им уже было не до беспокойства о том, что так или иначе случится независимо от них, они расслабили на себе пояса и погрузились в молчание. Пока их не сморил ознобный сон, они только слушали всплески волны, ударявшей по бортам их суденышка, и смотрели, как туманный вечер переходит в туманную ночь.

Глава 14

Хелен даже охнула, настолько внезапно оказалась она одна в маленькой вагонетке, которая со свистом неслась в причудливую темноту. На мгновение она даже подумала, что Джек и Скизикс вылетели из вагонетки, или кто-то выхватил их оттуда, или их вообще не было с ней, а она заснула и сейчас проснется, но это заблуждение мгновенно оставило ее. И она тут же поняла. Они отправились на другую сторону без нее. Они слишком долго медлили с эликсиром в бутылочке. Какая-то ее часть почувствовала облегчение, но только на секунду. Если бы она находилась где-то в другом месте – скажем, на чердаке или у доктора Дженсена, – а не неслась сквозь эту черноту луна-парка, ее облегчение было бы сильнее.

Она передвинулась в середину вагонетки, где прежде сидел Джек, но тут же вернулась на свое первоначальное место. Крайнее место в вагонетке давало ей ощущение какой-то безопасности. Это распространялось на все: она всегда предпочитала держаться края тротуара, а не середины, садиться с краю дивана, а не в его середине. Может быть, это объяснялось тем, что так она сможет в случае опасности быстрее выскочить, а может быть, сидя в центре чего-либо, она острее чувствовала свое одиночество.

Колеса постукивали, слабый затхлый ветерок шевелил ее волосы, паутина время от времени щекотала лицо. Когда исчезли Джек и Скизикс, ей показалось, что она услышала доносящийся издалека звук движущегося поезда, а еще она ощутила в воздухе запах соли, смолы, мидий и рачков, налипших на доски пристани. Теперь осталась только тишина, темень, затхлый воздух, как в подвале, и свет, слабый и далекий, но быстро надвигающийся на нее по коридору.

Она ухватилась за металлический крепеж у коленей и прикусила губу. Вагонетка врезалась в круг света, и она увидела сидящего там на кухонной табуретке и гладящего какой-то мех (Хелен показалось, что дохлого кота) Пиблса, который ухмылялся, глядя на нее. Она зажмурила глаза и промчалась мимо в приятную темноту. Откуда-то спереди до нее донесся громкий смех, потом звук топора, ударяющего о колоду, а потом крик, захлебнувшийся немотой. Потом в ускоренном темпе зазвучала и резко смолкла музыка. Раздался стук двери. «Хелен!», – прошептал голос откуда-то из глубин темноты.

Ее кинуло сначала в одну, потом в другую сторону, когда вагонетка сделала S-образную петлю, повторяя форму путей. Включился свет, и она увидела, что вагонетка мчится на стену, выкрашенную в цвет луна-парка, посредине стены располагалась топка, в которой пылало пламя. Дергающиеся скелеты подкидывали в дверцу выбеленные кости, и перед тем как она пригнула голову и съежилась в предвидении неизбежного удара о стену, ее окутал вырвавшийся с шипением пар, имевший отвратительный запах сгоревших костей.

Потом вагонетка выехала оттуда, и она увидела, что луна-парк пуст и почти погружен в темноту. Ее внезапно стали одолевать сон и усталость. Она была готова улечься на сиденье и закрыть глаза. А причина ее нынешнего состояния заключалась в том, что ее опустошили возбуждение, связанное с солнцеворотом, слишком долгий день, шок, связанный с исчезновением Джека, и ее одиночество. И опять она увидела медленно открывающуюся дверь – черный туннель, в который она падала, словно в колодец, к мягкому, окутанному паром центру земли.

* * *

Вслед за Хелен под стук колес сразу же появился Пиблс в своей вагонетке. Он сосал палец, очарованный ощущением собственной упругой кожи. Немота из его пальца распространялась по всей руке, как и предупреждал доктор Браун. Но как только луна-парк покончит с Хелен, эта немота пройдет. Он улыбнулся, подумав об этом. Ему нравилась идея жить за счет людей вроде Хелен. От Ланца он не получил, так сказать, никакого удовольствия. Хелен была его первая.

Он ловко разобрался с мисс Флис, уж слишком она его утомляла. Она стояла ниже его, все время причитала, раздражала, выглядела как пугало, все время воспитывала. Солнцеворотный пирог сделал свое дело. Перед тем как отправиться на другую сторону, она окостенела, смотрела безумным взглядом. Жаль, что у него не было возможности разобраться с Джеком и Скизиксом, но он достанет их через Хелен. И он, конечно, вернется. И тогда они узнают, что почем – все они. Единственное, о чем он серьезно сожалел, так это о том, что ему приходится разделять владение луна-парком с Макуилтом. Но он уладит и это. Партнеры ему ни к чему.

У него никогда прежде не возникало искушения отправиться на ту сторону. Один мир ничем не отличался от другого, и все они были в равной мере отвратительны. А он хотел властвовать, а еще избавиться от людей, которые стояли на его пути к власти, которые глумились над ним, игнорировали и пытались спасти его от него самого. Теперь эта власть принадлежала ему – власть над жизнью и смертью. Единственным хозяином, которому он служил, был сам луна-парк. И этот хозяин не имел языка, а требовалось ему то же, что требовалось и Пиблсу, то, что он искал день за днем.

Он наслаждался темнотой поездки. Он чувствовал что-то в воздухе, какое-то электричество, словно перед горячим ветром. Оно витало над ним, испытывало его, вело за ним наблюдение. Но он в некотором роде был его частью и мог его игнорировать. Хелен не могла. Или по меньшей мере ей это не дозволялось. Выбора у нее не было. Она принадлежала им.

Появлялись и исчезали нарисованные скелеты и обезглавленные люди. Вокруг него отовсюду поднимался пар. На мгновение его обуяла необъяснимая уверенность в том, что это туман, а не пар, что он занимает огромное открытое и разрушающееся где-то здание, которое крошится на куски вокруг него, на полах слой термитной пыли по щиколотку, морской ветер свистит в зазорах сайдинга из вагонки. Но он воспринимал все это как нечто надлежащее, как дом. Потом он вернулся в свою вагонетку, мчавшуюся по темному коридору. Он услышал крик Хелен из вагонетки впереди и рассмеялся, воображая ее ужас и отчасти сожалея, что длиться это будет недолго.

Перед тем как отправиться на юг, он пообещал себе, что сожжет дом мисс Флис, после того как покончит с Хелен. Огонь, может быть, и не убьет старуху, которая повадилась являться на чердак, но уничтожит все следы тех вещей, которыми она владела, лишит ее основания являться вообще куда бы то ни было. Он улыбался, с грохотом мчась в своей вагонетке и воображая, как горит дом. Он сожжет и дом Дженсена. Этой ночью ему предстоит немало дел, а завтра он исчезнет, переберется в такие дали, где искать его никому и в голову не придет.

* * *

Джек и Скизикс очнулись на берегу. Джек проснулся первым, не понимая, сколько же он проспал. За прибрежными холмами вставала луна, и сквозь ночной ландшафт проникал лишь слабый бледно-желтый свет, делавший видимыми лишь очертания местности. По их ощущениям, сейчас приблизительно была полночь. Они находились на берегу бухты, вероятно, их принесло назад, как в свое время доктора Дженсена. Мокрые кукольные одеяния свободно висели на них, как в первую минуту, когда они только их надели. Они, вероятно, растянулись от обилия влаги в воздухе. Они не отваживались надеяться, что этому найдется какое-нибудь другое объяснение.

Никаких признаков тумана не осталось даже над водой, впрочем, темнота могла их скрывать. Прилив сошел, обнажив скалистые рифы и оставив после себя приливные заводи, неясные и темные, неподвижная вода в них была едва видна в слабом сиянии, проливаемом невидимой луной.

Что-то двигалось по воде бухты в направлении мыса – что-то крупное, потрескивающее и хлюпающее. Рука в лохмотьях махала из воды, освещенная луной клешня держала что-то, может быть, рыбу длиной с ногу Джека. Они вернулись в мир монстров. И вот имели перед собой доказательство этому: краб-отшельник размером с дом: на спине краба – громадный завиток улитки тегула фунебралис. Они нигде не могли чувствовать себя в безопасности. Странно, что они не выросли. Харбин вот вырос. Если бы он был жив, то теперь вырос бы достаточно, чтобы ходить по улице. Он не боялся бы котов, или крабов, или крыс размером с быка. На берегу было опасно. Они могли приглянуться крабу в той же мере, что и рыбе.

Скизикс еще не проснулся. Джек не хотел его будить, хотя и знал, что должен это сделать. На язык Скизикс был смел, авантюрен, но он упадет духом, узнав, что они на том же месте, по-прежнему в том мире, в котором можно столкнуться с другим Скизиксом, с тем Скизиксом, который, возможно, уже добился руки Элейн Поттс, в том мире, где случайный краб-отшельник может сожрать их обоих, перед тем как отправиться на покой.

Он тронул Скизикса ногой, разглядывая напитавшуюся водой туфлю и недоумевая. Что-то пошло не так. Они заснули с мыслью о том, что за ночь вырастут из этой туфли, что их увеличившийся вес начнет затоплять ее и им придется плыть по открытому океану, затянутому туманом. А теперь ему казалось, что туфля даже стала больше, чем в тот момент, когда они впервые запрыгнули в нее. Влага определенно не могла растянуть и то, и другое – туфлю и их одежду.

Волна накатила на берег, подхватила туфлю, развернула боком и унесла еще дальше от воды. В тот момент, когда луна осветила холмы, залив побережье серебром, на носок туфли уселась морская чайка. Джек несколько секунд смотрел на птицу, потом удивленно моргнул. Она не была монстром, как краб-отшельник или сова в дубовом леске. Это была обычная чайка. Ей пришлось бы усесться на его предплечье, чтобы заглянуть ему в глаза. Он развернулся и снова посмотрел на берег. Может быть, краб был фикцией, иллюзией, тенью, игрой лунного света и тьмы. Но нет. Он никуда не делся – этот краб, пощелкивая, перебирался через камни, двигаясь в их сторону. Казалось, они приплыли в какую-то необычную разновидность мира, которая была наполовину монструозной, а наполовину нормальной. Но времени поразмышлять об этом у них не было.

– Эй! – прокричал Джек, снова толкая Скизикса ногой. Он перекинулся через бортик туфли на песок берега. Чайка вспорхнула в воздух, описала круг, потом приземлилась на берег чуть в стороне. Скизикс проснулся, оглядываясь по сторонам заспанными глазами. Джек помахал рукой перед его лицом. – Скорее! Тут гигантский краб!

Скизикс недоуменно моргал несколько секунд, глядя на него, вероятно, забыв, что такие вещи, как гигантский краб, вполне возможны. Но тут он вспомнил.

Он повернулся, посмотрел в ту сторону берега, где по мелководью двигался краб, который пока не видел их, но непременно скоро заметит. Скизикс перевалился через борт туфли и побежал вместе с Джеком вверх по склону в пещеру с видом на берег. Джек задел головой потолок из песчаника. Этот факт тут же поразил их обоих. Это был краб доктора Дженсена, выбравшийся наконец из моря – последний мигрант солнцеворота. Чайка, бухта, пещера, в которой они тряслись от холода, – все это было таким, каким оно и должно быть. Наконец-то они вернулись домой.

– Хелен, – сказал он. – Что с Хелен?

Скизикс покачал головой.

– Мы знаем, где мы, но не знаем, когда. Давай сматываться отсюда, пока не замерзли.

– Нам нужна одежда.

Скизикс ухмыльнулся, кивнул и выбрался из пещеры, потом заскользил по склону, поглядывая на зеленого краба, который неторопливо передвигался по волнам. Скизикс поспешил к камням под мостками. Камни были высокими и сухими, последний прилив был слабоват и не накрыл их.

– Ты что собираешься делать? – спросил Джек, догнав его.

– Здесь мы спрятали одежду для Лэнгли. Ты можешь взять номер пять, если хочешь. А я возьму третью. Рубашку Хелен порвала, но она все равно лучше кукольной одежки. Впрочем, одежка будет тесная, потому что Джеймс Лэнгли был ужасно худ, насколько я понимаю.

Джек вытащил камни из туфель, посмотрел на клочок бумажки.

– А где четвертая? – спросил он.

– Четвертую забрал твой отец, когда вернулся на эту сторону. Если Лэнгли появится, то его будет ждать разочарование. Придется ему связать себе штаны из водорослей. Идем.

Они двинулись вверх по прибрежной дороге, срезали путь по лугу в направлении утеса, и тут услышали звуки каллиопы, которые заглушали плеск океана. Низкий гулкий звук, казалось, заполнял воздух, растягивал его, словно пройдя сквозь землю и камень на лугу. Они остановились на миг, чтобы оглянуться, увидеть, не преследует ли их в лунном свете краб. Он, казалось, наконец заметил их, но идея выйти из воды и подняться по склону вдогонку за ними явно не прельщала его, а потому он передвигался без спешки.

Луна-парк изумлял своими огнями, хотя аттракционы смолкли и пустовали – все, кроме Жабы. Джек и Скизикс слышали постукивание вагонеток, громкий смех, прерывистые визги и нездешнее уханье. Джек шел впереди, Скизикс бежал следом с напряженным выражением на лице, которое, казалось, говорило, что он наконец готов сразиться с кем угодно, если это потребует ситуация.

Джек видел впереди ульевую печь с открытой дверцей, внутри бушевал ревущий огонь, отверстие двери напоминало арочные врата спуска в ад. Печь обслуживали два человека с волосами, похожими на заросли сорняка. Один из них подбрасывал поленья, другой подкидывал лопатой уголь, оба они нагибались за топливом и закидывали его в топку, как заводные игрушки, причем в таком темпе, что в топке не должно было оставаться места для новых порций. В ночном воздухе стояли грохот и шипение, звуки ритмичные и неторопливые, как паровое сердце, – бум, бум, бум доносились от берега, – звуки с каждым ударом становились громче, словно печь грозила взорваться вместе с двигателем, который она приводила в движение. Из погруженного в темноту центра неподвижной карусели доносились вздохи и стоны каллиопы.

Один из двух мужчин ухватился за металлический рычаг, выходящий из боковины печи и сияющий в свете пламени, и сразу же из верха механического устройства, закрепленного на выпуклых кирпичах, вырвался пар, сопровождаемый усиливающимся визгом. Громкое биение массивного сердца перешло в устойчивую пульсацию. Сияние освещенного луна-парка померкло, словно не масло сгорало в лампах, а они приводились в действие паром.

Джек, приближаясь к фанерной арке над грунтовой дорогой, пересекающей луг на плато, перешел на осторожный шаг. Скизикс пыхтел следом. Входить в такую дверь под аркой казалось дикой глупостью – они же пришли сюда не ради удовольствия. Но выбора у них не было, на открытом лугу нигде не спрячешься. Казалось, что фанерные стены, уходящие вдаль по обе стороны, чуть ли не мерцают, но это мерцание никак не было связано с лампами, освещавшими луна-парк, и горящими факелами, расставленными без всякого порядка на лугу.

Цвета крикливых одеяний клоунов, демонов и обезьян, украшавших плакаты на стенах, казалось, сменяются, становятся более насыщенными. В тех местах, где только что ничего не было, начали вдруг появляться лица – они смотрели из-за катающихся на велосипедах карликов, наполовину закрытые странными неясными буквами, – но это были не лица акробатов, силачей и толстых женщин, а вглядывающиеся в тебя лица незнакомцев с пустыми глазами, потерянные под слоями бесчисленных постеров, приклеенных к стене за бессчетное число лет.

Призрачные лица обретали бóльшую четкость, потому что краска медленно становилась ярче. Морщины горя и страха на их лицах, страдающих от одиночества, становились все глубже, пока смещение и мерцание не переходили в беспокойное движение того, что, по-видимому, являло собой тысячу плененных душ, беспорядочно блуждающих в процессии, поднявшейся из невероятных глубин за раскрашенным арочным фасадом. Фанера и плакаты стали чуть ли не прозрачными, а потому за ними, сквозь них можно было разглядеть медленно вращающееся колесо обозрения, пламя открытой печи, темную распашную дверь Летающей Жабы.

Джек и Скизикс остановились и смотрели на лица, пока одновременно, в один миг, не поняли, что среди призраков, на которых они смотрят, есть и Ланц, его лицо витало на переднем плане и выглядело изможденным и усталым. И что-то словно материализовывалось рядом с ним – бледный витающий дух, напоминающий пыль, вытряхиваемую из коврика. Джек и Скизикс запрыгнули в арку, оказались по другую сторону стены и побежали, оба они не сомневались в том, чье лицо обретало четкость.

Ныряя за ряды палаток, они снова услышали пощелкивание, издаваемое крабом, и Джек оглянулся еще раз, в последний, и увидел его – краб как раз проходил через арку, потускневшие пастельные цвета его усыпанной наростами раковины сияли в свете ламп. Хотя он пугал своими размерами и внешним видом, ничего несообразного в нем не чувствовалось, словно громадный краб-отшельник был одним из привычных аттракционов луна-парка. Парни скрылись в тени. Сейчас было неподходящее время для того, чтобы оставаться на свету. И в то же время, если они промедлят…

Чья-то рука ухватила Джека за плечо. Он удивленно вскрикнул и попытался вывернуться резким движением тела, уверенный, что это доктор Браун, спасшийся от кота. Но оказалось, что это был Макуилт. Он усмехался, неторопливо облизывая губы. Веко его правого глаза дернулось, когда он нагнулся вперед и сомкнул пальцы своей тонкой и костлявой руки на щиколотке Джека. В другой руке он держал нож, тонкое лезвие которого было схвачено ржавчиной.

Скизикс тараном бросился на Макуилта сбоку, отчего тот сморщился, как промокшее пугало, и упал на него у стены палатки. Джек вскочил на ноги и наступил Макуилту на запястье, чтобы ослабить его хватку и выбить нож из руки. Хозяин таверны сел и быстро развернулся, закинул назад голову, широко раскрыл глаза, потом ухватил Джека за ногу, занес руку с ножом за голову, собираясь вспороть живот Джека, но Скизикс к этому времени уже успел подняться и обрушился на Макуилта сзади, отчего удар не получился, нож застрял в свитере Джека – точнее сказать, в свитере Джеймса Лэнгли – и выскользнул из руки Макуилта. Раздался крик – крик Хелен – и Джек снова побежал, бросился между палатками, ощущая своим телом удары ножа, запутавшегося в его свитере. Джек вырвал нож из материи, с отвращением выбросил его. В тот же миг он услышал проклятия Макуилта, которые вдруг прервались на полуслове, перешли в хрип, какой издает человек, получивший удар в солнечное сплетение.

Джек посмотрел через плечо и увидел Скизикса – тот выбежал из-за угла палатки. Впереди виднелась Летающая Жаба. Из-под ее наклонных сторон поднимался пар, вихрился в освещенной лампами ночи, напоминая собой корчащихся демонов. Пар и жар топки – те же двое существ (то ли людей, то ли механизмов) продолжали подбрасывать в нее топливо – разогревали воздух. Один из этой пары полуповернулся в их сторону – это был скелет, облаченный в тряпье.

Появился еще один угловатый оборотень, направляющийся к колесу обозрения, а вплотную за ним шел краб доктора Дженсена и пощипывал его шею своей огромной клешней. Краб прошелся другой клешней по ряду фонарей, уложил их на крышу ближайшей палатки. Тут же вспыхнул огонь, горящее масло разлилось по мокрой крыше палатки, стало сливаться по стенам, освещая ночь бегущими, подпрыгивающими языками пламени.

– Я хочу прекратить все это! – вскрикнул Скизикс, перебираясь через ограду вокруг Жабы.

– Хорошо! – прокричал в ответ Джек и побежал вперед, ударив плечом в дверь, которая распахнулась на петлях, приглашая его в темень ее нутра. Хелен была где-то здесь, в этой палатке. Он в этом не сомневался. Поначалу он ничего не видел, но хотя бы смог сориентироваться в темноте – нужно было только держаться путей. Он споткнулся о две трубы, уходившие куда-то под стену палатки, но продолжил идти, подгоняя себя. Футах в сорока впереди виднелся свет, почти скрытый изгибом пути. Это наверняка был человек без головы, укладывающий свою голову в корзину. Джек перешел на бег трусцой. Видимость теперь стала хорошей. Ему пришло в голову, что он может никогда не догнать Хелен. Путь аттракциона был неестественно долгим, он словно являл собой продукт магии в той же степени, что и механики. В конечном счете это Хелен должна была догнать его. Но он не хотел ждать.

Насыщенный паром воздух давил ему на плечи, как мешки с песком. Ему вдруг стало казаться, что он совсем не выспался в туфле – и чувствовал себя смертельно усталым. И еще он понял, что страдает от холода. Сколько уже? Пожалуй, несколько дней. Впрочем, во время гонки в вагонетке кровь у него пылала.

Он перешел на шаг. Спешить было некуда. Хелен непременно догонит его. Придется с этим смириться. Он не может вечно нестись за ней, описывая круги по путям. Он остановился, задумавшись, чувствовал, будто падает в колодец, только падение было не быстрое, а замедленное, ленивое, усыпляющее, падение на перине. Он оперся о стену и попытался встряхнуться, прогнать сон из головы. Но дело было не только в сне, и он никак не мог избавиться от сонливости. Откуда-то спереди до него донесся смех. Послышался звук вращающихся колес, постукивание на стыках.

Ведь он этого и ждал, разве нет? Услышать звук приближающейся вагонетки. Он не мог полностью вспомнить, почему так этого ждал. Она появилась сзади, из темного далека, двигалась невыносимо медленно, чуть ли не плыла в облаках пара. Поначалу ему показалось, что вагонетка пуста, но потом он увидел: кто-то спал на сиденье. Хелен. Он даже в темноте знал это. Джек бросился к ней, к двигающейся вагонетке, побежал между рельсов. Тележка катилась вперед, колеса едва вращались, а потом она остановилась, со свистом выбросив из себя последнее облако пара.

В неожиданно воцарившейся тишине воздух вдруг ожил звуками ударов, пульсации печи. Пар рассеялся, поднялся к потолку и исчез, а вместе с паром ушла и тяжелая, удушающая атмосфера. Джек услышал чей-то крик. Скизикс. Это он остановил движение, как и обещал. Джек проморгался, прогоняя сон из глаз, в несколько прыжков преодолел последние несколько футов, отделявших его от Хелен в вагонетке. Он сдвинул металлический стержень вперед, чтобы дотянуться до Хелен. Она беспокойно зашевелилась. Лицо ее казалось серым в сумеречном свете, глаза были полуоткрыты и пусты. Джеку придется вынести ее на океанский воздух. Но думать об этом было легче, чем сделать. Несмотря на свою миниатюрность, она оказалась тяжелее, чем он мог предположить, к тому же она лежала, свернувшись на сиденье вагонетки, и когда он, подсунув под нее руки, стал было распрямляться…

Как кто-то толкнул его в спину. Натужный звук потраченных даром усилий вырвался из его груди, и он, опустив Хелен на прежнее место, чуть не потерял равновесие, но ухватился за край вагонетки и повернулся. Он увидел ухмыляющегося и сосущего крючкообразный палец Пиблса. Он держал что-то в руке, вроде бы куклу с надутой головой из бумаги, перьев, глины и волос – уродину с куриным клювом на лице и куриными же лапами вместо ног и пристеганными к ней цветными нитками кусками разделанной солнцеворотной рыбы.

– Ты – часть этого, – сказал Пиблс, улыбаясь, и с этими словами вонзил в куклу иглу, его глаза широко раскрылись от удивленной радости при виде выражения на лице Джека, которого перекосило от боли. Он вытащил из куклы иголку и моргнул. Джек взял себя в руки, вспомнив, как он вонзил рыболовный крючок в беднягу рыболова на пристани, а потом похитил его туфлю, даже спасибо не сказав. Впрочем, у него ведь не было выбора. А сейчас ему придется разорвать Пиблса на куски, и лучше бы ему поторопиться. – Нет-нет, – сказал Пиблс. – Не двигайся. Тебе это на пользу не пойдет. Теперь я могу делать с тобой то, чего ты даже понять не в состоянии.

Джек стоял не двигаясь. Он позволит Пиблсу высказать все, что он собирается сказать. Горячая боль в боку под поясом все еще не отпускала, делая угрозы Пиблса вполне убедительными.

Пиблс заорал, перекрикивая оглушительный рев печи. Его глаза беспокойно задвигались.

– Наш толстенький друг, кажется, отключил механику. Я видел, как он возится там, когда проезжал мимо, но мистер Макуилт уже решает эту проблему. Через минуту…

Пиблса прервал донесшийся издалека свист пара. Пульсация сразу же стала стихать. Джек дернулся было вперед, но Пиблс выпрямился и вонзил иголку в плечо куклы, отчего Джек пошатнулся. Пиблс повернулся к нему, наблюдая, готовясь при необходимости снова вонзить иголку в куклу.

– Знаешь, я мог бы убить тебя этой штукой. Но это будет пустой тратой. Понимаешь, мне нравится делать тебе больно. У меня есть такая же куколка, в которую вклеен волосок толстячка. Есть и куколка Хелен. Я взял их волоски, когда они спали. И твой я украл, когда ты как-то раз, месяц назад, остался на ночь у мисс Флис. Крохотный волосок, но этого вполне достаточно.

Джек вскрикнул от неожиданности, когда Хелен, выпрыгнув из вагонетки, ударом ноги выбила куклу из рук Пиблса. Джека отбросило к стене так, будто это его Хелен ударила гигантской ногой. Кукла улетела в темноту. Пиблс бросился на Хелен с проклятиями. В тот момент, когда он занес кулак, собираясь ударить ее, из-под путей, из трещин в углах потолка и пола начал вырываться пар, словно все сооружение превратилось в оживший двигатель. Пустая вагонетка дернулась вперед, оттолкнула Хелен на Джека, ударила в бок Пиблса – он пытался было отскочить, но не успел, потому что еще не преодолел инерцию, вложенную в несостоявшийся удар кулаком. Пустая вагонетка загрохотала, набирая скорость.

Джек схватил Хелен за руку и потащил к двери по темному коридору. Ноги Хелен подкашивались, и Джеку пришлось резко оттолкнуть ее в сторону, иначе ее сбила бы вторая вагонетка, неожиданно появившаяся из темноты и ударившая Пиблса прямо в спину, пока он обшаривал пути в поисках выбитой из его рук куклы. Джек наклонился, чтобы помочь Хелен подняться на ноги, и в этот момент услышал крик Пиблса. Страх произвел на Джека такое же действие, как эликсир, и потому он нашел в себе силы поднять Хелен, прижать ее к груди и вынести отсюда. Он задерживал дыхание, понимая, что не пройдет и десяти шагов, если вдохнет горячий пар ожившей темноты. Вероятно, Скизиксу не удалось сделать то, что он собирался, наверняка Макуилт ему помешал. Пиблс кричал ему в спину, плетясь следом, его рука висела неестественным крюком, частично оторванная или сломанная вагонеткой. Крови не было, словно рука принадлежала восковой кукле. Но Пиблс продолжал ухмыляться, явно ничего не чувствуя, а вскрикнул он, когда его ударила вагонетка, вовсе не от боли, а от неожиданности.

Джек через фанерные стены услышал крик Скизикса, перекрывавший свист выходящего пара и пульсацию печи. Но испарение резко прекратилось, огни потускнели, и Джек побежал. У него возникло впечатление, что он только что вырвал ноги из тяжелой глины. Хелен, которая теперь удобно и надежно лежала в его руках, вовсе не была тяжелой.

Он увидел перед собой дверь, застопоренную вагонеткой, въехавшей внутрь наполовину. В дверь задувал ветер с океана, кружил вокруг них. Ряд палаток и фанерных сооружений горели длинной оранжевой стеной. До двери оставалось шесть шагов, когда боль пронзила его грудь. Он прислонился к стене, тяжело дыша, позволил Хелен опуститься на землю, и она встала на подгибающиеся ноги, пытаясь прогнать туман из головы.

Пиблс ждал сзади – шагах в двадцати. Он держал куклу в крюке своей руки, другая рука с булавкой висела над куклой.

– Ждите там! – прокричал он. Джек ждал. Хелен распрямилась, уперев руки в колени. Ночь сотрясалась стуком печи и громом каллиопы, совсем взбесившейся к этому времени, – теперь она ухала и охала. Снова раздался визгливый выхлоп пара, похожий на паровозный гудок, но стук ничуть не стихал, и в такт с ним сотрясался утес на берегу. Дым неожиданно начал вихриться из-под низа фанерного сооружения. Стены горели. Пиблс дрожал, тревожно оглядывался. – Выходим, – скомандовал он и быстро зашагал к ним, угрожая поднятой иглой.

Джек попятился к двери. Он не возражал против подобного сотрудничества. Хелен прихрамывала впереди, закашлявшись в неожиданно тяжелом дыму. Скизикс окликнул Джека. Он молотил по деревянным и металлическим механизмам трубой трехфутовой длины. Здоровенная деталь от механизма отломилась и, отлетев, издала громкий стон гнущегося металла.

Рядом со Скизиксом лежали кости скелета, переломанные в мелкие осколки. Чуть в стороне на невысокой полуразбитой ограде висело, сложившись, тело Макуилта. Еще дальше в неровном мерцании огня подергивался и пощелкивал краб доктора Дженсена, запутавшийся в опорах и проводах наклонившегося колеса обозрения. Вокруг краба рвались провода. Колесо бешено вращалось, вагончики раскачивались и подпрыгивали, и на глазах Джека все сооружение рухнуло на горящие палатки, отчего охваченные пламенем куски материи со свистом взлетели в воздух, а потом стали падать вокруг. Скизикс бросил металлический стержень и побежал к Джеку, поддерживающему на ногах Хелен, но тут же изменил направление и бросился за Пиблсом, который метнулся прочь как одноногий столб, к пульсирующей печке и двигателю. Скизикс замедлил шаг, прикрывая лицо локтем правой руки, и позволил Пиблсу бежать дальше в беспощадную жару.

Печь словно в два раза увеличилась в размерах – она стала огромной, ее здоровенная дверь раскалилась до бледно-розового цвета. Металлические трубы и емкости, прикрепленные к ней, сияли красным. Перед печкой стояли два скелета, их одежда и волосы сгорели, огонь пылал сквозь ребра. Один из них продолжал подбрасывать уголь в топку, другой неловко, дергано и воодушевленно подкидывал поленья в такт громкому свисту пара. Второй скелет стоял, опершись на рычаг, но железный стержень согнулся, как разогревшаяся свеча, и когда он нажал на этот стержень, ничего не произошло. Пиблс завизжал, глядя на них, размахивая руками.

Джек, Скизикс и Хелен поспешили прочь, подальше от огня, обратно к воротам, открытому лугу, к морю. Они услышали, как с грохотом на землю беспорядочной грудой рухнула крыша Жабы, и Джек оглянулся, наблюдая за тем, как краб мечется среди языков пламени и останавливается, чтобы подобрать почти не сопротивляющегося Макуилта, чья одежда тлела от огня.

В ночи не осталось ничего, кроме пламени, струящегося пара и грохота – бум-бум-бум ульевой печи. Скелет, подкидывавший уголь, явно не обращая внимания на крики Пиблса, зачерпнул лопатой гору угля, бросил ее в топку и замер, дрожа, словно от удивления: ведь его руки оторвались, последовали с лопатой и рассыпающимся углем прямо в зев печи, замерли там на мгновение, словно остановленные невыносимой жарой, а потом разлетелись на мелкие кусочки. Оба скелета затряслись, стали разваливаться, как домик из костей домино, разрушенный землетрясением. Пиблс закрыл лицо здоровой рукой и испустил последний вопль, который ни Скизикс, ни Джек, ни Хелен не услышали. О том, что он еще жив, говорили только раскрытый рот, широко распахнутые от страха глаза в последнее мгновение, перед тем как взрыв разнес печь.

Глава 15

Джек пришел в себя в кабинете доктора Дженсена. Голова у него пульсировала, а когда он приподнялся на локте, лоб пронзила боль, будто кто-то ударил его по затылку заостренным камнем. Он поморщился, но так и остался в принятом положении – оперев голову на ладонь. А еще в голове у него стоял густой туман, и он заморгал, пытаясь его прогнать. Он проспал, казалось, целую вечность. Сейчас стояло позднее утро, а то и полдень. Он увидел и Хелен, и Скизикса, и доктора Дженсена. Даже миссис Дженсен стояла в дверях и нашептывала что-то кому-то на кухне.

Джек попытался пошевелить ногами, чтобы сесть, но ему это не удалось. Левая нога была забинтована и неподвижна. Голова Скизикса тоже была обвязана бинтом, на котором в области лба проступали кровавые пятна. Скизикс поморщился и медленно покачал головой, словно говоря, что они прошли через ад, одержали победу, но заплатили за это страшную цену.

– Тебе здорово досталось, – раздался хриплый голос Джека.

– Да, – сказал Скизикс и еще раз покачал головой. – Это был кошмар – взрыв, летящие кирпичи, огонь, падающий на землю. Настоящие Содом и Гоморра. А этот жуткий краб…

Хелен протянула руки и разбинтовала голову Скизикса, с отвращением швырнув грязные бинты на стол.

– Он просто поцарапался о ствол кипариса, когда оттаскивал тебя в сторону от краба. Никакой это не порез.

– Очень даже мог быть и порез. Я подошел слишком близко. Видел бы ты этого краба, Джек. Он схватил Макуилта ровно перед тем, как взорвалась печь, и припустил к бухте, как сумасшедший, а ты лежал там без сознания – в тебя попал кирпич. Еще ты вывихнул ногу. Этот взрыв опрокинул краба, вырвал его малюсенькую клешню. Вот, посмотри. – Скизикс показал на стол, на котором лежала громадная искривленная клешня длиной около трех футов. В свете газовой лампы она обрела голубоватый оттенок. – И это еще маленькая! Я оттащил тебя за кипарис – вернее, оттащили мы с Хелен, – а краб поднялся и направился с Макуилтом в клешне прямо к океану. Ну вот, а я поцарапал руку, но царапина ерундовая. А бинт у меня на голове был типа шутки.

Джек улыбнулся ему, потом его улыбка стала еще шире. Рядом с клешней он заметил букетик полевых цветов – розовые цветы, одуванчики, желтые листья ольхи.

– Ну и дела, – сказал он, не зная, что еще сказать о таких друзьях.

– Это не тебе, – сказал Скизикс. – А для Элейн Поттс. – Она приедет сегодня дневным автобусом. Хелен заставила меня собрать эти цветочки. Она говорит, что мне пора браться за ум.

Улыбка не сходила с лица Джека. Так-то оно было лучше: Скизикс вручает цветы Элейн Поттс.

– По правде говоря, – сказала Хелен, смерив Скизикса недовольным взглядом, а потом улыбнувшись Джеку, – это я собирала цветы тебе. На поле тут поблизости, а Скизиксу я сказала, что он должен собрать немного цветов для Элейн – он такого и вообразить себе не мог. И конечно, мне пришлось сделать это за него, верно я говорю? Он же насобирал сорняков и болтал всякую ерунду, что хочет придать букету восточный вид. В конечном счете он взял цветы, которые принесла я, а свои выкинул, и правильно поступил, потому что вполне мог погубить свои отношения с Элейн, подарив ей сорняки. Потом доктор Дженсен крикнул, что ты приходишь в себя, и мы пришли к тебе без цветов. Извини.

– Ерунда, – сказал Джек. – Я…

– Может быть, – оборвала его Хелен, – нам с тобой удастся сходить за цветами попозже. Вдвоем. – Но потом, явно вспомнив про его вывихнутую ногу, она добавила: – Когда найдем тебе трость.

Доктор Дженсен, который перед этим не возражал против того, чтобы Хелен и Скизикс помогли Джеку подняться, вмешался в разговор и сказал:

– Никаких тростей. Сегодня еще рано. Вывих не такой уж сильный, но после удара по голове и всего остального сегодня тебе придется отдыхать. И еще, Джек, перед тем как вы трое ушли вчера вечером, до того, как Харбин вырубил меня, я хотел дать тебе кое-что. Эту вещь твой отец дал мне вчера вечером. – Слова об отце напомнили Джеку о его тщетной вчерашней попытке найти родителей на вокзале. Он мог вообразить лицо матери в окне вагона за спиной отца, зовущего его. Он узнал ее лицо по фотографии – ошибка тут исключалась, обознаться было невозможно. Но теперь, после того как он видел ее вживую, он вспомнил кое-что посущественнее, чем фото, и это воспоминание было одновременно горьким и чудесным. Оно говорило, что каким-то образом, в некотором отдаленном будущем его мать не умирала, что она жива и находится где-то вместе с его отцом. А еще оно – воспоминание – означало, что у него на память не осталось ничего, кроме мимолетного видения ее лица.

Доктор Дженсен протянул ему кольцо.

– Твой отец сказал, что он, возможно, больше не вернется. Он не знал точно. Он очень спешил и опасался, что не сможет завершить то, что наметил на вечер, и вернуться на другую сторону. И он решил передать это тебе через меня. На память, как я думаю.

Джек уставился на кольцо. Он видел его прежде, это золотое кольцо с выпуклостями, похожими на догоняющие друг друга волны. То самое кольцо, что он видел на руке великана, который щелчком большого пальца отправил его к потолку. Джек мог представить себе, как оно крутится в воздухе и падает на громадную ладонь гиганта, который непонятно почему подмигивает ему, Джеку, а потом отворачивается. Джек надел кольцо на палец, поняв вдруг, кто же был этим гигантом. А еще он понял, кто была женщина, так похожая на Хелен, только старше ее. Она и была Хелен, к тому же повзрослевшей Хелен. А великаном был он.

– Это была твоя пекарня, – сказал вдруг Джек, подняв глаза на Скизикса. – Пончики были твои.

Скизикс кивнул.

– Я тоже так подумал. И это, конечно, означает, что я женюсь на Элейн. Я уже рассказал Хелен об этом. Эти цветочки очень милые и все такое, но вот нужды в них нет. Мои сорняки сработали бы не хуже.

– Дурак, – выпалила Хелен.

– А ты и я… – начал было Джек говорить Хелен, но оборвал себя на полуслове и покраснел. В конечном счете он не мог быть уверен, что и в самом деле был женат на Хелен в том доме близ гавани. Может быть, они просто оставались хорошими друзьями. Ладно, нужно будет это обдумать. Ему не нравилось, как он выглядел с бородой. Он напишет себе письмо-напоминание. С мышиной точки зрения борода выглядела ужасно.

– Чую что-то вкусное, – сказал Джек, вдруг почувствовав запах выпекаемого хлеба.

– Свежий хлеб, – сказал Скизикс, радостно закатывая глаза. – А еще тушеное мясо и пирог. Не вытряхивай сегодня свою трубку в кастрюлю с тушенкой. Мы не можем пойти к – о ком там шла речь? – к Гуверу. Он еще не появился. А все остальные здесь.

– Что? – озадаченно спросила Хелен. – Твою трубку?

– Ничего, – сказал Джек. – Я ведь никаких трубок не курю, да? Но, пожалуй, начну покуривать, чтобы быть готовым, когда придет время.

– А теперь маленький сюрприз, – сказала Хелен, явно взволнованная чем-то.

У Джека даже не было времени спросить, что это за сюрприз, потому что в дверь тут же вошли мужчина и женщина – его отец и мать. Джек чуть не упал на пол, хотя и мог бы упасть, если бы мать не схватила его, не обняла, не вела себя так, словно не видела его двенадцать лет, как оно, конечно, и было на самом деле.

Его отец стоял с улыбкой, смотрел на него поверх очков, потом, не сводя с Джека глаз, пожал ему руку.

– Значит, мы все-таки все сделали это, – сказал он. – Даже старый Джим Лэнгли. Он приехал в поезде вместе с нами. Он был уже в вагоне, когда увидел тебя там, на вокзале. Он здесь.

– И мы можем поселиться там в доме, – возбужденно проговорила Хелен. – Он сказал: пока сами не захотим уехать оттуда.

– Я буду готовить, – сказал Скизикс. – «Ни один капустный кочан не переступит через порог». Это мой девиз. Одни только кулинарные изыски.

Мать Джека наконец выпустила его из объятий, распрямилась и посмотрела на него, а он посмотрел на нее. Она была молода, на удивление молода. На много лет моложе его отца, что противоречило его воспоминаниям, но, возможно, объяснялось постоянными перемещениями во времени.

– Мы заняли дом у гавани, – сказала она. – Дом за таверной.

– Я знаю этот дом, – сказал Джек. Хелен уже раскрасила котов. Джек недоуменно посмотрел на отца. – Но как… – начал было он.

– Легко, – последовал ответ, – если только проявить сноровку. Яд твоей матери дал Харбин. Я это знал. Не знал только, что за яд. Она умирала, а я ничем не мог ей помочь. Кеттеринг знал, но он ушел на ту сторону, думая, что я тоже знаю, но это было не так. Я последовал за ним, но никак не мог найти его на вокзале – ты сам на себе это испытал. Когда я наконец случайно столкнулся с ним, солнцеворот уже кончился, и возвращения пришлось ждать двенадцать лет.

Все эти годы я только и был занят тем, что планировал – отточил все до совершенства, как мне казалось. Но тут в дело вмешался кот, а еще Уиллоуби увез тебя на год на север, и это спутало мои планы, и мне пришлось подсуетиться, чтобы все успеть. Когда я вернулся за твоей матерью, зная, как ее спасти, мы говорили – она и я – о том, как нам отыскать тебя и взять с нами, чтобы наверстать упущенное, не потерять все эти годы твоего взросления. Но мы тебя не нашли. Мы решили, что, судя по той малости, что видел я и что мне рассказал Дженсен, ты неплохо провел эти годы – и нас это устраивало. У тебя были друзья и воспоминания, и мы не могли забрать их у тебя.

Поэтому мы проскользнули на эту сторону с целью догнать тебя, мы решили, что нам это удастся, и опасались, что солнцеворот пройдет мимо нас и мы снова тебя потеряем. Но я дал тебе эликсир. Это был наш единственный незапланированный поступок. Если бы и ты отправился на другую сторону, то в самом крайнем случае у нас все равно оставалась возможность когда-нибудь со временем наладить нашу жизнь. Но когда мы потеряли тебя… Ну, об этом можно забыть. Нам всем было тяжело, но тем не менее все мы теперь оказались здесь, разве нет? Скизикс говорит, что Харбин мертв. Луна-парк исчез, уничтожен. Дженсен и краем глаза краба не видел, но зато теперь у него есть клешня, верно?

Клешня и в самом деле была у него. Джек не мог оторвать глаза от матери. Какое это непривычное чувство – иметь мать. Позволит ли она ему читать по ночам с зажженной свечой? Или входить и выходить в окно, пользуясь веревочной лестницей? Но когда он подумал об этом, то вспомнил, что в доме у гавани так или иначе не было второго этажа. Веревочная лестница ему бы и не понадобилась. Он мог просто распахнуть окно и выбраться в собственный задний двор.

Земля мечты миссис Лэнгли и вполовину не оправдала его надежд, хотя, если подумать, никто ему этого и не обещал. Это было просто романтическое представление о призраке на чердаке, о погоне за фантомами. Он, Хелен и Скизикс не раз проделали полный круг на колесе обозрения и в вагонетке, вволю набегались по комнатам смеха, населенным призраками, отправлялись в плавание на невероятных суденышках. Теперь они вернулись домой – туда, где всегда хотели быть, в стране пончиков и дождливой погоды, книг и приливных заводей, мечтаний, похожих на замки на песке в ожидании прилива. Весной в бухте будут устраивать пикники. Осень будет туманным воспоминанием среди бессчетного количества других, которые парят над выцветшими обрывками постера, посвященного старому луна-парку на берегу заката, накидывающем песок в чью-то выброшенную туфлю, песок, в котором закопаны медные дужки потерянных очков с наростом морской соли.

Последний сребреник

Вики посвящается.

И на сей раз

моему другу Лю Шайнеру,

Приятелю Пену и Дружку Серфингисту,

А также прекрасной Эди

И ее брауни, енотовым домикам и кофе —

От нас четырех.

Да, сэр, если уж на то пошло, разве не было у мудрейших людей всех времен, не исключая самого Соломона, – разве не было у каждого из них своего конька: скаковых лошадей, – монет и ракушек, барабанов и труб, скрипок, палитр, – коконов и бабочек? – и покуда человек тихо и мирно скачет на своем коньке по большой дороге и не принуждает ни вас, ни меня сесть вместе с ним на этого конька, – скажите на милость, сэр, какое нам или мне дело до этого?

Лоренс Стерн. «Тристрам Шенди»[6]

Книга первая. Вторая шутка

Нет обязанности, которую мы недооцениваем в такой степени, как обязанность быть счастливым… Найти счастливого мужчину или женщину гораздо лучше, чем найти пятифунтовую банкноту.

Роберт Льюис Стивенсон. Apology for Idlers[7]

Пролог

Он сидел на заднем сиденье шерута[8], вертлявого дервиш-такси, мчавшегося по дороге из Иерусалимского нагорья в аэропорт имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве. Водитель несся как сумасшедший, и Пенниман подпрыгивал и заваливался на бок на заднем сиденье старого «мерседес-бенца», который круто вписывался в повороты и попадал в рытвины. В кармане у Пеннимана лежал кожаный мешочек с серебряными монетами, досаждавшими ему своим теплом. День у него за спиной клонился к вечеру, и залитые солнцем здания старого Иерусалима уже начали бледнеть. Высотки Тель-Авива впереди отбрасывали тени на плоский средиземноморский ландшафт. Пенниман едва узнавал его. Сколько лет прошло!

В этом аэропорту он уже бывал один раз, когда тот назывался Лодский аэропорт[9]. А до этого еще прорву лет назад он отправился из Хайфы на Кипр на рыболовецком суденышке, приобретя еще одну, всего лишь третью свою монетку. Команда почувствовала, что он бежит от чего-то, и когда ночью разыгрался шторм, который чуть не опрокинул их, корабельный кок, иорданец с большими невинными глазами, назвал Пеннимана Ионой[10], и его чуть не выкинули за борт. Они отобрали у него монетку, когда она начала потрескивать огнем святого Эльма в заряженном электричеством воздухе, и вместо него выкинули за борт ее, а потом в безмолвном ужасе увидели, как из темного моря поднялась гигантская тень и поглотила падающую в воду сверкающую монетку.

Прошедшие годы уплотнились в его памяти, выжали из нее всякие мелочи и подробности. Время уменьшало человека, спорить с этим было трудно. Даже человека, который владел некоторыми методами. Теперь монетки в его кармане чуть ли не вернули его в дни молодости, хотя это ощущение и было осквернено и опорочено, как свежий румянец на лице упитанного вампира.

Он снова посмотрел в окно. Никаких признаков погони вроде бы не было. Он с хорошим запасом приедет в аэропорт, там сядет на самолет «Пан Американ» до Парижа, а оттуда – до Нью-Йорка. На своем пути в Лос-Анджелес он немного отклонится на север – до Ванкувера, – чтобы заглянуть к своему старому другу по коллекционированию монет Пфеннигу. До него к тому времени уже, вероятно, дойдет известие об убийстве Ауреуса[11], и он, вероятно, убежит. С другой стороны, с не меньшей легкостью он может согласиться и на продажу. Может быть, Пфенниг был из тех людей, которые готовы пойти на уступки или по крайней мере поддаются убеждению, что лучше потерять деньги, чем жизнь. В мире было полно дураков, которые считали, что они призваны быть Смотрителями. Он и сам был призван, чтобы стать кем-то, но именно он, а никто другой, будет определять, кем именно.

Старика по имени Ауреус он оставил мертвым в Иерусалиме, и, если повезет, его тело пролежит в запертом магазине несколько дней, прежде чем его найдут. Шторы на окне были задернуты, а перед ними повешено сообщение о том, что он уехал отдохнуть. Никто на свете не предполагал, что магазин откроется через неделю. Слепые попрошайки, служившие у покойного, сразу поймут, что случилось что-то необычное. Сомнений не было: они что-то чувствовали своими слепыми и дикими глазами. Они почти наверняка были сумасшедшими. Один полквартала преследовал Пеннимана, а потом наклонил голову, словно прислушиваясь, когда тот сел в такси и машина тронулась. Пенниман совершил ошибку – шутки ради потряс кошельком, полным украденных серебряных монет, высунув его в открытое окно машины. При этом звуке монетки захлопали в банке попрошайки, как попкорн в горячем масле, а сам попрошайка распахнул рот и взвыл таким высоким и пронзительным голосом, что тот едва можно было расслышать, и все усиливающееся негодование лающих собак преследовало такси до самого выезда из города на шоссе. Но ни у кого из попрошаек не было ключей от магазина. Старый Ауреус не доверил бы им даже сумку с шекелями, что уж говорить о монетах. У его тела будет достаточно времени, чтобы дозреть.

Пенниман похлопал себя по карману пиджака. Все необходимые документы, что называется, были при нем. Плохо, что ему придется вылетать из Тель-Авива. Служба безопасности в Бен-Гурионе серьезная и злобная, там нет той атмосферы базара, какой встречают тебя афинский или бейрутский аэропорты. По крайней мере, туда не пролезут попрошайки, успокоил он себя. Куда занятнее будет пройти через металлодетектор. Он пустит монеты в обход детектора и предъявит официальную заявку Британского музея. Провозить старые еврейские монеты довольно проблематично, эти тридцать сребреников – из которых Пенниману принадлежали двадцать пять – происходили из более дальнего востока, гораздо более дальнего, а потому не имели здесь исторической ценности. Ему не должны предъявить обвинений в попытке вывезти из Святой земли ее реликвии.

Монеты были старыми уже в те времена, когда сгорели Содом и Гоморра, их разбросали по всему миру, чтобы собрать только один раз за последние тысячи лет. Человек, который на короткое время получил эти монеты, закопал их в землю и повесился, мучимый угрызениями совести за смерть, которую вызвала его жадность.

Но ему не позволили умереть. Тридцать сребреников, собранные вместе, подарили ему бессмертие, и с тех пор он бродил по земле более двух тысяч лет, стремясь искупить свою вину разобщением монет на веки вечные. Старик Ауреус, назначенный тайным Смотрителем, решил предать его, он отыскивал все больше и больше монет, копил их. Ауреус потерпел неудачу. В намерения Жюля Пеннимана неудача никак не входила.

Несколько – не много – монет было потрачено храмовыми жрецами двадцать веков назад на покупку земли под кладбище для бродяг, первый из которых был положен в землю с двумя монетками на закрытых веках. Священник, похоронивший мертвеца, решил, что даже если все остальные двадцать восемь монет соберут когда-нибудь в отдаленном будущем, то уж эти две будут потеряны навсегда. Но в конечном счете он сам и выдал свою тайну, потому что его собственные манипуляции с монетами запятнали его.

Когда та могила на кладбище для бродяг была разграблена, оказалось, что монетки исчезли – как будто под собственной тяжестью провалились через голову мертвеца, потом прожгли саван и ушли в землю, и когда-нибудь, много веков спустя, они завершат свой путь в земле и появятся на другой ее стороне, чтобы привести в действие пророчество откровения.

Двадцать восемь оставшихся монет уходили по одной, а время от времени по две-три. Большинство монет было потрачено безрассудно, впрочем, иногда их продавали как некие диковинки. Однако в правильных руках они были чем-то гораздо большим. В конечном счете Бенджамин Ауреус зарыл четырнадцать оставшихся монет в песок под полом своего магазина, и люди говорили, что в ранние осенние утра за час или два до рассвета, в воздухе над магазином, казалось, парили призраки, как будто кто-то открыл ящик Пандоры.

Жюль Пенниман давно подозревал, что Ауреус владеет несколькими монетками, но он и предположить не мог, на какой клад наткнется. Какой бы властью ни обладал Ауреус, он не мог надеяться на то, что сумеет усмирить монетки. Монетки знали способ находить Смотрителей и отыскивать в них слабости, а в отсутствие последних сами монетки их и создавали. Вначале Ауреус был не более чем Смотрителем, учеником Вечного Жида[12], чье наказание за грех предательства состояло в том, чтобы две тысячи лет не допускать их соединения. Но Ауреус пал жертвой жадности и порчи, которые неизбежно порождались процессом накопления монеток. Теперь он был мертв.

А Жюль Пенниман ни у кого не состоял в учениках. Он был камнем в пустыне – ни с чем не связанный, самодостаточный, самодовольный. И, в отличие от Ауреуса, он был живым. Он владел почти, хотя и не совсем, в два раза большим количеством монеток, чем Ауреус. Теперь его власть будет неизмеримой. В отличие от Иуды Искариота, он был не из тех, кто предается раскаянию…

При мысли об Иуде он достал из кармана пиджака пузырек с Пепто-Бисмолом[13] и выпил половину его содержимого. В багаже у него было еще.

Такси тряхнуло на выбоине, потому что водитель шарил по полу в поисках бутылки кармельского вина[14]. Пенниман возмущенно было подался вперед, но водитель только пожал плечами, вернул бутылку на прежнее место, а вино сплюнул в открытое окно. Потом он выругался и выкинул пакет, а следом и бутылку, пробормотав «кислятина». Он повернул голову и гневным взглядом посмотрел на Пеннимана, будто тот испортил вино. Впрочем, в некотором роде Пенниман и правда был в этом виновен.

Пошел дождь, на лобовое стекло полетели большие мутные капли. Пенниман выглянул в заднее окно, увидев почти безоблачное небо. Над ними, словно привязанная к ним, вместе с машиной двигалась одна-единственная черная туча, а в пустыне здесь и там, казалось, закручивались тысячи маленьких вихрей, в которых плясали взбунтовавшиеся песок и сухие веточки. Некоторое время они мчались за машиной, ветки и всякий мусор принимали смутные человеческие очертания, будто призраки, заглядывающие в окно. С небес прямо на капот упала мертвая птица, за ней о лобовое стекло ударилась другая. Птицепад продолжался с полминуты, потом небо резко очистилось и маленькие вихри улеглись. Пенниман ждал. Он предполагал какие-нибудь неожиданности, только не знал какие.

В аэропорту, в чемодане под замком в камере хранения, его ждала свинцовая шкатулочка. Нужно было взять ее с собой. Для обуздания монет одного кожаного кошелька было недостаточно. Даже погода неожиданно оказалась чувствительна к их воздействию, словно знала, что они попали – куда? – не в плохие же руки. Зло не вязалось с монетами. Слово «зло» использовали невежды для объяснения власти и силы, которых они боялись. Жюль Пенниман не боялся ничего. Попробуй-ка кто остановить его, когда он в двух шагах от победы.

Зеркало заднего вида в этот момент разлетелось на мелкие осколки, упавшие на переднее сиденье. Водитель покосился на Пеннимана. На его лице застыло выражение испуганного непонимания. Такси свернуло на обочину, потом возвратилось на дорогу, затем стало притормаживать. Пенниман уже видел прежде такое выражение. Он достал бумажник, вытащил из него пачку шекелей, помахал ею перед носом водителя. Такси поехало дальше. Через десять минут они будут в Тель-Авиве.

Да, у Пеннимана были еще не все монеты. Две оставались в земле, а одна покоилась в море. Пенниман был уверен, что еще одной монетой владеет Пфенниг… вернее, монета владеет им. Еще одна монета находилась в Калифорнии и была окутана тайной. В конечном счете все они будут принадлежать ему, потому что, чем бóльшим числом монет он владел, тем больше знал о местонахождении остальных; монеты словно искали друг друга.

– Поедем, минуя центр, – указал Пенниман – он не хотел застрять в городской пробке. Дорога стала ровной, а воздух – влажным и липким. Мутный дождь прошел, но небо над морем почернело от набегающих на него туч.

Что-то происходило с погодой. Давление падало, а атмосфера, казалось, сгибается, скручивается, напрягается, как сжатая пружина. Когда такси под недовольные гудки трафика прижалось к бордюру и Пенниман вышел на тротуар, землю сотрясло, достаточно, чтобы спешащие люди опустили на землю свой багаж и остановились в ожидании.

Пенниман расплатился с таксистом и двинулся к входной двери в аэропорт, как бы между делом кивнув старушке с собакой, замедлил шаг на один драгоценный момент, сдерживая движущуюся толпу, чтобы она успела протащить через дверь свои сумки и собаку. Он не хотел показаться человеком, спешащим к ячейке хранения, боялся показаться одержимым, хотя в этот миг во всем мире не было человека, более одержимого, чем он.

Он посмотрел на то, что еще оставалось от небес, и поморщился, когда по ним метнулась стрела молнии. За молнией тут же последовал удар грома, сотрясший окна, а за ним хлынул подгоняемый ветром дождь. Воздух вдруг наполнился запахом озона и серы, и землю снова сотрясло – она словно пробуждалась.

Глава 1

… я слышал о нем лучшие отзывы от других; мне говорили, что он добр и мягок, и справедлив, и что если он делает кому зло, то разве только самому себе.

Роберт Льюис Стивенсон. «Принц Отто»[15]

Эндрю Ванберген использовал приставную лестницу, чтобы добраться до мансардного окна. У этой лестницы ступеньки расширялись книзу и имелась одна откидная опорная стойка, которая стукнулась раз-другой в медный сточный желоб, а потом без всякой пользы повисла в воздухе. Верхняя ступенька, прижатая к неровной поверхности стены, покачивалась туда-сюда. Он посмотрел через плечо на безмолвную ночную улицу и качнул стремянку, беспокоясь, как бы она не соскользнула по сточному желобу и не сбросила его на ветки камфорного лавра, росшего у стены дома. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать – другой лестницы у него не было.

Через открытое окно до него доносился храп тетушки Наоми. И не только до него – до всей улицы. Однако именно это и могло его выдать – не какой-нибудь шум, производимый им самим, не скрежет лестницы по желобу, а неожиданное прекращение храпа, если она проснется и увидит, как он глазеет на нее в окно. Соседи в недоумении повскакивают со своих кроватей. Что это такое случилось? Это будет подобно землетрясению, когда ты не слышишь ни грома, ни стонов, ни скрежетов, пока они не прекращаются.

Час назад он лежал в кровати рядом со своей спящей женой в спальне на втором этаже их дома, слушал через потолок храп тетушки Наоми. Его это чуть ли с ума не сводило – храп и мяуканье ее котов. Из-за этого он не мог уснуть. Он ворочался, метался, взбивал подушку, следил за медленным движением часовых стрелок, которые неумолимо приближались к полуночи. Он поклялся себе, что если не уснет до двенадцати, то начнет действовать. Полночь наступила и прошла.

Он лежал, зная, что старуха проспит, сколько ей положено, как младенец. Обычно она просыпалась около пяти утра, гордилась тем, что встает так рано, но все равно сетовала по этому поводу. Никак не могла уснуть: ах, ее несчастные нервы, ах, ее «ишиас», ее пазухи, ее то, ее сё. Она требовала, чтобы ей подавали чай с молоком. На ее кровати места свободного не оставалось – повсюду сидели коты, а воздух был всегда насыщен запахами ментоловой мази для растирания, наполнителей для кошачьих лотков и старой одежды. Все вместе это делало атмосферу в ее комнате… какой? Словами невозможно было описать. Слова не желали передавать это, они сразу начинали бунтовать, превращаясь в непонятную чепуху.

Он не помнил такого жаркого апреля. Даже в час ночи термометр показывал семьдесят семь градусов[16], а воздух замер в неподвижности – не чувствовалось ни ветерка. Океан дышал через сваи пристани в полуквартале от их дома, за несколькими крышами. Время от времени свет фар прорезал темноту на повороте из Сансет-Бич, и машина, полная сонных ночных гуляк, мчалась на сумасшедшей скорости по хайвею Пасифик-Коуст в сторону Белмонт-Шор и Лонг-Бич. Но люди в машине находились слишком далеко и не могли его увидеть, поскольку дом стоял в глубине тупиковой улочки среди полудюжины других. Свет горел только в одном из этих домов, остальные были погружены в темноту.

Эндрю медленно поднимался по стремянке, его лицо было зачернено золой из камина, которым давно не пользовались. Надел он черную рубашку и такого же цвета слаксы, а к ним черные кеды на каучуковой подошве. К наклоненной лестнице была прислонена длинная стеклопластиковая трубка с веревочной петлей на конце. На крытом дранкой коньке крыши перед ним лежал пустой мешок из-под муки и отрезок веревки с уже готовой петлей на одном конце. Лежа без сна в кровати часом ранее, потный от жары и усталый, измученный невозможностью уснуть под храп и кошачье мяуканье, он утвердился в решении решить кошачью проблему этой же ночью. Недосып сводил его с ума. Ничто другое на этом свете не вызывало такого раздражения, яростного до зубовного скрежета.

План состоял в том, чтобы поймать одного из котов, засунуть его в мешок, завязать узлом, потом отловить второго кота. Один из них смотрел на него через раскрытое мансардное окно. Казалось, этот кот счел появление Эндрю выходящей за рамки приличий наглостью. Он улыбнулся коту, приложил два пальца ко лбу, словно в приветствии. «Вежливость прежде всего», – пробормотал он, разглядывая окно. Слава богу, москитной сетки на нем не было.

Он прислушался – к храпу, к далекому, приглушенному звуку трафика, тихой музыке, доносящейся, вероятно, из гостиницы «Глайдер». Эти звуки проплывали мимо него жаркой ночью, напоминая о мире, лишая его присутствия духа, его решимости. Над крышами домов начала подниматься луна. Нужно поторопиться.

«Хорошая киса», – прошептал он с причмокиваниями. Им такое нравилось. Или только так казалось. Он решил, что все же не будет топить котов в солончаковом болоте. Полчаса назад, когда он с ума сходил от невозможности уснуть, ему казалось, что болото – единственно верное решение. Но теперь, когда он встал и немного отошел, а еще и получил возможность обдумать все как бы со стороны, ему стало ясно, что ничего против котов он не имеет, если они обитают где-то в другом месте. Даже одна мысль о том, чтобы отнести их в пруд, была невыносима. Он это знал. Жестокость ему не была свойственна.

Впрочем, пока он еще не решил, что собирается с ними делать. Может быть, раздаст их перед супермаркетом. Он мог бы говорить, что они принадлежали какой-нибудь знаменитости – может быть, бабушке одной голливудской звезды. Да люди драться из-за этих котов будут. А то он может раздать их соседским детям и предложить вознаграждение в полтора доллара за каждого взятого ими кота при условии, что они не будут его возвращать, а еще, если не донесут на него, то получат доллар за каждого кота в конце месяца. Такой вариант, впрочем, чреват опасностями: дети существа таинственные, непредсказуемый народ, ничем не лучше котов. Он достал рыбешку из кармана рубашки и помахал ею перед раскрытым мешком из-под муки. Кот за окном наморщил нос.

Эндрю улыбнулся ему и кивнул, добродушно подмигивая. «Хорошая киса. Вот тебе рыбка».

Кот отвернулся и принялся вылизывать себя, а Эндрю поднялся на еще одну ступеньку и положил рыбешку на дранку, но кота это не заинтересовало. С таким же успехом можно было положить туда старый ботинок. Тень Эндрю согнулась над дранкой, длинная и угловатая от лунного света, она напоминала карикатуру на Дон Кихота. Он повернул голову, чтобы увидеть тень от своего профиля, эта тень понравилась ему больше, и он подумал, что с возрастом понемногу с каждым годом становится все больше похожим на Бэзила Рэтбоуна[17], если бы ему еще и жирком не обрастать. Он чуть прищурился, словно ему открылось что-то скрытое от остальных смертных. Но у тени, конечно, никакого всезнающего прищура видно не было, а его носу, чтобы быть похожим на нос Рэтбоуна, требовалось обрести бóльшую крючковатость. Кот на подоконнике сидел все в той же позе и, казалось, знал о спрятанных вещах гораздо больше, чем он, Эндрю Ванберген.

Он ухватил стеклопластиковую трубку, подтащил ее правой рукой вверх так, чтобы можно было сунуть ее внутрь через открытое окно. Трубка плохо подходила для ближней работы. Коту на подоконнике придется подождать. Он вглядывался в темную комнату, ждал, когда приспособятся его глаза, прислушивался к храпу. Храп был ужасен. Ничего другого, подобному этому храпу, на земле не было: хрипы, стоны и шумы вызывали у него ассоциации с каким-то дыхательным аппаратом.

Поначалу, когда все в нем кипело, его снедало искушение сунуть трубку ей в ухо и крикнуть в другой конец. Но это могло ее прикончить. Она уже десять лет как болела – по крайней мере, давала это понять – и бóльшую часть этого времени была инвалидом. Крик ей в ухо посреди ночи через пятнадцатифутовую трубку просто прикончит ее на месте. Вскрытие покажет, что она превратилась в человеческий пудинг. Его за это упрячут в тюрьму. Его крик разбудит весь дом. Его стащат с лестницы и разинут рты, увидев его измазанное золой лицо. Зачем он кричал тетушке Наоми в ухо через трубку? Она поселила у себя котов? Она храпела, да? А он – что? – вырядился в вора, специализирующегося на похищении алмазов, подобрался к ее мансардному окну по стремянке в расчете покончить с ней криком через стекловолоконную трубку?

Лунный свет, проникший через ветви дерева, скользнул мимо него и неожиданно осветил комнату. На кровати свернулся клубочком еще один кот. Ему никогда не накинуть петлю на голову этого животного. Другой кот стоял на бюро и смотрел на лунный свет своими красными, как прожектора, глазами. Комната была набита котами. Воняло тут, как в собачей конуре, пол был усыпан кошачьими экскрементами. Да оттуда океанские ветра и за сто лет не выдуют эту вонь. Он поморщился, переместил трубку и помахал петлей перед котом на туалетном столике. Кот вызывающе смотрел на него уничижительным взглядом. Эндрю стало почти стыдно. Действовать нужно было быстро – сдернуть его со столика, по возможности не задев трубкой кровать и не разбудив тетушку Наоми. Немного пошуметь можно – ее храп все заглушит.

Он тренировался на заднем дворе, когда семья уезжала. Ему помогал его приятель Бимс Пиккетт – играл роль удивленного кота. Потом они соорудили чучело толстого кота из подушки, кувшина и брезентового мешка и сдергивали его с веток дерева, с кустов, с забора, пока Эндрю не набил руку и не свел требуемые движения к быстрому броску лассо и рывку. Трудность его теперешней задачи состояла в том, что трубку нужно было положить на подоконник, чтобы уменьшить длину рычага. Рычаг, с другой стороны, пригодится хотя бы для того, чтобы повесить на него открытый мешок. Он просил Пиккетта помочь ему, но тот не согласился. Прикрылся тем, что он не «человек дела», а «генератор идей».

Эндрю оставил трубу на секунду лежать на подоконнике, наблюдая одним глазом за странно неподвижным котом, а другим – за котом на подоконнике. Он взял мешок из-под муки, сунул себе в рот край с открытой стороны, и оставил так, чтобы другой конец мешка касался дранки. Он был готов. Тетушка Наоми всхрапнула громче обычного и перевернулась в постели. Он замер, сердце его колотилось, по спине пробежал холодок, несмотря на жару. Прошло несколько мгновений. Он выставил трубку в комнату, дивясь тому, что глупый кот стоит там, неподвижный, как прежде. Легкая добыча. Он захихикал, подавляя настоящий смех. Что бы сказал Дарвин? Что ж, глупое животное заслужило, чтобы быть схваченным таким вот образом. Естественный отбор – вот как это называется. Он отловит котов, свяжет четыре угла простыни тетушки Наоми, без труда запрет их в багажнике «метрополитан» и выкинет, так и завернутых в простыню, в болото в парке Гам-Гроув.

Смотря на размыв звезд в черноте вверху, легко поверить, что в ночном небе и погруженном в темноту городе, растянувшемся вдоль берега, что-то происходит. И все эти случайные формы вещей – людская карусель, их казавшиеся мелочными делишки, ежедневные махинации правительства и империй – все это медленно вращалось, как звезды, складывалось в закономерности, невидимые для человека на улице, но ясные для него, как бутылочное стекло, в особенности поздней ночью. Или по крайней мере давало надежду на ясность. Очистка дома от котов будет первым шагом к очищению его разума от мрака, движением в сторону упорядочения того хаоса, в который иногда вроде бы погружалась его жизнь. Они установили телескоп Пиккетта в неоштукатуренной каморке рядом со спальней тетушки Наоми, но кошачий запах выставил их оттуда; вот уж воистину обидно. В звездном небе было что-то – может быть, космический порядок, – приносившее ему облегчение, приводившее все в конечном счете в норму. Он не мог насмотреться на эту картину, и иногда не ложился в постель допоздна, чтобы в полночь, после того как уличное освещение погаснет, бросить взгляд в полуночные небеса.

Все эти разговоры в новостях о необычной погоде и землетрясениях в последние недели тревожили, хотя, казалось, что они свидетельствуют о чем-то; казалось, все это подтверждало его подозрения о пришествии чего-то важного. Назначение реки Иордан, изменившей направление течения и вытекающей теперь из Мертвого моря, состояло в том, чтобы быть пробкой. Эта новость чересчур походила на чудо из Ветхого Завета, хотя насколько было известно газетчикам, никакой Моисей этим явлением не дирижировал. Оно, несомненно, вызвало бы меньше обсуждений, если бы не умирающие птицы и мутные дожди. Газеты на своем эвфемистическом языке твердили о возмущениях на солнце и приливных нарушениях, но все это, совершенно очевидно, было обычным газетным враньем. Эндрю спрашивал себя, знает ли хоть кто-нибудь наверняка, есть ли кто-то избранный, кто понимает, кто со знающим видом кивает, слыша про подобные явления, и подмигивает друг другу.

Город Сил-Бич был в последнее время полон всяких необычных личностей: людей из тайных обществ, хиромантов, ясновидцев сомнительных способностей. В южном Лонг-Биче всего неделю назад состоялся съезд ясновидцев. Бимс Пиккетт даже познакомился с одной девушкой, во внешности которой не было ничего спиритического, но которая объявила, что дом Эндрю полон «эманаций». Он ненавидел такие словечки.

Эндрю покачал головой. Он опять, так сказать, витает в облаках. Мысли его метались, и это было плохо. В этом издавна и состояла его проблема. Роза, его жена, не раз говорила ему об этом. Он улыбнулся коту на туалетном столике, пытаясь загипнотизировать его. «Сиди на месте», – прошептал он, медленно приближая петлю к кошачьей голове. Он затаил дыхание, замер на мгновение, потом дернул за веревку и одновременно резко потянул на себя трубку. Веревка натянулась и стащила кота со столика. Трубка ударилась о подоконник, ее повело в сторону, к кровати, а необычно тяжелый кот рухнул на пол с таким звуком, будто разбился на множество фрагментов. Кот на окне истошно завопил ему в ухо и выпрыгнул на крышу. С полдюжины котов, остававшихся в комнате, словно взбесились, они прыгали, вопили и шипели. Он потащил на себя трубку, но петля за что-то зацепилась, может быть, за угол кровати.

Загорелся свет, и он увидел тетушку Наоми. В ее волосах виднелись бумажные папильотки, а лицо перекосило так, что она стала похожа на рыбу. Она прижала простыню к груди и вскрикнула, потом схватила прикроватную лампу и швырнула ее в окно. Комната мигом погрузилась в темноту, а лампа ударилась в стену в футе от его головы.

В этот момент петля отцепилась от кровати, из-за чего Эндрю отбросило назад. От неожиданности он отпустил свое удилище и ухватился за водосточную трубу. Лестница поехала вбок к камфорному лавру так быстро, что он разжал руки и с криком упал грудью на ветки дерева, все еще цепляясь левой ногой за водосточную трубу. Ее оторвало от стены, а нижняя часть его тела тоже отлетела к дереву, и его ноги повисли в четырнадцати футах над землей. Он, весь дрожа, подтянулся, держась руками за ветку, услышал хлопки дверей, крики людей внизу, визг тетушки Наоми. Коты носились по крышам домов, будя соседей. Лаяли собаки.

Его трубка и лестница лежали на земле. Мешок из-под муки запутался в ветвях дерева. Он мог бы снова выбраться на крышу, если бы приперло, переползти на другую сторону, спуститься по водосточной трубе в задний двор. Все уже, конечно, знают, что в кровати его нет, но он скажет, что отправился следом за грабителем, гнался за ним, бросил в него камень и, может быть, попал. Этот воришка больше сюда и носа не покажет после всего, что случилось. Тетушка Наоми понятия не имеет, кто на нее покушался. Краткой вспышки света было недостаточно, чтобы ее глаза успели привыкнуть и увидеть его. Она не исключит его из завещания. Она поблагодарит его за ту роль, которую он сыграл. Она…

Луч света проник на дерево. Внизу на лужайке собрались люди: его жена, миссис Гаммидж, Пенниман. Все собрались. И сосед тоже – старик по имени Кен-или-Эд, как называла его жена Эндрю. Господи боже, без рубашки он был такой жирный – выскочил полуголый, сует свой нос в чужие дела, лучше бы своими занялся. В серебряном лунном свете этот тип походил на головоногого. Его плешь сияла, покрытая пóтом.

Внизу повисла тишина. Потом раздался неуверенный голос Розы:

– Это ты, Эндрю? Ты почему на дереве, дорогой?

– Тут какие-то странные дела творятся. Я удивлен, что ты ничего не слышала. Я никак не мог уснуть из-за жары и спустился вниз, вышел на крыльцо…

– Что ты сделал? – прокричала Роза, приложив ладонь к уху. – Спускайся. Мы тебя не слышим. Ты зачем вытащил лестницу?

– Ничего я не вытаскивал, – крикнул он. – Какой-то бродяга… – Но в этот момент в открытом окне появилась голова тетушки Наоми, ее глаза прищурились до размера десятицентовиков. Она вскрикнула и показала на него тем, кто стоял внизу.

– Я пойду к ней, – сказала миссис Гаммидж и направилась к дверям дома.

Эндрю всегда ненавидел эту фразу – «пойду к ней». Она его с ума сводила, а в особенности сейчас. В запасе у миссис Гаммидж была целая куча таких фраз Она всегда «протягивала руку помощи», «принимала близко к сердцу», «приходила на помощь», «пригождалась». Он увидел, как ее макушка исчезла под навесом крыльца. Хорошо хоть деньги за аренду платила вовремя… благодаря деньгам тетушки Наоми. Но тетушка Наоми постоянно напоминала ей о долгах, как напоминала, впрочем, об их долгах и всем остальным, и Эндрю знал, что миссис Гаммидж ненавидела эту ситуацию, пожиравшую ее изнутри. Но она была человеком ушлым и не позволяла эмоциям прорываться наружу. Роза была убеждена, что миссис Гаммидж – святая, она в любое время относила в мансарду чашки чая, играла по вечерам в скрэббл[18], пока тетушка Наоми позволяла ей выигрывать.

«Конечно, она позволяет ей выигрывать, – сказал как-то раз Эндрю. – Сочувствует этой женщине».

Роза так не считала. Она говорила, что со стороны тетушки Наоми это проявление щедрости, что объясняется ее природным милосердием. На самом деле ничего такого и в помине не было. Эндрю не сомневался в том, что за этим кроется какая-нибудь мерзость. Избавиться от тетушки Наоми? Оно того стоило. Пусть убирается. Вместе со своими деньгами. А они как-нибудь перебьются. Если бы им только удалось продержаться пару недель, пока не начнется туристский сезон, пока он не приведет в порядок кафе и не откроет его для клиентов. Вот тогда они будут ясно видеть дальнейший путь.

Его пробрала дрожь. Вдруг похолодало. Подул ветер с континента, тревожа листву на дереве, проникая под его хлопчатобумажную рубашку. В сорок два года лазание по деревьям давалось ему не так легко, как в десять. Перебраться на крышу дома с дерева Эндрю никогда бы не смог. Он оказался в ловушке. Но он не слезет отсюда, по крайней мере, пока не уйдут Пенниман и Кен-или-Эд. Настоящее стыдобище, а не голова. Тыква бородатая.

Вон он – стоит там внизу на траве, смотрит на петлю, прикрепленную к трубке. А в петле голова и плечи гипсовой статуи кота, глаза которого сверкают в лунном свете красным стеклом. Эндрю Ванберген рискнул своей жизнью и репутацией, чтобы в час ночи выкрасть этого крашеного гипсового кота с туалетного столика. Он пожал плечами. Такая судьба. В любом случае боги посмеются над этой историей. Пиккетт увидит в ней смешную сторону. Как и дядюшка Артур. Кен-или-Эд бросил кошачью голову в кусты и прислонил стекловолоконную трубку к одной из ветвей камфорного лавра. Он снова покачал головой, словно все это происшествие было выше его понимания, словно оно превосходило все худшие его предположения.

С площадки до Эндрю доносились бормочущие голоса.

– Так ты собираешься спускаться, дорогой? – спросила вдруг его жена, она приложила руку ко лбу и вглядывалась в ветки дерева.

Он подождал несколько секунд, потом сказал:

– Нет, не сейчас. Попозже. Подожду здесь. Этот человек может вернуться. Может быть, он сейчас прячется где-то тут неподалеку. Постойте! Это что там такое? Там, ближе к шоссе!

Кен-или-Эд размашистым шагом пошел прочь, крутя головой – не появились ли где бродяги. Пенниман посматривал вокруг, но без всякой уверенности, потом пробормотал что-то и направился в дом. Никого не найдя, Кен-или-Эд вернулся тяжелой походкой по улице на площадку под деревом. Он громко объяснил жене Эндрю, что, вероятнее всего, делал здесь бродяга при сложившихся обстоятельствах. В молодости он некоторое время занимался полицейской работой, сказал он, и это помогает ему в подобных обстоятельствах. Эндрю закатил глаза и навострил уши, его снова пробрала дрожь, на сей раз холодный ветер дул с океана. Со своего места он видел только макушку жены.

– Безусловно, помогает, – дипломатически заметила Роза, а потом, извинившись, добавила, обращаясь уже к Эндрю, устроившемуся на ветках дерева: – Не задерживайся там надолго. И не пытайся задержать его в одиночку! Зови на помощь. Нас тут достаточно, чтобы тебе помочь, так что никакого героизма.

Эндрю за это ее и любил. Она видела его насквозь, будто он был из стекла. Он это знал. Она ни на йоту не поверила его словам, но и на сей раз все спустила ему с рук.

Она заслуживала мужа получше, чем он. Он принял решение перевернуть эту страницу. И начнет завтра же. Может быть, покрасит гараж. Давно было пора его покрасить. Одна только мысль об этом погрузила его в депрессию. Он проводил взглядом Розу, которая последовала за Пенниманом, а когда они вошли в дом, закрыла входную дверь. Оставшись на площадке в одиночестве, Кен-или-Эд вскоре отправился домой, покосившись на дерево, словно не вполне веря, что там кто-то есть. После этого окно тетушки Наоми захлопнулось, и Эндрю остался один в рассеянном лунном свете, укрытый от посторонних глаз сенью листьев, прислушиваясь к унылым трелям ночных птиц и плеску океанских волн, набегающих на берег.

* * *

Семья Эндрю приехала сюда из Айовы, все они были голландцами с известными фамилиями. Их приехало несколько десятков: тетушки и дядюшки, всевозможные родственники и седьмая вода на киселе, в чьих родственных связах и сам черт ногу сломит.

Семья Розы была не менее многолюдной, только там к голландской крови примешалась еще и шотландская. Выросли они с Розой в Алтоне и поженились по любви. Они фермерствовали, выращивали кукурузу и понемногу передвигались на запад в Колорадо и Калифорнию. Семью разбросало по разным местам. Как в старых семейных записях, какие-то эпизоды были вполне ничего, и если ты в них промелькнул, то тебе повезло. Но были и такие – неинтересные даже для тех, кто в них появлялся, – и это что-то да значило. Эндрю был абсолютно в этом уверен. Бимс Пиккетт мог бы подтвердить. Они продолжали искать истину в мутной воде уходящих времен, отказываясь погружаться в эти дела с головой и быть унесенными в мрачное море потерянных воспоминаний. Так уж был устроен этот мир: крушение империй, первые страницы газет, бесконечное вранье, льющееся из телевизора. Все это было ничем, пустотой, отвлекающими маневрами.

Куда важнее были именно пустяки: форма бороды, неожиданные и вовремя подвернувшиеся деньги, найденные в старом, давно неиспользуемом бумажнике, подслушанный разговор между двумя рыбаками ранним утром под саваном тумана, когда один из них, вытащив из океана ловушку для крабов, обнаружил в ней написанную чернилами записку. Таков был тайный порядок вещей.

В Айове в 1910 году, почти за сорок лет до рождения Розы, ее семья жила на ферме. Всего их было двенадцать, включая громадную бабушку, которая была такой толстой, что ее пышные юбки застревали в дверях. Были еще тетушки и дядюшки – тетушка Розы Наоми в первую очередь. Неподалеку жил дядюшка Артур. Он был не совсем чтобы дядюшка, а скорее старый и верный друг, проживающий теперь в двух милях по бульвару Сил-Бич в пансионате для престарелых «Праздный мир».

Семейная легенда гласила, что однажды осенним утром на ферме, на заднем крыльце дома, поднялся жуткий грохот. Ощущение было такое, будто окна задрожали от небольшого землетрясения. Погода стояла жаркая и влажная, и почему-то шум, стуки и тряска никого не удивили, даже детей. С полки попадали и разбились кувшины. Застонали металлические перила крыльца. Дом сотрясался, словно некое страшное Привидение нетерпеливо ждало снаружи, топало ногами и хмурилось, посматривая на свои карманные часы.

Бабушка с кочергой в руке распахнула дверь. Из-за юбок на улицу выглянули с полдюжины ребятишек.

Там, на веранде, стояла свинья, широкая, как двуколка, с серебряной ложкой во рту. Она ждала, наблюдая за семьей, которая глазела на нее, пока бабушка очень спокойно и торжественно не вытащила ложку из зубов свиньи. Свинья развернулась и поскакала прочь на своих смешных ножках, обогнула курятник и исчезла из виду и из их жизней. На тонкой ложке по краю остались вмятины от зубов свиньи, а на вогнутой ее поверхности виднелся чей-то полустертый профиль. Если подержать эту ложку на лунном свете, то под определенным углом наклона можно было разглядеть бородатое лицо, вероятно, фараона или ветхозаветного царя в необычном головном уборе. С другой стороны была изображена луна, а может быть, свернувшаяся рыба, а может быть, и то, и это, одно в другом. Изображения были слишком нечеткими и стертыми, чтобы сказать наверняка.

После того случая Алтон целую неделю никак не мог успокоиться. Пошли слухи, будто один из десяти внуков бабушки родился с этим предметом во рту. Но к концу недели история потускнела, и уже никого – в семье ли, или вне ее – эта ложка больше не заботила. Но бабушка Розы отполировала и сохранила эту ложку, а много лет спустя стало известно, что ложку вручили Наоми, которая благодаря ей познакомилась со своим будущим мужем – по крайней мере так об это рассказывали, – и муж считал ложку своего рода талисманом. Ложка эта исчезла, когда он умер. Или был убит, как считали некоторые. Спустя годы Роза узнала, что его молодая вдова эксгумировала тело и сделала вскрытие. Ложку обнаружили в его желудке, откуда ее и изъяли.

Много лет спустя – почти семьдесят после появления свиньи – Эндрю и его жена переехали из Игл-Рок в Сил-Бич, где купили (часть денег на покупку им дала тетушка Наоми) тринадцатикомнатный дом, предполагая со временем отремонтировать его и открыть гостиницу и ресторан. Они собирались сдавать комнаты – на день, на неделю или месяц, принимать постояльцев и кормить их завтраком. По субботам и воскресеньям они планировали открывать кафе и бар и обслуживать в нем клиентов по фиксированным ценам. Для тетушки Наоми выделили комнату наверху.

Ее ложка отправилась вместе с ней на запад и теперь хранилась в коричнево-красном фарфоровом ларце вместе с коллекцией дельфтской керамики и последних потрескавшихся предметов из кофейного сервиза тончайшего фарфора.

Что-то было в этой ложке необычное. Только Эндрю никак не мог определить, что именно. Что-то неуловимо омерзительное, как например, в какой-нибудь огромной улитке или в отвратительной жабе, за которой тянется почти видимый след через пыльное старое кладбище в Айове в седую древность. Может быть, все дело было в том, что ее вырезали из желудка мертвеца. Все это играло какую-то роль.

Все это что-то значило, вот только что – понять он не мог. Роза к этим делам была безразлична. Ничего существенного – просто еще одна семейная история, возможно, выдумки. Ее ведь еще и на свете не было, когда та легендарная свинья появилась на заднем крыльце дома. Эндрю не мог не признать, что это выглядело подозрительно похожим на одну из историй дядюшки Артура. Эта история определенно звучала как одна из баек дядюшки Артура, что, впрочем, делало ее еще более любопытной.

Они переехали в новый дом и засучили рукава, несколько недель распаковывая ящики. Они красили, ползали по прохладному подвалу, заменяли прогнившие трубы, проложили трубу, по которой протянули электропровод, в замену старого двухжильного провода с изоляцией, в хлам прогрызенного крысами. Одну из комнат Эндрю переоборудовал в библиотеку, поставил там диван, складные кресла и подставки для ног, а на стену повесил картину, изображавшую клипер. Он достал свой аквариум, намереваясь купить еще с полдюжины.

Роза возражала против аквариумов Эндрю. Нет у них времени для аквариумов. Как никогда и прежде не было. От них почти всегда грязь – коричневая каша поеденных водорослей и умирающих рыбок. Но Эндрю настаивал. Он поставит всего один аквариум, сказал он, для суринамской пипы[19]. Ничего другого он не хотел – одну только пипу, и Роза не могла противиться этому его желанию. Суринамская пипа напоминала ему бедную тетушку Наоми. За пределами своей похожей на аквариум комнаты она засыхала и увядала. Без семьи, утешавшей ее, жизнь тетушки Наоми представляла собой какой-то немыслимый ужас, и без их милосердия долго она не протянет. Его жена морщилась, когда он говорил такие вещи, но прекрасно понимала, что тетушка Наоми тяжело больна. И, в отличие от Эндрю, она редко позволяла себе плохие слова в адрес кого бы то ни было, а особенно в адрес тетушки Наоми, ведь они и существовали-то главным образом благодаря ее деньгам.

Эндрю горестно покачивал головой, размышляя о бедственном положении пипы, которую он уже купил в аквариумном магазине, прежде принадлежавшем старому бедному Маниуорту, пока того не убили. Пипа жила на заднем крыльце в емкости размером в пять галлонов, прикрытой сверху экземпляром журнала «Лайф». Но Эндрю не стал экономить на пипе. Он ведь в некотором роде был опекуном этой своей сестренки. Его душа и гроша ломаного не стоила бы, если бы он наплевал на пипу. В конечном счете он поставил аквариум для нее на служебном крыльце прямо за кухней и близ их спальни.

В течение двух первых месяцев их жизни в новом доме они с Розой спали на первом этаже. Как-то раз, поздней ночью, через неделю после установки аквариума, с крыльца донеслись пугающие звуки – звуки потасовки, всплесков и стука аквариумной крышки, а затем странный лавкрафтовский[20] звук – этакое хлюпанье по полу кухни. Роза проснулась в поту. Она была уверена – в дом прокрался грабитель. Было в этом шуме – сатанинском шуме – что-то неестественное. Эндрю взял туфлю, но ему в голову пришли мысли о свинье, учинившей переполох семьюдесятью пятью годами ранее на веранде айовской фермы. Он уронил туфлю, уверенный, что она ему не понадобится, и в одном халате подошел к приоткрытой двери и посмотрел в щель. Там он увидел беглянку-пипу, которая, громко вереща, стремительно передвигалась по линолеумному полу в переднюю часть дома, к гостиной. Он догнал ее на пороге кухни, поднял и вернул в аквариум, на крышку которого положил кирпич, после чего отправился спать.

Рассвет еще не наступил, когда ему пришло в голову, что пипа, вероятно, двигалась целенаправленно. В гостиной у дальней стены стоял сервант с фарфором, в котором лежала ложка, принесенная свиньей. Поначалу это казалось ему невероятным, потом возможным, потом весьма вероятным: пипа направлялась к серванту с фарфором, она тоже каким-то образом связана с историей с ложкой. Эндрю целый час пролежал, размышляя об этом, а потом на цыпочках, чтобы не разбудить жену, прошел на крыльцо, достал пипу из аквариума и поставил на пол. Она сидела, притворяясь мертвой.

Все верно. Она и не могла вести себя иначе, пока он смотрел на нее. Он упустил свой шанс – напортачил. А ведь все могло пойти по-другому сценарию: пипа, предполагая, что никто ее не видит, добралась бы до ларца, открыла его каким-то образом, вытащила ложку, потом через щель в почтовом ящике выбралась наружу, держа ложку в одной из своих перепончатых лап. Эндрю мог бы последовать за ней к морю, к какой-нибудь норе под старой пристанью, к задней двери одного из заброшенных аттракционов луна-парка на утесе. Она бы как минимум продемонстрировала гармонию таинственной активности. А в лучшем случае – и это предположение не так уж притянуто за уши – позволила бы сделать первый шаг к обнаружению скрытого, первопричинного порядка, который доказывал бы существование бога.

Но пипа продолжала сидеть в молчании. По прошествии нескольких долгих минут Эндрю поднял ее с пола и вернул в аквариум, где она с невинным видом погрузилась на дно и сделала вид, что спит. Он ничего не доказал, но у него осталось необъяснимое подозрение, что в одно туманное утро раздадутся звуки дергания дверной ручки и потасовки на крыльце. Он встанет в недоумении с кровати, подойдет к двери и распахнет ее. С крыльца на него кокетливым взглядом посмотрит свинья, пришедшая за ложкой. Потом, позевывая и потягиваясь, появится пипа, и эта парочка – свинья и жаба – заберет ложку и исчезнет.

* * *

Эндрю сел за кухонный стол, окруженный открытыми коробками с хлопьями для завтрака. Он недовольно посмотрел на свой кофе. Уже просроченный. Придется заказать еще два фунта. Кофе не должен стоять в холодильнике дольше двух недель. И одной-то недели многовато. Драгоценный аромат каким-то образом исчезал. Он читал об этом. Его блокнот был переполнен названиями книг, посвященных кофе, и он подумывал купить латунную печь для жарки кофейных зерен у «Дидриха»[21]. Роза эту его идею не одобряла.

Она с довольным выражением на лице держала в руках кружку с кофе, не понимая его страсти к завариванию идеального кофе. Она не понимала, что только так кофе и можно готовить, потому что все остальное и хлопот не стоило, с таким же успехом можно было заваривать дурман. Для нее чашка кофе была просто чашкой кофе. Возможно, он слегка драматизировал. Но у Розы отсутствовало какое-то жизненно важное чутье по отношению к кофе.

– Чего я не могу понять, – сказала она, разглядывая его над ободком кружки, – так это зачем ты измазал себе физиономию жирной золой.

– Я тебе говорю, что на самом деле я гонял опоссумов, – ответил он, поставив кружку с кофе и разводя руками. – Ты знаешь, что могут сделать с проводкой на крыше опоссумы, если проникнут туда и устроят себе гнездо? С таким же успехом можно просто взять и сжечь дом до основания. Они ночные животные, сама знаешь. Я просто пошел их гонять. В ловушку их не заманить – больно они умные.

– А ты пытался ставить ловушки? – Она посмотрела на него скептическим взглядом. Он закатил глаза, словно давая ей понять, что не видит необходимости пытаться сделать что-то, когда можно поставить приставную лестницу, вооружиться петлей и заарканить эту тварь. – Ты говоришь, что один из опоссумов проник в окно? В комнату, где полно котов?

– Именно. – Он уверенно кивнул. Так все и случилось. В комнату, полную котов. Он своими глазами видел, как опоссум юркнул туда, и сразу же понял, что без шума не обойтись. Это понятно любому, кто знаком с опоссумами. И нельзя было позволить, чтобы эта тварь разбудила тетушку Наоми. Тетушка подумала бы, что к ней пробралась огромная крыса. И потому он попытался поймать ее в петлю, которую придумали они с Пиккеттом. Животное пробежало по туалетному столику, а он по ошибке накинул петлю на голову гипсовой статуэтки кота. Если бы комната тетушки Наоми не была набита всякой дрянью, он поймал бы опоссума, а не статуэтку. Но получилось так, что эта тварь выбежала из окна, задела его так, что он чуть не свалился с лестницы на землю. Роза ведь слышала шум, верно? Ну и спасибо он получил за свои труды!

– А что за вздор ты наплел насчет бродяги на крыше, убежавшем в сторону бульвара?

Он моргнул, посмотрел на нее, потом уставился в свою пустую кофейную чашку, еще раз посмотрел на нее и моргнул.

– Департамент здравоохранения, – выкрутился он. – В присутствии соседей мне пришлось сделать вид, что это не опоссумы, а нечто другое. Соседи на нас донесут, и департамент здравоохранения мигом нас прикроет. Я ни на йоту не верю Кену-или-Эду. Ты видела, как он тут разгуливал? А потом еще и Пенниман. Как ты думаешь, остался бы он здесь хоть на минуту, если бы знал, что тут толпы опоссумов ходят, как у себя дома. Он бы собрал вещички и исчез, а вместе с ним и двести долларов в месяц, тут и к бабке не ходи. Прежде всего нужно понимать психологию опоссумов. Обычный преступник съезжает, когда понимает, что ты начинаешь его подозревать. А опоссуму все равно. Он заселяется со всем своим выводком и имеет намерения оставаться подольше, а Пенниман съезжает. А с ним в мгновение ока и две сотни, как я тебе уже сказал. А потом по кварталу проходит слух, что от опоссумов тут житья нет, и у нас на весь сезон исчезают постояльцы. Так гостиница и накроется… Этот дом переходит во власть опоссумов, да уже, считай, перешел.

Он мрачно покачал головой, словно удивляясь тому, что такие вещи нуждаются в объяснении.

– Еще чашечку кофе? – спросила жена, скосив на него глаза и подняв огнеупорную стеклянную кофеварку от «Хемикса». – А чем тебя не устраивает электрическая кофеварка?

Он отрицательно покачал головой, отказываясь от предложенного ему кофе.

– Температура не та. Слишком высокая. Если выше ста восьмидесяти градусов, то из воды выделяются все горькие масла. Разрушает желудок. И парить на кипятильнике нельзя. Если так готовить кофе, то у него будет вкус скипидара.

– Помой-ка лицо, – сказала она. – Оно у тебя все в саже. А попозже проведаешь тетушку Наоми. Объяснишь ей все. Не удивлюсь, если она, бедняжка, собирает вещи, чтобы съехать.

– Ты ничуть не удивишься, если она заставит меня упаковать ее вещички, потом увезти на вокзал, чтобы она просидела там три часа, прежде чем смилостивиться и вернуться домой.

– Все равно загляни к ней. Сейчас с ней миссис Гаммидж, но она не обязана ее успокаивать. Потому что это ты гонял…

– Опоссумов… Я гонял опоссумов. – Он поднялся и пошел к двери. – Загляну в одну фирму, которая занимается поставками продуктов и инвентаря для ресторанов. Видела мой экземпляр «Гида Гроссмана»[22]? Я теперь без него шага не могу ступить.

– Есть дела поважнее.

– Потом. Обещаю, сегодня днем все сделаю. Составь мне список. Ресторан либо откроется, либо нет. Я не думаю, что твое желание открыть его побыстрее сильнее моего.

– Я думаю, нам нужен шеф-повар, но сомневаюсь, что мы можем позволить себе такие траты.

– В этом-то все и дело. Шефом буду я, а Пиккет вызвался поработать метрдотелем, пока мы не встанем на ноги, но пока я не наведу порядок, у нас нет ни малейшего шанса. Мне, кстати, понадобятся еще деньги. Я уже вышел за рамки бюджета.

– Поговори с тетушкой Наоми.

– Может, лучше тебе, а то куда мне лезть со своими разговорами про опоссумов и все такое.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку, стараясь выглядеть веселым и обязательным и давая себе клятву, что закончит сегодня покраску гаража. Определенно закончит, как только завершит планирование бара. Однако одна только мысль о необходимости поговорить с тетушкой Наоми приводила его в ужас.

– Ты уж помирись с ней до конца дня, – сказала Роза. – Она не кусается. Объясни свои мотивы, и она все поймет. Только, бога ради, не затевай разговор про опоссумов. Она решит, что ты спятил. Ты ведь это понимаешь? Помнишь, как ты ей наплел о том, сколько новорожденных опоссумов может уместиться в чайной ложке, а потом пытался сказать, что именно так матери-опоссумы и переносили свои выводки? В ложке. Не говори таких вещей. По крайней мере, при тетушке Наоми. Ты можешь нести эту ахинею хоть целый день с Пиккеттом, но, бога ради, не говори ни о чем таком с людьми, которые тебя не поймут.

Он кивнул, словно одобряя ее совет, но она снова смерила его этим своим взглядом, который говорил, что она видит его насквозь, а потому он подмигнул ей и вышел, пытаясь делать вид, будто у него настроение – лучше не бывает. Роза, конечно, была права. После ланча ему придется поговорить со старухой. Он купит ей шоколад и цветы, расскажет про мистического опоссума, но не для того, конечно, чтобы напугать ее до смерти или сказать ей какую-нибудь дурь. Он поведает, каким тот был большим – размером с собаку, что представлял угрозу для ее котов, расскажет, как эта тварь пыталась проникнуть к ней под простыню и устроить там себе гнездо. Если он постарается, то сможет убедить ее в чем угодно.

* * *

Жюль Пенниман присел на корточки перед кухонной дверью, протирая свои туфли тряпкой. Туфли уже и без того были отполированы – они вообще были совсем новые, – а потому, вероятно, и не нуждались в протирке. Но он все равно протирал их все с тем же методическим прищуром и наклоном головы, с которыми рассматривал себя каждое утро в зеркале, когда подравнивал усы и бороду. Ноги у него болели, словно туфли были на два размера меньше, чем требовалось. Но с этим он ничего поделать не мог, кроме как скрывать эту боль и ждать, когда она станет еще сильнее.

Он носил вандейковскую бородку, заостренную бритвой до такой степени, что вполне могла бы пронзить картофелину. Его серебряные волосы были аккуратно зачесаны назад и принадлежали к тому типу волос, которые не могут допустить ни малейшей растрепанности, если только ситуация категорически не требует этого. Его вполне можно было принять за парикмахера, обсыпанного с головы до ног косметической пудрой и облитого розовым маслом, с усами, загнутыми на кончиках. Но кто он такой на самом деле, не знал толком никто. Он «отошел от дел», а прежде руководил бизнесом, связанным с экспортно-импортными операциями. Он носил белый костюм. Собирал серебряные монеты. Он был продуктом «старой школы», как сам любил об этом говорить. Он появился на пороге дома несколько недель назад, вернувшись из путешествия по Востоку, а теперь искал, по его словам, место, откуда мог бы «видеть море». И у него была привычка платить за аренду вовремя, даже раньше срока. Этой его последней добродетели было достаточно для получения отличных рекомендаций. Достаточно, по крайней мере, для Розы.

Ко всему прочему, он был хорошо начитан. Поначалу Эндрю это даже понравилось, и он, с прицелом на задуманную им библиотеку, нарочито консультировался с Пенниманом. У них были две дюжины старых книжных полок, которые вместе с прочей мебелью, моделью клипера, торшером и старым китайским ковром, могли послужить созданию сносно удобной комнаты. Эндрю перебрал собственные книги, нашел копии для заполнения полок. Но мысль о том, что туристы, приезжающие всего на несколько дней, будут листать что-нибудь стоящее, может быть, засовывать хорошие книги под поясной ремень, запихивать в сумочки, заставляла его проявлять осторожность. Он воспользовался советом Пиккетта и принес тетушке Наоми шоколадные трюфели и игрушечных каучуковых котиков, а на следующий день они с Пиккетом совершили серьезное путешествие в «Книжные акры» Бертрама Смита и потратили деньги тетушки Наоми на покупку такого числа коробок с книгами, что старый пикап под этим грузом тяжело вздохнул.

Но полки все еще оставались полупустыми. Роза предложила купить всякие безделушки, но Эндрю категорически возражал против этого. Пенниман в демонстративно доброжелательном духе предложил им сотни две книг из своей изрядной библиотеки. Его книги имели вполне пристойный вид – старинные темные корешки, пыльные, успокаивающие, – но большинство из них были посвящены довольно оскорбительным предметам или написаны на иностранных языках, в основном на немецком. Эндрю сомневался, что Пенниман знает эти языки. Просто это был чисто демонстративный жест. «Пенниман – лицемер», – сказал Эндрю Пиккетту, показывая ему старую немецкую книгу с какими-то алхимическими символами. Пиккетт покачал головой, разглядывая рисунки, потом попросил дать ему почитать эту книгу. Были и другие – по истории масонства, об иллюминатах, о цыганах и мормонах, о запретных протестантских ритуалах.

Эндрю была очевидна связь между этой одержимостью Пеннимана брадобрейством и интересом к тайному знанию. Было в этом что-то отвратительное. Роза ничего такого не замечала. Она этого не говорила, но он побаивался, что, поговорив с Пенниманом, она взглянет на мужа критическим взглядом, проверит его старые рубашки, заношенные на носках кеды, его волосы, торчащие по утрам на запад, а по вечерам – на восток. Эндрю не выносил Пеннимана. Откровенно говоря, он не мог называть его мистером… Пенниманом. Что за идиотская такая фамилия[23]?!

Пенниман поправил воротничок, отряхнул руки и шагнул в кухню. Он чуть поклонился Розе – эта черта в его поведении поразила ее с первой встречи, она сразу признала в нем «европейца», галантного человека.

– Значит, опоссумы доставляют вам хлопоты? Я не хотел подслушивать, но до меня волей-неволей донеслись обрывки вашего разговора.

Роза помедлила секунду, едва заметно улыбнулась и признала: да, опоссумы доставляют им хлопоты. Но мистеру Пенниману можно на сей счет не беспокоиться. Эндрю предпринял необходимые меры. А беспокоятся они за бедняжку тетушку Наоми. Опоссум в ее комнате мог стать той каплей, которая переполняет чашу. Ее здоровье оставляет желать лучшего.

Пенниман кивнул.

– Я могу проведать ее сегодня утром. Ночью она по вполне понятным причинам была расстроена. Вполне вероятно, что в полной мере она еще не осознала всю серьезность ситуации. – Он помолчал, взял оставленную Эндрю кружку из-под кофе, посмотрел на изображение форели на стенке, потом поставил кружку, нахмурился. – Вот теперь, поразмышляв, я не уверен в том, что во всем разобрался в этой истории. Но Эндрю наверняка все разложил по полочкам. На него можно положиться, Розанна, можно. Другого такого вы не найдете. – Он кивнул ей с улыбкой. – Могу я называть вас Розой, как вы считаете? За прошлый месяц мы вполне подружились. Все эти формальности меня раздражают. Я человек простой, правда, и привычки у меня простые. Вот почему я восхищаюсь вашим мужем. Он такой… как бы это сказать? Простой.

Он, с улыбкой глядя на нее, показал на стол, на котором лежало с полдюжины коробок с сухими завтраками: «Капитан Кранч», «Кикс», «Шрейпнатс» «Уит-Чекс». Он, казалось, восхищается ее движениями – уверенными, ловкими, никогда избыточными. Она работала чуть ли не как машина: даже наливая кофе, она умудрялась протирать спереди плиту, дверцы шкафов. Он кивал ей без всяких на то причин, разве что для выражения своего восторга.

– Ах, какой превосходный кофе! – сказал он, сделав глоток. Он шумно пополоскал им рот, словно опробовал вино. – Сколько у вас тут приспособлений для заваривания кофе. А что это за штука с трубкой и клапаном?

– Это вспениватель молока. Он купил три штуки. Один господь знает зачем.

Пенниман усмехнулся, неторопливо покачал головой.

– Для него это, наверно, как игрушки для ребенка. – Он поднял руку, словно в предвидении ответа. – Я не имею в виду ничего плохого. Да что говорить, мне даже нравятся такие черты. Я поклонник – как бы сказать? – наверное, электричества. Оно… по-своему обаятельно. А этот кувшинчик – удлиненная жаба, сидит с открытым ртом на пеньке. А эта в брюках и шапке набекрень. Уверен, все это Эндрю принес в дом. Правда? Я так и знал. На вашем доме отметина. Ни секунды не сомневаюсь.

Он снова усмехнулся и уверенно кивнул, оглядывая кухню, словно оценивая примитивные каракули шестилетнего ребенка.

– Ему так нравится заниматься всем этим. Я ему завидую. Сам-то я всегда был слишком серьезным. Слишком… как бы это сказать… взрослым. – Последнее предложение он произнес театрально низким голосом, словно давая понять, что очень ясно видит свои недостатки, но тот факт, что он их все же видит, в конечном счете выправляет их. Он допил кофе и посмотрел на Розу глазами художника.

– Вы ведь француженка? – спросил он, прищурившись.

– По материнской линии. Во всяком случае по происхождению. Они были… как это называется? Гугенотами. Я всегда их путаю с готтентотами[24]. Но их несколько лет выдерживали в Голландии, а потом переселили в Айову.

– По вашим скулам видно. Они у вас точеные. Мои собственные предки были французами. Так что у нас, кажется, есть кое-что общее.

Роза улыбнулась ему и откинула прядь темных волос с глаз, подсунула ее под косынку, повязанную на затылке.

– Извините, мне нужно помыть посуду.

– Конечно, – сказал он. – Конечно. Ох, непростое это дело – открывать гостиницу, правда? Не удивлюсь, если вас посещают мысли: а не бросить ли все это? Вы этим занимаетесь уже с полгода, судя по тому, что я вижу. А сейчас пытаетесь открыться для приезжих в июне. Ну, Эндрю доведет дело до конца. У него настоящий характер. Настоящий. Не хочу вмешиваться, но, если бы это была моя гостиница, я бы наложил еще один слой краски на западную стену снаружи. Солнце и океан быстро поглотят всю эту краску.

– Эндрю говорил что-то в этом роде. Да, у нас это в его списке неотложных дел.

– В его списке! Конечно же. Он человек списков. Я должен был догадаться. Жаль, что вы не можете привлечь настоящих рабочих. Я верю в это ваше маленькое предприятие, Роза. Я позаимствовал Эндрю мои книги. Могу позаимствовать и деньги на покраску. – Он поднял руку, пресекая возможные возражения. – Я бы не сделал вам такого предложения, но мы, гугеноты, должны помогать друг другу. Не говорите мне ни «да», ни «нет». Просто помните, что мое предложение остается в силе. Мне у вас нравится. Меня устраивает океанский воздух. Не удивлюсь, если следующие несколько лет проведу здесь, если господь отпустит мне столько времени. Я просто чувствую, что имею право сделать такое предложение.

– Спасибо, мистер Пенниман. Но у Эндрю есть этот пункт в списке, как я уже сказала, и он обещал уже сегодня заняться своим списком.

– Зовите меня «Жюль», Роза. Нет больше никаких мистеров Пенниманов. Не будем возвращаться в прошлое.

– Хорошо, Жюль.

Пенниман прикоснулся ко лбу и усмехнулся. А потом, словно внезапно вспомнив что-то, спросил:

– А скажите-ка, Наоми собирает монеты? У нее внешность человека, который мог бы – вроде того… как бы это сказать? – Роза пожала плечами и отрицательно покачала головой. – Значит, совсем «нет»? Может быть, в детстве? Или в молодости? Может быть, слышали когда-нибудь от нее что-то вроде «особо ценная монета»?

Роза ответила, что ничего такого не слышала. Ее напрягало любопытство Пеннимана. При других обстоятельствах он мог бы даже понравиться ей за это. Он, казалось, не жалеет сил, чтобы общаться с людьми. Мир остро нуждался в таком общении, если оно было искренним. Был ли искренним Пенниман, задалась вопросом она. Или он просто имитировал искренность? Она проводила его взглядом – он вышел резвой походкой, широко расправив плечи, что-то напевая себе под нос. Через несколько секунд хлопнула входная дверь, и он, как и каждое утро, отправился на бульвар Оушн, постукивая по тротуару своей тростью с ручкой из слоновой кости в виде морского змея, свернувшегося в несколько колец.

Глава 2

– Мистер Шенди, отец мой, сэр, на все смотрел со своей точки зрения, не так, как другие; – он освещал всякую вещь по-своему; – он ничего не взвешивал на обыкновенных весах…

Лоренс Стерн. «Тристрам Шенди»[25]

Эндрю стоял в помещении, которое превратилось в бар. Он с тщательнейшей осторожностью налил кофе в чашку. Бимс Пиккетт наблюдал за ним.

– Значит так, я наполняю ее один раз, – сказал Эндрю. – Вот так. – Он закончил наливать, поставил кофейник, взял чашку. – Теперь я выпиваю половину – вот так. – Он отпил половину и поставил чашку. – Теперь я еще раз наполняю ее до края и выпиваю. – Он снова поставил на стол пустую чашку, сделав рукой движение наподобие тех, что делают иллюзионисты на сцене. – Значит так: эта чашка была полна два раза. Верно?

Пиккетт некоторое время смотрел на него, прищурившись, наконец кивнул.

– А теперь она пуста. Верно?

– Верно. Пуста.

– В то же время, – улыбнулся Эндрю, – хотя чашка была полна два раза, выпил я только полторы чашки, но чашка при этом пуста. – Он перевернул чашку вверх дном, иллюстрируя сказанное. На столешницу упала одна коричневая капля.

– Кажется, я понял, – сказал Пиккетт, сделав какие-то расчеты в уме. Он прикоснулся к указательному и среднему пальцам левой руки указательным пальцем правой, словно тщательно обдумывая задачку. – Мой тебе совет: выкинь это из головы, никакой выгоды ты от этого не получишь. Можешь не сомневаться. В любом случае Эйнштейна тебе не догнать.

– Эйнштейна? Он тоже работал с чашками кофе?

– Нет, кажется, у него были чашки с чаем. И это не имело никакого отношения к чаепитиям, как в твоем случае. У него это было как-то связано с реками – высохшими реками, кажется. Он их вычислил.

– Правда? Эйнштейн? Читая по чайным листьям?

Пиккетт пожал плечами.

– Я так читал.

Эндрю это понравилось. Наука, как ни посмотри, была неплохим бизнесом. Один из родственников Розы много лет раскручивал лягушачьи мозги на центрифуге, явно надеясь обратить эти эксперименты во что-нибудь многозначительное. Один человек крутит лягушачьи мозги, другой измеряет кофе в чашке, а в один прекрасный день – что? Человек ступает на луну. Другой ступает в черную дыру и исчезает. Кто может знать, что получится из всего этого – к добру или к худу? Вот в чем заключался главный вопрос.

– Это как с бесконечностью поначалу, правда? Эта история с исчезающим кофе? Как представление о бесконечности пространства. Когда я был мальчишкой, я всегда воображал, что где-то там есть сеточная ограда, как в школьном дворе, где все кончается.

– Но ведь ты мог видеть, что за этой оградой. В конечном счете сетка…

– Не помню. Кофе? – Он поставил перед Пиккеттом оставшийся кофе и подвинул к нему чистую чашку. Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Мне нравятся математические загадки, – сказал Эндрю. – В особенности если спускать их с небес на землю, где их можно применить к чашкам кофе и всякому такому. Не совсем бесприбыльное занятие для владельца ресторана.

Пиккетт кивнул, но выглядел он озадаченно.

– Знаешь, я не думаю, что она наполнялась дважды. Я думаю…

– Конечно, – перебил его Эндрю. – Конечно. Я и сам догадался – вчера ночью. Это языковой вопрос, верно? Что мы имеем в виду, когда говорим «наполнялась»? Мы имеем в виду пустую чашку, которая наполнялась дважды, или то, что в полупустую чашку доливали? Это очень похоже на слово «окно». Посмотри в новом Вебстерском словаре. Никто тебе не скажет, что такое «окно» – то ли непроницаемая фиговина, которая не пускает тебе в жилье воздух с улицы, то ли это дыра в стене. Ты можешь закрыть окно, а можешь войти в него, ты его можешь вымыть, а можешь разбить. А представь, как можно пролезть через что-то такое, что тебе не разбить.

Удивительная вещь – этот язык, я тебе скажу, а еще более удивительным он казался прошлой ночью после двух порций виски. Я поначалу решил, что провалился в тайну бездонной чашки кофе, вот только это, казалось, работало против меня. Я сразу же понял, что никакой выгоды не получу. Наоборот. Я наливаю две чашки, а клиент выпивает только полторы, из каждых двух чашек, что я наливаю, я теряю полчашки. А ты представь потери за год. Сколько это будет? Скажем, две сотни чашек в день два дня в неделю, и полчашки на каждые две исчезают, о чем свидетельствует математика. Это пятьдесят чашек в день коту под хвост, а если их умножить на… Мы будем закрывать заведение на праздники?

– И, может, на понедельники. По понедельникам все закрывается.

– Да, – сказал Эндрю. – Мы так или иначе не собирались открываться по понедельникам. В общем, я сбился со счета. Что мы умножаем на пятьдесят? – Эндрю покачал головой и пожал плечами. – Как бы там ни было, вот это я и хотел тебе показать. Я написал короткое объяснение и послал его по почте на программу «Мистер Уизард»[26], так, в качестве шутки. Дети любят всякие такие вещи. Только Розе не говори. Она скажет, что я попусту трачу время.

– Ничего я ей не скажу, можешь не беспокоиться. – Пиккетт сел на табурет и уставился в окно, а Эндрю маленькими глотками пил холодный кофе и изучал свой экземпляр «Гида Гроссмана». – А как люди будут находить тебя здесь, вдали от шоссе?

Эндрю оторвался от своей работы. Он составлял список оборудования для бара… даже три списка: необходимого оборудования, желательного и сомнительного. Он разделил страницу на три колонки, обозначил их соответственно «Н», «Ж» и «С». Точность при постановке общих вопросов была невозможна, а потому он компенсировал этот недостаток за счет булавочных уточнений, если обстоятельства позволяли. В первом списке заполнялась вся колонка, она переходила на другую сторону, в списке «С» был только один пункт – гибкие соломинки; ему этот пункт казался детской забавой. В его намерения не входило обслуживать детей. Что им делать в баре?

– Репутация, – сказал он.

– Тебе придется поработать ножками. Листовок, отпечатанных на ксероксе, недостаточно. «Лучшее меню в мире» не работает.

– Я вообще-то думал дать какое-нибудь объявление в «Геральде», анонсировать себя как частично занятого и всякое такое. – Эндрю взял шуточный фартук и, ухмыляясь, принялся разглядывать его: в центре собака, курящая трубку. – Ты знаешь кого-нибудь в рекламном бизнесе?

Пиккетт кивнул.

– Знаю Прингла, но он неудачник. Он меня ненавидит за письмо-мистификацию, которое я подписал его именем. Он хвастался, что является одним из основателей Сообщества Прингл, но это оказалось ложью. Его в это общество даже не приняли. В общем я его за это высмеял, а теперь мы друг друга на дух не переносим. Он ни за что не пропустит нашу рекламу. Но я мог бы довериться Мэри Кларк. У нее острый глаз. Она разбирается в дизайне. И, кстати, по-французски говорит.

– Жаль, что в Сил-Биче, кроме нее, по-французски никто. Наверное, лучше напечатать рекламу по-английски.

– Конечно-конечно. – Пиккетт махнул рукой. – Только в этой рекламе должен присутствовать континентальный дух. Мы рекламируем не какую-то там забегаловку с бургерами. Я тебе кое-что нарисую. Предоставь это мне. С меню уже решил?

– Нет. Я все еще на стадии экспериментирования. Отсутствие опыта в ведении ресторанного бизнеса мне точно не помогает. Но я думаю, что смогу обернуть это к выгоде. Клиента нужно завлечь чем-то таким, что его удивит. Например, «Витабиксом»[27]. Назови мне хоть один ресторан, где их подают. Никто не предлагает. У всех есть только набор всевозможных сухих завтраков – повсюду один и тот же. Вот в чем истина. Человек из данного бизнеса не знает ничего, кроме бизнеса. Он закоснел, его обдувают ветра очевидного. А вот человек посторонний имеет шанс изобрести что-то особенное, потому что он не знает, что оно особенное. Успех, построенный на незнании. Вот мой девиз. Кстати, если уж мы заговорили о «Витабиксе». Ты когда собираешься в Ванкувер?

– Послезавтра. Ты уверен, что «Витабиксы» контрабандные? Я не могу всерьез воспринять идею контрабандных сухих завтраков. Ты что – не можешь заказать их у какого-нибудь местного дистрибьютора?

– На это нет ни малейшего шанса. И как я тебе уже сказал, в континентальных штатах нет ни одного ресторана, в котором подавали бы «Витабиксы», во всяком случае, мне о таких не известно. Тогда как все лучшие рестораны Англии и Канады не открываются, не имея запаса этого продукта. Раньше рестораны предлагали продукт под названием «Рускеты». Эти «Рускеты», конечно, не были идентичны «Витабиксу», но были похожи на него – маленькие плоские печеньки из овсяных хлопьев. Некоторые разрывали коробки, прежде чем налить молоко и насыпать сахар, другие опускали их в пиалу целиком, а потом разминали ложкой. У меня был приятель, который крошил их руками. И какой в этом толк, спрашивал я у него. С таким же успехом можно есть что угодно – «Витиз», отруби в хлопьях, разницы не будет никакой. Вот в этом-то и вся суть. Стратегия. Дай клиенту что-то необычное. Пусть оно будет цельное, только не делай вида, что тут присутствует какая-то конкуренция, иначе все пойдет насмарку.

– Но при этом тащиться до самой Канады в пикапе?

– Только не в пикапе. Иначе они конфискуют всю партию «Витабикса» на границе – в одну секунду увидят груз. У них возникнет вопрос: зачем кому-то контрабандой возить «Витабикс» в старом пикапе, тогда как водитель должен быть в Ванкувере на конференции безнадежно влюбленных колумнистов. К чертовой матери пикап. Набей багажник своего седана. Этого будет достаточно. Через пару месяцев мы как-нибудь устроим новую ездку. – Он помолчал немного, задумался, потом сказал: – За бензин я заплачу.

Пиккетт кивнул, словно доверился странному природному чутью Эндрю, который разбирается в таких вещах, умеет видеть то, чего не разглядит никто другой, а также выворачивать их наизнанку и ставить с ног на голову. Посеять в нем сомнения было очень легко, а если Бимс Пиккетт чему и не доверял, так это всему, что было слишком легким. Простота почти всегда носила какую-нибудь умную маску. Если его поймают с «Витабиксом» на границе, то он всегда сможет сослаться на незнание. «Контрабанда? Сухой завтрак?» И что они с ним сделают? Расстреляют?

– Кстати, когда выходит первая колонка безнадежно влюбленных? – спросил Эндрю.

– В пятницу после следующей. Я все еще дописываю. Она будет появляться в «Геральде» ежедневно, но если дела пойдут хорошо, то я не вижу причин, почему бы мне рано или поздно не публиковать ее сразу в нескольких газетах. Мне Джорджия помогает.

– И много писем? Откуда людям становится известно, что есть такой вариант?

– Вообще-то я сам их пишу, вместе с адресами и всякими такими делами. Джорджия на них отвечает. Но она как-то слишком уж прямолинейна. Слишком добра на мой вкус. Ее совет всем – утереть слезы. Я подал письмо от женщины из Саутгейта, чей муж потерял интерес. «Похудейте, сделайте лифтинг и пошлите его к чертовой матери», – так ответила Джорджия. Тогда как мой ответ был – купить прозрачную ночную рубашку и пакеты трав для ванны. Подумываю сделать этот ответ стандартным.

– Травы для ванны?

Пиккетт кивнул.

– Их можно заказать через женские журналы – пакетики с сушеными яблоками, плодами шиповника и лаванды. Замешиваешь их в воде из-под крана, добавляешь масла для ванн, потом залезаешь туда, провокативно, так сказать, подмигиваешь партнеру. Это все превращает их в сексуальную динамо-машину.

– И вся эта фигня плавает в воде? Господи боже. А попроще метода не существует?

– Все дело в исступлении, – заявил Пиккетт. – Из опросов ясно, что им нужно все, что модно. Это одна из причин, почему я отправляюсь в Ванкувер. Тамошняя конференция – это передний край бизнеса безнадежно влюбленных.

– Вот тут-то наши пути и расходятся, – сказал Эндрю. – Наука сухих завтраков вступает в конфликт с таким подходом, и я собираюсь доказать это. К черту исступление. К черту передний край. Будь это моя колонка, то я бы советовал воздержание. Либо так, либо пускайся во все тяжкие в другом направлении. Я бы посоветовал им накидать в кровать возбуждающие фрукты – персики, бананы, инжир, всякие такие дела. Можешь в целях его узаконивания назвать такой подход французским. А свои колонки подписывай «Доктор Пиккетт». – Эндрю снова принялся изучать свой список, потом прошелся по нему стиральной резинкой. – У меня в списке ножи для колки льда, щипчики для льда, совочки для льда, скребки для льда, ведерки для льда, формочки для льда и красители для льда. Что я упустил из виду?

Пиккетт только покачал головой.

– Какого рода формочки?

– Русалки, жабы, смешные шляпки и туфли на высоком каблуке. Я намеренно держусь подальше от всяких форм, вызывающих отвращение. Никаких глазных белков, жуков или голых женщин.

– Резонно, – сказал Пиккетт, кивнув. – Никакой ерунды. – Он посмотрел список. – А что такое мадлер?

– Я сам толком не знаю. Нашел такое название, но в словаре после мадьяр нет ни одного слова на «мад». Я думаю, это какая-то взбивалка.

– А что – просто ложкой нельзя?

– Если тебе нужна ложка, иди в магазин скобяных товаров. А мы здесь пользуемся мадлерами. По крайней мере, я так думаю. Нужно позвонить «Уолту» – узнать, что это за вещь.

Пиккетт подошел к окну, выходящему на улицу, стер со стекла маленький восковой кружок, чтобы было лучше видно.

– Я просмотрел книги Пеннимана. Несколько из его книг.

Эндрю кивнул.

– Есть что-нибудь примечательное?

– Я думаю, к нему нужно присмотреться.

– В каком смысле? У него интерес к серебру, да? Ждет момента, чтобы обобрать нас дочиста и удрать через окно?

– Вряд ли. Сомневаюсь, что ему нужно кого-то обирать. У меня такое подозрение, что твой дядюшка Артур может знать про него кое-что, хотя он ни за что об этом не расскажет. Тут дело не только в его имени.

– Имена, имена, имена. Не забыл, что ты мне сказал про старика Маниуорта? Если есть человек категорически неподходящий для таких дел, так это Маниуорт. Бедняга, его съела какая-то изнурительная болезнь. А что у него, кстати, такое было?

Пиккетт нахмурился.

– Наверняка я ничего не знаю. Может быть, возраст. Болезнь костей. Он в конце уже со стула не мог сам подняться.

– И был искромсан на куски в собственном магазине каким-то свихнувшимся от наркоты вором! Бог ты мой, какой ужас. – Эндрю пробрала дрожь, когда он вспомнил газетную заметку об этом деле. – Но я вот что скажу: если Маниуорт занимался чем-то незаконным, то он и не мог иначе умереть. Сам знаешь. Его смерть была обречена стать чем-то экзотическим. Что-то типа Фу Манчу[28].

– Вот именно с ним такое никак не могло случиться. Во всяком случае оно не было неизбежным. Вот в этот момент их как раз и можно обвести вокруг пальца. Иногда их выдают едва заметные улики, а не что-то очевидное. Ты не увидишь их в шикарных лимузинах. Ты видел трость Пеннимана?

– Конечно, видел.

Пиккетт, прищурившись, посмотрел на него, задумчиво кивнул.

– Помнишь шляпу Маниуорта – ту, что вся была в блеснах?

– Смутно.

– Ну, зато я помню. На этой его шляпе висели такие штуки, на которые ни один здравомыслящий человек не стал бы ловить рыбу. Большинство этих штук были дымовой завесой, прикрытием, если ты меня понимаешь. Но одна из них имела смысл – это была морская змея, свернувшаяся кольцом и ухватившая себя за хвост. Что он собирался поймать на такую блесну? Слепую пещерную рыбку? Никакая это была не приманка, зуб даю. А тот дьявол, что его убил, вовсе не был опустившимся наркоманом в поисках двадцати баксов. Ты знаешь, что убийца умер накануне судебного разбирательства?

Эндрю посмотрел на Пиккетта широко раскрытыми глазами.

– Правда?

– Верняк. Отравился. Съел печенку рыбы-собаки[29], взбил ее вместе с яйцами. Упал лицом в тарелку. Так было написано в полицейском докладе.

– Точно как… Забыл, как его звали. Мужик в очках. Или фамилия у него была какая-то очковая… в общем, какая-то непроизносимая. Наверно, выдуманная. Не помнишь? Морской капитан. Умер в Лонг-Биче в шестьдесят пятом. Ты сам мне рассказывал. А разве этот рыбий яд нашли не в его бокале виски?

Пиккетт пожал плечами, но эта реакция была жестом человека, который очень ясно видит вещи.

– То было одним из поздних объяснений. В Гастингсе[30] подняли вокруг этого дела шум, но человек уже умер и был похоронен. К тому же ему было далеко за девяносто. Никого не интересовало, отчего он умер. Его вполне мог унести птеродактиль, и никто бы даже от завтрака не оторвался. А вот и Пенниман, – сказал Пиккетт, снова посмотрев в окно. – Куда он ходит каждое утро, черт его раздери? Почему мы до сих пор не проследили его?

Эндрю покачал головой.

– Времени нет. Роза меня все ругает из-за ее списка, а он такой длинный – весь коридор можно обклеить. Она не хочет понимать тонкостей открытия бара, всего этого чертового заведения. Она сомневается, что я подойду на роль шефа. Напрямую она мне об этом не говорит, но я-то чувствую. Будь я проклят, если отступлю. В этом доме должно быть хоть что-то, сделанное мной, и сделанное хорошо. А Роза пусть займется вторым этажом, я уступаю.

– А как по мне, – сказал Пиккетт, садясь, – этот твой парень с тростью представляет собой нечто гораздо большее, чем мы можем вообразить. Я уверен, он разбирается в отравлении людей рыбьими потрохами, вот только тебе в разговоре с ним и близко не удастся затронуть эту тему. Ты вдруг обнаруживаешь какую-то дрянь в своем сэндвиче, а он сидит по другую сторону стола и ухмыляется, глядя на тебя. И это последнее, что ты видишь по эту сторону небес. Ты вот посмотри сюда. – Пиккетт сунул руку в карман брюк и вытащил газетную вырезку – фотографию. Он оглядел комнату, прежде чем раскрыть ее. На фотографии был запечатлен человек в больничной пижаме, явно мертвый. У кровати стояли трое других – доктор, аккуратный, серьезного вида человек в костюме и человек, который казался точной копией Пеннимана. Но фотография была нечеткая, и третий человек, откровенно говоря, мог быть кем угодно.

– Кто это? – спросил Эндрю.

– Пенниман, – ответил Пиккетт без малейших колебаний.

– Тут так написано?

– Нет, не написано. О нем говорится, как о «неопознанной третьей стороне». Но ты присмотрись получше.

Эндрю скосил глаза на фотографию. Пенниман держал что-то на раскрытой ладони, вроде бы две монетки, словно собирался отдать их кому-то, или сам только что их получил, или хотел сделать с ними что-то еще, например, положить их на веки мертвеца.

– Боже мой, – сказал ошеломленный Эндрю. – Он что – собирается положить монетки на веки покойного? Я думал, так больше уже никто не делает.

– Все зависит от того, кто такие эти «никто», разве нет?

Эндрю уставился на него.

– Никто? – переспросил он.

– Универсальные «никто», – сказал Пиккетт. – Кого, по-твоему, мы имеем в виду, произнося это слово?

Эндрю снова покачал головой.

– Не знаю. Просто это такое выражение. Для удобства. Нечто безличное. И больше ничего за этим не кроется. Если пытаться прикрепить к этим «никто» какое-то лицо, можно сойти с ума, разве нет? Шизофрения.

– Нет. Если так оно и есть, то никакой шизофрении. Если у «никто» на самом деле есть лицо. А в данном случае боюсь, что оно-таки есть. И их немало, а зовут их «Смотрители».

– Извини, – с улыбкой сказал Эндрю. – Это ты про кого? Я потерял твою мысль.

– Они «никто». Вот что я пытаюсь до тебя донести. Эта отсылка к «никто» никакое не выражение, во всяком случае, в местном смысле. Она пришла к нам из древности, и у нее конкретное применение – смертельно конкретное. – Пиккетт понизил голос, еще раз бросив взгляд на дверь кухни: – Ты читал легенды про вечных жидов?

– Он разве не один был? Я думал, он в единственном числе.

– За долгие годы их могла набраться целая куча. По всей Европе. Крестьяне прежде оставляли скрещенные грабли на полях под паром, чтобы они спали под этими граблями. Это была такая разновидность волшебного тотема для защиты. Животные приносили им еду. Но среди них был и центральный персонаж, бессмертный волшебник. Остальные были его учениками, которые продлевали свою жизнь тайными способами. Я собираю эти сведения по крохам – там участвуют рыбы и монетки. И бог знает, какого рода еще талисманы и символы. Я хочу донести до тебя, что это никакая не притча. Это реальность, и нравится тебе это или нет, но я думаю, мы оказались в самом эпицентре событий.

– То есть ты хочешь мне сказать, что существует – что? – целая команда этих «никто»? И что они хотят от тебя?

Пиккетт пожал плечами.

– Ты имей в виду: я слишком мало обо всем этом знаю. А здесь любое незнание может быть смертельно опасным. Но не исключено, что они контролируют все. От и до. Тебя, меня, воротный столб, вращение планет – откуда мне знать, что еще?

Эндрю щелкнул пальцами. Он вдруг понял. Он читал об этом в одном романе.

– Как у Бальзака! Как это у него называется – «Тринадцать»? Это они – «никто»[31]?

Пиккетт только устало покачал головой.

– То, что было известно Бальзаку, и гроша ломаного не стоит. Некоторые из них, возможно, собирались в Париже. Очень даже может быть. Или в каком-либо другом месте. Даже здесь.

– Здесь, в гостинице?

– Именно об этом я и говорю. Один из них уже здесь, но не обязательно в гостинице. Здесь – в Сил-Биче.

– Значит, ты утверждаешь…

– Ничего я не утверждаю. Что-то я знаю. Что-то – мои спекуляции. Но ты будь с ним поосторожнее, а то обнаружишь у себя во рту потроха рыбы-собаки.

Эндрю задумался – каким образом потроха рыбы-собаки могут оказаться у него во рту. Он ткнул пальцем в газетную вырезку, которая все еще лежала перед ним. А кто же тогда покойник?

– Джек Руби[32], – сказал Пиккетт.

Эндрю вдруг показалось, что тело его похолодело. Он еще раз посмотрел на фотографию. Конечно, это вполне мог быть и Пенниман. Но монетки на глазах покойника… Эта идея казалась ему слишком уж нездоровой. И она не несла никакого смысла. Что она могла означать?

– Зачем монетки на глаза? – спросил Эндрю, складывая вырезку пополам и возвращая Пиккетту. Так или иначе, на сегодня с него хватит. Монетки намекали на то, о чем он не хотел знать.

– Я ничего не говорил о монетках на глазах, это ты сказал про них. Я думаю, дело тут вообще не в этом. Я думаю, что монетки – это плата. Кто-то умер. А кто-то убил покойника. Монетки – это плата за оказанную услугу. Плата за длинный ряд предательств.

– Видимо, услуга недорого стоила, да? – сказал Эндрю, имея в виду Пеннимана или кто уж он там был.

– Мы ведь не видели монетки, верно?

– Зачем «никто» сделали это?

– Я не думаю, что это «никто». Я думаю, это сделал один из «никто», действуя в ущерб интересам других. В этих монетах есть что-то…

Эндрю опять попытался найти объяснение в «Гиде Гроссмана». Неожиданно рассказ Гроссмана о подходящих для того или иного случая джинах и горьких напитках зазвучал цельно, начал ласкать душу. Когда разговор заходил о деталях, все эти конспирологические бредни начинали его раздражать. Он чувствовал приближение чего-то. Он это понял ночью, пока сидел на дереве. Он не был уверен, что готов к этому. Ох уж этот Пиккетт с его загадками! Истина состояла в том, что, если ты их не искал, то никогда и не видел. «Не лезь ты в эти дела», – такой совет дала бы ему Роза. И это был бы хороший совет.

– Почему, ты думаешь, он рекомендует фруктовые ножи из нержавеющей стали?

– Кто? Пенниман?

– Нет, Гроссман. Что нехорошо в углеродистой стали? У нее лезвие меньше тупится.

– От углеродистой фрукты темнеют. А от нержавеющей стали – нет. Все дело в химии. Объяснения лучше этого у меня нет. Я бы посоветовал стеклянный нож. Именно такими где-то и пользуются.

– Кто пользуется? Некто? – спросил Эндрю, представив, как Пенниман выходит из тумана со стеклянным ножом в одной руке и страшноватой с виду рыбой в другой.

– Нет, не «некто». Забыл кто. Кажется, отель в Сингапуре.

Эндрю с облегчением кивнул.

– А как насчет ножей Гинзу[33]? Я видел по телевизору. Их можно разломать разве что кувалдой, и то, если сильно захочется.

Пиккетт озадаченно посмотрел на него.

– Зачем тебе их ломать?

– Понятия не имею, – сказал Эндрю, покачав головой. – Наверно, просто из принципиальных соображений. Но я буду следовать советам Гроссмана. «Не верь ничему современному», – вот мой девиз. Значит, фруктовые ножи из нержавеющей стали – три вида.

Его список выглядел довольно солидно, но все эти покупки обойдутся ему в целое состояние. Однако мысль о недооснащенном баре выводила его из себя. В глубине души он был человеком, живущим по принципу «все или ничего».

– Эта книга Бальзака, – сказал он Пиккетту. – Ты ее читал?

– Давно.

– Как там звали старика? Феррагус. Вот как. Помнишь? «Весь драматический сюжет основан на щелочках иссохших век». Представить себе только такую вещь, как «иссохшие веки». Мне нравится идея о всяких таких делах – о Тринадцати, о деворантах[34].

– Тебе совсем не понравится, когда они войдут в дверь.

– Значит, ты все же думаешь, что это «никто»?

– Нет, – сказал Пиккетт. – Это другие люди. Это не те «никто». Это никакие не Тринадцать. Это тебе не книжные выдумки. Мистер Пенниман есть то, кто он есть, и я тебе советую: будь с ним поосторожнее.

– Но эти тринадцать «никто», они из наших «никто»?

– Да откуда мне знать, черт возьми? Может, их десять, а может – дюжина.

– Чертова дюжина – мне нравится. Так мы назовем гостиницу.

– Что – «Чертова дюжина»?

– Звучит вполне себе аппетитно[35], правда? И вполне уместно, поскольку тут еще тринадцать бальзаковских ребят. Это будет нашей шуткой.

– А по мне, так это дешевое название. Типа сетевой ресторан, кофейня.

– Тогда назовем ее «Тринадцать». В таком роде. И это к тому же будет работать. Ведь это наш адрес: дом номер тринадцать на Эдит-Серкл. Судьба снова вмешивается. Меня такие вещи всегда привлекали – таинственный двойной смысл. Для простого человека это просто адрес, а для человека, который вглядывается в туман, они наполнены смыслом. Это как та идея. Признайся. Эта цифра несет в себе предзнаменования.

– Что-то в этом есть. – Пиккетт пожал плечами. – Но…

– И никаких «но», – сказал Эндрю. – В ней есть неизбежность, вот что в ней есть. – Он вдруг поднял глаза на Пиккетта, а потом подошел к полуоткрытой двери и выглянул в коридор, который вел к кухне. Явно удовлетворенный, он произнес шепотом: – Кстати, если уж мы говорили о ядах и заговорах, скажи мне, как зовут твоего человека в Отделе по дератизации? Того парня, у которого ты брал интервью для газеты.

– Бифф Шато.

– Да-да, я его и имел в виду. Ты только представь – забыть такое имя. Что у него есть из ядов?

– Главным образом антикоагулянты.

– Они быстро действуют, да? Если дать дозу опоссуму – он что, через час сдохнет?

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Я так не думаю. У большинства таких ядов накопительное действие. Крыса съедает немного в понедельник, завтракает им во вторник, в четверг все еще чувствует себя превосходно. А неделю спустя ее начинает пошатывать. А потом, как я это понимаю, кровь начинает испаряться или как-то так вытекает через все поры. Жуткая вещь, но довольно эффективная.

– Они никогда не убивали по ошибке собаку?

– По правде говоря, случалось и такое. Но редко. Собаке нужно гораздо больше съесть этой дряни. Этим ядом, я думаю, и слона можно убить, если не торопиться и все делать правильно.

Эндрю кивнул и почесал подбородок.

– Может этот Шато достать мне дохлого опоссума?

– Даже не одного. Их часто находят у себя во дворах – люди принимают их за огромных крыс. У них и сейчас наверняка в контейнере лежат с полдюжины.

– Мне всего-то один и нужен, – сказал Эндрю. Он подошел к окну, посмотрел на улицу, словно вдруг заспешил куда-то. Улица лежала в тени, потому что солнце находилось за домом, но крыши домов купались в солнечных лучах, а шоссе Пасифик-Коуст в полуквартале было заполнено босыми пляжниками, решившими воспользоваться жарким весенним деньком. Эндрю выглянул в коридор, прислушался.

Где-то на втором этаже шумел пылесос. Роза никогда не сидела без дела. Дай ей бог здоровья, подумал Эндрю, выходя вместе с Пиккеттом через заднюю дверь и направляясь к своему «метрополитану», припаркованному у тротуара. Знание о том, что Роза сражается с домом, приводя его в божеский вид, было равносильно знанию о том, что по утрам заваривается кофе. Вселяло надежду. Делало мир крепким.

Случались дни, когда ему казалось, что стены, пол, стулья, на которых он сидел, становятся прозрачными и могут исчезнуть, как задутый язычок пламени на свече, оставляющий после себя лишь дымную тень, ненадолго повисающую в воздухе. Но тут появлялась Роза с тряпкой в руках, или молотком, или садовыми ножницами, и тогда стулья, стены и полы материализовывались из небытия и улыбались ему. Без нее он был бы медузой, призраком. Он это знал и не уставал напоминать себе об этом каждый день.

Ну и что с того, что она становилась близорукой, когда речь заходила о ножах для снятия пивной пены, или импортных сухих завтраках, или уместной для того или иного случая бутылки виски или джина? Ведь для этого у нее был он, разве нет? Гениальное чутье в таких делах проявлял именно он. Ей и не нужно было об этом задумываться.

«Метрополитан», фырча и выпуская облака темного выхлопа, потащился к шоссе. Если ему повезет, то Роза не услышит, что они уехали, а он сможет вернуться незаметно, чтобы она не узнала о его отсутствии. Пиккетт захочет заглянуть в «Праздный мир»[36] и навестить старого дядюшку Артура, но для этого не будет времени. Речь идет о серьезных вещах. Ему нужно еще уладить дела с тетушкой Наоми, иначе у него будут неприятности.

Старая добрая тетушка Наоми. При свете дня – когда она не храпит, а ее коты гуляют по крышам – легко быть человеком широких взглядов, а не зацикливаться на мелочах. Мысль о том, что и Роза работает в этом направлении, еще больше облегчала его задачу. Иногда. По правде говоря, иногда его задачи облегчались, если он чувствовал себя виноватым. Он вздохнул – его мозг был не в состоянии учитывать все факторы. Ну, хорошо, он возьмет на себя обязанности по тонкой работе. У него это получается лучше всего. Никто не может спрашивать с него больше, чем это. Что по этому поводу говорил его отец? Если им предстояла легкая работа, отец любил приговаривать: на легкую можно пригласить и кого-то постороннего. Или что-то в таком роде. Казалось, его слова, хотя и с натягом, который не выдержал бы серьезной проверки, применимы к данному случаю. Он вдруг понял, что Пиккетт говорит – спрашивает его о чем-то.

– Что? Извини.

– Я спросил, для чего тебе нужен яд?

* * *

Этим вечером Эндрю зачитался в библиотеке и лег поздно. Миссис Гаммидж и тетушка Наоми играли наверху в скрэббл чуть не до одиннадцати часов, после чего отправились спать. Роза уже давно улеглась. Пенниман вернулся в десять. К полуночи в доме стояла тишина и повсюду был погашен свет. Эндрю чувствовал себя заговорщиком, хотя на самом деле ни с кем в заговор не вступал. Он от начала и до конца был единственным составителем плана и единственным его исполнителем. Он даже с Пиккеттом им не поделился, хотя его друг и согласился прийти с утра пораньше якобы по пути на пристань, где якобы собирался ловить рыбу. В шесть часов вечера Эндрю с улыбкой подумал: все будет в порядке.

Он дождался полуночи, решив, что так будет романтичнее. Потом, чувствуя пустоту в груди, он на цыпочках поднялся по лестнице, ведущей в мансарду, в руке он держал сумку с дохлым опоссумом. Тело уже начало попахивать. Его нашли вчера в Гарден-Гроув. Опоссум уже был мертв и подран в нескольких местах, вероятно, котами. Если Эндрю правильно разыграет карты, этот факт будет говорить в его пользу. На лестнице было темно, но он даже фонариком не мог воспользоваться. Если его сейчас обнаружат… что будет дальше, он не мог знать. Его увезут. Люди в медицинских халатах завалят его коварными вопросами. Они запудрят ему мозги и сделают нужные им выводы.

Он пробрался в маленький закуток под коньком, собираясь оттуда выбраться на крышу. Прошлой ночью лестница подвела его, больше так рисковать он не мог. Он видел тень подзорной трубы Пиккетта перед окном, осторожно отодвинул ее в сторону, открыл окно и вышел наружу. Слава богу, крыша была не очень крутая. Он вытащил за собой сумку, оставил ее на крыше и по битумной черепице подобрался к краю, к тому месту, где стояла прислоненная к дому стекловолоконная трубка, невидимая со стороны за листвой камфорного дерева. Дотянулся до нее.

Он нащупал трубку, поднял ее через край и сквозь листву на крышу, положил так, чтобы петля была перед ним. Луна не взойдет еще час, прошлой ночью ему хоть это удалось выяснить. Опоссум превосходно с ним сотрудничал. «Мертвые опоссумы не рассказывают сказки», – с ухмылкой подумал Эндрю. Он затянул петлю на шее мертвого зверька и, таща за собой трубку, подобрался к окну тетушки Наоми.

Окно было закрыто. Чего и следовало ожидать. Она испугалась грабителей. Прошлая ночь вселила в нее немало страхов. Эндрю сунул руку в задний карман брюк и вытащил оттуда длинный шпатель, сунул его в щель между двумя плохо подогнанными створками. Скинуть крючок, на который было закрыто окно, не составило труда. В жаркой бездвижной ночи даже ветерок не мог потревожить спящую тетушку Наоми.

Если опять поднимется шум, если она опять проснется, он опустит трубку в прежнее положение и оставит опоссума лежать на крыше, а сам пройдет по крыше и спустится с навеса на крышу своего пикапа. Окно в библиотеку широко раскрыто, а перед ним лежит стопка кирпичей. Через две минуты он будет сидеть за книгой, а на крыше найдут только дохлого опоссума. Он все продумал еще днем, изучил место действия, выйдя на улицу. Словно само провидение постаралось для него: кирпичи, опоссум, трубка, невидимая за листвой дерева. Все это поднесли ему словно на блюдечке. Но если повезет, то запасной вариант ему и не понадобится. Если он подсунет опоссума в комнату тетушки Наоми, чтобы она нашла его утром, то все получится еще лучше.

Внутри все было тихо. Тетушка Наоми громко храпела, коты спали без задних ног. Затаив дыхание, он просунул трубку внутрь через окно. Если уронить опоссума прямо в кровать, результаты будут впечатляющими, за исключением того, что она может сразу же проснуться и завопить. Можно подложить около двери – что было бы неплохо, – словно зверек собирался удрать, но ему это не удалось. Именно туда он и направил трубку, сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом отпустил леску. Натяжение тут же ослабло, опоссум упал на пол, и Эндрю вытащил трубку наружу.

После этого он закрыл створки окна, отполз к краю крыши и к дереву, опустил трубку внутрь в прежнее положение, в котором она простояла весь день. Он присел на корточки, прислушался, досчитал до шестидесяти. Храп продолжался, не прерываясь, тетушка даже не шелохнулась.

Он опять подполз к окну, снова достал шпатель, вернул с его помощью крючок на прежнее место – все в лучшем виде. Еще через несколько секунд он был у другого окна, вернул подзорную трубу Пиккетта на прежнее место, засунул сумку, в которой принес дохлого опоссума, под изоляционное покрытие, прикрепленное скобами к торчащим штырям, затем на цыпочках спустился по узкой лестнице, помыл руки в раковине на кухне и открыл пиво, чтобы отпраздновать свой успех. Часы показывали 00:13, а он уже проделал всю задуманную ночную работу.

Переполненный энергией волнения и предвкушением сна, он прилег на диване, собираясь почитать, а через полчаса поднялся налить себе еще один бокал пива. Он почитал еще немного, не особо вникая в текст, потому что мысли его витали далеко от книги, наконец он поймал себя на том, что размышляет о мудрености кофейных кружек. Потом он перешел к столовому серебру, к медным кастрюлям, сковородкам и громадным дуршлагам, способным вместить до двадцати фунтов феттуччини. Он воображал замысловатые поварские колпаки, воображал себя в таком перед невероятно роскошной эспрессо-машиной, которая представляла собой сложное переплетение трубок и клапанов, уходящих к потолку.

* * *

Его разбудил стук во входную дверь. Одновременно с этим откуда-то сверху, из мансарды, до него донеслись вопли. Эндрю выскочил в коридор, протирая лицо. Он чувствовал себя, как помятый алкаш с похмелья. Роза в банном халате метнулась мимо него к входной двери, распахнула ее, увидела Пиккетта с удочкой и коробкой с рыболовными снастями и с шапкой на голове. Он начал было говорить, следуя роли, которую они с Эндрю написали для него вчерашним вечером, но Роза метнулась к лестнице, крикнув Эндрю, чтобы тот шел за ней.

Наверху, перед открытой дверью в комнату тетушки Наоми, стояла миссис Гаммидж, прижимая руку ко рту. Каким-то образом опоссум довольно сильно разложился к утру. В закрытой комнате он «переванивал» котов, которые явно поинтересовались телом – они, видимо, исследовали его, но в конечном счете сдались и оставили его в покое. Все прошло идеально. Эндрю прикусил губу и подмигнул Пиккетту.

Тетушка Наоми, как и вчера, с папильотками в волосах сидела на кровати. Она дышала, как чайник.

– Каким образом это животное проникло в мою комнату? – вопрошала она глухим жалобным голосом.

Эндрю отодвинул в сторону миссис Гаммидж.

– Принесите мне лопату, – сказал он, беря командование на себя. – Из гаража. Широкую алюминиевую лопату.

– Я принесу, – Пиккетт поспешил вниз по лестнице.

Эндрю присел перед мертвым опоссумом.

– Тут коты постарались. – Он кивнул тетушке Наоми, которая смотрела на него, будто он был говорящей обезьяной. – Коты, – повторил он громче. – Они его замучили до смерти. Посмотрите на него – сплошные царапины. Это как у китайцев – смерть от тысячи порезов. Жуткое дело. – Он покачал головой. Притопал по лестнице Пиккетт, в руках у него был совок с короткой ручкой. – Что ты об этом думаешь? – мужественным голосом спросил Эндрю.

Пиккетт некоторое время смотрел на него, потом сказал:

– Похоже… что? – коты его доконали. – Он наклонился над опоссумом, чтобы рассмотреть внимательнее, потом сморщился и распрямился.

– Он бы предпочел своей смертью, а?

Эндрю кивнул.

– Слушай, а он не похож на того опоссума, что мы видели на ограде заднего двора на днях? Размер тот же, я бы сказал.

– Точно он, – поддакнул Пиккетт. Он посмотрел на Розу, которая, казалось, поедала его глазами. – Поклясться, конечно, не могу, сто процентов не дам. Показаний под присягой не стал бы давать, если бы полиция предъявила его для опознания…

Он оставил эту тему, делая вид, что снова рассматривает мертвого зверька, и покачивая головой как бы вслед своей мысли об опознании.

Роза села на кровать рядом с тетушкой Наоми, накинула ей плед на ноги.

– Ты можешь унести его отсюда? – спросила она Эндрю, кивая на дверь.

– Мигом. Отойдите, пожалуйста, в сторонку, миссис Гаммидж. По лестнице спускается один мертвый опоссум. Позвоните в Отдел по дератизации. Там есть парень по имени Бифф Шато, он, как-то было дело, поработал на меня. Это как раз по его профилю. Слава богу, что у нас есть коты. Без них это место было бы адом на земле. Ни одна комната в доме не была бы защищена от таких монстров. Он воняет, как черт знает что.

На лестнице послышались еще чьи-то шаги, и появился мистер Пенниман. Самозванец, подумал Эндрю. Он небось встал с кровати, помассировал себе скальп и только потом взял на себя труд подняться сюда. Ведь тут что угодно могло происходить – грабители, троглодиты, марсиане, – а от него какой был бы толк? Тут Эндрю пришло в голову, что он может сейчас споткнуться и вывалить дохлого опоссума прямо в физиономию Пеннимана. Никто не увидит в этом ничего, кроме прискорбного несчастного случая. Но он не станет это делать. Вся эта операция с опоссумом являла собой образец высокого искусства. Она требовала утонченности. В ней нет места для фарса.

– Извините, мистер Пенниман, – сказал Эндрю, протискиваясь на площадке мимо Пеннимана. – Тут опоссум каким-то образом проник в комнату Наоми. Напугал ее чуть не до смерти, слава богу, коты его погрызли. Слава котам, как я говорил. Господь любит котов. Нет ничего лучше котов. – Он продолжил спуск по лестнице, держа перед собой совок с мертвым опоссумом. – Кот под любым другим иностранным названием… – проговорил он через плечо. – На Борнео кот священное животное, насколько я понимаю. – Он продолжал болтать еще долго после того, как Пенниман перестал его слышать. Если бы он замолчал, то помер бы от смеха. У него бы начались конвульсии. Им бы пришлось вызывать доктора, чтобы успокоил его. Все успешное дело было бы испорчено, как протухшая рыба.

Из кухни появилась миссис Гаммидж. Она даже голосовую запись на телефоне не додумалась оставить в Отдел дератизации. Конечно, могла бы и догадаться. Он это знал, когда отправлял ее позвонить, но она не додумалась. Если бы собрать все, до чего миссис Гаммидж не додумалась, набралось бы на целую книгу. Еще и семи утра не было. Оставь она послание, Шато попозже нашел бы его. Попозже в этот день он прислал бы человека с фургоном, а день уже наполнился бы историями об отвязном опоссуме, о том, что город наводнен этими тварями.

Эндрю был реабилитирован. В общем и целом. Доказательство этого он нес на совке. Прежде они подозревали его во вранье про этого опоссума, а как теперь? Вот теперь один из этих опоссумов строил им глазки. Свои остекленевшие глазки. Эндрю чуть не рассмеялся во весь голос. Он взял поводья в свои руки и вывел дом из хаоса прямо под носом Пеннимана. Он еще заглянет к тетушке Наоми попозже, когда она придет в себя, когда вытащит из волос эти идиотские папильотки. Он попросит у нее маленькую сумму на ресторан. Пять сотен долларов будет… Да, это будет маловато. Но тысячи хватит, чтобы купить всякие штучки из его списка, а на оставшиеся деньги можно будет приобрести односолодовый виски. Его импортер предлагал сорок две бутылки оптом по средней цене тринадцать долларов за бутылку. Это значит пять сотен и еще… сколько в сумме? Сколько-то. Он плохо считал в уме.

Он остановился улыбнуться миссис Гаммидж у дверей. Поблагодарил ее за бесполезный телефонный звонок. Она улыбнулась ему в ответ и кивнула. Пиккетт стоял молча, держал в руках шапку. Ему определенно стоило подравнять усы.

– А я иду к Наоми, – сказала миссис Гаммидж. – Отнесу ей чай.

Эндрю подмигнул ей.

– Спасибо, миссис Гаммидж. Я бы предложил чай с ромашкой – хорошо успокаивает. Избегайте всего, что содержит кофеин. Я бы и сам ей отнес, только вот этот парнишка на совке просит поскорее выкинуть его в мусорный бачок и плотно закрыть, а то всем придется покинуть этот дом. А потом я пойду порыбачить. Вы ведь знакомы с мистером Пиккеттом?

Миссис Гаммидж кивнула, продолжая улыбаться со сжатыми зубами.

– Да, конечно, знакомы, – сказал Эндрю. – Тогда прощаюсь. Если позвонят из Отдела по дератизации, скажите им, что дохлый опоссум лежит в бачке за гаражом. Обычно такими делами занимаются приюты для животных, но я захотел, чтобы этим занялись дератизаторы. У них есть инструменты для проверки трупа на чумных вшей.

Миссис Гаммидж моргнула. Эндрю кивнул ей и вышел. Опоссума он выкинул в пустой бачок, запер крышку на защелку. Потом прислонил совок к стене гаража. Пиккетт вошел следом в прохладную полутьму гаража, дождался у двери, когда Эндрю включит свет.

– Она самая улыбчивая из женщин, каких я видел, – сказал Пиккетт, надев шапку. – Я бы решил, что она восковая статуя, если бы не знал иного. Или автомат. Я не доверяю таким лицам. Их невозможно прочесть.

Эндрю кивнул, он возился с полным каких-то гранул пакетом на верстаке. На пакете черным фломастером было нацарапано что-то нечитаемое – химическое название.

– У нее весь словарь – штук сорок дежурных фраз, в большинстве из них упоминаются «скрэббл» и чай, а еще смена простыней у бедняжки Наоми. Это все в ней запрограммировано. А как по мне, то я считаю, что за всем этим кроится какой-то темный мотив.

Пиккетт смотрел, как Эндрю раскрывает пакет, а потом закрывает его. Судя по его виду, чувствовал он себя не в своей тарелке.

– Забыл: оно как называется – хлоро-что?

– Хлорофацинон[37], – сказал Эндрю. – Нет, я его еще не замешал. Влажную кукурузную муку смять в лепешки. – Он положил полиэтиленовый пакет на верстак, словно его содержимое показалось Эндрю отвратительным на вкус. – Я думал разложить тут вокруг лепешки, словно я травлю опоссумов. Тогда Розе придется относиться ко всему этому делу серьезнее.

– Это конечно, – сказал Пиккетт. – А что если ты и в самом деле отравишь кого-нибудь… скажем, опоссума? Или кота, не дай бог. Ты уже после этого никогда не отмоешься.

Эндрю посмотрел на муку в пакете.

– Я бы возненавидел себя, если бы отравил кого-нибудь. Я планировал это как уловку, хитрость для отвода глаз. И все только потому, что похищение котов не удалось. Я уверен, что Роза меня раскусила. Поэтому мне нужно было идти дальше этим же путем, чтобы она начала сомневаться. Чтобы поняла, что эта история с опоссумами – дело серьезное.

– Ты это серьезно говоришь – про историю с опоссумами? Мой тебе совет – оставь ты это занятие. Брось и забудь. Ведь тут поблизости ни одного опоссума нет. Ты об этом забудешь – и все забудут.

Эндрю тяжело вздохнул.

– Вообще-то они есть. Мне кажется, один из них живет под домом. Оттуда мне и пришла в голову эта мысль.

– Ну так действуй! Укажи на него Розе. Вот тебе свидетельство прямо у тебя под носом.

– Я не могу раскрыть, что на самом деле опоссум всего один, пусть он и живет под нашим домом. Она захочет его изгнать оттуда.

Пиккетт в упор посмотрел на Эндрю, словно пытаясь придать какой-то смысл бессмыслице.

– Значит, ты хочешь сказать, что, кроме яда, дохлого опоссума в комнате Наоми и твоих страхов быть застуканным на крыше посреди ночи, на самом деле тебе нужно только защитить того опоссума, который живет у вас под домом?

Эндрю пожал плечами, потом едва заметно кивнул.

– Они такие смешные ребятки, а какой у них нос и все остальное.

– Тогда я ничем не могу тебе помочь, – сказал Пиккетт. – У тебя не приоритеты, а винегрет какой-то.

– Я не выношу разговоров о «приоритетах». У меня от них голова болит. – Эндрю взял пакет с ядом. Ему вдруг показалось, что в пакете прячется змея, свернулась там кольцами и лежит. Или паучье гнездо. – Я должен выкинуть это в мусорный бачок. Немедленно, пока у меня мысли не сбились. Только не говори Шато, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что я выпросил у него пять фунтов для отравления несуществующих крыс.

Пиккетт помотал головой.

– Выкинь его. Я бы так и поступил. Я боюсь ядов, в особенности, когда тут Пенниман ошивается. Один бог знает, что окажется у тебя в пиве.

Эндрю кивнул.

– Решено. – Он вышел из гаража на свет божий. Пакет он бросил в другой бачок и оттащил его в другой конец двора, подальше от гаража, чтобы люди из Борю по дератизации не залезли в него, когда приедут за дохлым опоссумом.

– Я оставил удочку и коробку со снастями в гостиной, – сказал Пиккетт, вдруг вспомнив об этом.

– Так сходи за ними. А я пока свои соберу. Не хочу сейчас в дом возвращаться.

Почему-то мысль столкнуться нос к носу с Розой наполняла его страхом. Он подождет, пока все не уляжется.

Только Пиккетт собрался в дом, как входная дверь захлопнулась и появилась миссис Гаммидж с сочащимся ситечком от кофейника, полным горячей кофейной гущи. Она улыбнулась им.

– Не могу вылить это в раковину, – сказала она. – Засорится септик.

– У нас нет септика, – Эндрю улыбнулся ей в ответ. – У нас нормальная канализация.

Она пересекла двор, сняла крышку бачка, только что передвинутого Эндрю, посмотрела подозрительно внутрь, потом вытрясла гущу.

– В этом бачке нет ни одного опоссума, – веселым голосом сказала она, нагибаясь, чтобы поднять крышку. Она установила крышку на место с громким хлопком и поспешила в дом, бормоча что-то про «бедняжку Наоми» и «уж так испугалась». Потом ее голос смолк.

Дверь хлопнула еще раз, и Пиккетт застыл на месте, глядя на пустое крыльцо. В его глазах появилось то пустое, опасное выражение, которое означало, что он что-то замыслил и начинает прозревать. Он погрузился в заговоры, участником которых был, собирал их, разбирал, думал о рыбе-собаке, об ассасинах, и огнях в небе, думал о Маниуорте и Пеннимане, думал о дядюшке Артуре, который едет посреди туманистой ночи по нефтяным полям на своем красном автомобиле с электроприводом, автомобиль подпрыгивает на ухабах, а дядюшка вглядывается в темноту, вероятно, ищет в ней характерное сияние взявшегося вдруг словно ниоткуда фонаря, который в миг просветления откроет ему тайную борьбу международных банков, нескончаемые махинации правительств. Он резво развернулся и отправился в дом за удочкой.

Глава 3

Лишь круги бегут упрямо,

Ничего там больше нет…

Роберт Льюис Стивенсон. «Зеркало реки»[38]

Что бы ни происходило, оно вызывало ощущение ночи вокруг происходящего, ощущение, что двадцать веков сражений и предательств, цивилизаций и подвижек континентов приближаются к неумолимому концу. Что-то завершало полный круг, сутулясь на ветру с востока. Ветер был горячий и разреженный, ветер пустыни с запахом полыни и речного русла срывал дранку по ночам, разбрасывал листья платанов и нес на себе морскую пену, слизнув ее с хребта холодного северного волнового вала, налетавшего на сваи пристани и обрушивавшегося на почти безлюдный весенний берег.

Ветер бесплодно трепал газету в руках Жюля Пеннимана, который сидел за столом красного дерева близ старой пристани и пил черный кофе из пенополистироловой чашки. Он сидел там, лениво попивая по глоточку кофе и над верхним краем газеты поглядывая на океан, а душой чувствовал, что в мире что-то ослабло, что-то пробудилось и накатывает на него или катит вместе с ним через бесцельные мили. Он улыбнулся и погладил бороду, потом вытащил ниточку из колена своих белых брюк. Он слышал глубокое хриплое дыхание того «что-то» в ветре, словно играл невпопад рехнувшийся оркестр. За всем этим слышался намек на то, что первый ангел уже вострубил, и в ближайшие дни дождь с градом, огнем и кровью может случиться в буквальном смысле[39]. Он надеялся, что так оно и случится.

Кофе в чашке Пеннимана был ужасный – возможно, его заварили еще ранним утром, а потом просто подогрели на плите. Эндрю Ванберген приготовил чашку хорошего кофе, нужно отдать ему должное. Но теперь это не имело особого значения для Пеннимана, кофе был всего лишь кофе. Он пил его, потому что должен был чем-то заполнить желудок, этого его организм еще требовал. Он хотел бы увидеть, как мир избавляется от своих маленьких глупых привычек. Если бы это было в его силах – а вскоре это, возможно, будет в его силах, – то ему придется очистить берег от песка, истереть в порошок морские раковины и замешать в цемент. Он замостит все – вот что он сделает. Его оскорблял вид мидий, усоногих и морских звезд на пристани, оскорблял не меньше, чем солнечный свет. Громкий смех невидимого рыбака на пристани прошелся по затылочной части его мозга, словно нож с зубчиками для очистки рыбы от чешуи.

Он всего месяц назад вернулся из своей поездки на Средний Восток. Его монетки были спрятаны, ждали того дня, когда он завладеет всеми. Всего лишь одна из остающихся пяти беспокоила его, и он подозревал, что каким-то образом, где-то в античности кто-то сделал эту монетку неузнаваемой. Но, так или иначе, он ее найдет. Кто-то знал, как она выглядит и где находится, вопрос был только в том, сколько времени ему придется потратить, прежде чем он понемногу-потихоньку выдавит из них эту информацию.

Не он единственный чувствовал что-то в воздухе. В последние месяцы в прессе – и вовсе не в таблоидах, а в крупных городских изданиях – стали появляться странные истории. В пикап, принадлежащий малоизвестной курьерской службе, запрыгнула коза, сдвинула рукоятку стояночного тормоза и поехала вниз по склону холма, остановилась она, только врезавшись в дерево, выпрыгнула в открытое окно за секунду до того, когда в машине вспыхнуло пламя и начался пожар, в котором машина сгорела дотла. Две свиньи около месяца назад ворвались в пончиковую, стянули с полдюжины пончиков в глазури и удрали через парковку в бар молочных продуктов драйв-ин[40]. Они принялись рыть там землю и остановились, только когда испуганный бармен дал им молока. Когда их наконец выпроводили с парковки, они нашли себе другое довольно сложное развлечение на асфальте парковки – подбрасывать и ловить пончики своими пятачками. Потом стали поступать сообщения из Хантингтон-Бич; сообщалось о гиппопотаме, который появился в одно туманное утро и очень быстро исчез навсегда. В Мексике тридцать китов выбросились на берег.

Журналисты, в отличие от Пеннимана, находили все эти происшествия довольно забавными, а Пенниману они слишком уж однозначно напоминали одержимых и гадаринских свиней[41]. Словно какая-то невидимая рука пробуждала природу из долгой летаргии, словно существовали какие-то контрзаговоры и божественные комплоты, видимые ему не до конца, либо им непонятые.

Кто-то должен был явиться и занять места Маниуорта и Ауреуса. И когда Пенниман разделается с Пфеннигом, в мире появится человек, непреднамеренно готовый занять и его, Пфеннига, место, если какая-либо из монеток найдет его. Хитрость состояла в том, чтобы признавать их, когда они появлялись, а они непременно должны были появиться – один из них имел неотслеживаемую монетку. Они тысячи лет работали как один, все Смотрители, и все это время чья-то тень затмевала их усилия. Случались тайные визиты, исчезновения монет, возвращения монет после долгого отсутствия во владение обезьянам или в сумки опоссумов – все это было какой-то теневой симфонией, которой дирижировал… кто?

Пенниман знал тайну человека, который дирижировал оркестром, он знал, кто на самом деле надзирает за процессом. И еще он знал, что этот человек хочет искупить свою вину, не позволив монетам соединиться в одних руках. Это было благородное деяние, длящееся уже две тысячи лет. Но предполагаемая личность оставалась для Пеннимана загадкой. Нельзя же просто найти в телефонном справочнике Сил-Бич имя «Искариот, Иуда» и прийти к нему по названному адресу. Он мог быть мэром, или мастером по ремонту телевизоров, или, даже еще вероятнее, бродягой, который спал сейчас у стены бетонного сортира под пристанью. Он мог назвать себя кем угодно. Существовали определенные тесты, которые выдавали идентичность Смотрителей, но хозяин Смотрителей тестированию не поддавался, за исключением случая отлова его ночью при свете луны. Что ж, он довольно скоро даст знать о себе, кто бы он ни был. Пенниман его вынудит. Он форсировал это событие уже двести лет, собирая и пряча монеты. Отдавая одну, чтобы в другом месте получить две, он не останавливался ни перед какими формами жестокости, покупая и продавая королей и президентов, складывая серебряные монетки в стопки, одну на другую. И теперь горшочек был почти полон. Почти.

Все приходило в расстройство, и это вполне отвечало интересам Пеннимана. Он иногда (а в последнее время все чаще) предпочитал белый шум музыке по радио. Он находил хриплый, хаотический крик ночного ужаса и затыкал уши, чтобы не слышать вялого смеха человеческих существ, изображающих веселье. Он нащупал фляжку в кармане пиджака и допил остатки розового антацида[42] с привкусом мела. У него возникло ощущение, что по коже на его затылке ползут мурашки, и несколько секунд ему казалось, что он дышит пылью. Он чуть ли не чувствовал, как ползет его пульс, словно усталый, проржавевший двигатель. Трясущейся рукой он нащупал стеклянный пузырек в кармане брюк, вытащил его, впился взглядом в остатки эликсира на донышке и отрицательно покачал головой, словно в недовольстве. Потом с гримасой на лице допил содержимое пузырька, завинтил крышку и убрал пузырек в карман.

Остатки кофе он вылил на землю и кивнул человеку, приближающемуся к нему по песку. Он почувствовал, как эликсир из пузырька потек по его венам, укрепляя его. Человек, приближавшийся к нему, был жутким занудой и к тому же помешанным на всяких летающих тарелках. Он настаивал на том, чтобы Пенниман приходил в местное литературное общество, и не желал слышать ответа «нет». Пенниман не исключал, что этот человек знает больше, чем говорит, что он Смотритель, что у него есть монетка. Может быть, монетка и сейчас лежала в его кармане. Может быть, он владел ею, не зная, что она такое. Может быть, он и есть тот, кого ищет Пенниман?

Пенниман показал на стул и привстал, словно в приветствии. Он пошарил в кармане, где лежала серебряная монетка в четверть доллара и подмигнул человеку, а тот сел с широкой идиотской ухмылкой на лице.

– Вот посмотрите-ка, – сказал Пенниман, крутя монетку в пальцах. Монетка вдруг исчезла словно чудесным образом, а потом Пенниман, изображая огромное удивление, извлек ее из уха человека.

* * *

Прямо посередине пристани на старом, ржавом вертлюге, который раньше был выкрашен в веселенький красный и белый цвета, стояла подзорная труба, которую в ясный день можно было навести на море и увидеть остров Каталину. Можно было повернуть подзорную трубу на север к гавани Лос-Анджелеса или на юг, на нефтяные поля Хантингтон-Бич. Высокий старик с коротко подстриженными волосами уронил в щелку десятицентовик и навел трубу на берег, потом медленно настроил фокусировку. Неподалеку от телескопа стояла похожая на гольф-мобиль небольшая красная машина с электроприводом, у нее, как у старого «кадиллака», уменьшенного шаманами-урбанистами, двадцать процентов объема занимало внутреннее пространство, а восемьдесят процентов – всякие наружные навороты. Ездил этот мобиль на двенадцативольтовой аккумуляторной батарее, которая сейчас была подключена к электросети для зарядки. Кататься по пристани дозволялось только людям почтенного возраста. Или тем, у кого было плоховато с ногами.

Артур Истман прищурился, прижавшись глазом к трубке подзорной трубы. По лицу человека, которого он разглядывал, трудно было что-то сказать, кроме, пожалуй, одного: этот человек ждет кого-то и чего-то. В ветре чувствовалось какое-то отчаяние, медленный треск судорожного векового поворота к концовке, тихий шепоток переворачиваемых последних страниц книги. Дядюшке Артуру это сильно не нравилось. Следующая неделя покажет. Он развернул подзорную трубу в другую сторону и оглядел море. Ничего.

Время на пользование подзорной трубой кончилось, и Артур сошел с невысокого помоста, на котором была установлена труба. Он мог бы пройти по пристани, посмотреть, какой улов у рыбаков. Ветер был для него полезен. В этот момент он увидел племянника Наоми, Эндрю Ванбергена, который ловил рыбу у лавки, где продавали наживку, вместе с молодым Пиккеттом, оба они громко смеялись. Они явно еще не заметили его. Пожалуй, лучше к ним не подходить. Пиккетт опять начнет задавать свои бесконечные вопросы. Варево в кастрюле уже закипало, и при нем орудовало слишком много поваров. Ему не требовался Пиккетт, он мог и сам на нетвердых ногах подойти к вареву с солонкой. Он был хороший парень – оба они были хорошими ребятами, – и их время еще придет. Но пока оно еще не наступило. Пусть себе удят рыбку.

Садясь в свою машину, он отметил, что Жюль Пенниман завязал разговор с одним из глупых как пробка друзей Эндрю. Пенниман пребывал в отчаянии, но отчаянные люди в то же время самые опасные. Он донимал парня фокусами с монеткой. Дядюшка Артур задумался на минуту, потом снова повернулся к бескрайнему морю, а потом медленно поехал по пристани и вскоре оказался на Главной улице.

* * *

Доктор посетил тетушку Наоми тем же днем ближе к вечеру.

– Она пережила сильный испуг, – сказал вполголоса доктор, когда Эндрю, приоткрыв дверь, засунул в комнату голову. Доктор вышел на площадку и прикрыл за собой дверь. Эндрю грустно покачал головой, пряча за спиной пакет с шоколадными конфетами. Доктор молча снял очки, потом неторопливо и тщательно протер их лоскутом ткани и надел, прищурился, снял опять и протер еще раз, превращая свои действия в некий драматический спектакль. Эндрю, едва сдерживаясь, недовольно смотрел на него.

– Постельный режим – вот что бы я порекомендовал. И, конечно, покой.

Этот доктор был мошенником. Эндрю сразу это понял, он видел это по выражению глаз доктора, которые, казалось, говорили: «Я ничего ни о чем не знаю, а потому напускаю на себя очень мрачный вид». Он идеально подходил для тетушки Наоми, которая только и мечтала о таком бесхребетном враче. Порядочный доктор просто посоветовал бы ей полежать в кровати, перестать хныкать, вышвырнуть котов и неделю проветривать комнату.

У доктора почти не было подбородка, словно он родился в кровосмесительном браке или в своем эволюционном развитии отстоит на одно поколение от рыб. Его волосы разделялись на два симметричных куста: он был совершенно лыс надо лбом и на самой макушке, а потому начесывал редкие волосы с серединной полоски назад и вперед, отчего возникало впечатление, будто он носит какую-то редкую разновидность иностранных шляп.

За вызов на дом он требовал какие-то заоблачные деньги, но тетушка Наоми охотно их отдавала. Эндрю это вполне устраивало, потому что в противном случае именно ему пришлось бы везти тетушку к доктору через весь город. Эскулап называл себя доктор Гарибальди, носил черный костюм и галстук, несмотря на удушающую жару.

– Ей необходимо делать упражнения, – сказал доктор, кося глаза на Эндрю, словно посвящая его в тайну, которую тот не должен никому раскрывать.

Эндрю кивнул.

– Постельный режим и упражнения, – сказал он. – А как насчет шоколада?

Доктор категорически покачал головой.

– Ни в коем случае. Для нее это слишком питательный продукт.

– Алкоголь?

– Не больше бокала сухого белого вина с едой.

– А что с ней конкретно? – спросил Эндрю. – Кроме того, что она инвалид?

– Понимаете, – сказал доктор, – неспециалисту это непросто понять. Вены и артерии – это маленькие… назовем их туннели, по которым – что? – Ну, скажем, путешествует кровь. – Он провел кольцом из пальцев по предплечью другой руки, как бы машина, проезжающая по как бы туннелю. – Вы следите? – спросил доктор. Эндрю улыбнулся и кивнул. – Когда мы молоды, сосуды обладают определенной степенью эластичности, наподобие резиновой трубки.

Эндрю широко раскрыл глаза, словно пораженный глубиной познаний доктора в области анатомии.

– Я начинаю понимать, – сказал он. – Значит, эластичность?

– Воистину так. Давление, видите ли. Сердце работает, как насос…

– Насколько я понимаю, у этого есть библейский прецедент – у этой эластичности. В Бытии, если я не ошибаюсь.

Доктор смотрел на него пристальным взглядом, словно не вполне его понимая.

– Моисей, – сказал Эндрю, – бродил где-то в кустарнике, так там сказано? Искал что-то. Не помню что – откормленного тельца, кажется. Мы можем найти это в Библии. Там сказано, если я правильно помню текст, что он привязал свою задницу к дереву и прошел полмили.

Доктор уставился на него. Эндрю улыбнулся. Громкого смеха это, вероятно, не стоило, но стоило более чем шести секунд глазения. Впрочем, ничего из этого не вышло, доктор просто продолжал глазеть. Он думает, я спятил, подумал Эндрю. Такое случалось с ним довольно часто. Это что-то вроде опоссумов в чайной ложке. Без чувства юмора мир не строился. Мир воспринимал себя слишком уж серьезно. Он как-то раз в шутку сказал механику на бензозаправке, что с «рычагами Джонсона» в его «метрополитане» что-то не так. Механик отер грязные руки о комбинезон и посмотрел на него точно таким же взглядом, как сейчас смотрел доктор. «Нет никаких таких рычагов», – сказал ему механик и покачал головой, словно говорил этим: из всех идиотов, каких я видел за свою жизнь, никто из них по глупости и вполовину не мог с тобой сравниться.

Доктор открыл свой саквояж, заглянул мельком в него и пошел к лестнице.

– И никакого кофе. В особенности кофе. Кислота может разрушить слизистую ее желудка. И кофеин! В общем так: ей нельзя волноваться. Ни в коем случае. Я ей выписал валиум. Покой – вот что ей, бедняжке, нужно. Насколько я понимаю, сегодня утром она переволновалась. Какое-то животное пробралось в ее комнату.

– Верно, – слегка пристыженно отозвался Эндрю. – Это был опоссум. Коты его ночью порвали в клочья. Я слышал, что опоссумы теперь мигрируют – перебираются на юг. Пишут, ледниковый период наступает – вон в «Сайантифик Американ» была статья. Не читали?

– Да… То есть читаю, когда могу. Я занятой человек – вызовы на дом и все такое. Вы говорите о котах? – Он снова протер очки, посмотрел на Эндрю и снова двинулся к лестнице. – Я приеду через неделю. И держите этих животных, коты они или нет, подальше от ее комнаты.

Эндрю следом спустился на первый этаж, размышляя о том, что, если бы он был плешив, он вытатуировал бы что-нибудь у себя на макушке, на самом верху, чтобы увидеть можно было бы, только если он наклонится. Он мимолетом задумался о том, что бы такое можно было написать фломастером на плеши Гарибальди, но вряд ли доктор дался бы, может, только во сне или мертвым. А если бы он был мертв, то вся задумка Эндрю лишалась смысла, разве что дала бы повод подивиться и призадуматься коронерам и близким членам семьи. Что-нибудь совершенно лишенное всякого смысла было бы наилучшим вариантом. Если ты собирался сделать какое-то дело, думал он, глядя, как доктор Гарибальди входит в общую комнату, делай свое дело. Тебе нужно написать на голове человека какие-то слова, не имеющие здравого смысла. Ты должен написать что-нибудь такое, что не имеет здравого смысла. Тут могли бы пригодиться всякие лишенные смысла словечки. А если их еще и зарифмовать, это будет еще лучше, поскольку создавалось бы впечатление, будто они что-то значат. Он мог представить себе ничего не подозревающего Бимса Пиккетта, вдруг замечающего такую надпись на макушке доктора. У него глаза на лоб будут лезть, пока он не упадет лицом в кусты.

Доктор вышел в дверь на крыльцо. Эндрю пожал ему руку, осознав вдруг, что она напоминает гриб, словно, нажми на нее посильнее, и оттуда поднимется облачко спор. Он резко отпустил руку доктора.

– Что касается животных в комнате, доктор Гарибальди, то есть котов. Шерсть, шум и кошачьи лотки, и оставшаяся еда – все это вряд ли полезно для здоровья. Мне будет, конечно, нелегко их выпроводить, но, вероятно, придется это сделать. Мы с женой их так любим, но можем пожертвовать своими чувствами, если это пойдет на пользу Наоми.

Доктор поморщился.

– Если бы речь шла об астме или аллергии, то я бы согласился с вами, – сказал он. – Но тут мы имеем дело с общей, так сказать, ослабленностью организма. Коты – опора для ее слабеющего духа. – Он помолчал, потом откровенно подмигнул Эндрю, наклонился и прошептал: – Она переживет нас обоих, если будет воздерживаться от жирной еды, алкоголя и табака. – С этими словами он развернулся и поспешил прочь к своей машине, похожий на маленькое жирное животное, сурка или енота.

Эндрю вошел в дом и, посвистывая, поспешил назад – вверх по лестнице, по-прежнему держа в руках пакет с шоколадными конфетами. Он два раза постучал в дверь, потом немного приоткрыл ее и заглянул внутрь. Тетушка Наоми сидела на кровати, подложив под спину подушки. Вид у нее был усталый, но кто бы не казался усталым, лежа день напролет в комнате, полной котов? Да что говорить, когда он присмотрелся внимательнее, то увидел, что вид ее свидетельствует не столько об усталости, сколько об унижении и обиде, причиной которых были жизненные обстоятельства, доктора, опоссумы, весь мир.

Вообще-то по внешнему виду тетушки Наоми трудно было сказать, что с ней происходит, в этом и состояла ее проблема. Или одна из ее проблем. Либо так, либо она попросту была тупоголовой. Откровенно говоря, Эндрю так никогда и не сумел ее раскусить. Во всяком случае, полностью. Его мысли о непроницаемых людях никогда не отличались четкостью, как и мысли о восточных ясновидцах, или о людях, объявляющих себя гениями или владеющими сокровенным знанием, или о курильщиках трубок, которых он часто встречал в книжных магазинах или в магазинах, продающих аквариумных рыбок. Их знания невозможно было ясно определить, и, хотя в юности он думал, что для того, чтобы воспринять это знание, ему просто не хватает мозгов, в более зрелые годы в его голову начали закрадываться сомнения.

Одним из таких предметов, не поддающихся обследованию, были страдания тетушки Наоми. То одно, то другое, то третье: приступы боли, ноющие боли, общая апатия. Препараты железа никак не способствовали улучшению ее состояния. От ортопедических подушек ее головные боли только усиливались. На протяжении долгой жизни через ее спальню прошла целая армия докторов. И те, кто уходил навсегда после первого визита, высказывали гипотезу, что ее недомогания носят психосоматический характер. Дядюшка Артур рекомендовал что-то, называемое «массажная кровать», он продавал их вразнос в свое время. Это было какое-то электронное устройство, которое гудело и поднимало рябь в матрасе. Но матрас этот почему-то сломался, после того как Эндрю его смонтировал и с помощью какого-то дефекта в законах физики вызвал обрушение одной из ножек прикроватной тумбочки и невозможность выключения прибора. Услышав зловещие стуки по полу и крики тетушки Наоми, Эндрю прибежал к ней и вытащил вилку из стенной розетки.

Эндрю предпочитал болезни, которые легче поддавались диагностике. Если бы он был доктором, он бы и десяти минут не выдержал с тетушкой Наоми. Как-то раз, обсуждая с Розой смерть мужа Наоми, умершего всего через два года после женитьбы, Эндрю в своей шутливой манере сказал жене: «А кто бы выдержал дольше?» Ничего смешного в этой шутке не было, и Роза смерила его уничижительным взглядом.

В прошлом тетушки Наоми имелись тайны, скелеты в шкафу. Одним из таких скелетов были обстоятельства смерти ее мужа. Миссис Гаммидж знала эти обстоятельства. Миссис Гаммидж и тетушка Наоми крепко дружили в школьные годы, если только такое возможно. Они в конечном итоге рассорились, поскольку обе влюбились в одного человека – в Майлса Лептона, но вышла за него замуж тетушка Наоми. Майлса очаровала история свиной ложки, и в конечном счете эта ложка стала принадлежать ему. По крайней мере, до Розы дошли такие слухи. Миссис Гаммидж, которая в то время, конечно, не стала еще миссис Гаммидж, чувствовала себя обманутой и поклялась отомстить обоим, но Лептон умер, а старые раны стали постепенно залечиваться. Хотя примирение между двумя женщинами состоялось только много лет спустя. Миссис Гаммидж в бедственном положении без гроша в кармане приехала на Запад, и тетушка Наоми снизошла и милосердно приняла ее. Это не понравилось Эндрю. В конечном счете, ведь этот дом принадлежал ему. Это он принял миссис Гаммидж, а репутацию святой в результате получила тетушка Наоми.

Он, улыбаясь, посмотрел на тетушку Наоми.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, осторожно усаживаясь на краешек кровати. Она открыла один глаз, посмотрела на него, словно в зоопарке на какую-то диковинную зверушку, которая по ошибке попала не в ту клетку. – Кусочек шоколада?

– Не выношу шоколада, – сказала она, вздохнув. – Ты и представить себе не можешь, что он со мной делает.

– Правда? – Эндрю покачал головой, бесплодно пытаясь вообразить. – Я принес трюфели. Совершенно естественный продукт. Никаких консервантов. Я прочел статью о консервантах в шоколаде – это список ядов длиной в полмили.

Наоми несколько секунд пролежала молча, потом открыла глаза и посмотрела на пакет с конфетами. Теплый послеполуденный ветерок раздувал занавески на окне.

– Ты мог бы поправить подушки старой женщине? – спросила она вдруг.

– Конечно, конечно. – Тетушка Наоми приподнялась, и Эндрю взбил с полдюжины подушек, соорудил из них маленький каньон с вертикальными стенами. Она откинулась назад и тут же резко подалась вперед, словно он спрятал кактус в подушках.

– Моя спина, – вскрикнула она, скривив лицо. – Сделай повыше, Эндрю. Я такое не выношу.

– Конечно! – сказал он, не зная в точности, чего не может выносить ее спина. Угодить ей было невозможно, ее непредсказуемые болезни не поддавались лечению. – Ну, вот. Попробуйте. Откиньтесь назад. Чуть-чуть. Как теперь?

Она, ссутулив плечи и сделав кислое лицо, опустилась на подушки, словно в кипящую воду, потом отрицательно покачала головой, неудовлетворенная в терпимой мере. Но переместить подушки еще раз она не потребовала. Она оставила надежду добиться от него хоть какого-то толку. Выражение ее лица, казалось, говорило: «Что ты имеешь в виду, говоря «естественный продукт»»?

– Сметана, – сказал он, – какао и масло. Вот и все содержимое, если не считать ароматизаторов, но они все естественного происхождения: экстракт грецкого ореха, настойки, ягоды. Все очень полезное. Доктор Гарибальди очень их рекомендовал.

Она недовольно посмотрела на него. Эндрю улыбнулся, подумав, что через неделю доктор Гарибальди сам будет рекомендовать ей трюфели. Уж тетушка Наоми приложит для этого все силы. Она взяла конфету в какаовой обсыпке, попробовала на вкус. Потом, не говоря ни слова, кивнула в сторону ночной тумбочки, словно давая ему команду положить туда пакет и оставить его там.

– Я принес их как оливковую ветвь, – сказал Эндрю, слегка пожимая плечами. – Происшествие с опоссумом – моя вина. Если бы не ваши коты…

Она ничего не сказала. Ее можно было принять за мертвеца, если бы она не жевала шоколад.

– Я расставил ловушки по всему дому – что-то вроде линии Мажино. Думаю, теперь могу дать гарантию, что никаких новых зверьков у ваших окон больше не появится. – Наступила пауза, во время которой тетушка Наоми перестала жевать, потом принялась слизывать шоколад с пальцев. Эндрю улыбнулся ей. – Хотите, установим телефон в вашей комнате?

– На кой черт он мне сдался? – Она посмотрела на него так, будто он произнес какие-то нецензурные слова. – Телефон меня с ума сведет, он же будет бесконечно трезвонить. Или ты этого и добиваешься? Я тебя с самого начала насквозь видела и сказала об этом Розе, когда она тебя представила. Телефон.

– Я имел в виду ваш собственный телефон. Не параллельный. Ваш собственный номер. Вы могли бы звонить друзьям. В аптеку. Или вниз. Мы могли бы поставить телефон в комнате миссис Гаммидж. Куда лучше, чем колокольчик на веревочке.

– У меня нет друзей.

– Ну, что ж, – сказал Эндрю, пресекая желание просто пожать плечами и кивнуть. – Остается миссис Гаммидж.

– Миссис Гаммидж, – безразличным тоном проговорила тетушка Наоми, словно ей было больше нечего сказать на тему миссис Гаммидж. Она прищурилась, глядя в пространство перед собой, проживая, может быть, какое-то маленькое событие в давней истории, когда она и миссис Гаммидж были обе молоды и дружили.

– Так что вы тогда хотите? – терпеливо спросил Эндрю. – Телевизор?

Она отмахнулась и от этого предложения.

– Новые очки?

Она сделала вид, что заснула.

– Подписку на клуб «Книга месяца»?

Ее ничто не удовлетворило бы, кроме скорейшего ухода Эндрю и визита миссис Гаммидж. Эндрю пообещал прислать к ней миссис Гаммидж. Немедленно. Ей необходим покой. Он помедлил, пытаясь придумать какое-нибудь вступление к просьбе о тысяче долларов для ресторана. Подошла бы какая-нибудь ложь и только ложь. Он слышал перебранку стаи диких попугаев, атакующих рожковые деревья поблизости. Их тут много собралось в последнее время, штук тридцать, крупные такие амазонские попугаи, из самой Мексики прилетели.

– Я и в самом деле припас для вас один маленький сюрприз, кроме шоколада, – с улыбкой сказал он.

Она ждала, глубоко дыша, обмахивала себя маленьким японским складным веером, лежавшим у нее обычно на ночном столике.

– Я нашел шефа для ресторана. Думаю, вы одобрите. Я как раз вас и имел в виду, когда вел с ним переговоры. Он учился в Париже у Жиро. Возглавлял кухню кондитерских изделий в Пасадене. Да что скрывать – именно он и приготовил эти трюфели. Отчасти именно поэтому я вам их и принес – чтобы вы имели представление о том, какой квалификации люди будут работать у нас на кухне.

Она приоткрыла один глаз, почти незаметно, как жаба, разглядывающая ничего не подозревающую муху. Когда-то давно она создала себе репутацию гурмана, хотя Эндрю не сомневался: она не отличит вкуса вскормленного на молоке теленка от вкуса дойной коровы. Он обнаружил, что она очень даже не прочь выпить, но опять же, может быть, просто из собственной извращенности пришел к выводу, что не имеет особого значения, что ты имеешь в виду, говоря «выпить». Он не сомневался, что миссис Гаммидж, у которой такие же вкусы, заботится о том, чтобы полностью удовлетворять эти потребности тетушки Наоми. Роза же была бы двумя руками за воздержание. Совет доктора Гарибальди нашел бы отклик в душе Розы.

Известие о привлечении французского шефа вроде бы немного оживило тетушку Наоми. Она кивнула Эндрю чуть ли не на манер «хороший мальчик».

– Так ты уже нанял этого человека? Когда?

– Вчера, – солгал Эндрю. Такого человека не было, хотя он мог появиться в любой день. Так что он солгал только наполовину. – Он предупредил своего нынешнего нанимателя, но ему придется поработать там еще две недели в кондитерской. Французская честь, сами понимаете. После этого он перейдет сюда. Я спешу подготовить ресторан как можно скорее. Сейчас там уже устанавливается оборудование, которое вы помогли купить. Но расходы большие – нанять шефов, купить одно, другое, заполнить кладовку. Эти иностранные шефы требуют, чтобы припасы были свежие. Они возражают против закупки консервированных продуктов на рынке. У меня на крючке три разных поставщика, два из них – импортеры. Пиккетт составляет меню. Мы будем благодарны, тетушка, если вы просмотрите черновой вариант.

– С удовольствием, – сказала она. – Излишне говорить, что у меня есть кое-какой опыт в этой области.

– Не сомневаюсь, что есть. – Эндрю вздохнул. – Боюсь только, что меню будет не таким – как бы это сказать? – заманчивым, как вы привыкли. – Он откашлялся. – Как я уже сказал, расходы на шефа и всё…

Она прищурилась, посмотрев на него.

– И сколько ты хочешь?

– Нет-нет, это все не о том. Доктор Гарибальди говорит, что у вас чувствительный организм. Только и всего. А при таких обстоятельствах иностранный шеф ничуть не роскошь. Я так и сказал Розе.

– Сколько ты хочешь?

Эндрю чуть ли не с грустью покачал головой и, ненавидя себя, похлопал ее по плечу.

– Понимаете, – сказал он, – если уж говорить совершенно откровенно, то шефу нужно заплатить за месяц вперед, а кроме этого купить медные миски для смешивания, кастрюли и сковороды. Ни на что другое он не согласен. А еще он настаивает на кофеварке эспрессо. Вы наверняка не будете возражать против этого. Кстати, чашечку сейчас не хотите?

– Ты что – уже ее купил? Эспрессо? Я думала, ты просишь деньги на нее. А ею, оказывается, уже пользуются.

– Нет-нет-нет. – Эндрю рассмеялся и театрально хлопнул себя по коленям. – Я имел в виду маленькую, которая по одной чашке варит. И еще вспениватель молока. Для ресторана нам нужно что-нибудь повнушительнее. Я думал, что подойдет большая чашка, а к ней еще одна с этими трюфелями. Ну и если вы настаиваете, то, скажем… две тысячи. У меня есть все основания считать, что к концу месяца изрядная доля этих денег вернется. Роза говорит, что мы почти готовы к приему клиентов, к концу недели она надеется все закончить. Я нарисовал плакат и пригласил человека, который повесит его над входом, чтобы с бульвара было видно. – Слова насчет возврата денег были формальностью. Тетушка Наоми никогда не просила возвращать ей деньги, что вызывало у Эндрю чувство вины, а потому он проявил двойную щепетильность, предлагая возврат денег, хотя и знал, что никакой возврат невозможен.

Тетушка Наоми устало и механически кивнула, жестом руки выпроваживая Эндрю из комнаты.

– Я сейчас сделаю вам кофе, – сказал он и вышел, насвистывая, спустился по двум лестничным пролетам в кухню. Он любил возиться с кофеварками, мельницами, вспенивателями, даже с термометрами, когда хотел, чтобы все было по правилам. Он засыпал зерна кофе в ручную мельницу на стене, установил измельчение на минимум и намолол почти полчашки кофейной муки, высыпал ее в корзиночку фильтра кофеварки-эспрессо с разогревом на огне. Через несколько минут по кухне начал распространяться великолепный запах, и густая жидкость цвета кофейной гущи в фильтре стала выкипать из глубин кофеварки, а его молочный вспениватель шипел, выпуская пар в отверстие для сброса давления. Он вспенил налитое на треть в кружку молоко, налил сверху кофе, а потом, прежде чем насыпать туда две чайные ложки сахара, вылил остатки кофе с гущей на медное дно сковороды в раковине, понаклонял в одну, в другую сторону. Через двадцать минут медь будет сиять, как новая монетка.

Он поставил кружку с кофе рядом с трюфелями, и тетушка Наоми протянула ему чек. Он видел, что количество трюфелей за время его отсутствия уменьшилось. Чековая книжка исчезла – тетушка прятала ее. Вместе с чековой книжкой в ее тайнике лежал маленький спиральный блокнотик, в который она месяц за месяцем записывала свои траты. Она не раз позволяла ему скользнуть взглядом по ее записям, возможно, тем самым давая понять, что все помнит.

Он заставил себя наклониться и поцеловать ее в щеку. Через две минуты он уже вышел за дверь дома и шел по улице в направлении банка. Две тысячи – в два раза больше той суммы, на которую он надеялся. А ведь он мог бы и три попросить. Но если бы он попросил, а она рассмеялась ему в лицо, то все бы его задумки с шоколадом и французским шефом пошли бы коту под хвост. К тому же, если бы она выписала чек на бóльшую сумму, банк вполне мог бы отложить выдачу денег на неделю для проверки чека. Их не вполне удовлетворяло то, как он ведет свои банковские дела. Банкиры не спешили спекулировать на сомнительных новых бизнесах. У банкиров было слабое воображение, вот в чем состояла истина. Еще одна истина состояла в том, что две тысячи не сразу пойдут на оплату счетов. А счета в последнее время накапливались очень быстро. Вполне вероятно, что некоторые из их кредиторов в скором времени начнут выражать недовольство. Но, с другой стороны, непримиримость кредиторов может вынудить тетушку Наоми еще немного профинансировать ресторан. Ее завещание ведь уже составлено. Когда Наоми умрет, все ее состояние унаследует Роза. И какая старухе разница, когда отдать им деньги – сейчас или ждать до самого конца.

Так что пока придется обойтись этими двумя тысячами. Если ему повезет, Роза никогда не узнает об этом до тех пор, пока в один мрачный день Наоми не достанет свой блокнотик и покажет Розе, за какого мота она вышла замуж. Но к тому времени Роза уже не сможет вспомнить, на что были потрачены эти деньги в каждом отдельном случае. Да, размер долга, который они набрали, конечно, ее поразит. Но такова жизнь. К тому времени будет поздно – что сделано, то сделано. Без этих долгов не будет никакой гостиницы, и определенно не будет никакого ресторана. Он вечно искал себе оправдания – это было у него в крови. В мире не было ни одного победителя, который не шел бы на риск. И на робость не купишь медных кастрюлей. Но над проблемой французского шефа ему еще придется поработать. Наклейка усов и бороды Пиккетту ничего не даст. Он слышал, что Беллфлауэре есть школа шеф-поваров, и на звонок им, чтобы узнать, есть ли у них свободные выпускники, уйдет всего несколько минут. Он может нанять одного на неделю, чтобы успокоить Наоми и Розу, а неделя закончится – выкинуть взашей и самому стать шефом.

* * *

Когда Эндрю ехал на своем «метрополитане» по Коуст-хайвею, прислушиваясь к странному грохотанию в двигателе, день уже клонился к вечеру. В механике он, к счастью, совершенно не разбирался. У него не было времени на такие глупости. У него находились дела поинтереснее и в неограниченном количестве. Да что говорить, он как раз занимался такими делами этим самым вечером. Он заехал к импортерам и дистрибьюторам спиртных напитков «Польски и сыновья» на Бич-бульваре в Вестминстере и уехал от них с двумя ящиками виски, четырьмя дюжинами бокалов обьемом в пинту и большинством предметов из составленного им списка по Гроссману. Багажник и заднее сиденье были забиты полностью, а бóльшая часть денег тетушки Наоми все еще оставалась в его кармане. Он фальшиво насвистывал, поглядывая в боковое окно.

Теплая погода, казалось, доживала последние часы. Небо над океаном посерело, ветер стих. Заходящее солнце отбрасывало длинные тени на заросшие сорной травой, заболоченные руины лодочных мастерских и обитые вагонкой домишки. Он проехал мимо груд проржавевших якорей, нагромождений крашеных буйков и чего-то, похожего на старый бетонный мост, теперь обрушившийся и погрузившийся в мелководье соленых болот Болса-Чика. Военно-морская оружейная база Сил-Бич находилась справа в обширном пространстве, которое, вероятно, использовалось как пастбище и сельскохозяйственные угодья, усаженные между травянистыми пригорками оружейными бункерами, похожими в смутной дали на зловещих жаб. В некоторых пригорках имелись широкие деревянные двери, едва видимые за травой и плетьми дынь, растущих прямо у дверных косяков. Что скрывалось под травой и плетьми, оставалось загадкой.

Он сбросил скорость, перекатываясь через неровности, съехал на обочину. Несколько человек стояло у придорожного ларька, продававшего весной и летом клубнику, кукурузу и томаты, а осенью – тыквы, выращенные на государственной собственности, которая использовала фрукты и овощи как своего рода умное прикрытие. Фанерные листы на петлях закрывали передок ларька, торговлю к вечеру уже свернули, а потому покупатели – пара семей с детьми, судя по их виду, – ничего не покупали. У них на уме явно было что-то другое. Вплотную за машиной Эндрю остановилась еще одна, из нее высыпали с полдюжины ребятишек и с криками побежали мимо его «метрополитана», следом за ними вышла крупная женщина в платье мешком, она тяжело зашагала следом за детьми, пытаясь криками привести их в подчинение.

Эндрю последовал за ними из чистой страсти к приключениям, что наверняка одобрил бы Бимс Пиккетт. Он увидел постер, рекламирующий – подумать только! – поиски сокровищ. Постер отсылал к сходной рекламе, размещенной в газете Пиккетта «Сил-Бич Геральд». Реклама в газете несомненно стала причиной появления здесь множества любопытствующих, прикативших на своих машинах. Сокровища, как утверждалось в постере, в бесконечном множестве будут зарыты в землю, и публика в ночь на воскресенье двадцать четвертого числа может попытаться отыскать их при лунном свете. Разрешается пользоваться маленькими фонариками, но ничем более мощным; счастливчики смогут оставить себе найденное. Сообщалось также, что среди спрятанных сокровищ есть бриллиантовое кольцо в герметично закрытом стеклянном флаконе и стеклянное пресс-папье в деревянной коробке, талоны на два обеда в «Морской кухне Сэма», талоны эти, как предположил Эндрю, были закопаны сами по себе, без всяких коробок. Было зарыто также пятьсот детских игрушек и настоящий сундучок с кладом – кристаллами кварца и плавикового шпата, пакеты стразов и стеклянных бусин. Никаких карт искателям сокровищ выдано не будет. Искатели должны приезжать с собственными лопатами.

Эндрю вспомнил о подобной акции в прошлом. Когда это было… почти тридцать пять лет назад. В центральной части округа Ориндж такая практика применялась довольно часто, когда огромные пространства, занятые апельсиновыми рощами и фасолевыми полями, отдавались под застройку, отчего стоимость земли повысилась настолько, что мелкие фермеры уже не могли себе ее позволить. Некоторое время фермеры взяли себе моду вскапывать свои земельные участки руками горожан. Они закапывали в землю стопки одноцентовиков или чего-то в таком роде и позволяли ордам людей, приехавшим из города, за одну ночь проделать работу, на которую у фермеров обычно уходила неделя. Эндрю всегда считал такие акции сомнительной затеей, хотя саму идею и одобрял, потому что поиск при свете луны ненастоящих сокровищ на заросшем травой пастбище неизменно ассоциировался с тайнами и романтическими приключениями. Это взывало к его чувству… чувству чего? Он не мог толком объяснить.

Он сел в машину и поехал домой, размышляя над этим. Два десятка лет назад такие акции имели хоть какой-то смысл, тогда сотни фермеров владели небольшими земельными участками – всего два-три акра – вдоль дорог, ведущих на юг и к берегу, и продавали, устраиваясь на обочинах, плоды своих трудов, зарабатывая себе на пропитание. Но те времена давно прошли, и теперь оставшиеся сельскохозяйственные угодья принадлежали могущественным компаниям по продаже недвижимости, которые вопреки всякой логике ради каких-то призрачных налоговых выгод продавали небольшие участки земли фермерским хозяйствам. Больше никто не вскапывал землю вручную.

Тем не менее это никак не означало, что в рекламируемых раскопках при лунном свете есть какой-то тайный мотив. Нужно будет проверить, есть ли в его рассуждениях логика. Удивить человека не составляло труда. В глубине души он подозревал, что Роза иногда с трудом мирилась с ним. В лучшем случае она была довольно ординарна. В отличие от него. Его выходки утомляли ее. Он это знал и хотел как-то изменить. Но иногда они, казалось, обитали в разных мирах, разных вселенных. Ее вселенная была аккуратно расчерчена. Улицы, которые, казалось, уходили на север и юг, и в самом деле уходили на север и юг все семь дней в неделю, а если фермер высаживал тыквы, так это потому, что просто приближался Хеллоуин и он мог продать их с прибылью. Мир Эндрю был прорезан улицами, которые делали резкие повороты и петляли. В самое неподходящее время на его мир опускался туман, который словно хотел скрыть изменения в ландшафте. Фермеры горбились над грядками, сажая тыквы, и ползучие плети покрывали пригорки, в которых лежало неведомое оружие, хитрым образом спрятанное от глаз спутников, пролетающих по небу и в свою очередь невидимых с земли по причине дальнего расстояния.

И хотя он не сомневался, что легко понимает ее мир, четко видит его, он в такой же степени не сомневался, что она о его мире имеет весьма отдаленное представление. Он считала его безосновательно легкомысленным, беспричинно эксцентричным. Его проявления энтузиазма были для нее тайной, закрытой книгой. В худшем случае он был жестоким, совершенно спятившим, что его мало волновало, думал он, ведя машину. Гораздо хуже было то, что она считала его инфантильным со всеми его кофеварками, книгами и пресс-папье, его любовью к пивным кружкам, сухим завтракам и странной машине, за рулем которой, сказала она ему как-то раз в сердцах, не должен сидеть ни один взрослый мужчина. Но он-то относился к этому очень серьезно. На этих мелочах держался его мир. Если их брать по одной и исследовать, то они могли показаться глупыми и легкомысленными, но если взять их разом и выбросить на помойку, то что останется? Ничего такого, ради чего стоило бы жить. Куча всякого бессмысленного мусора для старьевщика. Вот в чем было все дело, а Роза никак не хотела это понимать. Она делала вид, что понимает, когда он пытался ей объяснить, но в ее глазах и голосе появлялось что-то такое, отчего он чувствовал себя шестилетним мальчонкой, который показывает маме свою любимую игрушку. И одна только эта мысль приводила его в бешенство.

Он вел машину, испытывая некоторую жалость к себе и забыв включить фары. Он не мог рассказать Розе о той чепухе, что ему рассказывал Пиккетт о Смотрителях. Она восприняла бы это как свидетельство чего-то. Один господь знает, что случилось бы, если бы она узнала о том, как бесстыдно он выудил две тысячи долларов из тетушки Наоми, тогда как должен был только наладить отношения. Теперь он еще наобещал французского шефа и потратил четверть выклянченных денег на экзотический напиток, а Бимс Пиккетт отправился в Ванкувер, чтобы набить багажник своего «Шевроле» коробками «Витабикса», а расходы на бензин оплатить кредитной карточкой компании, против чего Роза категорически возражала, считая, что карточкой следует пользоваться только в крайних случаях. Он вовсе не хотел давать карточку Пиккетту, но кошелек Эндрю был совершенно пуст, когда Пиккетт уезжал. Теперь деньги у него появились, но Пиккетт уже уехал. Такова жизнь. Она непредсказуема. Ты считаешь, что путь свободен, сценарий написан, а тут – бах! – появляется какое-то новое обстоятельство, влетает в окно, переворачивает стулья.

Раздался резкий гудок, и встречная машина, чуть было не врезавшаяся в его, свернула на другую полосу. Оказывается, он незаметно для себя выехал на встречку. Он рывком вернул машину на свою полосу, сердце его колотилось, как сумасшедшее. Роза за рулем всегда была внимательна. А он, по правде говоря, не очень. Он с ней даже не спорил, когда она говорила ему об этом. Единственный человек на земле, который водит машину хуже, чем он, говорила она, это дядюшка Артур, которому стукнуло целых девяносто два года.

А еще она выражала сомнение в том, что ему следует так часто встречаться с Бимсом Пиккеттом. У Пиккетта создалась репутация человека, верящего в заговоры и угрозы, и Роза понимала – хотя никогда вслух об этом не говорила, – что и Эндрю заразился тем же. Пиккетт верил в теорию, согласно которой очевидное на самом деле, вероятно, было обманом, истина была скрыта, и до нее ты добирался, игнорируя то, что называлось здравым смыслом.

Эндрю вел машину, а мысли его снова уплывали куда-то. Он размышлял об их полном событий утре, о трюке с опоссумом и подозрениях Пиккетта относительно миссис Гаммидж. Правда состояла в том, что Пиккетт был самым скептическим из всех скептиков на земле. Он чуть не сбил одного опоссума в это самое утро в кафе близ пристани, после того как выбросили другого опоссума в мусорный бачок и отправились на рыбалку. Клев был так себе, но все же они поймали несколько скумбрий, а в начале десятого, когда клев прекратился, они положили рыбу в брезентовый мешок, засунули мешок за сиденья и отправились завтракать в «Прихватку». За барной стойкой сидел человек по имени Джонсон, макал ломоть белого тоста в яичные желтки. Они знали его по книжному магазину, куда приходили какое-то время на заседания литературного общества.

Джонсон видел все насквозь. Его ничто не могло удивить. Он не знает никаких «сожалений», утверждал он дружеским, хвастовским тоном на заседаниях общества и мог в один присест выпить кружку пива, после чего чмокал губами. Он сидел за стойкой «Прихватки», макая в яичные желтки ломтик тоста, потом откусывал половину и глотал, почти не пережевывая. Пиккетт не выносил его, и Эндрю увидел, что он, не откладывая в долгий ящик, собирается разобраться с Джонсоном, хотя Эндрю намеревался пройти мимо, только кивнув, и сесть в другой части кафе, чтобы не видеть этого типа. Пиккетт же, подкрепленный четырьмя часами морского воздуха, хотел сразу же и окончательно расставить все точки над i.

Джонсон читал старые номера журналов по научной фантастике и как-то раз наткнулся на эссе, которое начисто опровергало энтузиазм Пиккетта, подпитывавшийся теорией летающих тарелок, «выставляло его в глупом виде», сказал Джонсон с улыбкой. Он кивнул Эндрю и показал на пустую стойку. Эндрю не любил сидеть за стойками, ему казалось, что там он слишком заметен. Но Пиккетт сразу же сел, ухмыляясь Джонсону, который своим занудным тоном принялся рассуждать о неопознанных летающих объектах.

– Примечательно то, – сказал Джонсон, вытирая лицо салфеткой, – что, когда эти штуки появляются, их всегда описывают, согласуясь с существующими реалиями. Вы меня понимаете?

– Нет, – ответил Пиккетт.

– Я говорю, что сто лет назад на них никто и внимания не обращал, верно? Но тогда они были похожи на возы с сеном, а потом они приобрели крылья и пропеллеры, а еще гребные корабельные колеса. Я читал отчет одного человека из Су-Сити в Айове, так он утверждал, что видел воздушный корабль – обратите внимание, это случилось в девяносто шестом году прошлого столетия – в форме индейского каноэ с наполненным газом шаром наверху. По словам того человека, корабль сбросил якорь, который зацепился за обшлаг его брючины и поволок по коровьему пастбищу.

Джонсон улыбнулся и рассмеялся про себя, грудь его со всей силой заходила вверх-вниз. Он уставился на то, что оставалось от яйца на его тарелке, словно в первый раз увидел, потом разрушил его уголком тоста.

– Коровье пастбище!

– И все же я не вполне понимаю, – сказал Пиккетт, – что вы хотите этим сказать. История забавная, но…

– Правда забавная? – спросил Джонсон, обрывая оппонента. – Сосредоточьтесь, подумайте. Понять смысл нетрудно. Правда.

Пиккетт сидел с каменным лицом.

– Понимаете, – сказал Джонсон, размахивая тостом, – дело в том, как воспринимались эти штуки в тысяча восемьсот девяносто шестом году. В девятьсот двадцать пятом ничего не изменилось, только исчезли каноэ, воздушные шары и пропеллеры. Тогда НЛО превратились в надутые ракеты, какие можно увидеть в журналах. Потом появились тарелки, а теперь – цилиндрические корабли из полированного металла, двигающиеся с очень, очень большой скоростью. Что дальше? Вот в чем вопрос. Все это выдумки, игра воображения, надувательство. Если бы дела обстояли иначе, то в описании НЛО наблюдалось бы постоянство. Как бы то ни было, в этом суть того эссе.

– Кто его написал? – спросил Пиккетт, сидевший совершенно неподвижно, лишь перемешивая сахар в чашке.

– Азимов[43]. С ним трудно поспорить. Непробиваемая логика, как мне представляется. Всю эту уфологию убивает наповал одним ударом. Что скажете?

Он подался вперед, чтобы увидеть Эндрю, сидящего за Пиккеттом, и обращая свой вопрос к нему.

– Безусловно, – согласился Эндрю. – Этот вопрос можно закрывать.

Пиккетт посмотрел на Эндрю, потом повернулся назад к Джонсону, начиная закипать. Эндрю это видел. Еще минута – и он взорвется. Его споры с Джонсоном всегда именно этим и заканчивались. Поэтому-то он с Пиккеттом и ушел из литературного общества. Пиккетт разогревался настолько, что хотел непременно с ним разобраться, но дальнейший разговор только доводил его до бешенства, и Джонсон уходил победителем с улыбкой на губах.

– Конечно, они рассказывают о разных объектах, – сказал Пиккетт. Им принесли завтраки, и Эндрю начал есть, но Пиккетт к своему и не притронулся. – В этом-то и самая изюминка. Да ради бога, они же просто не хотят выдавать себя. Это все вопрос прикрытия, вот в чем все дело. Я ничуть не удивлюсь, если инопланетяне, которые тащили вашего чувака по коровьему пастбищу, это те же самые ребята, которые шесть лет назад появились в летающем яйце над Сан-Франциско. А почему нет? Если они владеют технологией путешествия между звездами, то уж определенно у них есть технология создания кораблей любого вида, который их устраивает. Да посмотрите вы на Детройт, в конце концов. В понедельник они могут сделать пикап, а во вторник авто с откидным верхом и все такое прочее. И это еще не все…

Но у Пиккетта не было возможности закончить свою речь, потому что Джонсон вдруг перестал его замечать, он уже разговаривал с официанткой и оплачивал свой счет. На стойку он положил монетку в четверть доллара – чаевые, потом поскреб кончик носа.

– Вы знаете, что было в том воздушном корабле? – спросил он, улыбаясь Пиккетту и Эндрю.

Пиккетт моргнул.

– Что? Какой воздушный корабль?

– В Айове – на коровьем пастбище. Свиньи. Вот что сказал тот человек. Это были свиньи. И они украли его деньги – редкую монетку. Так он сказал. Клянусь вам. Его ограбили свиньи. Конечно, вся история рассыпалась на части, правда? Все довольно просто. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы из отдельных деталей сложить цельную картину и докопаться до истины. Как я себе это представляю, у него возникли проблемы со свиньями. Они, вероятно, бежали по дороге и сбросили его в канаву. Это объясняет, почему он был в порванных брюках. И при этом он потерял какие-то деньги, может быть, какую-нибудь серебряную монетку или что-то в этом роде, чего у него не должно было быть, потому что деньги нужны были его жене на покупки. А он решил потратить монетку на бутылку. Признаться в этом он, конечно, не мог, верно? Ведь свиньи все же. Он бы выглядел полным идиотом. Поэтому он выдумал историю – сочинил ее от начала и до конца: инопланетных свиней, якорь, который тащит его по коровьему пастбищу, редкие монетки. Он герой, верно? А не какой-то идиот, не ничтожный придурок, обиженный свиньями. – Джонсон замолчал и посмотрел на них с прищуром, авторитетно кивая головой. – Он, упав в наполненную водой канаву, потерял целый карман монет и изгваздал штаны. И потому придумал этому объяснение, изобретя самую дикую ложь, зная, что люди на нее купятся. Они всегда покупаются, и чем ложь диче, тем легче они в нее поверят. Но заметьте, джентльмены, его жена ему не поверила. Я прав? Да, я прав, сто процентов. Нет ни одной жены, которая не была бы в десять раз проницательнее публики. Что вы скажете, Эндрю?

Эндрю уставился на Джонсона, понятия не имея, как отнестись к этому разговору о свиньях и редких монетах. Но постичь Джонсона было невозможно. Постигать было нечего – ведь Джонсон был недостаточно глубок. Дно можно было разглядеть, заглянув ему в глаза.

– Я думаю, – сказал Эндрю, – что, если выстроить народ вплотную один к одному, они даже до Глендейла отсюда не дотянут.

– Вы настоящий ученый, – выкрикнул Джонсон, вставая. – И ты тоже, сынок, – сказал он Пиккетту, ухватил его руку и потряс, прежде чем Пиккетт успел убрать ее куда подальше. – Мне пора, – сказал он. – Нужно встретиться с одним человеком по поводу лошади. Вы понимаете, о чем я? Вы меня понимаете? Космические корабли – очень интересный бизнес, как ни посмотри. Мы снова возьмемся за него.

Пиккетт начал было говорить, чтобы его слово оказалось последним, чтобы закончить то, что начал.

– Во всяком случае, как я уже говорил, машины с откидным верхом во вторник…

– Да, – сказал Джонсон, направляясь к выходу. – С откидным верхом. В следующий раз за рулем машин с откидным верхом, вероятно, будут сидеть инопланетяне. Свиньи в солнцезащитных очках.

С этими словами он хохотнул и пошел к выходу, помахав им не поворачиваясь, над плечом. Стеклянная дверь за ним закрылась.

Пиккетт оставил холодные яйца на стойке – Джонсон испортил ему аппетит. Они расплатились и ушли, начисто забыв о машине и рыбе, и два квартала до гостиницы прошли пешком. Эндрю пытался завести разговор об успешном эпизоде с опоссумом, но его энтузиазм разбивался о Пиккетта, который заявлял, что убьет Джонсона, что высмеет его в «Геральде», что прежде чем покончить с ним навсегда, он разрушит его репутацию и превратит его жизнь в ад. Уже сегодня днем он, когда отправится на север, начнет сочинять страдальческие письма для публикации их в «Геральде» под именем Джонсона.

– Что ты думаешь про карандашную линию по середине лица Джонсона? – спросил вдруг Пиккетт. – Я бы назвал это свидетельством психического нездоровья.

Эндрю пожал плечами.

– Дополнение к тому бреду, что он несет. Лучше было не спрашивать. Он явно хотел, чтобы ты у него спросил. Наверняка уже давно подготовил идиотское объяснение, чтобы нас высмеять.

Пиккетт кивнул.

– Но он, вероятно, про нее забыл, если и в самом деле нарисовал ее у себя на лице с какой-то целью.

– Ты видел, как он размазывал что-то у себя на лице салфеткой?

– Он слишком распалился, рассказывая историю про коровье пастбище. Не стоило его так заводить. Тебе от этого никакой пользы.

– Я продам его обезьянам, – сказал Пиккетт, садясь в свой «Шевроле». – Пока.

Он завел машину и под рев мотора умчался с кредитной карточкой Эндрю в сторону Коуст-хайвея, а дальше – Ванкувера. Вернуться он собирался приблизительно через неделю.

День уже давно перевалил за полдень, когда Эндрю обнаружил, что оставил свою машину у пристани. Он притрусил назад, открыл багажник. Там лежала рыба, бездвижная, как украшения из папье-маше. Он вывалил ее из мешка на землю в проулке за рестораном «У сеньора Пробки», и его тут же окружило с полдюжины котов. Он помахал им на прощанье и отправился в «Польски и сыновья», чувствуя себя чемпионом милосердия.

И вот он припарковал машину у бортового камня, приехав наконец домой, после чертовски долгого дня. Он оставил идею покрасить гараж, хотя и собирался сделать сегодня, – он найдет на это время завтра. Спешка никогда не приводила ни к чему хорошему. Улица уже погрузилась в темноту, а окно тетушки Наоми было закрыто, дабы никакие ночные животные не проникли через него в дом. Эндрю запер машину. Сейчас было неподходящее время выгружать покупки. Он дождется, когда Роза уляжется спать. Он скажет ей, что был в Беллфлауэре – разговаривал со студентами – будущими шефами. Это история была ложью от начала и до конца. Но все же он позвонил в школу шефов и узнал фамилию подходящего для него кандидата – молодого француза, выросшего в Лонг-Биче, но еще сохранявшего следы акцента.

Туман наносило волнами, он оседал на крышах и между домов. Ночь отлично подходила для какого-нибудь саботажа с котами, но он, вероятно, уже перегнул палку с опоссумами. Да что говорить, он и без того весь день испытывал судьбу. Может быть, ему стоит лечь пораньше. Осчастливить Розу. Это свидетельствовало бы о том, что у него сохранились остатки здравомыслия. Он поднялся на крыльцо, напевая что-то себе под нос и вполне удовлетворенный состоянием дел. Но тут он непроизвольно подпрыгнул, увидев Пеннимана, – тот сидел в плетеном кресле на веранде и покуривал свою трубочку. Выглядел он слишком уж ухоженным и неподвижным, как восковая статуя или хорошо сохранившийся труп, и Эндрю показалось, что над стариком висит рыбный запах, словно он объелся тресковой печени. Пенниман вытащил трубку изо рта и показал на пустое кресло.

– Садитесь, – сказал он.

Глава 4

Подобным же образом камень с небольшими кругами на поверхности хорош в том смысле, что может приносить подобные монеты, а если же кто-то находил большой камень и множество маленьких под ним, что подобно свиноматке и ее приплоду, то он не сомневался, что подношение монетки этому камню принесет ему ту самую свинью.

Сэр Джеймс Дж. Фрэзер. «Золотая ветвь»[44]

Эндрю уставился на Пеннимана, покуривавшего трубку на темной веранде. Внезапно его переполнили страхи Пиккетта с его видениями рыб-собак и тайных сообществ. Табак в чаше трубки Пеннимана горел ярко и напоминал глаз, повисший в воздухе вечернего полумрака. Эндрю открыл дверь и заглянул внутрь, включив свет на крыльце.

– Я дома! – прокричал он, чтобы Роза не думала, что он вернулся позже, чем вернулся.

Роза ответила ему откуда-то из дома.

– О-о, – сказала она.

Эндрю повернулся к Пенниману и пожал плечами.

– Решили посидеть в темноте?

– Да, – последовал ответ. – Я нахожу ее странным образом успокаивающей – темноту. Это как в утробе. Или во гробе. Занятная штука – язык. Он полон таких созвучий. Наводит на размышления. Правда?

– Конечно, наводит. – Эндрю сел напротив него, с этого места он мог видеть через окно Розу, которая не сидела без дела на кухне. Зрелище это носило утешительный характер, хотя и вызывало у него смутное чувство стыда, и он вдруг поймал себя на том, что судорожно вспоминает, куда задевал все свои малярские принадлежности. Утром, пока жара еще не началась, нужно будет сходить в гараж. Много времени на это не уйдет.

Около кресла Пеннимана валялась сегодняшняя газета. Помятый лист лежал в полутьме поверх стопки, словно Пенниман прочел в нем что-то, ему не понравившееся, и смял в ярости. Было в ней что-то странное, что привлекло взгляд Эндрю. Он наклонился, чтобы разглядеть получше, и обнаружил, что это никакой не помятый газетный лист, а пухлая рыбка-оригами с маленькими колючими плавниками, сложенная из листов «Геральд», отведенных под комиксы. Вид этой рыбки вызывал у Эндрю тревогу, хотя почему, он не мог сказать.

Туман клочьями двигался по газону, заволакивая деревья, растущие у бортового камня. Дул мягкий океанский ветерок, под его порывами скрипели ветки деревьев близ свесов веранды, а ветерок летел дальше, вздыхал в кустах и нескошенной траве, закручивал туман в вихри. Легкий туманец почему-то идеально подходил к белому костюму Пеннимана и его дымящейся трубке. Он смерил Эндрю заговорщицким взглядом и сказал:

– Я некоторое время прожил на Востоке. – Он кивнул на рыбку-оригами, словно объясняя свои слова. – Изящные вещицы, верно? Как лепестки цветка. Густой туман отчасти рассеется к ночи, как спешащие годы, как сама жизнь. – Он вздохнул и устало взмахнул рукой, возможно, очерчивая контуры жизни.

Эндрю кивнул. Он не выносил Пеннимана. Этот человек вел себя так, будто находится на сцене.

– А я так и не освоил умения складывать бумагу, – сказал Эндрю. – Даже колпак не смогу сложить.

Пенниман уставился на него, словно в ожидании еще чего-то, чего-то философского, словно упоминание бумажных колпаков само по себе не могло быть сутью откровения Эндрю. Рука Эндрю подрагивала на колене. Он широко улыбнулся.

– А вот сестра у меня умела. Она могла сложить… что угодно.

Пенниман раскрыл кулак, сопроводив это действо изысканным движением запястья. На его ладони лежала монета в четверть доллара. Он посмотрел на Эндрю широко раскрытыми глазами, словно говоря: «Смотри, что будет». Одним ловким движением большого пальца он подкинул монету и успел перевернуть руку, так что монета упала на тыльную сторону ладони, и тогда он принялся перебрасывать ее с костяшки одного пальца на костяшку другого, потом вернул ее в ладонь, покатал там недолго и ухватил большим и указательным пальцами, щелкнул ими так, что монетка исчезла в рукаве его пиджака.

Эндрю пребывал в растерянности. Он не мог не отдать должного Пенниману – проделано это было очень ловко, но он совершенно не понимал, что Пенниман хотел этим сказать. Тем не менее он улыбнулся и достал собственную монетку – пятицентовик, побалансировал им на кончике пальца. Ему показалось, что их встреча на террасе переходит в своего рода соревнование, испытание ума, или гармонии, или логики, словно они были конкурирующими учениками в некой школе уникальных личностей или боевых искусств, где их обучают бесшумно ходить по рисовой бумаге или стоять на одной ноге, как болотная цапля.

Пенниман кивнул, глядя на стоящую ребром на пальце Эндрю монетку, потом одобрительно улыбнулся, когда Эндрю согнул вытянутую руку в локте и позволил монетке скатиться по наклоненному пальцу на край ладони, потом по предплечью и с локтевого сустава в воздух, где Эндрю успел ее подхватить. Он поклонился, подражая актеру на сцене. В конечном счете Эндрю превзошел Пеннимана с его перекатыванием монетки по костяшкам пальцев. А исчезновение монетки в рукаве вообще было выполнено чисто по-любительски. С этим любой бы справился.

Пенниман молчал. Он снова изящным движением руки извлек из небытия свои четверть доллара и с мрачным видом вроде бы затолкал монету себе в ухо. Потом с выражением неожиданного удивления выплюнул ее изо рта, потряс в сжатой в кулак руке, разжал пальцы и, казалось, был поражен, не увидев монетку на ладони.

Ну, это совсем дешевка, подумал Эндрю, пытаясь вспомнить, какие еще фокусы с монеткой он помнит. В какой-то обувной коробке, связанной шпагатом, у него лежал десятицентовик с приваренным к его ребру гвоздем. Можно было забить гвоздь до основания в пол, а потом смеяться и показывать пальцем на тех, кто пытался поднять монетку. Он сделал себе заметку на память: найти эту монетку и разыграть Пеннимана, когда тот ничего не будет подозревать. Но в данный момент от этой монетки с гвоздем не было никакой пользы. Он безрезультатно вспоминал какой-нибудь другой фокус. Он мог вставлять четвертаки в глазницы, а десятицентовики в нос или уши, но это не произведет на Пеннимана никакого впечатления. Ни на кого не произведет, если уж на то пошло – этакая вещь в себе. Сбивая людей с толку, всегда можно получить какую-то выгоду для себя. По крайней мере Пенниман задумается: что Эндрю хотел этим сказать. Впрочем, в заталкивании десятицентовика в собственный нос было некоторое унижение собственного достоинства.

Долгие размышления Эндрю, казалось, утомили Пеннимана, он уже больше не мог ждать ответного выстрела Эндрю. Он достал пенни из кармана рубашки, подержал монетку некоторое время перед лицом Эндрю, потом наклонился над чашей своей трубки и аккуратно бросил монетку в нее – и она почти целиком накрыла тлеющий табак. Эндрю ждал, недоумевая, что в голове у этого человека, черт его побери. Пенниман подмигнул ему, и в этот момент монетка занялась огнем – вспыхнула в одно мгновение, потом погасла, затем умерла, казалось, поглощенная табаком. Пенни исчез. Пенниман очистил трубку и поклонился, как бы признавая себя победителем.

Эндрю проявил вежливость, с сожалением пожав ему руку, втайне кипя оттого, что его провели за нос с этим сгоревшим пенни. Это явно был дешевый муляж, купленный за пятьдесят центов в магазине приколов – пенни, выпрессованный из сухого табака медного цвета. Вот почему он держал эту «монетку» в пиджачном кармане, а не брючном – чтобы не размялась. У Пеннимана, вероятно, была целая горсть таких пенни, он доставал их и сжигал в чаше своей трубки, чтобы производить впечатление на незнакомых людей, влиять на конкурентов в мире импорта и экспорта. Может быть, он купил эти штуковины на Востоке, когда устал обучаться искусству оригами.

– Вы славный парень, – сказал Пенниман, хлопнув себя по коленям и откинувшись на спинку кресла. – Вы – как это сказать? – игрок. Мне нравятся такие качества в людях. Таких, как вы, редко встретишь. Все так серьезны и деловиты, черт побери. – Последние слова он прорычал шутки ради, потом набил трубку, закурил и выдохнул к крыше веранды огромное облако дыма. – Вы поездили по миру?

– Ну, не очень, – сказал Эндрю, закипая. – На Среднем Западе был. Вернее, сюда приехал со Среднего Запада. В Канаде некоторое время пожил. Иногда нам с Розой удается съездить в Сан-Франциско. Мы любим Сан-Франциско.

Пенниман кивнул.

– У меня есть знакомые в Чайнатауне. Некоторое время сам там жил. Но за пределы континента вы не выезжали?

– Только в Канаде побывал… – начал было Эндрю, но замолчал, поймав себя на глупости, и внутренне побледнел. – Нет, я бы, конечно, хотел поездить по свету, но с этой гостиницей и всеми делами…

– Как это верно. – Пенниман вздохнул. – На вид вы – вылитый европеец. Поэтому я и спросил. И покрой брюк у вас европейский – этакий небрежный. Напоминает юг Франции – виноградники, мощеные улицы, согбенные старики, сады на задних двориках. Средиземноморье. Греческие рыбаки. – Он замолчал, печально покачал головой, словно вспоминая, потом скорбным голосом проговорил: – Старею я… старею. Обшлага брюк приходится подворачивать. – Он прищурился, молча глядя на Эндрю, оценивая его. А Эндрю подумал: не ткнуть ли его пальцем в глаз. Пенниман с видом успешного человека, умевшего сносно выражать свои мысли, сидел, откинувшись на спинку. – А ваши волосы – такие взъерошенные. Вы это специально делаете? Так и задумано? Это… это… да, ваш образ. Вы меня понимаете?

– Не совсем. Нет. Просто я не причесываюсь – только и всего. Пустая трата времени – расчесывать волосы. – Своими последними словами он хотел уколоть Пеннимана, но, еще не успев их произнести, понял, насколько они мелочны. В какую бы игру они ни играли здесь, на веранде, Эндрю проигрывал и знал это.

– Я хотел сказать, что немногим хватит мужества ходить с такими волосами, как у вас. Только и всего. Я вами чертовски восхищаюсь. Гори оно все огнем. Что он может знать, этот мир?! – Он снова покачал головой и уставился в доски пола, все его выражение, казалось, говорило, что он понял эту простую истину слишком поздно, что его маникюр и ровная бородка были ничтожным проявлением тщеславия, всего лишь детской боязнью опуститься.

Эндрю разгадал эту недостойную шараду. Но в болтовне Пеннимана не было ничего такого, что могло бы оправдать Эндрю, у которого зрело желание ударить того по сопелке или даже открыто его оскорбить. Пенниман неожиданно повеселел, словно вспомнил вдруг, куда положил двадцатидолларовую купюру, которую уже считал потерянной. Или вспомнил свое имя, которое начисто забыл некоторое время назад. Он снова достал четвертак. – Еще раз, – сказал он, помахав рукой, которая сжимала эту монетку. – Нет, давайте уж в духе здорового азарта. Я ставлю доллар на то, что вы не сможете это повторить, а в качестве гандикапа я вам покажу сначала этот фокус. Если хотите попытать счастья, то мы оба поставим по доллару. Если вы решите, что вам это не по силам, то мы квиты. Что скажете?

– Поехали, – согласился Эндрю, который мог себе позволить потерять один доллар, имея в кармане тысячу четыреста долларов от тетушки Наоми. К тому же он знал толк в фокусах с монетками. Он возьмет денежки Пеннимана и пойдет прочь, припевая.

Пенниман, держа монету плашмя между двумя указательными пальцами, прижал ее ободком ровно к середине лба, а потом покатил вниз по носу, пересек губы, дошел до подбородка. Всего лишь ловкость рук – и ничего более. Пенниман привстал и сунул монетку в карман брюк.

– Принято, – Эндрю достал доллар.

Пенниман извлек долларовую купюру из кармана рубашки, помахал ею и сунул обратно в карман, словно не сомневаясь, что она там и останется, а купюра Эндрю через минуту присоединится к ней.

– Возьмите мою, – сказал Пенниман, доставая из кармана брюк четверть доллара и протягивая Эндрю, который тут же зажал ее между двумя указательными пальцами, приставил ко лбу и медленно покатил вниз точно так, как это сделал Пенниман – до самого подбородка. Он мог бы, если бы захотел, докатить монетку до воротника рубашки, но посмотрел на Пеннимана взглядом, который, казалось, передавал эту мысль. Пенниман нахмурился и пожал плечами, потом протянул Эндрю свою долларовую купюру. – Не многие смогли бы, – сказал он. – У вас твердая рука, сэр. Твердая рука.

– Послушайте, – сказал вдруг Эндрю, разглядывая четвертак Пеннимана, который все еще оставался у него. – Это же серебро. Не потеряйте.

– Серебро? – переспросил Пенниман, изображая удивление. – Черт меня побери… – Он вытянул руку с монетой так, чтобы на нее, на голову Джорджа Вашингтона, попадал тусклый свет лампочки, висевшей на террасе. – Надо же. И сколько такая может стоить? Доллар?

– Пожалуй, – сказал Эндрю, пожимая плечами. – Что-то около этого.

Пенниман в напускном удивлении широко раскрыл глаза.

– Подумать только, – сказал он. – Целый доллар. – Он убрал монетку, снова устроился в кресле поудобнее и улыбнулся, словно приглашая Эндрю предложить какое-нибудь новое бесхитростное состязание.

В этот момент на глаза Эндрю попалась газета, под оригами частично были видны строки рекламного объявления, приглашающего открыть охоту на сокровища. Он поднял газету, прочитал объявление целиком, поклявшись себе, что больше не произнесет ни слова, пока Пенниман не скажет ему что-нибудь – что-нибудь уважительное. В объявлении он не нашел ничего, что объясняло настоящую цель этой акции. Это явно имело целью продвижение какого-то товара. Может быть, какое-то благотворительное мероприятие местного значения арендовало на ночь землю сельскохозяйственного назначения. Ага, вот оно – мелким шрифтом. Вход для взрослых – пять долларов, для детей – три доллара. Сколько машин, набитых людьми, приедут на эти раскопки с лопатами, торчащими из привязанных сундуков, приедут только для того, чтобы узнать, что им придется платить за поиски сокровища, что они могли бы взять три, а то и пять долларов, положить их в копилку и в свое время купить себе сокровище, не запачкав землей рук? Но им будет поздно отступать. Им придется потратить деньги, иначе их дети, настроенные на поиски золота при свете луны, зальют слезами родительские машины до самых крыш.

Из рекламы возникало впечатление, что деньги будут потрачены на хорошее дело, впрочем, что это за дело, в рекламе не говорилось. Реклама была написана в несколько либеральных политических тонах и намекала, что деньги пойдут на борьбу со всемирным голодом, за мир во всем мире, за всемирное здоровье – понятия слишком туманные и не поддающиеся четкому определению.

– И что вы об этом думаете? – спросил вдруг Пенниман, и Эндрю от неожиданности вздрогнул и уронил газету.

– Что? То есть я хотел сказать, не знаю. Похоже на развлекуху какую-то – откапывать сокровища и все такое. Такие вещи в детстве мне понравились бы.

– Я это понял, как только прочел рекламу. Я сказал себе: в этом есть что-то, что может понравиться Эндрю Ванбергену. Это взволновало бы его… – Он замолчал и улыбнулся. – Вы ведь наверняка читали Стивенсона, да?

Эндрю кивнул, размышляя, что за этим последует.

– Я так и знал. «Остров сокровищ». Я его прочел, когда мне было тринадцать. Мальчишкой я читал и эссе Стивенсона. В них нет ничего выдающегося. Теперь-то я это понимаю. Но когда я был подростком, они меня очаровывали. Весь этот авантюрный оптимизм и переменчивые настроения. Игры в солдатиков с деревянными мечами – вот что всегда приходило мне на ум, когда я читал его творения. Да уж. Мечты-мечты. Ничего материального. Хорошо для детей. И в самом деле, на кой черт детям что-то материальное. Наложим на него запрет. Давайте все снова читать детские книги и пиратствовать на морях, а? – Он энергично кивнул, а потом перешел на пиратский язык и закончил, выкрикнув «Каррамба!», что могло стоить ему жизни, если бы Роза с кухни не позвала Эндрю. Кипя и улыбаясь сквозь зубы, Эндрю кивнул и, оставив Пеннимана на веранде, пошел в дом, бормоча что-то себе под нос.

Он услужливо выключил свет на веранде, пусть Пенниману привидится какая угодно утроба у гроба. Этот тип каким-то образом сообразил, что Эндрю не прочь отправиться на поиск сокровищ. Сказать, как он догадался, было невозможно, но он целенаправленно издевался над Эндрю – тут сомнений быть не могло. Весь этот разговор о приключениях и растрепанных волосах. Идиот. Ничего выдающегося! И неважно, что большинство его слов были правдой и что Пенниман так и источал ложь и фальшь. Поэтому-то в Пеннимане и было столько презрения. И уж если говорить о презрении, то он и Эндрю презирал. Правда всегда представлялась подходящим объектом презрения тому, кто по природе был лжив. Да ну его к черту! Это не отвадит Эндрю от поиска сокровищ. Он еще возьмет с собой Пиккетта. И уговорит Розу пойти с ними, тут и к бабке не ходи. Они возьмут полуночный ланч и бутылку вина. Сыр. Копченые устрицы. Сардины. Корзиночки с клубникой.

– Что? – спросила Роза. – Отнеси-ка эту тарелку тетушке Наоми, хорошо? Миссис Гаммидж ушла куда-то.

– Хорошо. Да я ничего. Просто говорил вслух.

– Вроде ты что-то про устриц говорил. Помнишь, у нас пикник был на утесах в Мендочино, мы тогда ели копченых устриц и шоколад?

– Да, помню, – с улыбкой сказал Эндрю. – Тебе тогда понравилось. Ты была счастлива.

– Я и сейчас счастлива, – сказала она, потом замолчала, словно в недоумении приглядываясь к нему. – Что это у тебя на лице?

– Что? У меня?

– Посмотри в зеркало.

Он посмотрел в зеркало над кухонной раковиной. И увидел, что по его лицу, начиная со лба, по носу и подбородку проходит линия, начерченная то ли графитом, то ли угольной пылью, то ли еще чем-то. Он мгновенно понял – трюк с четвертаком. Пенниман надул его, выставил дураком. Пенниман натер зубчатую кромку монеты, вероятно, карандашным грифелем, а потом обманом вынудил Эндрю прокатить монетку по лицу. Эндрю убьет этого мерзавца, он его… Эндрю вдруг вспомнил Джонсона, когда тот в «Прихватке» стирал с лица похожую линию. Он согнулся, размышляя, что бы это могло означать, чуть не сунул руку в курицу для тетушки Наоми.

– Что с тобой такое? – спросила Роза, выдвигая стул.

Эндрю отмахнулся от нее.

– Ерунда, – сказал он. – Просто меня потрясло, когда я увидел это. Я, понимаешь, разговаривал с человеком в школе шефов в Беллфлауэре и все это время выглядел как идиот. Одному богу известно, что они там про меня подумали.

– Я тоже не знаю, что про это можно подумать, если уж на то пошло.

– Да ничего это. Эксперимент, только и всего. Я читал книгу по психологии. У некоторых сумасшедших совершенно асимметричные лица. У нормальных людей – лица нормальные. Есть некоторые мелочи, один глаз косит чуть-чуть, на волосок. Но сумасшедшие… раздели их лица пополам – или, скажем, лучше фотографию – разрежь ее пополам и… Понимаешь, это просто завораживает.

Роза кивала, пока он говорил, она вроде бы с пониманием отнеслась к идее разрезáть фотографии лиц сумасшедших пополам или что уж там предлагал делать Эндрю, словно очень ясно представляла себе, зачем он, поняв, в чем состоят характерные лицевые особенности психов, провел линию посредине своего лица, а потом сел за руль и поехал куда-то.

– Еда для Наоми совсем остынет, – сказала она, похлопав его по руке.

Эндрю начал было отирать лицо кухонным полотенцем, но Роза вырвала полотенце из его рук и дала ему бумажное, а кухонное повесила на ручку холодильника.

– Я только что достала чистое, – сказала она. – Мне бы хотелось, чтобы у тебя вошло в привычку пользоваться бумажными полотенцами. Утираясь кухонными, ты только добавляешь мне работы.

– Хорошо, – сказал Эндрю. – Что-то я совсем растерялся. – Он принялся бумажным полотенцем стирать линию с лица, только размазав ее. Да и ладно, ему так или иначе сегодня нужно принять душ. У него вдруг возникло ощущение, что он неделю не менял одежду. Чертов Пенниман. Завтра Эндрю покажет ему трюк с монеткой, прибитой к полу, чтобы и другие видели. Он громко рассмеется и покажет на него пальцем, потом схватит его пальцами за нос и отправит собирать вещи. Обойдутся они без двух сотен его вонючих долларов. Он сдался и, скомкав бумагу, бросил ее на стол, потом вышел из кухни в гостиную с тарелкой для тетушки Наоми, незаметно выглянув на веранду. Пенниман исчез.

* * *

Дверь в спальню тетушки Наоми была открыта, хотя в спальне стоял полумрак. Решив, что тетушка не спит, Эндрю широко распахнул ее плечом, просунул внутрь голову. «Обед», – сказал он веселым голосом. Наоми сидела в кресле, смотрела в маленькое слуховое окно, выходившее на океан. Сюда негромко доносился шум прибоя, в который вкраплялись звуки чьих-то шагов по тротуару, но увидеть что-либо, кроме сероватого тумана, через открытое окно было невозможно. Кот терся как бы по-дружески о ногу Эндрю.

– Курочка от Розы, – сказал Эндрю, ставя поднос на стол. – А еще рис и… что-то еще. Похоже на баклажан, порезанный на квадратики. – Он улыбнулся в затылок тетушки Наоми, спрашивая себя, жива ли она вообще. Он поймал себя на том, что ненароком гладит кота, а потому посмотрел на него жестким взглядом и разогнулся. – Что-то там увидели?

– Туман слишком густой, – ответила тетушка Наоми, не поворачивая головы. – Я люблю смотреть на океан. Жаль, что на крыше нет вдовьей дорожки[45]. Я бы целые дни проводила на крыше, наблюдая за океаном.

– Зачем? – спросил Эндрю. – Ждете своего корабля?

– Боюсь, мой корабль ушел много лет назад. Но что может ждать меня там, никто не знает. Ты не читал эту историю в газете о ките, который пытался проплыть вверх по течению Сакраменто-ривер? Как они его называют – какое-то глупое имя? Если бы они это понимали, то задумались бы о том, что везенье переменчиво. Не знаю, понимают ли они, куда он направляется.

– Не знаю, – сказал Эндрю, пытаясь придумать что-нибудь забавное – какой-нибудь нелепый пункт назначения для их сбившегося с пути кита, если тот, конечно, и в самом деле сбился с пути. Тетушка Наоми, видимо, придерживалась на этот счет другого мнения. Но в данный момент он не был расположен шутить. Каким-то образом присутствие старухи, вглядывающейся в туман и разговаривающей о существах, прячущихся в море, притупляло чувство юмора. Ему пришло в голову, что вот сейчас она повернет к нему свой ухмыляющийся череп и скажет ему все, что о нем думает. Этакая сценка из фильма ужасов на ночь глядя.

Она вдруг действительно повернулась к нему, посмотрела странным взглядом, потом охнула и полупривстала, будто ухмыляющимся черепом был он сам, а не она. Он протянул руку и включил прикроватную лампу, но вид его освещенного лица напугал ее еще сильнее, она откинулась подальше от него, и несколько мгновений его не покидало чувство, будто она собирается выброситься из окна.

– Кто это с тобой сделал? – спросила она.

Эндрю не знал, что ей ответить. Он прикоснулся к щеке и пожал плечами.

– Не понял, – сказал он. Он сведет все к шутке – вот что он сделает. Ему это мгновенно стало ясно, как божий день. Она рехнулась. У нее галлюцинации. Она смотрела на него, а видела – что? – может быть, ее давно умершего мужа, или святого Августина, или директора школы, в которой училась. Он был совершенно бессилен, если сталкивался с такими вещами. Да и не его это дело. Она ведь в конечном счете была не его тетушкой, а Розы. Он позовет сюда Розу. Она знает, как поступать в таких случаях. Она в таких делах просто волшебник. Впрочем, она скажет, что с ума ее тетушку свела эта история с опоссумом. Если когда-нибудь всплывет, что он…

– Эта линия у тебя на лице, – сказала она. – Кто это с тобой сделал?

Линия, подумал Эндрю. Конечно. Значит, она не сошла с ума.

– Никто этого со мной не делал, – ответил он. – Я читал книгу о шизофрениках. До чего же странное и пугающее дело – симметрия лиц. Правда. И вот…

– Книги. Никаких книг ты не читал. Кто-то сделал это с тобой, а ты даже не догадываешься почему. Ты как ребенок. Скажи мне. Кто это сделал? Она жирная – эта линия? Должна быть жирной.

Эндрю снова начал закипать. Кто она такая, чтобы называть его ребенком? Она чуть с ума не сходит, видя эту линию у него на носу, но при этом ребенком называет его. Правда, утром она дала ему две тысячи долларов, разве нет? Он задумался об этих деньгах у него в кармане, о ящике с алкоголем, о шансах выудить у нее еще тысчонку через несколько дней, после того как он представит ей французского шефа из Лонг-Бича. Лучше было попридержать свою гордыню. Старики нередко наносят людям оскорбления, даже не подозревая, что кто-то воспринимает эти оскорбления всерьез. И, ко всему прочему, она ведь была права, разве нет?

– Мистер Пенниман, – сказал он. – Да, эта линия жирная. Я собираюсь ее смыть.

– Пенниман!

– Да. Сыграл со мной этакую шутку. Четверть доллара, измазанные карандашным грифелем. Очень смешно. Детские шуточки. Мы с ним валяли дурака на веранде.

– Да. Серебряная монетка в четверть доллара.

Эндрю уставился на нее, на него накатила волна каких-то совершенно новых эмоций, почти накрыла его с головой.

– Как вы узнали?

Она отмахнулась от его вопроса.

– Узнала, и все. Держись от него подальше. Все, что он тебе говорит, насыщено смыслом. Люди вроде Пеннимана не ведут пустых разговоров. Теперь я знаю, кто он такой. Поверь мне на слово и не приближайся к нему. И вот тебе, – сказала она, обмакнув салфетку в стакан с водой на столике рядом с ее кроватью. – Попробуй – удастся ли тебе стереть это с лица.

Эндрю улыбнулся и взял салфетку. Разыграй ее, подумал он. Ничего не говори. Он принялся стирать линию с лица, потом посмотрел на испачканную салфетку, затем в зеркало над туалетным столиком и стер остатки, после чего поблагодарил тетушку Наоми, протянул ей салфетку и развернулся, собираясь уходить.

– Постой, – сказала он, впившись взглядом в его лицо. – Окажи мне огромную услугу. Сможешь?

– Что угодно, – ответил он.

– Принеси мне старую серебряную ложку из буфета для фарфора. Ту, которую Роза называет свиной ложкой.

Озадаченный Эндрю поспешил вниз по лестнице и через минуту вернулся с ложкой.

– Я хочу подарить эту ложку.

– Розе? – спросил Эндрю.

– Нет, тебе. Несмотря на наши разногласия, я очень даже уверена, что ты – человек чести. Слушай меня внимательно. Эта ложка теперь принадлежит тебе. Она долго принадлежала мне, но теперь я отказываюсь от нее. Она принадлежит тебе. Ты хочешь, чтобы она была твоей?

Эндрю моргнул, глядя на нее. По правде говоря, он не очень хотел владеть этой ложкой. У нее была странная история, и она представляла собой умеренно интересную реликвию, но вряд ли чего-то стоила. Просто собирала пыль. Он поднес ее к свету и уставился на изящные бороздки на вогнутой поверхности. Они, казалось, переходили на черенок ложки, где размер знаков уменьшался, вытягиваясь к концу. Ложка была довольно тонкой, ее вполне можно было согнуть двумя пальцами. Серебро было теплым, почти горячим, но объяснялось это тем, что горячими были его руки, подумал он. Занятная была ложечка. Она всегда очаровывала его. Он держал ложку в руке, и она чуть ли не казалась ему волшебной палочкой. Он вдруг понял, что не хочет с ней расставаться. Что хочет ее сохранить. И почти с такой же неожиданностью он ощутил огромную усталость. А как иначе – он же не спал полночи, а потом проснулся с рассветом. И спина у него плохо сгибалась. Горячий душ ему не помешает. Напротив, освежит.

– Я бы хотел, чтобы она была моей, – сказал он. – Я ее положу назад в буфет.

– Благослови тебя господь, – улыбнулась ему тетушка Наоми одной из своих редких улыбок. Улыбка была еще и искренней. Неожиданно Эндрю почувствовал к ней расположенность, одновременно удивляясь налету грусти, приправлявшей ее улыбку. Это особенность возраста, догадался он. Что ж, печаль всегда будет приправлять твою улыбку, когда ты стоишь на пороге могилы. Это была тоска – и есть тоска – по ушедшему времени. Эта ложка вызывала у тетушки Наоми приятные воспоминания. Это все, что осталось у нее от покойного мужа, если не считать, конечно, денег. Последнее, что ее связывало с фермой в Айове. Она внезапно понизила голос и сказала:

– Но на твоем месте я бы не стала класть ее назад в буфет. Я бы нашла для нее более безопасное место. На самом деле она гораздо дороже, чем ты думаешь… она очень-очень старая. В некотором смысле она даст тебе знать о своей стоимости. Сам увидишь. А пока положи ее куда-нибудь в безопасное место.

Эндрю улыбнулся ей. Теперь она обретала какие-то мистические свойства в его глазах.

– Она у меня будет в безопасности, как дар божий, – сказал он. А потом, услышав, что Роза зовет его снизу, он приподнял несуществующую шляпу, прощаясь с тетушкой Наоми, и вышел на площадку. Запутавшийся во всех этих тайнах, ложку он засунул в карман. Он был на полпути вниз, когда ему пришло в голову, что Наоми могла слышать его разговор с Пенниманом на веранде. Они оба ахнули, когда увидели серебряный четвертак. Наверняка слышала. В конечном счете она не обладала сокровенным знанием, просто хотела произвести на него такое впечатление.

Роза стояла в гостиной с телефонной трубкой в руке. Это был междугородный звонок – из Ванкувера. Эндрю, озадаченный, взял трубку, предполагая услышать в ней голос Пиккетта.

Но звонил не Пиккетт. Звонил человек, который назвался Август Пфенниг – дилер, занимавшийся монетами, книгами и антикварными вещами, звонил он из своего магазина на набережной. Он спросил, не из айовских ли он Ванбергенов и не связан ли он узами брака с айовскими Зволенветерами, а когда Эндрю на оба вопроса ответил положительно, Пфенниг вздохнул с облегчением, словно наконец-то нашел то, что давно искал. Фамилия этого человека была смутно знакома Эндрю, он ее встречал где-то, может быть, в журнальных статьях, и запомнил из-за необычности звучания. Пока человек болтал что-то в трубку, Эндрю изо всех сил пытался вспомнить, но никак не мог подобрать лицо к этому имени.

Говорил Пфенниг медленно, тщательно подбирая слова, как это свойственно расчетливым старикам. В голосе к тому же слышалась фальшивая веселость, но Эндрю сразу распознал холодный, напускной интерес торговца. Он не выносил торговцев, в особенности таких, которые болтали об общих друзьях – ведь это сразу выдавало лжеца. Интересно было, однако, то, что человек звонил аж из Канады. Впрочем, это не гарантировало, что он не собирается всучить тебе что-нибудь. Может быть, лампы накаливания – по какой-нибудь филантропической акции, продажа одной лампы за пятнадцать долларов, пожизненная гарантия – будет светить, когда вас уже положат в гроб и вы будете жить с червями.

Но человек не продавал лампы накаливания. Он, напротив, покупал и ничего не продавал. Он занимался скупкой ценных ювелирных изделий и библиотек. Он с большим трудом отыскал Эндрю. После смерти его шурина, сказал Пфенниг, он почти потерял связь с Южной Калифорнией, и сказал он об этом так, будто Эндрю должен был знать, кто такой этот его шурин.

– Что ж, – продолжил Пфенниг. – Я буду рад возобновить прежнее знакомство. Дела нынче не ладятся, верно? Года уплывают так быстро.

Эндрю согласился с этим утверждением, полагая, что разговор так или иначе подошел к концу, что Пфенниг, кто бы он ни был, позвонил из далекого Ванкувера просто поболтать. Может, он был одним из старых школьных друзей Розы, случайным знакомым из Ориндж-Сити. Эндрю прикрыл микрофон и прошептал имя Розе, которая стояла в ожидании, снедаемая любопытством. Роза пожала плечами и отрицательно покачала головой. Эндрю в ответ тоже пожал плечами. Голос звонившего смолк, в трубке воцарилось молчание.

– Прошу прощения, – вежливо сказал Эндрю. – К сожалению, пропустил, что вы сказали в конце. Плохая связь.

В трубке раздалось тяжелое дыхание, будто человек на том конце провода очень сильно переволновался.

– Мне плохо, – неожиданно сказал голос. – Я… болен. Прикован к постели. Если бы вы могли говорить громче…

Эндрю в раздражении заговорил прямо в микрофон и грубым тоном.

– Я спросил: «Что вы хотите?»

Снова послышалось тяжелое дыхание, и несколько секунд Эндрю казалось, что разговор полностью запутался и его можно заканчивать, но тут Пфенниг продолжил.

– Я пришел к заключению, – сказал он, – что вы коллекционер, и загорелся надеждой что мы с вами можем кое-чем обменяться. Я делаю это предложение не денег ради, а руководствуясь принципами коллекционирования.

Эндрю кивнул. Вот оно, значит, что. Не ради денег, а ради спортивного интереса. Он звонит из Ванкувера в братском коллекционерском духе. Пфенниг продолжал вещать, спрашивал, есть ли у Эндрю семейные библии, псалтыри, может быть, голландские переводы старых молитвенников. Дальше он говорил о кулинарных книгах и томах, посвященных медицинским снадобьям, книг, описывающих домашние медицинские средства. Ничего такого у Эндрю не было. У него был распадающийся на страницы экземпляр «Кулинарной книги Белого дома», но Пфеннига это не заинтересовало. «Не входит в круг моих интересов», – сказал он и продолжил дальше о предметах искусства, ремесленных гончарных изделиях и чеканной меди.

– У меня есть розвиллская ваза, – услужливо вставил Эндрю. – С рисунком фуксии – зеленый и розовый цвета. Довольно редкая вещь. Но я не хочу ее продавать.

– Жаль, – сказал Пфенниг и прищелкнул языком. – Мой шурин говорил, что у вас могут быть какие-то старинные монеты. Что у вас есть по этой части?

Эндрю задумался. У него где-то лежали остатки старой детской коллекции монеток в один цент и с полдюжины монеток по десять центов, расплющенных под колесами поезда на железнодорожных путях, но кроме этого…

– Вы уверены, что вам нужен именно я? – спросил он. – Может быть… Один родственник моей жены собирает монеты. Он постоянно говорит, что хотел бы найти «кудрявый четвертак»[46]. Но дороговато, если бы раза в два подешевле.

– Нет, я говорю о по-настоящему старых монетах, – сказал Пфенниг, а затем принялся описывать интересующую его монетку – лицо с ястребиным носом с одной стороны, а с другой какая-то таинственная руна. Монетка серебряная, но не такая затертая, как можно было бы подумать с учетом огромного возраста. Теперь серебра такого качества почти нет, их осталось совсем немного.

– Мне искренне очень жаль, – сказал Эндрю. – Я, по правде говоря, мало что понимаю в коллекционных монетах…

– То есть вы мне говорите, что у вас нет такой монеты?

– Именно, мистер…

– А в прошлом? Может, она у вас была, но вы ее продали?

– Нет, я в самом деле…

– Вы подумайте. Я готов отдать за такую монету приличные деньги. Больше, чем тот человек, с которым вы имеете дело сейчас. Ни в коем случае не продавайте монету ему. Я буду на связи.

– Нет у меня никаких монет! – начал Эндрю. – Какой еще человек?

Но Пфенниг уже повесил трубку, и тут же раздался тональный сигнал.

– Кто это был? – спросила Роза.

Эндрю пожал плечами.

– Не знаю. Какой-то мужчина из Ванкувера – он покупает и продает всякие вещи.

– Ты не должен позволять им так бездарно расходовать твое время. Ты должен твердо говорить, что не хочешь иметь с ними дела, и вешать трубку. Ты слишком вежлив, и это выходит тебе боком – не позволяй людям такого рода расходовать твое время.

– Что ты имеешь в виду, говоря «людям такого рода»? Какого рода был этот человек? Это какой-то старый знакомый. Откуда я мог знать? «Люди такого рода»! Я всего лишь проявляю вежливость. Так я воспитан. Ничто не обходится так дешево, как вежливость.

Роза покачала головой и исчезла в кухне – кажется, она не захотела затевать спор о стоимости вежливости. Эндрю шагнул к кухне, намереваясь продолжить разговор. Он намеревался спросить у Розы, что она имеет против вежливости. И как, черт побери, она, не зная сути разговора, может знать, что… Но стоило ему подумать о разговоре с Пфеннигом, как его мысли словно застилал туман. О чем они говорили? Может быть, Пфенниг набрал не тот номер. Или Пфенниг принял его за кого-то другого. Ведь наверняка никто не мог рекомендовать Эндрю как коллекционера редких монет.

– Еда остывает, – сказала ему Роза из кухни. Она выглядит усталой, подумал Эндрю, уминая курицу. Открытие гостиницы дело нелегкое. Она уже поместила объявление в «Геральд» и теперь работала не покладая рук – вдруг клиенты объявятся раньше срока. Может быть, для спешки и не было основания, но она определенно была права: для привлечения клиентов может понадобиться некоторое время.

– По рекламе ничего не нарисовалось? – спросил Эндрю, решив не затрагивать тему вежливости.

Роза кивнула.

– Один клиент был. Судя по его виду – чокнутый какой-то. Посмотришь на него – чистый Моисей. Он приходил сегодня днем и разговаривал с мистером Пенниманом на веранде. Я думала, это друг мистера Пеннимана, но выяснилось, что ему нужна «полупостоянная» комната. Так он сказал. Я не совсем понимаю, что он имел в виду.

– Ты ему сказала – две сотни в месяц?

– Нет, до этого не дошло. А если бы дошло, то ничего подобного я бы ему не сказала. У него борода. Посмотрел бы ты на нее. Он похож на Гэбби Хейза[47], и на нем был халат.

– Халат для ванной?

– Нет, какой-то восточный, я думаю. Он сказал, что он член «общества» – не запомнила какого. Он был очарован нашим домом, так он по крайней мере сказал, в особенности твоими книгами. Он еще сказал, что в доме особая атмосфера. Видел бы ты его шляпу.

– Мои книги? Ты показывала ему мои книги? Какую шляпу?

– Это шляпа из тех, что не имеют названия, она похожа на старомодный клоунский колпак. Обычный конус с круглым низом и острым верхом.

Эндрю кивнул, ему все еще не нравилось то, что было недосказано про его книги, но хоть, слава богу, Роза не сдала ему комнату. Только этого им еще и не хватало – фанатика какого-то неведомого происхождения. Может быть, он атлантидец. И чего таких людей влечет в Южную Калифорнию, на побережье, в маленькую гостиницу?

– Так ты его выпроводила?

– Нет, я его не выпроваживала. Скорее уж мистер Пенниман отбил у него желание.

– Опять Пенниман! И две сотни в месяц как сдуло. Зачем эта скотина Пенниман сует свой грязный нос…

– Ничего он не совал. Ты бы сам не сдал комнату этому типу. Хотя постой. Ты бы сдал. Из вежливости, я думаю.

Эндрю вспылил.

– То, что я бы сделал, не имеет… а Пенниман не должен совать свой нос в наши дела. Нам не нужны его грязные деньги, вонь розовой воды и рыбьего жира по всему дому.

Роза встала и молча принялась убирать тарелки. После долгой минуты молчания она спросила:

– Почему ты так настроен против мистера Пеннимана? Не потому ли, что он стрижет и причесывает волосы?

Волосы Эндрю являли собой немыслимый клубок. Против этого он ни слова не мог возразить. Ему давно пора было постричься, потому что волосы его выглядели как встрепанный ветром куст. Как-то раз он занялся подсчетом, сколько часов провел он перед зеркалом, приводя в порядок свои волосы, размышляя, может быть, что если он уложит их как-то иначе, то увидит в них кого-то другого, настоящего Эндрю Ванбергена, уверенного в себе, твердого, как скала, способного пройти по улицам, запутанным паутиной, и не оставить следов. Но его волосы никогда не шли ему на помощь. Маленькие кудряшки завивались на концах прямых прядей, которые словно замирали в воздухе вокруг его головы, делая ее похожей на сломавшиеся мультяшные часы с поломанной пружиной, торчащей наверху. Часы, потраченные им на то, чтобы как-то намочить и уложить их, прибавляли к этому времени еще год с четвертью. Ну, точно не больше.

Роза позванивала тарелками в раковине.

– Не нужно бояться людей, если они не похожи на тебя, и поэтому ты не можешь их понять, – сказала она. – Иногда ты, кажется, презираешь все, что не можешь понять.

– Я? – сказал Эндрю. – А разве не ты не захотела сдавать комнату этому бородатому бедняге только потому, что он пришел в шляпе? Кому какая разница, кто что носит на голове. Да я бы и не заметил его шляпу. Я бы, может быть, даже позавидовал его шляпе. Да пребудет божья благодать с каждой шляпой.

Мимо них прошла миссис Гаммидж, маленькая и седая, согнутая и напевающая что-то себе под нос. Она остановилась у ящика со всякими кухонными мелочами.

– Я на секундочку, – извиняющимся голосом сказала она. – Не обращайте на меня внимания.

– Отлично, – покладисто проговорил Эндрю. – Так о чем я говорил?..

– У нас где-то есть маленькая пластмассовая коробочка с отвертками? – спросила миссис Гаммидж, скосив глаза на Эндрю.

– У нас? – переспросил Эндрю, широко раскрыв глаза, словно такая постановка вопроса сразила его наповал.

– Сзади, – сказала Роза.

– Ага. – Миссис Гаммидж наклонила голову, глядя на Эндрю. Она смотрела на него чуть ли не сочувственно, словно говоря: «Я знаю, как тебе достается, я и не думала обижаться». – Я ремонтирую замок на дверях ванной, просто у вас пока руки не дошли, мистер Ванберген. Мне нравится решать такие маленькие проблемы.

Он оставил ее слова без ответа, подавив в себе желание швырнуть в нее куриную кость. Когда она ушла, продолжая настаивать на том, что сожалеет о своем «вторжении», он спросил у Розы:

– У нас? Наши отвертки? Какой еще чертов замок? Какое она имеет отношение к дверям ванной?

Роза посмотрела на него холодным взглядом.

– Остынь, – сказала она. – Какая разница? Не будь таким мелочным. Она ничего такого не имела в виду.

После этих слов оба они замолчали. Эндрю ненавидел, когда ему говорили «остынь». Но практически был вынужден подчиниться, когда ему предлагали остыть, потому что, если ты не остывал, то тем самым подтверждал, что тебе следовало бы сделать это. Ты хотел взбеситься, заорать, начать бить посуду, но не мог. Он должен был понять причину. Он пытался заставить себя найти причину, понимая, что из-за миссис Гаммидж полностью потерял нить разговора с Розой. В тишине он слышал пипу, которая верещала на задней веранде, может быть, разговаривала с одним из котов.

– И я не боюсь Пеннимана, – сказал он, понизив голос. – Но я всегда распознаю плохого человека. Я собираюсь его вышвырнуть, вот в чем дело. Он лишил нас двухсот долларов в месяц, а это аннулирует те две сотни, что платит он, разве нет? Мы его вышвырнем и таким образом поквитаемся.

Роза намылила тарелки, смыла пузыри водой, расставила чистые тарелки в сушилку.

– Возмести их – и нет проблем, – просто сказала она.

– Нечего возмещать. Это же не математика. Это… как это сказать? – нравственность. Вот что это такое. Нечего якшаться с дьявольскими силами. Очень скоро всякая гниль начинает казаться нормой. Дай такому человеку, как Пенниман, точку опоры, и оглянуться не успеешь, как он возглавит дело. Он ведет себя так, словно уже здесь хозяин. Выгнал этого бородача! Говорил об оскорбительных бородах.

– Ты закончил есть?

– Что? – спросил Эндрю. – О, да. Пожалуй. Что этому человеку нужно было от моих книг?

– Ничего ему не было нужно от твоих книг. Он просто глазел на них несколько секунд. В библиотеке. Так или иначе, ему понравились книги мистера Пеннимана, а вовсе не твои. Иностранные на средних полках. Он вытащил одну и полистал ее, а мистер Пенниман отнесся к этому крайне отрицательно. Не могу повторить, какими словами он это сделал. Он просто дал понять, что этот человек позволяет себе лишнее. Они не понравились друг другу. Я это сразу увидела. И этот человек сказал, он, мол, решил, что ему не нужна комната, но я думаю, он разозлился из-за книг. Но все равно, когда он уходил, вид у него был такой надменный. Он еще остановился на минуту на передней веранде, и они немного поговорили с Пенниманом, который в общем-то вел себя довольно мило.

– Мило! – сказал Эндрю. – Это каким же образом он умудряется быть милым. И вообще, какое отношение имеет слово «милый» ко всему этому делу?

– Ты, наверно, не знаешь, но мне это нравится. Ничто не обходится так дешево. Умение быть милым.

Эндрю молчал. Прижала она его в угол.

– В общем, этот человек разговаривал на веранде с мистером Пенниманом о всяких фокусах с монетами. Ничего серьезного. Я даже думаю, он это в шутку. Просто хотел прощупать – так люди осматривают дома, выставленные на продажу. Совал нос в чужие дела.

– Вот я и говорю, – сказал Эндрю, – на кой черт этот Пенниман вообще дал нам книги, если не хотел, чтобы люди их смотрели? Эти книги, если уж на то пошло, гроша ломаного не стоят. Ты говоришь – фокусы с монетами?

– Да. Ничего не могу сказать про его книги. Слушай, мне тут еще нужно доделать кое-что, ты не принесешь тарелку от тетушки Наоми?

– Принесу.

Эндрю вышел из кухни совершенно разбитый. Вечер каким-то образом накрылся медным тазом. Боль в спине убивала его. Вероятно, его седалищный нерв не давал ему покоя… Вот как развивался этот день: он приехал домой, богатый и радостный, а потом вдруг не по своей вине зашел в тупик предательства со стороны Пеннимана и миссис Гаммидж. Ну, ничего, он предпримет свои меры в этом направлении. Твой дом, в конечном счете, считался твоей крепостью. Он скинет предателей в наполненный водой ров вокруг крепости. Его все еще беспокоил разговор с Пфеннигом. Одна его половина хотела думать, что произошла какая-то ошибка, а другая нашептывала ему на ухо, что эта фамилия ему знакома, что никакой ошибки не произошло.

Он улегся на кровать в одежде, предполагая переодеться во что-нибудь домашнее и поваляться минуту-другую, перед тем как снова предстать перед тетушкой Наоми. Одному богу известно, в каком виде он ее застанет – сидит ли она снова в трансе и, может быть, вглядывается в затянутую туманом ночь через открытое окно.

Его книги – хорошие книги – стояли в шкафах вдоль двух стен. Здесь были Берроуз и Герберт Уэллс. Вудхаус и Диккенс. Все книги стоили недорого. Он был скорее владельцем книг, а не собирателем. Барахольщиком. Вот точное слово. Он полусидел, опершись на локти на краю кровати и думал об этом. Его книги придавали какой-то смысл его существованию, создавали некую атмосферу. Нет, они представляли собой нечто большее. Они были неким барьером. Они напоминали бетонный фундамент под домом, фундамент этот держал здание его жизни над землей. Они не пускали термитов на порог и не позволяли дому развалиться на части, когда случались землетрясения. Он получал удовольствие, глядя на них, даже будучи в дурном настроении. Пенниман! Одно насекомое под прикрытием все же пробралось внутрь, чтобы грызть половые балки. Пенниман был жуком, не стоило заблуждаться на сей счет, пусть Роза и не видела этого.

Конечно, Эндрю не мог просто взять и выкинуть его. Они бы потеряли слишком много денег. Роза вручила бы ему триммеры для кустов и пылесос и отправила работать по дому, а сама ушла бы, и тогда не было бы никакой гостиницы. Он воображал себя счастливым десять лет спустя, может быть, немного пополневшим, сидящим за угловым столиком ресторана. В камине пляшут язычки пламени, а он держит в руке кружку эля «Басс», проблемы наверху давно решены, шеф занимается кухонными делами, деньги текут рекой. Это был довольно приятный, уютный сон. И уж конечно, он никогда не сбудется, если он начнет выгонять постояльцев.

Он вздохнул, нашел ногами тапочки, скосил глаза на книжные шкафы, встал и, наклонив голову набок, принялся читать названия. Одной книги не хватало, она исчезла. Он не сомневался. Присмотрелся внимательнее, читая заглавия, вспоминая, как стояли книги. Исчезли две книги… три. Его ограбили.

Глава 5

Таким образом, я полагаю, что без риска услышать какие-либо дальнейшие серьезные возражения, пришедшие вам в голову, могу утверждать то, что представляется мне истиной. А именно, что красота была назначена Божеством одним из элементов, в котором человеческая душа неизменно находит опору…

Джон Рёскин. «Лекции по архитектуре и живописи»[48]

«Какого черта?» – пробормотал он, решив поначалу, что недавно перечитывал отсутствующие книги, а потом забыл поставить их на место. А может быть, он так еще и не доставал их из коробки. Может быть, они лежали в гараже. Но их там не было, и он знал это. Случилось невероятное: книги исчезли. Если вкратце, то этими словами ситуация точно описывалась. Кто-то взял его книги, и у него не было ни малейших сомнений в том, кто он этот кто-то. Полный ярости, он достал авторучку из ящика комода, огляделся в поисках листа бумаги. Ничего не найдя, он вытащил носовой платок из кармана и, сильно растянув его по гладкой поверхности столешницы, написал на нем названия: «Пого» – исчезнувшая книга, к тому же подписанная: Мортону Джонуолли от Уолта Келли[49]. Исчезли и два тома Дона Блэндинга[50] – «Луны хýлы»[51] и «Дом бродяги», обе подписанные, хотя эти подписи почти ничего не стоили. Что еще? Ничего стоящего. Неподписанный экземпляр «Ливерпульской подделки» Уизерспун и экземпляр книги Джерхарди «Под небесами»[52]. Вот как обстояли дела. По крайней мере, на первый взгляд. Кража была странно избирательная – ее совершил либо псих, либо человек, который потратил время на изучение предмета.

Эндрю засунул авторучку в карман, в котором все еще лежала ложка. Он вытащил ложку, посмотрел вокруг – куда бы ее положить, а когда не увидел ничего более подходящего, чем книжный шкаф, сунул ложку туда – за том Чарльза Диккенса.

– Роза! – прокричал он, широкими шагами направляясь к двери. Кража в доме стала последней каплей. – Роза!

Роза вышла из своей комнатки с отрезком ткани в руке.

– Что не так? – спросила она. – Что случилось?

– Кража – вот, что случилось. У меня украли книги.

– Все книги?

– Нет, несколько томов. Он знал, что ему нужно. Этот твой тип в шляпе. Другой никто не мог. Я думал, ты сказала, он только потрогал несколько книг в библиотеке.

– Так оно и было, – сказала Роза. – По крайней мере, пока я там была. Может быть, я думала, что он разговаривает на веранде с мистером Пенниманом, а он пробрался сюда.

– Так оно и было, позволь мне выразить уверенность. Давай-ка с этих пор я сам буду разговаривать с потенциальными клиентами. А то мы скоро без штанов останемся.

Роза повернулась к своей каморке.

– Бога ради, – сказала она. – Разговаривай с кем хочешь.

– Непременно, – прокричал Эндрю, сразу же понимая, что его ответ прозвучал слабо и глупо. Он даже толком сказать не мог, что имел в виду. Но, черт побери, он не позволит, чтобы его кто-то обворовывал, тем более в его собственном доме. К тому же какой-то толстяк в восточном халате и в клоунском колпаке. Куда катится мир? Неужели он сгнивает прямо у него перед носом? Громко топая, он поднялся наверх в комнату тетушки Наоми, готовый устроить ад котам, если они попросят. Но они явно отправились на прогулку через окно, а тетушка Наоми спала в своем кресле. Он взял ее полупустую тарелку и отправился вниз, бормоча что-то себе под нос.

Положив тарелку на кухонный стол, он вышел в задний двор, открыл крышку мусорного бачка, решив, что поторопился выкидывать пакет с ядом, хотя понятия не имел, почему хочет его сохранить, какому человеку или животному собирается его подсыпать. Вора давно уже и след простыл.

Он вдруг понял, что бесцельно расхаживает по дому, словно ожидая в исступленном страхе, что мир сейчас обрушится на его голову, но не зная, чем его подпереть и в каком месте. Но он должен был сделать хоть что-то. Он явно жил в мире, полном крыс, которые с каждым днем наглели все сильнее. Мусорный бачок оказался пустым. Яд исчез. Он в удивлении открыл другой бачок. Опоссум тоже исчез. Вероятно, дератизаторы приезжали за опоссумом, увидели выброшенный пакет и взяли и его. Ну и черт бы с ними.

Он поплелся назад в дом. Часы показывали девять часов самого худшего в общем и целом вечера, какой случился с ним за последние месяцы. Роза в ближайшие полчаса отправится на боковую и первой с ним ни за что не заговорит. Она злилась на него. Но, черт побери, с какого рожна она приглашает ворюг посмотреть его книги – это что еще за дурь такая?! Он прошел в библиотеку и сел, но тут же понял, что не может сидеть. Ему нужно было пройтись, вот что ему было нужно. Прогуляться в тумане. Он любил запах тумана на бетоне, смешанный с запахом океана вдали. Для него это был настоящий эликсир.

Он подошел к двери, потянулся к дверной ручке и тут понял, что не может просто так взять и выйти. Роза решит, что он ушел со злости, а он никак не сможет ее убедить, что выходил проветрить голову. Он развернулся и заглянул в ее каморку – она сидела, вязала чехол на подушку для кресла у окна в библиотеке.

– Решил пройтись немного, – сказал Эндрю, улыбаясь ей.

– Прогуляйся – это всегда на пользу.

– Просто пройтись. Мне нужно обдумать все это.

– Прекрасная мысль.

– Этот тип в халате…

Роза покачала головой и нахмурилась. Потом подняла декоративный чехол и вывернула его наизнанку, чтобы обследовать шов в углу. Больше она не сказала ни слова.

Через секунду Эндрю вышел на улицу в накрытый туманом вечер. Атмосфера была как никогда зловещая – он это чувствовал. Он вдруг вспомнил про две тысячи долларов тетушки Наоми и подумал, что кое-что хорошее сегодня все же случилось.

Но вдруг, словно все ужасные события сегодняшнего вечера увидели свой шанс изгадить этот день окончательно и бесповоротно, деньги в бумажнике вдруг стали тяготить его. Они означали только одно: он целиком и полностью зависит от престарелой тетушки Наоми. Вот взять Розу – сидит у себя в каморке, что-то делает, господи спаси. А он? Бездельник, который выуживает деньги из старой, тронувшейся умом женщины, делая вид, что презирает ее, хотя на самом деле ничуть не презирает. Это он достоин презрения. Это он – гнусная, подлая личность, тут и двух мнений быть не может. Наконец-то Роза раскусила его. Он сможет считать себя счастливчиком, если она теперь когда-либо снова заговорит с ним. Разве она похитила его книги? Напротив, она их разобрала. Они валялись в доме где попало. Роза ни слова про них не говорила. Она протирала их от пыли. Она с удовольствием расставляла их в шкафу. Пока он разбрасывал их где угодно. Не ее вина, если какие-то типы из секретных обществ просачиваются в дом и воруют его книги.

А что за история с этими «обществами»? А что с этим дурацким колпаком и халатом? В последнее время в воздухе носилось много чего такого: Пиккетт с его разговорами про рыбу-собаку; Пенниман, сидящий без дела в темноте с видом человека, владеющего сокровенным знанием; тетушка Наоми с ее ложкой и неожиданным страхом перед серебряными четвертаками; а теперь еще и этот атлантидец или кто уж он такой, этот книжный вор. К тому же, казалось, он знал, за чем пришел, словно уже побывал в доме и разнюхал, где что лежит.

Туман становился гуще и влажнее. Дыхания океана в воздухе не ощущалось. Он двинулся по проулку мимо «У сеньора Пробки», а потом свернул на Главную улицу, прошел мимо «У Уолта» и «Прихватки» и с полдюжины закрывшихся уже магазинов, добрался шаркающей своей походкой до самóй старой пристани. Что это все означало. Неужели Пиккетт был прав? И что-то тут заваривалось? Что-то тайное и громадное? Неужели несколько древних стариков контролируют движение мира, а если так, то что им нужно в Сил-Биче? Эта мысль вдруг показалась ему весьма забавной. Он чуть не рассмеялся во весь голос, вот только вечер был такой темный, туманный и тихий, что смех был бы здесь неуместен, он лишь навеял бы ужас.

Но подумать только – что если миром и в самом деле управляют, как опытные кукольники, несколько стариков, которые заставляют остальных резвиться, плясать, кланяться и шаркать ногами, словно человечество участвует в некой разновидности громадного фарса и при этом находится в печальном положении, не позволяющем ему когда-либо познать эту шутку, потому что оно само и есть эта шутка. Ему эта идея показалась вдруг довольно резонной, в особенности в такой вечер, как сегодняшний.

Ну, будь как будет. Какая ему разница? Кто-то ведь должен руководить шоу. Пусть эти бродячие Смотрители и руководят. Эндрю никак не мог открыть и возглавить гостиницу. Все же чертовски правильно, что возглавить мир не поручили ему. А вот у Розы, наверное, получилось бы. В сущности, не имеет значения, кто дергает за веревочки, пока его никто не трогает, пока они дергают за нужные веревочки и не превращают мир в груду развалин. Но они никак не желали оставлять его в покое, верно?

Он вдруг поймал себя на том, что стоит в конце пристани у «Дома наживок мистера Лена» и вглядывается в темноту. Он видел внизу серые воды Тихого океана, накатывающие на берег горбатые волны прибоя, маслянистые и гладкие, почти такого же цвета, что и туман. Поцарапанные металлические перила в капельках тумана холодили его руки, в воздухе стоял запах рыбы. У одной стены Дома наживок вода капля за каплей стекала в громадный чан, здесь рыбаки в более погожие вечера чистили свой улов.

Ему вдруг показалось, что этот дышащий океан символизирует все тайны вселенной. Он вспомнил, что мальчишкой читал отчет о том, как рыбаки ловили сетью латимерию[53] у побережья Восточной Африки. Там был и рисунок черной рыбы со странно расположенными плавниками, крупными чешуйками размером с ноготь большого пальца, с зубастой пастью. Ученых эта находка крайне удивила. Такая рыба вымерла. Ее классифицировали, как ископаемую, а теперь вот одна попалась в сеть, а это означало, что в глубинах океана есть и другие, они плавают там в темных водах среди… чего? Кто знает.

Удивительным было то, что эта находка удивила всех – кроме рыбаков. Они всю жизнь проводили на океане, плавали в лодчонках, вглядывались через борт в моря саргассовых водорослей, сплетшихся в верхних ветвях ламинариевых лесов, смотрели, как заходит солнце, как наступает вечер и из воды поднимается зеленоватая луна, похожая на морскую Венеру, слышали тихие всплески беспокойных существ, которые тревожили поверхность темных вод, а потом снова исчезали на своих глубинах.

Они, вероятно, тысячу раз спрашивали себя, что это за тени, мечущиеся под вечерним приливом, под их ничтожными сколоченными на живую нитку лодчонками. Ничто, появившееся из моря, не должно было их удивлять. Что-то в них кивнуло бы и сказало: «Наконец. Вот оно. Появилось». Так чувствовал Эндрю, словно его самого ничто никогда не удивляло? Инопланетяне, прилетевшие на тарелках, свиньи, приносящие по утрам в дом ложки, открытие, состоящее в том, что Вечный Жид по сей день ковыряется в земле, будто это часовой механизм. Он читал в книге мифов историю одного чародея, который отправился в Средиземном море ловить рыбу на блесну в виде волшебной монеты. Чародей поймал огромную рыбу – самого Левиафана, – и как только она проглотила монету, огромная, темная парная рыба спустилась с небес и проглотила луну. Монеты, монеты, монеты. А теперь этот телефонный звонок человека по фамилии Пфенниг. Эндрю это сводило с ума, но придет время – все встанет на свои места. Все со временем становится на свои места. Либо так, либо не становится.

Эндрю пробрала дрожь. Он забыл надеть куртку. На нем были спальные тапочки, и ему вдруг показалось, будто эта свободная, без задника обувка полна тумана, словно он разгуливал по пристани в паре неведомых природе рыбьих пузырей. Роза уже, вероятно, легла в кровать. Когда он вернется, она будет спать. Его пугала необходимость разбудить ее и наладить отношения. Впрочем, он уже решил, что не позволит грядущей ночи пройти без его предварительных извинений. Во время завтрака над столом не будет висеть тяжелое молчание.

Он развернулся, собираясь направиться домой, и чуть не упал на пристань лицом вниз при виде Пеннимана с тростью в руке и горящей курительной трубкой во рту. От одинокой фигуры Пеннимана его отделяло каких-нибудь пятнадцать футов. Старик в белом пиджаке стоял, согнувшись и опершись на перила, словно улавливая сверкание моря. Эндрю показалось, что Пенниман стоит со спиннингом, рассчитывая подцепить, может быть, камбалу, а потом вытащить ее руками. Свет отражался от того, что было прикручено к концу лески. Что это такое, Эндрю не мог разглядеть, было слишком темно и туманисто. Видимо, Пенниман орудовал своего рода рыболовной приманкой, может быть, блесной на окуня. Эндрю услышал хлопок при ударе блесны о воду, и ему показалось, что в этот миг пристань сотрясло, словно сильная волна ударила по сваям. Конечно, это было простое совпадение, вселенная словно подыгрывала Пенниману, поощряла его позерство и притворство.

Эндрю решил, что даже не станет спрашивать Пеннимана об улове. Он будет игнорировать этого типа и все его дела. Его опускали всякий раз, когда он проявлял интерес к этому человеку. Пенниман, не поворачиваясь, сказал, дернув пару раз леску:

– Прогуляться вышли?

– Точно.

Из Эндрю вышел воздух, словно из покрышки машины, наехавшей на гвозди. Он сразу двинулся в сторону Главной улицы. Он видел утешительный свет уличных фонарей, тускнеющий по мере приближения к хайвею, машину, которая двигалась к пристани, а в какой-то момент свернула в проулок, и огни ее фар исчезли.

– Что-то ищете? – спросил Пенниман у проходящего мимо него Эндрю.

– Нет, просто гуляю. Дышу воздухом.

– Что-то сегодня витает в воздухе, вы так не думаете?

– Туман, – сказал Эндрю, кивнув, и направился прочь, проклиная домашние тапочки на ногах. Ему вдруг пришла в голову мысль, что туман, вероятно, сделал с его волосами что-то совсем уж непотребное, но он прогнал эту мысль, отметив, однако, что туман никак не повлиял на волосы Пеннимана, и недоумевая, почему так. В воздухе сегодня и в самом деле что-то витало, Пенниман верно сказал. И имел он в виду не только туман и темноту. Это что-то прибывало в течение недели, а то и больше, и явно намеревалось прибывать и дальше, пока его черты не проявятся на сером фоне и оно громко не заявит о себе.

В образовавшееся в тумане окно заглянула луна как раз в тот момент, когда Эндрю сошел с пристани на прибрежный песок. Луна словно захотела по-быстрому оценить его, что это за человек, ищущий разгадки тайн. Волна тихонько накатила на берег, сияя нездешним свечением в лунном полумраке; луна на небе казалась необычно бледной, далекой и одинокой, она подмигивала и покачивалась в небе, усыпанном на короткое время звездами, словно отражение сна. А потом туман в одно мгновение заклубился снова и целиком поглотил луну. Эндрю шел к дому, шаркая тапочками по пустынному берегу. Он смутно видел фигуру Пеннимана, сгорбившегося над перилами в конце пристани. В безлунной ночи волны больше не светились, но в воде, под накатывающей прибойной волной виднелось беловатое сияние, словно компания водяных гоблинов собирала мидии со свай пристани в чадящем свете подводного огарка или словно какое-то мерцающее глубоководное чудовище выбралось из подводного грота, привлеченное приманкой Пеннимана.

* * *

Дом был погружен в темноту – все уже спали. Пенниман, конечно, убивал ночное время на пристани, чем бы он там ни занимался. А Эндрю стоял перед домом, опираясь на растущее перед домом на тротуаре дерево, и думал над тем, что скажет Розе. Для начала он решил, что выпьет – может быть, немного пива. Он по-прежнему пребывал на грани дурного настроения. Прогулка не до конца исполнила его замысел. Его книги все еще отсутствовали; Пенниман выставил его дураком, а хуже всего то, что он сам себя выставил дураком, из-за какой-то ерунды накричав на Розу.

Он был не прочь раскурить трубку, сейчас она была бы как нельзя кстати – на улице, да еще в такую ночь. Она дала бы ему утешение. Но он числил курение одним из зол, от которого еле избавился, а потому прогнал эту мысль прочь. Он услышал какой-то шорох в кустах и решил, что это один из котов Наоми разоряет цветочную клумбу. Черт бы их побрал. Придется ему заказать противокошачьи отпугивающие коврики. Если он не мог уговорить себя ставить на них капканы, то, по крайней мере, мог дать им понять, кто здесь главный, поставить их на место.

Но это был не кот. Нарушитель его спокойствия появился из куста, и это был опоссум, вынюхивающий что-то своим дурацким заостренным носом. Опоссум был крупный. Вышел помародерничать. Он прошел под домом, содрал лапами сеточное ограждение, защищавшее пространство под полом от набегов всякой живности, и скрылся в темноте. Эндрю обошел дом и оценил ущерб, нанесенный сетке и раме. Защита эта никогда не была надежно закреплена, просто рамы с сеткой были вставлены между землей и полом и держались сами по себе; оказалось, что для решительного опоссума это никакая не преграда.

В мягкой земле вокруг дома он обнаружил множество следов, оставленных этим существом, все ясно как божий день. Может быть, Пиккетт был прав, может быть, ему стоит показать это Розе. Это закрепило бы отношения между ними. Все подозрения отпали бы. Он вставил на место выбитую раму с сеткой и поднялся, рассуждая сам с собой. Ему опоссумы нравились. Ему нравилась мысль о том, что вокруг обитают дикие зверьки, живут в городской среде Южной Калифорнии, словно поросли дикого прибрежного кустарника пастбищные угодья не были уничтожены веком раньше.

Он вспомнил, как в первый раз увидел стаю диких попугаев – птицы пролетели прямо над его головой. Это случилось осенью, несколько лет назад. Было что-то мистическое в этой шумной зеленой стае тропических птиц, летящих по серому небу над Лонг-Бичем, опускающихся, чтобы обосноваться за разбитыми окнами брошенного дома. Попугаи и опоссумы – они были неким неожиданным контрастом к умертвляющей, бездушной технологии нового века.

Он улыбнулся. Вероятно, ему уже поздно приступать к реанимации провальных историй, построенных на опоссуме, живущем под домом. Приняв решение, он снова нагнулся и затер следы, оставленные зверком. Он ни слова не скажет об этом Розе. Возможно, она всерьез воспримет его слова о том, что опоссумы – настоящие монстры, и потребует, чтобы он поставил на них капканы, чтобы духу их тут не было. И еще они так или иначе были козырной картой в рукаве. Когда наступит критический момент и все придут к выводу, что он сошел с ума, он сможет провести их к этому месту и показать, что тут творится. Гнездо опоссумов станет для него оправданием.

Оправдание, впрочем, в данный момент немногого для него стоило. Напротив, подумав об оправдании, он ощутил, как все это снова нахлынуло на него, все проигранные баталии прошедшего дня. Он прошел в кухню и налил себе выпивку. К счастью, алкоголь не входил в число тех пороков, от которых он отрекся. Он открыл дверцу кухонного буфета, обвел глазами ряд бокалов, выбирая между пивным бокалом для пилзнера и хрустальным винным. У каждого были свои преимущества. Правильный бокал был не менее важен, чем правильно выбранный напиток.

Он остановился на бокале вина. Пиво производило на него какое-то омертвляющее действие, а вино – успокаивало. Оно почти сразу наполняло его чувством пропорциональности. Это был какой-то балансирующий эффект, креновыравнивающий. Вот только если он выпивал лишку, то терял равновесие и шел на дно.

Винные бокалы стояли за невзрачными, дешевыми, и когда он стал отодвигать последние в сторону, один упал в раковину и разбился. Эндрю замер, даже дышать перестал, предполагая, что сейчас начнется шум. Прибежит миссис Гаммидж, треща языком, как обезьяна. «Ой, какие мелочи, не переживайте, предоставьте это мне, мистер Ванберген. Я все сделаю. Уронили стаканчик, да? Старит не работа, а забота, так, кажется, говорят», – произнося этот бред, она ототрет его плечом от раковины и превратит все дальнейшее в спектакль, чем окончательно погубит этот вечер.

Но она не проснулась. Ни шуршания, ни шепота, не неожиданно включенного света. Ему придется самому убирать стекло.

Он достал бумажный пакет и принялся очень изящными движениями укладывать в него более крупные осколки из раковины и почти сразу же порезал мякоть большого пальца одним из осколков. Его бросило в пот, он почувствовал, как осколок врезался в его плоть, и боялся посмотреть на палец. Через секунду он поднес его к свету. Вот он где. Если бы он не обрезал ногти коротко, то смог бы вытащить осколок. Но поскольку ногти у него были отрезаны под корень, ему пришлось отправиться за щипчиками. Стараясь ни за что не задеть порезанным пальцем, он открыл дверь в ванную коленом. Потом, держа щипчики в левой руке, он вытащил из пальца осколок, следом за осколком из ранки неторопливо вытекла капелька крови. Он сдавил порезанный палец, опасаясь заражения крови, и, сыпля проклятиями, уронил осколок в мусорное ведро, потом убрал щипчики и вернулся в кухню. Он решил, что больше не прикоснется ни к одному осколку. Нет ничего более предательского, чем битое стекло. Впрочем, вроде бы он уже собрал все крупные осколки. Он включил воду, смыл последние несколько кусочков стекла в измельчитель отходов и включил его. Сразу же раздались страшные скрежет и завывания. Значит, он отобрал не все крупные осколки, подумал он. Измельчение неожиданно прекратилось – измельчитель заклинило на особо крупном осколке.

Он постоял некоторое время в тишине, прислушиваясь к гудению двигателя и бестолково думая, что позволит ему гудеть в заклиненном состоянии, пока тот не перегорит. Он услышит, когда это случится. Достанется ему за поломку на орехи, к тому же придется вызывать мастера, а тот, уходя, наверняка умыкнет еще с полдюжины его книг. Он протянул руку и выключил измельчитель. Он возьмет трубный ключ, вот что он сделает, и выколотит душу из этого гребаного измельчителя. Ему представлялось, что это единственное разумное действие. Правда, так он перебудит всех в доме. А это уж совсем ни к чему. Появится миссис Гаммидж и, подергав провода, включит измельчитель, и тот заработает. Он не пытался измельчать стекло? Не пытался ли он то? Не пытался ли он сё? Не показалось ли ей, что пакет с мусором под раковиной?..

Он, дрожа, открыл дверцу буфета и опять посмотрел на стекло. Бокалы стояли тут, как ряд маленьких хвастливых болванчиков. В них не было ничего такого, что могло бы привлекать, ни даже возраста. Они имели желтовато-зеленый цвет и золотые блестки – представление, что это сделает-таки их привлекательными, могло возникнуть только у недоумка. Ему и Розе подарили их на свадьбу, вероятно, даритель был слеп. Эндрю они никогда не нравились. Их было восемь, и за прошедшие долгие годы разбился всего один – тот, что он уронил в раковину. Если они и дальше будут разбиваться с такой скоростью – по одному каждые пятнадцать лет, – то его уже на свете не будет, а набор останется, по крайней мере, из четырех штук. Эта мысль его ужаснула. Ведь если он до девяноста доживет, то их все еще будет четыре штуки. Он умрет, разбитый и нечленораздельный, а в буфете почти не тронутые употреблением будут ждать эти четыре бокала, зная, что, если не случится сильное землетрясение, они легко простоят еще шесть десятков лет. Ему эта мысль была невыносима.

И он не собирался ее выносить. Он бросил два бокала в пакет – было бы безумием разбивать все семь сразу – и понес их на улицу через заднюю дверь. В гараже он нашел брезентовую сумку и старую, заляпанную краской футболку. Он завернул бокалы в футболку, положил сверток в сумку, потом отнес все это добро на дорожку у задней веранды. С трудом вытащив с клумбы гранитный камень размером с хороший арбуз, он поднялся на веранду и уронил камень на сумку с бокалами. Раздался приятный для уха хруст и звук удара, не звон крохотного осколка, а оглушающий хруст разбиваемого стекла, после чего камень скатился с веранды на траву перед ней. Эндрю казалось, что он наносит сокрушающий удар в буквальном смысле. Ради чего? Может быть, ради искусства. Способности тонко чувствовать. Всеобщих принципов. Он спустился, поднял гранитную глыбу с травы и понес ее на веранду для еще одного удара, а уронил в то мгновение, когда на веранде моргнул свет.

Камень снова с грохотом упал на пол веранды, а потом скатился на траву. Роза с недоуменным видом стояла в дверях. Эндрю улыбнулся ей, чувствуя себя принцем дураков. Он начал было говорить, но у него получилось только мычание и пожатие плечами. Он отчаянно пытался подобрать какую-нибудь ложь, хоть немного похожую на правду. Может быть, рыба в сумке. Он сходил на берег и поймал две камбалы, хотел их убить и почистить. Не имеет смысла оставлять их до утра. Лучше прямо сейчас сунуть в холодильник. Нет, ему никто не поверит, если он скажет, что убивал рыбу камнем размером со свою голову.

– Ты чего делаешь? – спросила Роза без малейшего намека на веселье.

– Ничего, – ответил Эндрю. – То есть я хочу сказать, что пытаюсь воплотить в жизнь возникшую у меня идею о стекле. Идею насчет сотворения всякой всячины из разбитого стекла и расплавленного олова. Эта мысль родилась у меня сегодня вечером на пристани. В Доме наживок продавалась паяльная лампа, чтобы плавить олово на разные блесны. И я подумал, почему его нельзя плавить, придавая ему разные формы, почему не плавить его с примесью цветного стекла? Пресс-папье, подставки для книг, дверные ограничители – всякие такие дела.

Он улыбнулся ей и спустился с веранды, с очень целеустремленным видом снова поднял камень и вернул его в клумбу.

– Звонил Пиккетт, – сказала Роза. – Он хотел рассказать тебе о паре обезьян, бежавших в Сан-Франциско. Одного человека, явно медиума, посетило видение, как две эти обезьяны едят равиоли в одном из ресторанов Норт-Бич.

– И он позвонил, чтобы сообщить мне об этом? Какой в этом смысл?

– Не могу сказать. Поначалу я думала, что это шутка – обезьяны, медиум, равиоли и все такое, только в этом не никакой «соли». Может быть, я как-то неправильно передала суть того, что он наговорил. Он, казалось, был очарован всем этим. И он предполагал, что ты будешь чувствовать то же самое. Ну, ладно, я иду спать. Услышала шум – вышла посмотреть, что тут творится. – Она окинула взглядом перила веранды у брезентового мешка, потом зевнула, засунула ладони в противоположные рукава халата и скрылась в темноте дома, не сказав больше ни слова.

Эндрю услышал, как открылась и закрылась секунду спустя дверца буфета на кухне. Он посмотрел на брезентовую сумку. Она представляла собой печальный и идиотический предмет, лежащий на затянутой туманом тропинке. Роза поймет, что было у него на уме, и это знание погубит все его дальнейшие усилия по разбиванию стекла. Если один бокал он разбил случайно, то теперь будет казаться, что он сошел с ума и бил бокалы целенаправленно. Он был прозрачен, как упаковка для сэндвича. Придется ему теперь купить на деньги тетушки Наоми формочки для блесен у мистера Лена. Потом ему придется придумать какой-нибудь обманный способ отливки всяких форм из свинца и битого стекла, как он ей говорил. Трудно представить, что произошло бы, если бы у него не было никаких идей, но ему так или иначе нужно было что-то делать. Если он не сделает, то он обречен. Нельзя допустить, чтобы его поймали на лжи. Он должен был вывернуть ложь наизнанку, манипулировать реальностью, пока все не вернется в нормальное русло. Ему удалось с опоссумом. Он сможет повторить и с битым стеклом. Если существует метод справляться с безумием, то никакое это не безумие, разве нет?

Он бросил брезентовую сумку на скамью в гараже и подумал: а не так ли работают Смотрители Пиккетта? Если они осуществляли сильнейшие потрясения в экономике, или политике, или в чем угодно, что запускалось, скажем, с помощью маленькой, пустяковой, расчетливой лжи, или подмигивания в нужном направлении, какой-нибудь горстки гравия, которая, начав скатываться по расширяющемуся склону холма, высвобождает камни и каменные глыбы. Одна из них вдруг попадает по голове какого-нибудь несчастного, облаченного в костюм-тройку банкира, который стоял, размышляя об уровне процентной ставки. Может быть, его убивает на месте, а когда встревоженные коллеги начинают подозревать, что прилетевший из ниоткуда камень несет в себе какой-то смысл, начинается скрытное движение денег в банковские хранилища и из них, а также через электронные ссылки компьютерных сетей, и это происходит до того момента, пока общественность не дознается о происходящем и не предпримет панический набег на банк. И тогда империя начинает погружаться в пыль, обанкротившиеся бизнесмены выпрыгивают из окон, падают правительства в третьем мире, и никто не подозревает, что первые веселые камушки спустил с вершины холма какой-то облаченный в мешковатые брюки старый бездельник, который одной рукой подравнивал розовые кусты, а другой – манипулировал рычагом, обеспечивавшим правильную балансировку вселенной.

Двумя неделями ранее дядюшка Артур купил у торговца вразнос двадцать два тренажера «Экзер-Джени»[54]. В «Праздном мире» на торговцев вразнос смотрели косо. Территория была обнесена высокой стеной, чтобы они туда не совались. Но один проник внутрь, обошел охрану с сумкой, полной этих тренажеров, вожделенных устройств для людей, которые любят снова и снова складываться со страшной скоростью пополам в пояснице, пока не выздоровеют окончательно. Дядюшка Артур купил целую кучу таких тренажеров. Тем самым он, по словам торговца, стал «торговым представителем фирмы на Западном побережье». И теперь эти штуковины были уложены в фанерный ящик, прикрученный к стене его гаража.

Покупку эту дядюшка Артур сделал вечером в день полнолуния. Роза особо выделила этот факт. Дядюшка Артур был стариком. Роза не помнила того времени, когда дядюшка Артур не был бы стариком. В семье все знали, что его возраст вроде бы более всего оказывает на него влияние в полнолуние. В отсутствие луны или в дни, когда она представляла собой тоненький серпик, он казался бодрым, шустрым и осмотрительным. Странное это было дело. Эндрю никак не мог его разгадать, правда, ему в голову приходили соображения, что эта история, возможно, помогает раскрыть более глубокий, чем простое совпадение, смысл слова «лунатик». Так оно иногда и происходило: и в самых безумных легендах нередко обнаруживалось зерно истины.

Дядюшке Артуру не следует жить одному, сказала Роза, имея в виду его лунное помешательство и покупку тренажеров. Семья покачивала головой – бедный старик, опять его напарили. В прошлый раз ему всучили заряжаемые батарейки и устройство для зарядки; устройство взорвалось, будучи оставленным на всю ночь в розетке, начался пожар, в котором чуть не сгорел весь дом.

Пиккетт разбирался в таких делах лучше семьи. Деменция, сказал он, тут ни при чем. Предсказать поведение дядюшки Артура не мог никто, даже Пиккетт, считавший, что знает, кто такой дядюшка Артур на самом деле (что он такое), хотя он и говорил, что никому, даже Эндрю, не может об этом сказать. Почему дядюшка купил двадцать два тренажера, Пиккетт не знал. В чем состояло их предназначение, было тайной за семью печатями. Они вполне могут пролежать в фанерном ящике до судного дня, какое это может иметь значение для меня и тебя? Они лежат там, потому что там они и должны лежать, потому что во всем, что касается дел дядюшки Артура, сказал Пиккетт, нет ничего случайного и бесцельного. То же самое Пиккетт говорил и о тренажерах, и о поздних приездах дядюшки Артура в его красном автомобиле с электроприводом. Не ставь под сомнение его тренажеры – такой совет давал Пиккетт. По крайней мере, таким был его совет до появления Пеннимана. А с появлением Пеннимана он начал все ставить под сомнение.

Конечно, имелись и более простые ответы. Они были почти всегда, но Пиккетт не видел в них никакой ценности. Дядюшка Артур был в свое время крупнейшим торговцем вразнос – ходил от двери к двери, ездил из города в город, из штата в штат, а с годами переезжал с одного континента на другой, бродил по земле, как бродят утильщики, продавал свои товары. Он продавал все, что угодно, если верить словам тетушки Наоми. Не осталось такого крыльца, на которое он не поднимался бы, не осталось такого звонка, в который он не звонил бы. Он собрал в себе достижения десяти обычных торговцев вразнос, и не было на глобусе такого уголка, пусть и самого удаленного, о котором ему нечего было бы вспомнить.

Такие инстинкты в человеке не умирают, подумал Эндрю, бродя по спящему дому с бокалом пива. Вино, стоявшее в холодильнике, исчезло – наверняка опять дело рук миссис Гаммидж. Шел первый час ночи, а у него сна не было ни в одном глазу. Улаживать отношения с Розой после его объяснений на задней веранде стало невозможно. Он сел в библиотеке, принялся разглядывать книги. Нужно почитать что-нибудь, чтобы отвлечься от всех этих дел, решил он. Что-нибудь основательное, чтобы не вызывало тревоги. Диккенс подойдет, какую-нибудь его забавную книжонку почитать. Или «Ветер в ивах»[55]. Как раз то, что нужно. Там такие ему необходимые луга, засеянные клевером, спускающиеся к журчащим речкам. Там говорится о каминах, о Рождестве, о бокалах эля, о пикниках и катании на лодках, о веселых спутниках. Мир вышел из равновесия, и если у Эндрю нет бокала вина, чтобы вернуть его на место, то пусть это сделает книга.

Он открыл книгу наугад – он ее частенько читал, так что мог начать с любого места, начало или конец, для него это не имело значения – и обнаружил, что оказался в главе «Дудочник у ворот восхода». Водяной Крыс и Крот отправились на поиск малютки-выдры, потерявшегося где-то на реке. Близился рассвет. Мир поворачивался к утру. Ветерок, шевеливший кусты, приносил с собой негромкую музыку. Мир был полон ожиданий… чего-то… На мгновение Эндрю показалось, что он знает, чего ждет мир. Он и в самом деле знал, но никак не мог выразить это словами. Такие вещи не принадлежат к тем, что лежат на поверхности твоей памяти, ты их чувствовал позвоночником, может быть, а еще желудком. И то, что ты чувствовал, не походило на мутные махинации людей вроде Пеннимана, это было что-то другое, что-то, недоступное таким людям, как Пенниман, или ненавидимое ими – они не владели и не хотели владеть никакой частью этого, они жаждали его уничтожить. Эндрю, по крайней мере в этот момент, знал, что страстно хочет владеть какой-нибудь частью этого, уж что оно такое есть. Он закрыл книгу и остался сидеть. Поздний час идеально подходил для таких вещей – для духа, так сказать. Когда засветится восходом день с его гаражами, ждущими покраски, с личностями в загадочных головных уборах, интересующимися арендой комнат, это чувство исчезнет, рассеется, уплывет в невидимое пространство. Но он снова столкнется с ним, с этим чувством, и случится это совершенно неожиданно – обещание райских кущ в дуновении ветерка, «место из моей песни-мечты», как сказал об этом Крыс.

Эндрю поднял глаза, удивленный светом из кухни. Часом ранее он выключил там свет. Сейчас, в два или три часа, ночь должна быть в самом разгаре. До него донесся скрежет ножек стула по полу, позвякивание ложки о чашку. Он поднялся и на цыпочках пошел туда. Он вполне может увидеть там Пеннимана. Не слишком ли много Пеннимана за один день?

Но это был не Пенниман. Он увидел тетушку Наоми в халате. Эндрю несколько мгновений простоял с открытым ртом, напуганный мыслью о том, что тетушка вышла из своих покоев. Она так редко покидала комнату наверху, что он уже начал думать о ней, как об одном из предметов мебели, а потому его удивление было не сильнее, чем если бы сверху спустились ночной столик или вешалка в ванном халате и прошлись по кухне. На столе стояло с полдюжины коробок, и она сидела, смотрела на них, вероятно, в нерешительности. Их вид напомнил Эндрю, что он сам умирает с голоду. Ему показалось, что он месяц как не прикасался к еде. Хлопья были бы сейчас очень кстати.

– Здрасте, – сказал он, улыбаясь ей.

Она резко подняла голову вроде бы с удивлением – никак не ожидала, что ее застанут за поеданием овсянки в такой час.

– Решили съесть пиалочку кой-чего?

Она кивнула.

– Так оно и есть.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

– Ничуть, – сказала она и кивком указала на противоположный стул. Она вела себя по отношению к нему чуть ли не по-дружески, словно съедание хлопьев было делом бодрящим по своей природе.

– Я сам обожаю «Чириос», – сказал Эндрю, доставая пиалу из шкафа. – Большинство сначала наливает молоко, потом посыпают сахаром. Я делаю это наоборот, насыпаю сахар на дно. Так вы сможете выскребывать его в конце, когда достаете ложечкой остатки молока. Такой метод гораздо вкуснее.

Ему вдруг пришло в голову, что именно от такого метода и остерегала его Роза: не следует вести дурные разговоры с тетушкой Наоми – она их все равно не поймет.

Но тетушка кивнула, словно поняла, взяла коробку «Уит Чекс» и насыпала треть миски.

– Главный секрет в том, – сказала она, – чтобы не насыпать хлопьев до краев. Нужно ощутить вкус каждого колечка. Все дело в умеренности. Не нужно уступать позыву просто набить себе живот чем попало. – Этот совет показался Эндрю заслуживающим доверия. Он со счастливым удивлением обнаружил, что тетушка Наоми владеет неким непреложным хлопьевым знанием.

– А как насчет хлопьев с отрубями? Я всегда говорил, что проблема с ними в том, что они не сохраняют форму. Тут же напитываются влагой.

Она снова кивнула.

– Ты наливаешь слишком много молока, – сказала она. – И они тонут. Наливай меньше, а молоко черпай ложечкой. Половина хлопьев пусть остается наверху и сухими. Я вот заметила, что в «Уитис» они преодолели этот недостаток. Там хлопья держатся дольше. И в подслащенных завтраках тоже. Сахарная оболочка не пускает молоко внутрь. Конечно, пока не растает. Впрочем, я в этот продукт никогда особо и не верила. Я с самого начала считала, что это борьба с недостатком негодными средствами.

Эндрю пожал плечами – противоречить ей ему не хотелось, но сам он предпочитал «Трикс» и «Шугар попс». Но он все еще опасался рассердить ее, несмотря на все растущее свидетельство ее нормального психического состояния. Его защита подслащенных сухих завтраков может привести к непредсказуемым последствиям.

– А вы помните «Рускеты»? – спросил он.

– Такие маленькие печенюшки из спрессованных хлопьев? Прекрасно помню. – Она помолчала, глядя на него с прищуром. – Ты был сторонником измельчения или нет?

– Противником. Категорическим. Единственный способ их приготовления состоял в том, чтобы распределять их у стенок пиалы, чтобы половина не подвергалась воздействию молока, как вы сами только что говорили, потом я набирал ложкой часть сухих и часть влажных хлопьев. На дне, конечно, всегда было много переувлажненных хлопьев, но с этим ничего нельзя было поделать. А вам случайно не попадался «Витабикс»?

– Много лет уже не попадался, – ответила она, вспоминая. – Я ела «Витабикс» в Лондоне, когда чувствовала себя получше. Увы, я много путешествовала. А когда ты прикована к постели, это становится проблемой. Мир больше не у тебя в кармане.

– Понимаете, – сказал Эндрю, – так получилось, что у меня будет поставка «Витабикса». Для кафе. Мой друг Пиккетт везет партию из Канады. Думаю, что «Витабиксом» смогу вас обеспечить.

– Было бы неплохо. Нынче человеку нечему удивляться, маленьких радостей так мало в жизни.

– Наверно, мой вопрос неприличен, – сказал Эндрю. – Не хочу показаться человеком, лезущим не в свои дела, тетушка, и вы вполне можете дать мне от ворот поворот, но я никогда так и не понимал, что у вас за болезнь. Вероятно, что-то довольно тяжелое, если она так привязала вас к одному месту.

Она отрицательно покачала головой, уставившись на кухонную дверь.

– Это просто крест, – эвфемистично сказала она. – Крест, который я должна нести.

– Понимаю, – сказал Эндрю, который на самом деле ничего не понял. Впрочем, он решил оставить эту тему, опасаясь, что понимать тут особо нечего или что это какая-то женская болезнь с непонятным названием, о которой он так или иначе ничего не хочет знать. – Как шоколадки – понравились?

– Они были неплохи, спасибо. Ты говоришь, их приготовил твой новый шеф?

Эндрю моргнул, глядя на нее. Ложь, казалось, никогда не умирает. У него возник порыв достать бумажник и отдать тетушке Наоми оставшиеся тысячу четыреста долларов и признаться во всем. Но он только охнул, улыбнулся и кивнул, и в этот момент в кухню вошла, щурясь от света, Роза и спасла его.

– Опа! – сказал он. Как же это было хорошо увидеть вдруг Розу. И не только потому, что ее появление позволяло оставить разговор о французском шефе. Это был случай принести извинения.

– Хочешь хлопьев?

Она посмотрела на стол, дружески подмигнула тетушке Наоми и сказала:

– Да, пожалуй. На вид очень вкусно.

Эндрю достал еще одну пиалу и ложку. Предупреждая ее желание, он достал коробку «Грейпнатс» и наклонил над ней голову. Она улыбнулась и кивнула, потом зевнула, прикрывая рот рукой.

– Мы с тетушкой Наоми обсуждали тайны сухих завтраков, – сказал Эндрю.

– Она в этой области большой авторитет.

Несколько минут он ели молча, в кухне стояла тишина, раздавался только звук скрежета ложек по фарфору пиал. В какой-то момент в кухню вошел кот, огляделся. Эндрю наклонился и погладил его, потом поставил свою пиалу на линолеумный пол. Он уже почти сьел хлопья, но сладковатое молоко заполняло пиалу до половины. Кот понюхал содержимое пиалы, потом сел и принялся лакать, прерываясь время от времени, чтобы оглядеться, словно в раздумье о том, почему это не завел такую практику в регулярном порядке и раньше.

– Я закончила, – сказала тетушка Наоми. Она встала и оперлась на свою палку. Выглядела она опасно худой, с ее резко очерченными скулами и аристократическим лицом, по которому было видно, что когда-то она была пугающе красивой. Эндрю поразило ее сходство с Розой. Обе они были высокие и аристократичные, словно происходили из королевской семьи в горах Богемии. Но если Наоми выглядела ухоженной и подтянутой, то Роза была немного растрепанной и простоватой. И если такими были они в его восприятии, то он себе казался немного похожим на тыкву.

– Это было прелестно, – продолжила тетушка Наоми. – Может быть, мы еще так встретимся. Сегодня вечером я чувствую себя гораздо лучше. Лучше, чем когда-либо за последние тридцать лет. У меня словно тридцать лет была горячка и вот кончилась. Спокойной ночи, Розанна, Эндрю.

С этими словами она поковыляла прочь, отрицательно покачав головой Розе, которая хотела было помочь ей подняться по лестнице. Роза не стала настаивать.

– Пора спать, как ты думаешь? – спросила она, улыбаясь Эндрю. – У тебя был трудный день.

Эндрю пожал плечами. Вот в чем была истина.

– И у тебя тоже, – сказал он.

– Поэтому-то я и спала. Ты работаешь на износ, борешься с обстоятельствами. Перестань столько думать. Спи подольше. Почему бы тебе не ходить почаще на рыбалку? Ты помнишь, как мы прежде вставали пораньше, а с рассветом уже были на пристани? Почему мы оставили это занятие?

– Ты ведь не имеешь в виду начать завтра. И с рассветом?

– Нет, не завтра. Но когда-нибудь.

– Когда-нибудь, – сказал Эндрю. – Я никак не думал, что тебе еще нравятся такие вещи.

– Тогда перестань думать, как я уже сказала. Это не приносит тебе никакой пользы. Ты полон каких-то ожиданий – тебя заботят вещи, которые еще не случились и, может быть, не случатся никогда. Ты измотал себя, готовясь к встрече с увертливыми фантомами. Тебе незачем хитрить со мной. Ты ведь это знаешь, правда?

– Конечно, – пробормотал Эндрю, не в силах сказать еще что-то. К тому же он сам все понимал. А вот чего он не знал: почему ему так часто не удавалось это запомнить.

– Ты, вероятно, права. – Он встал, взял пиалы, налил в них воду и поставил в раковину. – Смотри, – сказал он. – Беру бумажные полотенца. Видишь, какой я послушный?

Он оторвал два полотенца, вытер руки и бросил полотенца в мусорное ведро. Роза покачала головой, глядя на него с напускной серьезностью.

Он вдруг почувствовал ужасную усталость. День был долгий. Роза пошла следом за ним, а он заглянул в библиотеку, чтобы выключить лампу для чтения. Импульсивно прочел ей несколько строк из книги, а она взяла ее у него и прочла еще немного про себя, потом поставила книгу на полку и выключила лампу, после чего они оба направились в спальню.

Книга вторая. Нельзя судить, что нужно

Нельзя судить, что нужно. Жалкий нищий

Сверх нужного имеет что-нибудь.

Уильям Шекспир. «Король Лир»[56]

Глава 6

Пусть Иаков меньше порадуется Пикше, принесшей эту монету Господу Богу и Петру.

Кристофер Смарт. Jubilate Agno[57]

По большому счету перемены в Ванкувере вызвали у него интерес, в особенности изменения в Гэстауне[58]. Каждый второй магазин был испохаблен туристическими товарами, керамическими куколками и сувенирными тарелками, идиотскими тотемными шестами, каких не существовало в природе, паромами из кастрюльного металла – сувенирной мечтой путешественника, который предпочитает обезличенную чистую набережную тому, что являло прежде собой темную и мрачную реальность. К самому этому месту Жюль Пенниман был безразличен, правда, он предпочитал стерилизованный мир, все морщинки из которого выглажены утюгом. Омертвляющая, стандартизированная пустота новой, привлекательной для туристов набережной принадлежала к тем реалиям, к которым он относился одобрительно. Набережная стала местом без души, мелководьем поверхностей и зеркал. Впрочем, некоторые из старых магазинов остались – несколько книжных и баров – они со временем тоже будут модернизированы и причесаны. И чем скорей, тем лучше.

Его встреча с Августом Пфеннигом была интересной. Пенниман не стал тратить слова даром, он закончил свои дела с Пфеннигом и исчез, вся эта история напомнила ему его встречу с Ауреусом в Иерусалиме. Он приехал на юг, сел на челнок до Вэшон-Айленда, где у него оставался час до отхода другого челнока – на Сиэтл. Его самолет вылетал из Сиэтла в Такому через четыре часа.

В пятидесяти ярдах у основания холма стоял его взятый в аренду лимузин, водитель которого тряпкой счищал пыль с крыльев. Пенниман сел на табурет-стремянку, предварительно положив на нее развернутый носовой платок. Табурет стоял рядом со ржавым побеленным металлическим сараем, который здесь назывался заправочной станцией, на грязном асфальте стояли две колонки, а за полосой асфальта начинался лес, а за ним еще один, там и здесь сквозь деревья просматривались дома. Пейзаж был слишком идиллическим – со всей его зеленью и ощущением бескрайности этого места, но его пустынная тишина если чем и привлекала, то своим безлюдьем и холодом, а еще отсутствием человеческих иллюзий. Перед ним простерся Пьюджет-Саунд[59], угрюмое и переменчивое обиталище черных и серых дельфинов и осьминогов. Море под своей поверхностью изобиловало жизнью, и это портило Пенниману настроение. Ему было невыносимо думать об этом.

Накрытые снежными шапками Каскадные горы, тянущиеся в сторону Орегона, простой человек назвал бы величественными и впечатляющими. Пенниман в такие вещи не верил, он презирал склонность глупцов превращать землю и камень в нечто большее, чем они были на самом деле. Обувь терзала ему ноги, а Пепто-Бисмол у него кончился на челноке. Кислота обжигала его горло. Сегодня утром его волосы, казалось, немного вернулись к жизни. Они у него начали выпадать клочьями перед самым его визитом к Адамсу, а потом перед обменом карпа на еще одну бутылочку эликсира. Казалось, никакого восстановительного воздействия на его ноги эти средства не принесли. И, конечно, не могли принести. Он не отваживался снять туфли, хотя ощущение было такое, будто в каждом из них в носках лежит по камню. Они словно стали на три номера меньше и были надеты не на те ноги. Он считал, что знает причину.

Он посмотрел на часы. Опоздание на самолет было недопустимо. Не стоило вызывать подозрения среди членов его новообретенной семьи в Калифорнии, в особенности у Розы. Ее вид нравился ему, и он находил некоторое удовлетворение, используя ее для мучительства ее идиота-мужа. Эндрю сам по себе был слишком легкой добычей, а вот унижение всей семьи в некоторой степени было уже вызовом.

По дороге кто-то шел. Это были оператор заправочной станции и мальчик. Мальчик был единственным свидетелем затопления гребной лодки и гибели старика, которого Пенниман знал как бородатого Смотрителя по имени Саймон Денарий. Пфенниг сказал ему об этом, перед тем как они простились.

Во вчерашнем номере «Трибьюн» была пустяшная маленькая статья. Пенниман пропустил бы ее, если бы Пфенниг не обвел название красным фломастером и не оставил ее лежать на стойке, открытой на этой странице. Теперь руки у Пеннимана были, конечно, развязаны, вот только уверенности недоставало. Рыбу поймали, если верить статье, загнали в невод в Пьюджет-Саунде. Она была громадной – это подтвердили несколько свидетелей. Эта рыба вполне могла быть китом, предположили они, если бы не имела такие невероятные размеры и не сверкала подводной жизнью, словно облачилась за тысячу лет в одеяние из коралловых полипов, подводных жизненных форм, горгонарий и сине-зеленых водорослей – глубоководное многоцветное одеяние.

Они отбуксировали рыбу на Вэшон-Айленд, вскрыли ее, но в желудке нашли всего лишь другую рыбу, в желудке которой нашли еще одну, потом еще, как в ряду уменьшающихся одна в другой перуанских куколок из тыквы. Из желудка последней рыбы – как сообщала газета – извлекли старую серебряную монетку. Ранним утром на следующий день монетку купил за совершенно немыслимые деньги старик с огромной, как у ветхозаветных пророков, бородой, старик этот сошел в густом тумане с борта сиэтловского челнока. Вскоре после этого он взял в аренду весельную лодку и отправился ловить рыбу. Это было концом Саймона Денария.

Мальчишка, который в конечном счете встал, тараща глаза, перед Пенниманом, носил надетую набок бейсболку, закрывавшую одно ухо. Его джинсы были разодраны на коленях и грязны, вокруг его ухмыляющегося рта и на подбородке красовалась конфетная мазня. Он что-то задумчиво жевал – может быть, собственный язык или с полдюжины упаковок жвачки. Слово «скучающие» не подходило для описания его глаз, «пустые» было куда как точнее. Возможно, продукт кровосмешения, подумал Пенниман, у которого этот мальчик лет семи-восьми вызывал отвращение. Пеннимана пробрала внутренняя непроизвольная дрожь, а к горлу подкатила кислотная волна из желудка. Дети сами по себе были невыносимы, но грязный жвачный мальчишка был совсем особый случай. Лет сто пятьдесят назад его бы искалечили и отправили собирать милостыню, но в нынешние времена он был просто бесполезен, являя собой некий грязеуловитель. Пенниман улыбнулся ему.

– Так ты, значит, видел большую рыбу, верно?

– Я ничего такого не говорю.

– Не говоришь?

– Ничего не говорю, ничего, но я не говорю, что я это я.

Оператор заправочной станции глупо ухмыльнулся.

– Ну-ну, Джимми, – сказал он, кивая и подмигивая. – Что я тебе говорил?

Мальчик посмотрел на Пеннимана, прищурился, полузакрыл глаза, сплюнул между зубов на землю, плевок попал ему на ногу.

– Вы мне сколько заплатите? Если вы мне не заплатите, я ничего не скажу.

– Значит, все дело в деньгах! – рассмеялся Пенниман в притворном изумлении. – Вот удивил, так удивил.

– Нечему тут удивляться, – сказал оператор заправки, проводя грязной рукой по волосам. – Это бизнес. Мальчику нужно зарабатывать на жизнь, я правильно говорю, Джимми?

– Ну, – сказал Джимми, не переставая жевать и прищуриваться. – Может быть, я вижу, как выходит из дома старик, может быть, я спал, может быть, вы можете поцеловать меня в задницу.

– И сколько ты хочешь? – напрямик спросил Пенниман. Эти двое уже надоели ему.

– Выжми из него все, Джимми, – сказал оператор и хлопнул Пеннимана по плечу, словно предполагая, что Пенниману это сильно понравится.

Пенниман отшатнулся в ужасе, от неожиданного отвращения, словно он был слизняком, уворачивающимся от капли щелочи, или обнаружил у себя в платяном шкафу крысиное гнездо. Он принялся очищать рукав своего белого пиджака, на котором от руки оператора появилось масляное пятно.

Оператор ухмыльнулся ему.

– Извини, папаша, – сказал он, вытирая руки о штаны и словно заглаживая вину. – Я смотрю, ты нервный ублюдок.

– Пусть сначала расскажет, – прохрипел Пенниман, вытаскивая из бумажника сорок долларов.

Джимми уставился на деньги со слабым выражением отвращения.

– Это тебе не какой-нибудь кусок дерьма, – сказа он.

Пенниман начал было говорить, но оборвал себя на полуслове. Его шофер оперся на отполированное крыло и разговаривал с двумя типами в комбинезонах, один из них дружески помахал оператору заправки и прокричал что-то, как послышалось Пенниману: «Засади ему поглубже, Гас!» Оператор заправки улыбнулся еще шире.

– Это я, – сказал он, – Гас. Он похлопал монтировкой, которую держал в правой руке, по ладони левой.

– Что это у вас в туфле? – спросил Джимми, выдувая огромный пузырь, закрывший его нос и подбородок. Потом он вытащил резинку изо рта, покатал ее в своих грязных руках, затем, используя ее, как липучку, приклеил к лицу.

– У меня в туфле? – спросил Пенниман, охваченный внезапным ужасом.

– Он говорит: отдайте ему все, что у вас есть. И если у вас что-то есть в туфле, выкладывайте и их. Мы не собираемся говорить со всем миром. Сначала газета, потом вчера какой-то парень по имени «Фенс-пост» или что-то в этом роде, он приехал аж из самого Лос-Анджелеса в потрепанной «шевролешке». Масло у него было такое отработанное, что горело чуть не как на сковороде. Он дал Джимми пятьдесят зеленых. А тут вдруг появляется такой скользкий хрен, как вы, и машет у него перед носом двумя двадцатками. Тут у нас не Армия спасения, папаша. Давай-ка, раскошеливайся.

– Точно, – сказал Джимми. – Тут не армия.

Пенниман вздохнул, пытаясь сдерживаться. Он не мог допустить избиения себя монтировкой. Он не мог допустить опоздания на рейс. Он не мог позволить себе думать, что шофер лимузина и пальцем не пошевелит, чтобы ему помочь. Напротив, единственное, в чем он мог быть уверенным, так это в том, что два человека, болтающих с шофером, не просто так тут время проводят. Он достал бумажник, наклонил его так, чтобы Гасу и Джимми были видны все находящиеся там деньги – в сумме почти три сотни долларов.

Гас вырвал бумажник из его рук и принялся его потрошить. Он вытащил банковские карточки и бумаги, побросал их на асфальт. Пенниман не стал их поднимать. Будь это в его силах, он бы убил этих двоих на месте. Они нашли сложенную стодолларовую купюру, спрятанную в клапане, и Гас, кивнув Джимми, сказал: «Ты посмотри-ка». Джимми одним резким движением лягнул Пеннимана по колену и тут же скрылся за спиной Гаса, который наклонил голову и посмотрел на Пеннимана взглядом, ясно говорившим: «Только попробуй!».

Пенниман дрожал от ярости, прикусив язык до крови, и думал о том, что вернется сюда. Скоро. Когда будет несокрушим, когда завладеет всеми монетами и будет волен делать что угодно. Он выдавил из себя улыбку, пытаясь делать вид, что встречал в своей жизни людей и покруче и над ними тоже смеялся.

– Ну, вы все забрали, – сказал он. – А теперь, как насчет старика с монетой? Где эта монета?

– Он был чокнутый, – сказал Джимми. – Зашил монетку в животе одной из этих рыб, арендовал лодку на пристани у Билла Нейлера и погреб по Саунду, используя большую старую снасть, на какую ловят марлинов, а ту рыбу использовал как наживку. Сидел там полчаса, варил карпов в кастрюле. Я слышал, как он поет себе под нос. А потом из воды появилась эта хрень и сожрала его вместе с лодкой, как в мультяшке про Пиноккио[60]. У меня это есть на видео. Я думаю, та же самая рыба.

– Ты думаешь, мальчик тебе врет, – напрямик сказал Гас без всякой вопросительной интонации. – Богатый сукин сын приезжает сюда на каком-то вонючем лимузине. Неблагодарная…

Но Пенниман уже шел на негнущихся ногах по асфальту, сквозь который пробивалась сорная трава, он шел к лимузину. На самом деле он поверил всему, что сказал Джимми. Именно такого развития событий он и ожидал. И побаивался. Он не знал толком, что это означает. Он в любую минуту ожидал хлопка по плечу, руку Гаса, разворачивающего его, новое маслянистое пятно на спине. Больше он не отправится в путь без пистолета. Но не случилось ничего, кроме дикого смеха и презрительного пузырчатого звука, похожего на громкий пук, вероятно, развеселого творения Джимми. Потом мимо его уха пролетела кредитная карточка. Раздался звук бегущих детских ног. Пенниман напрягся в ожидании удара в тот самый момент, когда рука подтолкнула его в спину. Рука, судя по толчку, была маленькой – несомненно рукой Джимми.

Пенниман чуть не потерял равновесие, но выровнялся и пошел дальше. Он не станет поворачиваться. Они хотели, чтобы он повернулся. Он нагнулся к окну, приказал водителю развернуться и ехать назад, потом сел сам и только тогда впервые подумал о человеке из Лос-Анджелеса с пятьюдесятью долларами, после чего нагнулся и ослабил шнурки на туфлях. И только тогда он почувствовал подарочек Джимми у себя на спине – комок жевательной резинки, отвалившийся от материи в том месте кресельной обивки, к которой прилепился.

* * *

Пронзенный солнечными лучами туман стал белым из серого, словно Эндрю сидел в доме среди облаков. Но туман вроде бы сгущался, хотя утро продвигалось уже к полудню, а в воздухе не было ни ветерка. Все вокруг было влажным – тротуары, стволы деревьев, дранка на крышах, лобовое стекло его «метрополитана». Эндрю сидел в машине и смотрел на улицу, а дворники неторопливо прохаживались по лобовому стеклу.

На лужайке и на тротуаре здесь и там лежали мертвые чайки. Эндрю пнул одну, не увидев ее в тумане, потом пнул другую, а когда нагнулся, чтобы разглядеть получше, увидел еще одну, лежащую в водосточном желобе. Они были повсюду – лежали, словно подстреленные. Он сумел подобрать на улице шестнадцать; кидал их в коробку, которую тащил за собой по проулку, чтобы бросить в мусорный бачок. Вся эта история показалась ему странной, он подумал, что, может быть, ночью где-то случилась утечка ядовитого газа, может быть, произошла какая-то поломка на военно-морской оружейной базе.

Новости по радио тоже шли какие-то необычные – сообщения о наводнении где-то на реке Сан-Габриель, вроде как там случился чудовищно высокий прилив. Только ничего такого там не было. Река словно сама по себе вдруг потекла в обратном направлении, и соленые приливные воды затопили все задние дворы и переполнили ливневку. Эндрю пребывал в недоумении: странное свечение океана прошлым вечером, штормовой прибой, птицепад, река. Все это имело какую-то библейскую окраску, словно готовилось что-то грандиозное. Но теперь утро успокоилось, словно устало. Он посмотрел на часы.

Уже шел одиннадцатый час. Он заспался сегодня – так поздно ни разу не вставал за последние пятнадцать лет. Он попивал из кружки кофе, который уже успел остыть на утреннем холодке. Красить гараж не имело смысла – не в такую же погоду. День сегодня вышел неподходящий для работы, в такие дни хорошо поразмышлять, почитать и вообще оправиться после предыдущего дня, который был, пожалуй, самым длинным на его памяти.

Но он был счастлив и доволен, сидя в своей машине. На несколько минут он запустил обогреватель, хотя и знал, что тем самым облегчает возможность его обнаружения, и теперь сидел в тепле, и сон чуть ли не сморил его. В салоне машины стоял какой-то необычный запах, знакомый и требовательный, который в сочетании с туманом и кофе, а также морским воздухом, проникавшим в щелку приоткрытого окна, казалось, создает какое-то волшебное ощущение. Он не смог бы точно описать это чувство. Он словно находился внутри воздушного шара, весьма удобного, с бокалом какого-то приятного питья для него, и смотрел оттуда на безумный земной ералаш, проплывающий внизу.

Туман, казалось, потихоньку топит все, погружает на дно, накидывает на плечи съежившегося мира серое пальто. С растущего на тротуаре дерева на крышу машины капала вода, капала так медленно, что каждая очередная капля точно казалась последней, а откуда-то между приглушенным шумом далекого трафика и редкими одинокими криками кружащихся в небе чаек, доносилось неторопливое ворчание волн, бросающихся на берег в полуквартале от него.

Это утро обещало быть хорошим для прогулок по берегу. Тяжелый прибой вчерашнего вечера должен был принести морские раковины и отполированные камни, а из-за тумана и утренней прохлады туристы еще не успели их разобрать. Эндрю допил кофе и поставил чашку на пол машины. Он намеревался дождаться Пеннимана хотя бы ради того, чтобы было о чем поговорить с Пиккеттом, когда тот вернется из Ванкувера с «Витабиксом». Но Пенниман еще не выходил из дома, и у Эндрю возникло подозрение, что он пропустил старика. Такие риски неизбежны, когда поздно встаешь.

Он вышел на улицу, пряча голову в плечи, закрыл как можно тише дверь машины, запер ее. Туман был такой густой, что из дома его не могли увидеть ни Роза, ни Пенниман, и хотя Эндрю не хватало головного убора, он не мог рисковать и вернуться за ним в дом. Он сунул руки в карманы и пошел на юго-восток к берегу, свернул в узкий проулок и миновал то место, где кормил камбалой котов. Ему вдруг пришла в голову мысль: а уж не тетушки ли Наоми были те коты. Как это похоже на судьбу, подумал он. Он безуспешно трудился не покладая рук, чтобы освободить свой дом от этих монстров, а потом весьма благородно скормил им в проулке целую рыбину. Они, наверное, решили, что он псих. Все рано или поздно будут думать, что он псих – коты, тетушка Наоми, Роза, Пенниман, все, кроме Бимса Пиккетта, который не принадлежал к тем людям, кто в ответ на любое замечание кричат: «На себя посмотри!» Но вообще-то забавно было, что он покормил котов. Даже приговоренных к смертной казни кормят по высшему разряду, перед тем как навсегда увести из камеры. По крайней мере, он слышал такие истории.

А коты, казалось, прониклись к нему после этого любовью. В последние несколько дней у него возникло такое впечатление, будто они так и крутятся около него. Один даже зашел в его спальню рано утром. Эндрю проснулся и увидел стоящего в спальне кота, который словно хотел сказать ему что-то или стоял на вахте, пока Эндрю спит.

Подойдя к берегу, Эндрю снял туфли и носки, связал вместе шнурки, повесил себе на шею, потом закатал брючины до колена. Песок, влажный и холодный, похрустывал у него под ногами. Океана он не видел, но хорошо его слышал. На мгновение ему показалось, что он потерялся на бескрайнем берегу, где в бесконечной серости утра существовал только небольшой пятачок песка вокруг него, но не было слышно ни малейшего звука, говорящего о человеческих существах. Он был совершенно один, и это вдруг привело его в ужас. Его сразила мысль о том, что ОНИ уже здесь: злые духи Пиккетта, которые, вероятно, и создали этот туман с помощью какой-то машины, закрепленной под пристанью.

И в этот момент из тумана появился чрезвычайно толстый человек, на его голове красовался какой-то сверкающий шлем, а рубашка была разрисована лунами и звездами. Инопланетянин, подумал Эндрю и чуть было не отпрыгнул назад, чтобы скрыться в тумане, но брюки человека из магазина секонд-хенда и поношенные туфли ясно говорили, что он не прилетел со звезд, к тому же эта встреча удивила его не меньше, чем Эндрю удивила встреча с ним. Этот человек явно принадлежал к местным чудакам – как и вчерашний бородач в гостинице, – и являл собой некую разновидность ясновидца. Человек кивнул и прошел мимо в сторону пристани, бормоча что-то себе под нос. Тут же появился еще один человек, а за ним еще трое или четверо, все они были выряжены на манер махараджей и несли с собой маленькие тамбурины, какими одаряют победителей конкурсов в грошовых луна-парках. Эндрю поспешил пройти мимо них, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

В спешке он пнул не замеченную им морскую раковину громадных размеров, и она покатилась по наклонному берегу к кромке, где накатывающие волны лизали береговую гальку. Он прибавил шагу и подобрал раковину – это был черный мурекс размером с ладонь; раковину, предпочитавшую глубоководье, выкинуло на берег волной штормового прибоя. У кромки воды песок был усыпан раковинами, медузами, клубками бурых водорослей, батиса, морской травы. Тут были натики, блюдца, хрупкие звезды, кожистые, багряные голожаберные, морские лимоны и рыбы-иглы. Словно половина обитателей моря выбралась на берег посреди ночи и решила здесь остаться. Громадные тресковые с выпученными глазами лежали на берегу, оплетенные водорослями. Полузарытый в песок с хвостом, похожим на хлыст, омываемый холодными волнами, лежал калифорнийский орляк размером больше, чем капот «метрополитана» Эндрю. Он пожалел, что не взял с собой пакета. На берегу хватало замечательного плавучего мусора, чтобы заполнить матросский сундучок.

Чуть поодаль он видел человека в твидовом пальто и со страшноватой прической а-ля Принц Вэлиант[61], тыкающего во что-то выброшенной на берег веткой. Эндрю поднял воротник и направился в ту сторону. Берег был явно полон не только местных чудаков, но и всевозможной морской жизнью. Может быть, он найдет там своего атлантидца, читающего украденную у него, Эндрю, книгу. А может быть, он найдет остатки самой Атлантиды, вынесенные на берег вместе с бутылками колы, рыболовными принадлежностями и старой выброшенной обувью. Невозможно, чтобы все это было простым совпадением – все эти эксцентричные личности, перебирающие выброшенный мусор, птицепад, разговоры о реках, текущих вспять. Эти странные люди на берегу, возможно, искали что-то. Или, как Эндрю, подозревали: тут есть что искать, только не знали, что именно, а пришли сюда посмотреть – может быть, оно само как-то проявит себя.

В конечном счете этот парень, несмотря на необычную прическу, казалось, чувствовал себя в большей безопасности, чем махараджи или тот тип в сверкающем шлеме. Он производил впечатление человека, который не сойдет с ума у тебя на глазах и не начнет вдруг говорить с призраком. А тыкал веткой он вроде бы в чье-то тело. Эндрю подошел и приветственно кивнул. На песке лежало не тело, точнее, не человеческое тело. Он увидел невероятных размеров кальмара футов восемнадцати-двадцати в длину, наполовину зарытого в песок, его страдальческие, невидящие глаза были устремлены в никуда. Запах от кальмара исходил отвратительный и не столько потому, что он начал разлагаться здесь, на берегу. От него пахло почему-то обгорелым мясом, как от обгоревшей электрической розетки или плохо прожаренного мяса на горячей стальной сковородке.

– Большой, правда? – сказал человек, улыбнувшись Эндрю и показывая своей трубкой на кальмара.

Эндрю, который знал, что это за зверь, чтобы дать незнакомцу шанс проявить себя, все же сказал:

– Это что – кальмар?

Но, произнеся эти слова, Эндрю заметил линию, проходящую по середине лица его собеседника, и сердце его подпрыгнуло, как перепуганный кролик. Он заставил собственное лицо расслабиться, мельком огляделся – нет ли где поблизости Пеннимана, наблюдающего за ним сквозь туман.

– Именно что кальмар, – сказал человек. Он посмотрел на Эндрю и показал своей трубкой на спрута. – Класс спрутовых. Французы называют их poulps.

Эндрю кивнул, он медленно дышал через рот, пытаясь успокоиться. Пеннимана нигде не было видно, он, вероятно, расположился где-то подальше, показывал фокус с четвертаком махараджам.

– Французы, говорите?

– Это факт. Испанцы делают сандвичи с кальмарами. Итальянцы жарят их на оливковом масле или фаршируют травами и сыром. Японцы их едят сырыми с маленьких рисовых формочек в виде прямоугольников. А в Южных морях аборигены готовят что-то вроде желе из их глаз и намазывают его на тосты.

– Вы случайно не повар? – спросил Эндрю, подумав вдруг, что, может быть, удастся разрешить проблему с тетушкой Наоми. Этот человек вполне мог сойти за француза с его прической и всем прочим. Но он не был шефом, он отрицательно покачал головой. Эндрю прищурился, глядя на него – лицо у него было достаточно честное, но бледное, почти прозрачное, словно тот бывал на солнце раз в год и то лишь ранним утром. И ошибиться было невозможно: по его лицу была проведена та самая линия, которая прочертила лица Джонсона и Эндрю.

– Что-то не так?

– Нет-нет, – ответил Эндрю. – То есть ваше лицо… На нем, кажется, что-то есть. Может быть, зола из трубки. Извините, что уставился на вас.

Человек достал платок и отер лицо – во влажном, насыщенном туманом воздухе линия стерлась без проблем. Эндрю непроизвольно прикоснулся к собственному лбу.

– Вы случайно не видели здесь сегодня одного человека? В белом костюме? Бородатого? Ходит с тростью?

– Да, именно такого. Я видел человека, отвечающего вашему описанию. Неплохо прогулялся с ним. Он фокусник домашнего уровня. Показывал мне потрясающие фокусы с монеткой. И с картами тоже.

Эндрю кивнул.

– Вынудил вас прокатить монетку в четверть доллара по лицу. Было такое?

– Господи Иисусе, – сказал человек. – Откуда вы это знаете?

– Он всегда делает что-нибудь в этом роде. Он вышел прогуляться, да?

– Его очаровал этот кальмар. Он сказал, что был ихтиологом, работал в Скриппском институте океанографии[62]. Его интересовали железистые функции карпов, как он мне сказал. Если долго живешь, то обязательно повстречаешься с людьми, которые специализируются на чем угодно. Надеюсь, вы меня понимаете. Кальмары явно были побочной областью его интересов, хотя железы карпа привлекали его сильнее всего остального. Вот посмотрите.

Эндрю посмотрел. Кальмар был рассечен в длину так чисто и ровно, что Эндрю показалось, будто это естественная складка кожи. Однако что означал этот разрез, Эндрю не мог сказать. Неужели Пенниман пришел на берег, чтобы вскрывать обитателей моря? Скорчив гримасу отвращения, Эндрю раздвинул разрез и увидел огромную раковину в брюшной полости. Внутренности рыбы почернели, словно кто-то выжигал их огнем. Эндрю распрямился и сделал шаг назад, потом повернулся к океану и вдохнул полные легкие морского воздуха.

– Черт знает что, правда? Адская вонища, – сказал человек, заглядывая в чашу своей трубки. – Ваш друг, казалось, предполагал, что так оно и будет – выгоревшие внутренние органы. Он чуть не прямо в них нос сунул, словно это были срезанные цветы. Сначала он надел перчатки, потом что-то вроде передника. Не хотел запачкать свои белые брюки, наверно. Вы знаете, что он сделал?

Эндрю отрицательно покачал головой; он не очень удивился бы, услышав, что Пенниман приготовил сандвич из сердца кальмара и съел его.

– Он порылся в этих внутренностях и нашел там серебряную монетку в клубке лески. Он высвободил монетку маникюрными ножничками, потом промыл морской водой, протер о передник и ушел прочь. Вот и все дела. Несколько секунд я непроизвольно шел за ним. Я не знал, что и подумать, пока не вспомнил его фокусы. Это была мистификация, а я на нее повелся. В Лас-Вегасе был фокусник, который проделывал такие штуки с золотыми кольцами, ломтями хлеба из духовки. Он брал кольцо у кого-нибудь из публики, ценную вещь, и она исчезала из его рук, а потом десять минут спустя окликал первого попавшегося официанта, просил его принести горячую булочку и…

Но Эндрю уже не слушал. История про колечко и булочку к делу отношения не имела. А вот история про кальмара и монетку, напротив, очень даже имела. Неужели Пенниман прошлой ночью ловил кальмаров с конца пристани? Выглядело все именно так. Одного он таки поймал… и довольно крупного. Вероятно, кальмар порвал его леску, и Пенниман утром вернулся, чтобы найти пропажу, что выглядело странно, если только он не был уверен, что приманка убьет кальмара, а сильная прибойная волна выбросит его на берег. Так оно и получилось, судя по тому, что стало известно Эндрю. Но что все это означало, оставалось для него тайной, так он думал по пути назад, лениво разбрасывая песок ногами в поисках раковин мурекс.

Он остановился, повернулся в сторону воды, окинул взглядом океан. Туман неожиданно почти рассеялся, и теперь он мог видеть стеклянистые зеленые горбинки малых волн, разбивающихся на неожиданном песчаном мелководье. Пенниман, казалось, ловил не только ленивого кальмара. Эндрю, и Пиккетт, и, может быть, Роза ловились на его приманку. Очень скоро настанет день, и, если они не будут начеку, он забросит спиннинг с приманкой, они бросятся за ней, а он покрутит катушку спиннинга и уложит их в старый брезентовый мешок.

Что ж, Эндрю будет готов к такому повороту. Пенниман глупейшим образом недооценил его. Вот в этом-то и состояла его ошибка. Настало время, когда Эндрю нанесет ответный удар. Конечно, не сильный. Пусть Пенниман поначалу только удивится, пусть только будет чуть чаще оглядываться через плечо и станет менее беззаботным и самоуверенным. Эндрю кивнул в сторону океана и прищурился, глядя сквозь туман и думая, что ради спокойствия Розы он скроет от нее всю эту тревожную историю. Пусть Роза думает о Пеннимане что ее душе угодно. А когда придет время, Эндрю его разоблачит, он закидает грязью брюки Пеннимана, он взъерошит его волосы, он ухватит его за кончик бороды, он поймает его на приколоченный к полу десятицентовик, он…

– Эй! – крикнул Эндрю, подпрыгивая и махая рукой в воздухе. – Черт! – Он бросил гигантского мурекса на влажный песок и потряс правой рукой. Капля крови вытекла из мягкой кожи между пальцами. Створки раковины прищемили его, и теперь он испытывал адскую боль. Он потер пальцы и нагнулся над раковиной. Оттуда высунулся огромный и волосатый краб-отшельник, угрожая Эндрю единственной клешней. Его глаза торчали на соломинках, словно глаза лунного существа, и, казалось, смотрели на него с шестидесяти разных направлений сразу. Он выбрался из своей раковины и побежал в океан. На мгновение Эндрю видел его под слоем прозрачной воды, темную тень, спешащую к открытому океану, в приятный грот, заросший водорослями, где у него, может быть, было удобное кресло, установленное в тени морского веера.

В этот момент солнце разбило туман на столбы пронзительно белого света, и Эндрю увидел, что от него до пристани меньше пятидесяти ярдов. На берегу теперь здесь и там были люди, они сидели на складных стульях, устанавливали зонтики. Неожиданно появились дети – они бегали и смеялись. Мимо Эндрю пробежала тройка жуликоватых с виду серферов, они бросали свои серфы в утренний прибой, запрыгивали на них одним плавным движением, отчего по носам досок ударяли небольшие стеклянистые волны, а брызги попадали на лица серферов.

Эндрю импульсивно зашел на мелководье, думая, что соленая вода оживит его. Он уже много лет не плавал в океанских водах. Он вспомнил, как это было прекрасно – чувствовать воду своим телом. Впрочем, вода была обжигающе холодной, а когда набежала волна, достала до его закатанных брюк, он развернулся и бросился наутек. Его подошвы мгновенно онемели. Юность, подумал Эндрю, покачивая головой. Ну и дела. Он помахал над плечом двумя пальцами, прощаясь с крабом-отшельником и давая ему понять, что не держит на него обид. Он все прекрасно понимал. В конечном счете у каждого свой дом. То же самое он говорил себе прошедшей ночью. Пора было выйти из тени и щелкнуть Пеннимана по носу. Он усмехнулся. Существовала тысяча способов сделать это.

Глава 7

Но когда свиньи, обученные искать трюфели, были приведены в лес Фонтенбло, одна крупная, толстая свиноматка убежала в березовую рощу, из которой появилась с ложкой в зубах, следом за ней бежал нищий, свиноматка убегала от обоих – от хозяина и нищего, и больше ее никогда в окрестностях не видели.

Луи Вентейль[63] «Агасфер. Вечный Жид», опера в переводе С. К. Декстера Хэвена

Хитрость состояла в том, чтобы одурачить их. Это поселило бы страх в их несчастных сердцах. Можно послать какому-нибудь человеку анонимное письмо, которое парализует его, хотя он и половины не поймет. Том Сойер в конечном счете был настоящий гений в таких делах, но он и понятия не имел почему. Эндрю сидел в баре, машинально чиркая на листе бумаги. Недостаточно было написать: «Ты умрешь в полночь» или «Берегись поющего покойника». Или еще что-нибудь в таком роде. Театральные нотки не стоили ни пенни, когда их получал такой знающий человек, как Пенниман. Не имело смысла и откровенное послание типа «Перестаньте вмешиваться в наши дела» или «Попадетесь на моем пути еще раз, горько пожалеете». Такого рода послания писали дети. Записка не должна была содержать ни малейших намеков на какого-нибудь влиятельного маркиза Куинсберри.

Послание должно было быть загадочным, почти абсурдным. И чтобы никакого здравого объяснения написанному не существовало в природе. «Отдай мне жвачку моей сестры» было бы неплохо, но получатель может неправильно истолковать такое послание, принять его за шутку, а это никак не устраивало Эндрю. Он поскреб голову. Нужно написать что-то короткое, но чтобы оно казалось полным, хотя на самом деле оно и не может быть полным ни в каком опознаваемом смысле. У него был конверт с уже написанным адресом и печатью. Он специально исковеркал фамилию адресата – вместо Пенниман написал «Пенглман», чтобы было, как вишенка на торте, чтобы брови у Пеннимана подпрыгнули еще до того, как он вскроет конверт. А еще Эндрю побрызгал на конверт духами, а марку выбрал из рыбной коллекции, что была на почте, – японский декоративный карп, – вполне подходящая к случаю марка. У Пеннимана глаза на лоб полезут, когда увидит.

Его внезапно посетило вдохновение, и он, улыбаясь, склонился над бумагой, взял карандаш в левую руку, чтобы послание выглядело совсем уж похабным. «УРИ ЕТУ ЖИГАРЕТЫ», написал он старательным почерком с наклоном влево, все буквы были бестолковыми и совершенно разными. Идеально. Послание ровным счетом ничего не значило, но, казалось, что-то все же подразумевало – возможно, дым, может быть, ядовитый дым, может быть, что? Зиккураты, таинственные башни – определенно ничего такого, в чем Пенниман мог бы быть стопроцентно уверен.

Эндрю некоторое время размышлял, не вырезать ли ему буквы из журнала и не наклеить ли на лист бумаги, но это показалось ему дешевкой, которая соответственным образом удешевит и всю затею. Он просмотрел все написанные буквы, подчернил их, со счастливым лицом поставил точки над i. Это его убьет. Эндрю чуть не рассмеялся вслух. К какому выводу придет Пенниман? А ни к какому. Ничегошеньки-то не сможет он с этим поделать, в этом-то и заключалась красота замысла.

Это послание просто расплющит Пеннимана, он словно выпьет по ошибке неразбавленного зернового спирта. Решит поначалу, что письмо написано каким-то иностранцем, но со временем эта гипотеза будет казаться ему все менее и менее вероятной, поскольку ни один иностранец вообще не стал бы писать такую фразу, а еще менее вероятно, что смог бы написать с такими причудливыми ошибками. После нескольких первых минут немого смятения, которое неизбежно охватит Пеннимана по вскрытии конверта и прочтении его содержимого, потом после повторного прочтения и разглядывания его со всех сторон, в его мозгу возникнет туман искреннего недоумения. Настанет миг страха и дикой тревоги. Передо мной, скажет он себе, нечто, чего я не могу понять. И эта мысль парализует его.

Пиккетт будет гордиться Эндрю, хотя сам воздержался бы от отправки такого письма. По правде говоря, Пиккетт слишком уж боится этих Смотрителей, кем бы они там на самом деле ни были, и его страшит одна мысль о том, чтобы затеять борьбу с ними. Он из тех, кто изучает Смотрителей. Пусть уж Эндрю сам решает, следует ли ему выйти из тени и бросить им вызов. Он криво-косо сложил послание, засунул его в конверт и заклеил конверт скотчем. В общем и целом конверт не производил никакого впечатления. Он решил поехать в Нейплское почтовое отделение, чтобы сбить Пеннимана со следа. А на обратном пути он заедет в телефонную компанию и закажет телефон для комнаты Пеннимана и параллельный для мансардной обсерватории. Эндрю благородно сообщит им, что будет оплачивать телефонные услуги из своего кармана, исключая, конечно, междугородные звонки. А знать о параллельном телефоне в мансарде Пенниману необязательно.

Он задумался на минуту, не стоит ли ему еще каким-то образом подстегнуть события, нет, не подбросить в кровать Пенниману отрубленную лошадиную голову или что-нибудь в таком роде, а так, по мелочи – подпустить, может быть, ящерицу в туфлю или растворить в его масле для волос какую-нибудь гадость вроде меда, или крахмала, или серы, а, может быть, подбросить ему на туфлю какую-нибудь фигню из магазина приколов – например, резиновые экскременты. Эндрю принялся составлять список, план сражения, но потом передумал, разорвал бумагу на мелкие части и сунул в карман. Он не оставит никаких записей. А по крайней мере пока он откажется от идеи подобных розыгрышей, они своим характером могут выдать исполнителя, а их эффективность была раза в два ниже эффективности записки, которая являла собой настоящий шедевр.

Шел третий час. Туман рассеялся полностью, но в воздухе все еще висели остатки влажности. Когда через час-другой будет посуше, он достанет краску и кисточки. Сколько времени уйдет на то, чтобы покрасить солидную часть стены? Часа два? Нет, он и самом деле всерьез примется за это дело, только чуть позднее, сначала он должен отправить письмо и заехать в телефонную компанию.

Написание послания значительно улучшило ему настроение. Бога ради, наконец-то он делал что-то, а не был пассивным наблюдателем, убивающим время на стуле и позволяющим людям, которые знают, что делать, наступать ему на туфли. Он вышел на улицу, насвистывая, медленно, чтобы досконально оценить все связанное с покраской, проехал мимо стены в сторону бульвара, прикидывая, чего может добиться такой человек, как он, если засучит рукава и всерьез примется за дело.

* * *

Он и восьми минут не проехал – вверх по Коуст-хайвею и через мост на Секонд-стрит, когда увидел Пеннимана, бредущего с тростью по тротуару. Вид у него был неважный, выглядел он на все свои преклонные лета. Да что говорить, в лучах послеполуденного солнца он был почти похож на бродячую мумию, его волосы лоснились от масла, словно он потратил полгаллона, чтобы привести их в порядок. При виде такого Пеннимана Эндрю чуть не начал насвистывать.

Он нажал на тормоз и начал было поворачивать на одну из улочек, ведущих к Морскому стадиону, но потом вывернул назад на Секонд-стрит и прижался к бордюру. Он не хотел потерять Пеннимана. Тот ведь мог исчезнуть на одной из тысячи улиц. Лучше было припарковать машину и походить за ним пешком. Он выбрался из машины, запер двери, насовал десяти- и пятицентовики в паркомат и пошел размашистыми шагами, чтобы не потерять старика из виду, ведь Пенниман шел резво и решительно.

Эндрю дожидался перерывов в транспортном потоке, держался на расстоянии от Пеннимана, останавливался время от времени под маркизами витрин, чтобы выглядеть человеком, праздно проводящим время. Пенниман свернул за угол и исчез из вида в направлении перешейка и Аламитос-Бич, и Эндрю потрусил по улице вдогонку за ним, замедлил шаг, дойдя до угла и допуская вероятность того, что Пенниман ждет его за поворотом. Он оказался перед магазином Маниуорта «Тропические рыбы», заправлял теперь в магазине племянник Маниуорта, человек, которого знали только по имени Адамс; Адамс работал там уже несколько лет, начав еще при живом Маниуорте и превращая жизнь дядюшки в сплошные страдания. Человеком он был довольно скверным, и бизнес после смерти Маниуорта стал хиреть и потерял изрядную долю своей привлекательности.

Эндрю сунул руки в карманы, он стоял, так еще и не заглянув за угол. Он решил, что выглянет из-за угла, и если Пенниман там, ждет его, то он просто сделает вид, что шел к Маниуорту, чтобы купить кормовых золотых рыбок для суринамской пипы, что само по себе было неплохой идеей. Пипа будет счастлива. А в концепции счастливой пипы было что-то веселое и надежное. Он купит еще сушеных креветок и для котов тетушки Наоми, чтобы укрепить ее впечатление о нем как о друге котов. Да… Он признался в этом самому себе. Он казался почти что кошачьим другом. Просто увидев в мансарде с полдюжины котов одновременно, он приходил в ярость.

Он подошел к самому углу, завернул за него, сделал шаг с тротуара и двинулся к заправке «Тексако», где он у всех на виду не раз попивал воду из фонтанчика. Он дождется, когда фонтанчик будет совсем рядом, и тогда оглянется и осмотрит улицу так, будто его ничто не тревожит, словно у него и в мыслях никогда не было вести за кем-то слежку. Но он не мог ждать. На полпути он повернул голову и сделал вид, что чешет себе шею. Длинное пространство, тянущееся до самой Нейплс-Лейн, было пусто, там он не видел ни души, если не считать поливавшей лужок женщины в бигудях.

Эндрю продолжил свой путь, попил воды из забитого жвачкой фонтанчика у заправки. Он развернулся в отвращении, изобразив, что напился. Либо Пенниман заглянул в один из домов дальше по кварталу, либо зашел через заднюю дверь к Маниуорту. Конечно, так оно и было.

Эндрю придется быстро принимать решение. Тут он не может изображать праздношатающегося. Выбор уже сделан. Он поспешил в магазин тропических рыбок, сразу заглушил рукой звонок, сообщавший о его появлении, и приготовился изобразить приятное удивление при виде Пеннимана. Но нигде его не увидел. Торговый зал магазина оказался пуст.

Чувствуя себя частным детективом из фильма сороковых годов, он без стука закрыл за собой входную дверь, после чего отпустил колокольчик. Внутри стояла тишина, если не считать гудения аквариумных компрессоров. Зал был погружен в сумрак, горели лишь две лампы накаливания около прилавка и бессчетное число двадцатипятиваттных ламп в аквариумных рефлекторах, свет которых каким-то образом приглушался темноватой водой в емкостях и проливался подрагивающим мрачноватым сиянием на влажный бетонный пол. Еще в зале побулькивали аквариумные аэраторы и стоял приятный затхлый запах водорослей, влажного песка и рыб.

Магазин состоял из полудюжины небольших комнат с коридорами, ведущими из одной в другую. Пенниман мог быть в любой из них, поджидать его. Эндрю наклонил голову, прислушался. До него донеслись слабые звуки разговора где-то в глубине магазина, потом тихий, неприятный смех.

Он на цыпочках прошел мимо прилавка, потом между аквариумов, на него смотрели тысячи висящих в воде рыб, которые исчезали из гротов, построенных из водопадных камней, утяжеленных коряг, прибитых волнами к берегу и похожих на бурые водоросли кустов водяной чумы, лисохвоста и амазонских мечей. Голоса стали громче, а потом смолкли. Послышались короткие бряканья и всплески, потом снова тишина. Эндрю заглянул сквозь дверной пролет в соседнюю комнату. За дверью находилась просторная кладовая с дверью, выходившей в проулок, через эту дверь Пенниман, вероятно, и прошел сюда. Если только это он находился в магазине. Вполне вероятно, что это и не он. Эндрю проскользнул в угол потемнее, оглянулся через плечо, а потом опустился на колени и выглянул из-за дверного косяка. Да, здесь, как он и предполагал, был Пенниман, но один в кладовой. Он стоял спиной к Эндрю.

Одна из стен кладовой представляла собой огромный аквариум, который вполне мог вместить тысячу галлонов, а то и две тысячи. Его дно покоилось на подставках высотой в половину стены, а высота доходила до самого потолка. По периметру аквариума тянулась лента из кованого железа, а через каждые приблизительно четыре фута аквариум был еще усилен вертикальным крепежом, и доступ в него, вероятно, обеспечивался с чердака. В углу аквариума собралась дюжина великолепных карпов, их чешуя отливала золотом в свете расположенных наверху ламп. Вода в аквариуме бурлила, и водные растения были сорваны и свободно плавали в воде.

Неожиданно в воду аквариума упала широкая сеть, а затем сразу же появилась голова и рука, держащая сеть. Это была голова никчемного племянника Маниуорта – Адамса, который пытался выловить рыбу из аквариума. Адамс с голым торсом и в маске ныряльщика, с дыхательной трубкой во рту, смотрел сквозь толстое стекло на Пеннимана, а подвижная вода шевелила темные волосы на его голове. Пенниман нетерпеливо показывал на что-то в аквариуме, и Адамс с силой кинул сеть в крупного карпа, который отбился от стаи, залегшей на дне. Но сетка медленно перемещалась в воде, и карп легко ушел от нее, но совершил ошибку, переместившись в задний угол аквариума. Сеть волнообразными движениями снова стала подбираться к нему, а карп суматошно бился носом в обе стены аквариума, введенный в заблуждение богатством выбора. Потом он бешеным рывком ринулся прочь, подняв со дна осадок, и угодил прямо в сеть, которую Адамс тут же поднял из воды.

С чердака донесся шум – журчание, всплески, ругательства и звук воздуха, надуваемого в пластиковый мешок. Потом появился Адамс – он спускался по маленькой наклонной приставной лестнице, опиравшейся на потолок, образующий вместе с крышей узкое пространство, по которому можно было передвигаться разве что ползком. Адамс с трудом нес длинную пенопластовую коробку с крышкой. Пенниман сделал шаг к Адамсу и подхватил коробку с другой стороны, а Эндрю подался глубже в темноту. Ему не слишком хотелось быть обнаруженным прячущимся на четвереньках за дверью. Потом он медленно поднялся, разгладил на себе пиджак, предполагая, что эти двое пойдут сейчас к передней двери магазина и увидят его. И в этот момент звякнул колокольчик на передней двери.

Эндрю наклонился над аквариумом, полным всякой морской тропической живности. В стекле емкости он видел отражение двух дверей – двери в кладовую и по диагонали – двери, ведущей в коридор, который выходил в другую комнату, наполненную аквариумами, и в остальную часть магазина. Он делал вид, что разглядывает рыб в емкости перед ним. Адамс появился и исчез через вторую дверь – пошел узнать, кто это вошел в магазин. Он не заметил Эндрю. Потом раздался звук закрывающейся задней двери. Вероятно, это был Пенниман, который вышел в ту же дверь, что и вошел.

Эндрю напряг все свои мыслительные способности, принимать решение он должен был мгновенно. Пенниман ушел – по крайней мере, так ему показалось, – и это было к лучшему. Эндрю не составит труда уйти через ту же дверь. В этом случае Адамс его не увидит, не станет удивляться, каким это образом Эндрю проник в магазин без звонка дверного колокольчика. Но Эндрю почему-то не хотелось уходить, вернее, не хотелось и дальше идти по следам Пеннимана. В этом человеке было что-то смертельно опасное, в нем и в той власти, которую, казалось, имел он над людьми. В особенности сегодня. В водянистом свете кладовой он выглядел как мистер Смерть, как персонификация зла и разложения. Эндрю дождется Пиккетта. Тот уже довольно скоро должен вернуться домой. Зачем торопить события?

Но куда это отправился Пиннеман с карпом? Уж наверняка не назад в гостиницу. Нет, Эндрю не мог такого представить – не мог представить, что Пенниман устанавливает в своей комнате аквариум. Он что – собирался съесть этого карпа? Принести его Розе в подарок? Может быть, у него развились такие вкусы на Востоке? Одному богу известно, какие вкусы он не развил в себе на Востоке. Адамс снова проскользнул мимо двери и в кладовую.

Неожиданное появление Адамса испугало Эндрю, но он моментально понял, что ему ничего не грозит – Адамс так и не заметил его. Правда, теперь возможность выйти через заднюю дверь для него исключалась. Он ждал. Поводов для паники не было. Теперь он стал обычным клиентом и никем другим. Он все еще собирался купить кормовых рыбок и креветок для котов. Несколько мгновений спустя, когда он убедил себя, что это вполне себе хорошая мысль, он вышел в первый торговый зал магазина и несколько раз позвонил в колокольчик, делая вид, будто только что вошел в магазин.

Он уставился на рыбок в аквариуме перед ним: толстая рыба-клоун неторопливо проплывала туда-сюда мимо ядовитых щупалец голубых анемон. Почему-то это показалось важным Эндрю, ему показалось, что это должно быть метафорой или чем-то таким, и он вдруг рассеянно задумался о том, как самые чуждые друг другу вещи создают тайные связи между собой, когда видишь их в правильном свете – может, лунном свете или в приглушенном свете аквариума. Он задумался над тем, что бы это могло значить – рыба-клоун и анемоны, – прислушиваясь к кратковременной тишине, в которой из задней комнаты донесся шепот Адамса: «Мистер Пенниман?» Адамс подождал, словно тоже прислушиваясь, а потом повторил по-заговорщицки, очень тихо и взволнованно. Мистер Пенниман, конечно, не ответил.

Неожиданно Эндрю почувствовал чью-то руку у себя на плече и чуть не вскрикнул. Но не получилось – рот ему прикрыла другая рука. Он напрягся, размышляя, что ему сделать, то ли ударить нападавшего локтем в подреберье, то ли прикинуться удивленным покупателем, каким он и в самом деле был. На пальце руки, лежащей на его плече, было знакомое Эндрю кольцо, точнее, перстень с печаткой, похожей на старинный дублон или на какую-то другую знакомую древнюю монету.

Он медленно повернул голову, и рука убралась с его плеча. Он увидел дядюшку Артура, стоявшего у него за спиной, а палец с колечком теперь легонько прикасался к губам дядюшки. Старик отрицательно покачал головой и убрал вторую руку ото рта Эндрю. Эндрю вздохнул свободно. До этого мгновения он сдерживал дыхание, а теперь шумно выпустил воздух из легких. Он хотел было заговорить, но дядюшка Артур жестом оборвал его, потом снова отрицательно покачал головой и большим пальцем показал над плечом направление в сторону двери. Эндрю кивнул и вышел один, снова приглушив колокольчик, а открыв дверь, прищурился на ярком солнце.

И только уже на улице, возвращаясь к машине по Секонд-стрит, он начал задаваться вопросом: с какой это стати дядюшка Артур ошивается в магазине Маниуорта. Он дружил с Маниуортом, но тот давно умер, а тропические рыбы ничуть не интересовали Артура, и никаких оснований для посещения магазина у него не было. У Эндрю будет целая куча загадок, которые он выложит под ноги вернувшемуся Пиккетту, а вот креветок, чтобы выложить их под ноги котам, у него, к сожалению, не будет.

Так что же дядюшка Артур делал в магазине? Этот вопрос не давал покоя Эндрю, пока он ехал по Секонд-стрит к почтовому отделению. Простое совпадение в качестве ответа его не устраивало. За последнюю неделю Эндрю перестал верить в совпадения. Он нашел два ответа, которые имели хоть какой-то смысл: дядюшка Артур оказался в магазине Маниуорта по той же причине, что привела туда Пеннимана, – купить здоровенного карпа. Или же и Артур вел слежку за Пенниманом – гипотеза, которая не слишком удивила бы Пиккетта.

* * *

Пенниман вернулся домой раньше Эндрю. Он как раз входил в дверь, когда Эндрю припарковался у тротуара. И коробки из полиэтилена в руках у Пеннимана не было. Эндрю сидел в машине, размышлял. Было уже почти четыре, и Эндрю опять за весь день умудрился ничего не сделать, разве что успешно избегал встречи с Розой. Он с утра отправился за морскими раковинами, но вместо раковин насобирал загадки, каждой из которых по-своему было более чем достаточно.

Но человеку свойственно желание так или иначе упорядочивать загадки. У Эндрю же была их бессистемная куча, как раковины, гремящие в сумке, и у него усиливалось подозрение, что в один из дней он сунет руку в сумку, чтобы вытащить одну, и будет укушен. Он должен их рассортировать, увидеть, в каких прячутся крабы, какие воняют мертвечиной, в каких из них можно услышать отдаленный шум океана. Он включил радиоприемник в машине, потом выключил. Никаких разумных извинений для того, чтобы бездарно промотать и остаток дня, у него не было. Он напомнил себе о том, что случилось вчера – начало дня было таким обещающим, а кончился он падением в отчаяние. Ночные посиделки за кухонным столом с сухими завтраками немного помогли ему собраться с мыслями, спасли его. А теперь он убивал время, терял тот малый островок почвы под ногами, что обрел вчера в обществе Розы и Наоми.

Пора было доставать краску. У него в гараже был комбинезон для покрасочных работ. Ему нужно не больше шести минут, чтобы облачиться в него и приступить к работе. У него вдруг возникло желание сообщить о своем порыве Розе, но он подавил его. Пусть она сама наткнется на него за работой. Он будет в шапочке, натянутой на самый нос, орудовать кисточкой и насвистывать. Он повесит скребок в петельку на комбинезоне, в задний карман, где у него лежит шпатель, засунет тряпку. Проезжающие по улице люди будут принимать его за профессионального маляра, они будут останавливаться, интересоваться стоимостью работ, оценивать его труд, радоваться тому, что старые дома в районе обновляются. Неужели он работает по вечерам? Ну, ответит он, сумерки – единственное время, когда можно работать по-настоящему, заход и восход два великих мотиватора человечества. Он был маляром-философом. Кто из греков говорил о таких вещах? Платон вроде бы.

Он поднял кофейную чашку, которую еще утром поставил на пол машины. В чашке остался кофейный осадок, он застыл внутри липкой гущей. Ему вдруг захотелось, чтобы чашка наполнилась, но он не мог рисковать, не мог идти в дом, чтобы заварить новую порцию. И за пивом он тоже не мог сходить. Красить нужно в трезвом виде, и это вызывало у него внутренний протест, потому что малярная работа такая скучная. Иметь какое-нибудь питье – какое угодно – было в какой-то мере самоцелью, времяпрепровождением. Что ж, придется обойтись водой из шланга. Он резко выпрямился на сиденье, поняв вдруг, что прошло еще десять минут. Он опять витал в облаках.

В порыве решимости он вылез из машины, тихонько закрыл дверь, вошел в свой задний двор и сразу же поспешил в гараж. Там на скамье лежала сумка, полная битого стекла. Вид этой сумки привел его в депрессивное состояние, поэтому он бросил ее в стоявший в углу бачок для мусора. К чертовой матери плавление олова. У него нет времени, чтобы так бездарно его тратить. И вообще не имело смысла держаться за старые ошибки. Розу все равно не обмануть, ни на секунду. Единственное, чего он может добиться, так это превратиться в ее глазах в полного идиота, а он больше не мог это допустить. Он надел комбинезон, открыл банку с краской, быстренько размешал ее обломком палки. Несколько минут – и он уже стоял у стены дома, расстилая на тротуаре холстину, чтобы капли краски падали на нее, а не асфальт. И к черту покраску гаража. Дом был игрой поинтереснее.

Он начал убирать пыль с поверхности с помощью кисти из конского волоса, намереваясь очистить порядочную площадь, прежде чем начать красить. Малярные работы – уж с этим-то он справится. Он осмотрел волосяной пучок и остался доволен – четырехдюймовый пучок от «Перди» был хорош – заостренный и чистый. Эндрю обмакнул кисточку в краску, провел пучком о край металлической банки и принялся закрашивать двухфутовую секцию обшивочной доски, аккуратно подхватывая капли и разглаживая неровности. Он отступил на шаг и с удовольствием посмотрел на плоды своих трудов. Ему казалось, что они являются свидетельством чего-то, может быть, того факта, что он не совсем уж бесполезный ублюдок. Он снова обмакнул кисть в краску, но потом замер и прислушался. Он услышал чьи-то голоса, один из них рассерженный.

Он положил кисточку поперек банки и протер руки о тряпку. Голос вроде похожий на голос Розы. Тот, который рассерженный. Он этого не потерпит. Он немедленно положит этому конец. В этом доме не могло быть никого, кто мог бы возражать ей, разве что он сам. Если же ей досаждает Пенниман… Его охватила ярость, и он поспешил к входной двери, чуть не переходя на бег, его пальцы сжались в кулаки. Потом раздался другой голос, и это действительно был голос Пеннимана, но возражал он вовсе не Розе. Женский голос принадлежал миссис Гаммидж, и оба голоса доносились из открытого окна комнаты миссис Гаммидж на цокольном этаже. Она единственная из них занимала комнату в самом низу, и ее жилье представляло собой некую разновидность помещения для прислуги с собственной ванной комнатой и кухонькой. Окно было лишь чуть-чуть приоткрыто.

Эндрю затормозил, потом сдал назад на два шага, развернулся и нагнулся за кисточкой и краской. Взяв и то, и другое, он на цыпочках подошел к приоткрытому окну и остановился около него, а потом очень тихо и как бог на душу положит принялся красить обшивочные доски. Он не взял кисточку из лошадиного волоса, но возвращаться за ней было сейчас не время, а потому просто клал краску на десятилетнюю грязь. Он почти не дышал, прислушиваясь к голосам, которые становились то громче, то тише.

– Я-то думала, что получу гораздо больше, – со слезами в голосе сказала миссис Гаммидж.

После некоторой паузы раздался голос Пеннимана:

– Я тоже не получил больше. Примите это во внимание. Это утомительный, медленный процесс – выжимать их таким образом, дистиллировать, разливать, старить. Это не делается за один день. Да и сами эти рыбы устрашающе редки. Когда Адамс убил их всех по собственной глупости, поскупившись на термостат подороже, ущерб удалось ликвидировать только через шесть месяцев. Если бы не срочная поездка в Сан-Франциско… Да… Слава богу, что у Хан Коя был свой человек в Чайнатауне. Адамс только в прошлом месяце запустил всю систему, а это означает, что излишки у нас появятся через месяц-другой.

– Излишки! Я прошу не об излишках. Я прошу только о малой доле. О маленькой части того, что есть у вас, – ничего больше. Вы можете этим поделиться. Это ведь не наркотик какой-нибудь.

– Но именно так он и действует, – сказал Пенниман тихим, чуть ли не отеческим голосом. Вам не нужно больше того, что я уже дал. А мне, напротив, нужно. Вы же определенно видите это. Не валяйте дурака. Нам осталось потерпеть всего несколько дней. Вы это знаете. Я не могу пожертвовать ни капли. Если мои способности не будут отточенными и сильными, то нам конец. Тогда мы вообще даром заварили эту кашу.

На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Эндрю тем временем продолжал красить деревянный сайдинг, не обращая внимания на тонкости. Наклонив голову, он рассеянно водил кистью и вдоль, и поперек, и ждал продолжения разговора. Он слышал почти беззвучный плач миссис Гаммидж, слышал, как она старается заглушить его, чтобы не услышал кто-нибудь, случайно оказавшийся в коридоре. Эндрю улыбнулся. Они и не подозревали, что враг стоит прямо у них перед окном, облаченный в комбинезон и шапочку. Он одним выстрелом убивал двух зайцев, вот в чем состояла истина.

Наконец разговор продолжился. До него донеслось нечто, напоминающее звон чокающихся бокалов, потом голос Пеннимана, пробормотавшего что-то о чашечках чая. Эндрю не разобрал.

– По капельке за раз, – сказала миссис Гаммидж.

– Почему вам не бросить все это? Это не имеет никакого отношения к персональной вендетте. Мы выше этого.

– Я так не думаю, – сказала она мгновение спустя. – А что насчет книг? Мы выше и этого?

– К черту книги. Какие еще книги?

– Не думайте, что я ничего не вижу. Не думайте, что это не я протираю пыль и пылесосю этот дом. – Голос ее звучал все громче, у нее с секунды на секунду могла начаться истерика.

– Шшшшш! – успокаивал ее Пенниман, оборвав ее жалобы прежде, чем она успела сказать что-либо важное.

Эндрю пребывал в недоумении. Весь этот разговор был сплошное недоумение. А теперь в комнате воцарилось молчание, вызывающее не меньшее недоумение, и во время этого молчания он услышал хлопок задней двери. Это могла быть только Роза, вышедшая из дома. Она увидит, что дверь гаража открыта, и войдет внутрь посмотреть. Она быстро обнаружит крышку от банки с краской и его пиджак, повешенный на верстачные тиски, и тогда выйдет на улицу посмотреть, не обманулись ли ее острые глаза.

Потом он услышал какой-то рвотный звук, будто миссис Гаммидж проглотила жабу, а потом до него донесся через открытое окно невероятно отвратительный рыбный запах, такой тухлый и подавляющий, что Эндрю отшатнулся, отвернул лицо и увидел Розу на тротуаре. Возможно, это он сам напророчил. Без всяких «возможно». Он улыбнулся ей и помахал кисточкой. По крайней мере он не разбивал стеклянные бокалы и не экспериментировал с чашками, наполненными холодным кофе.

Он отошел от окна, прежде чем сказать что-нибудь, понес банку с краской назад – туда, где лежала холстина для подстилки, поставил банку на нее.

– Вот решил воспользоваться солнышком и покрасить чуток.

Роза кивнула, но без особой, как ему показалось, радости. Он отошел на два-три шага, чтобы оглядеть дом, увидел две очень аккуратно закрашенные обшивочные доски на углу, где он начал красить, и какой-то свежий красочный хаос у окна миссис Гаммидж. Этот хаос был удивительно похож на картинку для психологического тестирования. Он махнул кистью в сторону этого убожества, словно в объяснение, пытаясь придумать, что бы такое сказать. Его опять поймали на месте преступления. Утешало хотя бы то, что поймала его Роза, а не Пенниман. Если бы Пенниман обнаружил, что Эндрю подслушивает под окном, дело закончилось бы серьезным скандалом. И Пенниман, безусловно, догадается о случившемся, когда увидит так странно покрашенный кусок стены. Пенниман ничуть не идиот.

– Я поражена, – сказала Роза, и Эндрю вдруг показалось, что она счастлива видеть его выходки, она словно посмотрела на труды мужа в дальней перспективе и пришла к выводу, что любая работа есть хорошая работа, любая покраска – хорошая покраска. – Но какой смысл в таком неряшестве?

– Сильная зернистость дерева. Красное дерево здесь словно расслаивается. Может быть, причина кроется в избыточности дневного солнца. Когда такое случается, приходится соскребать верхний слой, в котором дерево портится. Соскребание – это своего рода адгезивное действие. Признаю, сейчас выглядит не очень, но когда все будет покрашено…

Роза кивнула.

– Почему ты скачешь с места на место? Уж пляши оттуда, откуда начал, а когда все закончишь, никаких огрехов и заметно не будет.

– Ты совершенно права, – сказал Эндрю. – Кажется, я слегка увлекся. Я предвидел эту проблему с деревом и решил попробовать. Не мог противиться желанию. Ты же знаешь, каким я становлюсь, когда нужно решать маленькие проблемы вроде этой.

Роза кивнула.

– А разве сначала не нужно почистить? Чтобы вся эта грязь…

– Пропитка, – сказал Эндрю, ненавидя себя. – Вскоре все будет прекрасно выглядеть, правда?

– Меня вполне устроит, – сказала Роза. – Но почему ты их не почистил? И вообще, уже скоро стемнеет.

Эндрю поднял банку с краской и вернулся к открытому окну, говорил он громко, чтобы оповестить о своем присутствии за окном миссис Гаммидж и Пеннимана, если они все еще в комнате. Его шпионская операция практически подошла к концу. Будь он поумнее, он бы достал прожектор, удлинитель и попытался выровнять это красочное уродство и вычистить обшивку, прежде чем уходить в дом. Роза восхитилась бы его преданностью делу, а Пенниман не вышел бы утром и не нашел ничего подозрительного.

– Принеси мне ужин в тарелке, хорошо?

– Ну, если ты так хочешь, – сказала Роза, направляясь к гаражу. – Только не изматывай себя до упаду.

В этом вся она – Роза всегда волнуется за него. Он окунул кисть в краску, выпрямился и оказался лицом к лицу с Пенниманом, который смотрел на него из окна и хитро улыбался.

– Добрый вечер, – испуганно прохрипел Эндрю.

Пенниман кивнул, похихикивая, потом смеясь, потом заходясь в приступе смеха так, что Эндрю даже стал опасаться – не задохнется ли. И пока Пенниман смеялся, Эндрю не мог подойти к дому ближе ни на фут, и он начал надеяться, что Пенниман и в самом деле задохнется, просто взорвется от смеха, как перенадутый воздушный шарик.

Глава 8

Наши привязанности и верования мудрее нас; лучшее, что в нас есть, лучше, чем мы можем вообразить…

Роберт Льюис Стивенсон. Virginibus Puerisque[64]

Время было позднее – после полуночи. Пенниман не появлялся весь день. Эндрю это точно знал. Что ж, он был готов дать старику еще час, может быть, самому удастся уснуть ненадолго, если получится. Давно пора было заглянуть в комнату Пеннимана, а наступившая ночь подходила для этого ничуть не хуже, чем любая другая. Он нажал кнопки кухонного таймера на батарейках, установил его на шестьдесят минут. Чтобы таймер не звонил слишком громко, сунул его под подушку на диване, потом лег и почти сразу заснул.

Он проснулся, не понимая, где находится, только что он видел сон про свиней, и вдруг что-то зазвенело у него под ухом. Он нащупал таймер под подушкой и вспомнил. Он сел, словно пьяный, принялся протирать слипшиеся глаза. Он чуть не умирал от боли в спине, а суставы не слушались его. Ему вдруг со страшной силой захотелось снова уснуть, навечно остаться на этом диване. Но он не мог себе это позволить. У него была миссия. Но, едва поднявшись, он чуть не упал лицом вниз. Час сна лишь увеличил его усталость. Мозг превратился в песчаный пудинг. Но тут он подумал о предстоящем приключении, и эта мысль пробудила его. Он потянулся, заправил рубашку в брюки и вышел в гостиную.

Теннисный мячик, положенный им у входной двери, там и оставался. Значит, Пенниман пока не вернулся. Он ушел на ночь, что довольно часто случалось с ним в последнее время. Миссис Гаммидж упомянула о том, что говорила с ним перед обедом. Она сказала, что Пенниман большую часть дня провел в своей комнате, а потом отправился к родственнику в Глендейл, где наверняка проведет всю ночь. Но ни Эндрю, ни Роза не видели Пеннимана тем утром, и Эндрю подозревал, что тот ушел рано и так и не возвращался, значит, миссис Гаммидж солгала. Пенниман, похоже, использовал миссис Гаммидж для собственного алиби. С точки зрения Эндрю, человек, который нуждался в алиби, был обычно виновен по уши.

Эндрю и без того не особенно верил миссис Гаммидж, а после подслушанного разговора – тем более. Он не сомневался – эта парочка что-то замышляет, они объединили свои усилия с того дня, как познакомились в его гостинице. В некотором роде он испытал облегчение, думая об этом. В конечном счете миссис Гаммидж… Эндрю пришла в голову мысль, что Пенниман мог бы найти себе и более надежных союзников. Может быть, его союз свидетельствовал о том, что Пеннимана использовали, по сути, для показухи, в качестве фасада. Он всей своей внешностью подтверждал это предположение. Такие вещи Эндрю очень тонко чувствовал. Фальшь он сразу видел.

Он огляделся в поисках еще чего-нибудь, чего-то такого, что может произвести громкий стук. Кочерга бы подошла. Она ненадежно висела у него в кованом металлическом держателе, он взял ее и поставил внаклонку у двери. Теперь, если Пенниман появится, об этом будет знать весь дом. Эндрю придется что-нибудь придумать, но это все же лучше ситуации, в которой Пенниман зайдет незаметно и застанет Эндрю за обыском в снимаемой им комнате.

Он поднялся по скрипучей лестнице, прислушиваясь к храпу, доносящемуся из комнаты тетушки Наоми в мансарде, к звукам из спальни, в которой Роза спала вот уже три часа. Он не мог сдержать улыбки. Было какое-то радостное волнение в скрытных действиях в темном доме после полуночи, ведя сражение с силами зла… или с силами чего-то.

Один из котов тетушки Наоми спустился из мансарды и остановился, глядя на Эндрю и мигая. Потом кот проскочил мимо него, спустился по лестнице на площадку цокольного этажа, где сел и уставился на входную дверь. Еще один кот появился сверху, дойдя до Эндрю, потерся о его ногу, потом сел у двери Пеннимана и тихонько мяукнул. На его «мяу» отозвался кот, который сидел перед дверью на цокольном этаже. Эндрю посетило загадочное чувство, будто коты замыслили что-то и подают друг другу сигнал. Эндрю почему-то был уверен, что они на его стороне, что они опять оберегают его.

Он вдруг почувствовал уверенность в себе и ясность. Нервное возбуждение прогнало сон из его головы. Он мог представить себе интерьер комнаты Пеннимана – стул, бюро, книжный шкаф, кровать в алькове, занавеска, отгораживающая альков. Он сам подбирал и покупал эту мебель. Роза сшила занавеску, а Эндрю повесил ее на деревянную штангу над альковом. Он знал каждый дюйм этой комнаты. Ему явно не потребуется фонарик, который лежал в его кармане. Да он и в кромешной тьме там ни разу не споткнется.

Он вдруг чихнул – неожиданно для себя, без малейших предощущений. Он попытался подавить звук, прижав ладонь ко рту, получился некий «апч», сопровождаемый плевком в ладонь. Он сжал пальцами ноздри в предвидении второго чиха и замер на темной лестнице, прислушался еще раз. Сердце его колотилось. Никаких звуков движения он не услышал. Храп, ничем не потревоженный, так и продолжал доноситься сверху, и в неподвижном, закупоренном воздухе лестничной клетки висел лишь намек на кошачий запах. Это каким-то образом утешало и больше не имело власти вызывать у него отвращение или бешенство.

Впрочем, мысль о доме, битком набитом котами, по-прежнему не вызывала у него энтузиазма. Его решимость разобраться с котами немного ослабла, но у него еще оставались счеты, которые он должен был свести. Он должен быть хозяином в собственном доме. По одной проблеме за раз, подумал он, вот как нужно делать дела. Сначала Пенниман, потом уж коты. Он не совершит ошибку, взваливая на себя непосильные задачи. Он прошел на цыпочках мимо кота, нагнулся, чтобы погладить его, опять испытал чувство вины за то, что тайно замышлял против них гадости. Он остановился у двери Пеннимана, прислушался в последний раз. Потом взял себя в руки и, медленно открыв дверь, шагнул в темноту комнаты.

Здесь стоял запах книг, розовой и туалетной воды. Восьмиугольное вращающееся зеркало стояло на бюро, отражая лунный свет, проникавший в комнату. На бюро в идеальном порядке лежали всевозможные туалетные принадлежности: расчески из черепахового панциря, кисточки, ножницы для подравнивания усов, пузырьки с тоником для волос и лосьоном для кожи, пилочка для ногтей и еще одно зеркало – явно для того, чтобы восхищаться собственным затылком. Набор верительных грамот выглядел впечатляюще, но больше Пенниману нечем было похвастаться. Растрепать ему волосы, и он превратится в печальное пугало.

Эндрю вдруг пришло в голову, что хорошо было бы выбросить всю эту дрянь в окно и увидеть, как предметы гордости Пеннимана разбиваются о камень тротуара внизу. Гордыня – путь к надменности. Так оно и есть на самом деле. Наверняка о Пеннимане можно было сказать одно: надменность переполняла его. И Эндрю – что? – презирал это качество. Он снова улыбнулся. Вот что постоянно сбивало его с толку – он гордился своей скромностью. Вот он – главный аргумент. Его не обойдешь.

Он поймал себя на том, что разглядывает расческу, при этом неторопливо размышляя над вопросами философскими. Он потряс головой, чтобы снова прочистить ее. На это все не было времени. Кочерга в любой момент может с лязгом упасть на пол, и тогда миссия Эндрю закончится плохо. А если вдруг Роза проснется, выйдет в коридор и обнаружит, что он тут шурует в комнате Пеннимана? Что, если она спустится на цокольный этаж раньше него и найдет кочергу на полу? Кто тогда окажется в дураках? Он или Пенниман? Он заранее знал ответ. А еще он знал, что Роза не из тех, кто будет тихонько лежать в кровати и трястись от страха, заслышав посторонние шумы. Она наверняка наденет халат и выйдет посмотреть, что происходит. Он вдруг задался вопросом: а что он вообще здесь делает, что ему нужно в комнате Пеннимана?

В основе всего тут лежало дело с рыбным тоником. Если хорошенько подумать, то это и был другой запах, смешавшийся с запахами тоника для волос, туалетной воды и старого дома в целом. И было еще что-то – слабый запах чего-то приятного и химического. Чего? Возможно, одеколона. Женского.

Его глаза привыкли к темноте, но слабого лунного света было маловато, чтобы он смог провернуть задуманное. Он вытащил из кармана фонарик-авторучку, включил его, посветил в одну сторону, в другую. В комнате наблюдалось изобилие ящиков – пять ящиков в бюро, два в столе, шесть во встроенном шкафчике под кроватью. Ему бы хотелось просмотреть содержимое всех, но это было бы глупо. Что, если Роза проснется и спустится на этот этаж из одного только доброго чувства к нему – чтобы разбудить его на диване и убедить лечь в постель? Ему нужно поторапливаться.

Вот оно – словно оставленное специально для него. На маленьком столике красного дерева у изголовья кровати в алькове стояла наполовину заполненная бутылочка, открытая, рядом с ней стояла стеклянная пиала. Странно, что Пенниман оставил бутылочку открытой, но еще более странно, что он вообще оставил ее вот так, правда, возможно, его чрезмерные заблуждения и уверенность в себе не позволяли ему даже представить, что кто-то будет так вот орудовать в его комнате. Эндрю достал из кармана пиджака серебряную фляжечку, открутил крышку, наклонил над горлышком бутылку с рыбьим эликсиром и перелил к себе с четверть дюйма, не больше половины унции – достаточно, чтобы в лаборатории определили составляющие.

Он поставил бутылку, закрутил на ней крышку. Его разрывало между желанием проверить содержимое ящиков и убраться поскорей отсюда к чертовой матери. Что он может здесь найти? Да что угодно – таким был ответ. Шансы на то, что он найдет у Пеннимана что-то, свидетельствующее о его преступной деятельности, были невелики – вряд ли в его комнате можно было найти что-нибудь разоблачительное – письмо, фотографию, рецепт приготовления яда из рыбы-собаки. Впрочем, искушение поискать было сильно, но страх – еще сильнее. Он вернется сюда, когда будет безопаснее и у него будет больше времени. Он возьмет с собой Пиккетта и сделает все в лучшем виде: один из них будет перебирать вещички Пеннимана, а другой – сторожить.

Он еще раз пробежал лучом фонарика по комнате, но тоненького луча явно не хватало, чтобы обнаружить что-то важное. Самую малость правдивой информации – а большего он и не просил. Эликсир – это хорошо и по делу, но что он может раскрыть? Что его изготовили из карпа? Он и без того уже знал это или, по меньшей мере, подозревал.

Он занялся занавеской, закрывавшей кровать, ухватил ее немного ниже деревянных колец и резко сдвинул в сторону.

В кровати он увидел спящую миссис Гаммидж.

Эндрю вскрикнул хриплым беззвучным криком, словно во сне. Он частично засунул кулак себе в рот и отпрянул к столу, парализованный страхом, от которого встрепенулось его сердце. Его рука разжалась, и фонарик-авторучка упал на пол, моргнул при ударе и погас, а Эндрю опустился на четвереньки и пополз за ним. Фонарик закатился под стул, и Эндрю пошарил рукой под стулом, оглянулся через плечо, будучи уверен, что миссис Гаммидж мертва. Ему было страшно поворачиваться к ней спиной.

Он развернулся и встал, забыв про фонарик, двинулся к двери широкими беззвучными шагами, дыша через сжатые зубы. Он помедлил мгновение. Если она мертва, то он должен действовать… Он заставил себя приглядеться к ней – она лежала в тени алькова, бездвижная и страшная, словно кукла-старуха. Но дышала. И даже слегка шевельнулась.

Его вдруг словно осенило: это была вовсе не миссис Гаммидж, а Пенниман в маске миссис Гаммидж, и эта мысль привела его в движение. Его рука, словно камень из пращи, вылетела к дверной ручке. Это какое-то безумие, сказал он себе, резко закрыв за собой дверь и шагнув в коридор. Он чуть не головой вперед полетел вниз по лестнице мимо замершего в ожидании кота. Через считаные секунды он был уже на кухне, а из нее перебрался в бар. Трясущейся рукой он налил себе виски, а потом по причинам, которые сам не мог определить, вышел на улицу в ночной воздух. Он обогнул дом, вышел на задний двор и направился в гараж. Там он поставил бокал с виски на скамью, а потом ухватился за ее спинку. Дышал он, как паровой двигатель.

Он простоял так несколько минут, не отваживаясь включить свет. Все старые ночные страхи его детства мигом вернулись к нему. Лицо миссис Гаммидж в обрамлении кудряшек было ужасающим. Она чуть не парализовала его. Дрожь пробрала Эндрю, он поднял бокал и выпил виски, прислушался – нет ли звуков погони. Он мог вообразить себе, как миссис Гаммидж, словно привидение, словно леди Макбет, плывет к нему по ночному воздуху с окровавленными руками и омерзительной неживой улыбкой на лице. Его снова пробрала дрожь, и он молча обругал себя за то, что не припрятал в гараже бутылочку виски. Еще несколько минут – и его дыхание выровнялось. В гараже было холодно. Бетонный пол леденил его подошвы через носки. Звуков погони он не слышал, свет в доме не зажегся, не щелкнула задвижка на задней двери. Он вдруг понял, что больше всего хочет в эту минуту лечь в кровать. Компания Розы, даже если она спала, стоила для него сейчас дороже любого богатства.

* * *

На следующий день, когда Пенниман вернулся, Эндрю сидел в мягком кресле в библиотеке. Эндрю обрадовался, увидев его. День уже клонился к вечеру, и почту уже засунули в дверную щелку полчаса назад, послание уже ждало адресата.

Хорошо, что конверт в пути помяли, он несомненно прошел через почтовое отделение в центре города, и его явно день или два использовали как подложку под кофейную чашку, а потом перед самой доставкой сильно истоптали. Он превратился в счастливую благодать морщинок и грязного скотча, неопознаваемых пятен и полуграмотных детских каракулей.

Большую часть дня Эндрю избегал миссис Гаммидж, но она занималась своими делами, словно даже не догадывалась, что Эндрю застал ее спящей в кровати Пеннимана. Напротив, она вроде пребывала в странно хорошем настроении, а один раз даже подмигнула ему на ужасающе двусмысленный манер. Обвинять ее в том, что она спала в чужой комнате, у Эндрю не было никаких оснований, но в ясном свете дня он начал генерировать теории, которые объяснили бы ему происходящее. Вполне вероятным казалось, что Пенниман и миссис Гаммидж были неплохо знакомы, если не больше, и держали свое знакомство в тайне. Свои подозрения он никак не мог использовать, разве что пережевывать их, и именно этим он и был занят, когда появился Пенниман, вошел в дверь чуть ли не сразу же за почтальоном.

Пенниман нес свой пиджак, набросив его на руку. Выглядел он особенно довольным собой, казался чуть ли не помолодевшим и бесшабашным, словно только что выпил полбутылки вина, и весь мир для него окрасился в розовые тона. Такой его вид при обычных обстоятельствах вызвал бы у Эндрю раздражение, но с учетом всего – прибытия анонимного письма и вообще… Эндрю поднял на него взгляд, подмигнул и сообщил Пенниману, что сегодня тот выглядит на удивление хорошо, причем тоном, подразумевавшим, что в остальные дни Пенниман выглядел жалким и измотанным. После чего принялся насвистывать простенькую мелодию из «Пароходика Вилли»[65] и делать вид, будто читает книгу, тогда как на самом деле он наблюдал за Пенниманом, перебиравшим почту, и посылал ему сигналы открыть помятый конверт, запечатанный скотчем, здесь и сейчас, а не уносить его в свою комнату.

Пенниман взял конверт в руку, повертел, потом отбросил в сторону на расстояние вытянутой руки и наклонил голову, размышляя, что это такое он получил, со смутным, как показалось Эндрю, отвращением, словно поначалу он думал, что в конверте стебелек, а обнаружил там хитроумно закамуфлированное насекомое. Он посмотрел на Эндрю, но тот с невинным видом полностью погрузился в свою книгу с карандашом в руке для пометок. Пенниман достал перочинный нож и вскрыл конверт, опасливо держа его большим и указательным пальцами. Он заглянул внутрь, извлек оттуда сложенное послание, раскрыл его. Эндрю смотрел на Пеннимана над книгой, видел, как пробегают глаза Пеннимана по строке туда-сюда. Он с недоуменным видом прочитал послание раз, потом другой. Поморгал, прочтя еще раз, губы его двигались, словно он сосредотачивался изо всех сил, пытался расшифровать, найти смысл в бессмыслице.

– Что-то не так? – с невинным видом спросил Эндрю, усевшись попрямее, словно в готовности прийти Пенниману на помощь.

– Что? – переспросил Пенниман. – Нет.

– Надеюсь, не какие-то плохие новости?

– Ничуть. Нет-нет, ничего подобного.

Эндрю пожал плечами, словно давая понять, что это не его дело, пока Пенниман не решит иначе.

– Мне показалось, вы побледнели на секунду. Вам нездоровится? Посидите минутку спокойно.

Лицо Пеннимана словно напряглось, превратилось в некое подобие черепа, он посмотрел на Эндрю с приоткрытым ртом, полным подавляемой ярости, и волна холодного страха окатила Эндрю, несколько мгновений он жалел, что вообще отправил эту записку. Но через секунду-другую Пенниман немного расслабился, взял себя в руки.

– Я чувствую себя прекрасно, спасибо. И желания садиться у меня нет. Да и содержание этого письма, как мне кажется, не имеет к вам никакого отношения.

С этими словами он напоследок смерил послание взглядом, сложил его – на этот раз аккуратно – и сунул в конверт. Потом он вдруг снова посмотрел на Эндрю, выражение его лица опять изменилось. Он, казалось, анализирует случившееся, смотрит на послание и Эндрю, возможно, в новом свете.

Эндрю изобразил на лице выражение полного безразличия, пожал плечами и сказал:

– Извините. Не мое это дело. Вы правы. Не хотел вмешиваться. Мне показалось, будто на секунду с вами что-то произошло и… В общем вот…

Он отмахнулся от этого инцидента, пытаясь создать впечатление, что забудет об этом, да уже забыл, что он определенно не будет более смущать Пеннимана.

– Кстати, сегодня приходили из телефонной компании, поставили вам телефон. Я подумал, что давно уже пора. Все расходы за счет заведения, кроме междугородных звонков.

Пенниман был вынужден поблагодарить его, хотя это и потребовало от него мучительных усилий. Потом он повернулся к лестнице, стукнул пару раз тростью по ковру, словно обращаясь к духу решительности, с которым вошел в дом с улицы, и пошел прочь, что-то мурлыча себе под нос и отряхивая рукав.

Он остановился на первой ступеньке, посмотрел вниз, потом чуть согнулся, опираясь на трость. Эндрю смотрел, кусая губу и подавляя желание рассмеяться. Пенниман нагнулся, чтобы подобрать десятицентовик, который, казалось, просто лежал там на нижней ступеньке.

Монетка никак не хотела отрываться от ступени. Пенниман погрозил ей пальцем, потом прихлопнул своей тростью. Эндрю подался вперед на стуле с готовым вопросом.

– Трудности с монеткой? – спросил он, приподняв одну бровь, словно зачарованный выходками Пеннимана. Поведение старика говорило о многом и в первую очередь о том, что Эндрю добился своей цели. Это была полная победа Эндрю, без всяких сомнений на сей счет – пригвожденная к полу монетка была вишенкой на торте анонимного письма. Пенниман превратился в живую развалину: только что он был существом безукоризненного достоинства, распространяющим вокруг запах масла для волос, с выставляемой напоказ тростью, а через мгновение – сутулый, старый, насквозь фальшивый жулик, пытающийся отодрать от пола поддельный десятицентовик.

Пенниман резко выпрямился, но не стал поворачиваться. Он задумчиво смотрел на верх лестничного пролета прямо перед собой. Эндрю не мог заставить себя говорить со спиной. Он не сможет говорить, если Пенниман не смотрит на него. А-а, ладно. При данных обстоятельствах молчание скажет больше слов. Он смотрел, как Пенниман поднимается по лестнице. Он провожал взглядом Пеннимана, который снова принялся бубнить что-то себе под нос. В этих звуках слышалось что-то нехорошее, словно Пенниман выбубнивал Эндрю из жизни. Эндрю резко поднялся и направился на кухню, достал там молоток-гвоздодер из ящика и пошел на лестницу вытаскивать монетку. Он с неохотой забивал гвоздь в лестницу – не хотелось ему портить дерево, но решил, что ковровая дорожка без проблем скроет этот дефект. Он вытащил монетку, сунул ее в карман, а потом потянул коврик, чтобы прикрыть след гвоздя. И след тут же исчез – все было шито-крыто.

* * *

Кафе, наконец, было почти готово. Эндрю казалось, что одно только изобилие кухонной утвари дает им немалые шансы на успех – все то, что тетушка Наоми оплатила шестью неделями ранее и что было доставлено и монтировалось только теперь. Он сидел в баре и снимал многолетние слои пыли со старых солонок и перечниц, одновременно делал пометки в своем блокноте, пока трое парней в джинсах и мятых футболках устанавливали плиту от «Вольфа». Плита была громадной – шесть широких горелок, сковородка размером с футбольное поле и две духовки, каждая из которых могла вместить индейку на День благодарения. Рядом уже стояла огромная подогревательная плита и шкаф с разделочной доской. Эндрю сам сконструировал доску и тихо гордился своей работой. Она была настолько большой, насколько позволяло относительно скромное пространство, на ней были выемки под две миски из нержавеющей стали, чтобы шеф мог кидать в них всякую нарезку, а потом поднимать миски из выемок и вываливать кусочки на сковороды, стоящие на плите.

Эндрю пребывал в нетерпении – так хотелось поскорее запустить все это в работу. Невозможно было представить, чтобы все новое оборудование производило пищевую продукцию не высшей пробы. Друг Пиккетта сделал мебель и барную стойку, фактически все работы по дереву были выполнены им под личным наблюдением Эндрю, и плоды его трудов выглядели великолепно. Эндрю купил у импортера модной английской мебели с полдюжины раздвижных столов по девяносто долларов за штуку, а еще в комиссионных магазинах в центре Лонг-Бича нашел три дюжины стульев из дуба. За каждый он платил от десяти до пятнадцати долларов, и в конечном счете все стулья были разные, но друг Пиккетта привел их в порядок – переклеил заново стыки, перебрал спинки, нарастил короткие ножки.

Эндрю был в восторге от сумбура старинной мебели, а потому решил продолжить эту тему. Он покупал вразнобой столовые приборы, чашки, блюдца, старинные изделия из фарфора и колечки для салфеток. В продаже было множество старых скатертей середины пятидесятых с рисунками в виде синих цветов и всевозможных прямоугольных узоров. Еще он покупал парные наборы солонок-перечниц в виде смешных уточек, собак с покачивающимися головами, цветных клоунов на бесшабашных поросятах.

Каждый стол будет ералашем форм и расцветок, вызывающим ассоциации с карнавалом, калейдоскопом, деревянной коробочкой, полной камушков, кухней и кладовкой в доме мистера Барсука[66]. Кафе будет уютным местечком с веселым огоньком в камине зимой и распахнутыми створчатыми окнами летом. Здесь не будет ни двух одинаковых вилок, ни двух одинаковых бокалов для вина, а серьезные, мрачные бизнесмены, ведущие разговоры о пополнении запасов, доводке до ума договоров и инфраструктурном влиянии, будут вдруг обнаруживать, что солят картошку у себя в тарелке из хобота слоника. Он видел в этом эксперименте дух Рёскина и Морриса[67]. Клиенты уйдут не только довольные едой, они получат здесь и другие впечатления, которые даже не смогут толком описать. Они будут удовлетворены и озадачены одновременно – вот что с ними случится, к тому же они станут состоятельнее.

Он этим утром заказал эспрессо-машину. Прежний Эндрю растранжирил бы бóльшую часть денег тетушки Наоми на всякие мелочи, а потом стал бы судорожно искать деньги на эспрессо-машину. Но ту страницу он перевернул ночью, когда у них состоялось дружеское обсуждение достоинств «Чириос». Теперь он усердно работал над развитием в себе навыка практичности, над тем, чтобы стать человеком, который все дела доводит до конца. И покраска дома была свидетельством произошедших в нем перемен. Последние два дня после победы над Пенниманом, одержанной с помощью анонимного письма и десятицентовика, прибитого к ступеньке, он делал вид, что занятия Пеннимана его ничуть не волнуют. У него было искушение подслушивать разговоры Пеннимана, но он отказался от этой затеи. Потому что именно таких действий ожидал от него Пенниман. Эндрю решил дождаться возвращения Пиккетта, чтобы вдвоем провести военный совет. А после этого – кто может знать?

Он размышлял и над рекламными мероприятиями, например, думал изготовить два огромных шефских колпака, один для себя и один для Пиккетта. Можно еще подумать, как их надуть, скажем, гелием, чтобы у них как бы облако висело над головами, когда они орудуют на кухне взбивалками и лопаточками. Было бы неплохо разместить такую фотографию в «Геральд». Дать знать миру, что тут работает не какое-то захудалое кафе, в котором заправляют захудалые шефы.

Захудалость дешево стоит, захудалости у всех хоть пруд пруди. А здесь вам предлагается нечто такое, чего вы не ожидали увидеть, с чем даже не предполагали столкнуться. А что? Определенно нечто приятное, нечто привлекательное и совершенно непохожее на томительное единообразие прозаичного мира. Он попросит Розу сшить колпаки. Она поймет, как это важно. На самом деле это вещи вполне практичные. Реклама не помешает. Колпаки, конечно, не должны делаться из тонкого винила, из какого делают надувные пляжные мячики, и швы должны быть надежно склеены. Сделать такие вещи для Розы – раз плюнуть, пары часов хватит. Эндрю набросал форму колпака в своем блокнотике, потом перевернул страничку и набросал другой колпак – побольше размером. Еще он нарисовал карикатуру на Пиккетта с нелепыми усами и сказочной надутой шляпой на голове, напоминающей ванильное мороженое в вафельном рожке с двумя шариками наверху, поставленное ему на голову острым концом. Просто большой поварской колпак не имел никакого смысла. Он должен был быть громадным, таким, чтобы у человека, который его увидел, широко распахнулись глаза. А это была непростая задача в последние дни странностей, когда люди в шлемах и необычных рубашках искали разгадку тайн на затянутом туманом берегу.

Слава богу, рабочие уже заканчивали. Эндрю ненавидел, когда посторонние шатались по его кафе, они оскорбляли его дом своими ругательствами, громким смехом и свистом из двери, адресованным женщинам, проезжающим по хайвею в квартале от них. Когда пикап рабочих наконец уехал под рев мотора, Эндрю взял тряпку и бутылку очистителя с пульверизатором и принялся протирать нержавеющую сталь и все остальное. Вот тогда-то и появился Кен-или-Эд. За ним шел еще один человек с папкой-планшетом.

– Кен, – сказал Эндрю, вставая.

– Вообще-то я – Эд. Слушайте. Перейду сразу к делу… – В этот момент, однако, фыркнул человек с планшетом, и Эд посмотрел на него, потеряв нить разговора. На стойке бара стояли солонка и перечница – два крохотных керамических торнадо, они переплелись друг с другом и висели на керамических перилах. Оба они подмигивали, а их руки походили на ласты, они обнимали друг друга за плечи. Из двух свободных рук одна держала пучок пшеницы, а другая – плакатик с надписью «Я побывал в Канзасе». Эндрю пытался вытащить из них пробки, но ничего из этого не получилось.

Человек с планшетом демонстративно подмигнул Эду и полез в карман своей рубашки, вытащил оттуда шариковую ручку и записал что-то в планшете.

Эндрю смерил обоих прищуренным взглядом, не понимая, какого черта им нужно. Их приход вовсе не был похож на официальный визит.

– Так вы чего хотели – я так и не понял?

Его сосед сложил руки на груди, он, видимо, чувствовал себя неловко.

– Да вот до кое-кого из нас дошли слухи, что вы открываете здесь кафетерий, и…

– Кафетерий?

– Именно. Вряд ли вы будете это отрицать, верно я говорю? – Он повел рукой, показывая на новое только-только смонтированное оборудование. – Эта идея с гостиницей в сравнении с кафетерием была еще туда-сюда, верно? Она бы не разрушила район. А вот кафетерий его точно погубит…

– Кафетерий? – переспросил Эндрю. – Вы хотите сказать кафетерий типа «У Клифтона»[68] или что-то такое – горячая индейка, мясной пирог, ростбиф с подливкой? Картофельное пюре? Самообслуживание – люди сами накладывают себе ложкой огромные порции?

Эндрю посмотрел на него с недоумением, словно никак не мог поверить, что разговор идет о его кафетерии. Второй из посетителей отошел в сторону и писал что-то в своем планшете.

Эд отмел все эти вопросы, как не имеющие отношения к делу.

– Меня не интересует картофельное пюре. Вы меня слышите? Богом клянусь – мы этого не допустим. Вот, что я вам говорю. Картофельное или некартофельное пюре. Мы не хотим, чтобы район превратился в ресторан быстрого питания! Это противозаконно. Это Джек Дилтон из комиссии по планированию, он мой личный друг.

– В то, что он ваш друг, я легко могу поверить, – сказал Эндрю. – Даже самые ничтожные из нас имеют право на друзей. Так или иначе, у меня есть официальная лицензия. Вопрос об открытии кафетерия был давным-давно улажен. Вы немного опоздали. И вообще – кого вы представляете? Вчера вечером вы тут бегали полуголый по улице. Это было оскорбление для моей жены и миссис Гаммидж. В следующий раз наденьте хоть что-нибудь. – Джек Дилтон в предчувствии скандала вернулся на прежнее место. Эндрю кивнул ему и вежливо улыбнулся. – Рад познакомиться, мистер Дилман.

– Дилтон, – поправил его человек. – Я бы хотел увидеть копию разрешения, если не возражаете.

– Возражаю, – сказал Эндрю. – Вы больше не должны оставаться здесь ни минуты. У вас есть ордер? Нет у вас ордера. У вас не может быть ордера, потому что мелким чиновникам из плановой комиссии ордеров не выдают. Зачем вы сюда пришли, я и представить себе не могу, но я склонен считать, что это имеет отношение к воровству или какому-нибудь мошенничеству. Кто-то систематически ворует книги из моей библиотеки и позволяет опоссумам захаживать в мансардные комнаты. Что вы вчера делали на улице, Кен?

– Меня зовут Эд. Эд Фицпатрик. Мистер Фицпатрик. Вы сумасшедший. Я закрою ваше заведение. Здесь нет парковки и в этом районе запрещена коммерческая деятельность.

Лицо Эндрю удивленно вытянулось. Он неожиданно энергично пожал ему руку, потом так же неожиданно ее отпустил.

– Вы – тот самый Эдди Фицпатрик, который играл за «Ловкачей» один сезон? Старик Вафля Фицпатрик?

В этот момент дверь в кухню распахнулась и вошла Роза с бокалом лимонада в руке.

– Ой, не хотела вам мешать, – сказала она.

Эдди подошел к ней, взял лимонад.

– Роза, это Эдди Фицпатрик из «Ловкачей» – помнишь? Подменял Уолли Муна в тот вечер в Колизеуме. За одну подачу из первой базы прошел восьмерых бэттеров. Наверняка помнишь. В тот вечер еще торговец хот-догами упал с лестницы и сломал ногу. Кто бы мог подумать? По другую сторону улицы… – Он улыбнулся Джеку Дилтону. – Вы бейсбольный болельщик, мистер Дилман?

Роза смерила Эндрю недовольным взглядом, взглядом «прекрати нести эту чушь» и начала что-то говорить соседу. Но Кен-или-Эд сразу же оборвал ее, его лицо побагровело.

– Ваш муж идиот, – сказал он, глядя мимо нее на Эндрю. – Более того, он грязный тип с нездоровым любопытством. Вот что я думаю. Вот почему он той ночью сидел на этом чертовом дереве и заглядывал в чужие окна. Богом клянусь, моя жена прошлой ночью тоже слышала шум и…

Эндрю сбросил с себя пиджак, швырнул его на стойку бара, случайно сбив при этом один из торнадо, который упал на жесткий пол и разбился. Взбешенный еще сильнее из-за разбитой солонки, Эндрю толкнул Кена-или-Эда, развернув его на пол-оборота.

– Мне плевать, кто вы, – прокричал он, размахивая перед лицом Эда кулаком. – Можете называть меня идиотом, можете называть меня грязным типом с нездоровым любопытством! Но я…

Кен-или-Эд чуть пригнулся, прикрыл лицо двумя кулаками в стиле боксеров начала века.

– Ну-ка, – сказал он. – Давай-ка попробуй!

– И пробовать тут нечего! – прикрикнула Роза, становясь между ними. – Выметайтесь из моего дома, оба выметайтесь – вы и ваш дружок.

– Так-так… – Эндрю попытался отодвинуть Розу в сторону. Это была мужская работа. Сейчас он пустит юшку этому дураку. Один хороший удар…

– И ты тоже заткнись. Вы оба дураки. Убирайтесь отсюда. А ты, Эндрю сядь, а то и в самом деле превратишься в идиота, каким он тебя называет. Дверь там, мистер Фицпатрик.

Дилтон уже ретировался к двери и теперь измерял ее карманной рулеткой. Вдруг за его спиной появился мистер Пенниман. Он образовался, казалось, прямиком из воздуха. Подгоняемый тростью Пеннимана, Дилтон запрыгнул назад в комнату и развернулся, чтобы выразить протест. Мысль о появлении Пеннимана еще сильнее разозлила Эндрю, у которого теперь для бешенства было столько поводов, что он даже слова произнести не мог.

– Похоже, у вас проблемы? – неторопливо проговорил Пенниман, произнося слова голосом, который звучал так, будто исходил из машины. Мгновенно в комнате воцарилась тишина, и, глядя на Пеннимана, Кен-или-Эд моргнул словно в недоумении: почему вдруг появление этого человека повергло их в молчание.

Пенниман оперся на трость и улыбнулся.

– Вы из комиссии по планированию, – сказал он, адресуясь к Дилтону.

– Именно. Весь этот бизнес вне закона, если я не ошибаюсь. Ширина двери недостаточна, нет потолочных противопожарных спринклеров, даже системы дымоизвещения нет. Позорище.

– Поберегите свою терминологию, сэр. Я представитель этой замечательной семьи и могу вас заверить, что все здесь происходящее абсолютно законно и честно. Насколько мне известно, они несколько месяцев назад получили разрешение и у них достаточно хорошие отношения с Организационным комитетом побережья и Торговой палатой.

Эндрю начал возражать. С какой это стати Пенниман его представляет? Да он бы в жизни не сделал Пеннимана своим представителем.

– Мы можем… – начал было он, но Роза многозначительно наступила ему на ногу, и он заткнулся.

Дилтон уставился на Пеннимана, а Кен-или-Эд смотрел на Дилтона.

– Идем, – сказал Дилтон, возвращая ручку в карман. – Это бессмысленно.

– Мы еще вернемся! – прокричал Кен-или-Эд через плечо, но его угроза мало что значила, и Эндрю крикнул: «Ха!», чтобы знал. Он чуть ли не счастье ощутил, видя, что рубашка на Кене-или-Эде выбилась из брюк во время потасовки, а остатки волос превратились в какое-то подобие сказочной изгороди.

– И рубашку подоткни! – прокричал в дверь Эндрю, но Роза оттащила его от выхода. У него победно кружилась голова, но тут он вспомнил про Пеннимана с его доброжелательной улыбкой.

– Я посмотрю, что смогу сделать, – сказал Пенниман Розе.

Эндрю схватил свой пиджак, надел его.

– Не стоит себя утруждать, – буркнул он. – Тут нет предмета для беспокойства.

Роза опять строго посмотрела на Эндрю.

– Спасибо, – поблагодарила она Пеннимана.

Эндрю начал было снова возражать, но Пенниман очень галантно поцеловал руку Розы и двинулся к двери, а Эндрю при виде этого рукоцелования онемел еще до того, как начал произносить слова, которые в данной обстановке были совсем ни к чему: чем больше он говорил, тем хуже становилась ситуация. Эндрю предпочел бы просто шарахнуть Пеннимана по затылку, но в повадках старика чувствовалось что-то такое, что не позволяло к нему прикоснуться. А может быть, это что-то и пугало Эндрю. Последнюю мысль он сразу же выкинул из головы и нагнулся, чтобы собрать осколки торнадо. А перед тем как Пенниман исчез за дверью, Эндрю услышал его бормотание: «расстроен» и «ничего, успокоится». С этими словами Пенниман исчез, не оставив Эндрю ни малейшего шанса убить его.

Эндрю стоял, уставившись на тыльные стороны своих ладоней, лежащих на барной стойке. Потом он спокойно и неторопливо взял целый торнадо и с силой швырнул в стену. Перечница взорвалась черной крошкой, а плакатик «Я побывал в Канзасе» откололся и закружился на барной стойке, как карусель. Роза уставилась на Эндрю, а он, не поднимая головы, шарахнул по полому керамическому плакатику кулаком, окончательно его уничтожив. Он почувствовал, как осколки вонзились в его кожу, и порадовался этому. Это должно было кое-что продемонстрировать Розе. Что именно, он сказать не мог, а если и мог, то не в полной мере. Для полноты картины он ударил кулаком по одной из деревянных панелей барной стойки с большей силой, чем намеревался. Он поморщился, но так, чтобы Роза не увидела, как кровь из пореза брызнула ему на брюки. Роза молча вышла в ту же дверь, через которую пришла. Эндрю проводил ее взглядом, энергия бешенства покидала его. Он сжал кровоточащую руку другой выше пореза, пошевелил пальцами, проверяя, не сломал ли он их в ярости. Он надеялся, что сломал. Заслужил. Но если сломал, то ему придется следующие шесть недель жить с этим ежедневным напоминанием о своей глупости, а вот этого он не заслужил. Это уже чересчур.

Он вдруг весь обмяк. Вся его ярость вытекла из него, как вода из треснутого кувшина. Ему захотелось броситься за Розой, объяснить свои мотивы. Сделать это было легко. Ведь руку ей целовал Пенниман, а не кто-то другой. Он не мог этого допустить. Это была никакая не галантность, а… извращение. Пенниман смеялся над ними обоими. Смех Эндрю еще мог вынести, он был для этого достаточно силен, но не мог позволить, чтобы скользкий старый кривляка подкатывал таким образом к Розе. Он чуть ли не снова шарахнул кулаком по стойке, но часть пара уже вышла из него. Он был опустошен, выпотрошен. Эндрю опустился на стул и уставился на дверь, ведущую из дома на улицу; все мысли вдруг куда-то выветрились.

* * *

За обедом в тот вечер Роза ни слова не сказала о дневных передрягах. Напротив, она была весела и открыла бутылку испанского шампанского, чему Эндрю крайне обрадовался. Он ждал повода поднять эту тему в разговоре, словно случайно, чтобы перейти к объяснениям. Но, с другой стороны, он знал, что ничего не должен объяснять. Он должен извиняться. Разница между этими двумя понятиями была огромная. Объясняться он был готов, а вот извиняться – увольте.

И вот Роза налила ему уже третий бокал шампанского. Пеннимана не было; миссис Гаммидж была наверху, ела с тетушкой Наоми. Эндрю с Розой ели вдвоем. Такой вид ярости, когда с холодной решимостью крушишь все, что попадается под руку, был совершенно неприемлем для Розы. Она в этом не участвовала. Она не могла это понять, как не мог обитатель тропиков понять, что такое лед, сколько бы ему ни объясняли. Но Эндрю снова и снова донимала потребность объясниться.

Если бы она не была так чертовски обходительна, со своим шампанским и все такое. Она, совершенно очевидно, «забыла обо всем этом», чтобы облегчить ему жизнь. И делала это от души. В ее поведении не было ничего напускного. Просто она, слава богу, была добрым человеком во всех отношениях, но Эндрю от ее доброты чувствовал себя тем хуже.

Потом ему вдруг пришло в голову, что она просто воспользовалась советом Пеннимана – дает ему время успокоиться. Одна эта мысль вызывала у него неприязнь. Одна только мысль о Пеннимане привела его в неистовство. Шампанское вдруг вызвало у него отвращение. То приятное чувство пропорциональности, которое оно давало ему поначалу, исчезло, осталась только тупая боль в голове.

Все менялось так быстро. Дни проносились мимо, а он тем временем слепо спешил к пункту назначения, координат которого не знал никто на земле. И ему казалось, что он никогда туда не доберется. Более половины его жизни уже прошло, а он будто бы так ничуть и не приблизился ни к одной из своих смутных целей. Да что говорить, он был ближе к ним, к этим целям, когда ему стукнуло восемнадцать и надежды и уверенность в себе переполняли его. Что там сказала тетушка Наоми? Мир больше не у тебя в кармане. Что ж, нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к этому.

Он помнил, что совсем недавно был человеком уравновешенным, как и все вокруг, даже в большей степени, чем все. Смешливый Эндрю – вот каким он был. А теперь любая мелочь могла выбить его из колеи. Дурные утра, когда он был не в себе, приходили все чаще, вытесняли другие утра, полные веселого свиста. Дальше будет хуже? Будет ли Роза терпеть его? Почему он не может перенять хоть немного галантности и уверенности в себе Пеннимана?

Шампанское было выпито. Он не мог предложить откупорить еще бутылочку, это было бы слишком. Для него день закончился бы катастрофой, если бы он заканчивал его в состоянии пьяного ступора, отчаянно делая вид, что никакого ступора у него нет. Он улыбнулся Розе, в который раз поражаясь ее красоте. Ей даже макияжа не требовалось, хотя в макияже она выглядела вообще потрясающе. Когда к концу длинного, трудного дня (такого, как уходящий), когда волосы у нее растрепывались, она выглядела лучше всего. Она выглядела компетентной, немного задиристой, словно жила с ощущением, что никакие ее подвиги никого не удивят. Как же ему повезло с этой женщиной! Как она согласилась на брак с ним? Почему она до сих пор не выставила его за дверь? Эндрю вдруг обуяло сильное желание задать ей этот вопрос, но он пресек его. Нечего испытывать собственное счастье.

Может быть, дела его не так уж в конечном счете и плохи. Если посмотреть на вещи трезво, то вот он живет в удобном доме, полном книг и запаха моря, и Роза добра к нему, и у него есть бизнес, в котором он волен делать, что его душа пожелает, хотя он, следуя порывам своей души, иногда и чувствовал себя виноватым. Ему впервые пришло в голову – словно шампанское или что-то другое четко нашептало это ему в ухо, – что он, возможно, будет чувствовать себя лучше, если станет меньше думать о своих огорчениях и чаще – о чем? – может быть, о своих многочисленных подарках судьбы.

Наверное, он пьян. Он становится слезливым. Еще минута – и он начнет петь, пересчитывая эти подарки один за другим. И все же он поднялся от стола в умеренно благодушном настроении. Ничего поделать с этим он не мог, только продолжать движение вперед, ставя одну ногу перед другой. Успокоиться – вот что от него требовалось. К тому же вскоре ему придется потратить один из своих дней на Пеннимана, устроить все так, чтобы подлым и мелочным выглядел не он, а Пенниман, и в особенности в глазах Розы.

– Пойду поработаю в кафе, – сказал Эндрю, поцеловав Розу в щеку. – Оно уже почти готово.

– Я приберу. Что нужно было этому типу? Он оказался еще отвратительнее, чем я могла предполагать.

Эндрю отрицательно помотал головой, благодарный Розе за то, что она подняла наконец эту тему.

– Не знаю, какая птица его в зад клюнула. Он должен был с самого начала знать, что мы здесь делаем. И вдруг ему пришло в голову затеять скандал. Он псих. Других мыслей у меня на его счет нет. Но нам он ничего не сделает. Бога ради, не беспокойся об этом. Я со всеми этими делами разберусь. Завтра я позову дядюшку Артура. У него есть связи, может, сумеет помочь.

– Буду рада, если ты закроешь эту проблему. Но с соседями ссориться не стоит. Обещай, что не будешь. Я тебя знаю. Ударишь кого-нибудь – нарвешься на неприятности. А ему, похоже, только этого и надо. Заварить какую-нибудь бучу.

Эндрю кивнул. Определенно, так оно и выглядело.

– Да я бы его только легонько погладил, – сказал он. – Приплюснул бы чуток нос.

Он умеренно гордился этой идеей. Как только он доберется до этого типа, он его не отпустит, пока не выжмет как тряпку.

– А что это за чепуху ты плел про бейсбол? Я, кажется, ни на одном матче не была.

– А хорошо я его умыл, правда? – Эндрю ухмыльнулся, вспоминая, как легко было привести Кена-или-Эда – или как уж там его зовут, в ярость и одновременно озадачить. Это требовало определенного уровня. – Довел его до белого каления, да?

– Но благоразумно ли было так его распалять?

Эндрю пожал плечами.

– Сработало же. Но я рад, что ты меня остановила. Я ведь и в самом деле мог его покалечить. Я довольно опасный парень, ты разве так не считаешь?

– Вот почему рядом с тобой должна быть я. Признай.

– Признаю. С радостью.

Он еще раз поцеловал ее и вышел, насвистывая какую-то мелодию. Он хотел предпринять еще одну попытку составить меню. Пиккетт будет дома завтра поздно вечером и, вероятно, выкроит время, чтобы ему помочь. А потом в качестве жеста доброй воли он покажет меню тетушке Наоми. Как знать – может, она и даст какой-нибудь полезный совет. Он оглянулся на Розу, перед тем как закрыть за собой дверь. Она подмигнула ему, а потом посмотрела на него с напускной серьезностью, этаким строгим взглядом, словно выстраивала его. И от этого он снова почувствовал себя почти цельным.

Глава 9

Ой ты, дрын, ой ты, дрын, расскажи-ка, чей ты сын, эля выпей-ка немножко, со свиньей монетка в ложке…

Из старинных припевок

Эндрю решил рискнуть и сделать один-два звонка. Пиккетт будет категорически против подобных шуточек. Он захочет использовать старинный телефон для подслушивания в надежде узнать что-нибудь важное. А пранковские звонки не дадут никаких результатов – так скажет Пиккетт. Но Эндрю не может весь день ошиваться на лестнице в ожидании, когда зазвонит телефон Пеннимана. У него дел по горло – покраска стены и всякое такое.

У него уже начали появляться навыки профессионального маляра. Но убивала одна только мысль о том, что с обшивочных досок нужно соскрести шелушащуюся старую краску. У него еще оставались деньги от тетушки Наоми, на которые он мог нанять кого-нибудь, чтобы сделать эту подготовительную работу, после чего в дело мог бы вступить он, вооруженный кистью. Но после своего хвастовства перед Розой он будет выглядеть дураком, если наймет кого-то. Это было бы признанием его некомпетентности и лени, но не только этого – это было бы еще и признанием того, что у него в кармане крупная сумма денег.

Но эта чертова старая краска, казалось, начинает шелушиться прямо у него перед носом. Небольшая перемена погоды – и вот, пожалуйста. Он в этот самый день допоздна махал кисточкой, снимая старую краску, когда вдруг поднялся самый удивительный ветер из тех, что видел Эндрю, – ветер этот, казалось, дул из-под дома. Горячий и сухой, он вырывался из пространства подполья и нес мельчайшую пыль, высохшие экзоскелеты и длинные ножки мертвых жуков. Этот ветер доносил до Эндрю и какие-то стоны, словно под домом бродил кто-то, страдающий жестоким похмельем. Ветер вихрился вокруг Эндрю, надувал на нем рубашку, марал его волосы, а под дуновением этого ветра старая засохшая краска на доме начала странным образом шелушиться и образовывать маленькие вихри из желтых хлопьев, ударявшихся друг о друга под стоны обшивочных досок. С полдюжины гвоздей наполовину повылезали наружу, издав короткий отчаянный скрипучий звук. Потом ветер прекратился, хлопья краски улеглись в траву, стоны прекратились.

Эндрю принес молоток из гаража и забил назад выскочившие гвозди, не переставая задавать себе вопрос: что это за чертовщина тут творилась. Стоны явно можно было объяснить ветром, который гудел в подполье – либо так, либо это опоссум огрызался на ветер, как собака огрызается на сирен. Он все еще обитал под домом, этот опоссум, а выходил и возвращался по ночам. Но откуда брался ветер? Из подполья на другой стороне дома? Там было его обиталище. Эндрю вернулся к соскабливанию краски, отчасти ожидая новых порывов ветра, что непременно случилось бы, будь это нормальный ветер. Но на этот раз ничего такого не случилось.

Если бы это произошло этак месяц назад, то Эндрю просто пожал бы плечами. Забыл бы об этом к обеду. Но теперь, когда на южном побережье все пришло в движение… Может быть, этот ветер был одной из «эманаций», о которых все время твердила подружка Пиккетта Джорджия. Она не уставала болтать о положительно заряженных ионах. Да что говорить – она сказала, что воздух вокруг дома просто насыщен ими и что Эндрю нужно достать какую-то машину, он не запомнил толком какую – оргонный ящик[69]? Ионную бомбу? Она сказала, что их дом расположен в глазу мистического ветра «фен». Насколько он понял, все это явление определялось электрическими зарядами, генерируемыми спиритическими силами, когда призраки сталкиваются между собой, как капли дождя в туче. Ему это тогда показалось забавным. Призраки ведут очень странный образ жизни.

Но теперь этот ветер… И если тут и в самом деле творились какие-то мистические дела, то что они могли означать? Может быть, за всем этим стоит Пенниман. Они вели борьбу, отвечая ударом на удар – Эндрю и Пенниман. Старик все еще не оправился после удара письмом и прибитой монеткой. Он отплатил ему такой же монетой в кафе, когда специально говорил с Розой таким голосом, чтобы слышал и Эндрю. А теперь наносил опережающий удар, организовав это отшелушивание краски, хотя одному богу известно, как это ему удалось. Что ж, теперь сомнений у него не оставалось: наступила его очередь. Телефон для этого отлично подойдет.

Эндрю решил, что нужно все досконально продумать. Возможно, он замешан в чем-то более грандиозном, чем предполагал. Если так, то тонкости обретают жизненную важность. Тут требовалась проделка с неким изысканным штрихом.

Он замешал кувшин лимонада на кухне, потом проскользнул на лестницу, чтобы убедиться, что дверь в комнату Пеннимана закрыта. Ему придется позвонить с телефона в спальне, что находилась дальше по коридору от комнаты Пеннимана. Он не мог допустить, чтобы старик увидел его снующим по коридору или вверх-вниз по лестнице. Он не должен был привлекать к себе внимания, если хотел чего-то добиться своим замыслом.

Нельзя было исключать варианта, что Пенниман после этого начнет обзвон, что у него есть пособники, что он часть какого-то мутного заговора и что он захочет поставить своих пособников в известность. А в таком случае Эндрю должен прослушать, что будет говорить Пенниман. Он должен проскочить в мансарду, где стоял параллельный телефон. Спуск по лестнице после подслушивания будет самым опасным. Если Пенниман застукает его, когда он будет подниматься по лестнице, то Эндрю придется сделать вид, что он наносит визит тетушке Наоми, и забыть о подслушивании. Спуск по лестнице после подслушивания будет самым опасным моментом. Он и в этом случае может оправдаться визитом к тетушке Наоми, но Пеннимана не обманешь – он будет знать, что Эндрю приходил вовсе не к тетушке. А если Пенниман узнает о пранковском звонке или о существовании параллельного телефона в мансарде, то догадается и об отправителе письма, а потому будет настороже. И весь план сражения, составленный Эндрю, пойдет коту под хвост. Он шел на цыпочках, затаив дыхание, напрягая слух. Путь был свободен, дверь – закрыта.

Наилучшего эффекта он добился, говоря через кофейный фильтр «Мелитта» – пластиковый конус с бумажным фильтром, все еще с кофейной гущей. Эффект получился поразительный, голос звучал будто с орбитального спутника. Он проскользнул в свою спальню и тихонько закрыл дверь. Потом он приложил фильтр с кофейной гущей полой стороной к телефонной трубке, приложил трубку к уху и набрал номер. Он услышал звонок через коридор, а еще через мгновение услышал дублирующий гудок в трубке.

– Мистер Пенниман? – спросил он, подавляя смех.

– Да, – ответил Пенниман, и в его голосе Эндрю сразу же услышал подозрительность.

– Мистер Жюль Пенниман?

– Да. Что вы хотите?

– У меня для вас послание. От вашего друга с Востока. – Эндрю фыркнул со смеху, но тут же сделал вид, что поперхнулся и принялся откашливаться, словно вовсе и не было никакого смешка. Он сильно ущипнул себя за ногу.

Наступила пауза, потом Пенниман сказал:

– Значит, послание, да?

Очень медленно и весомо, четко произнося слова, словно говоря с умственно отсталым или иностранцем, Эндрю сказал:

– Он хочет, чтобы вы знали, что решение проблемы в табачной жвачке. То-бач-но. Жвачко. Он советует бренд «Редман». Малоизвестный бренд.

Снова наступила пауза, она затянулось настолько, что Эндрю пришлось прервать ее, отключившись. Он зарылся лицом в пиджак и принялся хохотать, как идиот. Пенниман находился совсем рядом. Если он услышит, как смеется Эндрю, направляясь в мансарду, то всю кампанию можно будет прекращать. Эндрю снова ущипнул себя, стараясь, чтобы вышло побольнее, потом сунул кофейный фильтр под кровать и, проскользнув мимо двери Пеннимана, резвым шагом бесшумно направился вверх по лестнице. Дверь в комнату Пеннимана по-прежнему была закрыта.

Он прождал в мансарде более минуты. Действия с секундной точностью определяли успех или неуспех операции. Он не мог поднять трубку, пока Пенниман не соединился – щелчок и гулкое звучание гудка выдаст Эндрю с головой. А если же он уже говорит, если связь установлена… Рука Эндрю зависла над трубкой, но, досчитав до шестидесяти, он поднял ее с кнопок телефона и услышал голос Пеннимана – тот уже разговаривал.

– Да, верно.

– Когда?

– В уже согласованный вечер.

– Послушайте, я не уверен, что деньги, которые вы предлагаете, стоят таких хлопот…

Голос смолк, прерванный, если только такое возможно, тяжелейшим молчанием на другом конце провода – молчанием слушания, осмысления и принятия решения. Голос на другом конце провода каким-то образом почувствовал это молчание, ощутил его груз на своих словах, на собственном недовольстве.

Эндрю слушал во все ухо. Момент истины был близок. Что имел в виду этот человек под «хлопотами»? Молчание длилось. Потом снова зазвучал голос Пеннимана.

– В уже согласованный вечер.

– Да. Конечно. Я только…

Эндрю произвел звук, похожий на птичью трель, на щебет канарейки, проделав это с помощью языка и верхней губы, звук длился какую-то долю секунды.

– Не расслышал? – извиняющимся тоном сказал голос.

– Что? – сказал Пенниман. – Я не…

Эндрю аккуратно, беззвучно положил трубку, выскользнул из своей спальни и спустился по лестнице с максимальной скоростью, на какую был способен. Проходя мимо двери Пеннимана, он слышал его голос в комнате, а через считаные секунды уже набирал номер телефона Пеннимана с кухонного телефона. Номер был занят, и он набрал еще раз, потом в третий раз, на четвертый раз Пенниман снял трубку и, помолчав некоторое время, сказал:

– Слушаю?

Эндрю переключил смеситель раковины на режим пульверизатора и вывернул оба крана на полную, а потом, так и не произнеся ни слова, сунул трубку в раковину так, чтобы вода падала на нее. Он медленно досчитал до десяти, потом вытащил трубку из раковины, сунул в рот кончик пиджачного рукава и пробормотал ртом, набитым материей:

– Бренд «Редман». Вечер согласован со всеми.

С этими словами он повесил трубку, размышляя – не зашел ли он слишком далеко.

Он принялся громко насвистывать и топать, чтобы создать впечатление напряженной работы. Налив лимонад в бокал, он зашагал к лестнице, поднялся, продолжая свистеть, но теперь уже тише, тоньше, постучал в дверь Пеннимана. Старик открыл ее почти мгновенно, словно стоял за нею.

– Бокальчик лимонада? – сказал Эндрю. – Прехолодный лимонад, лучше он любых наград, лимонаду каждый рад, – он подмигнул. – Только-только приготовлен на кухне. Пока я красил стену.

Он заглянул в комнату – в ту малую ее часть, которую мог увидеть в щель между Пенниманом и дверным косяком. С удивлением увидел на полу один из кошачьих лотков тетушки Наоми, вернее сказать, один из кошачьих лотков одного из котов тетушки Наоми, лоток был видавший виды, в насыпанный внутрь песок был воткнут маленький металлический совочек с прорезями.

Открыв дверь, Пенниман спокойно оглядел его, потом бросил на Эндрю взгляд, полный глубокого презрения. Он начал было говорить, но лицо Эндрю выдавало его недоумение в связи с лотком, увиденным в комнате Пеннимана, чье выражение лица вдруг резко изменилось. Он приоткрыл дверь пошире, словно ему нечего было скрывать, и свободной рукой пригласил Эндрю войти.

– Вам это кажется странным, да? – спросил он. Эндрю помотал головой, пытаясь выдавить улыбку. – Я решил внести свой вклад. Эти маленькие домашние обязанности… Роза всегда занята – ей не до этого, и один господь знает с этой покраской и всеми делами…

– Конечно, – сказал Эндрю. – И Наоми определенно еще не до конца выздоровела, чтобы заниматься этими делами. Мы это ценим, примите мои заверения.

Пенниман, широко улыбаясь, взял лимонад. Эндрю утер ему нос, и Пенниман это чувствовал. Если бы он продолжал бычиться, то ничего бы не добился. Он помолчал, словно не зная, что делать дальше. Так ведет себя ребенок, которого поймали на чем-то, но он сумел оправдаться ложью, хотя этот обман все еще не дает ему покоя.

Эндрю вскинул брови, предполагая еще немного развить наступление.

– Что-то пошло не так?

– Да нет, – сказал Пенниман, обретая почву под ногами. – А почему вы спрашиваете? – Тоном своего голоса он, казалось, бросал вызов Эндрю, мол, ну-ка, попробуй завоевать очки на этом кошачьем лотке.

– Да так, ничего. Это и в самом деле весьма благородно с вашей стороны. Такая черная работа, унизительная – выносить кошачьи лотки. Это дело требует чего-нибудь посущественнее лимонада. Боюсь, что могу предложить только консервы, но они не так уж и плохи.

Разговор зашел в тупик. Пенниман явно хотел поскорее закрыть дверь.

– Ничего, мне хватит и лимонада, – сказал он. – Я очень занят.

– Да, – сказал Эндрю. – Вижу. Ну, что ж, на кухне есть еще. Я замешал целый кувшин. Он в холодильнике.

Пенниман уставился на него. Его позиция все улучшалась.

– В холодильнике, – безразлично сказал он. Потом улыбнулся заискивающей улыбкой и начал закрывать дверь, но вдруг явно передумал. – Да, кстати, я бы хотел порекомендовать вам книгу.

– Правда? – сказал Эндрю. – И какую же?

– Вообще-то антропологический текст. Я знаю, это не в вашем вкусе, но вы найдете ее… информативной. Вообще-то просто замечательная книга. Она о первых людях в Южной Америке, которые расчленяли своих покойников из страха, что в противном случае те вернутся. Распиливали их на отдельные части. Жуткое дело, вы так не считаете?

Эндрю удивленно посмотрел на него.

– Считаю. Уж поскольку вы об этом сказали. Позвольте уточнить – распиливали их?

– На отдельные части. Потом перемешивали части полудюжины трупов и закапывали как винегрет. Если же покойнику все равно удавалось восставать из мертвых, то он не знал, кого ему преследовать – то ли родственника по руке, то ли домовладелицу по правому уху.

– Очаровательно, – сказал Эндрю. – Прочту с интересом. Но пока мне нужно вернуться в кафе. Все время там провожу. Вот только прервался, чтобы принести вам лимонад. Вернее сказать, я должен вернуться к покраске. Ужасная работа.

Он развернулся и поспешил вниз по лестнице, кляня себя на чем свет стоит. И с чего это он взял, что ему необходимо поставить Пеннимана на место? Его минутное преимущество над этим человеком улетучилось, как дым, к тому же он, вполне вероятно, выдал себя. Ему нужно было остановиться на звонке из раковины. Может быть, через полчаса подняться в мансарду, чтобы сделать третий звонок – звонок после передышки, – потом через полчаса еще один. К обеду Пенниман трясся бы от страха как заяц. Так нет же, Эндрю взял и сам все испортил. Да и про прехолодный лимонад, что лучше любых наград, было лишнее. Ему придется натренировать лицо и голос, чтобы не выдавали его. Но кошачий лоток… Какого черта? Пенниман не жалел затрат на то, чтобы понравиться Розе и Наоми, но ради чего? Чтобы иметь возможность из лучшей позиции поставить на место Эндрю? Он взял кувшин с лимонадом, виновато огляделся и выпил треть его содержимого, потом отер ободок и поставил кувшин в холодильник.

* * *

Эндрю снова посмотрел на свои карманные часы: почти час ночи. Пиккетт опаздывал. Он позвонил откуда-то из окрестностей Бейкерсфилда, когда уже пробыл в пути шестнадцать часов, выехав из Портланда. Говорил он очень загадочно, так, будто узнал что-то необыкновенное. Но что он узнал – осталось тайной: по телефону он говорить об этом не пожелал. Это было в десять часов. Доехать из Бейкерсфилда до Сил-Бича за три часа не составляло труда даже на старом громыхающем «Шевроле» Пиккетта.

Эндрю посмотрел в окно на сгущающийся туман. Свет фар прорывался через облака тумана на шоссе, он появлялся и исчезал, как сверкающие глаза глубоководных рыб. Стояла нездешняя тишина, словно туман приглушал и все звуки. Он слышал кап-кап-кап влаги, падающей с ветки на и без того влажную землю цветочного ящика на окне.

Меню были составлены. Поначалу, когда они еще не падали от усталости, было решено предложить клиентам фикс-прайс меню[70] и всего два варианта главного блюда. Каждую пятницу и субботу по вечерам планировались другие, так сказать, темы, а по утрам в субботу и воскресенье намечались завтраки. Но такой режим работы предполагалось ввести только через неделю, а то и две. Эндрю заказал рекламные листовки с тем, чтобы раздавать их рано по утрам рыбакам на пристани, приезжавшим на уик-энд.

В субботу, когда они откроются, Эндрю начнет с каджунской[71] кухни, которая была сейчас в моде, что досаждало Эндрю, потому что он-то вынашивал эту идею годами. Ему претила идея отдавать предпочтение модным вещам. Люди решат, что ему нравится та или иная еда только потому, что она в моде, хотя фактически чаще всего верно было противное. Но каджунская кухня… Он приготовит такой гумбо[72], что они мигом проснутся. Роза и миссис Гаммидж будут обслуживать столики, Эндрю – готовить, Пиккетт – выполнять функции метрдотеля, помогать клиентам. И все будет в порядке. Но он должен будет ясно сказать миссис Гаммидж, чтобы она не открывала рта. Нельзя допустить, чтобы она начала нести свой вздор перед клиентами; если подобное случится, то на этом их благосклонность по отношению к ней останется в прошлом.

Мысли Эндрю метались, скакали по его списку текущих проблем. Ему все время казалось, будто что-то, зловеще улыбаясь, поглядывает на него в окно. Какой-то разрушительный маленький дудочник, требующий оплаты. Роза даже не догадывалась, что он дал Пиккетту кредитную карточку только для того, чтобы купить «Витабикса». Если она узнает, то пользы это ей не принесет никакой. Да ей и в голову такое не могло прийти, потому что всплыли некоторые обстоятельства, которые исключали вероятность возникновения у нее таких мыслей. Предыдущим вечером, согласовав все с Розой, Эндрю бросился в супермаркет купить сезамовое масло и устричный соус к китайскому вечеру и в отделе импортных товаров он увидел полку с «Витабиксом». Его сведения оказались ошибочными. «Витабикс» вовсе не был контрабандным товаром. Стоил он полтора доллара за коробку. А в коробке было двенадцать печенек, и, если на одну порцию уходили две печеньки при стоимости порции девяносто центов, то размер прибыли составлял две или три сотни процентов без вычета накладных расходов. Эндрю вздохнул. Как бы то ни было, он отправлял Пиккетта за «Витабиксом» из лучших побуждений. Нельзя же от него требовать, чтобы он знал всё.

За бензин Пиккетт не попросит больше шестидесяти или восьмидесяти долларов. Эндрю придется сохранить в тайне эту свою инициативу и пополнить кредитную карточку, прежде чем Роза узнает, что деньги сняты. Он не может себе позволить забыть об этом, как забыл о кофейном фильтре, оставив его под кроватью. Она нашла его тем же вечером, когда наклонилась достать тапочки. После тщетной попытки сочинить ложь Эндрю просто ответил: «Если я тебе скажу, ты мне не поверишь», и она с ним согласилась, даже не попросила его попробовать. Но это угнетало его, угнетало то, что она вынуждена защищать его своим молчанием и постоянно проявлять умение видеть вещи в перспективе. Покраска дома в некотором роде требовала этого умения. А когда все эти дела кончатся, он перестанет ложиться спать под утро. Это пойдет ему на пользу. Она редко сетовала на то, что он приходит, когда она уже давно спит, но он не сомневался: она чувствовала его, так сказать, отсутствие, и это его радовало.

Но в этот вечер он был занят допоздна. Роза давно уже легла, и ему не составит труда разгрузить ночью коробки «Витабикса», как он незаметно разгрузил и виски, разгрузить и спрятать, а потом сделать вид, что он заказал их у дистрибьютора в Лос-Анджелесе.

Вот только куда делся Пиккетт? Он был на взводе, когда звонил, бормотал что-то про газетную вырезку из «Ванкувер Трибьюн», про убийство, про необычную книгу, которую купил в книжном магазине в Гэстауне. Эндрю попытался выудить из него подробности, но Пиккетт словно в рот воды набрал.

Из-за угла вынырнул свет фар, а вскоре раздалось тарахтение двигателя «Шевроле». Потом фары погасли, тихо кашлянул и заглох двигатель. Эндрю вышел на веранду в тот момент, когда бледные очертания машины Пиккетта выплыли из тумана и замерли у бортового камня. Дверь открылась и с водительского сиденья вышел, пригнувшись, Пиккетт с кожаным портфелем в руках. Он ухватил Эндрю под локоть и потащил в дом, предварительно закрыв дверь, но оставив окно открытым. Он остановился в зале кафе у окна, устремив взгляд на улицу.

Эндрю начал было говорить, но Пиккетт шикнул на него, так и не отпустив локоть Эндрю, более того, только сильнее сжал его, когда появился свет фар и такси, пробравшись сквозь туман, остановилось у бортового камня на противоположной стороне. Дверь машины открылась, из нее вышел Пенниман с трубкой во рту. Он протянул водителю банкноту, потом отсчитал мелочь, разложив монетки на ладони. Расплатившись, он пересек улицу и, опираясь на трость, прошел по газону. Они услышали, как открылась передняя дверь, а потом несколько секунд до них доносились его шаги по лестнице.

Эндрю подошел к стойке бара, трясущимися руками аккуратно налил Пиккетту бокал неразбавленного бурбона. Судя по всему, бурбон ему очень даже требовался. Костюм на нем был помят и влажен, а волосы растрепал на клоунский манер ветер через открытое окно в машине. Хвост его рубашки выбился из брюк, он попытался было засунуть его назад, но ничего не добился.

– Он засек меня около «Праздного мира», – сказал Пиккетт, сморщив лицо. – Я увидел его в разрыве тумана в тот момент, когда заезжал на бульвар. Бороденка выдала его с головой. – Пиккетт некоторое время разглядывал свой бокал, потом постучал кулаком по стойке. – Чего он хочет? Вот в чем вопрос. Мы не знаем, чего он хочет.

Эндрю кивнул, словно всерьез размышляя над вопросом Пиккетта. Он принял решение изображать дурачка. Как ни посмотри, лучше всего сейчас было бы остудить Пиккетта. Он устал после долгого пути, а потому вероятность совершения им ошибки была велика. Но места для ошибок больше не оставалось.

– Может быть, он ничего не хочет. Не простые ли все это совпадения, как ты думаешь? Ведь нет ничего странного в том, что Пенниман возвращается так поздно. Позапрошлой ночью он вообще не вернулся. А сегодня мог быть где угодно. Миссис Гаммидж говорит, что у него какая-то родня в Глендейле. Это похоже на правду. Если он возвращался домой по шоссе Лонг-Бич и скоростным дорогам Сан-Диего, то у него были все основания проехать мимо «Праздного мира». Но ты не особо веришь в простые совпадения.

– Ты говоришь, что позапрошлой ночью он вообще не возвращался домой?

– Да. Он большой мальчик. Имеет право.

– И о родственниках в Глендейле тебе говорила миссис Гаммидж?

– Именно это она мне и говорила.

Пиккетт вперился в него взглядом, потом откинул волосы с лица.

– И ты ей веришь? – Он задал этот вопрос ровным голосом, словно сомневаясь в том, что дело, возможно, дошло наконец до этого.

Эндрю задумался на секунду, потом ответил:

– Нет. Пожалуй, не верю. Но все равно это вполне возможно. Мы ведь не хотим сами себя перехитрить, да? Наше большое преимущество состоит в том, что нас он считает невеждами.

– Может быть, – сказал Пиккетт. – Посмотри-ка сюда.

Он протянул Эндрю вырезку из газеты, о которой говорил по телефону, – жуткий отчет об убийстве – о человеке, которого распилили пополам по длине. Причем сделано это было так аккуратно, что точность распила повергла власти в полное недоумение. Сначала его заморозили. В этом вопросе разногласий не было. Его нашли – обе его половины – с серебряными двадцатипятицентовиками – по одному в руке. Неужели его убили, когда он расплачивался за покупку? Как-то маловероятно.

У Эндрю голова чуть ли не пошла кругом от страха, когда он пробегал глазами статью, не понимая, с какой это стати Пиккетт привез ему эту вырезку, и в то же время прекрасно зная с какой. Да, заметка была жутчайшая, и описывала она инцидент настолько невероятный, что вполне могла заплести извилины в голове Пиккетта в нерасплетаемый клубок. Но за всем этим, за всеми представлениями о разуме и резонах был сумбур инстинктов и животного страха – ничего, кроме новых выбившихся нитей из гобелена, о существовании которого они только смутно догадывались.

– Имя, – сказал Пиккетт. – Ты обратил внимание на имя этого человека?

Эндрю ухватился за стойку бара, чтобы не упасть. Распиленным пополам человеком был Август Пфенниг. Это не оставляло никаких сомнений. Или по меньшей мере часть сомнений снимало. Но как мог Пиккетт узнать, что это имя знакомо Эндрю? Когда этот человек позвонил Эндрю, Пиккетт был в Ванкувере.

– Этот Пфенниг – кто он, по-твоему? – спросил Эндрю, глядя на друга пронзительным взглядом.

– Он был родней Маниуорта, – откровенно произнес Пиккетт. – Мы встретились с ним тем вечером в Белмонт-Шоре. В магазине Маниуорта. Ты должен помнить. Нет, ты ничего не должен помнить. Это я с ним познакомился. Тебя там не было в тот вечер, верно? – Эндрю, покачав головой, подтвердил – не было, но не сказал при этом ни слова. Пиккетт продолжил: – У него был трехцветный декоративный карп, за которого он заплатил немыслимые деньги. Я тогда подумал, что это дело странное, все они были очарованы крупными карпами… – Он помолчал, посмотрел, скосив глаза, на Эндрю. – Кто он, по-твоему, был такой, черт его раздери? Ты знал это имя. Сколько Августов Пфеннигов может быть на свете?

Эндрю рассказал ему о телефонном звонке, о разговоре про монеты. Пиккетт слушал, щурясь все сильнее. Он ударил кулаком по раскрытой ладони и взмахом руки призвал Эндрю к молчанию, потом принялся ходить туда-сюда по комнате.

– Это не имеет значения. Все это подтверждает мою теорию. Я связался с полицией в моем официальном качестве – как представитель прессы. Я напрямик спросил у них, связано ли это убийство с недавней смертью родственника Пфеннига – Леймана Маниуорта. Полицейский, который говорил со мной, сделал вид, что не знает ни о какой родне убитого, и потребовал, чтобы я пришел в полицию на разговор. Потом он прикрыл рукой микрофон и несколько секунд говорил что-то, после чего трубку взял другой детектив, который сказал, что знает все о Маниуорте и два эти убийства никак между собой не связны. Это просто черная полоса событий в семействе Пфеннига-Маниуорта. Никакой связи между этими событиями нет. Он обвинил меня в том, что я пытаюсь раздуть эти два события до размеров сенсации – будто этим событиям требовалось нечто подобное.

Эндрю кивнул.

– И тебя это не удовлетворило?

– Удовлетворило! Вполне удовлетворило. Чем могло быть отрицание, если не подтверждением связи? Пфеннига убили, еще и двух дней не прошло, и вот тебе полицейский уверенно утверждает, что между двумя этими убийствами нет никакой связи. Это была тщательно прописанная история, можешь мне верить.

Эндрю пожал плечами.

– Давай перенесем «Витабикс» в дом, а то в тумане они все превратятся в пюре.

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Подожди. Пусть твой друг наверху сначала уснет. – Он поднес палец к губам, призывая Эндрю к молчанию, потом бесшумно подошел к кухонной двери, раскрыл ее и сделал шаг назад, словно в уверенности, что Пенниман присел где-то здесь на корточки, может быть, прижимает стеклянный бокал к уху, а на его бородатом лице застыло выражение удивления. Где-то наверху послышался бой часов – один удар, другой. – Два часа, – сказал Пиккетт, потом закрыл кухонную дверь и снова повернулся лицом к другу.

– Позволь, я тебе расскажу о проделанной мной толике детективной работы. Я нашел одну телефонную книгу – вот что я сделал. И знаешь что? В ней упоминался «Магазин книг и снадобий Августа Пфеннига в Гэстауне». Человек был мертв – убит жестоким образом – а магазин работал так, будто ничего и не случилось. Там-то я и купил вот это.

Пиккетт раскрыл портфель и вытащил из него старую книгу. Обложка была из сафьяна цвета охры, хрупкая и истрепанная за долгие годы. Пиккетт положил книгу на барную стойку и кивнул, словно говоря: «Ну, посмотри на нее».

На обложке виднелась золоченая надпись, но настолько выцветшая и затертая, что Эндрю, чтобы прочесть название, пришлось открыть книгу на титульной странице. Она называлась «Le Cochon Seul», перевод маркизы де Камбремер. Эндрю посмотрел на Пиккетта.

– Без автора?

– Я думаю, это собрание старинных легенд. Может быть, авторов великое множество, как у Библии. Я полагаю, что эта маркиза не имеет никакого отношения к написанию книги.

– Очень похоже на сыр, правда?

– На сыр? – недоуменно переспросил Пиккетт.

– Имя этой женщины.

– Сыр называется «Камамбер», и эта книга не имеет никакого отношения к сырам. Да и ее название нас ничуть не интересует. Речь идет о книге, о ее содержании, господи ты боже мой!

– Для меня это сплошная тарабарщина, – улыбнулся Эндрю.

– Ну, тогда обопрись обо что-нибудь, чтобы не упасть. Название означает «Та самая свинья» или что-то в таком роде. Для названия не очень подходит, на мой вкус, но посмотри на фронтиспис. Вот что меня поразило. Продавец рассматривал эту страницу, когда я вошел в магазин.

Эндрю посмотрел. Плохо прорисованными чернилами цвета сепии красовались аверс и реверс монеты с нарезным ребром, на одной стороне было изображено подобие человека, а на другой – рыба внутри луны. У рыбы был зубчатый хребет, как, может быть, у морской змеи или Левиафана, и она заглатывала собственный хвост.

Пиккетт, выглядевший вполне довольным собой, снова начал говорить. Эндрю смотрел на картинку, не веря своим глазам. В его груди вдруг образовалась пустота, и он поймал себя на том, что дыхание у него поверхностное и частое, с хрипотцой. Он начал было говорить, прерывать Пиккетта, но тут же передумал и решил, пусть уж говорит Пиккетт. Он провел за рулем девятнадцать часов, спешил ошеломить Эндрю этой книгой, той малой главкой из истории монет, что раскрыл французский текст. А Эндрю пока попридержит то, что узнал сам.

– Тот факт, что там была нарисована монета, сразу же поразил меня, – сказал Пиккетт, все сильнее воодушевляясь своей историей. – Но больше всего меня поразило то, что я видел подобную штуку прежде. Ни за что не догадаешься где.

Эндрю пожал плечами. Уверен он был только в том, что Пиккетт никогда не видел ложку тетушки Наоми, а вернее сказать, его, Эндрю, ложку. У него внезапно опять перехватило дыхание.

– На шляпе Маниуорта. Помнишь я тебе говорил о его рыболовных снастях? Это та самая рыба, что заглатывает свой хвост. В мифологии этот символ встречается, конечно, довольно часто – например, змеи, заглатывающие собственный хвост. Но меня словно бейсбольной битой по голове поразило то, что аналог этой рыбы висел на шляпе Маниуорта. Ты только подумай: Маниуорт мертв, убит. И Пфенниг тоже. А книга продается в магазине того же Пфеннига. И вот тебе продавец, проявляющий какой-то нездоровый интерес к этой книге. Ты посмотри на картинку – удлиненный спинной плавник и чрезмерно большая голова, и то, что за рыбой расположился лунный полумесяц. Тут не может быть ни малейших сомнений – миниатюрное подобие этой рыбы висело на шляпе Маниуорта. Я видел его там. «Ишь ты! – сказал я себе. – Какое невероятное совпадение». И чем больше я думал об этом, тем невероятнее оно мне представлялось.

Ну и я, чтобы поставить точки над i, попросил позвать хозяина, Пфеннига, – ты понимаешь, чтобы проверить этого продавца. Он сказал, что Пфенниг уехал. Куда-то за границу. Конечно, он солгал. Пфенниг в мешке лежал в морге на прозекторском столе. Продавец не мог не знать этого. Я упомянул, что дружил с Маниуортом, но продавец только плечами пожал. Я сказал, что хочу купить эту книгу, которую, как я уже говорил, продавец изучал, когда я вошел в магазин. Он занервничал, попытался отделаться от меня. Сказал, что не может ее продать ни за какую цену. Это, мол, просто «шутка такая», – сказал он. Ничего ценного. Ничего такого, что мне хотелось бы купить. Я настаивал, что мне именно эту книгу и хочется купить, тогда он ответил, что товар уже продан. Что он держит ее для одного друга Пфеннига. Я сказал ему, что я и есть тот самый друг Пфеннига, и тогда он попросил меня назвать цену, которую мне назначил Пфенниг. На это я сказал ему: «А вы назовите вашу цену, сэр!» и с этими словами положил твою кредитную карточку на прилавок. Короче говоря, он назвал цену. В эти новые времена кредитка ничуть не хуже наличных.

Пиккетт подмигнул, словно ставя точку в рассказанной истории об одержанной им победе.

– Не сомневаюсь, – Эндрю только опустился на стул. Роза его убьет. Он хотел было спросить у Пиккетта, сколько же денег выжал из него продавец, но не стал. Время было позднее. Если он узнает сумму, то ни за что не уснет. Ему нужно будет перехватить счет, который придет по почте, как он и планировал, полностью оплатить расходы, а потом уничтожить всю историю платежей. – Так и что продавец?

– Он знал про Пфеннига, можешь не сомневаться. Это было видно по его глазам – они были полны животного страха. Я боялся, что он удерет, прежде чем уложит книгу в пакет. И он почти так и поступил. Он продал мне книгу, все наличные из кассы сунул себе в карман и выскочил за дверь, и запер ее, когда я и до машины еще не успел дойти. Я думал об этой истории всю дорогу из Ванкувера, и вот теперь считаю, что у нас на руках книга, которой у нас не должно быть, вот почему я так напрягся, когда столкнулся с Пенниманом на улице в «Праздном мире». А теперь ты мне говоришь, что он отсутствовал дома почти тридцать шесть часов в день убийства Пфеннига. Он сам был в Ванкувере – вот что я думаю. Больше того, я думаю, он и был тем самым «другом», который хотел купить книгу.

Эндрю вдруг почувствовал невыносимую усталость. В его голове крутились обрывки и кусочки этой загадки. Он подумал о рассеченном по всей длине кальмаре на берегу, о перебирающем внутренности кальмара в поисках серебряной монетки Пеннимане, о ложке, спрятанной за книгами в его комнате, о лице на ее вогнутой поверхности, о луне и рыбе с другой стороны. Он подумал о тетушке Наоми, которая подарила ему ложку, чуть ли не превратив это в спектакль, в этакий ритуал. Он подумал о распиленном пополам Пфенниге. Потом у него вновь замерло сердце – он опять вспомнил о кредитной карточке.

– Теперь они знают мое имя, – грустным голосом сказал он.

Пиккетт пожал плечами.

– Забудь ты об именах, – сказал он. – Что париться, если они живут в твоем доме. Им не нужно твое имя. – Он налил себе еще один бокал бурбона и сел, обуреваемый отчаянной усталостью.

Конечно, Пиккетт был прав. Эндрю снова открыл книгу на фронтисписе, чтобы окончательно удостовериться.

– В доме живет еще кое-что, – сказал он. – Подожди полминутки.

С этими словами он вышел из бара, усталыми шагами протопал по кухне, поднялся по лестнице, чтобы взять свиную ложку.

* * *

Он знал, что фонарик-авторучка принадлежит Эндрю Ванбергену, но не мог понять, как сей предмет оказался под стулом в его спальне. Кто-то заходил в его комнату, пока он отсутствовал. Он улыбнулся, разглядывая себя в зеркале, погладил свои волосы. В Париже была клиника, которая пересаживала волосы таким образом, что все ее клиенты выходили за двери клиники с головами, напоминающими пальмовую рощу. Был еще и шаман, некто профессор М’гулу в Замбии, который умел восстанавливать волосы. Африканский метод, однако, включал применение всяких омерзительных веществ, которые нужно было наносить на кожу головы, и распевание колдовских фраз. Жюль Пенниман предпочитал более клинический подход. В природной, ритуальной обстановке он плохо функционировал. Это по большей части была вражеская территория. Пенниман предпочитал клиническую чистоту нержавеющей стали, винила и огнеупорной пластмассы с химическими стерилизаторами.

Хоть монетки и продляли жизнь, на волосы они никак не действовали. Монетки генерировали незаметные на первый взгляд деградацию и разрушение волос, даже после того, как ты преодолевал первоначальное ухудшение, боли и страдания, а также хрупкость костей. В последние пятьдесят лет его преследовало беспорядочное облысение. Эликсир, изготовлявшийся Маниуортом и его дружками, действовал неплохо, и пока у него был эликсир, чувствовал он себя замечательно. Даже простуда обходила его стороной. Но он начал подозревать, что есть предел и возможностям эликсира; он словно медленно, но неизбежно обретал сопротивляемость к воздействиям эликсира (как если бы напиток был опиатом), и теперь даже увеличенные дозы… Тут, вероятно, опять в дело вмешивались монеты. Но он ничего не мог с этим поделать. За все приходилось платить.

Он видел в зеркале, что его волосы редеют неестественным образом – проплешинами. Он аккуратно зачесывал их назад, проверял в ручном зеркале, как они себя ведут. С ушами ему тоже придется что-то делать. Определенные части его тела продолжали расти независимо от возраста, и их рост ускорялся пойлом Маниуорта. Идею хирургического вмешательства он презирал. На столе хирурга человек становился очень уязвимым. Но и позволить себе выглядеть шутом он не мог, а крупные уши именно это и делали – превращали его в шута.

У этой проблемы были такие стороны, против которых он и не возражал бы в молодости, к этим сторонам принадлежали те части тела, которые, в отличие от ушей, можно было прикрыть. И эта его часть приобрела такие размеры, что он вполне мог бы иметь герцогские доходы в какой-нибудь клубной сети, но он давным-давно потерял вкус к таким вещам. Дебоширство потеряло свою остроту по прошествии какого-то времени, и он отказался от него, как отказался и от всего остального. Даже в молодости он никогда не понимал природу тех порывов, что обычные люди называли любовью. Порывы эти были не чем иным, как страхом, желанием вцепиться друг в друга. Так слепой, обнаружив, что подошел к незнакомой улице, может уцепиться за дерево или фонарь просто ради того, чтобы не потерять равновесие, слыша шум проносящихся мимо машин. У Пеннимана никаких таких страхов не было. Неизвестность не содержала для него тайн, и для темноты он был не чужим.

Он любил думать о человеческом сердце как о часовом механизме, состоящем из шестеренок и кристаллов. Как-то раз он видел одно сердце – в мюнхенской лаборатории во время войны. Его удалили из груди бывшего владельца и искусственно поддерживали его работу в стерильном стеклянном аквариуме, подключив к нему массу резиновых трубочек и подавая в него циркуляционную жидкость. В нем не чувствовалось ничего сентиментального – всего лишь механическое устройство, более неприятное, вероятно, чем творения рук человеческих, поскольку оно вызывало отвращение своей телесностью, тем, что его жизнь была более подлинной.

Если ему не удастся воплотить в жизнь свои планы, он поедет в Париж, пусть там сделают что-нибудь с его ушами. Если же ему удастся воплотить в жизнь то, что он запланировал, его уши уже не будут иметь особого значения.

Чего он не мог понять, так это запаха парфюмерии на его кровати. Он знал, чей это запах, но с какой стати она ложилась на его кровать? Между ними никогда не было таких отношений. От одной только этой мысли он приходил в ужас. Он трепетал при мысли о любом физическом контакте, а о таком контакте – ужасался в два раза сильнее. Что это с ней случилось? Какая странная фантазия пришла в ее голову? Если так, то она может пуститься во все тяжкие, а он почувствовал бы себя лучше, если бы она исчезла, упала с конца пристани в воду в следующую туманную ночь. Его разум никак не мог разгадать эту загадку. Почему она легла поверх покрывала, а не под одеяло? Тут явно чувствовалось что-то большее, чем ее желание поспать в его постели. А откуда в его комнате взялся фонарик Эндрю Ванбергена? Может быть, она его и принесла, украв у Эндрю? Он носил его на клипсе в кармане рубашки, похищение фонарика не должно было составить большого труда. Но на кой черт ей это понадобилось?

Существовала, конечно, вероятность того, что она вообще не заходила в его комнату, что это все проделки Эндрю – пропитал ее парфюмом тряпицу, а потом натер ею покрывало. Но опять же возникал вопрос: с какой целью? Почему просто не зайти и не выйти? Зачем оставлять после себя красноречивые следы? Просто от собственной дурости? Это почти казалось правильным ответом, в особенности если речь шла об Эндрю Ванбергене. Он совсем рехнулся, вот в чем было дело. Совершенно очевидно, что никаких других объяснений послания, присланного ему по почте, и не существовало. Лицо этого идиота было открытой книгой. И содержание послания тоже – бессмысленный, жалкий бред. Он почти не сомневался, что послание было делом рук Эндрю. Этот тип мог бы стать объектом исследования психиатров – у него явно наблюдалось несколько новых разновидностей душевного расстройства. И он был невыносим. Рано или поздно так или иначе придется раздавить и его, потому что теперь Пенниман точно знал: Эндрю – не Смотритель.

Зачем тогда оставлять фонарик-авторучку? И зачем красть эликсир? Пенниман плохо спрятал эту половину. Повел себя опрометчиво. И теперь, поддавшись порыву, он убрал кисточку и зеркало, наклонился у кровати, вытащил один из ящиков под ней. Под сложенными свитерами он хранил пакетик, кое-как завернутый в пергамент. Рядом лежали кожаная сумка, плексигласовый кубик с крышкой, освинцованная шкатулка из серебра и олова, изготовленная по проекту Арчибальда Нокса[73] фирмой «Либерти и компания» в 1904 году в то время, когда Пенниман еще грезил роскошью и изображал интерес к искусству. В конечном счете он преодолел в себе и эти заблуждения. Искусство было таким же обманом, как и все остальное, и не стоило его времени. Его энергия с годами сосредотачивалась на все более и более четкой цели, и он расстался со своим юношеским влечением к искусству, алкоголю, табаку и всем остальным временным и мимолетным. Пусть их любят небеса. А он не влюблен ни во что. Может быть, и «любовь» была неподходящим словом.

К шкатулкам в ящике никто не прикасался, но он все равно вытащил оттуда серебряную шкатулку. Придется найти более безопасное место. Кто-то шуровал в его комнате, пока его не было. И, судя по всему, делал это ночью – при свете дня фонарик не понадобился бы. Безусловно, такой недоумок, как Эндрю Ванберген, к монетам не проявил бы никакого интереса. Но Пенниман преодолел слишком много миль, имел дела со слишком большим числом сильных мира сего, чтобы сейчас искушать судьбу, в особенности когда приходится иметь дело с таким иррациональным типом, как Ванберген.

И еще оставалась проблема последних четырех монет. Появление двух из них он предвидел в недалеком будущем. Он знал, что третью придется поудить. Но рыбка сама к нему приплывет. Он обнаружил, что собранные монетки притягивают те, что разбросаны по миру, и, чем больше он накапливал, тем сильнее было их притяжение. Он владел уже двадцатью шестью, и те немногие, что еще не попали ему в руки, в этот самый момент кувыркались, прокапывались, плыли в его сторону по воде и по земле. И когда они доберутся до него, он выпьет карпового эликсира, который продлит его жизнь еще на несколько лет. Как это случилось с Иудой Искариотом, который, раскаявшись, хотел покончить с собой; бессмертие было наложено на него как проклятие. Что ж, для Пеннимана оно не будет проклятием.

Пфенниг тоже знал о том, что несли с собой монеты. Все ему подобные знали. И делали вид, что их эта идея не привлекает. Они тайно хранили свою монетку. Или две. И приняли на себя роль Смотрителей. Но все это было сплошное притворство. Пенниман ни минуты в этом не сомневался. Старик Ауреус собрал больше монет, чем нужно, и их притяжение начало воздействовать на него, истощать. Он был заражен этими монетами. Владение даже одной превращало обычного человека в инвалида. А четырнадцать монет принесли Ауреусу столько силы, что он сделался грозным врагом, имевшим своих покорных просителей и способность вызывать духов. Пфенниг и Маниуорт были никем. Смотрителями! Если их задача состояла в том, чтобы не допускать собрания монет в одном месте, то их участь заслуживала сострадания, не правда ли? И они один за другим уходили в мир иной.

Но вот четвертая монетка – где она находилась? Ее явно изменили когда-то в прошлом, а потом она пропала. Пфенниг вышел на ее след. Она находилась где-то тут поблизости. Но он был вполне уверен, что ни Эндрю, ни Роза не знали об этом. Он давно бы почувствовал, если бы они знали. Эта монетка была изменена – вот в чем состояла истина – и притом довольно хитрым образом.

Одна смутная мысль мелькнула в каком-то закоулке его головы – всего лишь призрак мысли. Что, если Эндрю Ванберген и его идиот-дружок вовсе не были такими идиотами, за каких он их принимал? Что, если их дурацкие выходки на самом деле были проявлениями глубочайшего ума? Что, если они прекрасно отдавали себе отчет в своих поступках, но действовали на таких глубинах, оценить которые он не мог, на таких частотах, которые были ему недоступны? Эндрю не был Смотрителем, Пенниман убедился в этом, когда разговаривал с ним на веранде. Когда Пенниман впервые встретился с Пфеннигом на пути из Иерусалима, его тестовый серебряный двадцатипятицентовик вырвался из его руки и ударил Пфеннига по лбу. Пенниману не было нужды делать вид, будто причина этого в ловкости его рук. Будь Пфенниг умным человеком, он в тот же день покинул бы страну. Но умом он не отличался. Мог ли этим похвастать Эндрю Ванберген? Удалось ли ему более надежно спрятать измененную монетку?

Кроме того, была еще и старуха – тетушка Наоми. Пенниман собирался поговорить с ней днем. Этот орешек будет покрепче. Заинтересовать ее дурацкими фокусами с монетками будет потруднее, чем это прошло с Эндрю или с кем-либо из остальных. Наоми не будет расположена созерцать пустяшные любительские фокусы. Придется подольститься к ней, может быть, поднести ей какой-нибудь подарок. Если она носит одну из монеток на себе, то он… Нет, он на это не пойдет. Не сможет. Тем более, что до «охоты за сокровищами» оставалось всего два дня. И в любом случае он обещал оставить ее для миссис Гаммидж. Придется проявить терпение.

Пенниман засунул ящик на прежнее место и отнес серебряную шкатулку назад в комод, и еще раз оглядел себя в зеркале. Сделал шаг назад, восхищаясь резким абрисом своего бородатого подбородка. Он положит монетки в банковское хранилище. Отличное место хранения до участия Эндрю в охоте за сокровищами. А потом нужно будет забрать шкатулку из банка, иначе там начнется удивительный вихрь серебра, когда две серебряные монетки, что в земле, приблизятся к поверхности. Он не знал, насколько велика будет сила притяжения, хватит ли ее, чтобы вытаскивать серебряные пломбы из зубов или серебряные кольца с пальцев, но такое было возможно, в особенности если последние монеты находились неподалеку. Тогда все тридцать будут находиться в такой близости друг от друга, что их сила сможет спровоцировать что угодно. И он, владелец всех этих монет, этой силой воспользуется.

Он улыбнулся, чувствуя себя лучше после этих мыслей, и некоторое время рассматривал свои зубы в зеркале, потом открыл шкатулку. Он услышал высокие вопли, звук искусственного ветра, кружащего пыль за окном, а также треск старой краски, отваливающейся от обшивочных досок дома, и скрежет старых гвоздей, выпрыгивающих из дерева. Не разберут ли монетки на части этот дом, не превратят ли его в груду развалин? Не обрушат ли его на голову этого идиота Ванбергена, который тупо красит дом внизу? Он бы с удовольствием на это посмотрел. Но в таком разе все сильно осложнилось бы без всякой в том нужды, а лишь из его желания получить мимолетное удовольствие. К тому же это может привести и к его смерти. Он закрыл крышку шкатулки, взял трость и вышел на улицу; когда мертвый воробей упал с небес на газон, Пенниман испугался, хотя и предвидел это. Он несколько секунд с улыбкой разглядывал птицу, а потом двинулся дальше.

* * *

Через два дня после возвращения Пиккетта Эндрю на пристани запустил рыболовный крючок в кусок замороженного анчоуса, потом отрезал ломтик креветки своим покрытым слизью рыболовным ножом и насадил его на второй крючок. На третий крючок он повесил оранжево-коричневые останки мидии, потом перебросил крючки с наживкой через перила и позволил им погрузиться в серые воды океана. Солнце только-только начинало восходить, и, кроме него с Пиккеттом, на пристани никого не было.

– У тебя есть еще батончик «Маундс»? – спросил он у друга, вскинув брови.

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Только чашка кофе. Я вчера проспал до трех дня. Наверно, здорово ухайдакался.

– Неудивительно, – поддакнул Эндрю. – Когда человек борется с силами зла, ему здорово достается. Эта борьба вычерпывает из тебя силы целыми лопатами. Я сам вчера заспался.

– Нам пора возвращаться. И я бы сказал – ско`ро возвращаться.

Эндрю кивнул. Он чувствовал то же самое. Хотя он и побывал в комнате Пеннимана, узнать удалось очень мало. Где-то там скрывались ответы на все их вопросы, но они не обнаружатся сами по себе, не дадутся робким. Им с Пиккеттом пора озадачиться этим делом всерьез.

– А почему не сегодня? Миссис Гаммидж сказала, что собирается куда-то уйти. Роза чуть позже повезет тетушку Наоми в «Праздный мир». Пеннимана наверняка не будет до вечера, какими бы делами он там ни занимался. Давай, как только он уйдет, – сразу к нему.

Пиккетт кивнул, глядя на море. Эндрю забросил снасть. Кусок анчоуса пропал, сорванный окунем. Он отломил кусочек шоколадного батончика, насадил на крючок липкий кокос с шоколадом и бросил его назад в воду, позволяя катушке спиннинга разматываться, пока грузило не упало на дно. Он внимательно посмотрел на Пиккетта и спросил:

– Но почему она была в его комнате? Что она там искала, если они в одной команде?

– Может, она там ничего не искала. Если они в одной команде, то, может, она имеет право приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Может быть, ей все равно – есть он в комнате или его там нет.

– Нет, это не похоже на правду. Они не равные партнеры, это уж точно. Он генерал. А она даже не лейтенант, если хочешь знать мое мнение. Она – честолюбивый рядовой. Он ни в коем случае не порадуется, узнав, что она была в его комнате.

– Тогда она искала эликсир, – сказал Пиккетт. – Как и ты. Услышала, как ты чихнул на лестнице, и спряталась за занавеской – все, как в кино. А когда ты отдернул занавеску, притворилась спящей. И ты прав, когда говоришь, что он не ждет ее в своей комнате. Если бы она не боялась, что ее там обнаружат, то она бы спросила: а что тебе тут надо? Но она не могла это сделать, потому что ни ты, ни она не должны были там находиться, так что тебе повезло.

Несколько минут они молча наблюдали за поплавками, потом Пиккетт вытряхнул гущу из чашки на пристань и сказал.

– Конечно, теперь ясно, что случилось с Пфеннигом.

– Ясно?

– Как дважды два. Его распилили на две части, потому что в нем находилось что-то, и это что-то нужно было из него достать.

– Как из того кальмара на берегу, – сказал Эндрю.

– Почти точно, как из того кальмара на берегу. Но я не думаю, что Пфенниг проглотил монетку. Я думаю, она была хирургически в него внедрена.

– А на кой черт?.. – начал было Эндрю, но Пиккетт нетерпеливо его перебил:

– Чтобы она не попала в руки кому-то другому – в руки Пеннимана, чтобы быть точным. Все свидетельствует об этом. Вырезка из газеты с сообщением о смерти Джека Руби. Телефонный звонок от Пфеннига. Пенниман, шляющийся по городу и испытывающий фокус с монетой на всех попадающихся ему на пути психах. Он распилил Пфеннига пополам – вот что он сделал. И извлек из него важнейшую монету.

– У одного родственника Розы есть коллекция монет, – сказал Эндрю. – Некоторые стоят целое состояние. Ему явно нужна «волосатая четвертинка», но такую ни за любовь, ни за деньги не найдешь… или, по крайней мере, за любовь. Насколько я понимаю, для покупки такой монеты нужно иметь полмиллиона.

– Эта монета иного рода. Ты знаешь это не хуже меня. Никто просто так не переделывает монету в ложку. Это лишено смысла. А вот переделать монету в ложку с целью ее изменения, чтобы было легче спрятать – вот это уже логично. Пенниман не является коллекционером монет в прямом смысле этого слова. Предложи ему «волосатую четвертинку», он даже бровью не поведет, можешь поверить мне на слово. А эта бредятина в Пуджет-Саунд про рыбу с монеткой в брюхе? Там ведь тоже речь шла не о «волосатой четвертинке». – Пиккетт отрицательно покачал головой, вспоминая свое спешное возвращение из Ванкувера. – Человек с заправочной станции сказал, что мне нужно заменить поршневые кольца. Они всегда пытаются впарить тебе что-нибудь. И над моим именем он потешался. Чертова деревенщина.

– И что она теперь?

– Кто? Монета? Не знаю. Я думаю… Я не уверен. Но готов поставить последний доллар, что у этого дела ноги растут из седой древности. Монеты поначалу были волшебными тотемами. Ты это, конечно, знаешь.

– Конечно, – сказал Эндрю. – Это ведь все знают. Разве нет?

– Факт. Они – лунные диски. То же самое и карточные игры – они пошли от колоды таро, которая, в свою очередь, пошла от еще более древней колоды. Я бы ничуть не удивился, узнав, что самые обычные монеты осквернялись каким-нибудь колдовством, которое восходит к античности. Эта твоя ложка была сделана из невероятно старой монеты, уж я-то точно знаю. Старше, чем мы можем себе представить. То же самое и с карпами.

– Что? – спросил озадаченный Эндрю. Слова о карпах напомнили ему о том, что он рыбачит, и он стал крутить катушку спиннинга; через несколько секунд появилась морская звезда, доедающая сладкую наживку. Он оторвал звезду от наживки и бросил в море.

– Карпы. Ты видел картинки двух карпов, которые сплелись друг с другом, как знаки Инь и Ян. Они неотъемлемая часть этой истории, так же как рыба или змея, заглотившие собственный хвост. Как на ручке трости Пеннимана и на шляпе Маниуорта. И представь себе – на двери магазина Пфеннига в Гэстауне вырезан такой же знак. Ты можешь подумать, что я рехнулся, но я тебе скажу, что все эти разговоры о магии имеют под собой реальную основу: карпы, свернутые в кольца наподобие лунных дисков, наподобие монет, наподобие пуговиц на твоей рубашке, как дорожный знак, и расположение семян в цветке, и цикл смены сезонов, и планеты, вращающиеся и вращающиеся в небесах. Почитай Юнга. Это все о том же. Мы с головой накрыты магическими тотемами. Окружены маленькими отверстиями, через которые открывается вид в бесконечность, в проблески бессмертия, если уж свести это рассуждение к земному. Самые тривиальные вещи – мусор и бродяга на морском берегу, заполненные полки в лавке старьевщика – все это имеет смысл, если посмотреть под правильным углом, через правильные очки.

– Но в чем этот смысл? – спросил Эндрю, снова накручивая леску на катушку. Настоящего терпения ему всегда не хватало. И когда он ловил рыбу, это становилось проблемой. Батончик «Маундс» ничуть не помог. Он разрезал на кусочки еще одного анчоуса, насадил на все три крючка, а голову и хвост выкинул в океан в качестве приманки.

– Меня постоянно мучают сомнения, – сказал он, снимая катушку со стопора. – Допустим, все так, все устроено, как ты говоришь. Пусть пуговицы моей рубашки имеют какой-то смысл, пусть они не только пуговицы. И что? Я спрашиваю, как быть с тем, кто ничего этого не знает? С тем, кто не видит – как это сказано? – «бесконечность в одной песчинке»[74]? Он просто застегивает на пуговицы свою рубашку и идет в кафе, чтобы съесть гамбургер. Ты смотришь на гамбургер и думаешь о кругах, потом о лунных дисках, о свернувшихся кольцом змеях, о планетах, описывающих круги в пространстве. А этот другой человек смотрит на гамбургер и видит котлетный фарш. Ты меня понимаешь? Если тебя на выходе из кафе настигает смерть, то ты отправляешься в могилу с полной загадок головой. А он отправляется туда же с набитым животом. Так что же оно все значит на самом деле?

– Понятия не имею, – сказал Пиккетт. – Но собираюсь выяснить.

Глава 10

Прочтя сообщение о том, что Парацельс не умер, а сидит живой, спит или дремлет в своем склепе в Страсбурге, спасенный от смерти каким-то из его особых лекарств, Либавий заявляет, что скорее поверит в того старого еврея по имени Агасфер, который бродит по миру, называемый то Буттадиус, то как-то иначе другими…

Уильям Сейбин Баринг-Гулд, магистр искусств. «Забавные мифы Средневековья»[75]

«Метрополитан» быстро ехал по бульвару Сил-Бич в сторону «Праздного мира» в Россмуре. От Эндрю и Пиккетта пахло рыбой, потому что они нареза`ли анчоусы, но дядюшку Артура это особо не взволнует. Невозможно было предугадать, как он отреагирует на то или иное явление, ведь ему девяносто два – а, может, и больше – и он улыбался, подмигивал и сильно удивлялся вещам, которые, казалось, не заслуживали внимания. А потому он даже не заметит ни рыбного запаха, ни их вымазанных дегтем, покрытых рыбной чешуей джинсов. Надень они обезьяньи маски или шлемы астронавтов, он бы и на это не обратил внимания. Он скорее подпрыгнет от удивления, если они заявятся к нему аккуратно подстриженные да в костюмах и галстуках.

Они свернули в ворота «Праздного мира», где стоял громадный вращающийся глобус, состоящий из одних металлических ребер, и были остановлены восьмидесятилетним охранником, который позвонил в таунхаус дядюшки Артура с настенного телефона и завел загадочный разговор. В какой-то момент он закрыл рукой микрофон и обратился к Эндрю с вопросом:

– Он хочет знать – вы тот самый человек с овцой?

– Так оно и есть, – сказал Эндрю.

Охранник неуверенно посмотрел на заднее сиденье, вероятно полный подозрений в связи с тем, что не видит там никакой овцы.

– В багажнике, – сказал Эндрю. – Плюшевые игрушки для двоюродной племянницы. На Рождество.

Он подмигнул охраннику, который кивнул, будто слова про Рождество убедили его, хотя до него оставалось целых восемь месяцев; затем снова забормотал что-то в трубку и вскоре повесил ее. На его лице неожиданно появилось дружеское выражение, он сделал им отмашку – мол, проезжайте, и проводил взглядом их машину, направившуюся на запад к таунхаусам и апартаментам вокруг нефтяных полей. В воздухе стоял тяжелый запах насыщенной нефтью земли, смешивающийся с запахом соленого воздуха, приносимого ветерком с океана.

– Вонища ужасная, правда? – сказал Пиккетт, поднимая окно.

– А мне нравится, – сказал Эндрю. – Ведь это такой дар – наша способность ощущать запах мира, а еще видеть и слышать его.

– А по мне, так вонища жуткая. Что это была за фигня с овцой? Нет у нас никакой овцы.

– Всегда со всеми соглашайся. Вот мой девиз. Если они ждут овец, и мы говорим, что овцы у нас в багажнике, то сразу же получается, что они нас ждут. Ipso facto[76], как сказал бы логик.

Пиккетт кивнул. В словах Эндрю был смысл.

– А там, в розовых кустах, случайно не дядюшка Артур?

Эндрю прижался к обочине, припарковал «метрополитан» на стоянке для посетителей и поставил машину на ручной тормоз.

– Ау! – крикнул он, решив таким образом сообщить об их приезде – не хотелось бы застать дядюшку Артура врасплох и споткнуться на этом. Старик повернулся и посмотрел на них недоуменным взглядом, словно ожидал увидеть человека с овцой, а увидел незнамо кого. Потом он прищурился, прикрыл глаза козырьком ладони и вроде бы узнал их, поскольку махнул и сделал приглашающий жест рукой.

– Помогите мне избавиться от этого парня, – попросил он. Пиккетт посмотрел мимо старика, и на его лице появилось выражение чрезвычайного интереса.

– Какого парня?

– Да черепахи. Здоровенная такая черепаха. Вот она. Видите? У нее панцирь цвета чуть ли не как у штукатурки. Ну-ка, помогите мне ее вытащить. Она, видать, хочет еще немного побыть в зимней спячке, а потому пыталась скрыться за этим плющом.

И в самом деле – они увидели за плющом светло-коричневатый цвет панциря пустынной черепахи. Ноги она подобрала внутрь и размахивала коротким заостренным хвостом, словно хотела поднять шторм. Пиккетт наклонился и, подняв животное, охнул, удивляясь немалому весу черепахи, хотя размером она не превышала колпак на колесе машины.

– И куда вы ее хотите отправить? – спросил Пиккетт.

Дядюшка Артур двинулся в сторону гаражей.

– В машину, – сказал он.

Пиккетт посмотрел на Эндрю вопросительным взглядом, на что тот просто пожал плечами, но оба пошли следом за дядюшкой.

Красная машина с электроприводом стояла на своем месте, будто спустившаяся со звезд. Эндрю всегда восхищался этим авто с его огромными плавниками и крохотной кабинкой. Выглядела эта машина так, как должна выглядеть машина в альтернативной вселенной. На полу лежала разрезанная картонная коробка, вклиненная под рулевую колонку. Пиккетт всунул черепаху в коробку, довольно тесную для животного таких размеров и устланную листьями салата, на которые ей пришлось улечься.

– Не угонит она вашу тачку? – спросил Эндрю, улыбаясь.

Дядюшка Артур непонимающе посмотрел на него.

– Кофе? – спросил он.

– Было бы неплохо, – сказал Пиккетт. – Я выпью чашечку.

Дядюшка Артур снова посмотрел на Эндрю, словно видел его в первый раз.

– Так ты и есть племянник? – спросил он.

– Верно. Муж Розы. Племянник Наоми по браку.

– Вот, значит, кто ты. Конечно. А ты, вероятно, Шпигот.

– Пиккетт, сэр. Бимс Пиккетт. Мы познакомились несколько месяцев назад, если память мне не изменяет. На пристани.

– Вот как. – Дядюшка Артур уставился словно в недоумении на лицо Пиккетта. – Я помню усы. – Он поморщился. – Ты стоял, нагнувшись, чистил палтуса, насколько я помню, чуть не выворачивал его наизнанку. Впечатление было такое, будто твой рот переместился на миг к тебе на лоб. А ниже рта у тебя невероятная голова с волосами. Потом я понял свою ошибку. Это была не голова, а усы. Ты представь себе усы. Гротесковое представление. Ты знаешь, что в мои времена было запатентовано устройство для сжигания бород и усов?

Пиккетт моргнул, его руки сами потянулись к лицу.

– Правда?

– Механическое устройство. Превращало их в пепел. Предполагалось, что оно заменит бритву. Это было чудо из будущего.

– Не сомневаюсь, – сказал Пиккетт.

Дядюшка Артур уставился на него, словно вдруг предположил, что Пиккетт все же в этом усомнился.

– Я их продавал. Обходил на ногах дома, квартиры. Это не походило на продажу пылесосов. Никакой демонстрации на живом человеке не проводилось. Только на патентованной кукле. Голова была начинена волосами. Ты через отверстия в подбородке куклы вытаскивал волосы, чтобы было похоже на настоящую бороду, включал машинку – и бороды как не бывало. Но вонища поднималась жуткая. Вот это-то и препятствовало продажам. А один раз у меня кукла загорелась.

– Ай-ай, – сочувственно сказал Пиккетт, входя в общую комнату таунхауса дядюшки Артура. Пахло там, как в сарае. Артур повернулся к Эндрю, подмигнул ему и показал большим пальцем в направлении Пиккетта. Эндрю был озадачен. Он понятия не имел: то ли старик разыгрывает перед ними какую-то сцену, то ли впал в деменцию на старости лет. В глубине его глаз светилась проницательность и усталое знание, которые опровергали кажущийся маразм. Эндрю верил в собственную способность читать по глазам. Да и речь дядюшки Артура не была такой уж бессвязной. Хотя нередко и возникало такое впечатление, поскольку старик перепрыгивал с одной темы на другую, словно стоило вам затронуть ту или иную тему, как он мгновенно проигрывал у себя в голове возможный ход разговора и перескакивал вперед, в какое-то отдаленное место или на какой-нибудь смежный предмет. И в дядюшке Артуре не было никакой рассогласованности, когда он появился в магазине Маниуорта. Он, в отличие от Эндрю, не участвовал ни в какой безумной погоне. Напротив. Его бушующая энергия в большей степени, чем все остальное, заставляла людей удивляться на его счет.

– Извините меня, что забыл, – сказал Пиккетт. – Но я все время путаю ваше имя.

– Артур, – сказал дядюшка Артур, глядя на Пиккетта так, будто тот спятил.

– А дальше?

– Истман.

– Да, конечно. Истман. Я вашу фамилию путаю с другой. Как его, Эндрю? Это же ты мне о нем сказал, да? Когда мы с тобой болтали о прошлых временах в Айове. Никак не могу вспомнить. Что-то вроде Лике…

– Лакедем, – сказал дядюшка Артур. – Ох, давно это было. Я ее англизировал чуток.

Из коридора донесся какой-то шорох, и Эндрю с Пиккеттом, обернувшись, увидели еще одну черепаху, покрупнее первой. Она выходила из спальни. Кто-то нарисовал ландшафт на ее панцире. За ней шествовала еще одна – она двигалась, принюхиваясь, по светло-зеленому ковру, считая, вероятно, что ковер должен быть съедобен, и если она будет достаточно долго принюхиваться, то найдет по-настоящему съедобную прогалинку.

Дядюшка Артур отошел к кухне, и тогда Пиккетт, словно увидев в этом свой шанс, поспешил по коридору в другую сторону. Эндрю бросился за ним, и вскоре они оба оказались в почти пустой спальне дядюшки Артура. Тут были простой сосновый стол, нестойкий, колченогий и старый стул с прямой спинкой, который, вероятно, был почти бесчеловечно неудобным. В центре комнаты стояла кровать – койка больших размеров. Такая комната вполне могла быть жилищем отшельника. Из-под кровати на них поглядывала третья черепаха. В комнате были два украшения: на стене висел короткий отрезок пеньковой веревки, такой старой и такой хрупкой на вид, что, казалось, она могла раскрошиться от хлопка двери. Она описывала круг и была связана в петлю. А еще над кроватью в петле такой же веревки, свешивающейся с потолка, были два перекрещенных лемеха.

Пиккетт нервно оглядывался, и Эндрю показалось, что он ищет что-то красноречиво-убедительное.

– Это преступление, – прошептал он Эндрю, который в ответ пожал плечами.

– Ему так нравится, – сказал Эндрю. – Раньше он спал на мешке из грубого холста, наполненного волокном кокосовой пальмы, но тетушка Наоми заставила его перелечь на кушетку. Это было его единственной уступкой комфорту, словно он пытается искупить какую-то чудовищную вину или грех. Если хочешь знать мое мнение, это часть его сумасшествия.

– Нет, не верю, – сказал Пиккетт. – Я с тобой не согласен. За этим всегда стоит нечто большее.

В этот момент черепаха выползла из-под кровати и направилась к туфле Пиккетта. Эндрю нагнулся погладить ее, и в этот момент пришаркал дядюшка Артур с чашкой кофе в руке.

– Они повсюду, – сказал старик, усталым движением руки показывая на черепаху. – Не обращайте внимания. Они не кусаются. Кто-нибудь из вас знает, что кальмары из всех живых существ, кроме свиней, обладают самым высоким уровнем врожденного разума?

Пиккетт отрицательно покачал головой, принимая чашку кофе – холодного, как выяснилось. Они втроем вышли в коридор.

– Мороженого? – спросил дядюшка Артур.

– Нет, пожалуй, – сказал Пиккетт. – Слишком рано для мороженого. Свиньи, вы говорите?

– Нет, кальмары. Их помещали в сосуды с крышкой, ученые, я говорю, помещали, и кальмары за несколько секунд обучались открывать крышки. А дайте этот сосуд ребенку и посмотрите, сколько времени крышку будет открывать он.

– Может быть, если бы у ребенка были присоски на пальцах… – сказал Эндрю, наклоняясь, чтобы погладить разрисованную черепаху, которая перебралась в общую комнату.

Пиккетт короткими резкими движениями головы призвал Эндрю помалкивать, оставить свои шуточки.

– Что меня очаровывает, так это свиньи, – сказал Пиккетт, прихлебывая жидкий, приправленный цикорием кофе. Вкус у кофе был как у муравьиного яда.

На столе рядом со стулом Эндрю лежал ксерокопированный каталог. На обложке было написано «Крокодилы Майами». На каждой странице был список животных, которых можно было заказать по почте: гиппопотамы, жирафы, кайманы, антилопы, даже слоны и антилопы гну. Их можно было забрать, расплатившись наличными на грузовом складе аэропорта в Лос-Анджелесе. Покупателю только нужен был грузовой транспорт. Эндрю принялся удивленно листать каталог. Он остановился на разделе хлевные животные. Кто-то заполнил с полдюжины бланков, словно собирался отправить заказ для пополнения фермерского хлева.

– Нет никого умнее свиньи, – сказал Артур.

Пиккетт хлопнул его по коленке.

– Я чувствую абсолютно то же самое, – сказал он. – Насколько я понимаю, вы умеете их приручать, как собак и кошек. В Буэна-Парке был один человек, который научил свинью считать. У него была свиноматка, которая считала, ударяя ногой об землю, а когда число ударов отвечало результату задания – она хрюкала. Удивительно.

– Наводит на мысль о величии вселенной, правда? – спросил Эндрю, пощелкав языком, чтобы привлечь внимание раскрашенной черепахи, которая забрела под кофейный столик и предпринимала попытки выбраться на свободу.

Дядюшка Артур с мудрым видом кивнул.

– Я всегда был другом свиней, – сказал он.

Разговор погас. Казалось, что Пиккетт пытается найти какой-то способ разговорить старика, но беседа неизменно заходила в тупик.

– Вы заказываете себе животных? – спросил Эндрю, помахав каталогом.

Артур пожал плечами.

– В известном смысле. Много лет назад я некоторое время занимался изучением дикой природы. Меня увлекали миграционные повадки определенных животных, в особенности кабанов – одичавших свиней. Большинство людей понятия не имеет, что происходит с сельскохозяйственными животными, которые выбираются за пределы хлева. Они, вероятно, вырабатывают у себя определенные… функции. Их там, в дикой природе, гораздо больше, чем вы можете себе представить. Они живут собственной жизнью, освободившись от ярма. – Дядюшка Артур помолчал, проницательно взглянув на Эндрю, потом продолжил: – Свиньи – своеобразное племя. Выпусти одну свинью из хлева – и один господь знает, куда она побредет. Это как отпускать в воздух надутый шарик с посланием внутри, если вы меня понимаете. Шарик этот может оказаться в самых невероятных местах. И объясняется это в основном, конечно, воздушными течениями. Одичавшие свиньи из того же рода явлений, правда, к воздушным течениям они безразличны. Освободившимися свиньями движет другая разновидность – чего? – скажем, силы. Я даже написал монографию на эту тему. Но то было пятьдесят с лишком лет назад.

Пиккетт кивнул с умудренным видом и подмигнул Эндрю.

– Настоящая свиная история, правда?

– И довольно глубокая, друг мой.

– Господи боже, Эндрю, – вдруг проговорил Пиккетт, словно только сейчас вспомнил что-то. – Ведь ложку на ферму Наоми принесла свинья? Выдумки, наверное?

– Нет, сущая истина – так, по крайней мере, мне говорили. Вы не слышали эту историю, дядюшка Артур?

Старик пожал плечами.

– История вполне себе правдивая. Старая серебряная ложка. Весьма любопытно. Я бы к ней и навозными вилами не прикоснулся. И уж бога ради не ешьте этой ложкой, ребята. Оставьте ее. Свинье ведь она была не нужна.

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– А кому-нибудь она нужна?

– Что? – переспросил Эндрю, предполагая, что старик задает вопрос общего плана. – Нужна ли? Не думаю.

– Одному только Жюлю Пенниману, – сказал Пиккетт и многозначительно посмотрел на Эндрю, словно давая ему понять, что он намеренно направил разговор в нужное русло.

– Пенниману? Он уже заполучил ее?

Дядюшка Артур вдруг зевнул, словно этот разговор начал утомлять его своей тривиальностью.

Эндрю отрицательно покачал головой.

– Ни в коем случае. Он…

– Тогда пусть оно так и будет. – Старик вытащил перочинный нож из кармана и очень медленно принялся вычищать грязь из-под ногтей. Потом вдруг поднял глаза на открытую входную дверь. – Черт побери! – воскликнул он, вставая. – Еще одна удрала.

Действительно, крашеная черепаха, успевшая выбраться из-под кофейного столика, проползла через дверь и теперь шествовала по газону. Уже третья черепаха перешагивала через порог и находилась в считаных дюймах от свободы.

– Я ее поймаю, – вскричал Пиккетт и вскочил на ноги.

– Посади ее в машину, – сказал дядюшка Артур. – Одну поверх другой. Я их вывезу. Проветриться.

Через несколько минут три черепахи сидели одна на другой в коробке, а четвертую он посадил на пассажирское сиденье. Пиккетт пересортировал черепах так, чтобы самая крупная была внизу, а все вместе они образовывали маленькую пирамиду, похожую на предмет поклонения какому-то языческому богу.

– Ничего себе у вас груз, – сказал Пиккетт. – И куда они теперь отправляются?

Дядюшка Артур застегнул на пуговицы твидовое пальто, вытащил платок из кармана и протер крыло машины.

– Прогуляться немного и по делам. Небольшой моцион и все такое. Наоми упоминала, что вы, ребятки, решили поучаствовать в охоте на сокровища.

Он сел на водительское место и надел тонкие кожаные перчатки с отрезанными пальцами. Пиккетт был ошарашен этим сообщением.

– Охота на сокровища?.. – начал было он, но Эндрю оборвал его:

– Точно. А я ведь начисто об этом забыл.

Он напряг мозги, пытаясь понять, откуда тетушка Наоми могла узнать про их охоту на сокровища. Вероятно, услышала их разговор на веранде. Но почему она сочла нужным сообщить об этом дядюшке Артуру?

– Окажите старику маленькую услугу, ребятки. Не откажете?

– Конечно, никаких проблем.

– Принесите на охоту вашу свиную ложку. Я бы хотел на нее посмотреть. Бог знает, сколько лет я ее не видел. Сказать по правде, она оживит во мне воспоминания.

– Конечно. Принесем. Если вы хотите ее увидеть, – сказал Эндрю. – Я могу ее привезти завтра, могу попозже сегодня, если хотите. Нет нужды ждать какой-то охоты.

– Нет-нет. – Он чуть ли не с яростью пожал руку Эндрю. – Его лицо, казалось, побледнело. – Она мне не нужна. Надежно храни ее до дня охоты. И именно в этот день я тебя прошу принести ее с собой. Она нам может понадобиться. И ни слова об этом Пенниману или кому другому. Вы двое можете покинуть город на пару дней? И взять ложку с собой?

– Это невозможно. Кафе открывается завтра вечером. Нам еще нужно подготовить поварские колпаки. Нас будет снимать КНЕКС – маленький рекламный ролик, который я сочинил. А зачем уезжать?

– Бог с ним. Но храните ее надежно. Не доверяйте Пенниману.

– Ни за какие коврижки, – сказал Эндрю. – А что вы о нем знаете?

– Что он чертовски нехорош. Между нами двумя были серьезные разногласия. Но не говорите ему, что я это сказал. Вообще не упоминайте меня. Он не знает, что между нами двумя были разногласия. Не упоминайте черепах или свиней, вообще ничего не упоминайте. Держите рот на замке.

Дядюшка Артур подмигнул на манер тайного заговорщика и завел маленький жужжащий электродвигатель. Раздался щелчок, машина задом выехала с парковки и двинулась дальше по петляющей дорожке. На полпути к улице она срезала угол, проехав по газону, наткнулась колесом на край кирпичного ограждения вокруг клумбы и со стуком скатилась с бортового камня. Машину качнуло на ее миниатюрных покрышках, потом жужжание усилилось, и вскоре она скрылась из виду в юго-восточном направлении.

– Едем! – прокричал Пиккетт и тут же сорвался с места, бросившись к «метрополитану». Эндрю побежал следом, подгоняемый нетерпением Пиккетта. Они открыли дверцы машины, запрыгнули на сиденья, Эндрю завел двигатель, и через считаные секунды машина в сером облаке выхлопа уже свернула на пустую улицу.

– На углу сворачивай налево, – сказал Пиккетт. – Мы должны его догнать. На моцион отправился! Черепахи! Да бога ради!

Эндрю свернул за угол, и они в трехстах ярдах впереди увидели машину дядюшки Артура, исчезающую за рядом многоэтажных парковок.

– Там нет выездного шлагбаума, – заметил Эндрю, переходя на вторую передачу, когда они приблизились к небольшому проулку вдоль гаражей. – Он отсюда не выедет.

– Езжай за ним. – Пиккетт упирался рукой в металлический приборный щиток, лицо его находилось в нескольких дюймах от лобового стекла. – Не потеряй его. Это жизненно важно.

Эндрю скосил глаза на рассерженное лицо друга.

– Нет проблем, – сказал он. – Я его не упущу.

Но они тут же его упустили. Проулок за гаражами делал неторопливый поворот и упирался в пожарный гидрант, стоявший на краю газона с цветочными клумбами. Трава и клумбы не были для дядюшки Артура преградой. Он протиснулся между пожарным гидрантом и шлакобетонной стеной, а теперь ехал прямиком по газону, по дождевателям. Покрышки машины оставляли неглубокие рытвины в земле.

– Бога ради… давай назад! В объезд! – Пиккетт был весь в пылу погони.

Эндрю включил заднюю передачу и поехал задом по проулку, машина шла неровно на высокой скорости, и он плохо ее контролировал. Он надавил ладонью на клаксон, предупреждая о своем движении в сторону улицы, и машина с седоволосыми женщинами резко остановилась, пропуская его. «Метрополитан» ревел, заворачивая задним ходом в переулок, по которому он так и поехал задом-наперед. Он услышал сердитый звук чужого гудка, но даже не повернулся. Для него сейчас не существовало ничего, кроме машины, но он оторвался от нее, прокричал сквозь смех, ущипнув Пиккетта за плечо.

– Расслабься! – проорал он. – Мы его догоним!

Кто сказал, что он паршивый водитель? Ах, если бы Роза могла увидеть его теперь, увидеть, как он мчится по улицам «Праздного мира» в погоне за крохотным автомобилем с грузом божьих тварей в виде черепах и невероятно странным стариком-водителем. Сколько людей могли сказать, что они способны на такое? Он вдруг понял, что дядюшка Артур исчез, и сбросил газ по мере приближения к углу, где и свернул к сточному желобу справа. Как советуют проходить повороты гонщики? Входи в поворот медленно, выходи из него быстро, что-то в таком роде. Он сжал зубы и надавил на педаль газа, развернулся на месте под визг покрышек. Может быть, то, что Роза его не могла сейчас видеть, оно и к лучшему.

– Вон он! – заорал Пиккетт, хлопнув себя по лбу.

– Держись! – крикнул Эндрю и левым колесом заехал на бордюр, а правым – на маленький бетонный пандус для инвалидной коляски. Они помчались по газону. Эндрю посматривал в зеркало заднего вида – нет ли признаков погони. Мысль об оглушающем вое сирен полиции «Праздного мира», мчащейся следом за ними, будила его воображение. Розе придется вносить за него залог в импровизированную местную тюрьму. Может быть, она принесет ему платье прачки, чтобы обмануть охрану и бежать. Она увидит его прикованным к клюшке для шаффлборда[77]. Он громко рассмеялся. Не наезжай на дождеватели, сказал он себе, выворачивая руль в сторону улицы. Если «метрополитан» застрянет…

– Да сбрось ты газ, бога ради! – крикнул Пиккетт. Впереди возвышалась стена гаражной парковки. Эндрю резко крутанул баранку и проехал в каких-то дюймах от стены, покрышки вырвали из газона клок влажной дернины. Женщина, несшая по газону клюшку для гольфа, с криком метнулась к открытой двери. Эндрю надавил на клаксон и вдавил в пол педаль газа, колеса некоторое время крутились на месте, но потом машина резко рванулась в сторону улицы. Они выиграли сотню ярдов, срезав угол по газону. Он кое-чему научился, наблюдая за дядюшкой Артуром. У старика были крепкие нервы, в этом ему трудно было отказать.

И снова дядюшка Артур ехал впереди по улице к торговому центру. Он направлялся к южному выезду из «Праздного мира». Теперь они ехали слишком быстро, еще несколько секунд – и они догонят его, и тогда у старика не останется сомнений в том, что они его преследуют. Эндрю крутанул рулевое колесо, и машина въехала в пространство за мусорными бачками, где он нажал на тормоз.

– Дадим ему секунду, – тяжело дыша, сказал Эндрю.

– Но не больше, – сказал Пиккетт. – Мы должны выехать отсюда. Если кто-нибудь позвонит в охрану, то нас расстреляют еще на подъезде. Охрана вооружена, черт побери. От этих стариков не приходится ждать, что они будут проявлять осторожность, когда речь идет о порче их газонов.

– Так ты же сам настаивал, чтобы мы его догнали. Я же только…

Эндрю включил заднюю передачу, сдал назад, а потом выехал на улицу. Оглянувшись через плечо, он увидел какую-то служебную машину, медленно ползущую у въезда в проулок приблизительно в сотне ярдов от них.

– Они у нас на хвосте! – сказал он, снова чувствуя приток адреналина.

– Скорее! – прокричал Пиккетт, повернувшись, чтобы посмотреть через заднее стекло. – Пока они не засекли нас и не сообщили по рации охране.

Эндрю медлил. У него возникло искушение развернуться, промчаться, давя на клаксон, мимо служебной машины, высунуться из открытого окна, отчаянно жестикулируя обеими руками, чтобы спровоцировать их на преследование по лабиринту улиц, сбить пожарный гидрант, повалить несколько почтовых ящиков, распугать голубей на газоне, пробить ограждение и выскочить на нефтяные поля, таща за собой пятьдесят футов проволочной сетки ограждения. Мотив? Он им расскажет, когда они станут заводить на него дело. Вот тогда он посмеется.

Он улыбнулся Пиккетту, когда они приблизились к выезду. Перед ними ехала машина, которая сбросила скорость, проезжая по маленьким согнутым стальным пальцам, торчащим из земли. Единственный охранник отдыхал в будке. Эндрю услышал звонок телефона, когда машина перед ним преодолела лежачего полицейского и резко ускорилась. Подчиняясь какому-то инстинктивному порыву, он выжал сцепление и включил первую передачу, потом добавил оборотов и опустил окно.

– Не делай этого, – прошептал Пиккетт.

Эндрю кивнул с видом абсолютной уверенности в себе.

– Я справлюсь.

Охранник с телефонной трубкой в руке неожиданно пригнулся и выглянул в окно, удивленно посмотрел на них, а потом закричал в трубку:

– Да, это они! – с этими словами он бросил трубку и поспешил к двери.

– Езжай! – в отчаянии заорал Пиккетт.

Раздался щелчок, стук и длинный деревянный шлагбаум начал опускаться, перекрывая дорогу. Эндрю спокойно смотрел на преграду. Пиккетт ударил его по плечу и прокричал:

– Да езжай уже, черт побери!

Охранник искал что-то в кармане пальто – что? Пистолет, значок, баллончик со слезоточивым газом? Эндрю громко рассмеялся и начал говорить, но тут удар по его ноге сбросил ее с педали сцепления, и туфля Пиккетта нажала на его другую ногу над педалью газа. «Метрополитан» рванулся вперед, успел проскользнуть под закрывающимся шлагбаумом и устремился прямо на бетонный вазон слева, подчиняясь произвольному повороту баранки.

Эндрю, преодолевая сопротивление рулевого колеса, крутанул его вправо. Он кричал что-то неразборчиво и с поворотом перебрал – задние колеса машины занесло.

– Убери к чертям свою ногу!.. – прокричал Эндрю, закручивая рулевое колесо в другую сторону. В какую-то секунду Пиккетта отбросило на дверь. Потеряв равновесие, он надавил на педаль газа и на ногу Эндрю еще сильнее в тот момент, когда тот левой ногой выжал сцепление. Двигатель взвыл, выстрелив серым облаком выхлопа, и Эндрю отпустил педаль сцепления, ожидая услышать звук крошащихся металлических деталей движка. Он снова надавил на ногу Пиккетта.

– Ой! – вскрикнул Пиккетт. – Черт побери!

Их снова занесло, и они чуть не ударились о багажник припаркованной машины, их крутануло еще сильнее, да так, что попали на парковку торгового центра «Праздный», ударив тележку для покупок. Эндрю наконец-то убрал свою освободившуюся ногу – на нее больше не давила туфля Пиккетта – с педали газа, слегка притормозил, после чего, держа трясущимися руками рулевое колесо, медленно, целенаправленно поехал по парковке к выезду на Вестминстер-бульвар и дальше по улице, пока не свернул на парковку тепловой электростанции Хейнса, нашел место для машины и заглушил двигатель.

Несколько секунд он сидел молча, потом сказал:

– Здесь они нас не найдут.

Он тяжело дышал, чтобы перебить громкий стук сердца. Потом вылез из машины, подошел к заднему колесу, колпак ступицы которого прошелся по бортовому камню. Колпак был смят так, будто кто-то молотил по нему кувалдой.

– Черт побери, – выругался Эндрю. Колпаки для колес «метрополитан» на дороге не валялись. Передний бампер тоже немного погнулся в том месте, где Эндрю поддел тележку из супермаркета.

Эндрю вернулся в машину, и тогда Пиккетт прервал свое молчание.

– Ответь мне, бога ради, что ты собирался сказать охраннику? – спросил он. – Я тебя предупредил: у них лицензия на ношение оружия.

– Меня обуяло дикое желание прочесть ему стихи, – сообщил своему другу Эндрю. Он неожиданно улыбнулся, к нему внезапно вернулась малая толика того нездешнего чувства, которое проснулось в нем, когда он увидел охранника.

– Стихи?

– Конкретно Вейчела Линдсея[78]. – Эндрю выдохнул, успокаиваясь. «Бум-лэй, бум-лэй, бум-лэй, бум![79] – процитировал он, молотя в такт кулаком по приборному щитку. – Ручкой швабры из стола выбиваем шум!» Что скажешь? Добились бы мы этим желаемого результата?

– Конечно, – сказал Пиккетт. – Конечно, добились бы. А как иначе? – Он повернулся и посмотрел вдаль, мимо машин на улицу. – Его не было в этом торговом центре.

– Кого? Охранника?

– Нет, твоего дядюшки. Я не видел его машины на парковке у центра. Он исчез. Куда, черт побери? Мы его потеряли, потому что валяли дурака.

Эндрю нахмурился.

– Ты уж скажи, что это я валял дурака. Поехали. Они не будут нас преследовать. У охраны нет юрисдикции за пределами муниципалитета. А в полицию по таким мелочам они звонить не будут. Городская полиция не станет присылать своих людей из-за пожеванных газонов. Я не хотел делать ничего такого. Меня просто понесло.

Пиккетт хранил молчание.

– Поедем-ка в Отдел дератизации и поговорим с Шато – узнаем, что ему удалось выяснить про этот рыбий эликсир.

– Ладно, – вздохнул Пиккетт. – Но где, черт побери, старик взял этих черепах и зачем? Как нам это узнать? Вопрос жизненно важный. Я в этом уверен.

Эндрю только пожал плечами. Они влились в общий трафик и поехали по Вестминстерскому бульвару к Студебейкер-роуд, где Эндрю собирался сделать разворот и направиться снова на восток по краю нефтяных полей. «Жизненно важный» – Эндрю не мог понять, что скрывается за этими словами. Жизненно важными были десятки вещей: закрасить краской еще один участок стены, закончить работы на кухне, для разнообразия брать на себя ответственность. А он тут опять втирает очки как восемнадцатилетний мальчишка. То, за что он был ответственен, являлось, черт его раздери, судьбой мира, махинациями призраков Пиккетта. Шло бы оно все к дьяволу, все это дело с монетами и колдовством. Ничего из этого не вышло, кроме помятого колпака.

И ложка свиная шла бы к дьяволу. Она ему ни чуточки не нужна. Ни малейшего желания владеть ею у него не было. Он был почти готов отдать ее Пенниману, чтобы раз и навсегда покончить с этим. Вот только Пенниман был грязный сукин сын, и Эндрю и десяти центов ему бы не дал, если только к монетке не приварен гвоздь, забитый в пол. Он улыбнулся против воли. Ну, хорошо, они с Пиккеттом заглянут в Отдел дератизации поговорить с Шато, который, конечно, ничего не знает про эликсир, а эликсир этот, возможно, не что иное, как масло из тресковой печени. Тогда они спешно повезут эликсир домой. Если поторопятся, то к одиннадцати будут на месте. Эндрю сочинит правдивую историю об их возвращении, расскажет что-нибудь про только-только начавшийся хороший клев. И это будет не ложью, а уж скорее актом самосохранения. К тому же в последний раз. Пару дней он будет занят по горло кафе и поварскими колпаками – Роза в своей бесконечной мудрости согласилась их изготовить. Она давала ему шанс проявить себя на свой эксцентричный манер. Он знал это. С ее стороны это было проявлением доверия. И он не мог ее подвести.

Он ударил ладонью по рулевому колесу. Он почти что опозорил себя этим утром. Ради чего? Нет, он пока перевернет эту страницу, он будет хорошим парнем, достойным ее…

– Давай быстрее, – сказал Пиккетт.

– Что?

– Я сказал прибавь скорость немного. Тут ограничение скорости в сорок пять миль в час. Как ты можешь ехать на двадцати?

– Да, извини. – Он и в самом деле ехал на скорости в двадцать миль и понемногу прижимался к обочине справа. Он сжал зубы и прибавил скорость, сделал поворот, дождавшись разрешающего цвета светофора, и изменил направление движения, а утро неожиданно помрачнело.

Собрался туман, и солнце то набирало яркость, то тускнело с каждым порывом ветра, то уносившим туман, то сгущавшим его. Темные нефтяные вышки стояли враждебные и одинокие в тумане, и насекомоподобные оголовники нефтяных качалок то поднимались, то падали, как металлические кузнечики, разбросанные без всякой системы здесь и там на двух сотнях акров пустоши. В застойный воздух салона «метрополитан» проник запах нефти, хотя окна и были подняты. Нефтяные поля опустели, там не было видно ни людей, ни строений, если не считать пары убогих сараев вдали в полумраке. Эндрю, несмотря на решимость поспешить, сбросил скорость. Кипучая энергия, обуявшая его во время погони, полностью лишила его сил.

– Вон там! Смотри! – вскрикнул вдруг Пиккетт. – Тормози!

Эндрю механически крутанул баранку и съехал с дороги на землю нефтяного поля. Машина, ехавшая следом, пронеслась мимо с недовольным гудком.

– Вон туда – за тот сарай, – приказал Пиккетт, опуская окно и высовывая наружу голову.

Эндрю сбросил скорость и остановился, заглушил мотор, прислушался к туманистой тишине и поскрипыванию качалок.

– И что?

– Там, на севере. В той стороне, – сказал Пиккетт. – Разве это не его машина? Да точно его.

Эндрю прищурился. На лобовом стекле появился налет тумана. Пиккетт был прав. Из-за горки деревянных паллет выглядывала задняя часть машины дядюшки Артура.

– Ты его видишь?

– Нет, – сказал Пиккетт. – Да. Вон он – у забора, у олеандровых кустов. У него что-то на уме. Идем.

Прежде чем Эндрю успел возразить, Пиккетт выскочил из машины и, пригибаясь, побежал к нефтяной качалке вдалеке. Дядюшка Артур стоял в сотне ярдов от них и что-то делал с черепахами. Эндрю увидел деревянную коробку на земле в десяти футах от того места, где стоял, согнувшись, старик. Эндрю вытащил ключ из замка зажигания и побежал следом за Пиккеттом, чувствуя себя полным идиотом. Их поймают и арестуют за нарушение права собственности. А когда полиция осмотрит его машину, в них двоих мигом признают то хулиганье, что терроризировало «Праздный мир».

Он встал, пригнувшись, за Пиккеттом, который устроился между ржавым сеточным ограждением и всяким скважинным оборудованием, которое отчасти скрывало его.

– При нем все черепахи, – сказал он. – А что по другую сторону сетки?

– Военно-морская оружейная база, – ответил Эндрю.

– А что он там делает, черт его забери? Давай подойдем поближе. Мы тут не можем долго торчать.

С этими словами Пиккетт поспешил к горке паллет, а Эндрю снова двинулся следом, оглянувшись через плечо на машину. Никого рядом по-прежнему не было. Машины неслись по хайвею, их очертания едва улавливались за туманом. Нужно было заехать чуть дальше в поля, чтобы машину не было видно с дороги. А так она может их выдать. А может, им и повезет. Может быть, проезжающая мимо полиция решит, что это машина рабочих-нефтяников.

Они, не производя ни звука, обошли горку паллет, слыша, как дядюшка Артур что-то мурлычет или напевает себе под нос. А может быть, он разговаривал с черепахами. Дядюшка наклонился и поднял одну из них, потом присел на корточки среди олеандров и исчез из виду. Из кустов доносилось какое-то шуршание, потом он поднялся и протянул руку к коробке, где оставалась еще одна черепаха. Он, казалось, освобождает их, отпускает в кустах, а, может быть, подсовывает под сетку. Это было очевидно: он направлял свой черепаховый взвод в поля оружейной базы. Теперь оставалась последняя.

В этой черепахе чувствовалось что-то необычное, на ней, казалось, был довольно вульгарный ремень.

– Какого черта?.. – пробормотал Эндрю. А потом он вдруг неожиданно увидел, что оно такое – да, это и в самом деле был ремень из навахского серебра в форме крупных, соединенных между собой цветков тыквы. Дядюшка Артур вернулся в олеандровый кустарник.

– Это охота за сокровищами, – прошептал Эндрю в ухо Пиккетту. Тот повернулся и посмотрел на него со значением. Эндрю приложил палец к губам и, показав головой в сторону машины, двинулся на цыпочках вдоль горки паллет. Но они опоздали. Дядюшка Артур избавился от последней черепахи и теперь, не догадываясь об их присутствии, направлялся к своей машине. Если они побегут к своей, он наверняка их увидит. Пиккетт, явно понявший это, присел на корточки и дернул Эндрю за полу пиджака. Они оба стали двигаться вдоль горки паллет по часовой стрелке, чтобы не попасться на глаза старику. Потом до них донесся негромкий хлопок дверью, щелчок и жужжание мотора. Они быстро развернулись теперь против часовой стрелки, глядя на машину дядюшки Артура, которая тронулась с места и поехала вперед. Они продолжали прятаться, а старик тем временем сделал разворот вокруг нефтяной вышки и поехал в их направлении. Он несколько раз нажал на клаксон, проезжая по другую от них сторону горки паллет. Его машина, переваливаясь через рытвины, направилась на восток, явно к дому в «Праздном мире».

– Черт побери, – громко сказал Пиккетт, вставая и засовывая руки в карманы пиджака. – Это он нам гудел. Он знал, что мы здесь. Нам не удалось его обмануть.

– Он не мог знать. «Метрополитана» в этом тумане не видно. Мне кажется, он сигналил черепахам.

Пиккетт посмотрел на него, и они направились к хайвею.

– Что ты об этом знаешь? Похоже, ты ничему этому не удивился – ни серебряным украшениям для черепах, ни выпусканию их на свободу в тумане. Что это за охота за сокровищами с помощью черепах?

Они ехали в обратную сторону к бульвару Сил-Бич и скоростной дороге, когда Эндрю сообщил Пиккетту о таинственной охоте за сокровищами. Пиккетт, верный себе, похоже, не счел эту историю такой безобидной, какой она показалась Эндрю. Эндрю рассказал ему, как такие охоты проводились в прежние времена, наводя Пиккетта этим рассказом на мысль о том, что такие охоты вещь обычная и никаких тайн за ними не стоит. Но Пиккетт отмел его соображения уничижительным жестом руки.

– Это ключ – вот, что это такое, – сказал Пиккетт. – И старику нужно, чтобы там была свиная ложка. Зачем? И зачем эти черепахи? И объясни мне, бога ради, зачем это он покупает фермерский скот? Вот что я хочу знать. И что это за история со свиньями? «Та самая свинья» – странноватое название для книги, тебе так не кажется? Это не имело бы большого смысла, если бы не все остальное. Мне нужно кое-что посмотреть в библиотеке. Не хочешь съездить в Лос-Анджелес?

– Это без меня, – сказал Эндрю. – У меня на сегодня работы по горло. На всю неделю. Ты не отказываешься от обязанностей метрдотеля?

– Ни в коем разе, – заверил его Пиккетт. – Я буду у тебя в лучшем виде.

– Слушай, не относись к этому так серьезно. Возможно, все это дурацкая чушь и не имеет к нам никакого отношения. В два часа ночи это кажется страшно диким и важным, но в свете дня оборачивается глупостью. Два старика выкидывают дурацкие номера. Разве не так?

Пиккетт посмотрел на него испепеляющим взглядом.

– В Ванкувере распилили пополам человека. Другого человека проглотила рыба в Пьюджет-Саунд. Стадо разукрашенных черепах гуляет по тыквенным полям военно-морской оружейной базы. Тут… Постой-ка. А куда ты спрятал ложку?

– Положил ее за книги у себя в комнате, – сказал Эндрю.

– На твоем месте я бы придумал что-нибудь получше. Ты рыскал в комнате Пеннимана. Мы должны исходить из того, что он собирается порыскать в твоей. Достань ее оттуда. Зарой под домом.

– Ненавижу лазать под дом. Там полно пауков.

– Тогда перенеси ее в зал кафе. Он туда, кажется, не заходит.

– Не заходит, – согласился Эндрю. – Боится столкнуться со мной, наверное. Он трус по большому счету и не хочет конфронтаций. Я положу ее куда-нибудь в безопасное место. Предоставь это мне.

Пиккетт кивнул, глядя в окно, он уже витал в библиотеке, рассчитывая набрести на Ответ. Они свернули в Гарден-Гроув и заехали на парковку Отдела дератизации, где два сотрудника в коричневых рубашках смешивали в огромной деревянной бадье кукурузную муку с крысиным ядом. Эндрю поставил машину, выключил двигатель. Пиккетт вывернул на себя зеркало заднего вида, посмотрелся в него, разгладил волосы, усы. «Черт побери», – пробормотал он, не в силах справиться со своими вихрами, насыщенными влагой тумана. Эндрю усмехнулся, посмотрел на него, а Пиккетт нахмурился и вышел из машины.

Когда они вошли внутрь через стеклянную дверь, Пиккетт напустил на себя очень деловой вид, кивнул дежурной у дверей, и та мгновенно ответила ему широкой улыбкой, вздернув при этом брови, словно из всех, кого она предполагала увидеть сегодня в этих дверях, Пиккетт был самый желанный. Он покраснел и кинул взгляд на Эндрю, который ухмыльнулся в ответ. Тогда он закашлялся, словно что-то застряло у него в горле.

– Джорджия занята? – спросил он.

– Она там, куда и короли ходят пешком.

– Ясно, – сказал Пиккетт, и в этот момент послышались шаги по ковровой дорожке у них за спиной и появилась подружка Пиккетта. Эндрю подумал, что в своей цветастой восточной рубашке и черных лоферах из чайнатауна она выглядела скорее как ясновидец, чем секретарь.

– Эндрю, – сказал Пиккетт, делая широкое движение рукой, – ты знаком с Джорджией?

– Лет сто, наверно.

– Да, конечно, – сказал Пиккетт. – Конечно.

– Привет, Бимси, – сказала она, подмигнув Эндрю.

– Бимси? – прошептал Эндрю, и Пиккет ответил ему хитрой улыбкой.

Она была миниатюрной и хорошенькой, с приятным ртом и непослушными волосами, в уголках ее глаз собирались морщинки, когда она улыбалась. С учетом всего этого она излучала что-то вроде высокомерия, без которого не мог, вероятно, обойтись ни один медиум в мире, полном людей сомневающихся.

– Вы с Бимси не хотите побыть наедине некоторое время? – спросил у нее Эндрю.

Она зарделась, а Пиккетт словно воды в рот набрал, наклонился и принялся разглядывать в витрине композицию из крысиных муляжей, проиллюстрированных разными примерами их преступлений: перегрызенный провод, пожеванный авокадо в прозрачной пластмассовой шкатулке, набивка из кресла.

– Очень информативно, – тонким голосом сказал он. – Представь только, что могла бы крыса наделать у тебя в мансарде.

– Почти немыслимо, правда? – сказал Эндрю, улыбаясь Джорджии, которая подошла к витрине, словно собираясь объяснить странности в ней. Эндрю показал на приоткрытую дверь неподалеку и спросил:

– Мистер Шато у себя?

– Да, – сказала она. – Вроде он не занят. У него был один джентльмен – уже ушел минут десять назад.

– Тогда я к нему загляну, а вас двоих оставляю подискутировать о крысиной выставке.

Пиккетт отчасти с облегчением, отчасти с разочарованием посмотрел вслед Эндрю, а когда тот исчез за дверью в кабинет, они завязали серьезный разговор, подслушивать который не пожелал Эндрю.

– Эй, на мостике, – весело сказал Эндрю человеку, который сидел, схватившись за голову, глядя на заваленный бумагами стол.

– Что такое?! – почти выкрикнул он, движением испуганного недоумения сталкивая на пол иллюстрированную книгу о насекомых. Выражение на его лице было такое, будто он ожидал появления в своем кабинете чего-то омерзительного. – Мистер Ванберген! Какими судьбами… Это вы? – Он улыбнулся странной улыбкой. У него было веселое лицо, чуть ли не ангельское, но на нем будто бы лежала печать недавнего испуга, и он смотрел не на Эндрю, а в сторону парковки, которую можно было увидеть через дальнее окно. Но вдруг страх словно отпустил его. Стена за его спиной была закрыта множеством лотков с жуками – одни жуки были громадные, другие микроскопические, и все они неискушенному взгляду могли показаться совершенно одинаковыми, отличающимися разве что своими размерами. Сам Эндрю всегда полагал, что нахождение под неусыпным взглядом тысяч жучиных глаз может измучить человека, и здесь он, возможно, видел подтверждение своей мысли.

– Как себя чувствуете? – спросил Эндрю. – Извините за вторжение.

– Да. Нет. Я… задремал на минутку. Я… я думаю, все дело в биоритмах. По правде говоря, паршивенько себя чувствую. – Он сделал этакий короткий объяснительный взмах рукой.

– Сочувствую. Не буду тратить ваше время. Сам спешу. К какому выводу вы пришли с этим рыбным эликсиром?

Шато опять слабо улыбнулся.

– О, да. Этот… как вы его называет? Эликсир? Он не представляет ничего такого, о чем вам следовало бы беспокоиться.

– Прошу прощения, – сказал Эндрю, моргнув. – Я в общем-то ничуть не беспокоился. Я хотел узнать, что он такое?

– Конечно, конечно. Приношу вам свои извинения.

– Извинения?

– Он разбился. В раковине. Боюсь, стекло оказалось слишком скользким. Разлетелось на куски, ударившись о фарфоровую раковину, и все вытекло в сливное отверстие. Не осталось ничего, кроме битого стекла. И кран к тому же был открыт. Смыло все дочиста. Вот жалость. Смыло даже налет на осколках. А того, что осталось, было недостаточно для исследования. Я, конечно, был разочарован. Казалось, что это такое очаровательное вещество, хотя не вполне в области моих интересов.

Он нагнулся, чтобы подобрать с пола книгу о насекомых, избегая встречаться с Эндрю взглядом.

– И ничего не осталось?

– К сожалению. – Он закашлялся, закрывая рот ладонью. – Осколки пришлось выкинуть в мусорный бачок. Джейкокс вывез мусор сегодня утром в шесть часов.

Эндрю открыл было рот, собираясь заговорить, но передумал, он просто уставился в глаза Шато. Он подошел на шаг ближе к столу, наклонился, вперился взглядом в Шато. Он знал, что выдает себя, с избытком выдает свое любопытство, свое удивление. Он выдавал себя целиком и полностью, но его это не волновало. По середине лба Биффа Шато проходила красноречивая линия серо-угольного цвета, чуть искривившаяся на переносице, когда серебряная монетка перескочила туда, и смазанная в тот момент, когда дернулась его рука при появлении Эндрю.

Глава 11

Египтяне обнаружили, что по глазам кота можно определять состояние Луны, потому что они светились ярче при полной луне и становились более тусклыми с новой лунной фазой и уменьшением луны…

Эдвард Топселл. «История четвероногих животных и змей»[80]

– Подкупили! – прокричал Пиккетт, когда они выехали с парковки и повернули к скоростной дороге.

– Я так не думаю, – сказал Эндрю. – Он был перепуган. Я ничего подобного в жизни не видел. Он решил, что зашел не я, а Пенниман, который вернулся с каким-нибудь новым убедительным аргументом. Видел бы ты выражение его лица. Беспримесный ужас. Я думаю, он сопротивлялся перед тем, как сдаться. Он честный человек – этот Шато, и он не отдал бы эликсир без сопротивления. Может быть, Пенниман угрожал ему такой же расправой, какую он учинил над Пфеннигом. – Эндрю пробрала холодная дрожь, когда он подумал об этом.

Пиккетт кивнул.

– Ну, теперь мы хотя бы знаем, что нам противостоит, верно? Мы относились к этому не слишком серьезно, но теперь все меняется. Возможно, Пенниман уже нашел ложку. Он, наверное, искал ее все утро, пока мы тут носились по «Праздному миру». Он-то время даром не терял. Он явно выследил тебя вчера утром, когда ты привозил сюда эликсир. Он человек осторожный. Мы это знаем. Ты говоришь, что слышал, как он отказал миссис Гаммидж – не дал ей и капли, хотя она его умоляла. Теперь все ясно как божий день: эликсир был в ту ночь в его комнате, и миссис Гаммидж пробралась туда, чтобы его украсть. Ты чихнул в коридоре, и она спряталась – все так, как я и говорил. Ты взял только половину унции, потом она, может быть, взяла еще. Потом появился Пенниман и обнаружил, что его запас уменьшился, пока он где-то там распиливал пополам Пфеннига. Может быть, пропала всего одна унция – не очень много, как нам кажется. Но кто знает? Что, если этот эликсир – какая-то разновидность наркотика – унция героина, унция кокаина? Тогда его глаза загораются убийством, разве не так? И что же он делает? Он заглядывает туда-сюда, находит твой фонарик-авторучку. Все просто. Как дважды два. И на следующее утро едет за тобой по скоростной дороге и понимает, что добился-таки своего, когда ты заезжаешь поговорить с Шато. Он дожидается твоего отъезда, входит в здание, и там у него происходит небольшой разговорчик с Шато. Ты знаешь, что Пенниман сказал Джорджии?

– Нет, – простонал Эндрю.

– Он сказал, что хочет покончить с двуми крайне настойчивыми крысами. Он повсюду находит их «экскременты», сказал он. Пуля для них слишком легкое наказание – так он сказал. Он собирается их поймать, нарезать на части, сварить, а потом раздавать котам в доме – по ложке за раз. И это было сегодня утром. Еще и получаса не прошло. Он считает это забавным.

– Боюсь, что он…

– И это еще не все, – оборвал его Пиккетт, – я не сомневаюсь, что он следил за мной в ту ночь, когда я вернулся из Ванкувера. В этом нет сомнений. Ну, я прав? Признай. И хватит говорить о совпадениях. Я не верю в совпадения.

– Ты прав, так что помоги мне. Я говорил это и прежде, повторю еще раз. Мы должны действовать. – Эндрю смотрел в окно на пролетающие мимо пустые поля, поля, по которым маршировал отряд среброносных черепах. – Чего я не могу понять, – продолжил он, скосив прищуренные глаза на Пиккетта, – так это, что тут, черт побери, затевается.

Пиккетт посмотрел на часы. Они выехали с парковки и свернули на бульвар к дому.

– Я приеду попозже, – сказал Пиккетт. Мне нужно часа два побыть в библиотеке. Может, что-то и выясню. Но ты меня подожди. Если он застукает тебя, когда ты один проберешься в его комнату…

– Не застукает, – сказал Эндрю. – Никогда он меня не поймает. Я для него слишком умен. Видел бы ты его лицо, когда он получил от меня письмишко по почте, – его просто оторопь взяла. Он был кораблем без руля. – Это воспоминание развеселило Эндрю, но ненадолго. Он заскрежетал зубами от решимости. Пенниман! Сукин сын. Эндрю предпримет необходимые шаги. И немедленно.

– Его нужно все время держать в таком состоянии – выбитым из колеи. В особенности пока мы не взяли инициативу в свои руки.

– Предоставь это мне, – сказал Эндрю.

Пиккетт ударил кулаком по ладони другой руки.

– Вот что мы должны узнать: с какой это стати он таскается по городу и угрожает людям. И, бога ради, не потеряй эту ложку. Возьми ее, как только мы вернемся домой. Я даже поднимусь вместе с тобой.

– Нет, не надо. Там Роза и все такое. Мы должны сделать вид, будто все это время ловили рыбу. Мы не можем влететь в дом, озабоченные загадками и планами. Ты положил свою коробку со снастями в мешок?

Пиккетт кивнул, а Эндрю уже заезжал на бордюр.

– Не особо у тебя двигаются дела с покраской, да? Какая тут жуткая мазня под окном.

Эндрю заглушил двигатель.

– Это последствия шпионажа. Так где коробка со снастями?

– Она в холщовом мешке вместе с моей курткой для рыбалки и термосом.

– Отлично. – Эндрю вышел из машины и направился к багажнику. Голосом немного более громким, чем нужно было для обращения к Пиккетту, поскольку такой голос предназначался для приоткрытого окна, он сказал: – Неплохой улов для утра, да? – Он поднял потяжелевший мешок двумя руками и подмигнул Пиккетту.

Друг взял у него мешок.

– Тяжелый! – сказал он. – Наверно, фунтов двадцать, вот те зуб.

– Какая бессовестная ложь, – сказал Эндрю. Он вдруг ощутил чувство вины, но и немного гордости за то, что сам он пока фактически не соврал. К тому же их, вероятно, все равно никто не слышал. И не видел. Он закрыл багажник, проследил, как Пиккетт укладывает мешок в свою машину, садится за руль и наконец срывается с места, как заядлый гонщик, потратив перед этим немало времени на прогрев двигателя. Эндрю наконец взял себя в руки и пошел на задний двор, насвистывая, будто после прекрасно проведенного утра.

Роза на кухне мыла посуду, а тетушка Наоми сидела за столом и пила кофе, выглядела она до странности хорошо.

– Ты пахнешь, как рыба, – сказала Наоми, наморщив нос.

Эндрю весело улыбнулся.

– Одно из опасностей увлечения рыбной ловлей. А это что у вас? «Трикс»[81]? Ах, тетушка! «Трикс»? Вы? Хотите выиграть приз! Что это? – Он взял коробку и принялся читать, что написано на заднике. – Кальмар-светящийся-в-темноте! Вы его оттуда уже достали? – Он наклонил коробку, чтобы высыпать изнутри маленькие разноцветные шарики и увидеть дно; почти вся столешница покрылась хлопьями. – Вот он, – он вытащил изнутри маленького кремового цвета кальмара, усыпанного блестками, кальмар имел три дюйма в длину и сделан был из эластичного пластика. Он улыбнулся Наоми, потом Розе и сказал: – Эх, нужно было вам поспешать. А теперь он мой. Могу вам посоветовать: в следующий раз высыпайте все из коробки в пиалу, доставайте приз, а потом возвращайте хлопья обратно. И после этого даже пиалу необязательно мыть – просто протереть. – С этими словами он положил кальмара себе в карман.

Роза легонько ударила его по плечу кухонным полотенцем.

– Я рада, что тебе и тут повезло. – Она повесила полотенце и насыпала в раковину чистящий порошок. – То, что тебе нужно. Приз от «Трикса» – твое вознаграждение за ранний подъем. Поймал что-нибудь?

Эндрю едва заметно кивнул.

– Видела бы ты морскую звезду, что я поймал на батончик «Маундс». – Он прищелкнул языком, словно давая понять, что в море было полно живых существ этим утром и все они оказались у него на крючке. – Пиккетт целый мешок уволок к себе в багажник. А этот мешок потянул фунтов на двадцать, не меньше.

Жалкое он являл собой зрелище – раболепствовал. Стыдобище. И он это знал. Если он был занят чем-то важным, по-настоящему важным, если он сам в этом не сомневается, то почему, черт побери, он не может так и сказать ей об этом? Потому что хочет защитить ее? Отчасти. Потому что все это больше похоже на свинячью чушь? Да. Потому что ему отчаянно хотелось сыграть героя, дать понять наконец всем, что он держал это дело под контролем с самого начала и что, как и в случае с дядюшкой Артуром, его кажущаяся чокнутость основана на категорически научном методе? Вот оно в чем дело. Ему бы хотелось быть героем, правда? Сокрушить этого негодяя Пеннимана. Его снедали гордыня и тщеславие. Он видел себя насквозь и слишком уж ясно, а когда пребывал в хорошем настроении, то в некоторой мере ненавидел себя и за это. Почему он не дает себе покоя? Почему его день за днем снедает знание о том, что он недостаточно хорош? Иногда это вызывало у него рвотный рефлекс. Он поцеловал Розу в щеку и поспешил вверх по лестнице и в спальню, прежде чем обстоятельства снова вынудят его врать.

Ложка лежала на своем месте за книгами. Она была слегка теплой, когда он взял ее, и его пальцы, как ему показалось, отдернулись при прикосновении, отторгнутые неприятным ощущением, словно он коснулся щупалец улитки. И ложка показалась ему чудовищно тяжелой. От ее веса колени подогнулись. Он вдруг почувствовал усталость. Он рано встал. Все эти пеннимановские дела истощали его. И не кто иной, как Пенниман, заражал Эндрю всеми этими сомнениями, неверием в себя. В этом и состояла бесчестная сила Пеннимана. Такими методами он и действовал. У Эндрю жутко заболела спина, ничего в мире не хотел он в этот момент сильнее, чем лечь и уснуть.

Но он поборол это желание. Уснуть было просто. Но его ожидало дело. Вопрос стоял о его потрепанном чувстве самоуважения. Он сунул ложку в карман и медленно пошел вниз, держась за перила. Не сказав ни слова ни Розе, ни Наоми, он незаметно прошел в кафе, порыскал по комнате ищущим взглядом, взял пинтовую кружку, с полдюжины ложек из ящика со столовыми приборами, сунул их в кружку, добавил к ним свиную ложку. Идеальный камуфляж. Он поставил кружку на деревянную полку, которая шла вдоль половины стен кафе и заканчивалась у камней камина. Кружка с ложками среди книг и всяких безделушек выглядела совершенно невинно – еще одна декоративная мелочь, – к тому же кружка находилась выше уровня глаз, а потому не привлекала к себе внимания. Эндрю почувствовал значительное облегчение, и, хотя желание поспать у него осталось, он все же отправился в гараж, чтобы взять кисточку, стоявшую в растворителе. Пора было закатывать рукава.

* * *

В комнате Пеннимана все оставалось почти точно таким, каким было два дня назад. Этот человек демонстрировал психопатическую аккуратность. Единственное изменение состояло в том, что стоял здесь теперь другой запах – запах старого дома. Окно было закрыто от океанского ветра, и не чувствовалось красноречивого намека на рыбий эликсир или на парфюм.

Повсюду в доме стояла тишина. Роза ушла куда-то с тетушкой Наоми – это был первый выход старушки из дома почти что за год. Этим утром приходил доктор Гарибальди и был отправлен домой после его восклицания о том, что выздоровление Наоми чуть ли не попахивает чудом. К тому же, как сказал доктор, он в жизни не сталкивался с подобной болезнью, которую до сих эмоционально именовал «общее истощение», а потому его удивление, вероятно, было не таким уж искренним, каким могло быть. Он обнаружил признаки внутреннего кровотечения, и это его беспокоило, но пока Наоми не сдаст анализы… однако Наоми в данный момент анализы не интересовали.

Пеннимана тоже не было в доме. Как и миссис Гаммидж. Эндрю и Пиккетт закрыли двери на дверные цепочки. Если кто-то попытается открыть входную, они услышат дерганье двери и свернут свое занятие, потом выйдут через заднюю дверь в гараж, дверь запирать не станут, а будут делать вид – если потом возникнет разговор о запертой двери, – что, мол, понятия не имели, что входная дверь заперта. Никто не будет знать, что они копались в вещах Пеннимана, кроме, конечно, самого Пеннимана. Он из тех людей, что приклеивают слюной волоски к передней стенке комода и к передку ящика, а потом проверяют – не открывал ли кто ящик.

Но кому до этого есть дело? Пенниман знал, что он у них на крючке. А они знали, что они на крючке у Пеннимана. Так каковы же были шансы сторон? У Эндрю возникло искушение не скрывать следы их вторжения. Может быть, ему стоит проникать сюда два-три раза на день в течение всей недели, пусть у Пеннимана голова болит. Пенниману придется прийти к выводу, что все эти проникновения и мелкий грабеж не преследовали никакой цели, что было очень правдоподобно, поскольку ни Эндрю, ни Пиккетт не имели ни малейшего представления о том, что они ищут.

Эндрю похлопал себя по карману. В кармане лежал эластичный кальмар из коробки с овсянкой. Он вытащил игрушку, принялся ее разглядывать, усмехнулся, отметив выражение неулыбчивой мудрости на лице кальмара. Он отправится в один из носков Пеннимана. Пиккетт не одобрил бы такую идею. Он ко всему происходящему относился с дьявольской серьезностью. Чего он, однако, не понимал, так это явно не менее серьезного отношения к происходящему самого Пеннимана, что придавало особую красоту идее кальмара в носке. Пенниман будет не в состоянии понять, откуда взялся этот кальмар, как не смог понять происхождения письма. И Эндрю не сомневался, что и Пиккетту история с письмом оказалась не по уму. «Ты что там написал?» – спросил у него озадаченный Пиккетт. Потом он повторил про себя несколько раз ответ Эндрю, словно пробуя его на язык. «Не понимаю, – сказал он наконец, – при чем тут сигареты? Вроде песенка такая была, что-то типа «Кури, кури, кури эту сигарету»? Как там дальше?»

Он принялся напевать мелодию себе под нос, вспоминая слова, словно пребывая в убеждении, что в стихах скрыто какое-то послание; вполне возможно, что и скрыто[82]. Он так ничего и не понял. Такие вещи целиком и полностью принадлежали интуитивной сфере, а не сфере рефлексирования; невозможно было после долгих размышлений родить что-то иное, кроме чепухи. Вот почему такие вещи оказывали на людей вроде Пеннимана столь замечательное воздействие. Эндрю знал, что лучше всего рассказать Пиккетту про кальмара уже потом, постфактум. Он чуть не рассмеялся вслух, представив себе, как Пенниман натягивает на ногу носок, ни о чем таком не подозревая, а потом вздрагивает от ужаса. Что это – огромное насекомое? Отрезанный палец? Он вытряхнет эту дрянь на пол, встанет, отойдет подальше. Его лицо побледнеет, и он выругается…

– Ты займись бюро, – сказал вдруг Пиккетт из другого конца комнаты. – Да проснись ты наконец. Давай закончим уже и уйдем отсюда к чертям собачьим.

Эндрю моргнул.

– Да, конечно.

Пиккетт опустился на колени перед альковом с кроватью и осторожно вытащил ящик.

– Нужно все делать без нажима. Мы не должны оставить ему ни малейших улик.

– Называй меня Скользкий Сэм[83], – сказал Эндрю, выдвигая ящики комода в поисках носков. Наконец он нашел их, все они были вытянуты во всю длину и лежали маленькими стопками, начинались стопки со светлых тонов, а заканчивались темными. Эндрю засунул кальмара в носок кремового цвета в середине первой стопки, а потом аккуратно прощупал края ящика и дно между носками. Ничего там не обнаружив, он открыл ящик пониже – в этом лежало нижнее белье, главным образом шелковое. Одна только мысль о поисках в этом ящике вызывала у Эндрю отвращение, но он пошарил и здесь. Под шортами и футболками лежали могучие эластичные джоки[84], обшитые сетчатым пластиком для более надежного сохранения формы и напоминающие экзоскелет цефалопода или какой-то особо отвратительной амфибии. Изготовлены они явно были по особому заказу. Эндрю тихонько присвистнул и вытащил их из ящика.

– Положи назад, – прошипел Пиккетт.

– Какого черта!.. – начал Эндрю. – Ни у одного человеческого существа определенно!.. – Он вдруг смолк. Его осенила идея: переложить кальмара из носка в эластичные джоки, бросить, как ведро в колодец. Он мог бы натянуть резинку джоки на оконную створку и выстрелить кальмаром, как из рогатки, в окно общей комнаты Кена-или-Эда. Он снова выдвинул ящик с носками, чтобы вытащить кальмара, но остановился, подумав, не пускает ли он этим своим действием вразнос всю их затею? Ведь использование джоки в качестве рогатки для стрельбы кальмаром совершенно очевидно нарушит главное правило, требующее художественного изящества. Достигаемого тем или иным способом. Лучше не вдаваться в подробности – каким. Что ж, он пойдет на компромисс и просто оставит кальмара в джоки. Ведь Пиккетт согласился с тем, что Пиннемана следует выбить из колеи? Согласился. Эндрю посмотрел на Пиккетта, стоявшего к нему спиной, и вернул сделанные на заказ джоки на их прежнее место, выровняв все лежащие там вещи, и закрыл ящик.

В среднем ящике лежали одни рубашки – утомительное множество рубашек, накрахмаленных, застегнутых на пуговицы и сложенных. Ему пришло в голову, что в интересах избыточности он почти без всякого риска для себя может вообразить сотню резиновых существ и волею того же воображения запустить их в каждый из драгоценных предметов одежды Пеннимана…

В четвертом ящике он не нашел ничего, кроме галстуков и носовых платков, а еще подтяжек в пластмассовой коробочке. В самом верхнем ящике, как и обычно в верхних, лежал всякий хлам, впрочем, лежал очень аккуратно, а три четверти ящика оставались пустыми. Тут была консервная баночка с мелочью, два перочинных ножа, несколько дорожных карт, одна карта городского центра Ванкувера. Эндрю показал ее Пиккетту, а потом вернул на прежнее место. Рядом с картой лежала виниловая чековая книжка, какими обычно пользуются бизнесмены.

И эта книжка была настоящим кладезем информации: от каждого чека оставался корешок, а на каждом корешке аккуратным почерком было написано, кому предназначался платеж. И опять важную роль сыграла одержимость аккуратностью, свойственная Пенниману – все должно быть в порядке, все должно быть зафиксировано. Интересно, подумал Эндрю, сколько раз на день Пенниман моет руки. Информация на корешках не значила для него почти ничего – одни только пустые имена и даты. Они с Пиккеттом могут найти всех получателей этих платежей, но на это уйдут недели. И какую пользу им это принесет? Они несомненно узнают, кто стирает Пенниману рубашки и кто его стрижет, но у них не было времени на такие бесплодные поиски.

Эндрю вдруг, следуя наитию, отсчитал назад дни на пальцах, пытаясь определить день, когда он столкнулся с Пенниманом в магазине Маниуорта. И точно – в этот день был сделан платеж чеком какому-то человеку с азиатской фамилией на Толедо-стрит. Разобрать имя Эндрю не смог, только установил, что оно было короткое и начиналось с буквы «К». И платеж был немаленький – почти тысяча долларов. Вероятно, за эликсир. И Пенниман ушел из магазина с живым карпом в сумке именно в направлении Толедо-стрит. А дома появился двумя часами позднее со склянкой эликсира. Все выстраивалось в логическую цепочку. Эндрю вытащил авторучку из чековой книжки и записал информацию на ладони – предосторожность на тот случай, если забудет. Потом он неторопливо перешел к следующему корешку. Чек был выписан на Эдварда Фицпатрика.

Кен-или-Эд. Его дом на другой стороне улицы. Эндрю был ошарашен. Что это могло означать? Пенниман купил этого человека. Все разговоры про комиссию по планированию были спектаклем, постановкой, организованной Пенниманом. Джек Дилтон! Вероятно, какой-то пьяница, они его нашли где-нибудь у «Уимпи», спал там, уронив голову на стойку.

Несколько секунд Эндрю боролся с искушением впасть в неистовство, перевернуть в комнате Пеннимана все вверх тормашками. Ах, этот лживый, гнусный… Розе руку целовал! Он заново переживал воспоминания о произошедшем, и от него потребовались немалые усилия воли, чтобы не разорвать чековую книжку пополам. Эндрю очень медленно досчитал до десяти. Он услышал свист Пиккетта в тот момент, когда убеждал себя вернуть чековую книжку на место. Он мог воспользоваться этой информацией. Если же он разорвет книжку, то Пенниман поймет все. Эндрю отыграет сдачу с той картой, что ему выпала. Но отыграет далеко не лучшим образом.

– Ты посмотри сюда, – сказал Пиккетт. Эндрю положил книжку на место, закрыл ящик и подошел к Пиккетту, который стоял на коленях перед правым нижним ящиком под кроватью. В ящике лежала раскрытая сумка с серебряными десятицентовиками. Тысячи монет. – Что за фигня…

– И все серебряные? – спросил Эндрю.

Пиккетт запустил руку в монеты, поднял горсть, пропустил между пальцев, словно искатель приключений в пиратской пещере. Он кивнул.

– Похоже, что так.

– Ты думаешь, он их просто хранит? Ну, я вот храню одноцентовики – и что? Это ведь ни о чем не говорит.

– Но ты не распиливаешь людей пополам. Тут один господь знает, зачем ему столько. Нам от них никакой пользы, да?

Эндрю отрицательно покачал головой.

– А там что такое – в бумагу завернуто? Похоже, книги, да?

Пиккетт достал сверток, почти квадратный, в оберточной бумаге, уголки подогнуты, схвачены скотчем, как рождественский подарок.

– Скотч довольно свежий, – сказал Пиккетт, отодрав уголок. – Еще не крепко прилип. Что, рискнем?

– Конечно, рискнем. Давай украдем их и заменим на «Дайджест читателя» в сжатом виде.

– Ничего такого мы делать не будем, – сказал Пиккетт. Лента отлипла, ничуть не повредив бумагу. Ее вполне можно было вернуть на прежнее место. Эндрю нагнулся над плечом Пиккетта, смотрел, как тот аккуратно разворачивает пакет. Содержимое пакета потрясло Эндрю. Верхняя книга называлась «Луны Хулы» Дона Блэндинга, поэта – и это была одна из пяти книг, похищенных из спальни Эндрю. Значит, атлантидцы тут ни при чем. Это все дело рук Пеннимана.

– Вот сукин сын… – сказал Эндрю. В свертке лежали все пять пропавших книг: Джерхарди, Уолт Келли «Ливерпульский Хорхе»… Эндрю вырвал книги из рук Пиккетта.

– Эй, осторожнее, – сказал его друг. – Не перепутай их.

– Что значит «не перепутай»?! Это мои книги. Я их забираю. И немедленно. Пенниман обыкновенный воришка. Я его держал за преступника всемирного калибра, а он скатился до воровства книжек!

– Мы должны положить их назад.

– Должны? Мы должны только одно: разоблачить его. Я покажу эти книги Розе, пусть в таком, завернутом виде. Улика – вот как я это называю. И она то же самое скажет. Уж она-то знает, что это мои книги. Мы выдворим Пеннимана из нашего дома. Вместе с его ухоженными волосами.

Пиккетт глубокомысленно покачал головой.

– Я считаю, что Пенниман – один из самых влиятельных и опасных людей в мире. Даже не думай о том, чтобы таким вот образом загнать его в угол.

– Если он такой, как ты говоришь, то зачем ему красть книги? Послушай, эти книги – никакая не редкость. Он может приобрести точно такие, просто проехав по городу. Он может купить экземпляры в «Акрах книг»[85]. Там я и купил их большую часть. Самому влиятельному человеку на земле нет нужды воровать книги.

– Не пытайся обосновать это логически, – сказал Пиккетт. – Немало президентов и священников прямо сейчас откалывают такие коленца, что мама не горюй. Можешь поверить мне на слово. Они арестовали этого судью в Беллфлауэре на прошлой неделе за то, что он ходил совершенно голый, в одной только шляпе. Ему ведь не было никакой нужды расхаживать голым, верно? Господи всемогущий, дружище, никакой нужды для него в этом не было, черт побери. И шляпу надевать не было у него никакой нужды. Я проехал тысячу миль, чтобы привезти тебе контрабандные сухие завтраки. Что сказала бы Роза, узнав об этом? Забудь ты все эти слова о человеческих нуждах. И еще: если ты скажешь Розе, что Пенниман украл у тебя эти книги, завернул их в бумагу, а потом спрятал в этом ящике, то у нее могут возникнуть вопросы. Она-то знает о твоей любви к нему.

– Я покажу ей чековую книжку.

Пиккетт скосил на него глаза.

– Какую чековую книжку?

– Чековую книжку Пеннимана, – сказал Эндрю, кивая головой в сторону комода. – Там свидетельство того, что он оплатил услуги толстяка, который живет напротив. Отправил его сюда, чтобы учинить скандал. Роза была всему этому свидетелем.

– Может быть, – сказал Пиккетт, хотя по его лицу было видно, что он сомневается. – Что ты скажешь ей, когда она спросит, чем ты занимался в комнате Пеннимана?

– Не знаю.

– Послушай, ну, хорошо, скажем, она тебе поверит и захочет предпринять какие-то меры, предъявить ему претензии. Но я тебе уже сказал: он опасный человек. Мы же не хотим, чтобы он запустил свою машину уничтожения из-за такой мелочи, как несколько книг.

– Мелочи?

– Да, – ответил Пиккетт. – Мелочи. В сравнении с тем, что он сделал с Пфеннигом, это мелочь, в лупу не разглядишь. Несколько книг… Ты же сам говоришь, что они ничего не стоят. Ждать и наблюдать – вот мой совет. И не втягивай в эти дела Розу. Верь мне. Она не захочет в этом участвовать. – Он забрал книги у Эндрю, завернул, как прежде, потер пальцем скотч, чтобы разогреть клейкую массу, и сунул назад в ящик. – Осталась еще одна коробка. Похоже, это непрозрачный плексиглас с уплотнением крышки из неопреновой прокладки. Может быть, для водонепроницаемости… Давай-ка глянем.

Эндрю молчал. Похищение книг привело его в бешенство. Он должен их вернуть, тут и двух мнений быть не может. И еще он обвинит Пеннимана в краже. Пусть попотеет, когда услышит, как…

– Черт побери! – вскрикнул Эндрю, отпрянув. – Какого… Закрывай ящик!

Комнату наполнил какой-то гнилостный запах тления. Эндрю, чувствуя рвотный позыв, шагнул к окну, распахнул его и, прижавшись к москитной сетке, жадно вдохнул уличный воздух. Он услышал, как скребется за его спиной Пиккетт. Набрав полную грудь воздуха, Эндрю повернулся и сделал шаг в сторону своего друга, который отчаянно пытался плотно закрыть крышку, чтобы пружинная защелка зафиксировала ее на месте в том положении, в котором она будет сжимать прокладку из неопрена. Пиккетт чуть ли не бросил коробку в руки Эндрю и бросился прочь из комнаты, почти не задержавшись у двери и с трудом сдерживая рвоту. Эндрю взял себя в руки, аккуратно поставил крышку на место, упер уголок коробки в свое колено и, надавив на крышку, услышал щелчок замка. Поставив коробку на место, он тут же отпрыгнул к окну.

Слава богу, с океана задувал сильный ветер, сворачивал в проулок и попадал прямо в окно. Несколько минут – и он выдует из комнаты всю эту вонищу. Эндрю знал, что рвотных позывов больше у него не будет. Но эта первая струя запаха… Пиккетт тоже едва выдержал.

И опять вопросы? Коробка, полная разлагающегося… чего? Эндрю видел всего какой-то кусочек, не имевший ни малейшего смысла. Ему показалось, что он видел частичку морды и глаз мертвого опоссума – может быть, отсеченную голову. Но такого просто не могло быть. Поверить в это было невозможно – слишком уж невероятно. Но в коробке было и что-то еще – какая-то немыслимая грязь. Ему вспомнился Пенниман с кошачьим лотком. Невероятно, абсурдно. Объяснение этому могло быть только одно: готовился некий розыгрыш. Такой розыгрыш могло родить только крайне больное воображение. Пенниман предвидел их вторжение и положил коробку так, чтобы ее можно было легко найти. Пенниман, вероятно, смеялся, запечатывая ее, и сам едва сдерживал рвоту. Дератизаторы вообще не доставали мертвого опоссума из мусорного бачка. Его извлек оттуда Пенниман. Эндрю легко представил, как Пенниман разрезает мертвое животное, так же он разрезал кальмара на берегу, так же он разрезал и Пфеннига. Представил, как Пенниман, отрезав голову опоссума, поднимается наверх, чтобы насыпать песок в кошачий лоток. Этот человек настоящий ходячий ужас.

Эндрю закрыл окно, оглядел комнату – все ли на своем месте. Идея поставить собственные ловушки теперь его не привлекала. У него пропал аппетит к такого рода занятиям.

* * *

– Не могу себе представить зачем, – сказал мистер Пенниман, садясь на табурет в кухне. Роза занималась раковиной. Стоял вечер. Эндрю работал в кафе – нарезал овощи.

– Что-нибудь исчезло? Было похищено?

Эти сведения явно беспокоили Розу. Кто-то обыскивал комнату мистера Пеннимана, и ничего хорошего в этом она не видела. Слухи такого рода могут уничтожить их шансы на открытие гостиницы.

– Нет, ничего не похищено. По крайней мере, я не заметил никакой пропажи. У меня нет ничего ценного. Да и что можно украсть из комнаты старика? Даже карманных часов там нет. Пугает сама мысль о том, что в твою святая святых проникают какие-то уличные воришки. Слава богу, что меня не было дома. Возможно, они проникли внутрь через окно, как и та банда, которую Эндрю выгнал на днях вечером. Я немного удивлен тем, что Эндрю ничего не слышал. Наверное, был занят в кафе – звякал бокалами и все такое. Я и представить себе не мог, что такой тихий, сонный район привлекает домушников. А вы?

Роза молча покачала головой, но по ее виду казалось, что она собирается с мыслями. Наконец она ответила:

– Хотите, вызову полицию?

Теперь пришла очередь Пеннимана брать паузу. Он пожал плечами и сделал неопределенное движение головой.

– Пожалуй, нет. Нет нужды втягивать в это дело полицию, верно? В конечном счете ведь ничего не украли. Всегда существует вероятность, что подозрения падут не на того человека, когда в такие дела вмешивается полиция. Они бывают изобретательными. К тому же на другой стороне улицы живет беспокойный сосед. Если он начнет болтать о том, что Эндрю лазал по деревьям…

– Что ж, я воспользуюсь вашим советом, – сказала Роза. – Я бы предпочла, чтобы эта история не вышла за пределы дома. И если можно избавить Эндрю от…

– Ни слова больше. – Пенниман поднял руку. – Открытие гостиницы сопряжено с большими нагрузками. Эксцентричные поступки Эндрю имеют свое основание. Даже оправданное. Как он себя чувствует – ему стало получше?

Она посмотрела на него.

– Я не знаю, что вы имеете в виду, но хочу закончить начатое предложение: если можно избавить Эндрю от информирования об этом происшествии, я буду очень признательна. Его это только взбудоражит.

– Конечно, конечно. Я сразу понял, что вы имеете в виду. После той истории с комиссией по планированию на днях… я далеко не психолог, Роза, но мне показалось, что Эндрю в тот раз был близок к срыву. Впрочем, это, конечно, не мое дело. Это его дело… и, разумеется, ваше. Боюсь, он уже проникся неприязнью ко мне. Я им восхищаюсь, такие, как он…

– Вы наверняка преувеличиваете. Он человек решительный, вот этого у него не отнимешь, а мне иногда хочется, чтобы у него этой решительности поубавилось. Но он не может. Он вечно должен быть чем-то занят, у него постоянно какие-то неоконченные проекты, постоянно пытается вложиться в такие вещи, которые по своей природе лишены всякого смысла. Но я, зная его как никто другой, абсолютно уверена: избавься он от всех своих демонов, и оставшееся после этого не будет стоить того, чего оно должно стоить. Я уж лучше предпочту, чтобы он остался таким, какой он есть, и могу вам сказать, что вам не стоит за него волноваться. Я ему скажу полуправду. Я ему скажу, что у вас возникли подозрения, будто кто-то проник в вашу комнату, но украдено ничего не было, так что, вероятно, это миссис Гаммидж наводила там порядок. Такое ведь тоже могло быть, я думаю?

Пенниман кивнул и широко раскрыл глаза.

– Так и будем считать, хорошо? Правда, ее не было в доме в это время, верно? Я просто восхищаюсь вашей преданностью мужу. И знаете что? Если бы я был помоложе, а вы – не замужем… То я бы… Вам следует быть со мной поосторожнее. – Он улыбнулся и подмигнул ей. – Держитесь за вашего мужа. Ему бы ваши энергию и силы.

Пенниман пошел прочь из кухни и дальше – на улицу. Роза стояла не шевелясь, вперившись взглядом в кухонный стол.

* * *

Эндрю в кухне кафе нарезал овощи на разделочной доске. Время от времени он останавливался и оглядывал помещение, получая удовольствие от того, что видит. Завтрашний вечер покажет, думал он. Пока поступили два предварительных заказа. Кабельная станция собиралась сделать маленький рекламный ролик, в основу которого будет положен шефский колпак. Ему чертовски повезло – они сами позвонили и предложили провести съемку. Это было покруче, чем простая фотография в «Геральд».

Все должно пройти ровно-гладко. В поварском деле главное правильно рассчитать время – это и еще хорошо подготовиться заранее. Он ненавидел нарезать лук. Он всегда почему-то терял нить того, что делает, и оказывался лицом в шести дюймах от этого долбаного лука, на который капали слезы с его глаз. Сколько он нарезал? Восемь штук? Должно хватить. Не имело смысла готовить десять галлонов гумбо, чтобы покормить десяток клиентов. Впрочем, экономить он тоже не собирался.

Он сгреб в одну кучу на разделочной доске порубленный стручковый перец, потом засыпал в мельницу черный перчик и смолол горошины в пыль. Он уже растолок чеснок и нарезал свиной окорок с тремя фунтами сосисок. Также очистил гору креветок, но головки не стал отрезать из стилистических соображений, а еще для частичного выведения из них соли отмачивалась в пресной воде целая флотилия крабовых ножек.

Когда в одиннадцать часов Пиккетт постучал во входную дверь, Эндрю закончил работу на три четверти. Коты тетушки Наоми бродили туда-сюда весь вечер, оглядывали территорию, подмигивали устрицам и вообще устраивались поудобнее. Поначалу у Эндрю было желание выставить их вон, но он не стал этого делать. Следовало признать, что он преисполнился к ним неким почтением, к таким независимым, какими они были. Его даже озадачивало это неожиданное котолюбие. Он помнил, что был одержим идеей выкинуть их из дома – еще и двух недель с тех пор не прошло, и вот сегодня он скармливает им креветку. То же самое он почувствовал, когда в первый раз поднимался в комнату Пеннимана, – это странное ощущение, будто коты оберегают его, будто они участники одной игры, будто играют в одной с ним команде. Он не удивится, если узнает, что дядюшка Артур побратался и с котами.

– Сядь, – сказал Пиккетт; выглядел он так, будто совершил какое-то немыслимое открытие. – Им пришлось выкинуть меня за дверь в десять. Я бы и ночь там провел, будь у меня такая возможность. Это нечто монументальное. Я разговаривал с Роббом, это тамошний библиотекарь-консультант. Ты его помнишь?

Эндрю, вскипятив сосиски и ветчинный жир, слил из них масло, потом пропустил жир через несколько слоев марли в мерную чашку.

– Не спеши, – сказал он, – а то сейчас взорвешься. Я тебя слушал без спешки, легко, в соответствии с сегодняшним моим настроением. Я сегодня все так делаю. Семь раз отмерь, один отрежь – вот мой девиз. Робб – это кто?

– Рэндал Робб. Из литературного общества. Он грозил Джонсону, когда тот неправильно процитировал фразу из книги Левит.

– Чувак со стальными глазами и кустистыми бровями? Энергичный такой?

– Именно! Он провел меня по всем подвалам библиотеки. Ты не поверишь – чего там у него только нет: бумаги секретных обществ, апокрифические масонские тексты, запрещенные трактаты иллюминатов[86], пустоземельная литература[87]. Это удивительно. И, между нами говоря, власти считают, что недавний пожар в библиотеке не связан с простой пироманией. В этой подвальной коллекции есть вещи, которые кое-кто хочет уничтожить.

– Ух ты, – сказал Эндрю. – Я-то думал, что этот Робб работает в одном из филиалов библиотеки. Где-то в Глендейле.

– В Игл-Роке. Но это давно было. Его перевели в центральную библиотеку. Филиал стал для него слишком мелок. Он один из библиотекарей старой школы – с буйной шевелюрой, в очках, голова полна сакрального знания. Они там все такие. Информация про пяти- и десятицентовики их не интересует. Они находят некую странность здесь, невероятное совпадение там, и это неожиданно наталкивает их на путь, полный намеков, свидетельств и утверждений, уходящих в темные глубины реальной истории – предмет, который замалчивали и всячески маскировали, предмет, о котором, по их мнению, мы не должны знать.

– Опять «они»?

– Именно. Можешь не сомневаться. Но послушай. Он знает Пеннимана. Скажи-ка мне вот что: откуда Пенниман, по его словам, родом? С Востока, так? И попал сюда, как Билли Бонс[88]. Искал причал, с которого можно было наблюдать за морем? Так вот, это все ложь. Робб знал его по библиотеке. Он заходит туда вот уже шесть месяцев, ищет что-то, но человек он слишком скрытный, и что он ищет – не говорит. Он сказал, что представляет Британский музей, хотя и опосредованно. Но его поиски связаны с монетами и библейскими тайнами. Это Робб знает наверняка. А мы с тобой знаем, какие именно монеты он ищет. Но зачем? Мы ведь задаем себе этот вопрос, да?

Эндрю кивнул и зажег газ под чугунным казаном, положил рядом на плиту сбивалку и ложку с длинным черенком.

– Как раз сегодня утром и задавал, – ответил он. – Но тут присутствует еще и элемент «что». Я видел изображение этой монеты, и похоже, у меня есть такая монетка, перелитая в ложку, и эту ложку носила в зубах свинья из Айовы, но я даже представить себе не могу, что все это значит.

– Держись на ногах покрепче, чтобы не упасть. Роббс просмотрел мою книгу из Ванкувера. Эта монета определенно одна из тридцати таких же. – Последнее предложение Пиккетт произнес медленно и многозначительно.

– Опа, – сказал Эндрю, которого отвлек процесс приготовления гумбо – он даже не сразу заметил, что масло в его казане начинает дымиться.

– Тридцать сребреников.

– Так. Тридцать, значит. Так, посмотрим, что из этого получится. – Он высыпал три чашки муки на дымящееся масло и начал перемешивать сбивалкой, разбивать комки. На почерневших боках казана заплясали язычки пламени. – Прихватку! – крикнул он.

– Тридцать сребреников, – повторил Пиккетт, сосредоточенно глядя на него.

– Хорошо-хорошо! – прокричал Эндрю, хватая сбивалку левой рукой и убирая руку с казана, чтобы не обжечься. – Я заплачý, только дай мне эту чертову прихватку, а потом выключи горелку. Господи боже, какая горячая.

Пиккетт просто моргнул, глядя на него, и отправился за прихваткой, которую Эндрю беззаботно оставил вне пределов досягаемости от плиты на стойке.

Эндрю перебросил сбивалку в правую руку, а левую сунул в прихватку. Пиккетт уменьшил пламя вполовину и неуверенно заглянул в кастрюлю.

– Что это еще за чертовщина? – сказал он.

– Соусная заправка. Или то, что со временем ею станет. Деликатный процесс. Посмотри – невооруженным глазом почти видно, как меняется цвет. Если ты хоть на секунду перестанешь сбивать, все превратится в золу. И тогда не останется ничего иного, кроме как выкинуть все на помойку.

С этими словами он поднял миску, в которой горкой лежали нарезанные овощи, и высыпал их в кипящее масло с мукой. Над казаном поднялось огромное чадящее облако, а Эндрю вытащил миску с огня, продолжая сбивать ее содержимое. Худшее было позади. Труды Эндрю увенчались успехом. Он продолжал сбивать смесь, пока она не перестала пузыриться.

– По виду это что-то из дьявольской кухни, правда? – спросил Пиккетт. – Это тебе для чего? Надеюсь, ты уже отказался от идеи отравить котов, да?

– Я никогда и не собирался травить чертовых котов! Ты сам будешь это есть, – сказал Эндрю. – Нужно развести в трех или четырех галлонах бульона, положить туда мясо, креветки и все такое и немного красного перца.

– Столько масла? Это что – масляный суп?

– Божественное вознаграждение за наши жалкие добродетели, – сказал Эндрю, споласкивая сбивалку. Он выключил плиту, закрыл кулинарную книгу, лежавшую на стойке.

Пиккетт с рассерженным видом взял книгу, принялся рассматривать обложку, на которой была фотография ужасно толстого человека с круглым лицом, улыбающимся над ужасающей горой сосисок и даров моря.

– Ты готовишь по книге этого человека?

– Посмотри на него, – сказал Эндрю. – Этот человек умеет есть. Он съел больше, чем все остальные из нас вместе. То, что не съел этот человек, может уместиться в твоей шляпе. А какую кулинарную книгу предложил бы ты – «Диетические советы индусов»?

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Масляный суп с головками креветок. Суп на подгорелом масле с головками креветок.

Он раздраженно сел, достал перочинный нож и сделал вид, что выковыривает грязь из-под ногтей.

– Ну, так на чем мы остановились? – спросил Эндрю с приятной улыбкой. Завтрашняя готовка не потребует особенных усилий. Вся черная работа уже сделана, а еще только одиннадцать. Роза будет им гордиться. Она была наверху, подклеивала шефские колпаки. Она попыталась робко возразить по поводу размеров, по поводу того, что ей приходится шить из огромного куска прорезиненного нейлона размером приблизительно с простыню. Но Эндрю переубедил ее, объяснив ей свою теорию избыточной добродетели. Утром Эндрю сгоняет за баллоном гелия. Съемочная группа из КНЕКСа ожидалась к четырем часам дня, за час до открытия кафе. Чудо, что они сами позвонили и предложили сделать репортаж. Они услышали от кого-то об открытии и захотели снять историю, которая заинтересует людей, – местные жители, творящие добро. Что-то в таком роде. Шефские колпаки были вполне естественны – этакий комический штрих, какие нравятся публике. Все определенно складывалось как нельзя лучше.

Эндрю вдруг обратил внимание на то, что Пиккетт пребывает в каком-то возбужденном состоянии. История с монетками его чуть не с ума сводила, а Эндрю потерял к ней интерес, потому что все его мысли занимала заправка для соуса. Пора было возвращаться на круги своя.

– О, да. Ты прав. Именно так. Тридцать сребреников. Как в Евангелиях. Иуда Искариот и все такое.

– Не «как» в Евангелиях, – сказал Пиккетт, складывая перочинный нож. – Речь идет о тех самых проклятых монетках! Вот о чем я тебе говорю. Я уже давно это подозревал, но то, что я нашел в Лос-Анджелесе, подтверждает мои мысли.

– Они, вероятно, стоят кучу денег. И как их можно оценить? Они ведь как любая другая религиозная святыня. Продать человеку кость старой морской чайки, сказав, что это обломок безымянного пальца левой руки святого Петра.

– Нет. На сей раз никакого мошенничества. Этих монет всегда было только тридцать.

– Что ты имеешь в виду, говоря «всегда»?

– Я имею в виду прошедший исторический период, о котором у нас есть сведения. Я имею в виду тридцать волшебных монет, отчеканенных в античности.

– Если их посадить в землю, они дадут всходы? – У Эндрю голова шла кругом от успешного приготовления гумбо, он был удовлетворен тем, что наконец-то хоть какое-то дело у него получилось. Он улыбнулся Пиккетту, желая его подбодрить.

– Если ты соберешь все эти монеты в одном месте, – ровным голосом и с убийственной серьезностью сказал Пиккетт, – то ты сможешь… Один господь знает, что ты сможешь. Но суть в том, что Пенниман охотился за этими монетами и, похоже, собрал все.

– Что ты имеешь в виду, говоря «похоже»? Он определенно не собрал все и никогда не соберет.

– Это чертовски долгая история, дай я тебе расскажу. Я в библиотеке не сидел без дела. Но послушай. Вдруг ни с того ни с сего десять миллионов событий выстраиваются в один ряд. Вот, что меня поразило – даже всякие мелочи. Ты когда-нибудь задумывался об этой истории с опрокидыванием столов меновщиков в храме[89]? Я спрашиваю – задумывался ли по-настоящему?

– Задумывался. Он опрокинул их столы, потому что сам Он приходил в храм не для того, чтобы деньги менять.

– Другая половина этой истории, – сказал Пиккетт, – так и не была рассказана. Монеты были собраны. Вот что я думаю. Прямо там, священниками. Заговор такой массовый и масштабный, что он поменял ход современной истории. Именно собранные монетки вызвали к жизни неизбежное предательство – падение, если хочешь выразить это таким способом, небес на землю. Они являются физической инкарнацией зла, и они были умышленно разбросаны две тысячи лет назад и…

– А теперь Пенниман снова их собрал. Две монетки на той фотографии, где он с мертвым Джеком Руби…

– Предательство на предательство, зло громоздится на зло.

– Но все он не собрал, потому что у нас…

– Не произноси это слово! – набросился на него Пиккетт. – Моргни два раза, если хочешь на нее сослаться. А где он, кстати?

– Гуляет где-то, как обычно. Или гулял час назад.

– Она спрятана?

Эндрю кивнул.

– И самым блестящим образом. Но что он собирается делать, когда соберет все монетки?

– А вот этого я как раз и не знаю, – признался Пиккетт. – Но и узнавать не хочу. Это еще только первые строки той истории. Я только-только соскреб немного патины. Посмотри, что Робб подбросил. Это часть десятков легенд с самых-самых окраин Европы и Ближнего Востока. Но узнай хотя бы малую толику. У тебя голова кругом пойдет.

Пиккетт взял в руки ксерокопию и прочел:

– «Когда луна стареет, он становится очень, очень старым, но, когда луна молода, он снова обретает молодость». И вот еще: «…отдыхать он может только под двумя скрещенными граблями или лемехами».

Пиккетт положил ксерокопию, сел и погрузился в молчание.

– Кто это сказал? – спросил Эндрю.

– Некто Христостум Дудулаэус Вестфалус. Жил он в семнадцатом веке.

– Вестфалус?

– Это псевдоним. Да его имя ничего не значит. А легенда эта известна повсюду, начиная не позднее чем со второго века. Этот человек, Вестфалус, просто записал историю. Или вот, послушай из книги «Забавные мифы Средневековья»: «Очередное появление Вечного Жида, как нам известно, зафиксировано в 1505 году в королевском дворце в Богемии, он там помогает принцу найти какие-то монеты, спрятанные его прадедом за шестьдесят лет до этого. Монеты обнаружились в кожаной сумке под межевым камнем в форме свиноматки и ее помета. По совету Вечного Жида все монеты были рассеяны по миру, кроме одной, которую злосчастный принц спрятал под языком, а потом расплатился ею за убийство его отца и короля, монетку эту получил некий незнакомец, который и выполнил заказ. Язык принца врос в нёбо его рта и во время его правления, продолжавшегося два года и закончившегося его самоповешением, он был известен как Немой Вальтер.

– Опять свиньи, – сказал Эндрю.

– Свиньи есть, они никуда не делись. Но вот кое-что новенькое, это перевод с французского. Рассказ легендарного Исаака Лакедема[90]. Что ты скажешь об этом? Это имя приводится в искаженном виде, а в виде оригинальном, на иврите, оно означает Исаак Старый или Исаак с Востока. Считалось, что он и есть Вечный Жид и что он походил на Франциска Ассизского, покровительствовавшего всякому зверью на земле и в особенности – представь только себе, – свиньям. Вот послушай: «Когда свиньи, обученные искать трюфели, были приведены в лес Фонтенбло, одна крупная толстая свиноматка убежала в березовую рощу, из которой появилась с ложкой в зубах, следом за ней бежал нищий, свиноматка убегала от обоих – от хозяина и нищего, и больше ее никогда в окрестностях не видели. Шесть лет спустя владелец этой свиньи опознал ее в одной из трех свиней, которых гнал по дороге у Шато-Ландон человек в монашеском одеянии, в котором один из проходивших мимо крестьян узнал Исаака Лакедема, Вечного Жида, который жил во времена Страстей Христовых».

– Так кто же он?

– Подожди, у меня есть еще. Вот это из десятого издания энциклопедии «Британика»: «Как Каин был прототипом Иуды, так и Иуда был прототипом таких обреченных скитальцев, как Малх[91] в Италии и Агасфер в Германии, которые вместе с рядом подобных же скитальцев были известны под разными именами – то как Легион монет, то как Легион Искариота».

– Искариота? Значит, он что-то типа генерала, главаря банды скитальцев? И ты хочешь мне сказать, что они бежали в Западное полушарие и здесь отслеживали судьбу этих тридцати монет?

– Ну это если в двух-трех словах. Но в последние годы они терпели неудачи, и то, что ушло, стало возвращаться.

Эндрю несколько секунд взвешивал услышанное, потом спросил:

– И кто же дядюшка Артур?

Пиккетт пожал плечами.

– Мне известно столько же, сколько и тебе. Почти. Но все говорит о том, что и он как-то связан с этим: имя, темное прошлое, свиньи, домашний скот, лунные фазы, даже скрещенные грабли. Я готов поставить все свои деньги до последнего цента на то, что дядюшка Артур и есть Иуда Искариот.

Эндрю некоторое время сидел молча, отказываясь верить своим ушам, потом сказал:

– Но ведь он живет в Сил-Биче. В «Праздном мире». Водит машину с электроприводом.

– И что?

Теперь настала очередь Эндрю пожать плечами. А в самом деле «и что?».

– И ты думаешь, он – что? – препятствует Пенниману в поисках монеток?

– Именно так я и думаю – он препятствует в поисках монеток кому бы то ни было. Ты знаешь, что Пенниман недавно побывал на Ближнем Востоке и как раз в то время, когда там случились все эти мистические штуки – дождь из мертвых птиц и течение Иордана вспять? Это тебе не напоминает невероятный прилив на прошлой неделе? Морских чаек на улице? Помнишь, что сказала Джорджия о психических эманациях в районе?

– Ты думаешь, они все еще здесь? В его комнате мы их не нашли. Если бы они там были, мы бы их нашли.

– Да, нашли бы. Он держит их не здесь – теперь не стал бы держать, зная, что мы его раскрыли. А где она, кстати? – Пиккетт дважды моргнул.

Эндрю моргнул ему в ответ.

– Пусть она будет моей маленькой тайной, ладно? Она в безопасности. А что насчет Пфеннига? И Маниуорта?

– Они были Смотрителями, как я и подозревал. Союзниками дядюшки Артура. И тетушки Наоми, насколько я понимаю. Она унаследовала сам знаешь что от покойного мужа. Тебе известна ее история. Но ей повезло. Она все еще жива.

– Потому что отдала эту чертову штуку мне!

Пиккетт пожал плечами. Потом вздрогнул, словно его продрал холодок, и шлепнул ладонью по коленям.

– Мне сейчас одна мысль пришла в голову, – сказал он. – Джонсон был прав тем утром в «Прихватке». Там же были свиньи – в Айове, в этой истории с коровьим пастбищем. Конечно, там были свиньи. И они забрали у того чувака монетку! Тебе это ни о чем не говорит? Я так или иначе не выношу этого негодяя. С его стороны это была просто счастливая догадка, бегство домой с закрытыми глазами. В общем, я пришел к выводу, что Пенниман отследил всех Смотрителей и безжалостно украл у них монетки. Расправился с ними, как расправился с Пфеннигом – я тебе о нем рассказывал. Робб нашел упоминание о двух монетах в Апокрифе. Они так и не были обнаружены после неудачной попытки Агасфера повеситься. Их зарыл в землю сострадательный священник на земле горшечника[92], упоминаемой в Евангелиях. Нет сомнений, что третья монета в животе той рыбы в Саунде. Как она туда попала – понятия не имею. И знаешь что? Готов спорить: этой рыбы больше в Саунде нет. Она покинула те места и направилась на южное побережье. Или покидает.

Нам не остается ничего иного, кроме как предположить, что с тех времен остальные монеты, разбросанные по всему миру, всплывали в самых разных местах и творили свои злодеяния. Именно монеты удостоили бессмертием Иуду Искариота. Они наделены такой способностью. Он попытался повеситься, но не смог, и тогда обрек себя на вечное покаяние. Его миссия длится вот уже две тысячи лет.

– Но он выглядит таким счастливым, таким веселым – ездит по газонам и все такое. Ты не думаешь, что этот обрывок веревки у него на стене…

– Конечно, думаю. И почему бы ему не быть счастливым? Он ведь перековался, верно? Он каждый день просыпается с определенной целью. Он добивался умеренных успехов, проводя в жизнь огромный и сложный план… но теперь успехи кончились. Потом его людей стали убивать, и тут появляется Пенниман, кладет себе в карман одну монетку здесь, две – там…

– У него на это ушло, вероятно, не одно столетие. Сколько ему может быть лет? Сколько лет может быть любому из этих Смотрителей? Я представляю себе, с каких времен начинается бессмертие дядюшки Артура, но почему остальные из них?

– Я не уверен, но думаю, что, даже владея двумя монетами, можно добиться такого эффекта. И потом есть еще и рыбий эликсир, разве нет? У меня тут имеется несколько ниточек, которые пора разматывать, включая и твоего азиата с Толедо-стрит.

Эндрю застонал.

– Хотелось бы и мне поучаствовать. Но кафе и все другие дела… – Он широко раскинул руки, показывая в сторону плиты. – А если я опять буду отлынивать, то Роза меня убьет. Она уложит мои вещи в чемодан и оставит его на крыльце. И потому мне придется возложить роль спасителя мира исключительно на тебя.

– Напротив, – серьезно сказал Пиккетт. – Насколько я понимаю, мир покоится на плечах последнего Смотрителя.

– Последнего Смотрителя?

– Никому об этом не говори.

– О, – сказал Эндрю. – Да. Неудивительно, что я чувствую себя усталым. Нелегка работа Атласа.

Но сказал он эти слова без всякого юмора. Все происходящее и не пахло ничем смешным.

Пиккетт посмотрел на лицо друга.

– Подойди на секунду-другую к окну. Давай посмотрим, что делается у нас на улице.

Эндрю ошеломленно последовал к окну за другом. Они вдвоем остановились в свете луны, приближающейся к фазе полнолуния и восходящей над океаном. Туман рассеялся, и лунный свет проникал внутрь дома сквозь оконное стекло, проливая сияние цвета слоновой кости на отшлифованную дубовую поверхность столов. Пиккетт уставился на лоб своего друга, но Эндрю забылся в раздумьях.

– Будь у нас серебряный четвертак и немного истолченной золы… Но если бы Пенниман увидел результаты, для тебя это означало бы смерть.

– Он уже сыграл со мной эту шутку, – сказал Эндрю.

– Он не того выбрал, когда сделал это.

– А что он искал?

– Стигму какую-нибудь. В «Британике» об этом упоминается. А еще в ванкуверской книге. Симпатические отметины, которые материализуются под воздействием золы и серебра. В конечном счете они исчезают, но в течение какого-то времени остаются неустранимыми. – Пиккетт достал еще одну ксерокопию из стопки и прочел: – «Предполагалось, что такая отметина останется на лбу Вечного Жида. Ксемола[93] говорит, что это был красный крест, спрятанный под черной лентой, по этому кресту инквизиция и искала его, но безрезультатно». Это из «Британики». А вот тебе из «Той самой свиньи» в переводе Робба. Он мне записал перевод. «Знак Искариота может быть проявлен на лбах его последователей с помощью серебра и пальмовой золы…»

– Его последователей, – повторил Эндрю, неторопливо потирая лоб. – Я никогда не был ничьим последователем. И уж конечно последователем Иуды Искариота.

– Он теперь не похож на того человека, каким был в Евангелиях, а что ты считаешь, мало кого волнует. Ты один из немногих избранных. В настоящий момент ты – последний из немногих избранных. Призываются многие, – торжественно сказал Пиккетт. – А избранных всего ничего.

Он засунул ксерокопии и записи в карман своего пальто и потянулся к дверной ручке.

– В ночь охоты за сокровищами будет полнолуние.

– Правда?

– Да. Дело будет опасное. Мы не можем положиться на дядюшку Артура, если вся эта история про фазы луны точна. Он будет слабым, будет нести всякую чушь. Может превратиться в полного психа. И весь груз ляжет на нас.

– Ляжет на нас, – пробормотал Эндрю в спину Пиккетту, который открыл дверь и вышел в ночь. Эндрю стоял у окна, глядя в темноту, в которой смог разглядеть – и то как в тумане, – очертания машины Пиккетта, она сорвалась с места и исчезла в направлении шоссе. Он повернулся и оглядел кухню, которая превратилась в черт знает что – здесь и там пятна соусной заправки, кусочки овощей, разлетевшиеся во время нарезки. Почему-то приземленная мысль об уборке кухни против мистического знания, раскрытого Пиккеттом, вызывала у Эндрю головокружение. Он разлил заправку по пластиковым трубкам с завинчивающимися крышками и затолкал их в холодильник, работал он как в тумане. Спина у него болела. Он выбился из сил, а завтрашний день обещал и более серьезные трудности. Он уберет в кухне утром. А сейчас ему нужно уснуть. Пинтовая кружка, наполненная ложками, притягивала его взгляд. Кружка эта, казалось, сияла и подмигивала в сумерках кафе.

«Последний из Смотрителей, – выдохнул он. – Может, единственный самый важный человек в мире…»

Эта мысль порхала в его голове, как воробьишка, который нигде не устраивался надолго, а потому Эндрю не удавалось схватить его, исследовать, получить от него хоть некоторое удовлетворение. Он вышел из кухни и устало поднялся по лестнице, ему хотелось рассказать обо всем Розе, хотя он и знал, что не может этого сделать.

Книга третья. Та самая свинья

… Та самая свинья, чтобы управлять всеми ими.

Та самая свинья, чтобы связать их всех воедино.

Та самая свинья, чтобы собрать их всех

в конце пристани на морском берегу Сил-Бич.

Уильям Эшблесс[94]. «Мифы Тихоокеанского побережья»

Глава 12

Предо мной другие грешней, чем я пред ними.

Уильям Шекспир. «Король Лир»[95]

Телефон зазвонил в пять утра. Эндрю потянулся к трубке, чуть не скинув телефон с ночного столика. Звонил Пиккетт, говорил он шепотом. Случилась беда. Он в подвале китайского ресторана «Бамбуковый рай» на Бродвее близ Черри.

– Что? – сказал Эндрю, еще не проснувшийся толком. – Ничего не понял. Который час?

Телефон на другом конце провода словно ударился обо что-то, будто его уронили. Потом связь прервалась, раздался щелчок, за которым последовал гудок. Эндрю скинул ноги на пол через край кровати, попытался думать. За окном еще стояла темнота.

– Кто это был? – спросила Роза.

– Никто. Пиккетт.

Она повернулась и взбила подушку.

– И что случилось? Из зоопарка опять убежали животные, и теперь они поедают равиоли?

Эндрю выдавил из себя смешок, чтобы угодить Розе. А дело определенно было нешуточное. Топор упал. Враг наконец перешел к активным действиям. Эндрю подумал, что триггером, последней соломинкой мог стать кальмар в джоки. Он встал, поднял с пола свои брюки, надел их и, прищурившись, оглядел комнату в поисках вчерашней рубашки.

– Ты что – собрался куда-то? – спросила окончательно проснувшаяся Роза. – И куда?

Эндрю ответил ей со всей радушностью, будто он давно планировал эту маленькую ночную прогулку.

– На рыбалку. Ожидается теплый прилив. Клев будет сумасшедший. В конечном счете ты же сама это и посоветовала, и я готов воспользоваться твоим советом. Я ненадолго – рано вернусь.

– Но мы сегодня открываемся. Ты сегодня открываешься.

– С этим нет проблем. – Эндрю уже завязывал шнурки. – Я все сделал вчера вечером. Поставил в холодильник. Нужно еще настрогать немного овощей для салата и взбить приправу, но я отложил это на день. Но ты могла бы попросить миссис Гаммидж прибрать на кухне.

Роза приподнялась на локте.

– Миссис Гаммидж не горничная. Она гость и оплачивает свое пребывание у нас. Значит, на кухне черт-те что, а ты отправляешься на рыбалку?

– Я совсем ненадолго. Я же сказал, скоро вернусь. Я должен встретить Пиккетта в «Прихватке», прежде чем все узнают о моем появлении. По эту сторону Белмонтской пристани не останется ни одной рыбы, если я задержусь на приведение в порядок кухни. По океану новости распространяются быстро. Мистер Сардина сообщает мистеру Окуню, мистер Окунь передает мистеру Камбале, мистер Камбала оповещает мистера Макреля. Ну, ты сама знаешь. Они живут в страхе передо мной и Пиккеттом.

Он рассмеялся, поцеловал ее в щеку и вышел, прежде чем она успела возразить. Ему придется закинуть свои рыболовные снасти в «метрополитан», чтобы комар носу не подточил. И на сей раз он остановится на рыбном рынке на пути домой и купит две трески или что-нибудь в этом роде, чтобы заполнить брезентовый мешок.

Он уже прошел половину пути по лестнице вниз, но решил вернуться и, сдерживая дыхание, поднялся назад, прошел на цыпочках по коридору к приоткрытой двери Пеннимана. Эта дверь не скрипела – Эндрю точно знал. Он надавил на нее ровно и без усилия. Она открылась на дюйм, на два. В комнате стояла темнота. Эндрю не сомневался, что звуки, которые он слышит, это звуки дыхания Пеннимана. В воздухе за дверью стоял гнусный запах, и Эндрю поморщился, узнав его. Неужели это запах, оставшийся после того, как они с Пиккеттом открыли ту коробку. Нет, тот запах уже давно должен был выветриться…

Вероятно, Пенниман сам открывал эту коробку. Странно, подумал Эндрю, по мере того как его глаза приспособились к темноте. Пенниман спал на своей кровати, занавеска была сдвинута и его лицо приоткрыто. Удовлетворившись этим, Эндрю не стал возвращать дверь в прежнее положение, а пошел по коридору к лестнице.

В этот момент снова зазвонил телефон. Эндрю охнул и запнулся, поспешив к спальне, надеясь, что господь вернул к телефону Пиккетта и тот послушался голоса разума. Раздался еще один звонок, прервавшийся посредине, а затем наступила тишина, но короткая, потому что почти сразу же раздалось чье-то невнятное бормотание. Он остановился послушать у двери спальни. Роза ни с кем не разговаривала. Значит, звонили не на их телефон. Он метнулся к лестнице, по которой скакал через три ступеньки, но стараясь не делать шума, потом через кухонную дверь к гаражу, схватил там удочку и прочие снасти, которые сунул в открытое окно машины, и сам сел за руль «метрополитана». Он включил первую передачу, вставил ключ в замок зажигания, повернул, плавно нажал на педаль газа, и, когда движок заработал устойчиво, резко тронул машину с места. Звонили Пенниману, и он ответил на звонок.

Через пять минут он уже был на Коуст-хайвее, ехал на северо-запад в сторону Лонг-Бича, жалея, что у него нет – чего? Пистолета? Бейсбольной биты? У него был перочинный нож, многолезвийный, маленький, с узким клинком. Он мог представить себе, как достает этот нож, угрожая громилам. Как вообще делают такие вещи? Пиккетт попал в беду, тут никаких сомнений уже не было. Как он назвал ресторан? Бамбуковый что-то там.

С океана наступала полоса тумана. Эндрю, ехавший уже по бульвару Оушн, на котором светофоры все еще мигали желтым светом, видел маленькие клочья этой полосы, пробирающиеся на берег. На дороге, кроме него, почти никого не было, что, в некотором роде, порадовало его. У него было задание. Может быть, убийственное. Он вспомнил вчерашний вечерний разговор с Пиккеттом. Нет, все же нужно было сказать все Розе; щуря глаза от тайного знания, проинформировать ее совершенно спокойным тоном о том, что он стал самым важным человеком в мире, что мистический тысячелетний груз опустился на его хилые плечи. Господи боже, его согнуло, но не сломало. Она вздохнула бы и покачала головой. Кто бы мог подумать? Тогда телефонный звонок в пять утра ничуть не удивил бы ее, хотя она прореагировала бы на элемент опасности в этом звонке.

– И ты не можешь не ехать? – спросила бы она. – Останься со мной еще на пять минут.

– Это мой долг, – ответил бы он, сжав челюсти, устремив взгляд в вечность – Они позвонили.

И, откинув назад волосы, пошел бы на бой с выродками.

На Черри на углу с Бродвеем стоял старый зеленый пикап. На его боковине было написано «Хан Кой», а под этими словами была нарисована стилизованная золотая рыбка. Рядом с машиной два азиата, вероятно китайцы, ели пончики из коробки с надписью «Уинчелл»[96]. Вероятно, это оно и есть, подумал Эндрю, хотя понятия не имел, что скрывается за этим «оно». Рядом располагался и ресторан «Бамбуковый рай». Внутри горел свет. Эндрю проехал мимо по Черри, свернул на Эпплтон, остановился у бордюра и заглушил движок.

Район был аккуратный и свежий – старые летние дома и коттеджи с плоскими крышами в средиземноморском стиле, построенные на отсыпных площадках, опрятные передние дворы с ухоженными газонами. Платаны на тротуарах вдоль бортового камня только-только начали выпускать листочки из почек. В нескольких домах от этого места залаяла собака, а потом вдруг резко перестала, словно раскаявшись в своей несдержанности. Эндрю задумался на минуту, осознав, что понятия не имеет о том, для чего он здесь. Он не был создан для таких дел, для спасения мира. Или все же был? У него возникло смутное ощущение, что он имеет дело с судьбой, с роком, иначе не объяснить, каким образом ложка оказалась у него, каким образом он стал последним из Смотрителей. Он вдруг спросил себя, превращало ли все это его в одного из Них. Определенно превращало. Может быть, он все-таки был создан для таких дел. Может быть, в это туманное утро был поднят занавес последнего акта, и он выходил на сцену, чтобы отыграть свою судьбу, судьбу всего мира. Он на секунду задержал взгляд на себе в зеркале заднего вида, чтобы понять, подходящий ли у него вид для такой роли. Его волосы торчали в разные стороны, как цветочки на стебельке брокколи. Он попытался было оборвать их, заровнять, но вскоре сдался. Придется им принять его таким, какой он есть.

Он задумался на минуту. Пиккетту грозила опасность – сомнений на этот счет у него не оставалось. Но какого рода опасность? Как Эндрю следует приступить к делу? Если он будет действовать без надлежащей осторожности, то для них обоих это может плохо кончиться. Но у него, по крайней мере, есть фора по времени. Ему хватило ума проверить комнату Пеннимана. Он слышал телефонный звонок. Если бы старика не было в доме, то Эндрю мог бы предположить, что тот здесь, в «Бамбуковом раю». Но Пенниман был дома, лежал в кровати, спал, как дитя. По крайней мере, до телефонного звонка. Эндрю опередил его. Что сейчас делает Пенниман? Укладывает волосы? Ловит рыбу-собаку? Ищет лазерный скальпель? До появления Пеннимана Эндрю мог вполне исходить из предположения, что здесь нет никого, кто мог бы его знать, кто его узнает. Но когда появится Пенниман…

Хан Кой. Это имя Эндрю прочел на корешке чека в чековой книжке Пеннимана, и проживал этот человек на Толедо-стрит! Доставленный груз карпов. Как теперь понимал Эндрю, Пиккетт заявился сюда вчера вечером и стал интересоваться чужими делами, пытаясь разобраться в этой части пазла. Им не понравились его вопросы, и они по какой-то неизвестной причине привезли его сюда, в этот китайский ресторан. Перед мысленным взором Эндрю возникла сцена: Пиккетт лежит на столе из жароупорного пластика, его удерживают наемники, а Пенниман готовится распилить его пополам. И эта воображаемая сцена была не так уж далека от реальности.

Он вышел из машины, ощущая свою полную беспомощность. Потом, словно по наитию, вытянул из туфли шнурок и бросил его в машину. Он вытащил наполовину подол рубашки из брюк, подошел к багажнику, достал свою рыбацкую куртку в пятнах кофе и измазанную смолой и рыбьей чешуей, накопившейся за десять лет. Он растрепал волосы, хотя нужды в этом не было, потом опустился на колени в водосточном желобе с мутной водой, измазал брюки и окунул руки в мутную жижу, а потом отер их о куртку. На переднем газоне через два владения он увидел выброшенный пакет с пустой бутылкой – как раз то, что ему требовалось. Он подошел и поднял пакет. Вид у Эндрю был что надо – настоящий бродяга с иголочки, язычок, торчащий из туфли без шнурка, был как вишенка на торте. Ни один человек не догадается, кто он на самом деле, что он собой представляет – Эндрю Ванберген, ресторатор, Смотритель, последний из Легиона монет, этакий О́дин в маскарадном костюме, живущий в двадцатом веке и уходящий в накрытое туманом утро.

Он убедился, что обе двери машины отперты, оставил ключ в замке зажигания. Он понимал, что идет на риск, но район был благополучный, а времени на поиски ключа в кармане могло и не быть. Возможно, ситуация будет такая, что спастись они смогут только за счет быстроты ног. Он вышел на тротуар Черри и направился в сторону Бродвея. Впереди он слышал пронзительное клохтанье целой стаи диких попугаев – десятки этих птиц короткими перелетами перемещались на юг – туда, куда лежал их путь.

Эндрю заставлял себя идти, не поднимая головы. Он должен был изображать безразличие алкаша, который только-только проснулся в чьем-то сарае. Но он все равно, как это ни странно, был рад слышать попугаев, словно подозревал, не зная причин, что попугаи, как коты тетушки Наоми и черепахи дядюшки Артура, были его союзниками, что они опекают его и являются частью спущенного сверху плана.

Но, конечно, все это было не более чем чепухой. Он должен быть внимательным. Время для полетов фантазии было сейчас не самое подходящее. Любители пончиков стояли у дверей пикапа, попивая кофе за разговором. Эндрю прошаркал мимо, безмолвный, как смерть, в своих туфлях с каучуковыми подошвами. Если бы они подняли головы и посмотрели на него, то увидели бы человека, идущего мимо на юг, в сторону Бродвея, человека, ничем не примечательного. Но они его не замечали…

Быстро и бесшумно он прошел по заполненной парковке за рестораном, заставляя себя идти медленно, делая усилие, чтобы краем глаза наблюдать за парой, распивающей кофе. Они не обращали на него внимания. Один из них громко рассмеялся и сказал что-то по-китайски. Второй тоже рассмеялся и ответил первому. Еще один шаг, другой… и они исчезли из его поля зрения за углом здания. Эндрю ускорил шаг, проходя мимо открытого, дурно пахнущего мусорного бачка, заполненного наполовину. Он сунул пакет с бутылкой во внутренний карман своего пиджака.

Времени на ожидания не было. В любой момент к тротуару могло подъехать такси с Пенниманом, и тогда Эндрю ждал провал. Или по меньшей мере его задача становилась бесконечно более трудной. Над самым тротуаром у парковки тянулся ряд окон, пыльных и покрытых мелкой металлической сеткой, закрепленной шурупами и деревянными реечками. Это наверняка были подвальные окна. Пиккетт сказал, что он находится в подвале. Размер у окон был достаточен, чтобы через них мог пролезть человек размеров Пиккетта.

Эндрю принял решение. Времени на размышления у него не было. Он достал нож из кармана, раскрыл отвертку и опустился на колени перед одним из окон. Но потом понял, что будет ясно виден с улицы. Любой проезжающий мимо примет его за грабителя, поднимет тревогу и все его старания пропадут даром. Он поднялся и пошел к груде картонных коробок, вытащил две побольше, понес к тому месту, где пристраивался к подвальному окну, стараясь не скрести картоном об асфальт. Потом он принес еще две, поставил их так, чтобы полностью скрывали его, пока он будет отвинчивать шурупы, и снова приступил к работе.

Пытаться предупредить Пиккетта не имело смысла. По крайней мере, пока. Чем Пиккетт мог ему помочь? Эндрю принял на веру, что Пиккетт находится в подвале. Если его там не окажется, то Эндрю все равно пролезет внутрь посмотреть, что там творится. В любом из этих вариантов снятие сетки было неплохой идеей. Шурупы хорошо проворачивались в тронутом погодой и временем дереве, но сидели слишком расхлябанно, а потому не выходили наружу, и тогда он нашел крепкую щепку, завел ее под деревянную реечку и стал отжимать ее, как рычагом, одновременно откручивая шурупы. Время шло. Отвинченные шурупы один за другим ложились на тротуар, и он свободной рукой отметал их в сторону. Наконец две деревянные реечки упали на тротуар и угол сетки теперь можно было оттянуть от оконной рамы. Он вдруг понял, что потеет на прохладном ветру, несущем с собой клочья тумана, но молча и уверенно продолжил работу, удивляясь сам себе и думая о Розе, думая о том, что, если бы он с такой же настойчивостью и усердием занялся покраской дома…

Он потянул за край стальной сетки и, конечно, расцарапал ладонь о выступающие острые концы. Оставшиеся деревянные реечки затрещали, некоторые треснули и упали на асфальт, он поднажал еще и, полностью вырвав сетку из крепежа, забросил ее в траву за парковкой. Потом поднялся и разбросал по асфальту ногами шурупы и щепки, после чего поспешил спрятаться за мусорным бачком.

Запах из бачка исходил гнуснейший – протухшей рыбы, кофейных зерен, сигаретных бычков. Он сидел на корточках за бачком, задерживая дыхание. Он ничуть не удивился бы, если бы любители пончиков прибежали на шум. Но ничего такого не случилось. Он досчитал до десяти, давая им еще время. И опять ничего. Он посмотрел в пространство между дном бачка, стоявшего на колесиках, и землей. Парковка оставалась пустой и тихой. Он вернулся к окну, убрал отвертку в корпус ножа и вытащил длинное лезвие.

Он явно родился для того, чтобы стать грабителем. Все шло как по маслу, что вернуло его мысли к махинациям с опоссумом. У окна с переплетами имелась пружинная защелка наверху. За долгие годы здание слегка просело, окна сместились из своего первоначального положения, образовалось множество зазоров в тех местах, где никаких зазоров не должно было быть. Он засунул в щель лезвие ножа, надавил закругленным концом на скошенную сторону подпружиненного металлического треугольника, каким была подвижная часть защелки, надавил, одновременно упираясь в окно.

Он чуть не ударился лбом о стену, когда окно распахнулось, и он мгновенно почувствовал запах чеснока и рыбы, услышал звук голосов вдалеке. В подвале стояла почти полная темнота. Пиккетта здесь явно не было. Он бы увидел и услышал Эндрю и уже был бы у окна, старался подтянуться наверх. И Эндрю не оставалось ничего другого – только самому пробраться внутрь головой вперед и на спине.

Это оказалось нетрудным. Внутри над окном был бетонный уступ, вероятнее всего, верхняя часть фундамента. Эндрю ухватился за нее, потом нащупал опору на грубом деревянном фундаментном брусе, идущем поверх уступа, и держался за него, протаскивая сквозь окно свое тело, а когда полностью оказался внутри, отпустил брус и приземлился на корточки на пол подвала и снова замер в ожидании – вот сейчас прекратится разговор, начнутся беготня и крики. Но ничего такого не случилось – разговор продолжался, раздавался смех, звон бокалов.

А что, если Пиккетта нет здесь? Что, если, подумал вдруг Эндрю, ничего такого с ним не случилось? Что, если его, Пиккетта, всего лишь обуяло усердие, и он решил, что Эндрю испытывает похожие чувства и не будет возражать, если его в пять утра разбудит телефонный звонок? А что, если его просто убили? Это были мрачные мысли, и означали они, что Эндрю просто вломился в законопослушный китайский ресторан, и когда испуганные повара будут разрезать его на части мясными ножами, ему не останется ничего, как только улыбаться и терпеть.

Но вряд ли дела обстояли так, о чем свидетельствовал и пикап, припаркованный у тротуара. Что там говорил Пиккетт о своем неверии в совпадения? Эндрю осторожно пошел по подвалу. Несмотря на густой туман, снаружи света хватало, чтобы он мог видеть в подвале, когда его глаза попривыкли. Подвал был вдвое меньше, чем казалось снаружи, а четверть его площади занимал туалет. Повсюду стояли коробки с консервами и ящики с овощами. С потолка на проводе свисала голая лампа накаливания. Сверху доносился скрип ножек стола и стульев.

Эндрю прокрался по бетонному полу, потом стал подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке и прислушиваясь. Он хотел только одного – посмотреть. Если Пиккетта там, в зале ресторана, нет, то Эндрю выберется отсюда, как и пришел, через окно, пойдет, пошатываясь, по дороге, будет пьяно здороваться со всеми, кто попадется ему на пути. Но если он сейчас столкнется с кем-нибудь здесь, на лестнице…

Будет изображать пьяного, делать вид, что пробрался в подвал, чтобы поспать. Он жалел, что в его выхлопе одна зубная паста и ни капли алкоголя, но радовался тому, что не побрился с утра. Он остановился на время, достаточное, чтобы вытащить пакет с бутылкой из кармана и отвинтить крышечку. Внутри оставалось несколько капель. «Ночной поезд» – гласила этикетка. Он вылил капли на свое пальто, удивившись неожиданному винному запаху. Бутылку он убрал. Она еще могла пригодиться.

Сверху до него донесся звук шагов и звон посуды – кухня, видимо, находилась где-то справа, хотя двери он и не видел. Последние шесть ступенек он преодолевал на руках и коленях, готовый в любую минуту скатиться вниз и изображать там спящего. Его сильно трясло, как при простуде, и он знал: если его поймают, он никогда ни в чем не сможет никого убедить. Они его скрутят. В лучшем случае он окажется в камере.

Глядя над верхней ступенькой и мимо ножек столов, он увидел трех китайцев в передниках, один из них, с необычно кудрявыми волосами, был на голову выше двух других, он суетился, устанавливал столики, катал тележки, полные бокалов и тарелок. Это явно были обычные официанты, готовившие ресторан к утреннему открытию. Какой-то старик, очень старый, седоволосый и худой, с серьгой в виде золотой рыбки в одном ухе, сидел за столом, прихлебывал чай. Бимса Пиккетта тут не было. Все это подозрительно наводило на мысль, что Бимса Пиккетта здесь нет нигде. Пиккетт, вполне вероятно, сидел за стойкой бара в «Прихватке» и ел стейк с яйцами. Черт побери, если он… Что, если его разговор с Пиккеттом прервался по какой-то причине, а потом он позвонил еще раз и поговорил с Розой, спрашивал ее об Эндрю…

Эндрю в таком разе убьет его, и гори мир ясным пламенем – не будет он его спасать. Он стал спускаться по лестнице, отчасти просто соскальзывая вниз. Вдруг он почувствовал, что дыхание у него перехватило. Он был на грани обморока. Если он свалится вниз по лестнице… Он твердо уселся на ступеньке, борясь с головокружением, засунул голову между колен и заставил себя дышать спокойно. На это уйдут секунды – все лучше, чем вырубиться.

Послышался какой-то звук, будто кто-то двигался внизу. Он прислушался. Это было невозможно. Разве что кто-то пролез в окно следом за ним, в таком случае он попался и деться ему некуда. Он продолжил спуск, всматриваясь в темноту, услышал какое-то движение, скрежет, а потом тяжелый вздох. Звуки эти доносились из туалета, на двери которого засов странным образом был расположен снаружи. Засов стоял в закрытом положении. Кого-то заперли в туалете. Эндрю усмехнулся. Он знал, кто там под замком. Это будет хорошо – опасно, но хорошо.

Он посмотрел еще раз на лестницу, повернул ручку двери и одновременно сдвинул засов, а потом распахнул дверь и опустился на корточки, приняв позицию Джеймса Бонда, готового разорвать в клочья любого, кто окажется по ту сторону двери. По другую сторону был Пиккетт, он с широко раскрытыми глазами стоял спиной к раковине, ожидая увидеть бог знает кого – наверняка Пеннимана с каким-нибудь отвратительным инструментом убийства и мучительства.

У Пиккетта подгибались колени, он чем-то напоминал мягкую игрушку и держался за раковину, чтобы не упасть. Он открыл было рот, но Эндрю покачал головой, показывая рукой в сторону лестницы и устремляя туда взгляд. Потом он головой указал Пиккетту на дверь, вышел следом, закрыл дверь на засов, показал в удаленную часть подвала и подмигнул, потом двинулся следом за Пиккеттом. Он помог своему другу выбраться первым, потом Пиккетт помог ему подняться на асфальт парковки. Эндрю протянул руку и закрыл окно, и в этот момент в подвале загорелся свет. Они оба мигом скрылись за мусорным бачком.

Шли секунды. Они видели, как кто-то двигается по подвалу, перемещает ящики, копается в овощах. Послышался и сразу же оборвался звук пения, потом свет в подвале погас и воцарилась тишина. Эндрю толкнул Пиккетта локтем в ребра и улыбнулся. Выглядел его друг ужасно – волосы растрепаны, глаза опухшие, но бить его явно не били. Наверняка берегли для Пеннимана. У них будет время поговорить об этом в машине.

Эндрю был весьма доволен собой, он чуть не смеялся во весь голос. Он быстро составил новый план, прошептал его на ухо Пиккетту, предупредил его о двух громилах на улице, о многообразных грозящих им опасностях. Еще Эндрю сказал Пиккетту, что пойдет пьяной походочкой бездомного бродяги к тротуару, и если любителей пончиков там уже нет, то он подаст знак Пиккетту, и тот присоединится к нему, и они все обговорят по дороге в машине. Все просто. Он увезет Пиккетта отсюда, а Пенниман может повеситься.

Эндрю собрался с духом, выглянул из-за бачка с мусором, потом выставил вперед ногу. И в этот момент из-за угла на Черри вывернуло желтое такси и остановилось у тротуара. Открылась задняя дверь, из нее собственной персоной вышел, пригнувшись, Пенниман. Просунув руку в окно, он расплатился с водителем.

Эндрю нырнул назад, прошептал «Пенниман!» и, надавив Пиккетту на плечи, усадил рядом с собой на корточки. Они сидели, прижавшись друг к другу, и прислушивались. Хлопнула дверь машины, такси уехало. Они дождутся, когда Пенниман войдет в дом, а потом припустят во всю прыть. И наплевать на тех, кто стоит или уже не стоит на улице. Как только Пенниман откроет дверь и обнаружит, что жертва исчезла, сюда сбежится с десяток громил.

Но Пенниман не пошел в дом. Он двинулся прямо в их сторону, насвистывая себе под нос песенку из диснеевского фильма, вид у него был такой, будто он пребывает в прекрасной форме и утро выдалось как нельзя лучше.

Эндрю и Пиккетт затаили дыхание среди ломаных ящиков и картонных коробок, видя в пространстве между землей и днищем бачка, как белые лосины Пиннемана приближаются к ним, как стучит по асфальту кончик пеннимановской трости. Времени накидывать картон на головы у них не было, как не было и времени составлять продуманные планы. Эндрю посмотрел на Пиккетта взглядом, который должен был говорить: «Не падай духом». Они вдвоем могли удавить Пеннимана со всеми его тростями и рыбами-собаками. Но если при нем пистолет…

Подойдя, Пенниман остановился так близко от бачка, что, видимо, заглядывал в мусоросборник через край, чуть ли не упираясь лицом во всякую дрянь, что лежала внутри. Он мог увидеть Пиккетта и Эндрю, только обойдя бачок, а с того места, где находился сейчас – ни в коем разе. Что он там искал? Какие-то омерзительные рыбьи потроха, чтобы преобразовать их в яд? Это было вполне в его духе. Эндрю и Пиккетт сидели за бачком, затаив дыхание. Утро стояло убийственно тихое.

Нет, не совсем тихое. До них доносились нерегулярные звуки глубокого, чуть ли не хриплого дыхания и принюхивания. Мусор перемещался в бачке, словно Пенниман ворошил его своей тростью, и вонь, издававшаяся тухлой рыбой, овощами и отходами со столов, усилилась. Эндрю чуть не поперхнулся. Он прикрывал рот одной рукой и следил за ногами Пеннимана. Старик стонал, почесывал носком одной туфли заднюю часть лодыжки другой ноги, словно гладил ее. Он вдруг приподнялся на цыпочки, еще больше нагнулся над бачком и издал тихий вскрик, похожий на стон, дыхание его, словно двигатель, набирало обороты, носки его туфель подергивались на асфальте.

Эндрю был поражен, а Пиккетт, судя по выражению его лица, почти ослеп от отвращения – не от мерзкого запаха разложения и гниения, который распространялся вокруг них, а от безумной страсти Пеннимана, уже почти израсходовавшей себя, о чем говорили его подергивающиеся ноги и затихающее хриплое дыхание.

Эндрю вдруг встал и шарахнул открытой ладонью по боковине мусорного бачка, звук удара чем-то напомнил барабанный бой. Поле его зрения сузилось до узкой щели, он словно смотрел сквозь трубку. Он не мог говорить. Но в голове его, как закольцованная пленка, прокручивалось отвратительное знание того, как это чудовище, пришедшее теперь в экстаз от вони, грязи и разложения, целовало руку Розы, проявляло галантность, демонстрировало…

Он попытался ударить Пеннимана в лицо, выбросив руку над бачком, чем застал старика врасплох. Но Пенниман все же успел отпрянуть, и Эндрю не хватило двух-трех дюймов, чтобы дотянуться до него. Пенниман стоял, его челюсти двигались. Он поднял свою трость и ударил ею по воздуху, словно вдруг ослеп. Эндрю метнулся к нему, огибая бачок, подобрал по пути пустую бутылку и изо всех сил швырнул в Пеннимана. Она пролетела над плечом старика и попала прямо в окно подвала, с которого Эндрю сорвал сетку. Стекло разбилось, коробки сложились. Пенниман закричал, и тут же раздался топот бегущих ног, сопровождаемый звуками странных осиплых голосов, доносящихся чуть ли не с небес.

Пиккетт толкнул Эндрю в бок, подальше от Пеннимана, который стоял с поднятой тростью, выпучив глаза на Пиккетта.

– Давай уже! – вскричал Пиккетт, пытаясь тащить Эндрю за собой. – Оставь его! Бежим!

Эндрю бросился было за Пиккеттом, но тут же повернулся назад. Оставь! Нет уж! Сейчас он этого так не оставит. Он прикончит Пеннимана, и к черту последствия, он изобьет его до смерти собственной пеннимановской тростью, бог свидетель. Он…

Из-за угла появились два любителя пончиков, в руке одного из них он увидел маленькую биту. Пиккетт бросился на них сзади, шарахнул одного из них упаковочным ящиком, ветхое дерево разлетелось на куски от удара об голову пышкоеда. Он споткнулся, правда, в основном от удивления, но через мгновение снова был в боевой готовности.

Воздух наполнился многоголосием звуков: проклятиями Пеннимана, громкими угрозами Эндрю, быстрым стуком подошв по асфальту, поднебесными воплями неизвестно откуда взявшихся попугаев. Эндрю повернулся лицом к двум новым атакующим, а Пиккетт в это время со спины набросился на того из них, кто споткнулся. Но из задней двери появились еще двое людей – два официанта в белых передниках из ресторана – и, хотя Эндрю нанес неслабый удар в плечо своему противнику, отчего тот закрутился на месте, как юла, двое официантов из подкрепления прижали Эндрю к оштукатуренной стене, обездвижили его руки. Пиккетт лежал на парковке, человек с бейсбольной битой вырубил его и теперь стоял над ним, занеся биту для удара.

– Стой! – скомандовал Пенниман, и человек опустил биту, поднял Пиккетта на ноги. Пенниман улыбнулся, поднес левую руку ко рту и облизнул палец. – Этими займусь я, – сказал он. – Держите их.

Эндрю отдавал себе отчет в том, что тяжело дышит, но он был относительно спокоен с учетом того, что их ожидало. Он поклялся держать себя в руках, не вести себя так, как в тот час, когда у них в доме появился Кен-или-Эд. Такой хаос пошел на пользу только Пенниману.

– У вас волосы растрепались, – деловым тоном сообщил Эндрю и неодобрительно прищурился. – Я бы одолжил вам мою расческу, но не…

Трость со свистом разрезала воздух, и ее кончик остановился в полудюйме от носа Эндрю. Пенниман ухмыльнулся, когда Эндрю дернулся и охнул, потом старик достал из кармана расческу и дрожащей рукой провел ею по волосам. Но Эндрю не желал сдаваться. Он был распален и быстро думал. Утро набирало силу. Машин становилось все больше. У него были все основания тянуть резину, чтобы еще несколько минут оставаться на парковке и иметь возможность привлечь внимание соседей или кого-то из проезжающих машин.

– Почему именно эти пять книг? – спросил Эндрю.

Пенниман смерил его пронзительным взглядом.

– Что?

– Те пять книг, которые вы украли. Почему именно эти пять? Они ничего не стоят по большому счету. Я не понимаю. Такие пять книг мог бы украсть я.

Пенниман не сделал ни малейшей попытки напустить удивленное выражение на лицо, притвориться. Он пожал плечами.

– Это не имеет значения.

Пенниман любил поговорить. Он считал себя философом.

Эндрю знал это – разговор про утробу у гроба остался у него в памяти.

– Не могу понять, в особенности с Пого.

Пенниман широко раскрыл глаза, словно предлагая Эндрю продолжить и обещая свое внимание.

– Месяц назад, – продолжил Эндрю, – я бы сказал, что любой друг Пого есть и мой друг. Любой человек, читающий Уолта Келли, непременно должен иметь правильные наклонности. Недоумки и притворщики этого не поняли бы. Я воспринимал вас как человека, который засыпает над книгой – кого? – Сартра? Может быть, Манна. Кого-то до блеска отполированного и полного… всякого говна. Но не Пого. Что это может означать, спрашиваю я себя. И похоже, это означает, что, как бы это сказать, вы нечто, подобное потерянной душе. В вас есть нечто, стремящееся быть… могу я сказать, быть на стороне добра? Нечто такое, что ничуть не радуется… чему? – собиранию, скажем, кошачьих фекалий или пусканию слюней над протухшими отбросами в мусорном бачке.

Эндрю сиял, с любопытством глядя на Пеннимана, но была на его лице и гипнотизирующая, полная глубинного смысла улыбка доморощенного психолога, великодушный, сострадательный взгляд, гарантированно обещавший свести Пеннимана с ума. Он напрягся, готовясь к нырку, чтобы увернуться от неминуемого удара тростью. Но ничего такого не случилось. Пенниман смотрел на него, поверхностно дыша. Опустился тяжелый покров смущения.

– Вы закончили?

Эндрю пожал плечами, скосил глаза на парковку. Улица была пустынна. Он ничего не добился своими разговорами.

– Ведите их в дом, – сказал Пенниман и сжал рот, губы его замерли в невыразительном одеревенении. Потом добавил: – На кухню. – Но произнес эти два слова с такой леденящей кровь интонацией, словно кухня была вовсе и не кухней, а средневековой камерой ужасов.

Эндрю с криком метнулся в сторону, таща за собой своего пленителя. Следуя примеру Эндрю, закричал и Пиккетт, и Пенниман, которого такой поворот событий застал врасплох, сделал шаг назад, опасаясь, что Эндрю бросится на него, и в слепой ярости, замахнувшись на него своей тростью, нанес удар по спине человека, который держал Эндрю за руку. Эндрю сильно топнул каблуком по носку ноги человека сзади, продолжая громко кричать и визжать, он пытался раздробить пальцы на ноге своего противника и маневрировал так, чтобы тот находился между ним и тростью.

Все было бесполезно. Человек выбежал вперед, потащил за собой Эндрю и в конечном счете прижал его к стене ресторана. Все было кончено, и единственное, что удалось Эндрю, так это привести в ярость Пеннимана. Он слышал попугаев, кружащих в небе, и споткнулся, когда его подтолкнули к двери.

И тут вдруг парковка превратилась в сумасшедший птичий базар – попугаи били крыльями, кружили в воздухе и пронзительно кричали. Их налетела целая туча – зеленая, галдящая, шумная туча тяжелых попугаев, они бросались на людей, как бойцовские собаки, пикировали на них с высоты, рвали лица кривыми клювами и когтями, пронзительно визжали, пытались выклевать глаза. Пенниман, попытавшись отбиться от них тростью, перешел в оборону и закрыл голову руками. Один из официантов припустил на улицу, преследуемый тремя или четырьмя попугаями, которые, набрасывались, как демоны, на его уши.

Пенниман пригнулся, стараясь не подпустить птиц к своей шее, он пытался свернуться в шар, но, кажется, боялся запачкать свои белые брюки о грязный асфальт парковки. Один из попугаев, огромный красноголовый амазон с размахом крыльев чуть ли не в три фута, вцепился в спину Пеннимана и забрался клювом ему под воротник, тогда старик убрал одну руку от головы и принялся без какого-либо успеха отбиваться от птицы, сначала пытаясь ее прогнать, а потом ухватить.

Попугаи, однако, не проявляли никакого интереса к Эндрю и Пиккетту. Они появились, как вовремя подоспевшая кавалерия. На долгом протяжении в полминуты Эндрю ошеломленно вжимался спиной в стену ресторана, от которой его пытался оторвать громила из пожирателей пончиков, он все еще держал Эндрю за левую руку и вертелся, притоптывал, отбивался свободной рукой от попугаев. Эндрю, увидев свой шанс, ударил этого типа локтем в живот, одновременно вырвался из его хватки и нанес еще один удар по колену.

Два попугая прилетели словно на помощь Эндрю, один вцепился когтями в щеку громилы и, ухватив его клювом за нос, принялся дергать туда-сюда, словно собираясь оторвать. Любитель пончиков взвыл, ухватил птицу обеими руками, но не мог оторвать его от своего лица, потому что сделать это можно было только вместе с носом, и потому с воем бросился прочь, зовя на помощь и истекая кровью, которая уже забрызгала грудь его рубашки. Эндрю бросился бежать со всех ног по Черри к «метрополитану», благодаря небеса за то, что попугаи были на их стороне и ни один из них по ошибке не уселся ему на щеку, чтобы выклевать нос. Пиккетт припустил за ним следом, а их противники остались на парковке, прижатые к стене, и защищали глаза, отбиваясь от наседающих на них птиц.

Ни один попугай не полетел за Эндрю и Пиккеттом, которые взбежали по склону холма и теперь неслись по газону, срезая путь к припаркованной машине; когда они оглянулись, Пенниман как раз забегал в заднюю дверь ресторана, стягивая с себя пиджак, отяжелевший под весом вцепившегося в него попугая.

Эндрю завел двигатель и тронулся с места, Пиккетт запрыгнул в машину и захлопнул дверь уже на ходу. «Метрополитан» без остановки пронесся мимо двух знаков «уступи дорогу», свернул на Висконсин-стрит в сторону дома. Когда они доехали до Ксимено, в небе над ними пролетела стая попугаев, направлявшихся в сторону океана. Эндрю и Пиккетт, как загипнотизированные, наблюдали за их полетом через лобовое стекло, пока те не исчезли за крышами.

* * *

Возвращаться домой было еще рано, слишком рано. Господь знает, работы дома невпроворот, но Эндрю ни за что на свете не смог бы сейчас объявить, что неплохо порыбачил, и, по крайней мере в данный момент, никак не мог просто войти в дом и во всем признаться. Время еще не пришло. Они говорили об этом, сидя за завтраком в полукабинете «Прихватки».

Какая им выгода будет от того, что они разгласят правду о происходящем вокруг? Тогда придется втянуть в эту историю и Розу, а это уж ни в какие ворота. Они должны будут позвонить в полицию, раз в список злодейских преступлений Пеннимана вошло еще и похищение человека. Но полиция в первую очередь захочет узнать, не сам ли Пиккетт проник со взломом в дом на Толедо-стрит.

А именно это он и сделал, как то и подозревал Эндрю. Пиккетт уехал прошлым вечером с адресом на Толедо-стрит в кармане, сам Эндрю и назвал ему этот адрес, и Пиккетт ради спортивного интереса припарковался на Нейплс-стрит и пошел направо. Улица упиралась в воду и разворачивалась проулком в обратную сторону. Он увидел приоткрытую дверь, словно приглашавшую его зайти. Пиккетт проскользнул внутрь, бесшумно спустился по лестнице в подвал, понимая, что нужно быть совершенным идиотом, чтобы делать то, что делает он, но после успехов в библиотеке ему и море было по колено. Подвал представлял собой лабораторию, набитую книгами, и чем-то внешне похожим чуть ли не на инструментарий алхимика. На столе лежал огромный выпотрошенный, разрезанный скальпелем карп, но его сердце странным образом все еще продолжало биться, словно Пиккетт своим вторжением прервал незаконченный эксперимент.

Так оно и было. Они вышли из тени и отрезали ему пути к отступлению, почти как если бы ждали его прихода. Он несколько часов просидел привязанный к стулу, ждал почти до самого рассвета, не в состоянии уснуть. Человек, орудовавший скальпелем – старый китаец, похожий на Фу Манчу с сережками в форме золотых рыбок, – вел себя с ним по-дружески, хотя не из сострадания, а, казалось, из уверенности, что Пиккетт уже покойник, а потому не представляет собой угрозы, и говорить с ним можно без всякой боязни.

Триста лет – таков был его возраст, по крайней мере, такой возраст он назвал Пиккетту. Тот ему поверил. А почему бы и нет? Он определенно выглядел на эти годы своими какими-то смутными и не поддающимися определению свойствами, словно он по меньшей мере видел три сотни лет мятежей, тайн и чудес. Он резецировал какую-то маленькую железу у карпа, железу, из которой он, по его словам, создавал эликсир, так ревностно охраняемый Пенниманом. Это была сыворотка долголетия, средство для купирования того разрушительного воздействия, что владение монетами оказывало на человека.

– Мистеру Пенниману крайне необходим этот эликсир, – сказал старик, покачивая головой, словно этот факт погружал его в печаль. – Крайне необходим. Его доставили ко мне на носилках, мумией, которая не могла ходить, почти не могла глотать. А теперь… – Он пожал плечами, словно Пиккетт и сам мог в этом убедиться. – Он хороший клиент. Очень хороший клиент.

Хан Кой улыбнулся и предложил Пиккетту унцию этого эликсира на апельсиновом соке; вероятно, ему казалось забавным открывать человеку путь к бессмертию, зная, что в следующую минуту того лишат жизни.

Когда Пиккетта повезли в «Бамбуковый рай», он не сомневался, что Пенниман всего лишь клиент Хан Коя, давешний и очень ценный клиент, но не партнер. Пенниман хорошо платил за эликсир – что подтверждал и корешок чека – а потому Хан Кой был рад возможности оказать ему услугу: задержать на несколько часов до рассвета чрезмерно любопытного Пиккетта, пока он, Пенниман, не проснется и не будет готов задать несколько щекотливых вопросов.

Пиккетт отхлебнул кофе и покачал головой, вспоминая прошедшую ночь. Она была длинной. Его отвезли в ресторан, провели внутрь, не связывая, они были весьма уверены в себе. Они закрыли дверь на замок и отправились на кухню заваривать чай. Пиккетт сразу же бросился к телефону-автомату, набрал номер Эндрю, но едва успел произнести одно предложение, как они навалились на него. После этого его заперли в туалете, где он и сидел, думая, что первым человеком, которого он увидит, когда дверь откроется, будет Пенниман. Но оказалось, что это Эндрю…

– Бегство было довольно впечатляющим, правда?

Пиккетт кивнул.

– А что с этими попугаями? Если бы не они…

Пиккетт провел пальцем по горлу, показывая, что сталось бы с ними, если бы не попугаи.

Некоторое время они ели молча, с опаской посматривая на дверь.

– Что будем делать с Пенниманом? – спросил Эндрю.

– Ничего, – ответил Пиккетт.

– Ничего? Допустим, чтобы это сошло ему с рук? А эти мусорные дела? Ты не думаешь, что он…

– Это хотя бы объясняет вонищу в его ящике. Как ты думаешь? Некоторые вырезают порнографические картинки, некоторые…

– Господи боже, – выдохнул Эндрю. – Он оказался чудовищем в сто раз мерзее, чем я думал. Я не могу позволить ему оставаться в моем доме. Да он и сам больше не появится, готов поспорить. Готов все свои деньги поставить – мы его больше не увидим. Он пришлет кого-нибудь за вещами.

– А вот и нет, – сказал Пиккетт. – Он вернется, и вид у него будет лощеный и довольный, и он будет весьма щедр на лесть. И ты позволишь ему остаться. До охоты за сокровищами еще два дня. Кастрюля стоит на плите, и мы должны дождаться, когда начнется кипение. Мы имеем дело с явлением, которое невозможно остановить. Оно так или иначе должно произойти, нравится это тебе или нет. И ради тебя, ради Розы, ради гостиницы нам лучше всего позволить этим событиям случиться как можно тише. Если же Пенниман попытается нагло сделать вид, что ничего не случилось, то мы его перенаглеем, только и всего.

Эндрю, ничего не сказав, заглотил последний из желтков с куском тоста. Может быть, Пиккетт и прав. Паруса убраны, все набирающая силу приливная волна несет корабль к берегу. Им не остается ничего другого – только оседлать шторм. Эндрю был уверен, что кто-то стоит за штурвалом, может быть, дядюшка Артур, может быть, рулит невидимая рука. Времени на то, чтобы скидывать балласт или изменять курс, нет.

После завтрака они поехали на рыбный рынок на бульваре Оушн, Эндрю поглядывал в зеркало заднего вида, нет ли за ними хвоста. Потом с двумя рыбинами каменной трески и овечьей головой в брезентовом мешке они поехали на Нейплс-стрит, где Пиккетт вчера вечером оставил свою машину. Пиккетт пересел в свой «Шевроле» и уехал. Он обещал приехать в кафе во второй половине дня, чтобы исполнять свои функции. Вечер обещал быть забавным.

Когда Эндрю добрался до дома, не было еще и девяти. Он вошел через заднюю дверь, неся свой улов. Видок у него был тот еще – в куртке, но подол рубашки он хотя бы убрал в брюки и вернул шнурок в туфлю. Роза посмотрела на него выразительным взглядом.

– Много поймал?

– Да вроде немало.

– С пристани?

– Да, с конца.

Он поднял повыше брезентовый мешок.

– Там не холодно?

– Да нет, не очень. – Эндрю начал беспокоиться. Роза была с ним сдержанна, явно не проявляла никакой радости.

– Я думаю, эта старая куртка немногого теперь стоит. От ветра она не спасет.

Эндрю кивнул.

– Да, холодновато было. Но когда ловишь рыбу…

– Сегодня рано утром позвонили из КНЕКСа, они изменили время.

– Что? И когда теперь?

– Вечером, когда ты будешь заправлять на кухне.

Эндрю поморщился.

– Это плохо. Носить этот колпак во время готовки я не могу. Я полагал быстренько принять их и тут же выпроводить. Очистить палубу до открытия. – Роза пожала плечами. – Нужно было им сказать, что меня нет дома и ты не можешь менять время по своему усмотрению. Ты должна была сначала сказать мне.

– Вообще-то говоря, – сказала Роза, вытирая столешницу тряпкой, – я сделала даже больше того. – Я отправилась искать тебя на пристани. Это было около семи.

– Черт, мы с Пиккеттом в это время завтракали в «Прихватке», – солгал Пиккетт.

– Нет, вас там не было, – сказала Роза. – Я и туда заглянула. Официантка сказала, что знает вас обоих, но вас там еще не было. Когда я не смогла тебя нигде найти, я вернулась домой, позвонила им и дала согласие на изменение времени. Мне кажется, что если эта гостиница или кафе имели бы для тебя какое-то значение…

– Конечно, они имеют для меня значение. – Он смотрел на нее, а она, кажется, была готова заплакать от усталости и отчаяния, от его тайных делишек, его странного поведения. Эндрю подошел к ней, хотел обнять ее за плечи, утешить. Может быть, даже объяснить ей все. Может быть, ей следует знать. Но она наморщила нос и отошла от него.

– Что случилось?..

– Что? – сказал Эндрю. – Да ничего. Алкоголь для отпугивания водорослевых червей, которых мы используем как наживку. Их предварительно маринуют. – Он широким заверяющим жестом раскинул руки, жестом, который раскрыл пакет с бутылкой в его внутреннем кармане. Вид бутылки привел его в ужас. Почему он не?.. Он вытащил пакет с бутылкой из кармана, его жесты теперь стали еще более возбужденными, чуть ли не бешеными, если смотреть со стороны. Он был невиновен. Он был более чем невиновен. Он…

Бутылка выскользнула из пакета на пол и разбилась. Мелкие осколки зеленого стекла заскользили по полу во все стороны. Этикетка с туманностью приклеенных к ней осколков крутилась и крутилась волчком, пока не замедлилась и не остановилась у двери в общую комнату, у которой, созерцая эту сцену, стояла удивленная тетушка Наоми. Как только волчок остановился, старуха развернулась и поспешила прочь, оставив их вдвоем.

Глава 13

Пусть Фола[97] благословит Жабу – она хорошее Божье творение, хотя ее добродетели держатся в тайне, а упоминать о ней не принято.

Кристофер Смарт. Jubilate Agno

Эндрю пребывал в ужасе. Он был опустошен. Это происшествие выбило из него всю спесь. Он не мог собраться с силами, чтобы изобрести новую ложь. Его слова про водорослевых червей были и без того глупы. Роза весьма нарочито открыла шкаф в маленькой кладовке, где у них хранились швабра и тряпка.

– Дай я сам, – сказал Эндрю.

– Нет.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– Но выглядит это определенно как битое стекло.

– Я имел в виду…

Роза замерла, посмотрела на него безучастным взглядом, челюсти ее были плотно сжаты.

– Бога ради, не начинай рассказывать о пресс-папье из старых бутылок или что-то в таком роде. Лучше вообще помолчи. Не продолжай. Оставь это. Иди убери кухню в кафе. Я не хочу знать, чем ты занимался утром. Я и представить себе не могу, что это такое. Я не хочу представлять, что это такое. Уходи отсюда, чтобы я могла тут убрать. Мне через полчаса нужно еще отвезти тетушку Наоми к доктору Гарибальди, так что прошу, не мешай, мне это поможет больше, чем ты в состоянии вообразить.

Эндрю кивнул.

– Хорошо. Извини, – сказал он, шагая к двери кафе. – Я буду готов съехать сегодня вечером. Не беспокойся. Я все держу под контролем. – Роза молчала, выметая стекло из-под кухонных стульев. – Я буду рад отвезти тетушку Наоми.

Роза оборвала Эндрю, смерив его многозначительным взглядом, и он поспешил прочь – в святилище своего кафе.

Весь день ему удавалось сохранять веселый фасад, словно все в порядке, словно он принял слова Розы близко к сердцу и утренние проблемы сняты. Вот только паршиво, что все это случилось сразу после того, как он сорвал планы Пеннимана. Очевидно, что он не был рожден для того, чтобы наслаждаться славой.

Но он знал, что этот веселый фасад – ложь. Он ни на мгновение не мог отделаться от этой мысли. Утробный страх переполнял его – он боялся, что происшествие с бутылкой нанесло его отношениям с Розой непоправимый ущерб, который не компенсируешь никакими подмигиваниями, улыбками и извинениями. Этот удар был нокаутирующим. И кто в этом виноват? Никто, кроме него самого. Он спланировал освобождение Пиккетта, но, как оказалось, не может защититься от бед домашних. Он не мог выполнять самые простые повседневные обязанности по дому, ничего не разбивая и не выставляя себя идиотом-клоуном.

Конечно, часть вины за это лежала на Пеннимане. Важно было не забывать об этом. Именно Пенниман вбивал клин в его отношения с Розой.

Он приехал в полдень, щеголеватый и улыбающийся, и ничуть не походил на человека, которого разорвали на части попугаи. Эндрю в этот момент сражался со взятым в аренду баллоном для гелия. Было бы в тысячу раз дешевле отвезти шефские колпаки в газовую компанию, чтобы их там зарядили, но для того, чтобы привезти наполненные газом шляпы домой, потребовался бы пикап с закрытым кузовом, а ему не хотелось арендовать такую машину. Кроме того, если одна из шляп вдруг прохудится, то ему пришлось бы сначала залатать ее дома, а потом везти на новую зарядку, но у него и без того не хватало времени.

Он как раз доставал баллон из багажника «метрополитана», когда на такси приехал Пенниман. Эндрю сразу же почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Неужели сейчас разборки продолжатся? На этот раз Пенниман не даст слабины. Он сначала нанесет удар, а потом будет разговаривать. Эндрю должен быть готов к этому.

Но каким образом можно нанести удар прямо здесь, на тротуаре, не начиная Армагеддона? Сцена действия для последней битвы довольно странная.

Пенниман очень жизнерадостно помахал ему.

– Ну, что, несем снопы свои[98]? – проговорил он. – Помочь?

– Нет, спасибо, – прохрипел Эндрю. Он откашлялся, исполнившись решимости в очередной раз обставить его по части широты улыбки. – По правде говоря, сноп всего один. И у меня тут тележка. Так что все в порядке. – Баллон поработал на Эндрю на славу – со стуком опустился на тележку и там обосновался. Эндрю закрепил его ремнем. Не хотелось бы, чтобы он упал и поломал клапан. Он приподнял тележку, чтобы поставить ее на тротуар, и покатил по парковке в направлении ее дальнего угла. Он полностью игнорировал Пеннимана, хотя краем глаза и видел, что старик наблюдает за ним, словно в конечном итоге может еще понадобиться ему.

Возможно, он выжидал шанса обменяться колкостями. Но Эндрю не хотел предоставлять ему такую возможность, да еще к тому же в то время, когда Роза дома. Впрочем, сам Эндрю был бы не прочь, если бы в этом не таились опасности. Эндрю мог легко потерять контроль над собой и проговориться о ложке, о том, что эта ложка была прежде монетой, а проговориться о ложке Пенниману означало для Эндрю верную смерть. Так рисковать он не мог. Дядюшка Артур советовал ему уехать из города. Немедленно предпринять шаги, чтобы залечь где-нибудь вдали отсюда, было бы для него лучшей альтернативой.

Зато можно было бы упомянуть попугаев, просто чтобы посмотреть, как прореагирует на это Пенниман. Было бы неплохо намекнуть, что он ничуть не был удивлен их появлением, что ждал их, а то и приурочил время их появления к этому критическому моменту, что его крики, его вопли и вызвали эту стаю. Тогда Пенниман стал бы его уважать. Понял бы, что Эндрю не просто идет на поводу у случая, а является частью организации, офицером Войны монет, и каждый его шаг вел в направлении абсолютно предвиденной точки.

Но на кой черт Эндрю нужно уважение Пеннимана? Вот в чем состояла его всегдашняя проблема – он искал уважения или симпатии у тех людей, которых ненавидел. А ему всего-то и нужно – подергать Пеннимана за нос, унизить его прямо здесь и сейчас, на тротуаре. Но Роза в доме вместе с тетушкой Наоми, у которой продолжаются внутренние кровотечения. Доктор Гарибальди не смог остановить прогрессирование болезни, и состояние здоровья тетушки Наоми ухудшалось. Кровь тетушки разжижалась. Он прописал ей огромные дозы витамина К и авокадную диету. Тетушке сильно не повезло.

Эндрю, поднимаясь с тележкой и баллоном по ступенькам в кафе, вдруг проникся сочувствием к старушке. Только она избавилась от угрозы превратиться в инвалида, как новый недуг дал знать о себе. Подчиняясь какому-то внутреннему позыву, он наполнил пиалу «Витабиксом», посыпал сахарным песком, налил в кружку молока и пошел наверх. Он постучал в дверь тетушки Наоми и вошел. При виде «Витабикса» она будто оживилась.

Перед приходом Эндрю она опять смотрела в окно на пустынный океан, а теперь взглянула на него задумчивым взглядом и сказала:

– Не волнуйся, все будет хорошо. – Сначала он подумал, что она говорит о собственных проблемах, но оказалось, что это не так. Говорила она о нем и Розе. – Вскоре она прозреет, – сказала тетушка Наоми, зачерпывая ложкой «Витабикс». – А ты делай, что должно.

Эндрю спустился в кафе, чувствуя, что настроение у него немного улучшилось. На последней ступеньке он остановился погладить кота, а на служебном крыльце поболтал с жабой пипой, спросил ее о здоровье, но пипа просто стояла, широко расставив пальцы и ничего больше не делала. Эндрю неожиданно понял, что почти ждал ее ответа. Ты спятил, сказал он сам себе. Но потом вспомнил попугаев и пожал плечами.

Поворачивая к кафе, он увидел, что Роза сняла кирпич с крышки аквариума пипы. Он снова остановился, подумал немного. Если бы это сделал он, то получил бы от Розы нагоняй. Она по-прежнему не питала никакой симпатии к этому существу, и ее передергивало при мысли о том, что пипа покидает свой аквариум и бродит по дому. И вот, пожалуйста, – сама же и предоставляет пипе этот шанс. Что ж, он будет великодушен и не станет указывать ей на противоречия в ее поведении, не станет и напоминать ей о лекции, которую она ему прочитала. А если она еще и позабудет вернуть пипу на ее место и та выберется на улицу… Эндрю пожал плечами. Что же, тем самым она сама даст ему преимущество, разве нет?..

Он вдруг почувствовал себя олухом. Он тратит столько сил на то, чтобы почувствовать жалость к себе – вот чем он занят. Если бы он смог выдумать оплошности, совершенные Розой, то возникло бы ощущение, что они квиты. И вот он вынашивает в голове мысль, как обернуть историю с этим жалким кирпичом против нее только для того, чтобы отвоевать немного утраченной почвы под ногами. Только ничего он не отвоюет, лишь навлечет на себя презрение, и он это прекрасно знал.

Он поймал себя на этом и теперь в корне пресек эту саможалость. Он не позволил себе совершить ошибку и устроить свару на пустом месте только ради того, чтобы внушить ей чувство вины. Настроение у него улучшилось. Он увидел Розу в заднем дворе – она шла по направлению к открытой двери, несла коврик из библиотеки, который выколачивала во дворе. Он стоял, улыбался ей. Он упомянет кирпич – вот что он сделает, скажет что-нибудь легкомысленное, чтобы показать, что он осознает возможные неприятные последствия удаления кирпича с крышки пипиного аквариума, но он слишком доверяет Розе, чтобы напоминать ей, что кирпич нужно вернуть на место.

Но тут настроение его после неожиданного резкого скачка вверх снова рухнуло. Его переполняла гордыня, и он знал это. Он дивился переменам в добродетелях и эмоциях. Человек всегда старался оттереть другого в сторону или утопить в болоте. Между ними нужно непрерывно выдерживать равновесие, а когда ты уже решил, что всех их сбалансировал, всех раскрутил как надо, они все попадали в кучу-малу, что в очередной раз напоминало тебе, что ты и был самый большой глупец, когда распускал тут хвост павлином. Да, иногда такое напоминание бывало полезным, потому что отражало истину: никем другим, как дураком, ты и не был. А когда ты поздравлял себя во все горло с успехами, тогда-то тебя и ждали самые крупные неприятности, а падение было наиболее болезненным.

Эндрю рассмеялся в первый раз за этот день. В иронии такого положения вещей был своеобразный юмор, в путанице успехов и неудач, желаний и радости, которые сводили людей, словно они сидели в машине, построенной сумасшедшим, пытались повернуть баранку, но рулевое колесо рассыпалось у них в руках, а колеса имели квадратную форму. Но все же каким-то образом, несмотря на все это, он был уверен, что доберется туда, куда ему нужно – где бы оно ни находилось, – несмотря на туман, несмотря на дурацкую конструкцию машины и кривой и закольцованный маршрут.

Он утвердился в решении ничего не говорить Розе про делишки Пеннимана. Он достаточно взрослый, чтобы самому справиться с этим. Он знал, что с радостью отказался бы в ее пользу от части ответственности, выпавшей на его плечи, чтобы уменьшить свое бремя на манер того, как он оставлял кавардак в кухне кафе в надежде, что Роза, или миссис Гаммидж, или эльфы, или коты, или кто-нибудь уберет там за него. И теперь у него был шанс изменить такое положение дел, шанс пройти весь путь до конца.

Когда сражение будет выиграно или проиграно, когда закончится его дежурство в Легионе монет, Розе можно будет рассказать о том, что тут происходило. Все выйдет на свет божий. Ему нужно только терпение. Терпение и ясная голова, потому что он нутром своим чувствовал, что здесь сегодня вечером будет жарко.

А пока все свелось к дуэли между ним и Пенниманом, чуть ли не мелочному состязанию воль, которое началось в тот вечер на передней веранде и превратилось чуть ли не в смертельную схватку. Пенниман начнет действовать, и очень скоро. Вот почему он пришел сегодня домой накрахмаленный, наглаженный и веселый. Внутри себя он пестовал комок ненависти, тогда как на лице носил маску. Но вечером Эндрю сорвет ее. Можно не сомневаться.

* * *

Неприятности начали сыпаться рано. В шесть КНЕКС еще не появлялся. Нервные звонки Эндрю на кабельный канал не приносили никаких плодов. Бригада была в поле. Позвонить им нельзя. Отменить их приезд невозможно, если съемка вообще будет проводиться, то только сегодня. За этим последовали щелчок и гудок. Все следующие звонки упирались в сигнал «занято», но наконец ему удалось установить соединение, вот только на другом конце не было ничего, кроме молчания, а потом далекие голоса, похожие на голоса гуманоидных насекомых. Эндрю стало одолевать подозрение, что телефонные неполадки носят рукотворный характер, и ему показалось, что он слышит приглушенный смех, после чего соединение прервалось.

У кафе собралось слишком много людей. И ему стало казаться, что он приготовил недостаточно гумбо, и если он хочет сделать еще, то ему следует поторопиться. Даже если ему будут помогать, на приготовление гумбо уйдет часа два. А ему уже хотелось присесть и выпить пинту пива. Но кег почему-то отказывался работать, черт бы его драл. Он устойчиво выдавал струю пены, а на дне бокала пива при этом оставалось на четверть дюйма. Пиккетт попытался что-то сделать с кегом, но у него ничего не получилось, и теперь реанимировать кег пыталась Роза. Но Эндрю решил отозвать ее, чтобы нарезать лук и красный стручковый перец.

А ведь всего час назад казалось, что все на мази. В камине потрескивали полешки, и штабелек поколотых эвкалиптовых поленьев расположился сбоку от огня. Все столики были установлены как полагается, розовые гвоздики стояли, окруженные голубоватыми цветками душистого горошка, и все это сделала Роза. На каждом столике стояли керамические солонки и перечницы, хрустальные сахарницы, пара подсвечников и цветы. И все это в сочетании со скатертями с печатным рисунком, дубовыми стульями, разнобойными столовыми приборами и фарфором создавало такую домашнюю атмосферу, что ему вдруг самому захотелось поесть здесь, будучи беззаботным клиентом. Потом его вдруг осенило: все это означало, что он таки добился успеха и кафе набирает обороты. Роза, похоже, думала то же самое.

Пиккетт пришел облаченный в черный пиджак с галстуком-бабочкой и в начищенных до блеска туфлях. Весь его внешний вид говорил, что на этот вечер он забывает о своих демонах и бесах и всего себя отдает кафе. Он взял под свою опеку миссис Гаммидж, и они решили, что будут разворачивать и класть салфетки на бокалы с водой. Миссис Гаммидж будет наливать обычный кофе; Пиккетт будет заваривать более экзотические кофейные разновидности в эспрессо-машине и обслуживать барную стойку. Роза будет убирать и накрывать столики, мыть посуду, а миссис Гаммидж будет ей помогать, когда Пиккетт сможет обходиться без нее. Тетушка Наоми будет выписывать и разносить счета и не допускать в кафе котов.

Коты же настаивали на том, чтобы их впустили, они прятались и за стойкой, и под столами. Эндрю снова и снова выгонял их и терял терпение, которое выработалось у него к ним за последние несколько дней. Но коты не поддавались убеждениям. Они продолжали приходить, нравилось это Эндрю или нет, и он в конечном счете поднял белый флаг, но предупредил тетушку Наоми, что она должна приглядывать за ними, и если кто-то из клиентов пожалуется, то быть готовой выкинуть их вон. К четырем часам он уверился, что все пройдет гладко и как по маслу. Притом что зарезервировано было только два столика, они не могут потерпеть неудачу. По численности обслуживающего персонала они почти превзойдут число гостей.

К пяти часам все было готово, и в воздухе витала атмосфера ожидания. Пиккетт отполировал бокалы, которые и без того сверкали чистотой, он подносил их к окну под лучи вечернего солнца и стирал отпечатки пальцев и подтеки воды. Миссис Гаммидж на домашней кухне заварила тетушке Наоми чашечку чая. Она утверждала, что чай обладает целебными свойствами и тетушка Наоми должна выпивать в день по дюжине чашек чая с сахаром, что старушка и делала, может быть, только ради того, что ублажить миссис Гаммидж. По мере приближения стрелок часов к шести оживленная суета в кафе набирала обороты.

Эндрю, пока что закончив свои дела на кухне, вышел окинуть взглядом барную стойку – бокалы пинта, бутылки, маленький холодильник, полный бутылок пива и белого вина, остатки, которые он купил у «Польски и сыновья». Их репутация была выше всяких подозрений. Впрочем, немалая часть этих покупок пропадет даром, потому что будет выпита в смеси с другими. Эндрю не поощрял смешанные напитки. Так или иначе, спиртные напитки не были сильной стороной Пиккетта, и Эндрю чувствовал себя как генерал, обозревающий поле боя перед битвой, его удовлетворяло построение войск на склоне холма, радовали его также и артиллерия с маскировкой, и запах победы, которым был насыщен воздух.

Наконец появилась первая компания, веселая и шумная, в мехах и костюмах. Пиккетт рассадил их около камина. Не успел он закончить, как в дверях появилась другая компания – очень пожилая пара и пара очень молодая, последние явно приходились им внуками. Старик был почти полностью глух и, казалось, полагал, что над ним глумятся. Пиккетт предложил им три разных столика, прежде чем старик с жестом презрения принял последнее и тут же попросил тост без масла. Когда Пиккетт вежливо объяснил, что заведение предлагает комплексное меню и тостов без масла у них нет, остальной компании пришлось его утешать. Старик взял солонку в виде голубой керамической собаки с надутыми щеками. Он некоторое время смотрел на нее, словно не мог поверить своим глазам, а потом убрал ее подальше, за цветы. Вот откуда начнутся кошачьи хлопоты, подумал Эндрю, глядя в пролет кухонной двери.

Потом появилась еще одна компания без предварительного заказа: четыре женщины из «Праздного мира», которые сообщили, что работают в газете «Мягкое кресло Праздного мира» и ведут там ресторанную колонку. Следом за ними, к возмущенному удивлению Эндрю, появился Кен-или-Эд, вид у него был жизнерадостный, и пришел он вместе с женой. Он увидел Эндрю в кухне и направился к нему, размахивая руками и извиняясь. Его высохшая жена осталась стоять у входных дверей, облаченная – это надо же! – в муму[99], размеров на шесть превышающую надобный.

Эндрю заскрежетал зубами. Вот ведь поганец. Что-то прогнило в Сил-Биче. Вот вам, пожалуйста, Кен-или-Эд приперся сюда со своими восторгами. Эндру не мог его обвинить в том, что он наемник Жюля Пеннимана – не мог сделать это в присутствии Розы и тетушки Наоми, не выглядя психом перед сотрудницами газеты из «Праздного мира».

Эндрю осадил себя. Ему придется работать как одержимому. Он даже пива не может себе позволить. Розе каким-то образом удалось вылечить кег, который начал функционировать вполне пристойно. На стол забрался кот и теперь изучал содержимое казана в виде гумбо, еще один кот прогулочным шагом направлялся в кафе в поисках коленей, на которые можно было бы запрыгнуть. Эндрю прошипел проходившей мимо миссис Гаммидж распоряжение присмотреть за котами, но та сказала, что спешит накрывать столы и теперь ищет столовые приборы.

В семь часов наконец появился КНЕКС в составе двух человек с видеооборудованием, печатью усталости на лице и в дурном настроении, словно после долгого рабочего дня. Господи Иисусе, подумал Эндрю, наблюдая за возникшей в кафе суматохой. Пиккетт провел команду КНЕКСа в задний угол, потом обошел столики, объяснив, что происходит. Старик был настроен скептически. Он скосил глаза на видеокамеру и сказал, бросив свою салфетку, что не хочет салата и не выносит грубую пищу. Он хочет суп. Пиккетт улыбнулся ему. «Суп сейчас будет», – сказал он и еще раз разъяснил, что здесь делает съемочная команда, которая расставляла оборудование и громко разговаривала. Старик спросил, когда ему принесут его тост, а молодая дама за столом терпеливо вещала, что никакого тоста не предвидится.

Эндрю спрятался на кухне. Он еще даже шляпы не успел надуть и вообще понятия не имел, надуются они или нет. Его блестящая идея привлечь внимание к ресторану, надев надутые шефские колпаки, на глазах превращалась в придурочную, и у него вдруг возникло желание встать на ее защиту. Он услышал голос старика, который из-за своей глухоты говорил слишком громко. «Мне сказали, что у них нет тоста».

В этот момент на кухне появилась улыбающаяся миссис Гаммидж, она посмотрела по сторонам, а на лице ее при этом застыло рассеянное, недоуменное выражение, словно она не могла толком понять, что вообще здесь делает. Она увидела ложку на столе, сполоснула ее, потом вытерла и вышла, мурлыча что-то себе под нос. Прибыла еще одна компания клиентов. Кафе заполнялось. Людям нужны были салаты, столовые приборы, то, сё. Эндрю устал. У него болела голова. Ему нужно было принять аспирин. Ему казалось, что за последние два дня он постарел на целый десяток лет.

Внезапно из кафе донесся крик. Эндрю узнал этот голос. Он бы предпочел, чтобы это кричал любитель тостов без масла, но голос принадлежал другому человеку. Кену-или-Эду, который совсем потерял голову.

– Вы чертовски правы! – орал он на Пиккетта. – У меня в салате!

Раздался женский визг. Эндрю, оставив на огне казан, подошел к двери и посмотрел в зал. Он увидел миссис Кен-или-Эд, она стояла, скрестив руки на груди и с выражением ужаса на лице. Ее стакан с водой был перевернут, стул лежал на полу. Остальные клиенты явно испытывали беспокойство, они заглядывали под столы, поднимали салфетки. Коты! – подумал Эндрю, неожиданно вскипая.

Но дело было не в котах.

– Это был жук! – прокричал Кен-или-Эд. – Большой жучила! Просто огромный! У меня в салате, черт его побери!

– Вероятно, это была оливка, – предположил Пиккетт.

– Я тоже видела – это был жук, – сказала миссис Кен-или-Эд.

Пиккетт попытался замять историю с жуком.

– Но жук этот, кажется исчез, да? – Он повернулся, посмотрел на Эндрю в дверях. Лицо у Пиккетта было белым, как простыня. Откуда ни возьмись появился человек из КНЕКСа с видеокамерой и улыбкой на лице. Это был высокий азиат, возможно, китаец. Его лицо показалось Эндрю чертовски знакомым.

– Успокойтесь, бога ради, – проговорил Эндрю, проходя между столиками. – Я сам готовил этот салат, собирал его листик за листиком. Могу вас заверить, в нем не было ничего такого, чего не должно быть в салате. Я бы заметил, окажись там что-то постороннее. Это не какой-то там салат-смесь. Это салат-новинка. Структура, как вы видите, не менее важна, чем запах. Текстура не менее важна для глаз, чем для нёба. Крылатое словечко для составителя салата… О, а вот и тост для нашего джентльмена!

Появилась Роза с тарелкой, в которой лежали два тоста, нарезанные на четвертинки. Старик внезапно подобрел, словно нашел наконец в кафе кого-то вменяемого.

– И что-то перевернуло мой стакан с водой! – вскричала миссис Кен-или-Эд. – Я не знаю, что это было, но оно забралось на стол.

Эндрю улыбнулся ей, а потом, ухмыляясь чуть не во весь рот, похлопал Кена-или-Эда по спине. Тот отпрянул так резко, что чуть не перевернул стол. Эндрю поставил стакан на стол.

– Значит, этот стакан перевернул жук? – спросил он, потом повернулся к Пиккетту. – Чистый стакан для миссис Фицпатрик.

Камера тем временем урчала, фиксируя происходящее. Эндрю повернулся к оператору, улыбнулся в объектив, прошептал: «Я тебя засужу», и подмигнул. Фицпатрики схватили свои плащи и бросились к выходу; перед тем как хлопнуть дверью, миссис Кен-или-Эд посмотрела на Эндрю с выражением человека, который выпил скипидару. А Эндрю вдруг вспомнил, где видел оператора: сегодня утром за работой в «Бамбуковом раю».

Значит, вот оно в чем дело. Жук!

– Приношу всем свои извинения, – сказал Эндрю. – Боюсь, ушедшая сейчас семейная пара немного не в себе. Его зовут Эдди Фицпатрик, он играл за «Ловкачей». В последний сезон в него попал мяч прямо из-под биты. Пролежал в коме полтора года. Может быть, вы читали об этом. С тех пор он сам не свой. Они живут на другой стороне улицы, и мы пригласили их сегодня перекусить за счет заведения. Они почти пятнадцать лет никуда не выходили, потому что у него развился страх перед насекомыми. Мы пригласили его, думая сломать эту его фобию. Но, видимо…

Роза направилась к нему с обаятельной улыбкой на лице.

– Тебе лучше пройти на кухню…

Эндрю помахал обеспокоенным гостям и поспешил на кухню, где котелок на плите раскалился докрасна. По пути он потрепал по загривку Пиккетта.

– Черт! – сказал он, посмотрев на раскаленный котелок. – Разогрелся вполне достаточно. – С этими словами он вылил в котелок две чашки масла, высыпал две чашки муки и принялся их размешивать. Роза отправилась в зал с первыми тарелками гумбо.

– Налей всем вина за счет заведения! – сказал ей Эндрю, а потом обратился к Пиккетту: – Ты узнал парня с камерой? Китайца?

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Один из твоих утренних тюремщиков.

– Что ты говоришь! – удивленно сказал Пиккетт.

– Клянусь тебе. Дай-ка мне прихватку.

– Послушай, что я тебе скажу. В салате у этого идиота и в самом деле был жук.

– Это невозможно.

– Крупный – размером с мышь. Наверно, какая-то завезенная разновидность.

– Значит, это ублюдок принес его с собой. Я уверен на все сто, никаких жуков не было, когда я готовил салат. Откуда тут мог взяться такой жук?

– Зуб даю, это…

– Конечно, – сказал Эндрю, предвосхищая его. – От Шато из дератизационного отдела. У него там есть такие коллекционные жуки. Наверное, Пенниман у него спер, грязный… Наверняка он. И КНЕКС тоже его работа. Как же я не догадался, когда они мне вдруг позвонили ни с того ни с сего…

– Постой, – сказал Пиккет. – Это еще не все. Ты знаешь, кто опрокинул стакан на столе?

– Она сама и опрокинула, я думаю. Или этот ее гребаный муженек…

– Нет, не угадал. Это твоя пипа. Твоя чертова блинообразная жаба с задней веранды.

Эндрю передал сбивалку Пиккетту и понесся к аквариуму. Пипы в нем не было. Аквариум пустовал. Тонкая зеркальная крышка лежала на линолеуме, а след воды вел к двери в кафе. Эндрю поспешил назад в кухню, где Пиккетт работал сбивалкой.

– И куда она делась? – спросил Эндрю, взяв сбивалку у Пиккетта.

– В поленьях у камина. Доедает там жука. Она вдруг появилась словно ниоткуда, схватила жука со стола и наутек. Слава богу, что эта дамочка ее не видела. А то пришлось бы ее в больницу везти.

– Мы вручим пипе медаль, – сказал Эндрю. – Отныне эта комната будет называться в ее честь Жабий зал славы.

Ишь, как все одно к одному, подумал он. Роза именно сегодня убирает кирпич с крышки. А вот тебе еще и пипа… Говори после этого о случайных совпадениях.

В дверях появилась голова тетушки Наоми.

– Мистер Пенниман пришел, – сообщила она.

Эндрю закатил глаза.

– Силы небесные…

– Помяни мои слова, – сказал Пиккетт, – он заявился сюда, чтобы убивать. Он будет очень удивлен тем, что ваш сосед из дома напротив уже ушел.

Человек с камерой вошел в открытую дверь и снял Эндрю в тот самый момент, когда огромная капля разогретого до температуры напалма топленого сала соскользнула со сбивалки на открытое пламя, которое заплясало высокими языками. Эндрю схватил кухонное полотенце и принялся глушить огонь, но при этом уронил сбивалку. Ломти горящего сала попадали на заднюю часть плиты.

– Пищевая сода! – крикнул Пиккетт, бешено оглядываясь, а камера тем временем снимала крупным планом.

Эндрю продолжал махать полотенцем.

– Сода! – прокричал он. – В другой кухне. В доме!

И в этот момент в кухню, оттолкнув оператора, влетела Роза, размахивая банкой пива, ее большой палец закрывал отверстие, оставленное сорванной заклепкой. Она сдвинула палец, и пенистое пиво хлынуло на островки горящего сала, потом перекрыла отверстие, встряхнула банку, затем снова приоткрыла отверстие. Под воздействием пены пламя погасло.

– Прежде всего выключи газ, – сказала она Эндрю, который в этот момент поворачивал клювик под подгоревшим гумбо. Кухня заполнилась дымом. Роза включила вентилятор вытяжки, который засосал облако дыма и выкинул на улицу. Потом она закрыла распахнутую дверь перед носом оператора, чтобы дым не входил с кухни в зал.

– Я попросила миссис Гаммидж подать всем фруктовое мороженое. Это отвлечет их на какое-то время. Здесь хватит гумбо почти для всех, но съемочной бригаде пришлось отказать.

Эндрю помахал сбивалкой, он ужас как обозлился на подгоревшую жижу в котелке.

– Вдогонку к отказу я скажу им и еще кое-что…

– А где ваши шляпы? – оборвала его Роза.

– Какие? На заднем дворе. Где гелий.

– Тогда давайте закроем этот вопрос. А потом выставим их отсюда.

– Чертовски хорошая мысль, – сказал Эндрю. – Займись-ка, а? – он кивнул Пиккетту. – Там сзади есть карманчик, он пропускает газ, и есть скрепка, чтобы перекрыть дырку. Заполни шляпы. Баллоном управлять просто – через клапан. Только не переборщи с газом. Нам не нужен воздушный шарик, мы хотим что-то вроде плывущего облака. Скажи им, что я чертовски занят, и им придется зайти и как можно скорее выйти, когда ты будешь готов.

– Хорошо, – сказал Пиккетт.

Эндрю жизнерадостно кивнул Розе.

– Это будет здорово, – сказал он, хотя про себя и знал, что ничего хорошего из этого не получится. Его план с шефскими колпаками провалился. Какой бы прекрасной ни казалась идея вначале, этот новый пеннимановский ход разрушил ее. КНЕКС найдет способ все испортить. Уж Пенниман об этом позаботится.

Но рассказать об этом Розе Эндрю не мог. Она столько времени вложила в эти колпаки, в эти чертовы нелепые колпаки. Он должен сохранять спокойствие, а когда план провалится, изобразить удивление. Он не мог ей открыть, что сейчас приведен в действие план Пеннимана. И Эндрю должен помалкивать. Ему придется сделать вид, что он стал совершенно невинной жертвой.

– И что? – спросил он у Розы. – Добавки гумбо не делаем?

Он испытал облегчение. Меньше всего хотел бы он сейчас заняться готовкой еще одного котелка гумбо. Он поставил котелок в раковину и включил воду.

– Не сегодня, – сказала Роза, когда Пиккетт вышел за дверь.

Второй человек из съемочной бригады КНЕКСа, бородач, одетый, как лесоруб, заглянул в этот момент на кухню и проворчал, что время, мол, уже позднее.

Роза закрыла дверь у него перед носом.

– Я думаю, мистер Пенниман – последний гость на сегодня.

– Пенниман, – повторил Эндрю глухим голосом. – Давай накормим его дохлыми крысами – вот будет радость.

Роза проигнорировала его слова.

– Он подсел к дамам из «Праздного мира». Они такие милые. Им понравился салат, и вообще кафе, и очаг. Одна из них даже извинилась за мистера Фицпатрика, сказала, что пролежать столько времени в коме – это ужасно.

Эндрю улыбнулся ей. А потом мысль о том, что Пенниман, возможно, и не отказался бы от дохлых крыс, стерла улыбку с его лица. Он открыл дверь и выглянул в зал. С уходом Фицпатриков обстановка нормализовалась. Он увидел Пеннимана, одетого во все белое, и четырех энергично жестикулировавших старушек, они разговаривали о Китае. Пенниман приподнял несуществующую шляпу, приветствуя Эндрю, и дружески улыбнулся. Эндрю закрыл дверь и глубоко вздохнул.

– Ты в порядке? – спросила Роза.

– В полном. Все еще отхожу после пожара. Пивная пена пришлась очень кстати.

Роза кивнула.

– Да. Что ж, давай тогда разбавим гумбо. Нам еще всего пять порций понадобится.

– Отлично, – сказал Эндрю. Он открыл буфет, достал две консервные банки мясного бульона, открыл их и вылил в готовый гумбо. Что еще у него было – большая консервная банка с мясом краба, бутылка с устрицами… Он немного увеличит мясную составляющую котелка. К чертовой матери – готовить он сегодня больше не будет. Роза направилась в зал в тот момент, когда вернулся Пиккетт, вернее, пытался вернуться.

На нем была шляпа, надутая приблизительно на три четверти. Все, кто находился в кафе уставились на него, разинув рты. Старик-любитель тостов привстал, показывая на Пиккетта ложкой. Шляпа отчаянно хотела взлететь, но Пиккетт обвязал тесемки вокруг шеи. Он с трудом протиснулся в дверь кухни, наклонив шляпу набок, словно огромную подушку.

– Наденьте на него передник, – сказал лесоруб из КНЕКСа. – Вот так, отлично. Настоящий театр. Дайте ему эту большую сбивалку. Засуньте ее в котелок, мистер Пиккетт. Вот так. Это что там за фигня? Креветка? Это – креветка? Господи боже. Вот так. Подвесьте ее к сбивалке. Вы меня понимаете?

Оператор довольно хмыкал. Камера жужжала.

– Сделайте с ней что-нибудь, – сказал лесоруб.

– Что?

– Откусите ей голову.

– Вы и звук записываете? – спросил Эндрю. – Потому что, если записываете…

– К черту звук, запишем потом. Вы кто?

– Владелец…

– Тогда отойдите на шаг. Да, так хорошо. Помашите этой штуковиной. Джек, сделай наезд на эту чертову креветку. Потом опять общий план, чтобы вся кухня. Шляпу не забудь. Опа. Отлично. Развяжите тесемки, Спиккетт, пусть шляпа полетает по кафе. «Убежавшая шляпа» – так мы это назовем. Готово.

И прежде чем Эндрю успел вмешаться, лесоруб подошел к Пиккетту и развязал тесемки у него на шее, после чего шляпа взлетела к потолку. Тогда бородач ударами руки отправил ее к двери и попытался провести через дверной проем. Но тесемки зацепились за петлю, и шляпа застряла, бородач принялся дергать ее, но только распустил шов, после чего шляпа резко и с громким вздохом сдулась и упала на пол, как джинн из бутылки, который, исполнив желания всех, у кого они были, отправился домой.

– Черт, – сказал лесоруб. – Пусть кто-нибудь принесет вторую.

Эндрю заскрежетал зубами.

– Забудьте о второй. Хватит. И так достаточно наснимали.

– Стоп, камера, хотя…

Их разговор был прерван звоном упавшей на пол тарелки в зале. Оператор развернулся в сторону звука, его глаза горели предвкушением. И что на сей раз, спрашивал себя Эндрю. Коты? Вернулся Кен-или-Эд с автоматической винтовкой? Пипа терроризирует женщин из «Праздного мира»?

Оказалось, что у мистера Пеннимана приступ. Он сидел в своем кресле совершенно неподвижно. Его хлебная тарелка лежала разбитая на плитке пола перед камином. Лицо у него было белым-бело, дышал он часто и поверхностно. Эндрю и прежде видел такое выражение на его лице. Из его горла вырывались короткие хриплые звуки, дыхание с каждой секундой давалось ему все труднее и все больше походило на высокое завывание. Его волосы, которые пребывали в идеальном порядке, когда он садился, теперь растрепались сами по себе и над ними поднялась маленькая снежная буря перхоти, его туфли постукивали по полу, каждый удар вызывал спазм боли на лице, но за спазмами крылось даже еще более сильное наслаждение.

Открылась уличная дверь и в кафе влетел Кен-или-Эд в сопровождении Дилтона.

– Я инспектор службы здравоохранения! – громко произнес Дилтон. Тут он увидел Пеннимана, постукивающего ногой по полу, и его лицо исказила гримаса испуганного удивления. Он беспомощно посмотрел на Кена-или-Эда.

В воздухе появился какой-то тошнотворный запах – вонь давно сгнившей рыбы, или бактерий, или отходов из мусорного бачка. В конце барной стойки в двух футах от локтя Эндрю лежала пинтовая кружка с ложками, которую Эндрю совсем недавно поставил на эту полку. Половина ложек отсутствовала. У него ушло три секунды на то, чтобы разобраться в ситуации. Миссис Гаммидж нашла свиную ложку и, ничего такого не подозревая, отдала ее мистеру Пенниману, который сунул ложку в свою порцию гумбо.

«Только, бога ради, не ешьте этой ложкой». Вот что сказал дядюшка Артур.

Мистер Пенниман был почти беспомощен, он продолжал бесконтрольно подергиваться. Пиккетт и Эндрю одновременно бросились к его столику, Эндрю добежал первым, но, когда он, ухватив тарелку с испорченным гумбо, попытался ее унести, Пенниман сам вцепился в эту тарелку, издав жалобный звук, и свалился со стула на пол, последним усилием выхватив ложку из гумбо, и тогда Эндрю прокричал: «Он ее взял!», сообщая Пиккетту, что нужна его помощь.

Делая вид, что хочет помочь Пенниману, Эндрю попытался вывернуть ложку из руки старика, чье лицо вздрагивало и сотрясалось в дюймах от лица Эндрю, мертвенно бледное и вибрирующее.

Но Пенниман приходил в себя. Его беспомощная ухмылка превращалась в улыбку продуманную. Эндрю сильно ущипнул его под мышкой, глубоко заведя внутрь руку, выкрутил его руку так, будто собирался выдрать кусок плоти, ущипнул ради всего рода человеческого.

– Ну-ну, мистер Пенниман! – сказал он сквозь зубы. – Все будет хорошо. Вы забыли принять ваше лекарство?

– Бедняга! – воскликнула одна из дам «Праздного мира», опечаленная самой мыслью о том, что мистер Пенниман пренебрег лекарством.

– Поражение головного мозга, – сказал Эндрю, когда Пенниман охнул от боли и отпустил ложку, слабой рукой бросив ее в сторону камина. Один из котов тетушки Наоми, быстрый как молния, схватил ложку зубами и исчез – бросился в темноту через открытую дверь.

– Я только посмотрю, что это за суп! – сказал Джек Дилтон Пиккетту, который бросился в дверь следом за котом.

– Господи Иисусе! Что?!

Кен-или-Эд начал приплясывать и трястись, а Джек Дилтон, кинув на него недоумевающий взгляд, принялся делать то же самое. В дверях неожиданно появилось множество котов, целая кошачья засада, они принялись драть брюки и ноги, оттачивать свои когти на мясе двух плясунов, которые сыпали проклятиями и топали ногами.

– Уберите этих котов! Черт их возьми! – заорал Дилтон, а потом с такой силой толкнул Кена-или-Эда в плечо, что тот отлетел в сторону и согнулся пополам, кляня котов на чем свет стоит. Тут же с криком приковыляла тетушка Наоми:

– Закрой дверь! Иначе сюда набегут все коты округи. Это ресторан, а не кошачий питомник!

Оператор с камерой тяжелой походкой подошел, чтобы снять и эту сцену. Роза перехватила его и как бы случайно мазанула пальцами в арахисовом масле по объективу.

– Эй, осторожнее! – сказал он, а она принялась выпроваживать его, умудряясь при этом подталкивать еще и Кена-или-Эда и Джека Дилтона. Тетушка Наоми закрыла дверь. Коты исчезли. Ложка исчезла. Исчез даже испорченный гумбо. Пенниман, с лицом сжатым, как кулак скелета, весьма любезно извинился перед дамами из «Праздного мира». Он был повержен и изображал из себя джентльмена.

– Пойду прилягу, – с трудом проговорил он. Эндрю видел в глазах Пеннимана самую бесстыдную разновидность беспримесной ненависти, с какой он когда-либо сталкивался. Вид Пенниманова лица сразил его наповал. Он хотел подмигнуть, сказать что-нибудь, что поторопило бы старика, но не мог. Он кивнул и выдавил жалкое подобие улыбки. Пенниман вышел в сопровождении миссис Гаммидж, чья голова тряслась, как у паралитика. В этот момент подошла Роза в сопровождении Пиккетта.

Эндрю направился на кухню, пошарил в шкафах, нашел кухонную бутыль, перелил из нее два дюйма виски в бокал, потом долил туда воды и выпил до дна, после чего оперся на кухонный стол. Потом, когда дыхание у него выровнялось, он вернулся в кафе и сообщил, что ставит всем за счет заведения. Он достал бутылки сотерна, портвейна и шерри, кивнул Пиккетту и спросил:

– А где ложка?

Пиккетт пожал плечами.

– Положись на котов, – сказал он и отправился принимать заказы.

– Где Фицпатрик? – спросил Эндрю у Розы, расставлявшей бокалы.

– Я его выставила. Сказала, что иначе вызову полицию. С полицией он не пожелал иметь дела. Ты был прав. Это жестокий тип. Второй, Дилтон, хотел надавать ему по морде, прямо здесь, на улице перед домом, и сказал что-то про сотню долларов. Они все еще здесь, насколько я знаю. Лупят друг друга. Не буду делать вид, будто понимаю, что происходит.

Эндрю ухмыльнулся, прикидывая, не выйти ли ему посмотреть. Но пока было не до этого.

Появилась тетушка Наоми, она была совершенно спокойна и села поговорить с четырьмя дамами. Через минуту они уже покачивали головами, трепали языками, обменивались воспоминаниями обо всех своих болезнях. Потом тетушка перешла к пожилой паре и молодой паре.

– Что это был за ужасный запах? – поинтересовался старик. Пара за соседним столиком, прибывшая первой, кивала, прислушиваясь.

– Довольно щекотливая ситуация, не правда ли? – сказала тетушка Наоми. Эндрю, услышав ее голос, решил спасти ситуацию. Он сделал шаг-другой к центру зала, откашлялся и сказал:

– Извините, дорогие гости. Сегодняшний вечер был нелегким. Бедный мистер Пенниман. Когда с ним случаются такого рода приступы, у него наступает полное расслабление мышц. Боюсь, он…

Он наклонился и прошептал что-то в ухо молодого человека, потом джентльмена за соседним столиком. Каждый из них передал услышанное в уши своим женам, а молодая дама прошептала в ухо своей бабушке, которая громко сказала:

– Ах, бедняга, какой конфуз!

После этого она тихо поставила в известность и старика, который замер с выражением озадаченной неудовлетворенности на лице. Нижняя челюсть у него отвисла.

– Он что? Напачкал себе… Грязный…

– Да господи боже, это же не его вина. Такие вещи не контролируются.

– Такое случается с повешенными, – громко объявил старик.

– Смею заметить, так оно и случилось, – пробормотал Эндрю, уходя из зала, но довольный тем, что старик сказал эти слова. Теперь клиенты знали все. Или по меньшей мере думали, что они знают.

Роза перехватила его на пути в кухню.

– Что ты им сказал о бедном мистере Пеннимане? – спросила она.

– Сказал то единственное, что мне пришло в голову – что у него случился обморок и он утратил контроль над естественными отправлениями организма. А чем еще можно было это объяснить? Это же не преступление. Пенниман не молод.

Роза в упор посмотрела на него.

– Что случилось с гумбо? Чем ты его разбавил, как увеличил объем?

– Ничем! – обиженно сказал Эндрю. – Посмотри сама в котелок.

Роза посмотрела. И в самом деле, с гумбо все было в порядке. Отличный был гумбо.

– Да, все в порядке, – признала Роза. – Ты только не заболей звездной болезнью, но женщина из газеты сказала, что не ела ничего вкуснее и нигде в другом ресторане не чувствовала себя настолько дома, как здесь.

– Правда?

– Правда. И пара с другой стороны сказала то же самое. Твой гумбо явно пользовался успехом.

Эндрю пошевелил бровями, глядя на нее. В этот момент открылась уличная дверь и в кафе вошли оператор и лесоруб. Лицо Эндрю помрачнело, и он шагнул было из кухни, но Роза схватила его за руку.

– Я пригласила их выпить пива. Давай не будем ухудшать ситуацию. Я сказала, что нам очень хотелось бы, чтобы их запись, если она выйдет в эфир, пошла на пользу нашему заведению, а еще намекнула, что, если пользы не будет, мы предпримем кое-какие меры. Но я не хочу уж слишком заострять на этом внимания. Не хочу, чтобы они обозлились.

– Так-так, – Эндрю задумался. – Расположить их к нам? Пиво, дружеский разговор. Конечно. Ты права. Они могут и гумбо продегустировать. Почему нет? Еще осталось немного. Я думаю, это у них в крови, так манипулировать камерой. – Он улыбнулся оператору и лесорубу и показал на столик.

Еще полчаса спустя в кафе не осталось почти никого. Кроме Эндрю, Розы и Пиккетта за столиком сидела еще и команда из КНЕКСа. Тетушка Наоми ушла к себе, но Розе пришлось помочь ей подняться по лестнице. Эндрю взвешивал каждое слово, которое обращал к бригаде из кабельного телевидения. Он вел себя беззаботно, непринужденно, невозмутимо. Он полагал, что события в кафе их озадачили. Они наверняка даже предположить не могли, что станут свидетелями такого безумного представления.

Когда они ушли, кафе обеднело на шесть банок пива, но зато теперь эти двое были расположены к ним по-дружески. Вполне возможно, что они переметнулись на другую сторону, что они были хорошими парнями, попавшими в сети Пеннимана, даже не отдавая себе отчета, где оказались, а за этот вечер дружеская атмосфера, гумбо, пиво, дружеский разговор открыли им глаза, и они покинули стан врагов кафе. Эндрю даже почти чувствовал к ним приятельское расположение.

Через пять секунд после того как за ними закрылась дверь, с улицы донеслись крики. Эндрю, Пиккетт и Роза бросились на шум.

– Ограбление! – крикнул Эндрю, решив, что на телевизионщиков – что? – напали. Может быть, вернулся вконец рехнувшийся Кен-или-Эд. Но нет, только эти двое и спорили о чем-то на аллее. Кричали. Китаец чуть не с ума сходил. Какое-то существо налетело на камеру, вытащило кассету и разорвало пленку на мелкие части. Существо с когтями.

– Чертовы кошки! – прокричал лесоруб, внезапно протрезвев и придя в бешенство.

Но коты были тут ни при чем, Эндрю в этом не сомневался. Какое-то наэлектризованное волнение радости и тайны прошло по его телу, и он вдруг почувствовал себя человеком с друзьями, как шаман, который может вызвать ветер и птиц, отправлять их на исполнение задания, может заставить дубы танцевать в лесу. Рама, закрывающая подпольное пространство, была сдвинута в сторону. Эндрю исподволь посмотрел туда, не веря, что это возможно, но все же зная, что так оно и было. Пленку разорвал опоссум – вот кто, а это означало, что последний корабль Пеннимана затоплен. А обитал он прямо под домом Эндрю. Он даже видел его в мягком свете уличного фонаря – опоссум смотрел на него своими глазами-бусинками, а потом исчез в темноте.

Количество пленки на улице было воистину невероятным, драная и грязная, она протянулась чуть не до берега и вернулась обратно. По ней уже проехались машины. Эндрю и предположить не мог, что в видеокамере столько пленки. И вся она до последнего дюйма явно была вытащена из кассеты и разодрана, пережевана и измята, лежала спутанная клубками в водосточном желобе и кустах.

– Черт, – сказал оператор. Стоял он совершенно неподвижно, и Эндрю показалось, что он обеспокоен тем, что ему придется перед кем-то отвечать за случившееся. Через пять минут они уехали, а скомканная пленка едва влезла в мусорный бачок на заднем дворе.

Через полчаса ушел и Пиккетт, и Роза устало поплелась в спальню. Слава богу, подумал Эндрю, что завтра они будут закрыты. На одну только уборку уйдет полдня. И что? Он весело засвистел, хотя все суставы у него болели. Пенниман пришел в кафе весь такой уверенный в себе, а ушел развалиной. Кен-или-Эд был сломан. Кафе получит отличный отзыв в «Мягком кресле», не говоря уже о «Геральде», который принадлежал Пиккетту. Пиккетт свой отзыв написал три дня назад. Не без помощи Эндрю.

Надев другой шефский колпак, надутый до опасного состояния, он в последний раз этим вечером вышел из дома. В руке он держал блюдечко с молоком. Пощелкав языком у входа в подполье, чтобы привлечь внимание опоссума, он поставил блюдечко в темноту под домом, а потом обошел его и встал перед фасадом.

В общей комнате Фицпатрика горел свет, но, когда Эндрю стал пересекать улицу, свет погас, словно его увидели и пожелали, видимо, спрятаться за занавесками и понаблюдать. Он постоял на тротуаре, колпак колыхался на его голове, освещенный уличным фонарем и искромсанный, как кучевое облако, несомое ветром с моря. Немного спустя он развернулся и пошел назад, довольный тем, что Фицпатрики не знают, зачем он приходил, что вид его неподвижной фигуры в шевелящемся колпаке на тротуаре в полночь являл собой нечто для них непостижимое. Понять его было им не по уму.

Он вернулся в дом, вполне довольный собой, поднялся по лестнице и лег в кровать.

Глава 14

Поскольку мы столь долго исследовали лабиринт, не получая никаких результатов, из этого по чисто человеческим причинам вытекает, что в недалеком будущем наши работы придется сворачивать, а мы должны сосредоточиться на подготовке торжественного закрытия с официальным обедом, шампанским и декоративным фонтанчиком.

Роберт Льюис Стивенсон. «Ворчливая старость против юности»[100]

На следующее утро, когда он проснулся ни свет ни заря, ложка была в кармане его брюк. Она упала ему на ногу, когда он взял брюки, собираясь их надеть. Кто положил ее туда? Коты. А почему бы и нет, подумал Эндрю, обходя на цыпочках спальню. Вполне возможно, что коты сейчас внизу играют в кункен[101] с кроликами, опоссумами и пипами, плетут заговор против СССР.

Роза еще не просыпалась, и в доме царили тишина и спокойствие. Спустившись быстрым шагом по лестнице, Эндрю вышел на служебную веранду, снял кирпич и крышку с пипиного аквариума и закопал ложку в гравии на дне, а сверху положил комок окаменевшего дерева.

Пипа плавала, как всегда, с невинным видом, словно вовсе не она прошлым вечером сорвала планы одного психопата и пряталась среди эвкалиптовых поленьев, пока Эндрю не нашел ее там и не вернул в аквариум. Пипы, подумал Эндрю, принадлежат к непостижимому виду. Он пожалел, что не существует никакой специальной еды для пип, чтобы отблагодарить ее. Пипа опустилась на дно, уселась там на окаменелом дереве, посмотрела на Эндрю безразличным, невозмутимым взглядом непобедимого мастера боевых искусств, словно давая понять, что любому человеку, который попытается достать ложку, сначала придется иметь дело с ней, о чем он горько пожалеет.

Довольный Эндрю пошел работать, и час спустя угрюмо мыл посуду в кухне кафе. Оконные створки были открыты, и он чувствовал запахи Санта-Аны[102], задувавшей с моря, запахи жаркой пустыни и полыни, смешивающиеся с ароматом пузыристого мыла. Зал кафе был убран и выметен, столики и стулья расставлены, хотя сидеть на них никто не будет до вечера пятницы. На столе рядом с ним лежал дешевый уоки-токи и безмолвствовал, хотя громкость была вывернута на полную.

Возможно, сегодня и наступит кризис. Вечером начнется охота за сокровищами. Луна будет полная, история – рассказана до конца. Лучи рассвета над восточными крышами напоминали окровавленные клинки, пронзившие серо-фиолетовое небо, а воздух тяжелел от дыхания ветра. Сегодня ночью в начале третьего случились два слабеньких землетрясения, а потом, несколько часов спустя, еще и третье, глубинное, перекатывающееся землетрясение, которое мигом вырвало его из бессонного забытья. Роза выскочила из кровати и прошлась по дому – не упало ли что, – убежденная, что внизу грохнулся на пол какой-то предмет мебели. Третье землетрясение она проспала, зато Эндрю проснулся, устало выбрался из кровати, решив прямо сейчас заняться уборкой кафе.

Никогда прежде не было у него такого предчувствия, абсолютной уверенности, что все в мире взаимосвязано, что, как и в случае с кругами и змеями Пиккетта, все подчинено грандиозной, сложной закономерности – ветер, ритмическое биение о берег морских волн, кружащие в небесах чайки, доносящиеся издалека крики попугаев, приглушенное земной корой ворчание глубинных катаклизмов – все это связано между собой и взятое вместе воплощает собой нечто большее, нечто невидимое, нечто неизбежное.

Если Эндрю призовут, он пойдет. Больше никаких обманов, никаких удочек, никаких брезентовых мешков, набитых бог знает чем. Настанет завтра, и Роза все поймет. Она может решить, что он рехнулся, но понять – поймет. Это его судьба, принесенная Санта-Аной, плывущая на спинах газет, на перекати-поле, на пыли, на мертвых листьях.

Он несколько раз подходил к окну, смотрел на бледное небо и дивился прохладному беззвучному утру. В подножиях холмов близ Сан-Гейбриел виднелся огонь, а северо-западный горизонт был черен, как сажа, несмотря на вставшее солнце. Он чувствовал странную апатию, словно стал легким и слабым, словно был сотворен из пенопласта или соткан из сажистого дымка, приносимого с холмов. Если повезет, то он успеет домыть посуду и выпустить воду из раковины до того, как поступит вызов. В таком случае Роза, когда заглянет сюда и не найдет его, по крайней мере увидит, что он не бездельничал и не оставил снова работу на миссис Гаммидж.

Он как раз протирал до блеска последний бокал, когда уоки-токи выдал гору помех. Эндрю нажал кнопку «передача» и сказал:

– Ну?

– Он вышел, – раздался голос Пиккетта.

Эндрю бросил кухонное полотенце.

– Такси есть?

– На твоей стороне, можешь увидеть через окно. Но лучше не суйся туда – может увидеть. Выходи из дома во двор, а потом – через садовую калитку. Я лежу на сиденье. Не иди к машине, пока я не просигналю, когда он уйдет. И тогда беги со всех ног, чтобы мы успели его перехватить. Он взял сумку с десятицентовиками.

– С десятицентовиками?

– Помнишь сумку с десятицентовиками у него в ящике? Он взял ее с собой.

Эндрю выключил рацию, сунул ее в карман пальто, порыскал в кладовке в поисках чего-нибудь съедобного. Потом, оставив включенным свет, чтобы Пенниман не увидел его выключения, он вышел в задний двор, пробежал по заросшему сорняками садику миссис Гаммидж, распахнул калитку, выглянул из-за угла дома, увидел отъезжающее такси. Сразу же раздался гудок машины Пиккетта, и Эндрю тут же увидел своего друга – тот сидел за рулем и заводил двигатель «Шевроле». Эндрю припустил бегом, запрыгнул в распахнутую дверь, и машина тут же сорвалась с места.

Они преследовали его до шоссе Пасифик-коуст, потом свернули на бульвар Сил-Бич. Трафика почти не было, поэтому они держались чуть не в двух сотнях ярдов от такси. Эндрю сорвал упаковку с коробки со смешанным набором попкорна, вытряс оттуда горсть, сколько уместилось в ладони, и принялся есть по штуке, расщелкивая их, как орешки, зубами.

– Что еще у тебя есть? – спросил Пиккетт.

Эндрю похлопал себя по карманам.

– Сейчас посмотрим. «Фростид Флейкс» и «Хани Смэкс»[103].

Они пересекли Вестминстер. Пиккетт вел машину левой рукой, а правой забрасывал себе в рот орешки «Хани Смэкса».

– Ставлю десять центов на то, что я знаю, куда он едет.

– Конечно, именно туда он и едет. Но что у него на уме? Он что – собирается копать?

Пиккетт пожал плечами.

– Может, нам лучше заскочить в «Праздный мир» – разбудить дядюшку Артура? Может, ему нужно сообщить, что игра уже началась.

– Давай не будем это делать, – сказал Пиккетт. – Не будем сворачивать с того пути, на который вышли. К тому же после тех гонок по газону они засекут нас уже на въезде. Мы не можем позволить себе новых неприятностей. Не время сейчас для этого.

Эндрю кивнул, роняя свою пустую картонку в завалы мусора, книг и упаковок на полку машины. Такси тем временем остановилось у торгового центра «Праздный». Пиккетт проехал дальше, свернул в одну из улочек и поставил машину перед магазином «Пышки миссис Чэпман».

– Пригнись, – сказал он.

Оба они пригнулись, но Эндрю, повернув голову над спинкой сиденья, видел, как Пенниман прошел напрямик на грунтовую обочину улицы и направился к нефтяным полям. Он исчез из виду за стеной из шлакобетона. Эндрю и Пиккетт выскочили из машины, подбежали к стене и, приподнявшись на цыпочки, заглянули за нее и увидели Пеннимана, который шел вдоль дороги, и каждый его шаг поднимал облако пыли вокруг его ног.

– Полсекунды, – сказал Эндрю. Он выскочил из машины и поспешил к «Миссис Чэпман».

– Мне две с глазурью, – крикнул ему в спину Пиккетт. – Кофе не бери. Нам, видимо, придется побегать.

Через считаные минуты Эндрю уже выходил из магазина, одновременно пытаясь засунуть в рот один из мягчайших пончиков, которыми вполне могли питаться ангелы.

– Я остановился на шести штуках, – сказал он, протягивая открытый пакет Пиккетту.

Пиккетт вытащил один пончик.

– Он направляется на нефтяное поле напротив теплоэлектростанции – туда, где Артур выпустил своих черепах. Следовать за ним сейчас не имеет смысла. Он мгновенно нас засечет. А вот когда он доберется до олеандров…

– Верно, – сказал Эндрю, снова посмотрев в поля над стеной. Пенниман уже удалился достаточно далеко, он шел прямым путем по полю.

– Вон он где, – сказал Пиккетт. – Ну-ка на счет десять. Давай!

Они перебежали на другую сторону дороги, потом, пригибаясь, выскочили на нефтяное поле, некоторое время бежали рядом с оградой нефтяной вышки, потом – прячась за горой паллет, из-за которой они наблюдали, как дядюшка Артур выпускает черепах.

Пенниман уставился через листву на олеандры, потом пригнулся, сделал шаг вперед и исчез.

Пиккетт хлопнул Эндрю по плечу.

– Вон он где. Дадим ему еще секунду. А теперь бежим!

Они сорвались с места и снова побежали, стараясь делать это беззвучно, будучи уверены, что увидеть их Пенниман не может, а вот услышать – вполне. Впрочем, ветер был их союзником – скрывал бóльшую часть шумов. Олеандровые заросли были плотными, их ширина составляла футов пятнадцать, а с расстояния в три ярда они казались непроходимыми. Но внутри периметра густолиственных веток кто-то прорубил туннель, и в него можно было протиснуться сквозь наружные кусты и пройти до сеточного ограждения с другой стороны. Олеандры проросли сквозь отверстия в сетке на другую сторону, отчего ограда стала невидимой.

– Вот здесь, – прошептал Эндрю. Он увидел место, где в ограждении была прорезана «дверь» и отогнута, словно на петлях, на сто восемьдесят градусов до соприкосновения с цельной частью сетки, а олеандровые ветки не позволяли отогнутой части вернуться на прежнее место. Проволока ограждения оставалась чистой и не заржавела, и, весьма вероятно, ветки олеандра проросли сквозь ее ячейки лишь за последние два-три месяца. За ограждением лежала территория военно-морской оружейной базы, половина земли которой была засажена помидорами, а другая часть – вспахана и засеяна, ожидала появление тыкв осенью. Единственным укрытием на голых полях были связки палок для поддержки помидорных стеблей, когда те появятся, так что последовать за Пенниманом они не могли – он бы их наверняка увидел. Впрочем, они хорошо видели Пеннимана, переступавшего через грядки вспаханного поля под тыкву. На некотором расстоянии от них поднималось облако пыли – там трактор вспахивал землю, а на востоке виднелись зеленые бугры дерна над оружейными бункерами.

Эндрю слышал жужжание мух и гудение далекого невидимого самолета.

– Черт возьми, какое тут безлюдье, – прошептал он, доедая второй пончик.

– Что он там делает – ты понимаешь? – спросил Пиккетт после некоторого молчания.

Эндрю надкусил третий и тут же понял, что не хочет его доедать. Однако он все же доел его, недоумевая, откуда у него такая страсть к пончикам, почему он никак не может от них отвязаться.

– Смотри, – сказал Пиккетт.

Эндрю посмотрел, и ему сразу же стало ясно, чем занят Пенниман. Он засеивал поле серебряными десятицентовиками – брал их горстями и рассыпал сверкающим дождем. Потом он прошел на двадцать футов дальше и там принялся сеять монеты широким, хорошо рассчитанным кругом, который должен был привести его назад к олеандрам.

– Что за ерунда?.. – пробормотал Эндрю.

– Это то же самое, что черепахи в поясах, – сказал Пиккетт. – Чтобы привлечь две последние монетки.

В этот момент Пенниман обнаружил одну из черепах. Они увидели, как он нагнулся и поднял ее, но почти сразу же бросил, когда черепаха чуть ли не героически помочилась на его брючины и туфли. Они услышали его проклятия, громко прозвучавшие в неподвижном воздухе. Потом он снова нагнулся, начал возиться с черепахой, снял с нее серебряный пояс, посеял еще горсть десятицентовиков и принялся шарить взглядом по земле в поисках других черепах.

* * *

Домой они вернулись в половине восьмого, выпив шесть чашек кофе в «Прихватке». Ветер Санта-Ана усилился, и в воздухе шуршали переносимые ветром ветки деревьев, а с обдуваемого берега то и дело доносились непонятные стуки, звоны и подвывания. Эндрю поднялся к тетушке Наоми с новой пиалой «Витабикса» и на всякий случай со всем, что может понадобиться. Она предсказуемо снова сидела перед окном, всматривалась в океан над несколькими крышами. С ней рядом лежали два ее кота.

Волны прибоя атаковали пристань, их гребни лизали ее снизу, а потом их пенистую белизну уносил ветер. Длинные, громкие волны начинали разрушаться ярдов за двести от берега, жестко делились в хаосе бурлящего океана, быстро выстраивались заново, и с набранной высоты обрушивались на мелководье с ревом, который был слышен, вероятно, за несколько миль. Городские спасатели никого не допускали на пристань, сотрясавшуюся под ударами прибоя, а время от времени на горизонте появлялась какая-нибудь волна чудовищной высоты, приближалась и обрушивалась на перила пристани, обтекала Дом наживок и откатывалась назад простынями похожей на кружева морской пены. Берег был почти затоплен, а прилив продолжал подниматься.

В комнате тетушки Наоми бормотало радио. Эпицентр предрассветных утренних землетрясений сместился в Голливудские холмы, сообщалось о повреждениях в зоопарке. По Гриффит-Парку[104] бродили спасшиеся животные – беглые обезьяны и дикие свиньи, часть этих животных, перебравшись через холмы, оказались на задворках Чайнатауна. Тучи летучих мышей прилетели из каньонов, где обитали в прежде неизвестных пещерах и расселинах, а сухое русло реки Лос-Анджелес треснуло, как скорлупа грецкого ореха, выпустив наверх через десятки разломов потоки грунтовых вод.

– Похоже, что Первый ангел вострубил, да? – сказал Эндрю, наполняя пиалу «Витабиксом».

Тетушка Наоми кивнула.

– Не думала, что доживу до этого.

Она погладила одного из котов, который поедал глазами сухой завтрак.

– Не желаете с нами на охоту за сокровищами?

Она отрицательно покачала головой.

– Устала я что-то.

– Может быть, доктор Гарибальди…

– Я больше не его пациентка, – сказала она, пренебрежительно махнув рукой. – Думаю, у меня рак. У меня кровотечения, а он слишком глуп, чтобы это понять.

Эндрю не знал, что сказать. Он каким-то образом привязался к тетушке Наоми и ее котам, когда понял, чем она живет, а вернее, что мешает ей жить. Она с ее любовью к «Витабиксу» и тем удовольствием, которое получала от чашечки кофе, стала для Эндрю чем-то вроде родственной души. Когда он начал чаще обращать на нее внимание, оказалось, что она вовсе не глупа. Она несомненно хорошо понимала, что он делает с ее деньгами, выдавая их ему авансом, даже одобряла его траты.

Вчера вечером перед открытием кафе она серьезно говорила об особенностях бокалов, о различиях между пивными пилзнерами и пинтами, указывала на то, как легко упустить из виду достоинства бумажных стаканчиков. Он рискнул рассказать ей о своей войне с бокалами в кухонном шкафу, и она предложила внести свою лепту. Она много философствовала и очень ясно понимала, что все маленькие радости ежедневного существования, все эти замечательные пустяки были, по ее выражению, украшением человеческого духа. У Эндрю чуть ли не слезы на глазах выступили, когда он сейчас об этом вспомнил.

– Значит так, – сказал он, – мы с Пиккеттом собираемся поучаствовать в охоте за сокровищами. Я предполагаю, что это будет настоящее приключение.

– Возможно, более приключенческое, чем тебе хочется, – заметила тетушка Наоми.

За этим наступило молчание. Потом по радио начали рассказывать о столкновениях в море, о рыболовном судне, которое направлялось в Сан-Педро и, пытаясь опередить усиливающийся накат волн у острова Каталины, столкнулось с китом, обросшим ракушками…

Эндрю задумался.

– Что-то витает в воздухе, – сказал он.

– И в океане. – Она сделала секундную паузу, потом добавила: – Почему бы тебе не провести сегодня некоторое время с Розой? Ведь воскресенье. Прогуляйтесь. Вот. – Она вытащила свой кошелек из-под ночного столика, покопалась в нем. – Пообедайте где-нибудь в хорошем месте.

Она протянула ему четыре двадцатки, пожала его руку и даже записывать ничего не стала в свою книжку долгов.

* * *

Стемнело рано. Темнота наступила, минуя сумерки. Полная луна взошла над взбесившимся океаном, набросила серебряное покрывало на вспаханную землю тыквенного поля, на котором толклись уже две или три сотни людей, жевали поздние пикниковые ланчи, разговаривали пикниковыми голосами. Апокалиптическая погода приглушила праздничное настроение, какое, как предполагал Эндрю, должно было здесь царить. Масса людей, сидящая на откидных задних дверях пикапов перед столами из ящиков, ощущала напряжение, висевшее в воздухе. Раздававшийся время от времени звонкий ребячий голос казался здесь таким же неуместным, как если бы он прозвучал в церкви, ночь от его звука чуть ли не начинала вибрировать.

Кто-то привез металлические бочки и поджег в них пропитанные бензином древесные отходы. И теперь в нескольких местах парковочной площадки горели маленькие плененные костерки, отбрасывая тени на землю. Вид получался какой-то нездешний, почти что катаклизмический, ничуть не обещавший тепла и радости.

Когда они подъехали на «метрополитане», Эндрю чуть ли не ждал, что его сейчас встретят аплодисментами, словно собравшиеся должны были знать, кто он на самом деле. Но даже если бы им и сказали что-то в таком роде, они бы не поверили, их волновало только одно: поскорее начать раскопки и найти герметически запечатанное кольцо или билеты в ресторан даров моря. Они привезли садовые или складные армейские лопатки и грабли. Дети держали совки. Эндрю взял с собой ложку, а у Пиккетта руки были свободны.

Пеннимана они увидели сразу же, он шествовал один в пятидесяти ярдах от всех. А впереди всех прочих машин стояло такси, которое привезло его, водитель ждал в салоне, читал газету. Пенниман шел, прихрамывая, словно ему в туфлю попал камень. Эндрю готов был поспорить на что угодно: у Пеннимана в туфле некий детектор, а это запрещалось правилами, но он знал, что, если бы даже благотворительной организации дядюшки Артура стало бы известно об этом, поделать они ничего бы не смогли. На ведущих игроков правила в эту ночь не распространялись. Правила здесь исполнялись формально.

Между кострами установили два стола и складные стулья, и с полдесятка дам из престарелого контингента «Праздного мира» сидели за этими столами, собирали по пять долларов, выписывали билеты, раздавали маленькие карты на линованной бумаге, предназначенные для того, чтобы прочертить на них маршрут к закопанным сокровищам. Эндрю узнал женщину из «Мягкого кресла», но он слишком нервничал и не стал с ней здороваться, и, когда Пиккетт заплатил за них двоих деньги, они поспешили к тропинке, ведущей в поле с дороги, по которой ехал маленький красный автомобиль с электроприводом, оставляя за собой облака пыли. Машинка приближалась к ним, покачиваясь из стороны в сторону, за ее рулем сидел самый старый человек на земле. Наконец-то появился дядюшка Артур, и Эндрю обрадовался, увидев его.

Но его облегчение быстро сникло, когда старик распахнул дверь и вышел из машины. Он был весь растрепанный и помятый и казался таким древним, что вполне мог сойти за положенную в стеклянный гроб мумию, с которой сняли защитные ткани. Эндрю и Пиккетт резко остановились. От одного вида дядюшки сердце Эндрю затрепетало. Пиккетт подошел, осторожно пожал Артуру руку и, как зачарованный, уставился в лоб старика, на котором были четко видны две пересекающиеся наклонные прямые. Если бы Пиккетт и Эндрю не знали того, что они знали, то приняли бы этот крест за шрам.

В ночной шелест неожиданно вторгся голос у них за спинами:

– Ты!

Эндрю развернулся и увидел Пеннимана, который мимо них смотрел на лоб дядюшки Артура.

На мгновение взгляд слезящихся глаз старика прояснился, впился в Пеннимана.

– Я, – просто ответил Артур.

Пенниман громко рассмеялся, и у Эндрю возникло желание ударить его. Но этот этап они уже прошли, и сегодня для таких дел не было времени. Вблизи Эндрю увидел, что на Пеннимане был надет зафиксированный серебряной кольчугой претенциозный пояс из серебряных долларов в три ряда. Привычной трости у Пеннимана не было, вместо нее он опирался на кованую серебряную лопату. Он никак не прореагировал на присутствие Эндрю или Пиккетта, но, казалось, был вполне удовлетворен знанием о том, кто его настоящий противник. Он развернулся и похромал к собравшейся толпе, которая в нетерпеливом ожидании напирала на барьерный тросик, обвязанный ленточками.

– Ложка у нас в машине, – прошептал Эндрю, когда Пенниман удалился на достаточное расстояние.

Дядюшка Артур приложил трясущуюся руку к уху и сказал:

– Что?

– Я говорю, ложка у нас!

– Черт бы подрал эту луну! – прохрипел старик, но на эти слова ушли почти все остававшиеся у него силы. Он сделал шаг назад, почти споткнулся и на мгновение закрыл глаза.

Потом он подмигнул им, словно только-только начал приходить в себя, и скосил глаза на Эндрю.

– Один раз я был в Альберте, – сказал он, кивая.

Эндрю с трудом сглотнул слюну, мысли его метались – он пытался понять, какой смысл вкладывал дядюшка Артур в эти слова об Альберте. Но до смысла докопаться ему не удавалось. Может быть, дядюшка Артур еще не сказал главного…

Но все же, видимо, сказал. Он стоял перед ними, моргал, покачивался на ветру.

– На железной дороге нужно было чуток поработать, – сказал он.

– Ага, – сказал Эндрю. – Что касается ложки…

В этот момент раздался взрыв – желтый шар взлетел в воздух и осветил весь западный горизонт, словно сдетонировал весь город Лонг-Бич.

– Нефтяной пожар! – вскричал Пиккетт. – Похоже, в Сигнал-Хилл!

Еще один взрыв сотряс ночь, и язык ярко-синего пламени взметнулся вверх и лизнул небо. Ночь внезапно заполнилась визгом сирен, а с востока подул горячий ветер.

Люди стояли, смотрели. Если бы кто-то один из них побежал, то все остальные бросились бы за ним. Но за ту минуту, что они простояли, словно обездвиженные, не веря своим глазам и ушам, стало ясно, что сделать они с этим ничего не смогут, что бежать некуда. Пожар ничем им не грозил, он бушевал в нескольких милях от них. Они заплатили свои доллары… Женщина из «Мягкого кресла» приободрила их, она опустила натянутый трос и выпустила их в поле со словами о стопках монет, кольцах с бриллиантами, игрушках. «Уррра!» – прокричал кто-то, и вдруг раздались аплодисменты, и люди побежали, словно на западе не горело нефтехранилище, а просто устроили фейерверк.

Дядюшка скосил глаза на Эндрю и спросил:

– Так ты – сын?

– Господи помилуй, – пробормотал Пиккетт.

– Я племянник, – сказал Эндрю. – Вы меня помните?

– Конечно, – ответил старик. – Безусловно. Бородатый мужик с овцой. Ты ее сбрил?

– Что сбрил? Я никогда не носил бороды.

– У нас было устройство, – сказал старик, наморщив лоб от мысленных усилий, – которое в один миг могло спалить тебе бороду. Поджарить голову, как картофелину, если ты растрепан. Я их продавал, обходя дома и квартиры. По крайней мере, я думаю, что продавал. Жаль, что у меня теперь ни одной штуки не осталось. – Он смерил Пиккетта особо жестким взглядом. – Я уже говорил тебе, что был в Альберте? Почему ты не сбрил эти дурацкие усы? – спросил он. – Они похожи на чертову гусеницу.

– Тащи ложку, – сказал Пиккетт, улыбаясь и кивая дядюшке Артуру. Он махнул рукой Эндрю, словно подталкивая его к машине. – Присядьте, сэр! Дайте отдохнуть ногам.

– Отстань. – Дядюшка Артур с отвращением отмахнулся от него, а потом опустился на сиденье своей машины. Одному богу известно, как он сумел приехать сюда, но его роль в Войне монет уже была сыграна. По крайней мере, в сегодняшнем спектакле.

– Чертова луна! – сказал Пиккетт возвращавшемуся быстрым шагом Эндрю. – И надо же – чтобы как специально полнолуние именно в этот день.

– Давай поможем ему. Позвоним кому-нибудь.

Эндрю печально посмотрел на старика, который теперь сидел, уронив голову на грудь. Казалось, он спит глубоким сном, тяжело дыша.

– Ему две тысячи лет, – сказал Пиккетт и пошел в направлении полей. – Он не умрет, пока не придет его время, а если его время пришло, то да поможет нам всем господь. Ни один доктор в мире не в силах будет ему помочь.

* * *

Целый час им не везло. Эндрю держал ложку в заднем кармане, и почему-то ему это совсем не нравилось. Ему всегда казалось, что в ложке есть что-то отталкивающее, но теперь его преследовало ощущение, будто у него в заднем кармане поселилась трепыхающаяся ядовитая ящерица. К тому же ложка нагрелась, но не от соприкосновения с его телом. В течение десяти минут она становилась все горячее и горячее, и ему пришлось вытащить ее и обмотать носовым платком. Но потом ложка остыла, чтобы вскоре разогреться и остыть еще два раза во время спотыкливых поисков в полях.

Повсюду вокруг них люди радостно копали освещенную луной землю. Раздавались оклики, вскрики. Мимо пробежал мальчик, визжа от радости, в руке он нес маленький пластмассовый сундучок для драгоценностей, набитый горным хрусталем. Другой мальчишка размахивал ниточкой с нанизанными на них хрустальными подвесками для украшения люстр. Худенькая женщина в коротковатой юбке откопала каменный обломок с аметистами, но потом тихо выругалась и швырнула находку на землю. Потом обломок подняла маленькая девочка не старше четырех лет, посмотрела сквозь него на луну, ахая и охая при виде водянистого фиолетового сияния. По прошествии чуть более получаса с начала охоты раздался визг почти с периметра поля. Кто-то нашел перстень с бриллиантами. После этого половина охотников ворчливо разошлась.

Искатели здесь и там находили много серебряных монет. А еще они нашли черепаху, вернее, ее нашли Эндрю и Пиккетт, пояса на ней не было, и она упорно двигалась к ограждению нефтяного поля. Черепаху они отпустили. Время перевалило за час ночи. Пенниман продолжал работать лопатой – они видели, как он методично погружает в землю полотно своей серебряной лопаты в строго определенных местах.

Снова начала нагреваться ложка. И тут-то Эндрю и сообразил. Их поиски напоминали детскую игру в холодно – горячо в буквальном смысле слова. Он готов был поставить на это все, что имел. Тогда они прекратили поиски наугад, а стали идти туда, куда их вела ложка, однако, чтобы не вызвать подозрений Пеннимана, они делали вид, что вообще не участвуют в поисках. Когда они проходили мимо старика на расстоянии около десяти ярдов, кончик его лопаты дернулся в воздухе, и лопата, вырвавшись из его рук, пошла кувырком и зарылась в землю на всю длину полотна в шести футах от хозяина.

– Идем! – взволнованно прошептал Пиккетт, и Эндрю сделал вид, что не видел эксцентричного поведения лопаты. Когда они оглянулись, Пенниман в облаке пыли яростно налегал на лопату, выбрасывая полные полотна земли.

– Это ложка вынудила лопату к действию? – спросил Эндрю.

– Мы должны исходить из этого предположения, – сказал Пиккетт. – Либо так, либо он нашел одну из монеток. Но если так, мы должны продолжать. Мы не можем отнять у него монетку. Пока. С ложкой в твоем кармане не можем. Так он может заполучить все монеты, которые ищет. Как она – горячая или остывает?

– Нагревается еще сильнее, – сказал Эндрю. – Ой-ой.

– Смотри! – вскрикнул Пиккетт почти неслышным голосом.

Среди комков земли сверкнул отраженный серебряный луч луны. Они наклонились. Ложка в кармане Эндрю начала вибрировать, и его вдруг стало одолевать непреодолимое желание вытащить ее из кармана и забросить куда подальше, насколько хватит сил. Ему казалось, что она весит под тонну и исполнена намерения утащить его ноги в землю и оставить там навсегда.

Черепаху – вот что увидел Эндрю. Она наполовину зарылась в землю, словно собиралась остаток зимы провести в спячке. На спине черепахи был нарисован ландшафт, наполовину отшелушившийся, а удерживал полотно на месте поясок из навахского серебра.

– Осторожнее, – сказал Эндрю, когда Пиккетт наклонился, чтобы поднять черепаху. – Помнишь, что случилось с Пенниманом сегодня утром? – Имя Пеннимана напомнило ему, что старик, возможно, наблюдает за ними, а потому он встал так, чтобы загородить друга от глаз Пеннимана. Нельзя позволить ему разгадать их замысел. Эндрю видел, что старик продолжает вкапываться в землю, хотя и без прежней ярости, словно уже начал уставать.

– Ничего себе, – пробормотал Пиккетт. – Посмотри-ка сюда.

На брюшном щите, словно магнитом закрепленный на серебряном ремне, был шар размером с апельсин, наполненный монетами. Пиккетт потряс его, покрутил в руке, наклонил в лунном свете.

– Тут есть одна, – сказал он, разглядывая очертание кромки одной из спаянных в стопку монет, размером превышающей все остальные. – Даже нет – тут сразу две, они соединены в одно, реверс к реверсу. Так что у нас обе монетки.

Эндрю стукнул ладонью по карману, в котором подергивалась ложка. Он был уверен, что, если не достанет ложку, она прорвет его карман. Оба продолжали делать вид, что все еще ведут поиски. Пенниман упорствовал, втыкал свою серебряную лопату наугад то сюда, то туда, оставив ту яму, которую копал прежде. Эндрю не сомневался: Пенниман может в любой момент понять, что случилось с его лопатой, и заняться ими. У него наверняка возникнут сильные подозрения на их счет, если они вдруг покинут поле и отправятся домой. Уехали уже почти все, но Пенниман явно исходит из предположения, что Пиккетт и Эндрю будут искать либо до победного конца, либо до полного поражения. А их уход сейчас свидетельствовал бы об успехе.

Костры погасли. Остался только один пропановый фонарь – он горел на столе, за которым сидела, читая книгу, женщина из «Мягкого кресла». Она дружески помахала Эндрю, показывая на свой список и делая большие глаза, словно удивляясь: неужели он еще не нашел ничего хорошего? Он помахал ей в ответ, изо всех сил стараясь казаться спокойным и, может быть, немного разочарованным, хотя при этом его почти раздирала тревога. Если Пенниман не видел, как Эндрю разговаривал с дядюшкой Артуром, если он не заметил креста на лбу старика, то он, возможно, еще думает, что они пришли сюда искать горный хрусталь и пятицентовики, а домой уезжают, потому что устали, как и все остальные.

Но нет, Пенниман догадается. Эндрю в этом ни минуты не сомневался.

– Положи шар с монетами в багажник, – сказал он Пиккетту, когда они направились к машине. – А ложку я возьму с собой на переднее сиденье.

– Верно, – сказал Пиккетт. – Их нужно держать по отдельности. Давай-ка так: мы ведем себя как ни в чем ни бывало. Если Пенниман обратит на нас внимание и поспешит к такси, то будем гнать во весь дух.

Они бесшумно закрыли крышку багажника, сели в машину и стали сдавать назад.

Эндрю заставлял себя ехать медленно, машина переваливалась с одной кочки на другую.

– Что он делает, черт его раздери?

– Я думаю… Да. Он нашел ее. Черепаху. Мы должны были снять с нее этот чертов пояс. Почему мы не сняли с нее пояс? Он идет к нам. Он выкинул свою лопату. Гони.

Эндрю включил вторую передачу, нажал на педаль газа и покатился к дороге, где езда обещала быть поровнее.

– Только не застрянь на поле! – предупредил Пиккетт, когда они въехали в рытвину.

– Ты ж меня знаешь, – сказал Эндрю, улыбаясь другу и рывками выводя машину из ямы. – Я – Ужас «Праздного мира».

«Метрополитан» двигался по дороге, как верблюд по пустыне. Впереди виднелись огни хайвея и две одинокие машины, полные пассажиров, полагающих, что они едут куда-то по важным делам. Луна была громадной и желтой, она словно отражала пожары на севере и западе. Сигнал-Хилл был чуть ли не полностью охвачен огнем, скачущая лента пламени, подгоняемая ветром. Вихрилась и летела пыль, когда порывы ветра ударяли по машине.

– Ну и ночка, – пробормотал Пиккетт.

– Ровно то, что ты и ожидал, – сказал Эндрю. – Они гонятся за нами?

– Нет. Да. Я вижу свет его фар.

«Метрополитан» выскочил на хайвей, визжа покрышками, сделал поворот к Студебейкер-роуд.

– Место слишком открытое, – посетовал Эндрю. – Ни спрятаться, ни оторваться.

– Жми на газ во всю мочь. Я буду сечь копов.

Эндрю свернул к дому. Если дело дойдет до драки, он хотел, чтобы она шла на знакомой местности, близ союзников – Розы и тетушки Наоми. И его почему-то влек к себе берег, пристань, обрушающиеся на берег волны. Его разогревал адреналин. Он чувствовал себя проницательным и коварным. Сооружения вдоль дороги чуть ли не сияли. Он и океан слышал, словно из гигантской морской раковины, шелест и вздохи, звук обрушения веков.

Они неслись по хайвею, потом свернули на другой хайвей – на Пасифик-Коуст в сторону реки Сан-Гейбриел.

– Смотри! – крикнул Эндрю.

– Что? Где? – Пиккетт крутил головой, искал глазами, ждал один господь бог знает чего.

А Эндрю увидел свинью. Громадную свинью размером с карликового бегемота. Она вышла из речного русла и направилась в округ Ориндж. Она резвилась на своих слишком крохотных копытах, ее глаза были устремлены в сторону невидимого пункта назначения, и она мельком взглянула на подъезжающий «метрополитан». Эндрю сбросил скорость, они оба выгнули шеи, а он, подчиняясь позыву, не поддававшемуся определению, поднял руку над открытым верхом, помахал свинье, а потом мигнул фарами.

– Она направляется в нашу сторону! – прокричал Эндрю с каким-то непонятным ему самому восторгом.

– Да, – отозвался Пиккетт. – И это хороший знак. Я не вижу Пеннимана. Кажется, мы его потеряли. Вовремя ускользнули.

Они свернули на Главную улицу, потом в проулок, сделали поворот и остановились у их дома. На кухне горел свет. Наверняка это тетушка Наоми. Или Роза. Ждут их. Припасли какую-нибудь еду.

* * *

Оказалось, что это миссис Гаммидж. Эндрю был ошеломлен. На кухонном столе лежал полиэтиленовый пакет с белым порошком и стояла коробка чая «Эрл Грей».

– Ой, – вскрикнула она и набросила полотенце на пакет. Но Эндрю сразу его узнал. Она действовала недостаточно быстро. Это был крысиный яд, антикоагулянт, с помощью которого он собирался дурачить Розу неделю назад. Миссис Гаммидж вытащила его из мусорного бачка. Остальная часть истории была прозрачна, как колодезная вода – разговор Пеннимана о «персональных вендеттах», настойчивость, с какой миссис Гаммидж требовала, чтобы тетушка Наоми пила чай чашка за чашкой, таинственное внутреннее кровотечение…

– Убийца! – вскричал Эндрю. Он скинул с пакета полотенце и перевернул пакет в раковину, потом, проклиная собственную глупость, включил оба крана.

– Не делай этого! – вскричал Пиккетт, взмахнул шариком с десятицентовиками. – Это улики! Не высыпай его!

– Ой! – вскрикнул Эндрю, ударяя себя по заднему карману, из которого поднимался дымок, наполняя комнату запахом горящей одежды.

– Ложка! – завопил Пиккетт, и Эндрю завел руку назад, выхватил из кармана завернутую в дымящийся носовой платок ложку и тут же уронил ее на пол, где она освободилась от платка и начала вращаться, все больше увеличивая скорость, как взбесившаяся стрелка компаса.

Миссис Гаммидж вскочила со стула и пронеслась мимо Эндрю, который пытался ее перехватить, и жадно попыталась схватить вращающуюся ложку, явно понимая, что это такое. Эндрю толкнул ложку к задней двери и аквариуму с жабами, затем повернулся.

– Убери ее отсюда! – крикнул он Пиккетту.

Миссис Гаммидж попятилась к общей комнате, словно сдаваясь, но потом развернулась, рывком открыла ящик с ножами, вытащила оттуда нож для разделки мяса, повернулась к Пиккетту и, не говоря ни слова, замахнулась на него. Пиккетт вскрикнул и подался назад. Эндрю, удивленный, оставил погоню за ложкой и схватил стоявший на столе керамический кувшин, завел руку назад, собираясь запустить кувшином в миссис Гаммидж. Но она пригнулась и, сыпля проклятия, бросилась прочь. Эндрю припустил за нею с кувшином в руке, надеясь пресечь ее смертоубийственную ярость, прежде чем она наделает дел с ножом в руках.

Дверь общей комнаты распахнулась, и в ней появился Пенниман. Он заявился один, держа в руке револьвер. Его лицо было смертельно бледно, рука опасно ходила ходуном. Уголки его рта дрожали, непроизвольно подергивались, опускались все ниже, а голова с выставленным вперед подбородком – словно какая-то невидимая сила давила на его затылок – механически крутилась туда-сюда.

– Я этим займусь, – сказал Эндрю Пиккетту.

Глава 15

Тише, мальчики, терпенье,

Все круги сейчас уйдут.

Наше отраженье

Снова тут как тут.

Роберт Льюис Стивенсон. «Зеркало реки»[105]

Прежде чем Пиккетт успел сделать хоть шаг, уронить шар с десятицентовиками или бросить его в голову Пеннимана, старик шагнул вперед, приставил ствол револьвера к виску и взвел боек.

Раздался хлопок закрывшейся двери, потом топот ног в коридоре наверху. Это явно была Роза, решившая проверить, что происходит в доме.

Оставайся наверху, подумал Эндрю, полузакрыв глаза. Оставайся, черт побери, наверху. Не спускайся сюда.

Коты выглядывали из-за стульев, прятались в углах, бросались в двери. Снизу, из-под дома, до них донесся какой-то скрежет. Что это было? Опоссумы? Ветер хлопал оконными створками и стонал в щели почтового ящика.

– Отдавай, – сказал Пенниман и направил револьвер на Эндрю, который в ужасе подался назад. – Быстро! Или я выстрелю тебе в живот.

От старика исходил какой-то жуткий запах, как от демона, хриплое дыхание прорывалось сквозь потемневшие, покрытые налетом зубы. Он сверкал глазами, полными ненависти, страстью и порчей. С лестницы донесся звук шагов.

– Она на полу в кухне, – прошипела миссис Гаммидж. – Он ее уронил.

Пенниман махнул им, показывая на кухню револьвером, потом резко сунул оружие в карман, но руку из кармана не убрал. Роза вошла в комнату и предстала перед ними, запахивая плотнее на себе халат.

– Ну, – сонным голосом сказала она. – Вернулись с охоты?

– Вернулись, – ответил Эндрю. – Замечательно провели время. Масса сокровищ. Я поднимусь через минуту.

Роза кивнула.

– Если вы не возражаете, я ухожу, – сказала она. – Не одета для дружеского разговора.

– Конечно, – сказал Пенниман; было видно, что он едва контролировал себя. Роза, похоже, не почувствовала никакого напряжения в комнате. Она кивнула и направилась к лестнице. Эндрю с облегчением вздохнул. Его мало беспокоило, что будет дальше, лишь бы Роза была в безопасности.

Пенниман, снова взмахнув револьвером, указал всем на кухню.

– Где? – спросил он.

Миссис Гаммидж медлила, в ее глазах горело предательство. Пенниман, быстрый, как ящерица, ударил ее по щеке тыльной стороной руки с револьвером, отбросив ее спиной на кухонный шкаф. Она взвизгнула от боли и сжалась от страха.

Эндрю двинулся было вперед, но Пенниман развернулся в его сторону и направил револьвер на него.

– Вонючий трус, – сказал Эндрю, проклиная себя за беспомощность. – Она на полу, черт тебя побери. Под аквариумом. Возьми ее.

Все они поспешили к двери, ведущей в задний двор. Ложки там не было. Эндрю посмотрел на крышку аквариума, подумав, что, может быть, пипа…

– Где? – прохрипел Пенниман, снова угрожая миссис Гаммидж.

– Она была там! – взвизгнула миссис Гаммидж, ее глаза горели ненавистью. – Клянусь, она лежала здесь. Пять минут назад. Я пыталась взять ее для вас. Я пыталась…

– Заткнись! – прокричал Пенниман. – Ведьма! Ты убила своего любовника, чтобы наложить руки на эту монету, и тут же предашь и меня. Но я извлеку ее из тебя еще до восхода солнца. Сама увидишь. Открывай дверь.

Они тесной группой пересекли двор, вышли через калитку и двинулись по проулку в направлении Главной улицы. Эндрю шел настороженный и в боевой готовности, но понятия не имел, что ему делать с этой своей настороженностью? Бежать? И что это даст ему? Может, ему прыгнуть на Пеннимана, получить пулю и остаться мертвым в проулке? Он жалел, что не может обменяться мнением с Пиккеттом, подать ему какой-нибудь знак – Пиккетт, с бледным лицом и усталый, шагал, опустив голову и уставив взгляд в землю.

Пенниман шел мучительной походкой, ступая на каблуки. Проковыляв полпути, он остановился с задней стороны заведения «У сеньора Пробки». Свободной рукой он пошарил в кармане брюк, вытащил складный ножик. При этом он не сводил с них глаз и держал под прицелом. Раскрыв одно из лезвий ножа, он воткнул его в кожу туфли сбоку, разрезал ее, облегченно вздохнул. Потом вонзил нож в кожу передней части туфли и отрезал ее, при этом зацепил концом лезвия носок и разодрал его.

Эндрю чуть не вскрикнул. Он никак не ожидал увидеть то, что увидел внутри разрезанных туфель Пеннимана среди мусора на земле проулка. Он не увидел пальцев, не было там и реальной плоти. Вместо этого он увидел расщелину, черную, чешуйчатую мозолистую стенку раздвоенного копыта, непристойного в лунном свете. Пенниман вонзил нож в другую туфлю, срезал немалую часть и с нее.

Лицо его подергивалось и дрожало, волосы торчали клочьями на голове, кожа которой была пархатой и пятнистой. Он облизнул губы языком, чуть ли не похожим на змеиный. Миссис Гаммидж смотрела на него, как зачарованная, испуганная, не веря своим глазам. Она смотрела глазами человека, который при виде зла испытывает двоякие эмоции – отвращение и любопытство, она напоминала полураскаявшегося мучителя, одолеваемого чувством трусливого, лебезящего угрызения.

Эндрю отпрянул от нее, старик не сводил с него револьвера. Эндрю замер. Пенниман стоял улыбаясь. Он выбросил нож в траву, достал из внутреннего кармана пиджака свою освинцованную серебряную позванивавшую шкатулочку. Казалось, что из-под крышки вырывается пар, пахнущий серой и адом. В его брючном кармане перекатывались две замаскированные под десятицентовики монеты, и он снова облизнул губы, возможно, размышляя, может ли он позволить себе достать эти две сплавленные монеты, разрушить маскировку в виде десятицентовиков и добавить эту парочку к своей коллекции. Он переместил лицо в поток зловония из шкатулочки и глубоко вздохнул. Его черты окоченели, а рука с револьвером судорожно дернулась, словно собиралась отбросить оружие куда подальше, немедленно раскрыть шкатулочку, достать из нее опоганенное серебро и пропустить его через свои пальцы.

Искушение было столь сильно, что искажало его черты, но все же он убрал шкатулочку, видимо, не мог осуществить жонглерское действо, не положив револьвер. Ему не хватало всего лишь еще двух монет. Только и всего. Еще две монеты до того, как солнце снова взойдет над усталой землей.

Они снова оказались на пустынном асфальте Главной улицы. Он показал им на пристань. Прибой с грохотом обрушивался на берег, сотрясая сваи. Лампочки на пристани все еще горели, тусклые и бледные в свете, который давала громадная луна, висевшая над городом, словно газовая лампа, угрожая взорваться каждую секунду. Ветер с наветренной стороны налетал на склоны волн, нес песок, очищал берег в местах, доступных приливу. В море упало скопление метеоритов.

Они нырнули под трос, которым служба спасения перекрыла вход на пристань, а Эндрю все поглядывал – не предоставится ли ему шанс. Он понятия не имел, когда такой шанс может возникнуть или в какой форме. Он ни секунды не сомневался, однако, что с радостью прыгнул бы в океан, если бы нужно было спасать оказавшуюся в воде Розу. Встал бы грудью перед пулей, чтобы защитить Пиккетта. Но готов ли он сделать то же самое, чтобы спасти безликий мир? Чтобы остановить Пеннимана? Наступит ли тот отчаянный момент, когда он скажет: пропади пропадом этот револьвер, и бросится на врага. Или он предоставит это миссис Гаммидж? Она явно готова к этому. Она немного подпрыгивала при ходьбе, наблюдала краем глаза за Пенниманом, зная, что при нем пагубное сокровище, что на его сбор ушла целая жизнь, и одним хорошо рассчитанным движением она может…

Но нет, Пенниман уже перестал быть полностью человеком. Он был существом, порожденным монетами, существом зла, и он слишком хорошо понимал всех миссис Гаммидж этого мира. Он знал, насколько им можно доверять. Он провел трех своих спутников по пристани, мимо бетонных туалетов, мимо стоков для чистки рыбы, башни спасателя, мимо стоков для перекусов к «Дому наживок мистера Лена». Ветер вовсю хлестал темный дом на самом конце пристани.

Океан представлял собой огромную маслянистую долину с горбинками волн, катящихся к берегу. Лунный свет в виде ленты цвета слоновой кости рассекал океан, будто утончающийся хайвей, доходил до глубин, отливавших нездешним серебристо-зеленым сиянием. На западе в Сигнал-Хилл горела нефть, пламя теперь стало низким и насыщенным, отчего над севером Лонг-Бича возникло некое подобие нимба. Все они стояли на ветру перед Домом наживок в ожидании требований Пеннимана, озвучивания его плана. Что бы он ни делал, Эндрю не в силах был помочь ему с ложкой. Он понятия не имел о том, что с ней случилось. Возможно, ее утащили коты, как это сделали свиньи в занимательной истории Джонсона. Ложка выпала из рук Эндрю. И слава богу. И все же он сыграет свою роль до конца…

Продолжая угрожать им револьвером, Пенниман достал серебряную шкатулочку с монетами и положил ее на сотрясающуюся пристань. Эндрю стоял, вцепившись в металлические перила, наблюдал за летящей по воздуху морской пеной, предчувствуя волну, которая сметет их на верную смерть в море. И тут огромная черная тень пересекла ленту лунного света в океане, словно ночной ветер принес сюда одну-единственную тучу. Но небо оставалось чистым, на нем горели тысячи звезд. Что-то появилось в воде, под водой, а вовсе не в небе.

Эндрю наблюдал за морем. И вот опять. Он увидел темный горб за накатывающим на берег прибоем, горб, ползущий по песчаному дну – это явно был кит, привлеченный монетами и способный выполнить требование человека, завладевшего ими. Несмотря на этого Левиафана, на это замершее в ожидании чудище, светящееся море кишело рыбами. Эндрю видел их – сбившаяся в косяк камбала, скумбрия, атерина. У свай крутились окуни размером с тарелку. Норные рыбы, морские ерши, каменные окуни, морские собачки и угри, высовывавшие на поверхность кончик носа. На песчаном дне копошились моллюски и всякие ползающие, морские слизняки, крабы-отшельники, омары, натики. Он словно видел все это во сне. Но это был не сон. Пиккетт тоже видел их. И Пенниман безусловно осознавал присутствие в море Левиафана. Конечно, осознавал. Иначе не привел бы их сюда. В этом существе находилась последняя нужная ему монетка из тридцати.

В этот момент по пристани прошла дрожь, словно на нее навалилась волна. Пристань пошатнулась на своих сваях, заскрипела, застонала, она грозила разлететься на части, сложиться пополам и быть унесенной в океан. Эндрю держался, его швырнуло в сторону, когда пристань шевельнулась снова. Раздался звук трескающегося дерева, разрушающегося бетона, одна из свай сломалась и исчезла под водой.

Пенниман расколол сплавленные десятицентовики, как раскалывают яйца, – о старые, изношенные доски пристани. Он накрыл две монетки руками, прижал их, упавших рядом, к доскам пристани, двадцатицентовики же разлетелись в разных направлениях. Он поднял крышку шкатулочки, и две монетки легли рядом со своими братьями, словно кости домино. Пенниман с щелчком захлопнул серебряную крышку, а пристань сотрясло еще раз, будто в ответ на щелчок крышки. Пенниман споткнулся, но не упал – удержался. Он улыбнулся и посмотрел на море.

В этом существе почти не осталось ничего человеческого. Его белый костюм был изодран и весь в грязи после охоты за сокровищами и стояния на коленях в проулке. Искромсанные туфли лишь отчасти закрывали то, во что превратились его ноги, а лицо, словно в унисон со всеми остальными изменениями, исказилось до козлиной пародии на человеческое. Язык болтался над заостренной бородкой, словно ему не хватало места во рту. На западе луна садилась в море, и в ее отраженном свете казалось, что глаза Пеннимана имеют матово-желтый цвет, как у лунных дисков.

– Я начну с тебя, – сказал вдруг Пенниман Пиккетту. – Ты вроде как детектив, умник. Посмотрим, насколько ты сообразительный, когда сообразительность на вес золота. Скажи мне, где монетка, или я отправлю тебя на тот свет.

Он навел ствол револьвера на Пиккетта, и Эндрю напрягся, приготовившись к прыжку.

– Она здесь, – раздался голос за спиной Эндрю. Он повернулся в недоумении и в распахнутых дверях «Дома наживок мистера Лена» увидел Розу.

Пенниман перевел на нее пистолет, на его лице появились удивление с подобием улыбки – это выражение появлялось и исчезало, появлялось и исчезало, сменяясь довольно глупой гримасой.

– Смотрите! – прокричал Эндрю, показывая на крохотную машинку, которая, съехав с Главной улицы, направлялась к пристани. Машина остановилась, и кто-то вышел из нее опустить натянутый трос. Дядюшка Артур.

Раздался звук выстрела. Эндрю с яростью, хотя и с опозданием бросился на Пеннимана, его теперь не заботило спасение мира, он был одержим одним желанием оказаться перед стволом револьвера, чтобы… Его рука уперлась во что-то, похожее на стену из холодной, влажной глины, а потом он ударился об эту стену всем телом, упал на доски пристани, откатился к перилам. Но через мгновение он, ошеломленный, вскочил на ноги и, не раздумывая, снова бросился на Пеннимана, который стоял с дымящимся револьвером в руке. Пиккетта отбросило в сторону, он лежал, держась за плечо, а когда Эндрю во второй раз кинулся на Пеннимана, тот перевел оружие на Розу, и она бросилась к тетушке Наоми, и они обе исчезли в Доме наживок.

Эндрю вновь ударился о липкую резинистую невидимую стену и оказался на палубе пристани. Он оглянулся и увидел дядюшку Артура, который, хоть и мчался к ним на полной скорости, на самом деле ехал мучительно медленно. Пенниман повернулся и выстрелил, и лобовое стекло машины покрылось паутиной трещин, машину занесло, она ударилась о перила и вернулась на прежний курс.

В этот момент откуда-то из тени выскочила миссис Гаммидж, взвизгнув так, что у Эндрю волосы встали дыбом. Он почти забыл про нее, настолько все его мысли были сосредоточены на том, чтобы расстроить планы Пеннимана. Миссис Гаммидж набросилась на Пеннимана сзади, когда он выстрелил по машине, и, поскольку его внимание было отвлечено, он не поставил преграду, которая остановила бы ее, как останавливала Эндрю.

Но визг выдал ее, старик повернулся одновременно с выстрелом, в ярости выбросив перед собой руку, из его широко раскрытого рта вырвался рык, а глаза загорелись ненавистью и радостью, когда миссис Гаммидж от его удара отлетела назад. Она ударилась спиной об ограду пристани, удар пришелся ей в поясницу, а через мгновение рука Пеннимана, ударив миссис Гаммидж в подбородок, ухватила ее за горло с силой, заряженной адреналином. Ее крик оборвался, когда голова с громким костным хрустом откинулась назад, а тело перелетело через перила и упало головой вперед в воду. Все это произошло за считаные мгновения.

Тетушка Наоми выскочила из двери Дома наживок, размахивая тростью и явно целясь в голову Пеннимана, который повернулся в их сторону с каким-то бессмысленным криком, словно понимая, что убийство миссис Гаммидж должно сопровождаться проявлением каких-то эмоций – смехом, или плачем, или гиканьем, – но уже настолько утратил свою человеческую составляющую, что не мог сделать выбор. Его глаза широко распахнулись, и он зарычал тетушке Наоми в лицо.

Эндрю видел, как трость тетушки медленно застопорилась в футе от головы старика, словно Пенниман снова был огорожен волшебной стеной, защищен собранными монетами. Пенниман ухватил кончик трости в воздухе, и, прежде чем Эндрю успел прореагировать, рывком подтянул к себе тетушку Наоми, ухватил ее запястье, крутанул и приставил револьвер к ее виску.

Все замерли как вкопанные. Машина с электроприводом остановилась в пятнадцати футах от них. Эндрю был беспомощен. Героическим поступком он ничего бы не добился. Он не мог подобраться к Пенниману, пока тому помогали монеты, пока в его руках была тетушка Наоми. Пристань снова содрогнулась, чуть не уронила их всех лицом на доски. Волнение на море странным образом сошло на нет, и это сотрясение пристани, возможно, никак не было связано со штормовым прибоем. Никакого прибоя не было, океан лежал перед ними плоским полотном, словно в ожидании. Пенниман снова хрипло рассмеялся, как будто провел ногтями по грифельной доске.

– Возьми, – протянула ему ложку Роза.

– Да, – сказал Пиккетт. Сквозь ткань его пиджака проступала кровь, красное пятно все росло. – У него еще не все монеты. Одна из них в этой рыбе. Ее он никак не сможет достать. Рыбе плевать на его револьвер.

Пенниман глубокомысленно кивнул, словно реагируя на выводы умненького четырехлетнего мальчика.

– Положи ее мне в карман.

– Не приближайся к нему! – крикнул Эндрю.

Пенниман пожал плечами, поднял пистолет и выстрелил в волосы тетушки Наоми. Роза вскрикнула, услышав звук выстрела, и отпрянула в дверной проем. Тетушка Наоми дернулась и наклонилась вперед, целая и невредимая. Пенниман рассмеялся.

– Мне нужна эта ложка, – сказал он.

Роза шагнула вперед, собираясь отдать ему ложку. Но он не мог ее взять, потому что одной рукой держал тетушку Наоми, а в другой у него был револьвер. Роза должна была положить ложку в его карман, как он сказал. Эндрю ждал, замер, готовый к прыжку. Если невидимая стена пропустит Розу, то должна пропустить и его. Он собьет старика с ног, заколотит его ногами. Если тот прикоснется к Розе…

Но Пенниман рывком развернул тетушку Наоми и направил револьвер на Эндрю, потом принялся переводить ствол с Эндрю на Розу и обратно. Через мгновение ложка была в его кармане, и Роза, ухватив тетушку Наоми за плечи, потянула ее на себя, а Пенниман отпустил старушку.

Он закатил глаза под лоб, и полумесяцы налитых кровью белков засветились под обоими его зрачками. Он стучал зубами, дыхание хрипами вырывалось из его груди. Казалось, его нутро выворачивается наизнанку, словно он проглотил горсть десятицентовиков с гвоздями, дрожала и его рука, когда он схватил серебряную шкатулку, положил на пристань и открыл. В шкатулке лежали двадцать восемь монет, сверкая в свете лампы чуть ли не тошнотворной зеленью. В ветре появился отвратительный запах тления, словно Пенниман превратился в перезрелый сыр или его плоть омертвела, пораженная гангреной. Пристань снова сотрясло, морское существо, видимо, проявляло нетерпение.

Ложка не влезала в шкатулку – была слишком длинной. Крышка упиралась в черенок. Поверхность Пенниманова лица шевелилась, словно по нему полз рой насекомых, и это выдавало с десяток эмоций, не дававших ему покоя в это мгновение, он принюхивался к шкатулке, пускал слюну, даже надавливал на нее коленом, чтобы согнуть крышку вокруг черенка ложки. Раздался щелчок захлопнувшейся крышки, и Пенниман поднялся, держа шкатулку в руке, и двинулся к дальнему углу пристани. Он спотыкался, когда сотрясались сваи, рот его двигался, но никаких звуков, кроме булькающего горлового хрипа, из него не выходило.

Он забрался на перила. Огромная рыба всплыла на поверхность воды – это был кит, необыкновенно длинный, совершающий волнообразные движения всем телом, вызывающий в памяти ассоциации с иллюстрациями, изображавшими океан Палеозоя.

Эндрю вдруг осенило: огромный кит был судьбой Пеннимана. Пиккетт ошибался. Револьвер Пенниману больше не требовался. Он собирался просто прыгнуть в огромную пасть кита, в его чрево, где находилась последняя монетка. Пенниман был современным Ионой. Но он был порченым Ионой. И когда кит в конечном счете исторгнет его из своего чрева, то не милостию божией будет он спасен. К тому же Пенниман к тому времени совсем перестанет быть человеком. Он полностью превратится во что-то совершенно иное.

Раздался жестяной звук маленького электрического гудка, и Эндрю увернулся от ехавшей на него красной машины дядюшки Артура. Она ехала в ту сторону, где водрузил свое тело на угловое соединение перил Пенниман, он сидел там на корточках, как измученная ветром морская птица, держа в руках шкатулку, револьвер и обнимая одной рукой, сложенной в локте, фонарный столб. Он смело встал, швырнул пистолет в море в тот момент, когда машина дядюшки Артура несильно ударила в фонарь передним бампером. Эндрю бросился вперед и от отчаяния ухватил Пеннимана за ноги над крохотным капотом остановившейся машины.

Пенниман крутанулся вокруг металлической трубы фонаря, размахивая свободной рукой, в которой держал шкатулку с монетами, в его глазах застыло бешеное выражение, отравленное волшебством монет. Он потерпел неудачу с перилами, с фонарем, когда начал терять равновесие и безуспешно пытался продержаться до того момента, когда можно будет доставить себя в китовую пасть.

Пристань сотрясло еще раз, удар сокрушительной силы сместил ее по горизонтали и отбросил Эндрю на перила. Он ухватился за поручень, его развернуло, голова ударилась о металлический столб, когда его ноги подкосились и проскользнули за край между двух вертикальных планок ограждения. Ему удалось уцепиться руками за деревянный буртик, проходивший по всему периметру пристани, и повиснуть на руках. Он чуть не рыдал от усилий, которые потребовались, чтобы остановить падение. Он посмотрел на бурлящую воду внизу, краем глаза увидел приближающегося к нему Пиккетта, который под толчки и стенания пристани присел на корточки и протянул к нему руку.

Эндрю отрицательно покачал головой, и боль пронзила его затылок в том месте, где он ударился о столб. Его тащил вниз груз усталости, поражения и боли. Он не спал два дня. Что от него можно было ожидать в такой ситуации? Он и себе-то не в силах был помочь, не говоря уже о целом мире. Он не мог ничего, только висеть, пока не откажут руки, и готовить себя к падению в холодные океанские воды.

Кровь из раны на затылке стекала за воротник рубашки, и каким-то образом разбушевавшаяся стихия вокруг отошла на задний план, он целиком сосредоточился на этом капельном ручейке на его спине. Проще всего было держаться и ждать, когда что-то уже произойдет, вместо того чтобы действовать самому.

Пиккетт ничего не делал. Он был не в силах ему помочь. Он стоял, опершись на перила футах в десяти от Эндрю, его левая рука была в крови. Роза и тетушка Наоми стояли, прижавшись друг к другу у стены Дома наживок, и Эндрю слышал, как Роза кричит ему, призывая всуе их обоих держаться.

И тут тетушка Наоми оставила стену и побежала поперек пристани в направлении Эндрю. Она что-то кричала, но он не мог разобрать слов. Она остановилась, наклонилась над перилами, чуть не перевешиваясь, потом все же нашла точку опоры и метнула в сторону Эндрю трость. Трость пролетела неровно, стукалась о пристань, но все же Эндрю смог до нее дотянуться, отпустив драгоценный бортик, тряхнул головой, чтобы боль пробудила его, вернула в этот мир.

Эндрю повернул лицо к ветру, когда пристань снова сотрясло. Он поднялся на ноги, не выпуская трость из правой руки, увидел дядюшку Артура, сгорбившегося за рулем своего авто, электромотор которого продолжал работать, извещая об этом своим гулом. Пенниман в течение затянувшегося душераздирающего момента балансировал на перилах. Вокруг него кружилась сотня морских птиц, они хватали клювами его за одежду, клевали его в глаза. Он отбивался от них, отгонял рукой, в которой держал шкатулку. Потом пристань сотрясло в последний раз, и Пеннимана сбросило с перил, он прижал к груди шкатулку с монетами, и в этот момент весь угол пристани с его настилом, фонарным столбом, ограждением и всем-всем начал обваливаться, отделяться от остальной части пристани со стоном вытягивающегося металла, треском дерева и крепежа.

Эндрю с криком бросился головой вперед, замахнулся тростью, держа ее в руках, как бейсбольную биту, и крючковатым концом ударил Пеннимана по пальцам. Раздался визг и звук удара, за этим последовали вопли Пеннимана, лязг, когда его шкатулка с монетами отлетела, ударившись о холодный металл фонарного столба, который теперь, как в замедленной съемке, свалился в море.

Эндрю занес трость для нового удара, и в этот момент крышка шкатулки, плохо зафиксированная в замке, раскрылась, монеты вывалились и, описав кривую в воздухе, просыпались в океан и на доски пристани. Несколько мгновений глаза Пеннимана горели ужасом поражения, категорического неприятия случившегося, но он тут же, напоминая своим видом персонаж из мультика, принялся собирать летучие монетки. А еще через несколько мгновений угол пристани стал по частям рушиться в море. Эндрю, спасая свою жизнь, отбросил в сторону трость тетушки Наоми, заскользил, раздирая брюки о грубые доски пристани, на коленях назад, к спасительным перилам, его скольжение остановил бортик.

Он видел, как упал в воду Пенниман, видел, как его раздвоенные копыта задрожали и превратились в ноги очень-очень старого человека, волшебство исчезло, монеты перестали ему принадлежать. Пенниман поднял голову к небу, отчего стали видны и его пожелтевшая кожа, и впалые глаза мумии, человека давно умершего, но поддерживающего в себе жизнь с помощью снадобий. Еще миг – и Пенниман рухнул в море, как некий предмет, сотворенный из палок и прутьев.

Красная машинка с электроприводом и с дядюшкой Артуром за рулем устремилась следом. И пока Эндрю решал, что ему делать – пустить все на самотек, вмешаться или попытаться вытащить бедного дядюшку Артура из машины, – темная громада кита ударила напоследок хвостом, раскрыла пасть, похожую на дверь в пещеру Аладдина, и поглотила их обоих, Пеннимана и Артура, прихватив и машину в придачу.

Огромное животное развернулось и исчезло в темных глубинах океана.

Поверхность воды вскипела, но почти мгновенно успокоилась, а лучи восхода осветили глубины в достаточной мере, чтобы Эндрю увидел, как кит ныряет ко дну вслед за монетами, которые, просверкав, исчезли в глубине.

В небе неожиданно появились тучи птиц – морских чаек и пеликанов, попугаев, ворон и куликов, они пикировали на монеты, лежащие на досках пристани, улетали с ними в клювах, Эндрю протиснулся через погнутые стойки ограждения, потом стал перекатываться по доскам уничтоженной пристани. Что-то уперлось ему в лопатку. Он сел, оглядел доски в том месте, где только что была его спина. Там лежала ложка.

Он подобрал ее и, подчиняясь порыву, согнул было руку, чтобы выбросить в море в накатывающий на берег прибой и ленту солнечного света, которое в этот момент засверкало в поверхности сине-зеленой воды. Пусть ее сожрут рыбы, подумал он. Пусть они перенесут ее на другой континент, чтобы ее никогда больше не было в его жизни. Но вдруг он остановился.

В лучах восходящего солнца он увидел спину какого-то животного, оно бежало, переваливаясь то в одну, то в другую сторону на странных коротких ногах, бежало в их сторону по середине пристани. И это была та самая свинья, тут ошибки быть не могло, ее час наконец настал. Она не обратила ни малейшего внимания на компанию сонных рыбаков, только-только появившихся на берегу, проскакала мимо них и, следуя теперь путем потерянной машинки дядюшки Артура, прорвалась сквозь стаю низко парящих птиц, простучала копытами мимо тетушки Наоми и Розы, мимо смотревшего на нее с открытым ртом Пиккетта и остановилась в футе от того места, где сидел Эндрю с ложкой в вытянутой руке.

Свинья крайне аккуратно схватила ложку зубами, сразу же развернулась и потрусила в обратную сторону. Эндрю смотрел ей вслед, а она становилась все меньше и меньше и в конце концов исчезла на Главной улице, направляясь одному богу известно куда.

Эпилог

Бимс Пиккетт ощущал себя немного Томом Сойером, словно его ранение было медалью, этакой наградой. Его только слегка подранило. Ему нравилось словечко «подранило». Оно, казалось, несло в себе смысл близкого соприкосновения со смертью, которую ему удалось обмануть, увернувшись, и тем самым расстроить планы и свести на нет целенаправленные усилия убийцы мирового класса.

Джорджия объявила, что гостиница почти очистилась от мистических эманаций. Были еще какие-то остаточные явления, может быть, в пыли под домом, как сохраняющийся запах ароматического кедра в свитере, который только что достали из сундука. Океанские ветра унесут их.

Маленькая машина, в которой он ехал, встряхнулась, съезжая с бортового камня, и вклинилась прямо в трафик, опасно обогнула застрявший пикап, напугала пешехода. Пиккетт держался, одна его рука лежала на торпеде, а другая – на краю картонной коробки, вклиненной за его сиденьем – коробки с тренажером «Экзер-Джени». Тренажер этот был замечательной штукой для повышения тонуса мускулатуры живота. Бог свидетель – эта штуковина была Пиккетту очень кстати. Тридцать пять баксов были потрачены не зря. Джорджия посадила его на новый режим – диеты, стильная одежда, стрижка за двадцать долларов. Она собиралась цивилизовать его, привести в соответствие с требованиями времени. Роза грозила Эндрю такими же репрессиями с того дня, как он признался ей во всех грехах, включая и преступление с кредитной карточкой. Но все же она, кажется, смягчалась. Джорджия, с другой стороны, рассматривала Пиккетта как некий вызов для себя.

– Значит, новый аккумулятор?

Дядюшка Артур кивнул, описал машиной безумно широкий поворот и выехал на Главную.

– Заржавела адски, бампер весь увешан водорослями. Запатентованная машина для обработки водорослей. Ты знал? Я продавал их на побережье штата Мэн.

– Неужели запатентовали? А где вы пропадали три дня?

– Уезжал. Восстанавливать здоровье и все такое. Отдыхал. Ты был когда-нибудь в Скоттсдейле?

Пиккетт отрицательно покачал головой.

– Нет. Так вы там сейчас и были – в Скоттсдейле? В Аризоне? А мы думали, что вы утонули.

– Не я.

– В Скоттсдейле были не вы?

– Нет, утонул не я. А куда делись твои усы?

– Моя девушка заставила меня их сбрить.

– Молодец. У нее острый глаз.

– Так, значит, вы все же были в Скоттсдейле?

– Один раз. Не место – ад настоящий. Я там продавал ливнеотводные лотки. Ты, наверное, думаешь, что это было гиблое дело? Сплошное разорение?

Дядюшка Артур улыбнулся Пиккетту, вероятно, его улыбка означала, что он ничуть не разорился.

Пиккетта это вполне удовлетворило. Он знал, где побывал дядюшка Артур. Об этом говорил запах обивки. Тот факт, что машина все еще ехала после падения в океан, после того как его проглотил кит, был свидетельством чего-то, хотя ответить на вопрос «чего-то механического или чего-то духовного?» он толком не мог. Может быть, и того и другого.

Пиккетт пытался донести это до Розы и Эндрю. Сам он предвидел возвращение Артура. Пиккетт приехал в «Праздный мир» чисто по наитию. Он постучал в дверь Артура, а когда она открылась, он увидел старика в очках для чтения и пиджаке. Артур не расслышал имя Пиккетта, а потом повел его в гараж, где продал ему «Экзер-Джени». Вот как это было. А теперь они вместе ехали в «Прихватку».

Пиккетт улыбался и постукивал себя по колену. Самое смешное во всем этом деле было в том, что Эндрю и Роза все еще думали, что старик мертв. Почти точно через полторы минуты – а то и того меньше, если дядюшка Артур еще раз проскочит под красный, – они с Пиккеттом войдут в дверь «Прихватки», может быть, снесут паркомат или врежутся в бордюр, может быть, припаркуются на тротуаре. Эндрю и Роза, сидящие за столиком у окна, уставятся на них в полном недоумении, прольют кофе. Эндрю поперхнется и вскочит со своего стула, перевернув его. Они бросятся наружу, как психи, потеряв голову от удивления и радости, а дядюшка Артур очень спокойно и неторопливо, будто для него в мире не случилось ничего интереснее этого, примется говорить о том, как продавал водостоки в пустыне, а рядом будет стоять красная машина с электроприводом, пахнущая китами, водорослями и морем, словно это и не машина, а миниатюрная глубоководная субмарина, и с ее побитого переднего бампера не свисает путаница морских сорняков.

* * *

Ловить рыбу с пристани они не могли из-за повреждений, нанесенных ей, вероятно, штормом. Вход на пристань снова был перекрыт, а с того места, где они сидели, были видны искры газового резака – там работали трое рабочих, расположившись на лесах, возвышавшихся над океаном. Роза и Эндрю, конечно, знали, что шторм тут ни при чем, что виновник разрушений – гигантский кит, который в клочья расколотил конечную часть пристани, но выгоды от такого заявления они бы не получили. Чем больше молчишь, тем дольше живешь.

И потому они – Энди и Роза – ловили рыбу с каменной насыпи к югу от пристани и попивали кофе из термоса. Рыба пока не клевала, но ни для него, ни для нее это не имело значения. Восход солнца стоил того, чтобы ради него встать пораньше. А совместная рыбная ловля, когда вся неразбериха, все негодяйство остались позади, была для них подобна празднику. Оставалось немногим меньше часа до встречи с Пиккеттом в «Прихватке», чтобы позавтракать яичницей с беконом. В воздухе пахло летом, а утро было теплым и превосходным.

– Значит, – сказал Эндрю, – ты все это время была в курсе.

Роза пожала плечами, забросила свою пластмассовую приманку в воду ярдов на двадцать, а потом принялась медленно крутить спиннинг.

– Это дело перешло ко мне, как оно перешло к тетушке Наоми после смерти ее мужа. Или после его убийства, совершенного миссис Гаммидж, насколько я могу догадываться. Наверняка я этого не знаю. Хотя и должна бы знать. – Она внезапно замолчала, задумалась. – Бедный дядюшка Артур, – сказала она после недолгой паузы.

– Жаль, что… – Он решил оставить эту недоговоренную мысль и перейти к более жизнерадостным предметам. – Так ты, значит, подкармливала опоссума под домом, да? Признавайся. И кирпич с аквариума пипы – ты его специально убрала. Я поражен. Сам бы я никогда не додумался. Ни за что. И еще ты наверняка поедала «Витабикс» из кладовки. Иногда… Иногда я не очень хорошо могу просчитать твои мотивы. Иногда я жалею… – Его более жизнерадостное направление мысли опять сбилось в другую сторону.

– Не все поддается расчетам. А дом, кстати, выглядит замечательно, я краску имею в виду. Я тебе об этом говорила?

– Да, – ответил Эндрю. – Говорила. Но можешь и повторить еще несколько раз, если хочешь. Господи боже, как же я не люблю малярничать.

– Помочь?

Эндрю начал было говорить «нет», но замолчал на полуслове. По правде говоря, помощь ему была не нужна, а просто необходима.

– Конечно, нужна, – сказал он. – Хочешь батончик «Маундс»?

Он протянул ей батончик, а Роза подозрительно посмотрела на него.

– «Маундс»? В такую рань? Где ты его взял?

– У меня лежит несколько штук в коробке со снастями. На рыбалке эти батончики просто незаменимы.

Она сняла обертку с одного из двух батончиков и принялась есть. Из-под камней вылез краб и посмотрел на нее. Она кинула ему кусочек кокосового ореха в шоколаде и назвала его мистер Краб.

Эндрю улыбнулся жене. Краб исчез из виду, прихватив с собой угощение. Роза сложила нож рыболова и положила его в коробку со снастями. До завтрака в «Прихватке» оставалось всего полчаса. Она намотала леску на катушку и стала разбирать свою удочку.

– Нам уже пора двигаться.

Эндрю кивнул.

– Последний раз заброшу. – Он использовал старую спиннинговую катушку, леску прочностью в четырнадцать фунтов и пирамидальный грузик весом в одну унцию. – Смотри, – сказал он, насаживая на крючок кусочек шоколадки «Маундс». Потом забросил спиннинг по удлиненной и низкой дуге, дождался многозначительного стука, свидетельствующего о том, что грузик лег на дно. Роза с шутливым скептицизмом смотрела, как он выбирает слабину лески.

И тут почти сразу же, словно вселенная подыгрывала ему, леска резко натянулась, за первым рывком последовал еще один, и Эндрю, чуть ослабив натяг, подмигнул Розе и, покрепче упершись ногами в камни, принялся крутить спиннинг на сильно изогнувшемся удилище.

Примечания

1

Apology for Idlers (рус. «Апология бездельников») – эссе Р. Л. Стивенсона, 1877. На русский язык не переводилось. – Прим. ред.

2

Горге́ра – воротник из накрахмаленной ткани или кружев, плотно охватывающий шею, атрибут одежды представителей высшего и среднего классов Позднего Средневековья.

3

Ульевые печи получили свое название из-за характерной формы, напоминающей форму улья диких пчел.

4

Каллиопа – паровой оргáн, использующий локомотивные или пароходные гудки. Отличается громким, пронзительным звуком. Типичный инструмент имел 32 гудка.

5

Корневое пиво, или Рутби́р – сладкий североамериканский безалкогольный напиток, традиционно изготавливаемый с использованием коры корня сассафрасового дерева.

6

Перевод А. А. Франковского. – Прим. ред.

7

Apology for Idlers (рус. «Апология бездельников») – эссе Р. Л. Стивенсона, 1877. На русский язык не переводилось. – Прим. ред.

8

Шерут – название службы так наз. «совместного использования такси» в Израиле. – Прим. ред.

9

Лодский аэропорт – так аэропорт Бен-Гуриона именовался до 1973 года по названию города Лод, рядом с которым его построили. – Если не указано иное, прим. пер.

10

Иона – ветхозаветный пророк, получил от Бога повеление идти в Ниневию с проповедью покаяния и предсказанием гибели города за нечестивость. Иона же сел на корабль и отправился в дальнее плавание. Господь, желая вразумить Иону, поднял на море сильную бурю. Экипаж в ужасе бросил жребий, чтобы узнать, чьи грехи навлекли на них гнев Божий. Жребий пал на Иону, который сознался в грехе неповиновения Богу и попросил мореплавателей бросить его в море. Как только они сделали это, волнение сразу улеглось, а Иону проглотил кит, и пророк три дня провел в китовом чреве.

11

Ауреус (лат. aureus – «золотой», от лат. аurum – «золото») – название древнеримской золотой монеты.

12

Вечный жид, или Агасфер, – библейский персонаж, мимо дома которого Иисус поднимался на Голгофу, неся крест. Агасфер оттолкнул Иисуса, когда тот попросил позволения прислониться к стене его дома, чтобы отдохнуть, и за это был осужден на вечные скитания до Второго пришествия и на вечное презрение людей.

13

Пепто-Бисмол – название лекарства для лечения изжоги, нарушений пищеварения, расстройства желудка, тошноты.

14

Кармель – название горного массива в Израиле, известного своими виноградниками.

15

Перевод А. А. Энквист. – Прим. ред.

16

Двадцать пять градусов по Цельсию.

17

Филип Сент-Джон Бэзил Рэтбоун (1892–1967) – английский актер.

18

Скрэббл – настольная игра, в которой игроки соревнуются в образовании слов с использованием буквенных деревянных плиток на доске, разбитой на 225 квадратов; в России эта игра более известна под названием «Эрудит».

19

Пипы – род ядовитых тропических лягушек.

20

Лавкрафтовский – от фамилии Говарда Филлипса Лавкрафта (1890–1937), американского писателя и журналиста, работавшего в жанрах ужасов, мистики и пр. Творчество Лавкрафта выделено в отдельный жанр «Лавкрафтовские ужасы».

21

Diedrich Coffee – название кофейной компании, первая ее кофейня открылась в 1972 году в округе Ориндж в Калифорнии.

22

Полное название этого справочного издания «Гид Гроссмана по винам, пиву и крепким алкогольным напиткам со всего мира».

23

В фамилии «Пенниман», как и в фамилиях некоторых других персонажей книги, присутствует составляющая, имеющая отношение к деньгам: penny (пенни – британская мелкая монета, а также обиходное название цента в США и Канаде); money – «деньги» (в фамилии Маниуорт); aureus – «золото» (в фамилии Ауреус).

24

Гугеноты – название французских протестантов-кальвинистов; готтентоты – этническая группа, обитающая на юге Африки.

25

Перевод А. А. Франковского. — Прим. ред.

26

«Мистер Уизард» – имеется в виду американская телепрограмма «Смотри мистера Уизарда» (англ. Watch Mr. Wizard, wizard – «волшебник»); автор и ведущий этой детской программы Дон Герберт знакомил своих слушателей с научным обоснованием обыденных вещей.

27

«Витабикс» – фирменное название сухих завтраков производства английской фирмы «Бертон Латимер».

28

Доктор Фу Манчу́ – литературный персонаж, в начале ХХ века созданный английским писателем Саксом Ромером, воплощение зла, гений преступного мира, вроде профессора Мориарти; образ многократно использовался в кино.

29

Иглобрю́хие рыбы, или рыбы-собаки, принадлежат к семейству морских и пресноводных рыб из отряда иглобрюхообразных. Распространены в субтропических и тропических водах. Внутренние органы некоторых из этих рыб (как, например, популярной в японской кухне рыбы фугу, принадлежащей к отряду иглобрюхих), смертельно ядовиты.

30

Гастингс – имеется в виду Юридический колледж Калифорнийского университета, названный в честь его основателя Серрануса Клинтона Гастингса.

31

«Тринадцать» – имеется в виду роман Бальзака «История тринадцати», включающий три повести, объединенных общими героями, – тринадцатью мужчинами, пораженными одинаковыми чувствами и преследующими одни цели. Однако эти тринадцать человек остаются неизвестными, хотя и проводят в жизнь свои идеи, навеянные некой фантастической силой.

32

Джейкоб Леон Руби (Рубинштейн) – человек, застреливший Ли Харви Освальда, задержанного по обвинению в убийстве президента Дж. Ф. Кеннеди. Руби был приговорен к смертной казни, но умер в тюрьме спустя четыре года от рака.

33

Ножи Гинзу – бренд ножей американской компании Scott Fetzer, ставший популярным из-за крайне результативной кампании навязчивого телемаркетинга. – Прим. ред.

34

«Феррагус, предводитель деворантов» (фр. «Ferragus, chef des Dévorants») – название первой книги бальзаковской трилогии; dévorants можно перевести как «ненасытные».

35

Английский аналог выражения «чертова дюжина» – baker’s dozen, дословно «дюжина пекаря», поэтому для Эндрю такое название и звучит «аппетитно».

36

«Праздный мир» (англ. Leisure World) – район в Сил-Бич, построенный специально для пожилых людей.

37

Хлорофацинон – пестицид, применяется и как крысиный яд.

38

Перевод И. Ивановского.

39

«Первый ангел уже вострубил» – согласно Откровению Иоанна Богослова, семь ангелов Апокалипсиса накануне Страшного суда обрушат на мир различные бедствия, предваряя их звуком своих труб. Так, после того как вострубит первый ангел, «сделается град и огонь, смешанные с кровью…»

40

Драйв-ин – заведения, в которых заказ клиентам приносят прямо в машину.

41

«…одержимых и гадаринских свиней» – об изгнании бесов в стране Гадаринской говорится в трех Евангелиях (в одном из них это место названо страной Гергесинской): Иисус Христос встретил двух человек, одержимых множеством («имя им легион», говорится в Евангелиях) бесов, и изгнал из них бесов в стадо свиней, пасшихся поблизости.

42

Антацид – средство для понижения уровня кислотности в желудке.

43

Айзек Азимов (1919–1992) – американский классический писатель-фантаст.

44

Автор несколько изменил оригинальный текст, который имеет следующий вид: «Считается также, что камень с небольшими кругами на поверхности хорош для умножения денег. Если же кто-то увидит большой камень, а под ним множество маленьких камешков, как поросят под опоросившейся свиньей, он не сомневается, что, положив на такой камень деньги, умножит число собственных поросят». (См. Фрэзер Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии / Пер. с англ. М. К. Рыклина. – М.: Политиздат, 1980.)

45

«Вдовья дорожка» – огороженная перилами площадка на крышах прибрежных домов.

46

«Кудрявый четвертак» (curly quarter, quarter eagle) – вероятно, автор говорит об одной из золотых монет, чеканка которых началась в 1796 году, достоинством в 250 центов (производная от монеты с орлом в 10 долларов) с чеканкой на аверсе бюста Свободы с распущенными волосами и в тюрбане или фригийском колпаке. Также были аналогичные монеты из серебра достоинством 25 центов.

47

Джордж Фрэнсис «Гэбби» Хейз (1885–1969) – американский киноактер, а также актер радио и телевидения, исполнитель песен.

48

«Книга «Lectures on Architecture and Painting, Delivered at Edinburgh in November 1853» («Лекции по архитектуре и живописи, прочитанные в Эдинбурге в ноябре 1853 года») Джона Рёскина, одного из наиболее влиятельных архитекторов и художников своего времени, на русский язык не переводилась. – Прим. ред.

49

«Пого» – название американского газетного комикса, выходившего с 1948 по 1975 год, автор комикса – художник Уолтер Келли, имя Пого носит главный герой этого комикса, антропоморфный опоссум.

50

Дональд Блэндинг (1894–1957) – американский поэт, журналист, автор комиксов, прозаик и оратор.

51

Хýла – гавайский танец.

52

Франсис Мэй Уизерспун (1886–1973) американская писательница и активистка, основатель Лиги сопротивления войне. Уильям Александр Джерхарди (также Герхарди, 1895–1977) – английский писатель, родившийся в Петербурге, прославившийся романом «Полиглоты» о Гражданской войне в России.

53

Латимерия – древняя доисторическая кистеперая рыба, единственный представитель семейства латимериевых, считавшаяся вымершей, но обнаруженная на индонезийском острове Комодо; может достигать в длину до 190 см при весе до 90 кг.

54

«Экзер-Джени» – силовой тренажер, предназначенный для увеличения силы рук у пловцов и гребцов.

55

«Ветер в ивах» – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма (1859–1932). Впервые была издана в Англии в 1908 году и принесла автору известность.

56

Перевод М. А. Кузмина.

57

Jubilate Agno (лат. «Возрадуйтесь Агнцу») – религиозная поэма, написанная между 1759 и 1763 годом во время заключения Смарта за безумие в лондонской больнице Св. Луки, на русский язык не переводилась. – Прим. ред.

58

Гэстаун – название центрального и самого старого района Ванкувера.

59

Пьюджет-Саунд – система заливов в штате Вашингтон (США).

60

Речь идет о фильме студии Диснея «Пиноккио» (1940 г.). В фильме один из персонажей Джеппетто был проглочен гигантским китом Монстро.

61

Принц Вэлиант – персонаж комикса «Принц Вэлиант во времена Короля Артура», созданного Хэлом Фостером в 1937 году.

62

Scripps Institution of Oceanography – один из старейших и крупнейших центров морских научных исследований; расположен в Калифорнии близ Сан-Диего и океанического каньона Скриппс, и назван в честь филантропов Эдварда Уиллиса Скриппса и Эллен Браунинг Скриппс, на чьи средства в 1903 г. был открыт.

63

Луи Вентейль – вымышленный композитор, один из персонажей цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

64

Virginibus Puerisque (лат.) – «Девам и юношам», эссе Р. Л. Стивенсона (1876) на русский язык не переводилось. – Прим. ред.

65

«Пароходик Вилли» – один из самых ранних (1928) сохранившихся звуковых мультфильмов студии Диснея.

66

Мистер Барсук – персонаж книги «Ветер в ивах».

67

Джон Рёскин (1819–1900) – английский художник и философ, и Уильям Моррис (1834–1896) – английский художник, писатель, дизайнер, издатель и политик.

68

«Кафетерий у Клифтона» – название сетевых ресторанов в Лос-Анджелесе; во время закрытия в 2018-м «У Клифтона» считалась крупнейшей сетью кафетериев в мире.

69

Оргонный ящик – ящик из слоев металла и диэлектрика для накапливания «оргонной энергии» (от лат. оrganismus – «живое существо», псевдонаучный термин психоаналитика Вильгельма Райха, обозначающий некую «универсальную энергию жизни»), построенный Райхом в 1930-е годы; туда помещался пациент для «лечения». Таким ящиком, например, активно пользовался Уильям Берроуз. – Прим. ред.

70

Фикс-прайс меню – меню с фиксированной ценой на все блюда. — Прим. ред.

71

Каджуны – субэтническая группа бывших канадских французов, депортированных британцами из Акадии (на полуострове Новая Шотландия) в 1755–1763 годах и живущих преимущественно в южной части штата Луизиана, а также в прилегающих округах Южного Техаса и Миссисипи.

72

Гумбо – блюдо каджунской кухни, густой суп со специями.

73

Арчибальд Нокс (1864–1933) – английский дизайнер, автор ювелирных украшений, архитектор, автор проекта известного в Лондоне магазина «Либерти».

74

Неточная цитата из стихотворения Уильяма Блейка «Увидеть мир в одной песчинке».

75

Уильям Сейбин Баринг-Гулд (1834–1924) – английский священник Викторианской эпохи, агиограф, поэт, писатель и собиратель народных песен, автор множества монографий по широкому кругу вопросов. Парацельс (1493–1541) – швейцарский алхимик, врач, философ, естествоиспытатель, натурфилософ. Либавий (1555–1616) – немецкий врач и химик. Буттадиус – одно из прозвищ «Вечного Жида» Агасфера, означает «ударивший господа».

76

Тем самым (лат.).

77

Шаффлборд – игра на размеченной площадке или столе с использованием специальных клюшек и шайб.

78

Николас Вейчел Линдсей (1879–1931) – американский поэт; пытался возродить поэзию как форму устного творчества простых людей. – Прим. ред.

79

Из песни «Алмазные глаза» американской рок-группы «Шайндаун».

80

Книга «The History of Four-footed Beasts and Serpents’ (1658) полностью на русский язык не переводилась. – Прим. ред.

81

«Трикс» – фирменное название одного из видов овсянки.

82

Речь о песне авторов и исполнителей в стиле кантри – Тексе Риттере и Мерле Трэвисе. После «сигареты» в тексте песни такие слова: «Пускай, пускай, пускай дымок, а обкуришь себя до смерти, скажи святому Петру у Золотых ворот, что тебе неловко заставлять его ждать, но ты должен выкурить еще одну сигарету».

83

«Скользкий Сэм» – карикатурный персонаж-грабитель.

84

Джоки (а также джокси, джокстрэпы, спортивный бандаж) – разновидность нижнего белья для мужчин, схожая с танга или стрингами спереди, но полностью открытая сзади, фиксируемая специальными эластичными лямками, проходящими снизу ягодиц.

85

«Акры книг» – крупный независимый книжный магазин в центральном районе Лонг-Бич, штат Калифорния.

86

Иллюминаты, или просвещенные (от лат. Illuminatus – просветленный, просвещенный), – в разное время название различных объединений (орденов, или братств) оккультно-философского толка и мистических по характеру.

87

Подземная литература, или подземная фантастика – один из жанров приключенческой литературы, основанный на теории Полой Земли, представляющей собой совокупность псевдонаучных и эзотерических идей о существовании внутри Земли обширной полости или полостей, размеры которых сравнимы с размерами самой Земли; действие происходит в подземных пустотах.

88

Билли Бонс – персонаж романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ», пират, появляется в первой главе романа и ищет гостиницу с видом на море.

89

Неточная цитата из Евангелия: «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, – дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников» (Ин. 2:13–16).

90

Исаак Лакедем – одно из имен Вечного Жида.

91

Малх – персонаж Нового Завета, раб первосвященника, участвовавший в аресте Иисуса Христа в Гефсиманском саду.

92

Земля Горшечника – согласно тексту Нового Завета, участок земли в Иерусалиме, купленный для погребения бродяг и неимущих на деньги, полученные Иудой Искариотом от первосвященников за предательство Иисуса Христа. Эта земля богата глиной, которой пользовались гончары для производства посуды, отсюда и название.

93

В Энциклопедии Британика и в самом деле есть упоминание о Ксемоле (Xemola says it was a red cross concealed by a black bandage, on which account the Inquisition vainly tried to find him.), однако это единственное упоминание о Ксемоле где бы то ни было, и невозможно понять, кто или что это – имя или книга.

94

Эшблесс – личность, «изобретенная» Блэйлоком и его другом писателем-фантастом Тимом Пауэрсом во времена их студенчества в Калифорнийском университете в Фуллертоне в начале 1970-х годов – как реакция на низкопробную поэзию, публиковавшуюся в университетском журнале. Они написали несколько бессмысленных творений свободным стихом под именем Эшблесс и предложили журналу; считается, что эти стихи были приняты и опубликованы. Эшблесс также является главным героем культового романа Пауэрса «Врата Анубиса».

95

Перевод М. А. Кузмина.

96

«Уинчелл» – всемирная сеть кафе-пышечных, носящая имя ее основателя Верна Уинчелла.

97

Фола (Тола, ивр. «червь», «пурпуровая улитка») – библейский персонаж, брат Пуи, первый сын Иссахара, один из «70 душ», с которыми Иаков переселился в Египет (Быт. 46:13; 1Пар. 7:1); во времена Моисея так назывался целый клан/поколение Иссахарова колена (Чис. 26:23). – Прим. ред.

98

Слова из госпела (хвалебной протестантской песни), взятые в свою очередь из псалма 125: «С плачем несущий семена возвратится с радостию, неся снопы свои» (православный Псалтирь, пс. 125:6).

99

Муму – гавайская одежда свободного покроя, свисающая с плеч.

100

На самом деле источник этой цитаты – уже упоминавшееся выше эссе Стивенсона «Virginibus Puerisque» (лат. «Девам и юношам»).

101

Кункен – название карточной игры.

102

Санта-Ана – местное название горячего сухого ветра в Южной Калифорнии.

103

«Фростид Флейкс» и «Хани Смэкс» – сухие завтраки, изготавливаются фирмой «Келлогг».

104

Гриффит-Парк – крупный муниципальный парк неподалеку от Лос-Анджелеса.

105

Перевод И. Ивановского.

Content

Джеймс Блэйлок
Земля мечты. Последний сребреник

Земля мечты

Часть первая, в которой приезжает передвижной Луна-Парк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Через чердачное окно

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. Краб доктора Дженсена

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Последний сребреник

Книга первая. Вторая шутка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Книга вторая. Нельзя судить, что нужно

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Книга третья. Та самая свинья

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания