Булат Ареал

Война под терриконами. Донецкий сборник

Имена и позывные персонажей вымышленные. Основано на реальных событиях.

© Булат Ареал, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Обыкновенная история одной батареи

Вместо пролога

Изрытая блиндажами и окопами, всклокоченная воронками от мин и снарядов, располосованная траками танков и самоходок донская степь далёкая готовилась встречать своё третье военное лето…

Батарея самоходных артиллерийских установок с ласковым цветочным названием «Гвоздика» всю ночь при слабом, еле заметном освещении ручных фонариков занимала новую дислокацию огневой позиции на ближайшие три месяца. Сквозь гул дизелей и командные крики офицеров отчётливо слышался незамысловатый и привычный в армии русский мат. Даже шум плотного ливня, не останавливавшегося уже третьи сутки и превратившего свежую чернозёмную пашню в непроходимую, липучую и затягивающую массу, не мог заглушить ни звука моторов, ни голосов командиров, ни крепкую ругань уставших и озлобленных батарейцев.

Ближе к рассвету, когда ливень сменился мелкой моросью, а над изрытой гусеницами пашней образовалась тонкая шаль белого утреннего тумана, все боевые машины уже находились в укрытиях, а в заранее вырытых блиндажах солдаты приступили к растопке печек-буржуек. В наскоро организованной полевой кухне расторопно начал хозяйничать батарейный кашевар Ванька Рябой, про которого острослов и балагур мехвод Ринат из Макеевки сочинил едкий стишок:

Жизнь пошла почти как в сказке,

Нету масла, нет колбаски.

Яйца видим только в бане

Между ног Рябого Вани…

Как и за год до этого, батарея самоходного артиллерийского дивизиона лейтенанта Константина Котова встала на левом берегу извилистого и быстротечного Кальмиуса, внутри угла его крутого изгиба. Густые заросли ивы и прибрежного кустарника с высоко сплетёнными между собой ветвями служили хорошей маскировкой для боевых машин и расположения личного состава. Правый берег представлял собой гряду крутых гранитных скал и пригорков небольшой высоты, не позволявших их называть горами или даже холмами, но дававших боевым расчётам очень хорошую фору при ведении огня по противнику. Скалы служили звуковой стеной, когда эхо от выстрелов орудий при любой розе ветров эхом раскатывалось где-то далеко позади, за спиной ополченцев. Стрельба, как правило, всегда велась по ночам, когда на позициях противника начиналось подозрительное движение. И в этом случае скалы скрывали вспышки стволов орудий, вводя в полный ступор украинских артиллерийских разведчиков, усиленно искавших место дислокации батареи Котова.

Командир

Было известно, что незадолго до войны Костя освободился из заключения, где провёл несколько лет за грехи студенческой молодости. Бывший зэка и офицер в одном лице совмещались малоубедительно. Но война на то и война, что не ранжирует людей по их гражданским заслугам в мирное время. На войне человек рождается заново, переходя из мирной среды в агрессивную. Именно война, как зеркало жизни, может показать человеку, кто он такой на самом деле и на что он способен ради своей семьи, оставшейся в разрушенном городе, ради матери, потерявшей покой на исходе лет, ради Родины, оказавшейся такой маленькой перед грозной и чёрной силищей, нависшей над ней. Только на войне мы видим чёткую грань между жизнью и смертью, и только война ответит тебе на вопрос: человек ты или червь навозный?

Орден «За воинскую доблесть» лейтенант Котов получил ещё за Дебальцево, когда через позицию, состоявшую из трёх самоходных гаубиц, буквально летела на прорыв армада из семи украинских танков. Был получен приказ: «Пропустить. Не ввязываться в бой!»-но командир некомплектной батареи, искусственно создав помехи в рации, выкатился тремя машинами на прямую наводку и открыл беглый огонь, отправляя навстречу вражеской броне фугасы 122-миллиметрового калибра. Первый выстрел-и башня головного танка со шлейфом тёмно-красного огня и перекатывающимся грохотом оторвалась и, взлетев метров на десять вверх, воткнулась стволом в рыхлую землю. Выстрел второй гаубицы порвал в клочья правую гусеницу соседнего танка, и когда машину развернуло вокруг своей оси, подставив левый бок с бортовым номером, в него прямо перпендикулярно врезался снаряд, выпущенный из третьего орудия.

На удивление артиллеристов, это не сказалось на скорости движения вражеских оставшихся пяти танков. Казалось, они просто бешено рвались из кольца, куда их загнало бездарное украинское командование. Они, погоняемые страхом плена и справедливого грозного возмездия за расстрелянные города и сёла Донбасса, готовы были любой ценой вырваться и бежать подальше от того ада, который сами же и принесли в мирный край. Они мчались на всех парах, что не давало им возможности вести прицельную стрельбу и попадать в ответ. Этим-то и воспользовался лейтенант Котов, а военная удача его не подвела. Следующие три выстрела также легли точно по быстродвижущимся мишеням, которые моментально охватило пламя, а из одной машины начали выскакивать, выползать, вываливаться люди в чёрных горящих комбинезонах. Тут же рядом с танком взлетел высоченный столб земли, и вся бегающая туда-сюда компания, разлетевшись по полю, осталась лежать в странных раскультяпистых позах.

Оставшиеся два танка чуть сбавили скорость, неуверенно дёргаясь то в левую, то в правую сторону, видимо, пытались зигзагами увильнуть от возможного попадания. Но Котов дал команду всем трём экипажам поразить одну общую цель и чётко приказал: «Огонь!». Остался последний экипаж, который уже не имел шансов, но и сдаваться не был намерен. Танк остановился, закрутилась башня в поиске вражеской огневой точки… Ещё мгновение – и какая-то неведомая силища подняла многотонную махину над землёй, перевернула в воздухе и, уронив жёстко на левый бок, страшным трёхкратным грохотом и всполохом огня разбросала груду металла, как стог соломы в ураган…

Поговаривали, что после боя Косте прислали два приказа по рации. Один гласил, что он освобождён от занимаемой должности за невыполнение приказа, другой – что представлен к ордену «За воинскую доблесть» и к очередному званию «старший лейтенант». И как всегда бывает в штабных крысиных норах, первый приказ стыдливо замяли, орден, правда с задержкой, вручили, хотя звёздочку на погон добавлять не стали.

Со временем о комбате Косте Котове среди артиллеристов бригады и корпуса начали ходить легенды как о виртуозе по уничтожению вражеских батарей. Но легенды не строятся на вольных и пустых выдумках. Это предания о былых событиях или подвигах, облечённые завесой романтики и определённой долей домысла.

Ранним утром одного из жарких деньков в десятых числах августа пятнадцатого года батарея получила сигнал о прорыве войсками противника участка в районе Белокаменки Старобешевского района. Техника и орудия были отведены от линии соприкосновения согласно договорённостям с ОБСЕ – организацией, которая, как стало известно позже, откровенно работала в интересах украинской армии и националистических батальонов. Но наша армия выполняла честно правила Минских соглашений, и когда стало известно, что враг на пороге, батарее самоходных гаубиц пришлось совершить скоростной переход в несколько десятков километров и буквально с ходу открыть огонь по наступающей вражеской технике. Совместно с мотострелковой ротой самоходчики Котова в течение четырёх суток удерживали постоянно нарастающий напор противника и победили. Уже в первую ночь была уничтожена целая батарея реактивных систем залпового огня БМ-21, работавшая со стороны Старой Игнатовки. Через сутки в этом же районе украинцы развернули в боевой порядок новую батарею из шести «Градов» для поддержки наступления своих войск, однако и здесь удача оказалась на стороне Кости и его пацанов. Первым точным залпом из шести машин было уничтожено четыре РСЗО, но и оставшиеся две не успели уйти далеко, разлетевшись в клочья буквально в ста метрах от позиции.

Тот август был действительно жарким и по погоде, и по интенсивности боёв, последний из которых состоялся уже в конце месяца, перед самым школьным перемирием, когда шесть «Гвоздик» Котова совместно со смежниками из тягловой артиллерии Д-30, реактивщиками и танкистами бригады давали прикурить в течение суток очередным смертникам, пытавшимся пробить оборону ДНР и перерезать единственную дорогу, соединявшую центр и юг республики.

Ходили слухи, как однажды корректировщики доложили Котову о работе похоронной команды противника на поле боя. Есть неписаные правила войны, и не всегда открывается огонь по врагу. Особенно если на горизонте появляется машина с красным крестом или люди с белыми флагами, собирающие останки своих бойцов. Но на этой войне все правила были перечёркнуты самой украинской армией, бомбившей изо дня в день тяжёлой и реактивной артиллерией мирные кварталы Донецка, других городов и посёлков республики, где каждый день погибали мирные жители и, самое страшное, маленькие дети. В общем, похоронная команда была похоронена сама там же, где и возилась с трупами. Одного залпа из шести стволов хватило за глаза. Сам Костя никогда не подтверждал этих слухов, но и не отказывался открыто, уходя от разговора с игривой лукавостью в глазах. Слухи слухами, но именно после этого случая во вражеских окопах Котову дали позывной Кот Палач.

Батарея

Батарея гаубичного самоходного артиллерийского дивизиона, а в народе просто ГСАДН, представляла собой довольно пёстрое сообщество, состоявшее из бывших заключённых, как и сам командир, а также простых шахтёров и металлургов, людей с высшим образованием и молодёжи, которая только-только встала из-за школьной скамьи. Служили в батарее и бывшие милиционеры, с которыми в одном экипаже в бой ходили «джентльмены удачи» с татуированными перстнями на пальцах. Бывший учитель математики мог подчиняться в расчёте сержанту, не имеющему за спиной ничего, кроме аттестата зрелости. Молодого учёного-серпентолога война поставила заряжающим, а бывшего офицера Госавтоинспекции посадила за рычаги механика-водителя в звании сержанта.

Но у всех было одно общее обстоятельство, ставившее три десятка разновозрастных мужчин в единый строй равных среди лучших, не из-за наживы, а по совести взявших в руки оружие, дабы защитить Родину. И обстоятельство это называется – добрая воля.

Коляныч

Большим авторитетом среди уже бывалых ополченцев пользовался водитель «Урала» Николай Николаевич. Позывной ему дали также с уважением – Коль-Коля или Коляныч. Человек он был безотказный в любой помощи. Когда-то задолго до войны он отбил от наркоманов соседскую девчонку и в порыве ярости отправил в мир иной одного из ублюдков, потерявших всякий человеческий облик. Несмотря на то что Коля был из бывших зэков, в батарее вёл себя достаточно вежливо и часто усмирял блатные и камерные закидоны некоторых сослуживцев. Татуировок Николай Николаевич не имел, кстати, как не имел их и Котов, хотя оба отсидели достаточно длительные сроки и среди «сидельцев» были в большом авторитете.

Воробей

Редко, но на войне встречаются люди, которые не отменяют свою интеллигентность даже в окружении грубости и нарочитого хамства. Таким был старший офицер батареи лейтенант Воробьёв Александр, которому не надо было придумывать позывной нарочно. Воробьёв – значит Воробей. К любому старшему по возрасту он обращался на «вы», и его трудно было переиначить. Командирская деликатность его выражалась в вежливой настойчивости, когда солдат понимал, что другого повторения приказа лучше не допускать, – дороже выйдет. Высшее образование, полученное незадолго до войны, оказалось кстати, когда он пришёл в военкомат, где срочно набирали курсантов в Ростовский учебный центр для подготовки офицерского состава.

Самой главной головной болью, кроме войны, конечно, у Саши был родной отец, живший одиноко в Макеевке после смерти жены. Ещё не совсем, казалось, старый человек, овдовев, очень быстро начал терять интерес к жизни и бытию, сузив каждодневное общение дворовыми собутыльниками, потихоньку пропивая вещи из квартиры. Воробей какое-то время навещал отца в свободное от службы время, но когда батарея выдвинулась на огневую позицию, ему ничего не оставалось, как забрать родителя из дома прямо на службу. Ему была предоставлена отдельная палатка со спальным мешком и рабочее место на кухне, где всегда могли пригодиться дополнительные руки для заготовки дров, чистки картофеля, мойки посуды и тому подобного.

Так они и жили на позиции – лейтенант Саня Воробей и его отец Сан Саныч Воробьёв. И не было в этом ничего необычного или предосудительного. Просто сын оберегал отца.

Чалый, или Как страшно на войне

Не так часто к началу третьего года войны на Донбассе в пёстром личном составе Народного ополчения встречались добровольцы из России. В батарее Котова такой был один – с позывным Чалый. В подразделении он появился недавно и пришёл в него из тягловой артиллерии Д-ЗО, успев побывать в тяжёлых боях 2015 года на том же участке, который сейчас занимали «саушки» первой батареи ГСАДН. Всегда опрятный внешний вид, неподдельная выправка и по уставу выдержанная речь сеяли в сослуживцах подозрение об офицерском происхождении этого заряжающего. Однако время, солдатский быт и постоянная боевая обстановка выравнивают всех на этом клочке земли, не только ведущем губительный огонь по врагу, но и всегда открытом для поражения не менее страшным и смертоносным огнём противника.

Страшно ли на войне? Страшно! Но и страх притупляется, когда понимаешь всю его бессмысленность или просто устаёшь бояться. Как устаёшь от всего обыденного, повторяющегося изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Такова парадигма войны как одного из отрезков человеческой жизни. Не каждому этот отрезок выпадает, но кому «повезёт», ценят жизнь намного дороже. Война даёт очищение… Очищение от грехов, как после исповеди перед Всевышним, как покаяние перед Вечностью, когда грешник сверх всякого чаяния становится благочестивым праведником.

Белый и Синий

Серёга с позывным Белый относился именно к этой категории мужчин. Три-четыре отсидки ещё с малолетнего возраста-вся его «трудовая» биография, разбавленная войной, которая началась для него сразу за воротами колонии весной четырнадцатого. Не раздумывая долго и не имея более-менее порядочных альтернатив, Сергей отправился вслед за Котом и прошёл с ним к лету 2016-го бок о бок все мыслимые и немыслимые тяготы и перипетии. В быту скромен, в общении сдержан, в бою профессионален, к спиртному почти равнодушен. Семьи, в смысле жены и детей, у него не было, поэтому в увольнения не очень рвался, предпочитая лежать в тенёчке или на кровати в расположении с первой попавшейся книжкой. Почему он носил такой позывной, никто никогда его не спрашивал, и даже Кот, пролежавший с ним на соседней шконке в одном бараке не один год, ничего не рассказывал. Люди такого сорта не выносят секретов друг друга без надобности и без разрешения.

Зато командир батареи хорошо знал и ценил в Сергее настоящее чувство товарищества и ответственности за порученное дело, которое он показал в боях под Дебальцево в феврале и в сражении по сдерживанию крупного прорыва со стороны Гранитного в жарком августе того же пятнадцатого года. Тогда они неуловимым образом для себя перешли из положения тюремного приятельства в состояние боевого товарищества. Это ценили оба, но командир первого орудия САУ 2С1 «Гвоздика» Серёга Белый особенно.

Однако не все принимают трансформацию жизненных обстоятельств одинаково, и не каждому суждено преобразоваться согласно новым реалиям. Другому Серёге с позывным Синий подобные эволюционные перепады были не под силу, и он не очень стремился вслед за Белым «переобуться» из тюремных ботинок в солдатские берцы, хотя переход от лагерной баланды к армейской тушёнке с гречкой они совершили вместе в один день. В целом Синий также слыл хорошим бойцом и ловким заряжающим в расчёте Белого, но бессильное пристрастие к алкоголю и нежелание отказаться от понятий тюремной жизни в пользу законов боевого братства становились часто поводом для всякого рода канительных заварух, после которых Сергей Синий долго ходил с опущенной головой, словно стыдясь собственных дурачеств и синяков вокруг глаз, которые не успевали проходить. Синий – он и есть Синий.

Грек

В один день с Чалым в батарею был зачислен Виктор Грек, успевший побывать в концентрационном лагере в мариупольском аэропорту под названием «Библиотека». Его взяли ранней осенью четырнадцатого, когда город был оставлен ополченцами и туда вошли нацисты «Азова» и «Айдара». Подполье было быстро раскрыто, а многие активисты «Русской весны» арестованы по навету соседей, участковых милиционеров и даже родственников. Линия фронта в гражданскую войну часто проходит прямо внутри семей, разделяя братьев, сестёр и даже родителей с детьми. Пережил подобное и Витя, но год концлагеря не смог его надломить, лишь укрепив в осознании собственной правоты. Конечно, его склоняли к сотрудничеству, конечно, предлагали свободу в обмен на работу провокатором в нашем тылу, но вспоминая все эти «беседы» и потирая перебитое колено, Виктор начинал один и тот же анекдот: «Сидят хохлы за столом, борщ с салом и пампушки с чесноком жрут. Вдруг встаёт сын и громко заявляет: “Усё, батька, не хочу бути хохлом. Буду зараз русским!” Батя встаёт, срывает с малого одёжу и с голой жопой на мороз выгоняет. Ну, стоит тот пять минут, десять, а на пятнадцатой стучит в дверь. Весь дрожит. Отец заводит того в дом и спрашивает: “Ну, шо надумал, придурок?” А тот в ответ: “Надумал, надумал. Только пятнадцать минут русским побыл, но понял всё”. Батька: “А что ты понял?” А сын ему: “Какие же вы, хохлы, все пид…сы!”».

Боевое пополнение

Через неделю после выхода батареи на позицию прибыло пополнение из мотострелкового девятого полка из-под Новоазовска. Все знали, что в «девятке» служить «не фонтан». Частые вылазки нацистов в районе Широкино и в Безыменном, наглые захваты заброшенных сёл в серой зоне вынуждали выдвигать навстречу зарвавшимся вражеским группам наши боевые отряды. Не всегда подразделения возвращались в полном составе, а в некоторые дни завязывались тянувшиеся несколько суток стрелковые контактные бои с большими потерями с обеих сторон. Даже весной шестнадцатого года в разговорах на перекурах, когда упоминали новоазовский полк, часто возвращались к посёлку Широкино, более пятнадцати раз переходившему из рук в руки только в одном июне 2015 года. Парней тогда полегло немерено. А разве есть мера трагедии каждой семьи, потерявшей близкого человека: отца, сына, брата, сестру и даже жену? Да, уважаемый читатель, в донецкой ополченческой армии женщина с оружием в руках, за фракционами танков или за рулём военных «Уралов» была явлением прозаично обыденным и заурядным, хотя и не лишённым некоторой задымлённой поэтичности.

Прибыло их двое: Артём и Дёма. По двадцать восемь лет каждому. Оба засидевшиеся холостяки. Оба механики от бога, но и настоящие бойцы, пропахшие насквозь и порохом, и кровью, и гарью сожжённой кабины самоходки и множество раз отравленные трупным зловоньем павших товарищей, которых приходилось вытягивать ночами из серой зоны, куда снова и снова отправлялись бойцы дэнээровской пехоты, чтобы в очередной раз взять пресловутое Широкино и в очередной раз стоять там до последнего солдата.

Артём до начала революционных событий на Донбассе служил на границе и даже носил звание прапорщика. Странное дело, но новой власти опытный страж границы оказался не нужен, и Тёма прямиком отправился в девятый полк, КПП которого располагался напротив ворот его дома, где он к тому времени проживал с мамой и бабушкой. Ростом высок, волосы чёрные, с завитушками, глаза карие, с озорным блеском. На смуглом лице всегда лёгкая усмешка уверенного в себе первого парня на деревне.

Дёма был скромнее и на роль сельского Дон Жуана со своим рябым лицом и щербатой улыбкой явно не тянул. Но доброты Дёма был широченной, раздавая зарплату в долг всем просящим, не успев отойти от кассира. Долги ему возвращали, как правило, дорогим коньяком или хорошей водкой, потому лицо у парня часто лоснилось красным блином, а осоловелые глаза с хмельным прищуром выдавали собеседнику всю праздность армейского бытия младшего сержанта Саши Демидова с позывным Дёма.

Бырик

Командир второго огневого взвода лейтенант Денис Бырик не только производил впечатление, но и был на самом деле парнем разудалым и даже иногда чрезмерно лихим. На войне с первого дня, ни одной царапины и ни одной контузии. Два «Георгия» на груди, и молодая жена – сержант Валентина Бырик – старший повар дивизионной столовой. Детей у семейной пары пока не было, хотя старались молодые как проклятые. Валя ради мужниных ласк не боялась приезжать даже на огневую позицию, и тогда Бырикам бойцы специально устанавливали палатку подальше от назойливых комаров, любопытных глаз и навострённых ушей изголодавшихся по бабам солдат.

Ещё в первые месяцы развёртывания Первого армейского корпуса и Славянской бригады, когда профессиональных бойцов было днём с огнём не найти, Бырик умудрился показать на учениях фантастический трюк, управляя на марше, стреляя точно в цель и маневрируя между холмами и озерцами на самоходной установке 2С1 «Гвоздика». По всем показателям орудие получило второе место из десяти участников, а когда командир корпуса на построении решил поздравить бравый экипаж, то удивлению его не было предела… Вся работа Быриком была произведена в одиночку. Штат расчёта был пуст за отсутствием людей. Так было, и не все из вольных ополченцев запросто переходили в контрактную армию, где уже начиналась муштра, уставные ограничения, командирские заскоки и вводилась система наказаний за всякие «нехорошести» в поведении военнослужащих. Появились и старшины…

Старшина Михалыч

В первой батарее самоходок старший прапорщик Михалыч слыл знатным старшиной, не пропускавшим мимо своего кармана ни полкопеечки. Разбросанные по всей территории расположения абрикосы он приказывал собирать каждый день «для обчего порядку и для радования глаз» не в мусорные баки, а в заблаговременно подготовленные для этого пластиковые ящички, которые он бережно укладывал в багажник белой 29-й «Волги» и периодически увозил на рынок в Комсомольское, где толстенная тётя Груня реализовывала солдатский урожай по пять сотен рубликов за ведро. Семейное дело было поставлено на поток.

Справедливости ради, Михалыч был действительно полезным старшиной, и никогда ни один солдат не мог сказать что-либо в упрёк ему на предмет обмундирования, сухпайка, обуви не по размеру и тому подобного. В отличие от соседних дивизионов и батарей подразделение Кота было обеспечено под завязку, а в увольнение домой Михалыч умудрялся отпускать каждые десять дней даже с передовой позиции. В общем, во всём стройный порядок, ровный жизненный уклад и честное распределение труда и отдыха. А начинал армейскую службу старшина ещё в 1980-м в горах Афганистана… Видимо, ещё там решил связать жизнь с армией и, как настоящий старшина, был уверен, что все армейские неприятности оттого, что верхняя пуговица у солдата расстёгнута. Помнится, что чувством юмора Михалыч обладал отменным. Как-то решил шутник Ринат над старшиной подшутить и задал вопрос: «Почему автомат можно разобрать и собрать, а человека нельзя?» Старший прапорщик знал эту шутку и сразу же нашёлся с ответом: «Вот ты, Мухаметов, представь себе, что развинтил себя перед сном, а тут тревога. Свинтил себя второпях, а вместо головы жопу насадил. И что получается? Кепка не налезает, гимнастёрка не застёгивается, все кричат “ура!”, а ты?».

Макс каптёр

Там, где старшина, там и каптенармус… Максим Мишин был тёртым калачом и если отличался от старшины, то исключительно возрастом и комплекцией, то есть был и в три раза тощей, и на тридцать лет моложе. Войну встретил вместе с отцом, тоже прошедшим афганские перевалы. Парень в большей степени воспитывался папой и имел достаточно закалённый характер, который проявился в первые дни революционных событий в Донецке. Выбирать между службой в армии и безработицей, наступившей вместе со свободой от нэньки Украины, особенно не пришлось. Несмотря на скудное жалование, солдат всегда одет, обут, имеет крышу над головой и трёхразовое питание с обязательным мясом, яйцами и сладким чаем. Не сразу Максим стал заместителем старшины по обмундированию, тушёнке и оружейному хранилищу. Сначала повоевал у Кота в заряжающих, а потом афганское братство отца и старшины помогло молодому Мишину перейти на более чистую, но не менее ответственную службу ключника батарейных закромов.

В общем, Мишин мало отличался от остальных представителей семейства армейских каптёров. Держал себя так, как и положено своему парню в окружении старожилов подразделения, позволяя некоторое наставническое отношение к новичкам. Особой дружбы с кем-то конкретно не водил, но и среди батарейцев не вызывал раздражения. На огневой позиции его видели редко, в караул не ходил, а единственный наряд, в который его ставили, ограничивался порогом казарменного помещения. А почему бы не подежурить с повязкой на рукаве перед телевизором, когда в твоём распоряжении пара дневальных, которые и полы помоют, и двор подметут, и в курилке уберутся?

Змеелов

Дневальными часто ставили ребят молодых и не имевших опыта службы в армии. В то лето таких было двое: совсем юный и немного пришибленный условиями тяжёлого детства татарчонок из Макеевки Ильдар, которому всенародно был присвоен позывной Дуйчик, а также интеллигентного вида, совершенно не ругающийся матом и обращающийся ко всем на «вы» молодой учёный-серпентолог Валера с соответствующим позывным Змеелов. Если Дуйчик имел чётко поставленную цель дойти до уважаемого уровня в солдатской иерархии и заработать позывной Торнадо, то Змеелов руководствовался исключительно практической задачей: отслужить год контракта и влиться в семью достойных мужчин, имеющих военный билет и военно-учётную специальность. Как-то он доверился повидавшему жизнь Чалому, что была ещё одна важная причина его добровольного похода в боевую армию.

С женой после свадьбы они прожили не более года, но лодка семейного благополучия успела дать течь в бурлящем океане неустроенности, начались ссоры с претензиями к мизерной зарплате младшего научного сотрудника НИИ. Разбираясь хорошо в гремучих змеях в природе, Валера оказался близоруким, когда выбрал подколодную ехидину на роль жены. В конце концов в приступе горячности юная супруга ужалила Валерку самым обидным оскорблением для мужика: «Ты баба, даже в армию не годен! Трус!».

Так они расстались. Она «переползла» в Россию, подальше от войны. Он отправился в военкомат в надежде оказаться поближе к мужскому боевому братству, где неожиданно пригодились его профессиональные и научные познания.

Однажды, когда недельные дожди сменились испепеляющей жарой, в прохладу землянок поползли представители семейства пресмыкающихся аспидов, любившие освежиться и поспать, свернувшись спиралью вокруг собственной головы. Наступить в темноте подземного жилища на свернувшийся калачиком живой «шланг» – удовольствие не для слабонервных. К тому же неизвестно, что там за гад под ногами шевелится: уж, полоз или степная гадюка? Успокоил всех Змеелов, прочитав на досуге обстоятельную лекцию не только про фауну, но и про флору, окружающей нас степи. Народ был успокоен, но под ноги смотреть не перестал. А вот деликатесов к столу прибавилось, как и разновидностей травяных отваров из сборов, которые приготавливал наш младший научный сотрудник, ведь в полезностях местных растений он разбирался не хуже, чем в змеях.

Кухня фронтовая

Какое главное правило службы в войсках? Подальше от начальства и поближе к кухне! Но и на кухне есть начальник. А в батарее Кота таковым был Ваня Рябой, прошедший творческий путь от студента кулинарного техникума до рабочего на раздаче в столовой при шахте и от официанта в малозарядном шинке до шеф-повара в суши-баре. Самые отменные блюда, которые можно было отнести к авторским произведениям Рябого, были: киевский борщ, тушёнка с овощами в рисовой каше (чем не «пьяные» суши?), жареная картошка на сале, которое выменивали у соседского фермера на остатки заплесневелого солдатского каравая. Тушёнка через неделю начала вставать поперёк горла практически каждому бойцу, включая командира, проживавшего вместе с бойцами на «передке». И вот тут начали появляться нестандартные деликатесы в виде зайцев, фазанов, сазанов, карасей из Кальмиуса и змеиного мяса, которое готовил Чалый, предварительно отрезав голову аспиду, сняв, как чулок, склизкую кожу и замочив нарезанные куски «змеенины» в уксусе, луке, соли и перце. Тушил он всю заготовку на углях. Деликатес беспредельный!

Поставка продуктов каждый день возлагалась на бойцов в дозоре. Автомат в руках, дозорная точка в подлеске, зайцев и фазанов много. Знай себе подстреливай потихонечку. Мясцо, конечно, жестковато, но уж точно не тушёнка.

Змей поедать сначала решались не все, но под стаканчик деликатес пошёл. Ведь что самое главное в русской водке? Вы думаете, градусы? Ан нет! Главное в этом царском напитке – закуска! Чем она разнообразнее, тем и водка вкуснее. Это я вам как опытный выпивоха сообщаю.

Боевая семейка

В целом хорошая собралась команда в батарее. Шесть расчётов как один. Три десятка бойцов, сжатые в мощный многопалый кулак. Стар и млад за одним столом, в одном строю, в одном блиндаже. Сумел Костя Котов сплотить коллектив, не оставив шансов для появления неформальных лидеров, только разлагающих боевое братство на ячейки и кружки «по интересам». Даже отрыв от коллектива после долгосрочной работы на огневой позиции, когда командир разрешал по маленькой под хороший стол, не допускался никому. Если воевать как один за всех, то и пить на равных.

Стукачей и «крыс» в этом мужском племени не было по определению. Тюремные понятия, как и фронтовые представления о чести, всегда создавали токсичные условия для существования подобных индивидов, грозившие серьёзными проблемами для их здоровья.

В последний бой

…Наш рассказ начинался с того, как дождливой ночью и в предрассветный час батарея Кости Котова в очередной раз (пятый или десятый) разворачивалась на огневой позиции на ближайшие три месяца боевого дежурства. Таких выходов у парней будет ещё много, и не только в дождливо-знойную пору лета, но и в мокрую малоснежную донбасскую зиму, которая больше похожа на затянувшийся ноябрь. Война после августа 2015 года больше была позиционной, где артиллеристы с обеих сторон играли в своеобразный пинг-понг и называли это артиллерийской дуэлью. Правда, погибшие и тяжёлые ранения портили статистику штабных писак, но от этого уйти было нельзя.

Жили-были так все восемь лет, пока не началась настоящая и очень жестокая война, которую почему-то назвали специальной военной операцией, где почти мирный полувоенный быт батареи сменился кардинально. И всё пришлось умножить на десять. И парней в десять раз больше стало в сырую земельку ложиться, и число вдов увеличилось, и костылей с протезами начали сверх мирного плана нарезать. А ещё выяснилось, что реально воевать научились именно такие пацаны, какие служили всё это время, с 2014-го по самый февраль 2022 года в Народной милиции ДНР и ЛИР, а проще – в ополчении.

Появились частные военные компании, состоящие из бывших бойцов, прошедших боевое ополчение Донбасса. Истории о подвигах «Вагнера» справедливо покрыли стыд поражений под Харьковом и Херсоном. Бездарные операции штабных генералов из Москвы жизнями тысяч русских солдат оплатили их мамы и жёны, а позор тупоголовых и кругловатых командиров весны двадцать второго Россия залила слезами непрерывных дождей бесснежной зимы двадцать третьего года, когда концу войны не было даже запаха.

Но батарея самоходных 122-миллиметровых артиллерийских орудий с ласковым названием «Гвоздика» под командованием уже капитана Котова Константина продолжала свою войну. Продолжали не только те, кто дожил до неё, но и те, кто погиб, приближая победный марш по поверженной фашистской Украине. В этот последний и решительный бой до сих пор идут все. Идёт в бой Коляныч, убитый шальным осколком летом 2017-го, продолжает давить на педали самоходки Артём, ушедший из жизни от разрыва сердца после непрерывного утомительного боя весной 2018-го, не останавливается заряжать Дёма, павший смертью храбрых незадолго до начала спецоперации. Продолжают свой ратный путь бывшие шахтёры, металлурги, учителя, строители, ставшие неожиданно для себя артиллеристами, танкистами, стрелками, разведчиками и сложившие головы с самой весны 2014-го до того долгожданного дня, когда наконец большая Россия, медленно расправляя отяжелевшие плечи и злобно хмуря тучные брови, соизволила прийти на помощь… Все эти люди из батареи Кости Котова, гаубичники капитана Лёхи Фирсова, бойцы «Спарты» и «Сомали», воины шахтёрской бригады «Кальмиус» и штурмовики Первой Славянской идут в бой с нами, в одном ряду, плечом к плечу, как Александр Захарченко, Арсен Павлов – Моторола, Миша Толстых-Гиви, Олег Мамиев-Мамай, Владимир Жога, Ольга Качура-Корса.

И это наш общий последний бой, в котором нет права остаться побеждённым ради самой главной справедливости, данной нам Богом, – ради жизни и продолжения её в наших детях и правнуках. Ради продолжения её в нашей стране с таким простым, но гордым именем – Россия.

Вот такая обыкновенная история одной батареи.

P. S. Летом 2022 года по всем каналам в России и в ДНР показали сюжет, как военнопленный, взятый в руинах «Азовстали», на камеру уверял, что он был чуть ли не главным поваром и тяжелее половника в руках ничего не держал. Потом в кабинет для допросов завели парня в гражданской одежде, при виде которого «повар» чуть не лишился чувств и, немного придя в себя, начал униженно плакать, умолять и совсем потерял человеческий облик. Упав на колени в припадке безудержного рыдания, покрываясь слюнями и глотая растекающиеся сопли, он неистово начал просить прощения у ног вошедшего. Перед этой мразью гордо и спокойно стоял наш Витя Грек, умудрившийся через семь лет снова угодить в плен к нацистам во время операции по освобождению Мариуполя – родного для Виктора города. Его напарника-разведчика, с которым он был схвачен, убили, а Виктору пробили голову молотком так, что мозги вылезли наружу. Так фашисты и посчитали Грека мёртвым… А он выжил и теперь пришёл получить по счетам.

Мы все так придём. Каждый спросит и за себя, и за того парня, который не дошёл. Мы дойдём и спросим.

Обязательно спросим.

Раскалённый август

(Повесть в девяти главах с прологом и эпилогом)

Пролог

Измытаривающий август две тысячи пятнадцатого запомнился палящим солнцем, превращавшим донецкую степь в раскалённый сотейник, высушивая до трещин грунтовые стены глубоких землянок. Лишь воды Кальмиуса спасали изнурённых бойцов, испытывающих на себе каждодневный рецидив недосыпа на протяжении последних двух месяцев.

Вода оставила часть некогда широкого русла реки, образовав на суше оазис, покрытый густым кустарником и богатыми зарослями ивы. Кальмиус же излучиной прижимался к высокому берегу, составленному из гранитных скал, помнящих ещё времена азовских болгар, скифов и сарматов.

Теперь в тени этих скал под навесом естественной маскировки из рубленых веток уже несколько недель стояла батарея 122-миллиметровых гаубиц.

Почти полтора года прошло с того дня, как началась и всё не могла закончиться война на Донбассе, выкашивая с каждым днём десятки, сотни солдат и мирных граждан с обеих сторон линии соприкосновения. Части украинской армии и добровольческие нацистские формирования как реванш за разгром под Дебальцево и позор многочисленных «котлов» ещё предпринимали неистово отчаянные, но мучительно бесплодные попытки прорывов и наступлений на всех участках фронта. Особенно активно в тот раскалённый август противник беспокоил южные и юго-западные направления обороны, надеясь отрезать республики Донбасса от Азовского моря и прилегающего участка границы с Россией.

Глава 1

Вырытые землянки в жару использовались лишь в качестве убежища и складирования боекомплекта. Водители «квартировали» в кузовах своих же «Уралов», чем были почти гарантировано обезопашены от незапланированных встреч с ползучими гадами, пресмыкающимися возле воды, и с опасной полёвкой, расплодившейся рядом с провиантом. Основной личный состав располагался в палатках, выставленных кругом под склонёнными почти до земли ветвями трёх древних ракит.

На обед снова привезли капустные щи, перловку с тушёнкой и какую-то коричневатую мутную сладкую жидкость, почему-то называемую чаем.

– Слышишь, Лёха, – постукивая алюминиевой ложкой о дно такой же миски, обратился к комбату наводчик Бурый, – если нам летом в жару обед холодным привозят, скажи, шо мы зимой хавать будем? Может, пока тут торчим, печку сварганим?

Лейтенант молча доедал кашу, и за него решил ответить Андрюха Тень – топогеодезист батареи:

– Ты, Бурый, не надейся, шо война так долго протянется. Слыхал про скорое большое перемирие? Глядь, по домам к зиме разойдёмся.

– Это ему покоя никак не даёт, шо в Донецке есть проспект генерала Гурова, а по имени Бурого нема даже захудалого переулочка или тупичка, – смеясь, вставил на южном русском суржике заряжающий четвёртого орудия Тоша.

Народ заголосил мужским дружным хохотом.

– Шутки шутками, – наконец в разговор вступил командир батареи, – не похоже, пацаны, что так скоро всё кончится, и думаю я, кабы и в самделе не начать нам подыскивать хоть в нашем посёлке какую-нибудь улочку без названия. Ну что, Бурый, сойдёт тупик в районном центре ради твоего героического позывного?

Мужики не унимались, продолжая подогревать разговор гоготом.

– Чего ржёте? Может, и мне звезду Героя дадут? – полушутя, с обиженным лицом ответил Бурый.

– Это ты в Широкино поезжай, – послышался голос из обедающих в тени, у самой речки, – его раз шесть туды-сюды за месяц брали, то наши, то «укропы». Там тебе будет или медаль на грудь, или клизма в задницу. Это как в бою увернёшься!

Снова раздался смех.

– Тут, Бурый, главное, незаметно к танку подползти, влезть на башню и по кумполу его, по кумполу! – не унимались шутники.

– А если башня открыта, то прямо туда гранатку. И переименуют Широкино в Бурыкино… Правда, на этот раз посмертно! Гы-гы-гы!

– Это же не самоходка. Танк в атаку с закрытым люком идёт, да и самоходчики его держат открытым, пока на месте стоят.

– Да-а! Самоходка-вещь! Сама снаряды свои возит, и расчёт с персональным транспортом. Заряжающий на автоматике снаряды подаёт. Не то что мы – без буксира, як без ног. Сами таскаем, с грунта заряжаем, – вдруг заговорил командир четвёртого расчёта Дима с позывным Бублик.

– Ага, – с сарказмом вставил Тоха, – автоматика только при заведённом движке будет работать, а солярки у них, говорят, чтобы доехать до огневой и обратно. Так что ручками, ручками. Да и заряжающий там один и на болванки, и на гильзы. Я уж лучше тут, на свежем воздухе, побегаю с напарником. Да и во время прилётов всему экипажу одна могила и одна хана. А тут хоть в укрытие можно спрыгнуть. Скажи, Лёха? Правда же?

– Правда, Тоха, только на войне выживает не тот, кто смелее, шустрее, сильнее, а тот, кому карта ляжет козырная. Повезёт – выживешь, нет – тут уж некого винить, такова судьба. Если уж смерть уготована, то она тебя везде найдёт. Хоть в окопе, хоть в танке, хоть в блиндаже, хоть на бабе. Да хоть на горшке с выпученными глазами! – под новый приступ всеобщего весёлого шума шутливо вскричал на последних словах комбат.

Кто-то затянул незамысловатую частушку:

Самоходку танк любил,

В лес гулять её водил.

Да от такого романа

Вся рожа переломана…

Кухня уехала. Закурили. Кто-то разложил нарды. Кому-то приспичило стирку затеять-благо стоит жара и форма сохнет моментально. Большинство отправилось искать поудобнее и потенистее место, чтобы позволить организму добрать недостающие часы потерянного ночью сна.

* * *

Не тратил время зря только Миша Браконьер – механик-водитель «мотолыги» (многоцелевого тягача лёгкого бронирования). Прихватив вещевой мешок со снастями, ведро и широченную сеть, он отправился на пару с новеньким батарейцем Лёней Студентом на рыбалку. Надо сказать, что снастей особенно и не было, если не считать двухсотграммовую тротиловую шашку и моток огнепроводного шнура.

Проходя мимо дремавших в тени ракит сослуживцев, Миша многообещающе бросил:

– Братва, сегодня на ужин уха. Готовьте казанок с водой. Гы-гы-гы…

Браконьер разговаривал заметно картавя и произнося что-то слитное между смягчённой буквой «р» и «л». Ещё он любил похвастаться будущими успехами и уверял всех, что скоро станет командиром первого орудия, потом выучится в офицеры и его назначат комбатом. Вот уж он наведёт порядок в артиллерии, и спуска не будет никому. Всё это вызывало сарказм в рядах боевых товарищей, но поводом витать Мише в таких эмпиреях и грезить бредовыми фантазиями служил тот факт, что два родных старших брата уже были боевыми офицерами в дивизионе. Правда, сами родственники тоже не питали особых иллюзий относительно «думственных способностей» самого младшего брата, окончившего всего девять классов и справедливо занимавшего в семье третье место согласно табели о рангах в русских народных сказках. Однако парень неплохо ладил с техникой, и данное обстоятельство решило дело в пользу Миши, когда он напросился в армию. Дали ему «мотолыгу» без хода, и за пару месяцев машина была поставлена в строй вместе с механиком.

– Браконьер, а ты место хорошо знаешь? Рыба будет? – беспокоился Лёня Студент, сомневавшийся, что рыбалка в жаркий полдень – уместная замена послеобеденному сну в тени.

– Нема проблем, Студент. И рыба, и раки будут, – уверенно прокартавил Браконьер. – Мы только подальше вниз по течению спустимся, там на самом изгибе течение тормозится и вода собирается. Где вода, там и рыба. Понял? Говорю тебе, шо нема проблем…

Отошли от позиции на километр, и Миша подготовил взрывчатку, обмотав тротиловую шашку двумя витками огневого шнура и введя концевик в запальное гнездо. Обвязал конструкцию толстым шнуром и спустился в реку, чтобы помочь напарнику растянуть сеть поперёк реки, от берега до берега. Когда закрепили концы невода, Студент поспешил выйти из воды и предусмотрительно отлёг подальше от реки, в прибрежных кустах.

– Миша, а шнур у тебя не коротко получился? Успеешь смыться? Витков не маловато сделал? Шо-то и конец совсем рядышком, – беспокойно спросил он Браконьера.

– Ты не ссы, мы же её в воду бросим. Там шнур дольше горит… Успею! – уверенно улыбаясь, бросил через плечо Миша и вошёл по пояс в воду с взрывчаткой в одной руке и зажигалкой в другой.

– Да кинь ты её с берега, – ещё больше заволновался Лёня, вдруг вспомнив что-то про особенности горения огнепроводного шнура в разных средах, о которых им рассказывали ещё в мотострелковом батальоне, когда он воевал под Новоазовском.

– Не, не доброшу я. Да у меня тут целых сантиметров десять торчит. Успею! – уверенно крикнул Браконьер и поднёс пламя к концу шнура.

Студент, пряча голову под бушлат, вдруг отчётливо вспомнил занятия по сапёрному делу в прежней части, где суровый усатый беспалый прапорщик-сапёр тоном дотошного наставника, не терпящим возражений, чётко докладывал: «Огнепроводным шнуром тротиловую шашку обязательно надо обмотать не менее четырёх (!) раз, оставив конец для поджога не короче (!) тридцати сантиметров, так как скорость горения шнура на воздухе один сантиметр в секунду и боец должен успеть добежать до укрытия… Надо помнить, что под водой шнур горит гораздо быстрее, чем на воздухе, и чем глубже он находится, тем выше эта скорость из-за увеличения давления на глубине…»

Уже услышав гулкий звук взрыва и ощутив над головой лёгкий порыв горячего ветерка, Лёня, осеняя себя крестом, подумал: «Капец Мише! Привет родителям! Аминь и царствие небесное!..»

…Сквозь рассеивающийся вдоль течения дым постепенно вырисовывался отчётливый силуэт ссутулившегося человека, сжимающего голову обеими руками и пытающегося выйти на берег, сильно мотаясь из стороны в сторону. Он буквально полностью был покрыт всем осадочным шламом и прочей склизкой вонючей мулякой, которые были подняты с того места реки, куда Браконьер так «профессионально» забросил взрывчатку в надежде на богатый улов. Когда Студент, «уронив челюсть», увидел охреневшие глаза впавшего в когнитивный диссонанс человека в «парике» из ниспадающих водорослей, то упал на колени и, ухватившись за живот, принялся в истерике и приступе гомерического ржания кататься по траве.

Миша наконец-то выбрался из воды и, усевшись на прибрежный валун, начал постепенно снимать с себя «парик» и прочие «гостинцы» со дна Кальмиуса. Дым окончательно рассеялся. На поверхности излучины реки на боку лежала пара крохотных пескарей, а к ногам Браконьера, с тупой рассеянностью глядящего на воду, речная волна подталкивала небольшую окочурившуюся лягушку кверху белым пузом.

Когда они вернулись на позицию, то с удивлением обнаружили, что в казане варилась уха, а у воды несколько ребят очищали от остальной добычи двадцатиметровую сеть, которую натянули поперёк реки ещё в три часа ночи, сразу после боя, да только выше по течению…

– Да-а, Миша, – грустно сказал Студент, почёсывая затылок, – ни взрывчатки, ни рыбы. Лучше бы я спать остался, чем с тобой воду мутить ходил…

За ужином вся батарея хохотала и просила ещё и ещё раз рассказать Лёню, как Миша шашку бросал и как весь в дерьме из воды вылезал. Одно слово-Браконьер!

Глава 2

В сумерках укладывались, не снимая обуви. Знали, что спать не придётся, но всё же умудрялись успеть увидеть сны, в которых под храп некоторых товарищей приходили мамы, дети с жёнами, а также живые картинки из когда-то мирной жизни. Вот снится, допустим, женщина, вся нагая, с такой пышной копной рыжих волос и шикарной белой грудью, целует в губы и с пылкой нежностью шепчет тебе на ушко: «Любимый… Возьми меня, дорогой… Возьми меня всю… Возьми меня с собой в разведку… Я тебе детишек нарожаю целую батарею, и будем мы тебе снаряды да патроны подносить». А потом вдруг как заорёт истошно и надрывисто голосом комбата: «Батарея! К бою!»

В дым рассеивается морфическая иллюзия сладкого видения, и пошли ребятки к орудиям, накрытым пересохшими ветвями, вылезая из палаток и землянок, на ходу прикуривая цигарки и подсвечивая под ногами тонкими лучиками фонариков. Раскидав маскировку, заряжающие принимаются разбирать содержимое ящиков, выбирая гильзы и пульки, выкладывая их в два рядка в стороне от пушки, «пятками» к ней. В ночной тишине слышны лишь вполголоса произносимые команды: «Расчёты к орудиям…», «Заряжать полными…», «Ориентир на буссоль…», «Заряд осколочно-фугасный…», «Заряжающим колпачки снять…», «Прицел…», «Уровень больше (меньше)..», «Левее (правее)…», «Высота…», «Дальность…»

В ответ слышны повторы вводных параметров и тут же короткие доклады командиров орудий: «Первое орудие готово…», «Второе готово…», «Третье готово…», «Шестое готово…»

Вот он – момент истины. И каждый понимает, что через несколько мгновений со скоростью почти семьсот метров в секунду шесть снарядов, выпущенных из всех стволов батареи, как кара небесная, разрушат чью-то оборону, уничтожат вражескую технику, прервут чью-то жизнь, и самое страшное, что не одну…

– Передаём произведения классической музыки для тех, кто не спит! – торжественно и с пафосом проговорил Бурый, пародируя диктора Кириллова, и, завершив наводку, добавил: – Серафим Туликов, песня «О Родине», мать вашу!

Чёткая и вполне ясная, как приговор трибунала, раздаётся команда:

– Триста тридцать три!

Теперь уже ничего не изменить. Полетели ангелы кары небесной, сокрушая воздух пламенем и гулом, соизмеримыми с тысячью громов и молний, освежающих майские вечера в весенних парках и дворах. Но тогда был август две тысячи пятнадцатого, раскалённый жарким солнцем последний месяц лета.

А на расстоянии в десять тысяч метров от батареи в сторону Донецка двигалась колонна противника из шести реактивных систем залпового огня и двух грузовиков с боезапасом. Двигалась, чтобы удобно расположиться за терриконами и прицельно-методично начать убивать спящее население города-миллионника, в котором, помимо дислоцирующихся на окраинах воинских частей и блокпостов, жили простые мирные люди: старики, женщины, дети.

Там в этот час мирно спали семьи многих, кто в данную минуту подавал снаряды, заряжал и наводил орудия, корректировал огонь и отдавал команды. За их спинами не было Москвы, но отступать ни одному из них уже было некуда.

– Расчётам! Десять беглым по мере заряжания! Огонь! Огонь, пацаны! – надрывным криком отдавал приказы комбат Лёха.

И пошла канитель, отражаясь эхом от гранитных скал по ушам батарейцев, оглушённых напрочь работой собственных орудий. Заряжающие, заливаясь потом и подгоняемые командирами расчётов, спотыкаясь о стреляные гильзы, то и дело ослепляемые яркими огненными вспышками из стволов, спешно подносили снаряды и гильзы к казённикам, через мгновение вновь и вновь возвращаясь с очередной порцией смерти. Через минуту-другую в резко наступившей тишине послышался уже спокойный голос комбата:

– Отбой орудиям! В укрытие, братва!

И снова Бурый по пути к яме успел пошутить:

– Будем слушать «Спокойной ночи, малыши» в исполнении украинской арт-филармонии.

Бойцы, не особенно поспешая, побрели к буссоли, рядом с которой была вырыта неглубокая землянка, покрытая двумя слоями толстых брёвен. У входа в укрытие сидел Лёха, разговаривая по рации с «глазами» – корректировщиками огня на передовой.

– Вот, парни, – закуривая папиросу и уже поудобнее располагаясь среди бойцов в землянке, весело начал Лёха, – батарею БМ-21 мы сейчас накрыли. Там огня столько, хоть за сто метров прикуривай. Амиго с Батей говорят, что процентов на девяносто накрыли бандерлогов поганых.

Народ, затягиваясь куревом, одобрительно загудел басами, одновременно с тревогой прислушиваясь к отдалённым взрывам ответной работы украинской артиллерии.

* * *

Корректировщики, неделю пронаблюдав за передвижениями техники противника, передав точные координаты и убедившись в хороших результатах работы батареи, прибыли на огневую. Утомлённый взгляд над впалыми щеками на пропитанных пылью и до черноты загоревших лицах, изнурённых длительной и рискованной боевой работой под палящим солнцем, говорил об огромном желании мужчин просто упасть в тени и отрешиться от суеты окружающего бытия глубочайшим сном. В широких маскировочных комбинезонах со свалявшейся бахромой они напоминали трёх леших из сказочного леса, пугая двух непрестанно крестившихся и причитающих бабулек, стоявших за плетнём небольшого хуторка вдоль просёлочной дорожки.

– Ну и что мы там намолотили за неделю, пацаны? Интересно хоть разок посмотреть, как ложатся наши фугасы, – нетерпеливым тоном спросил комбат Лёха, сидя с голым торсом на пустом ящике из-под снарядов и подшивая свежий подворотничок.

– Это поначалу весело, – выбросив окурок, ответил всегда неторопливый Формил и, открыв журнал наблюдений, продолжил: – А когда полежишь в горизонтальном положении три-четыре дня, то всё проклянёшь.

– Ага. Летом ещё куда ни шло, если дождя нет. В снегу совсем мало радостного, – включился в разговор Саня, которого вся батарея с самого начала формирования части вполне заслуженно именовала Батей. – Помню, как в первый раз меня Амиго зимой оставил в наблюдении на ночь. Так к утру метра полтора навалило, что откапывать пришлось.

– Да ладно вам, братва, на боекомплект не ездим, в наряды ходим меньше всех. Ну, бывает, что и под дождичком лежим, и в снегу в памперсах. Но вы слышали, чтобы из разведки хоть кто-то добровольно уходил? – высказался наконец Амиго, уже более года воевавший на Донбассе, приехав добровольцем из Рязани.

– И то верно, – за всех согласился Батя.

– Намолотили, комбат, мы хорошо. В штаб дивизиона отчёты каждый день отправляли, – листая страницы журнала боевых действий, начал отвечать старший группы Формил. – Попадания почти каждый день больше семидесяти процентов, а ту колонну «Градов» под Гранитным в пух и прах с первого залпа расколошматили. Беглым огнём вы уже просто рвали недобитый хлам. Беготни не видно было. Наверное, в живых не осталось никого.

– Это здорово! – удовлетворённо проговорил лейтенант, зубами отгрызая нитку от подшитого подворотничка на застиранном, выцветшем кителе и любуясь проделанной работой. – Это очень хорошо. Значит, не зря мы тут загораем. Хорошая стрельба при удачной корректировке огня всегда неплохой результат приносит. Одно без другого не может работать. Швейная иголка без нитки не пришьёт пуговицу, как и нитка без иглы бесполезная в этом деле ерунда получается.

Алексей был связан с вооружёнными силами не более, чем многие парни, встретившие призывной возраст ещё в Советском Союзе, где было недостойным не служить. Как и большинство добровольцев, создавших костяк ополчения Новороссии, он работал в мирной стране на шахте, растил сына и строил планы на будущее. Война изменила привычный образ жизни и прописанный сценарий семейного счастья, как и судьбы сотен тысяч жителей Донецка, Макеевки, Горловки, Енакиево, других городов и сёл Донбасса. Войну он начинал с обычного заряжающего, как и большинство артиллеристов, однако уже через полгода боевых действий взял под командование батарею гаубиц Д-ЗО, чему был не просто рад, но и всемерно старался соответствовать высокому званию офицера. И это у него получалось безупречно. Солдаты заслуженно уважали лейтенанта Алексея Фурсова.

У Сани Бати всё оказалось намного трагичнее. Война вынудила его добровольно оставить врагу дом, хозяйство и всё нажитое и просто бежать на территорию Донецкой Народной Республики, буквально за считаные минуты до ареста уйдя из-под носа офицеров контрразведки Украины. Уже несколько месяцев спустя вся семья воссоединилась в районном посёлке, где дислоцировался гаубичный артдивизион мотострелковой бригады армии ДНР. А там и муж единственной дочери также пошёл служить с тестем в одну батарею. Пришлось снова влезать в солдатскую гимнастёрку спустя почти тридцать лет после службы на Байкало-Амурской магистрали. Главное – надо было многому учиться заново. Особенно учиться воевать, чему способствовала жёсткая самодисциплина Александра, воспитанная нелёгкой жизнью человека, оставшегося рано без отца и взвалившего на свои плечи воспитание младших сестёр. Любое дело, за которое брался Батя, буквально горело в его руках, он показывал мастерство в любой сфере – от иголки с ниткой до восстановления разной бытовой техники и машин с двигателем внутреннего сгорания. Его самодельный вещевой мешок, с которым он отправлялся в разведку, способен был вмещать в себя определённо всё, что могло пригодиться на задании, без увеличения в объёме самой торбы. Множество потаённых кармашков, вшитых мешочков, пистончиков и подкарманников, придуманных Александром, были так умно и равномерно размещены, что даже полное их наполнение патронами, гранатами, батарейками для рации, фонариками, спиртовыми таблетками, охотничьими спичками, разнокалиберными ножиками, консервами и фляжками с водой, а также памперсами и туалетной бумагой в целом не создавало особой тяжести. В общем, поучиться молодым разведчикам у Бати было чему.

Николай из Рязани с дружеским позывным Амиго был парнем со своими секретами под кепкой, держался достаточно независимо в коллективе, даже в отношениях с офицерами дивизиона позволяя иногда чрезмерную фривольность. На погонах тремя зелёными полосками было отмечено сержантское звание, но выправка, внутренний стержень самодисциплины, прекрасные данные спортивного гимнаста, превосходное умение работы с картами и знание разведывательного дела в прифронтовой зоне вызывали к этому почти тридцатилетнему парню гамму вопросов, которые он, хитровато улыбаясь, оставлял всегда без ответа. Жил он, в отличие от всех, не в церкви, любезно оставленной ополчению свидетелями Иеговы в качестве казармы, а в частном доме, где его всегда ждали и домашний ужин, и чистая постель на мягкой кровати, и некая одинокая молодуха. Всё это только добавляло загадочности Амиго, хотя, как некоторым казалось, ему нравилось представлять себя неким ребусом, сложной шарадой в коллективе простых и открытых парней, постоянно вызывая интерес к своей персоне дурными привычками хорошего тона, выражавшимися в вежливой дерзости и самодовольстве. В коллективе его любили, но настоящей дружбы он сам ни с кем не водил и не искал. Да и была в его характере некая сжатая пружинка, которую лучше было вообще зря не трогать…

Серёга Формил – лейтенант из местных добровольцев и офицером стал лишь на войне, куда приехал как в длительную и дальнюю экспедицию, загруженный туристической палаткой, спальным мешком, несколькими комплектами камуфлированной формы, зимними и летними берцами, брезентовой плащ-накидкой, не одним комплектом белья и несколькими автомобильными аптечками, тактическими перчатками, ремнями и сумками, натовской фляжкой, фонариками, разнокалиберными ножами и ещё много чем, чего в начале войны в ополченческих формированиях не было по определению, но без чего нельзя было обойтись в боевых полевых условиях. В общем, сразу видно – бывший снабженец с огромным опытом экспедиторских командировок. В дивизионе Формил считался лучшим разведчиком-корректировщиком и часто проводил подготовку новичков из других батарей. Держался он чаще особнячком, иногда вежливо подчёркивая своё офицерство среди личного состава. Обиды или неприязни это не вызывало, тем более что не на широкую Масленицу все приехали, да и за уши никто никого на войну не тянул.

– Когда в следующий раз пойдёте? – надевая подшитый кителёк, спросил Лёха.

– Возможно, что уже через пару деньков, – ответил старший группы и добавил: – Но пойдут Амиго и новенький.

Алексей поднял на Формила удивлённый взгляд.

– Тут Студент давно к нам просится. Говорит, что под Новоазовском в разведку ходил. Опыт, мол, имеет, – высказался Амиго.

– А что это он ко мне сам не подошёл? Я уж вижу, как он загибается на заряжании, да и на погрузке боекомплекта частенько «грибы пинает». Позовите-ка этого сморчка сюда.

Лёня был неподалёку, ожидая заранее вызова.

– Товарищ лейтенант!.. – начал было солдат с явным волнением в голосе.

– Вольно. Садись. Слушай, – успокоил комбат и продолжил: – Вижу, как не нравится тебе ящики перегружать да снаряды к казённику подтаскивать. Можешь даже не рассказывать про «всю жизнь мечтал стать разведчиком». Знаю. Вижу. Но скажу тебе вот что, – Лёха встал, размял отёкшие от долгого сидения ноги, застегнул портупею, поправил кобуру и, набычив брови, выдал разом и сурово: – Ежели там не понравится, взад не возьму. Мне у каждой гаубицы слаженная команда нужна, а не эстафета туда-сюда. Вон в дивизионной столовой третья батарея два месяца в наряде и давно уж просит к ним на помощь подмену прислать. Если и здесь начнёшь перебирать, то до отпуска на кухне посудомойкой будешь ордена зарабатывать, пока мы тут в войнушку играем. Понял ход моих мыслей?

– Так точно! – радостным фальцетом вскрикнул Студент, обратив на себя внимание находившихся рядом бойцов.

* * *

Лёня успел в самом начале войны окончить техникум в Енакиево и сразу побежал записываться в ополчение, как и многие вчерашние мальчишки вслед за отцами и старшими братьями, оставившими угольные забои и взявшими в руки оружие. Никто особенно не интересовался историей его службы в пехоте под Новоазовском, довольствуясь фактом пулевого ранения ноги и малозаметными последствиями средней контузии. Дома осталась моложавая ещё мамаша, с которой Студент общался реже, чем с многочисленными «зайками» и «котиками», постоянно названивавшими на его мобильный телефончик. Излишняя бравада и частые рассказы о его «боевом пути» в четырнадцатом постепенно стали вызывать некую подозрительность и слабое недоверие среди братвы, которая или научилась пропускать мимо ушей новую «героическую историю», или просто переключала разговор на другую тему. Лёня замолкал, но не обижался, ожидая следующей возможности порисоваться, выставляя напоказ сомнительные козыри. Конечно же, завирался, путал места и даты, свидетелей и сами «подвиги», чем только больше забавлял батарейцев.

После двух дней отдыха, сразу после ужина, снарядив корректировщиков-разведчиков всем необходимым, проверив оружие и проведя краткий инструктаж, Формил отправил Николая Амиго и Лёню Студента на боевое задание. Вернуться они должны были через двое-трое суток. Уже в полночь от них пришёл первый сигнал на управление огнём бригады, а через три минуты Лёха-комбат пронзил тишину ночи звонким командным голосом:

– Батарея! К бою!

Пока расчёты поспешали к орудиям, разбирали шуршащие ветки маскировки, вскрывали ящики и раскладывали снаряды, комбат подозвал командиров отделений и каждому раздал по шесть упакованных в маленькие конвертики лезвий для безопасной бритвы. Никаких вопросов никто не задавал, и, разойдясь по расчётам, они просто передали их заряжающим, которые немедленно начали отворачивать боевые головки и, вложив в образовавшуюся щель, зажимали лезвия, плотно закручивая головки на место. Отдельных приказов на снятие ударных колпачков никто не ждал, потому что каждый знал, как близко к земле разлетаются осколки, если снаряд достигает плоскости без них, оставляя самые минимальные шансы на выживание в радиусе двух сотен метров от эпицентра взрыва.

– Нам тут пленные не нужны! Возись с ними потом, охраняй, корми… Нам самим жрать нечего! – рассуждали батарейцы, представляя визуально, как молниеносно разлетаются рваные осколки, срезая ряды вражеской пехоты, словно кукурузные стебли, скошенные в пылу уборочной страды.

Пошли привычные команды, повторяя тот же сценарий из ночи в ночь. Наполненность зарядов, уточнение координат, многократное повторение наводчиками и командирами расчётов цифр по игреку и по иксу, параметров дальности и цели. Наконец шесть докладов в порядке возрастания: «Первое орудие готово!», «Второе орудие к стрельбе готово!», «Третье готово…», «Четвёртое…», «Пятое…», «Шестое орудие к стрельбе готово!»

– Господа! По многочисленным просьбам радиослушателей из нэзалэжной Украины передаём «Танец с саблями» композитора Хачатуряна! – снова взбодрил всех Бурый голосом того же Игоря Кириллова.

Командный пункт молчит. Возникла тревожная пауза. Что-то не так? Отбой? Может, решили отложить? Но орудия уже заряжены, и снарядам только одна дорога – из ствола. Что там шебуршит в рации?

– Командирам орудий! Внимание! Ждём начала движения целей, – послышался чуть взволнованный голос комбата.

Минута, две, пять… Сколько можно ждать? Спокойно, Ипполит. Спокойно… Прямо как на охоте. Вот он-зверь. Притаился за уступом скалы или деревом, осторожничает, не спешит. То одной лапой потрогает тропу, то другой. Принюхивается, гад. Бережётся. Медлит. А ты не спеши, не шелохнись, глаз от прицела не опускай, пальчик держи на курке, дыши ровно и неслышно. Что это за звук странный? Саранча стрекочет в ночи или цикада, а может, просто кузнечик? Да нет же! Это зашумели отложенные наушники рации. Лёша быстро поднёс их к правому уху и тут же, разрывая горло, зарычал:

– Триста тридцать три!

Ночной небосвод на мгновение осветился ярчайшим пламенем шести стволов, а тишину чёрной мглы, как и несколько ночей подряд, разорвала мощная канонада, сопровождаемая на этот раз режущим слух, страшным, визжащим свистом-скрежетом стремительно улетающей смерти. Вибрация лезвий на бешеной скорости, как всегда, нагнала панической, кошмарной жути.

Снова тишина и ожидание… Вновь нервно застрекотал кузнечик в наушниках…

– Внимание расчётам! Пять беглым! Осколочно-фугасным! Заряд полный! Огонь по готовности! Поехали, пацаны!

Вновь свистящий скрежет средь общего беспорядочного гвалта орудийных выстрелов, яркие вспышки, крик командиров… И через минуту опять тишина.

Отошли к укрытию. Перекурили какое-то время. Начали травить анекдоты. Кто-то успел даже вздремнуть. Рация заработала. Побежали, спотыкаясь об ящики, разбросанные гильзы и раздвинутые станины гаубиц… Стреляли уже без лезвий в снарядах, что поубавило веселья в работе, хотя никак не сказалось на результатах. После четвёртого подхода стало понятно, что боекомплекты в расчётах полностью опустошены.

– Всё, мужчины, – устало, но с подколкой заговорил комбат, – кончились боги войны. Начинаем упражнения по переноске тяжестей и замене пустых ящиков на полные. Чем раньше закончим, тем ближе отбой и сладкий сон. Похоже, больше работы на сегодня не предвидится.

Пока пополняли боекомплекты, поняли, что резервов в остатке всего на одну ночь и ждёт нас завтра «веселье» с бодрящей и краткой аббревиатурой – БК, что в солдатском просторечии означает погрузочно-разгрузочные работы с боекомплектом на огневой и на отдалённом складе. А чтобы огневая позиция не была оголена, то в порядке установленной очерёдности из шести расчётов уезжали два, и команда в количестве восьми бойцов за световой день должна была загрузить и отправить не менее шести машин с шестью десятками семидесятикилограммовых ящиков в каждом кузове. По приезде уже в кромешной темноте августовского южного лета времени на отдых не оставалось, потому что снова начиналась маленькая война под скромным названием «позиционные бои местного значения».

Однажды после такой сумасшедшей, на износ, бешеной, напряжённой разгрузки-погрузки, совмещённой с ночными боями, когда братва свалилась под тремя ракитами, не влезая в палатки, а ранние тонкие лучики рассвета уже пробивались сквозь густую, мощную гриву старых деревьев, совершенно неожиданно для всех усталым хрипловатым голосом Бурый прочитал несколько строк:

…И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

– Ну ты, Бурый, прямо поэт! Сам сочинил? – не поднимая головы, спросил Дима Бублик.

– Да какой он «сам»? Похоже на Пушкина или на Лермонтова, – вставил кто-то.

– А ты разве, кроме этих двоих, вообще знаешь кого-нибудь ещё? – уже ухмыляясь, поддел того Бублик.

– Да нет же, пацаны! Я это в кино каком-то уже слышал. Вот убей, не помню, – авторитетно заключил Тоха.

– Эх вы! Пушкин! Лермонтов! В кино он слышал! Никакой культуры нет во вверенном вам, товарищ лейтенант, подразделении! – глубокомысленно подвёл итог гаданиям Бурый.

Лёха-комбат шёл со стороны речки, охолонувшись после длинной ночи, и, растирая торс полотенцем, заметил:

– Принимаю ваше замечание, товарищ сержант, и назначаю вас старшим по батарейной библиотеке и культур-мультурному досугу.

– Во попал Бурый! – явно прогнав сон, зашумели батарейцы.

Бурый, продолжая лежать на спине, надвинув козырёк кепки на глаза, спокойно ответил:

– Есть, товарищ командир! Прошу выделить из кассы денег на домино чи нарды с картами и полное собрание сочинений классиков русской литературы. Заведём избу-читальню и курсы учпедгиза, а также кружок художнеі самодіяльністі имени монаха Бертольда Шварца, как в «Двенадцати стульях».

– Зачем нам ещё педгиза? Не нужна нам никакая педгиза! – в шутку возмущаясь, заметил Бублик.

– Учебно-педагогического издания! Вот бестолковщина неотёсанная. Товарищ солдафон, в вашем обществе совершенно невозможно интеллектуальные беседы беседовать, – наигранно, с издёвкой ответил Бурый и снова обратился к комбату: – Ну шо, товарищ комбат, будем нарды с картами покупать?

– Нарды разрешаю, книжки организуем бесплатно, а карты в армии можно только тактические. Поэтому отставить карты! Но лично для тебя купим контурные. Будешь Украину в цвета нашего флага раскрашивать и по почте в Киев отправлять. У тебя там есть знакомые?

– Ага, Порошенко Петро Олексеевич! – ухмыляясь, ответил Бурый.

– Да-а, Бурый, не надо было умничать! Теперь держись! Взвалил общественный хомут! – снова подтрунил чей-то голос со стороны постепенно засыпающих солдат.

И только Седой, который расположился ближе всех к Бурому, продолжая удивляться неожиданно открывшемуся таланту сослуживца, дослышал из его уст последний куплет стихотворения Александра Блока «На поле Куликовом»:

…Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжёл, как перед боем.

Теперь твой час настал. – Молись!

«Точно. Попал ты, Бурый», – подумал Седой и ушёл в глубокий безмятежный сон.

* * *

Безмятежным сном заснули и Бурый, Дима Бублик и Тоха, Игорёк Шурави и Миша Браконьер, Андрюха Тень и Коля Крылатый, Антон Шон(енко) и Саня Шахтёр, и братья Базь. Под тенью густых ракит спала батарея выгоревших под донбасским солнцем и опалённых войной, пропахших порохом, дымом и крепким табаком, давно не бритых разновозрастных мужчин. Только и остаётся гадать, что могло привидеться каждому из них в персональных снах в то редкое время суток, когда каждый оставался наконец один на один с собой. Только зная довоенную жизнь некоторых, можно было, пусть весьма приблизительно, предположить некоторые содержания…

Бурый был человеком незаурядным, много читающим, помнящим массу стихотворений наизусть, чем пользовался перед неискушённым слушателем, выдавая некоторые четверостишья за плоды собственного поэтического вдохновения. Украинский язык, в отличие от многих земляков-харьковчан, знал поверхностно, хотя любил вставить иногда некоторые слова из мовы, скорее для красочности, чем для полноты выражения мысли. Звали его Валерой, но привычка жить по кличке, начиная с малолетней зоны, не оставила ему выбора в жизни новой, когда Бурый стало не просто позывным, а именем собственным в полном понимании этого слова. Мама и братья остались в Харькове, когда с первыми ополченцами батальона «Оплот» Валера уехал на оборону Славянска и Русского мира под знамёна легендарного Игоря Стрелкова. Собственной семьи у него не было, и на вопрос «почему?» Валера отвечал с юморком:

– В неволе не могу размножаться, а из тридцати пяти годков пятнадцать за решёткой вырезал картины на разных досках.

Кстати, художник он был от Бога, чему доказательством были нарды, которые он буквально создал на глазах батарейцев, разукрасив их стодолларовым «орнаментом».

Что мог видеть во сне Димка Бублик, проработавший десять лет из своих двадцати восьми горнорабочим очистного забоя на шахте в Енакиево, куда спустился вслед за прадедом, дедом, отцом и старшим братом? Традиционная, более чем столетняя, семейная династия на Донбассе, не прерывавшаяся ни в годы двух мировых войн, ни в лихолетье гражданского кровопролития в двадцатых годах двадцатого века, ни в эпоху разброда и шатания после распада великой страны под названием Советский Союз. Семья у Димы была – вторая жена и мать. Две дочки от первого брака к началу войны уже жили на «материковой» Украине и давно звали папой чужого дядю. Проживали они с женой и его матерью втроём. Если Дима вырывался в двухсуточный отпуск, то умудрялся не только довезти до домочадцев накопленную за пару месяцев зарплату, но и обязательно надраться водки уже на обратном пути до расположения батареи, хотя дорога занимала не более четырёх часов… А много ли надо, умеючи-то?

Несмотря на слабость к алкоголю («А кто не пьёт? Ты мне скажи!»), это был безобидный, скромный и очень исполнительный командир орудия, готовый прийти на помощь всегда и любому. А то, что Бурый был наводчиком именно его орудия, Бублика радовало особенно. И не только по причине профессионализма, но и потому, что Димка Бублик, будучи ленивым до чтения, тем не менее умел быть самым благодарным слушателем устных пересказов различных романов, которые часто декламировал Бурый. Временами Бублик засыпал под воздействием мерного потока иногда непонятных (для его уровня начитанности) слов. Когда в его орудийном расчёте появился российский доброволец с позывным Седой и за первый час знакомства рассказал пять дюжин анекдотов и краткую историю Приазовской Болгарии, Димка откровенно не скрывал радости. И снова не потому, что в его распоряжении оказался шустрый и крепкий заряжающий, а скорее всего по причине расширения репертуара «литературных вечеров», так обожаемых Бубликом. Складывалось впечатление, что, словно крот, пробыв треть жизни в подземелье, он вдруг увидел солнечный свет, чистую красоту природы, свежую голубизну неба и узнал, что «наверху» совсем другое, более богатое и насыщенное многими событиями и знаниями бытие, которое прошло до обидного мимо его ещё молодой биографии. И вот благодаря войне, именно благодаря этой страшной и грязной войне, потомственный шахтёр вышел из забоя и встал в строй, где рядом, плечом к плечу стояли тысячи таких же шахтёров, металлургов, водителей, сельчан, продавцов, бухгалтеров, артистов, бывших заключённых и милиционеров. Это были люди с разным достатком и уровнем образования, интеллектом и мотивацией. Но среди них было очень много людей, которые знали гораздо больше Димки Бублика и, по сути, для него становились некими ходячими и говорящими библиотеками-энциклопедиями в самых широких человеческих познаниях. Оставалось только вытянуть из этих людей по максимуму их знания, чем Димка и пользовался при любой возможности. Война для него стала университетом…

Первым заряжающим в расчёте Бублика был Тоха по имени Антон, который только и успел в жизни, что окончить бурсу, как началась война. Задорность, часто переходившая в бесшабашность, изумительным образом сочеталась с высокой выдержанностью и спокойствием в боевых условиях. Никто и никогда не мог упрекнуть его в нечестности, в желании увильнуть от работы или дополнительных нагрузок. Он первым и без уговоров ловко забирался на кузов грузовика во время разгрузки-погрузки снарядов, без предупреждения и заранее подготавливал боекомплект и рабочее место перед боем, всегда был среди добровольцев, когда была нужда в таковых для исполнения сложных боевых задач. Тоха был дружен со всеми, однако в душу к себе никого и никогда не подпускал даже в минуты общих застолий после огневых позиций. Когда подвыпившие одно-батарейцы начинали изливать ноющую боль в жилетку друг другу или спьяну делились радостными планами на жизнь, то Антон оставался и здесь всего лишь сочувствующей жилеткой и не более.

Когда Андрюха Тень появился в батарее, всем захотелось его назвать Шуриком. Шустрая ходьба при невысоком росте, несколько отрывистая, но грамотная речь, традиционная широкая белозубая улыбка в приветствии и привычка поправлять роговые очки на переносице во время разговора всем без исключения напоминали в Андрюхе Шурика из «Кавказской пленницы». Но он назвался Тенью, и на этом вопрос был снят, хотя бывало часто, если кто-нибудь из бригады, не зная этого позывного, разыскивал батарейного то-погеодезиста, то чётко называл его приметы следующим образом: «Ну этот, как его? На Шурика похож! Во!»

Как и многие в батарее, Андрюха начинал в 2014-м с блокпостов и участвовал в различных батальонах, которые в первое лето войны создавались чуть ли не в каждом посёлке и даже городском квартале. Служба в бригаде была не случайна для него ввиду её удобного географического расположения рядом с домом. Так что если большинство артиллеристов гаубичного дивизиона защищали в целом территорию республики, находясь за десятки и даже сотни километров от жён и детей, то Тень держал оборону практически за околицей своей малой родины, в чём и проявлялась его практическая натура человека неприжимистого, но рачительного и экономного. Тут, пока одни в увольнении время и деньги теряют, Андрюха раз – и в домике. Буквально как тень в полдень – вот она с одной стороны плетня, а глядишь, и уже с другой…

Игорь Шурави вернулся из Афганистана в год вывода Советской Армии в далёком 1989-м, пробыв в горах Гиндукуша полтора года и уже к своим девятнадцати узнав все «прелести» войны в составе десантно-штурмовой роты. На гражданке Игорь выбрал не менее героическую и в то же время весьма опасную работу горноспасателя, также по «династийной» традиции. В батарее частенько учил молодёжь правильно управляться с личным оружием, показывая разные маневренные переходы в стрелковом контактном бою. И хотя артиллеристам сия наука была вроде и ни к чему, но особенно молодые парни с охотой перенимали некоторые приёмы и даже иногда превосходили Шурави в ловкости.

Игорь был человеком немногословным, но умеющим слушать и включаться в разговор только по темам, в которых он сведущ, дабы не оконфузиться и не оказаться пустозвоном. Одним словом – серьёзный семейный мужик с самой что ни на есть рабочей закалкой.

Коля Крылатый и Антон Шоненко за два года до войны окончили один машиностроительный техникум в Донецке, пришли на батарею с самого первого дня её формирования, ещё осенью 2014 года, и с рядовых заряжающих доросли до командиров расчётов, оттачивая мастерство в боях. Они были разные, но, дополняя друг друга, создавали образ единого целого. Всегда весёлый светловолосый Николай был настоящим рубахой-парнем, никогда не хмурился и не унывал, умело скрывая собственные душевные страдания от чужих глаз. Темноволосый черноглазый Шон всегда был покрыт ореолом подозрительности, скуп на беседы и досужие разговоры в курилке. Казалось, что совсем не война сделала его таким, тем более что он никогда на словах не проявлял какой-то злой агрессии к украинской армии или к нацистам. Но работали парни со своими расчётами как настоящие снайпера, которым чаще других доверялась какая-нибудь разовая «ювелирная» работа по важным целям. Когда же их начинали хвалить, то Крылатый не мог удержаться от некоторой дозы хвастовства, в то время как Шон только скупо изображал ироничную улыбку.

Седой появился в батарее незадолго до описываемых событий, но уже успев побывать в переделках во время сопровождения гуманитарных грузов по прифронтовым городам. Однажды, объявляя жене в Екатеринбурге о своём решении поехать добровольцем на Донбасс, он услышал в ответ жёсткую фразу: «Без рук и ног не возвращайся!» Этого было достаточно, чтобы уже через пару часов сидеть в плацкартном вагоне поезда, направляющегося в Ростов-на-Дону. За окном мелькали огнями нарядные ёлки, и страна готовилась встретить новый, 2015 год. Через двое суток он уже был в Донецке, как потом любил повторять: «В этот день моя жизнь изменилась навсегда-в неё пришла война».

Седой был самым возрастным батарейцем, повидавшим жизнь и мир, сочетавшим в себе отблески житейской мудрости, разбавленной юношеским максимализмом и даже мальчишеством. Парням нравилось слушать его рассказы о странах и уголках большой России, где ему посчастливилось пожить, занимаясь той сферой мироустройства, которой он посвятил когда-то долгие годы своей научной практики. В остальном на огневой, на БК или на учениях посторонний человек вряд ли смог бы выделить Седого из массы остальных бойцов. Ну, разве только по серебристой седине, которая присуща мужчинам, прожившим полвека на этой грешной планете Земля и повидавшим разное.

Мужчины спали и видели, быть может, сны из мирной жизни, которая, как уже многие на Донбассе понимали, откладывалась надолго…

Глава 3

Корректировщики пробыли на «глазах» почти трое суток и вернулись под утро. Николай Амиго, в отличие от своего подчинённого, выглядел сумрачно и озлобленно. Лёня Студент, устало прихрамывая и поддерживая рукой правую половину задницы, еле ковылял, виновато опустив глаза.

Амиго сразу прошёл и разгрузился у командирской палатки, кинув вслед Студенту:

– Эй, придурок! Далеко не сваливай там. Камуфляж постирай и Бате верни, детонаторы с гранат сними и мне принеси…

На это странное обращение Лёня кивнул головой и двинулся к своей палатке, которую делил с Седым на двоих.

Бойцы, знавшие не один месяц Николая, поняли, что Амиго расстроен не на шутку, всегда сжатая пружина его потревожена и вот-вот сработает…

В течение дня из красочного рассказа Коли Амиго, несколько раз поведанного в лицах и с соблюдением лучших традиций мастеров русского фольклора, братва знала практически каждую минуту того трёхдневного кошмара, который пришлось пережить бывалому разведчику рядом с этим «хреном моржовым», «ушастым дегенератом», «чмошным пентюхом» и «чучундрой дуболомовой». И это были далеко не все «ласковые» эпитеты, которыми Амиго одаривал с каждым новым пересказом своего недавнего напарника…

– Что же Студент там натворил? – спрашивали батарейцы, наблюдавшие сюжет словно ожившей картины Фёдора Решетникова «Опять двойка».

А дело, как потом стало известно, обстояло так…

…Солнце уже близилось к закату, когда их отвезли поближе к первой линии соприкосновения, оставив у самого подножья пологой возвышенности, покрытой пожухлой свалявшейся густой травой, косить которую было и некому, и некогда, и просто нельзя по причине крайней близости передовой.

– Смотри, Студент, сколько сена пропадает зазря, – по ходу движения заметил Амиго.

Лёня помалкивал, начиная задыхаться, не дойдя даже до середины пути к вершине холма. Под вечерним, но жарящим солнцем пот выходил из пор на его худом лице мелкими, но частыми крупицами. Он постоянно вытирал его, всякий раз снимая с головы уже насквозь промокшую кепку, но старался не отставать от быстро уходящего упругими шагами старшего группы.

– Слышь, Амиго, давай перекурим, сил нет, – умоляюще простонал Студент, сбрасывая на траву автомат и пытаясь избавиться от пузатого вещевого мешка.

– Отставить, воин! Пока до точки не доползём, нельзя стоять. Нам доложиться надо в точное время! – строго отрезал сержант и зашагал ещё быстрее.

Лёня тоскливо посмотрел на далёкую вершину и был вынужден поднять оружие, подчинившись приказу.

– А мы ещё и ползти будем? – сокрушённо спросил он.

– Метров сто на спуске, – изумлённо ответил Амиго. – Пока светло, как жучки и червячки будем передвигаться. Там и покурим в кулачок.

Последние метры до предела подъёма прошли на согнутых ногах, низко склоняясь к земле. Амиго, накинув на голову капюшон лохматого маскировочного костюма, вытащил бинокль и начал рассматривать открывшийся внизу пологий спуск, переходящий в узкую полоску равнины, на краю которой расположился густой кустарник.

– За мной! – коротко скомандовал он и первым двинулся по-пластунски по спуску к зарослям.

Молодой, что-то зло нашёптывая и глотая обильный пот, падающий крупными солёными каплями с кончика носа прямо в рот, пробирался вперёд за ведущим. Вползли в тень кустарника, который обоим показался оазисом в центре выгоревшей от палящего солнца степи. Сделали по два-три глотка воды, но курить команды не поступало. За кустарником начиналась ещё одна пологая возвышенность, которую предстояло ползком преодолеть уже поодиночке.

На точку наблюдения вышли в полутьме. Не вставая в полный рост, избавились от ноши за спиной, и прежде чем отвалиться на спину для короткого отдыха, Амиго распаковал портативную радиостанцию с маркировкой Р-168-1КЕ «Кварц» и сделал первый выход на связь для доклада.

– Вот теперь, салага, можем и покурить, – обрадовал он измученного Студента и достал красную пачку «Хортицы».

Лёня трясущимися пальцами вытянул сигарету из пачки командира и начал хлопать себя по карманам, пытаясь нащупать спички, которые оказались глубоко в кармане брюк. Достать лёжа оказалось трудновато, и он сначала поднялся на колени, а потом вдруг решил встать в рост, дабы вытащить проклятый коробок из более удобного положения…

Сильный удар ногой под сгиб колена быстро свалил Студента навзничь, а добавленный резкий тычок кулаком в грудь ошарашил парня вконец.

– Ты чё, выпердыш, творишь? – резким полушёпотом затараторил Коля Амиго, вытаращив злобные глаза в испуганное лицо Лёни. – Ты куда приполз, придурок? На пляж в Пицунде или на «глаза» в разведку? Теперь всё время только лёжа и ползком! Понял меня, огрызок хрена поросячьего?

– Прости, братан! – потирая ушибленную грудную клетку, начал извиняться тот. – Чёй-то забылся… В последний раз… Больше не буду…

– Смотри у меня, – сурово пригрозил старший и добавил: – В гальюн «по-взрослому» ползать будем к тем кустам, что сзади остались. Как приспичит-сапёрную лопату вместо смывного бачка берёшь – и ползком. Ночью можно перебежками. Ямку вырыл, сделал своё дело, закопал вместе с бумагой, веткой отметил, чтобы мне не попасть на твоё говно. Усёк, салага?

Ближе к полуночи Амиго вдруг отбросил бинокль и, спустившись ниже точки наблюдения, набрал штаб:

– Первый… Говорит… В квадрате 71/14. Окраина села… Даю точные координаты… Игрек… Икс… Ориентировочно до батальона пехоты… Два танка… Четыре БТРа. Движения пока не наблюдается, но дизеля слышно… Есть… Понял… Ждите!

Коля отложил радиостанцию, повернул голову вправо и с изумлением обнаружил, что Лёня спит, укрывшись накидкой и начиная издавать порывы храпа.

«Ну и хрен с тобой, сейчас ты узнаешь, как с неба самолёты падают на твою тупую голову…» – подумал со смешком Амиго и, подведя бинокль к переносице, приготовил трубку «Кварца» для передачи корректировки.

– Движение начинается. Прошу дождаться моей команды. Пусть выдвинутся к нужной точке, – начал Амиго и, выжидая свой «момент истины», нервно закурил в кулачок.

Полетели мины со стороны украинских позиций, врезаясь и разлетаясь низкими разрывами за и перед окопами пехоты ДПР. Пять, шесть, десять, пятнадцать мин. Пехота молчит. Даже пулемёта не слышно. «Затаились пацаны. Ждут. Молодцы…» – справедливо решил сержант и увидел, как резко вперёд дёрнулись украинские танки, выпуская позади себя чад и дым из ревущих дизелей. БТРы следом поскакали по кочкам и рытвинам. А вот и пехота разбежалась, как тараканы по столу, пригибаясь поближе к земле и передвигаясь зигзагами. «Подыхать никто не хочет. Если не хочешь умирать, то и не надо было на войну идти против своего народа. А уж коли пришёл, то и не обессудьте, паны…»-размышлял Амиго, понимая, что далеко позади него шесть стволов 122-миллиметровых гаубиц давно заряжены, ребята на взводе, а Бурый наверняка готовится объявить «следующий номер концертной программы».

Усиленная группа противника подошла к отмеченному сержантом рубежу… «До наших метров семьсот. Братва не подведёт. Своих никак не накроет. Далеко до наших», – продолжал свой внутренний монолог бывалый солдат, и вдруг, наполняемый высшей экзальтацией фурора, чуть ли не приказным ором Амиго выдохнул в трубку рации:

– Пора! Дошли! Огонь!

Студента подкинуло от громкого крика под самым ухом. А через миг прямо над головой в черноте ночного донбасского неба со скрежетанием, раздирающим в клочья нервнопаралитическую систему человека, и страшным воем падающего прямо на голову самолёта пролетел невидимый ужас, тут же накрывший разом весь периметр с двумя танками, четырьмя БТРами и вмиг исчезнувшей с горизонта пехотой «доблестной украинской армии».

Лёня, открывши рот и подбирая стекающую слюну, наконец произнёс:

– Это пиз…ц какой-то… Я, кажись, это… В общем, я пополз… Можно?

И, не дожидаясь разрешения, быстро ринулся на пузе к кустам.

– Беги уж! Засранец! – крикнул ему вслед Амиго с лицом полного радостного удовлетворения и нескрываемого счастья; потом пристроил к глазам бинокль и снова заговорил в трубку радиостанции: – Попадание зафиксировано! Один танк горит! Две «банки» в хлам! Никто не отступает. Ведут огонь. Наша пехота тоже ведёт огонь из стрелкового оружия. Прошу повторить на прежнем прицеле.

Пока Лёня пытался в кустах спешно стянуть штаны, небо вновь зарычало более свирепым громовым визгом, выворачивая наизнанку всё содержимое кишечно-желудочного тракта несчастного бедолаги. «Не успел…»-грустно подумал солдат, когда уже наступила относительная тишина, а штаны ещё даже не были как следует спущены…

После второго обстрела «укропы» отошли, оставив всю технику на поле, и только изредка в наступившей кромешной тьме августовской ночи можно было заметить одинокий лучик маленького фонарика, медленно ползущего в сторону противника. Кому-то повезло, и если уж Бог дал ему шанс выжить в этом месиве, то не другому человеку распоряжаться его судьбой дальше. Пусть живёт и помнит эту ночь до конца своих дней. Помнит и рассказывает тем, кто ещё собирается приехать на Украину убивать наш народ на Донбассе.

Амиго накрылся накидкой и закурил. Послышалось шуршание травы и глубокие несчастные вздохи напарника. Коля почувствовал соответствующий моменту запах, исходящий от Студента, и затрясся удушливым смехом…

* * *

Больше в ту ночь движения на их участке не было, а родную батарею до утра корректировала другая группа где-то южнее. Ближе к утру напарники, где – ползком, а где – пригнувшись, короткими перебежками ушли на тысячу метров севернее. Амиго приказал Студенту занять секретную позицию на расстоянии ста метров от лёжки Николая в качестве дозора на случай появления диверсионной группы противника.

– Ты, Студент, заруби себе на носу, что снайперов и дальнобойных артиллеристов в плену не жалуют и живыми отпускают крайне редко. А за нас, разведчиков, и говорить не стану. – Пристально, но с лёгким сарказмом посмотрел в лицо Лёне и закончил мысль: – Так что, Леонид, моя жизнь, сохранность рации и судьба задания в твоих руках. Движение усёк – сразу ползи в мою сторону. А ежели самого заметили, то завяжи бой. Постараюсь успеть на помощь или… подальше уйти с рацией…

– Не понял! – испуганно, с выпученными глазами чуть не вскричал напарник. – Как это «постараюсь успеть»? Как «уйти»? Куда уйти?

– Не бойся, брат, я это место на карте карандашиком отметил, – положив руку на плечо товарища и собрав к переносице брови, серьёзным тоном отвечал старший разведчик. – После войны откопаем и перезахороним как Героя ДПР. Клянусь! Век воли не видать! Ещё школу твоим именем назовут. Учиться хоть любил в школе-то? – закончил Амиго и затрясся беззвучным смехом от собственной шутки…

Студент подтянул свою ношу, автомат и пополз в сторону от Амиго, который тут же начал рассматривать на горизонте место ночного обстрела впереди дэнээровских траншей. Включил рацию и начал доклад:

– Первый. Говорит Амиго. Приём.

– Слышим тебя, – отозвалось в трубке.

– Наблюдаю движение по месту ночного обстрела. «Хаммер» с белым флагом, рефрижератор с красным крестом и человек десять по полю с мешками копошатся.

– Это похоронная команда. С утра из ОБСЕ звонили и предупредили. А какие результаты по обстрелу?

– Два танка, четыре БТРа и жмуриков свыше роты. Так мы их отпустим?

– Ты с ума спятил? Это же под контролем европейцев! Не вздумай, Коля! Пехота же молчит? Молчит? Я тебя спрашиваю. Отвечай.

– Ну, молчит, молчит.

– Во-о-от. И ты сиди смирно. Выруби рацию до ночи и заройся, как мышь. Всё! Конец связи! – грозно выплюнула трубка и отключилась.

Амиго с досадой ещё раз посмотрел на украинских военных, собиравших трупы, и вдруг обратил внимание на странное поведение бойцов похоронной команды, которая только оттаскивала убитых к кромке поля, там уже другие хлопцы потрошили разгрузки и, выворачивая карманы, складывали содержимое в один мешок. Никто и никого не складывал в рефрижератор, стоявший в стороне с закрытыми дверцами. Было отчётливо видно, как двое поднесли канистры, и по их походке Амиго понял: тара не пустая.

«Не иначе мародёры. Может, следы заметают? – мелькнула догадка, и он всмотрелся через оптику ещё внимательнее; тут его осенило окончательно: – Так они же документы с деньгами наёмников собирают! И бензин-для трупов!»

Он снова включил рацию.

– Первый, первый! Амиго на связи! – торопливо начал Николай.

Первый не отвечал… Он попробовал ещё пару раз. Рация молчала. Амиго перешёл на запасную волну:

– Кто из огневых слышит меня? Амиго на связи!

Вдруг трубка хрипло ответила:

– Авангард на связи! Что там?

– Кот на огневой?

– Да, здесь. Позвать?

– Бегом! – торопил Амиго, зная, что командир первой батареи самоходных артиллерийских установок «Гвоздика» с позывным Кот не будет миндальничать с нацистами. Главное – выиграть время и не дать уйти псевдопохоронщикам…

– Кот на проводе. Кто это? – заспанным голосом спросил Кот.

– Костя, это Колян Амиго. Привет.

– Давай по делу. – Кот не любил засорять эфир.

– Движение в квадрате 71/14,-затараторил Амиго, диктуя координаты ночного боя, а потом доложил свои догадки относительно наёмников.

– Всё понял! Щас накроем! Потом разрулим. Не тушуйся, брат, – заключил Кот, понимая, что за такое хулиганство по головке не погладят, а то и больше.

Не прошло и десяти минут, как шесть 122-миллиметровых снарядов гулко легли на поле, где какие-то люди совершенно безнаказанно рылись в карманах «двухсотых», собирая неудобные улики об иностранных наёмниках в рядах украинской армии. Белый грузовик разлетелся в клочья, камуфлированный «Хаммер» перевернуло и отбросило на несколько метров, на ногах не осталось ни одного человека. Зашумела рация.

– Амиго! Ответь Авангарду!

– Слушаю, Кот.

– Как мы там сработали?

– В десятку! Ты красава, братуха! – доложил Амиго.

– К вашим услугам. Сейчас будем думать, как отбрехаться. Ладно, я пацанам из второго мотострелкового батальона позвоню. Пусть сползают, пока укры не опомнились, документы заберут. Цель оправдывает средства.

Пока Амиго упаковывал рацию, объявился насмерть перепуганный Студент, весь в пыли и репейнике.

– Что это было? – спросил Лёня запыхавшимся голосом, продолжая таращить испуганные глаза на старшего группы.

– Ты что, до этого никогда артиллерийской стрельбы не видел? – изумился Амиго.

– Так там же этот, как его? ОБСЕ вроде крутилась?

– Да теперь-то какая разница? Ты давай тут посиди с рацией, а я к пехоте сползаю.

Всё сложилось как нельзя лучше. Пехотинцы рискнули, но всё же притащили армейский натовский ранец с двумя десятками американских, немецких, французских, шведских паспортов, среди которых оказались документы ещё каких-то немыслимых островов. Теперь никакая комиссия из ОБСЕ была не страшна. В руках армии ДПР находились откровенные доказательства участия наёмников из стран «цивилизованного» Запада в этой братоубийственной войне между двумя славянскими народами, некогда жившими в общей и единой для всех стране. Это обстоятельство накладывало на их уста железный замок молчания на предмет предъявления претензий на те действия, которые не вписывались в правила ведения войны, установленные европейскими странами. История войн с русским солдатом почему-то всегда заканчивалась поражением «продвинутой Европы», справедливо замечавшей, застирывая засранные портки, что «варварская страна по-варварски воюет». Возможно, они и правы, только русский солдат, в отличие от того же француза, никогда не положит свою Родину в постель захватчику, из какой бы наикультурнейшей страны тот ни прибыл. У нас другие правила: пока ты жив – ты воин, и если ты окружён, то это не значит, что для тебя война закончилась. А если враг сдох под моими снарядами, то это моё право решать, где ему гнить: как герою в своей стране или как удобрению на наших пашнях.

«Какая разница, что ты делаешь на войне, если на тебе военная форма, – стреляешь или собираешь трупы? Ты пришёл к нам незвано в военной форме и уйти должен отсюда в деревянном ящике», – размышлял русский офицер Костя Котов, когда давал команду «Триста тридцать три!». И что важно, вся его батарея с ним была абсолютно солидарна.

* * *

Незадолго до войны Костя освободился из восьмилетнего заключения. Война сделала из него другого человека. А может, он и оказался настоящим не в тюрьме, а именно на войне?

Орден «За воинскую доблесть» лейтенант Котов получил ещё за Дебальцево, когда вопреки приказу «Отступить!» он открыл огонь по преобладающим силам противника и победил в схватке тремя самоходками «Гвоздика» против семи танков Т-72. Одним приказом его наградили, другим должны были освободить от должности. Справедливость восторжествовала.

Много позже батарея Кота заткнула прорыв ВСУ под Белокаменкой, с ходу налетев на штурмующие силы нацистов и рассеяв их в пух и прах. В том же бою, который длился четверо суток, артиллеристы Котова раздавили и сожгли без остатка целую батарею реактивных систем залпового огня БМ-21 под Старой Игнатовкой.

Такие вот легенды о Косте Котове и его самоходной батарее. Но мы несколько отклонились от повествования и позабыли про Амиго с Лёней…

* * *

За всей суматошной канителью с похоронной командой ВСУ наступили сумерки, и разведчики начали переход на новую позицию наблюдения, на соседний северный квадрат по карте.

Заняли место на небольшом холме, с которого хорошо просматривалась изрытая гусеничными траками грунтовка, идущая в строну Гранитного, где плотно окопался противник. В этом квадрате между разведчиками и крайними постами украинцев было на три с небольшим километра пусто, что требовало повышенного внимания. Здесь вполне могли передвигаться вражеские диверсионные группы и корректировщики огня украинской артиллерии. Время войн со сплошными траншеями на длину всей передовой линии давно осталось позади. Да и не было в этом ни стратегической, ни тактической необходимости. Наступило время войны ракетных систем, крупнокалиберной дальнобойной артиллерии и небольших механизированных тактических групп пехоты, которые, как правило, строили укреплённые районы, состоящие из глубоких, обвязанных брёвнами траншей с вырытыми по обе стороны стен «лисьими ямами» и долговременными огневыми точками, зачастую выполнявшими роль бетонированного блиндажа. Часто при таких укреплённых постах зарывали в капониры броневую технику в виде танков, бронетранспортёров и боевых машин пехоты, снаряжённых крупнокалиберными пулемётами, станковыми гранатомётами по прозвищу «Сапог» и другой различной ручной артиллерией, работающей в основном при контактном бое, когда вражеские стороны находятся на расстоянии не более трёхсот-четырёхсот метров друг от друга. Иногда во вторую линию позади передового окопа в полкилометра по обеим сторонам маскировали расчёты миномётов, относящихся скорее к артиллерии ближнего действия, что вынуждало их часто и скрытно менять дислокацию, дабы не оказаться под обстрелом скорого и ответного огня. Надо понимать, что всё перечисленное и присущее армии ДНР не было чуждо и украинским военным, которые за полтора года войны кое-чему научились у своих кураторов из-за океана.

В основном все укреплённые районы с блокпостами располагались на особо опасных направлениях, где противник вполне мог позволить себе вылазку диверсионных групп или небольшой прорыв, рискующий перерасти в крупную (возможно, около того) наступательную операцию… Образовавшиеся бреши между укрепрайонами и блокпостами контролировались корректировщиками-разведчиками, а также «гостеприимно» покрывались плотными и широкими «коврами» минных полей, густой паутиной растяжек и сигнальных ловушек. Последнее обстоятельство требовало от разведчиков знания карты минных полей наизусть с закрытыми глазами. Мины и ловушки часто менялись, что заставляло бойцов вновь и вновь садиться за новые схемы и буквально зубрить их снова и снова. Справедливости ради надо сказать, что не все участки часто «перешивались», но тем не менее это происходило с определённой периодичностью.

Студент карты изучить не успел и потому обязан был следовать строгим указаниям Амиго, передвигаясь только и исключительно там, где ему укажут.

– Вот смотри, Лёня, сейчас время двадцать один ноль-ноль. Стемнело, – начал почему-то шёпотом Амиго. – Мы тут давеча видели, как эти козлы запускали дрон. И было это как раз в это же время. Чуешь, чем пахнет?

– Не знаю. Вроде свинарник близко, – не понял вопроса Студент.

– Вот голова два уха, – изумился Коля. – «Георгием» пахнет. Орденом. Понял?

– Не. Не понял.

– Захар объявил награду за каждый сбитый дрон – «Георгиевский крест ДНР». А тут мы сможем его целиком захватить.

– Как это? – недоумевал Студент.

– А я видел, откуда они его запускали в прошлый раз, и похоже, что дело для них привычное, ходят они там свободно и без подкрепления. Выходят два додика вон на тот холмик, один держит дрон на вытянутых руках, а другой наводит на дрон антенну и начинает его поднимать дистанционным управлением. Я читал, что такие штучки до десяти километров могут лететь. И если они захотят поглубже к нам заглянуть, то будут подползать поближе к нашим позициям. Дело тихое, бесшумное. Глазу не видно, особенно ночью. Трещит себе, как стрекоза, высоко над головой. Поди услышь. А вреда от неё немало. У нас в бригаде недавно создали взвод по беспилотным разведчикам и пару штук завезли. Так что, братан, скоро научно-технический прогресс сведёт нашу «глазную» разведку на ноль. А и правильно. Чего зря людьми рисковать, коли можно и без этого обойтись и увидеть куда больше, чем мы с тобой из-за кустов?

– Да-а-а… – многозначительно произнёс Лёня, мечтательно рассматривая небо. – Куда мир катится? Охренеть…

Амиго изумлённо посмотрел на напарника и приладил к глазам бинокль.

* * *

Уже за полночь Николай, умеющий сохранять бодрость в любое время суток, если того требует обстановка, растолкал громко храпящего Студента.

– Ты трактор проглотил, что ли? Чего храпишь? – резко, но шёпотом проговорил старший группы. – Мы сюда не дрыхнуть приползли. Просыпайся.

Студент протёр глаза, прозевался и задал вопрос:

– Можно в кусты по-большому сползать?

– Можно за хрен подержаться!

– Я хотел сказать: «Разрешите».

– Подержись! – отшутился Амиго и еле заметно затрясся своим беззвучным смехом. – Ладно, только держись ниже кромки овражка. В рост не вставай. Голову держи низко. Гляди по сторонам и постарайся растяжку какую-нибудь не зацепить. Скатишься вниз метров через пять. Там внизу опорожнишься и точно в том же месте поднимешься. Обратно снова по кромке. Понял меня?

– Так точно, товарищ командир, – чуть не в голос начал отвечать Студент, но, увидев увесистый кулак перед своим носом, перешёл на еле слышный шёпот.

На окраине «вражеского» села, где даже в темноте можно было легко различить редкий штакетник тыльной части огорода чьей-то крайней хаты, Николаю Амиго показались движущиеся тела, похожие на военных, о чём говорили каски особенной натовской формы с тактическими очками на лобной части.

– Вот вы и пришли, голубчики, – почему-то вслух, но тихо, для себя сказал разведчик.

«Подползём к вам метров на триста ближе, и пока вы будете “воздушного змея” запускать в разведку, я вам устрою карамболь», – Николай про себя продумывал операцию по захвату дрона и не случайно подумал про этот бильярдный приём, при котором биток – шар, по которому нанесён удар, совершает последовательное соударение с двумя прицельными шарами.

Расчёт был в том, что Амиго собирался оказаться на равном расстоянии между двумя «запускателями» и сбить их одновременно с ног. Если повезёт, то можно обоих даже живыми получить. Но нужен напарник, а его почему-то всё ещё нет.

В это время фигурки двух украинских военных не спеша продвигались вперёд и на время исчезли, утонув в полный рост в зарослях борщевика. Вот они снова появились, и Амиго уже мог различить в руках у каждого свою ношу: летательный аппарат, похожий на небольшую реконструкцию первых аэропланов, и коробку, очевидно содержащую в себе пресловутый пульт дистанционного управления с видеоэкраном. Парни были не сказать что очень крепкие, но и щуплыми не показались.

Наконец они остановились неподалёку от пологого холма и осторожно, освещая путь тонкими лучами портативных фонариков, приступили к подъёму на возвышенность справа от тропы.

«Своих же растяжек боятся, а не знают, суки, что я их ещё в прошлый заход расчехлил, – весело подумал Николай, похвалив себя заодно: – Ай да Коля! Ай да молодец!»

«Укропы» продолжали аккуратно, высоко поднимая ноги над уже разминированными растяжками, продвигаться вперёд.

«Где же этот чёрт?» – начал нервничать Амиго и вдруг услышал болезненный стон своего напарника.

Солдаты (может, даже и офицеры) уже были на высотке и приступили к настройке коптера для полёта. Успокоило то, что до них звуки стона не дошли. Но делать нечего, надо выручать бойца. Кто его знает, что там? Не дай бог, украинцы приползли. И Амиго предусмотрительно снял с предохранителя автомат. Ещё раз нервно и с досадой оглянувшись на вражеских бойцов, Николай пополз, ориентируясь на стон, который прозвучал ещё пару раз, но уже несколько слабее.

Через пять метров вдоль кромки оврага он юркнул головой вниз по склону и через мгновение практически уткнулся носом в свежую кучу экскрементов, очевидно оставленных Лёней минуту назад. Причём постарался Студент, как говорится, от души… Амиго чуть не стошнило, но он спокойно нащупал рядом распустившийся лист лопуха и тщательно начал тереть лицо. Снова послышался стон, но уже там, наверху оврага, и совсем не у самой его кромки.

«Там же мины!»-тревожная мысль, словно острая игла, пронзила голову, и Коля стал быстро выползать наверх, стараясь, насколько позволяла ситуация, докричаться шёпотом:

– Лёня, стой! Нельзя дальше ползти! Остановись и жди меня. Я тебя сейчас вытащу. Только не шевелись. Растяжки там!

Наконец он нащупал подошву ботинка напарника, которая также оказалась в его собственных «продуктах жизнедеятельности». Потом Амиго с силой потянул Студента за ногу к себе и резко потащил вниз, на дно оврага, стараясь не попасть на прежнее место. Уже там он обнаружил, что штаны на напарнике так и не были до конца натянуты, а белая голая задница изрядно испачкана кровью.

– Что тут у тебя случилось, парень?

Задавая вопрос, Николай уже распаковывал аптечку, доставая перекись и бинты.

– Да смех и грех, Колян, – постанывая и корча рожи от боли, начал говорить Студент. – Я уже всё сделал, а бумаги-то нет. Ну, я потянулся за вон тем лопухом и чуть приподнялся. А когда сорвал и снова присел, то со всего маху прямо на ежа! Бл…дь, откуда он тут взялся, с…ка-а-а?

Амиго затрясся всем телом, заглушая внутренний, еле удерживаемый смех из последних сил. Он даже простил парню издержки его пищеварительного тракта, которыми пришлось измазать не только руки, но и лицо. Обработав место «боевого ранения» и перевязав задницу по всем правилам первой медицинской помощи, Николай приказал Студенту оставаться на месте и решил закончить задуманную операцию самостоятельно, тем более что прошло всего минут десять и операторы могли ещё долго там колобродить своим воздушным разведчиком по нашим позициям.

Каково же было его удивление, когда он не обнаружил на вершине холма никого…

После короткого выхода на связь со штабом, получив разрешение на возвращение, разведчики двинулись по «зелёной тропе» к своим позициям. Выведенный из строя Студент не мог быстро ползти, как и не был в состоянии быстро передвигаться короткими перебежками, поэтому всегда плёлся далеко сзади, задерживая движение всей группы, в которой старший ещё нёс не только рацию, но и вещмешок «раненого» напарника.

– Просрали мы с тобой, Лёня, наши ордена в буквальном смысле, – с досадой и укором всю дорогу выговаривал Амиго. – Такой шанс был, к которому я неделями готовился, а ты взял и на ёжика сел в самый ответственный момент… Эх, Лёня, Лёня, не быть тебе разведчиком, а быть тебе посудомойкой до самого дембеля, как и обещал наш командир батареи. Подвёл ты нас, да и себя в первую очередь…

На следующий день в дивизионной столовой появился ещё один «вечный дежурный специалист по тарелочкам».

Глава 4

Август перевалил за середину а температура степного воздуха продолжала ставить рекорды изнурительной жары, истощающей человеческие силы, утомлённые еженощной огневой работой и каждодневными разгрузками-погрузками боекомплекта. Даже прохлада, которая всё же наступала по ночам, была слабым утешением в силу отсутствия в это время суток положенного для нормального человека элементарного сна.

В напряжённых и часто драматических условиях прифронтового быта любое отвлечение от прозы военной жизни уже является отдыхом. Хорошо, если это отвлечение сопряжено с краткосрочной поездкой в тыл, где у кого-то полноценная семья с женой и детишками, у кого-то старушка мать, которой нужно поправить крышу или вскопать огород, кого-то ждёт если не пустая холостяцкая «конура», то, по крайней мере, некая одинокая тётя, также истосковавшаяся по мужской ласке, как и любой нормальный мужик по женской, если, конечно, он не приверженец «европейских ценностей» и всяких постыдных отклонений от норм православной (да и правоверной) морали.

Понятное дело, не обходятся такие увольнительные без холодного пенистого пива или, допустим, заранее охлаждённой бутылочки водки под тарелку украинского борща с салом и пампушками.

Командир четвёртого орудия Дима Бублик как нормальный шахтёр никогда не отказывался от поднесённого стакана, но меру знал и не позволял себе расслабляться на службе. Но как только дожидался очередного выходного с поездкой к семье в Енакиево, то можно было быть на сто процентов уверенным, что в расположение Димка приедет или с глубочайшего похмелья, или на обратном пути обязательно накачается. Главное, что спиртное употреблялось вне подразделения.

Конечно, не обходилось без приключений. Однажды, сев на Южном вокзале на рейс Донецк-Новоазовск, который проходил через расположение батареи, он так и проснулся только на конечной. Казалось бы, чего проще вернуться обратным маршрутом, но беда усугублялась тем, что следующий автобус шёл только утром следующего дня, денег на такси не было (какое такси на солдатское довольствие?), а дело было ранней весной, чтобы ночевать на улице. Самое обидное было ещё в том, что мобильный телефон окончательно разрядился и доложить комбату о причине опоздания было невозможно. И вот откуда что берётся в таких безвыходных ситуациях, но к полуночи Бублик, кряхтя и ругаясь, ввалился в казарму и, спотыкаясь в темноте о чужие сапоги, пробрался к своей кровати, рухнул и тут же захрапел. Как он преодолел почти сорок километров по дороге, где уже не ходил транспорт по причине комендантского часа, – не мог объяснить никто, пока поутру не увидели, как Бублик вытянул из малинника, раскинувшегося вдоль забора, старый, укоцанный велосипед марки «Урал». Откуда этот раритетный транспорт оказался в руках Димы и как он смог на нём преодолеть сорок километров ночью под изрядным количеством «топлива» – вопросы, которые интересовали каждого, кто услышал историю о ночном марш-броске в сорок километров. Дима только отмахивался, а если доставали, то отвечал так: «Главное в этом деле-вдруг не отрезветь. Иначе всё-хана. Начинаешь думать, сомневаться. А чего думать-то? Ехать надо было! Вот и ехал. А велик там стоял у забора, ничейный вроде… был».

Другой курьёз был куда более комическим и случился как раз в жаркие дни середины последнего летнего месяца, когда сержант Димка Бублик после ратных трудов и согласно очереди снова был отпущен к семье домой, где мама и жена всегда ждали кормильца и воина, а по истечении двухдневного «отдыха» в плотном тумане винно-водочных паров старались аккуратно проводить бойца на службу с обязательным напутствием в дорогу от матери: «Ты ж по дороге-то не нажрись, как у прошлом разе. Лисопеды не у кажном селе пид забором стоять…» Дима в таких случаях весело и осоловело улыбался, показывал указательным и средним пальцем правой руки латинскую букву «V», что могло иметь два значения: латинское «Vіctorіa» – «Победа» и испанское «Venceremos» – «Мы победим». Бублик вряд ли знал о сути этого знака, но пальцы всегда показывал, падал в кресло автобуса и вновь уезжал к другой семье – боевой, которая ждала его с нетерпеньем, особенно те, кто стоял в очереди на увольнение следом за ним. И конечно же, Дима наклюкался, а жара и солнцепёк довершили дело, когда он, чудом добравшись до огневой позиции, свалился в тени старой раскидистой ракиты, что росла в двух метрах правее и в нескольких шагах впереди первого орудия…

* * *

Отсутствие командира орудия на огневой во время боевой стрельбы – дело, конечно, нежелательное, но если в расчёте всё построено на взаимозаменяемости, то это перестаёт быть проблемой, хотя лишних рук и мужской силы рядом с гаубицей весом более трёх тонн никогда не бывает. И тем не менее в ту ночь командира четвёртого орудия не было. Он мирно спал, посапывая, похрапывая и причмокивая, ещё с полудня под той самой ракитой, а после нескольких неудачных попыток разбудить Диму и переложить подальше от огневой он был благополучно оставлен на месте, и к ночи уже никто даже не вспомнил, где теперь находился Бублик.

Работа прошла, по обыкновению, весело, шумно и, как говорится, с огоньком. Несколько раз уходили в укрытие, возвращались, стреляли, снова уходили в укрытие, трижды меняли десятки пустых ящиков с БК на полные. На восточном горизонте начала пробиваться красная ниточка восхода, когда прошла команда «отбой» и оглушённый, слегка контуженый народ, изрядно уставший, неспоро, врастяжку потянулся к палаткам и блиндажам, оставляя свои орудия остывать от долгой и преусердной работы…

«Утреннее» построение и подъём объявили ближе к полудню, с приездом командира дивизиона с позывным Медведь, который заодно прихватил несколько термосов с обедом. Он действительно был похож на царя русских лесов, грузно и косолапо передвигаясь на толстых ногах в расшнурованных берцах. Звание майора Медведь получил в 2014-м под Ростовом, на учебном полигоне, где массово готовили кадровый состав для будущей регулярной армии республик Донбасса. Там же свои звания получили многие молодые и возрастные офицеры, возглавившие взводы, роты, батареи, батальоны и дивизионы. К ним придавались советники – дублёры из российской армии, которые после достаточной подготовки передавали свои подразделения в полное командование дончанам и луганчанам. У Медведя тоже был дублёр, которого пару раз видели в очень непотребном виде, но никто из батарейцев даже не знал его позывного (не говоря об имени и звании), а посему командир дивизиона майор Медведь вынужден был принимать решения и командовать самостоятельно.

И у него это получалось хорошо, если не сказать – отлично.

Суровый взгляд и напускная солдафонская грубость бывшего фермера в общении с подчинёнными на самом деле скрывали за собой человека доброго, чуткого и внимательного к нуждам простого солдата. Лишним доказательством тому являлась практика ежедневного развоза по огневым позициям завтраков и обедов, которые Медведь производил лично. По традиции, пока термосы с едой опустошались батарейцами, майор успевал пообщаться с солдатами и таким образом понять и оценить уровень психологического настроя и морального духа бойцов…

Комбат Лёха Фурсов объявил построение, но командир дивизиона отставил команду и приказал приступить к приёму пищи, усевшись на пеньке рядом с родным младшим братишкой Мишей Браконьером.

– Ночью здорово поработали, аж душа радуется! – воодушевлённо начал Медведь.

– Так всю ночь, поди, глаз не сомкнули, товарищ майор, – поддержал разговор Фурсов, – народ измотался.

– Хорошо, – поняв, куда клонит комбат, согласился Медведь, – будет вам отдых. С завтрашнего дня начнёте ходить в увольнение не по одному, а по расчётам. Так чаще отдых выходить будет.

Народ повеселел, ложки чаще застучали по алюминиевым мискам, послышались одобрительные возгласы. И практически без прелюдий и предисловий откуда-то из-под и из-за необъятного ствола повидавшей век, склонившейся к земле ракиты раздалось голосовое, навзрыд, явно пытавшееся перейти на очередной ноте в нечто похожее на горловое, но внезапно превратившееся в раскатистое «Эх мороз, мороз…» пение.

Фурсов так и застыл с ложкой в руке, не успевшей донести кашу до уже открытого рта. Медведь, отпивавший в это время чай из кружки младшего брата, резко поднял голову вверх, пытаясь именно на небе разыскать удивлёнными глазами источник невнятных горловых извержений. Тоха, вмиг узнав голос собственного командира, не удержался и выпрыснул изо рта остатки ещё не пережёванной каши прямо на шаровары рядом сидящего Бурого, которого также начинало трясти от неудержимого смеха, рискующего перейти в гомерический хохот. Тень почему-то схватился за автомат, лежащий рядом, как весло, с отстёгнутым ремнём и без магазина в патроннике, но поняв, что это не объявление боевой тревоги, смущённо отставил оружие в сторону. Батя, увлечённо пришивавший в это мгновение пуговицу, от внезапности уколол иглой палец, с досады смачно вспомнил какую-то гражданку женского пола с сомнительной репутацией и одарил её ещё более богатыми эпитетами, а точнее, он просто прокричал:

– Вот с…ка, тварь паскудная, едрить твою через коромысло, прямо под руку! – и неистово принялся отсасывать кровь из уколотого пальца.

Следующие слова из-под ракиты сопровождались звуками, куда более близкими к оригинальной мелодии:

– Эх, не морозь мяня-я-а! Эх, своего коня-я-а, да сизо-крылава-а-а!

Это хорошо, что народ принимал пищу, сидя прямо на земле, а не на стульях или табуретках, иначе общее одновременное «низвержение» с такой мебели всех сидящих было бы чревато травмами и увечьями. Поляну накрыло истерическое ржание лежащих на боках и на спинах солдат, держащихся за животы и задыхающихся от нехватки воздуха, как это часто бывает при подобных казусных пассажах…

Вслед за Медведем к раките подбежали все и увидели, как с закрытыми глазами, сложив обе руки под голову, лежал и продолжал своё фальшивое песнопение Дима Бублик, вернувшийся из увольнительной ещё вчера и оставшийся на том же месте по причине нежелания идти отсыпаться в палатку.

– Встать! – грозно проорал комбат, буквально на миг опередив командира дивизиона.

Бублик с трудом поднял веки, но на удивление окружающих в один приём вскочил на ноги и вытянулся по стойке смирно, растерянно хлопая большими ресницами.

– Ты чего тут делаешь, Шаляпин? – спросил грозно Медведь.

– Я тут спал, товарищ майор, – заметно волнуясь, ответил Димка, – заснул я тут.

– А ну дыхни!

Бублик выдохнул остаточные пары, привезённые из дому, дополнительно насыщенные изрядной добавкой, употреблённой по дороге в батарею.

Медведь, не оборачиваясь к комбату, задал ему вопрос:

– Он у тебя в таком виде, что ли, командовал расчётом?

– Никак нет, товарищ майор, – нашёлся и соврал Лёха. – Он из увольнения позже вернулся, под утро.

– Ладно, что вернулся. Я бы и не поверил, что он во время стрельбы тут, в двух шагах от первого ствола, спать смог. Дай ему от себя пару нарядов за художественную самодеятельность и с увольнениями придержи.

– За что с увольнениями, товарищ командир? – обиженно спохватился Бублик.

– Слова выучи сначала и слух выправь, а то песню только испоганил. Соловьяненко недоделанный, – заключил Медведь, помня, что Дима Бублик как командир орудия в дивизионе один из самых старослужащих и на хорошем счету как наводчик.

Приказав сложить бачки из-под обеда в машину, Медведь дал ряд указаний Фурсову, потом, пригрозив пальцем Бублику, улыбнулся, сел за руль и уехал, резко дёрнув «Ниву» с места.

Так же пальцем, но уже приглашая к беседе, поманил Бублика комбат:

– Ты что творишь, Дима? Я тебя сколько отмазывать буду? Какого хрена ты сюда припёрся спать? Тебе чего в палатке не лежалось?

– А я никуда и не отходил. Я как тут свалился, так и проспал до утра, – удивлённо ответил сержант.

– Так мы же, почитай, всю ночь работали! Ты что же, сукин сын, не слышал ничего?

– Нет. Ничего не слышал.

– Так ты же в двух метрах в стороне от первого орудия лежал. Тебя же могло на всю жизнь контузить, дебилоид!

– Да ладно?! Вы шо, в самделе работали?

– Ну ты, Бублик, и феномен. Неужто так бывает? Видать, точно надрался вчера так, что пушкой не разбудить было.

Бублик с досадой почесал затылок, потом рассмеялся и громко прокричал:

– Значит, водка на пользу пошла. Был бы трезвым, оглох бы на хрен к едрене фене! – и разразился шумным смехом, поддержанный стоящими вокруг батарейцами.

Наряды он, конечно, получил, да отработать не дали. Таких бойцов в горячую пору не маринуют по пустякам, а месяц август был в тот год очень жарким…

Глава 5

Квалифицированные бойцы всегда в цене и очень востребованы на любой войне, как и на любом производстве нельзя обойтись без профессионалов и мастеров своего дела. Каждый солдат, работающий у орудия, имеет свои обязанности: наводчик просто обязан уметь быстро производить расчёты и вычислять из них правильную точку наводки, то есть цель; заряжающие не имеют права не знать, как подготавливается снаряд к бою, и должны быть достаточно ловкими и крепкими физически, чтобы не задерживать работу команды во время приведения гаубицы в боевое или походное положение; командир расчёта должен знать работу каждого номера и мастеровито уметь делать её не хуже всех. Есть ещё очень важный в буксируемой артиллерии персонаж – водитель тягача. Это когда батарея стоит в укреплённом районе и нет необходимости часто менять место дислокации, то роль водителя тягача кажется весьма второстепенной и даже маловажной. Однако как только батарея получает боевую задачу, сопряжённую с мобильной работой в полях, когда расчёт обязан показывать чудеса сноровки, приводя орудие в боевое положение и обратно, когда от скорости свёртывания после стрельбы зависит жизнь всей команды, мастерство водителя тягача выходит чуть ли не на самый первый план.

Знойный август только начал отсчёт своих раскалённых дней, когда вторая батарея гаубичного артдивизиона мотострелковой бригады получила вводную: выдвинуться максимально близко к первой линии обороны и, произведя один залп и по пять осколочно-фугасных выстрелов беглым по заданным целям противника, спешно покинув временную дислокацию на максимальное расстояние, укрыть орудия в отмеченной и подготовленной заранее лесополосе до наступления ночи. Одним словом, стояла боевая задача: вызвать огонь на себя и вскрыть огневые позиции артиллерии противника.

Огромное подсолнуховое поле под безоблачным голубым небом и яркими солнечными лучами встретило выдвинувшуюся батарею гаубиц тёплым морем жёлтого цвета поспевающего злака. Казалось бы, такая обыденная реальность для мирной жизни, как поле пшеницы или кукурузы, на войне приобретает совершенно иной смысловой оттенок. И когда в нескольких километрах от линии боевого соприкосновения под гул артиллерийской канонады встречаешь в поле зерноуборочный комбайн, сенокосилку или трактор с подцепленным культиватором, то невольно проникаешься глубоким уважением к человеку – хлеборобу и землепашцу. Война войной, но на столе всегда должен лежать хлеб, который всему голова. Он должен быть всегда, как вызов тем, кто, наплевав на нравственные заветы и растоптав лично в себе хотя бы малые ростки человеческой морали, посягнул на самое дорогое, что дано нам Богом, – человеческую жизнь. Пусть всякий, кто посягнул на нашу свободу и решил отнять у нас право быть людьми, знает, что нас не испугать, не нагнуть, не сломить. И пока одни из нас будут держать оборону с оружием в руках до последнего патрона и капли крови, другие за их спинами до седьмого пота будут растить хлеб, выращивать бахчевые, засеивать поля кукурузой для кормов и подсолнухом для растительного масла. И будут они это делать до тех пор, пока на это поле не ступит сапог врага, а когда ступит, то здесь и поляжет, как удобрение к следующей посевной.

Что делать, но линия установки орудий в приказе указывала на необходимость углубления внутрь этого рукотворного «жёлтого моря». Жалко труд человеческий, но ведь война… Не останавливаясь на марше, водители тягачей «Уралов» провели быстрый манёвр, заведя машины в подсолнухи и остановившись в пятидесяти метрах от дороги в один ряд, с интервалом в двадцать метров друг от друга. Команда к разгрузке была выполнена молниеносно, и уже через миг все орудия были разбуксированы, а номера приступили к быстрому приведению их в боевое положение: кто покрепче – усиленно, часто меняя руку, качал домкрат, поднимая колёса в подвешенное состояние; наводчики устанавливали панораму в корзине прицела; после подъёма колёс и ствола хором развели станины на грунт по трём точкам опоры, подносили и раскрывали ящики с боезапасом (благо что всего-то по три ящика); наконец командиры привели в рабочее состояние казённики и пошли доклады о готовности к бою орудий. В это же время на некотором расстоянии позади была установлена буссоль, и командир Лёха Фурсов, подозвав командиров орудий, передал каждому под запись вводные для расчёта целей.

Работа на выезде, без маскировки и заготовленных укрытий на случай ответной стрельбы противника – дело всегда нервное и суматошное, когда каждый боец, от рядового до комбата, должен работать как чётко настроенный единый часовой механизм, где каждое колёсико выполняет свою наиважнейшую роль, без которой часы просто встанут и потеряют свою ценность и полезное назначение. В артиллерийском бою заминка одного может стоить жизни всему расчёту-всем четверым бойцам. Да-да! Именно четверым, а не шестерым, как это установлено техническими характеристиками Д-ЗО. В отличие от украинской армии в частях армии ДНР в первые годы войны все расчёты, взводы, роты и батареи были укомплектованы иногда чуть ли не на половину от положенного, что не только увеличивало нагрузку, но и вынуждало бойцов учиться воевать не числом, а умением. И это, как показало время, у дончан получалось отменно, ярким доказательством чему явился сногсшибательный успех февральской операции по освобождению Дебальцево, не говоря уж о других многочисленных окружениях, куда с завидной регулярностью и упорством попадали укомплектованные на сто процентов и вооружённые до коренных зубов нацистские формирования Украины.

В тот день в подсолнухах батарея снова сработала по целям быстро и в десяточку, выстрелив из шести стволов по шесть снарядов. Фурсов, не давая расслабиться, вскричал:

– Отбой! Привести орудия в походное положение! Быстро, пацаны! Ещё быстрее!

Вот тут и начинается суматоха с дрожью в руках и слабостью в коленях, с холодком под лопатками и нервным оглядыванием горизонта, куда только что были отправлены три дюжины снарядов. Главное – качать домкрат и поднять колёса выше… Качают по очереди, меняя руки, но время уходит, а на всё про всё отводится меньше трёх минут… Оптика снята, казённик закрыт, ствол приспущен в ожидании двух крайних станин… Наконец их сводят вперёд и колёса опускают на землю… Ещё мгновение – и остаётся подогнать тягачи, чтобы забросить в кузова пустые ящики и отбитые гильзы (на войне своя бухгалтерия и свой учёт расходов). «Уралы» подъезжают каждый к своим орудиям, и главное – в один раз точно рассчитать подход машины, дабы не толочься, подгоняя фаркоп и теряя драгоценное время… Уже ушли три машины на всех парах, не дожидаясь остальных, в сторону отмеченной посадки на расстоянии чуть более километра… Ещё две машины выскочили на дорогу, подбрасывая, как пушинку, буксируемые пушки, и помчались вслед за первой группой…

Комбат, стоя уже на окраине посадки, пытался увидеть последний расчёт, как, не долетая приблизительно трёхсот метров до бывшей позиции, приземлился фугасный снаряд, с шумом подняв ввысь огромный чёрный земляной столб, окутанный серым дымом.

– Чья пушка не выехала?! – буквально заорал Лёха, осознавая всю опасную безысходность положения.

– Третье орудие не вышло! Что-то там с тягачом случилось, – послышался ответ из посадки.

В это время ещё два снаряда подняли свои столбы земли, подсолнухов и дыма, разрезая воздух треском разорвавшихся фугасов. На этот раз прилёт пришёлся позади позиции, что не сулило ничего радостного.

– Да что же они там возятся?! – уже не на шутку психовал командир, всё сильнее прижимая к глазам окуляры бинокля.

Остальные машины уже въехали в глубь посадки, скрывшись под кронами тополей, и бойцы так же всматривались из-за кустов в ту строну, где разворачивалась настоящая трагедия с их же батарейцами, которым никто и ничем не мог помочь.

Машина всё ещё стояла на месте, люди, поспешая, копошились возле орудия, а в это время уже метрах в ста впереди пушки с запоздалым грохотом вздыбился очередной столб. Не успел он осесть, как буквально в двадцати метрах от гаубицы поднялся ещё один огромный чёрный столб земли, дыма и шляпок подсолнухов. Через мгновение до посадки долетел и скрежет самого взрыва.

Очевидцы застыли в немом оцепенении, с ужасом вытаращив глаза в сторону произошедшего, где чёрным дымом горел разорванный в клочья резиновый тент грузовика.

– Всё, мужики! – обречённо прохрипел посаженным голосом Фурсов. – Пять пацанов одним снарядом…

Тут подбежал радист и сообщил, что батарею ВСУ вычислили и сейчас начнут обрабатывать. И в самом деле, не прошло и трёх минут, как прямо над посадкой, где укрылись пять орудий и тягачей, пролетело с визжащим свистом несколько пакетов «Градов»-БМ-21. Вдалеке послышался долгий гул взрывов и даже появился чёрный дым.

– За наших мужиков! – сказал почти торжественно, но всё же с грустью в голосе Андрюха Тень.

– Батя, Бублик, Шон, быстро в машину! Кто там есть, отцепите ствол. Поехали туда, пока тихо, – скомандовал Алексей и, дождавшись, когда отсоединят орудие, приказал водителю: – Вперёд!

* * *

Дима Крым в батарее был человеком незаурядным, как и вся его короткая жизнь, прошедшая сначала в детском доме в ещё украинском Симферополе, а потом в колонии для малолетних преступников где-то под Николаевом. По достижении совершеннолетия его перевели во взрослую колонию, где, не просидев и года, в начале лета четырнадцатого он был освобождён бойцами «Правого сектора» в обмен на согласие воевать за один из националистических батальонов на Донбассе. Позывной Крым ему и присвоили нацисты, с которыми Димка разошёлся при первой же возможности, прихватив с собой автомат, пару гранат, комплект натовской формы и четыре пакета бундесверовского сухого пайка. Не было только документов, которые так и остались в украинском штабе.

Совершенно аполитичный детдомовец, просидевший практически всю сознательную и несознательную жизнь в режиме строгих ограничений и надзора, далёкий от майданных страстей и революционных сквозняков, никогда не знавший не только истории своей страны, но и собственного происхождения, вдруг смог самостоятельно определить, на чьей стороне правда в начинавшейся гражданской войне. Из какой-то внутренней глубины, из неведомых недр генетической памяти в этом маленьком и затерявшемся человеке неожиданно для него самого впервые в жизни прозвучал голос истины, не оставивший ни тени сомнения в правильности сделанного выбора. Возможно, его насторожили фашистские кресты на шевронах и в орнаментах татуировок, быть может, ему претило хамство и дикость нравов внутри батальона, состоявшего в своём большинстве из бывших заключённых разных мастей, включая «петухов» и «шестёрок», с которыми на зоне не только здороваться, но даже дышать одним воздухом было западло и противно. Крым не считал нужным объяснять кому-то истинных причин своего бегства от нацистов, полагая достаточным тот факт, что он сейчас на правильной стороне и пришёл в строй с оружием в руках, взятым у того же врага.

В батарею его зачислили в первых же списках, ещё в октябре 2014-го, и менее чем за полгода Дима Крым вырос до командира орудия. И хотя была у него пагубная тяга к различным травкам, которыми он любил набивать папиросные гильзы, однако на службе и в боевом строю это никак не сказывалось. Скорее наоборот-он становился более энергичным, эдаким лиховатым казачком с азартным огоньком в глазах даже в минуты смертельной опасности, во время прилётов вражеских снарядов.

Расчёт его был достаточно слаженным, где кроме Игоря Шурави в наводчиках был горловский паренёк Шура Шахтёр, успевший к своим двадцати годам наработать пару лет подземного стажа, жениться и народить на свет белокурую девчушку, которой с каждой оказией посылал или привозил сам обязательный гостинец и шоколадки. Вторым заряжающим был тёзка Шахтёра со странным позывным Козырь, хотя ни в фамилии, ни в повседневной солдатской жизни никаких намёков на правомерность такого псевдонима не наблюдалось. Был он достаточно ленив к ручному труду и не раз умудрялся со свойственной ему хитростью свалить свою работу на кого-нибудь. Особенно часто Козырь манипулировал «слабостью» в коленях и в плечах накануне разгрузочно-погрузочных работ с боекомплектом. Но самую хитрую многоходовочку он начал реализовывать, как только познакомился с дочерью начальника штаба дивизиона, проживавшей вместе с папой и мамой неподалёку от расположения. Такой альянс сулил Саше Козырю неплохой гешефт и в карьере, и в существенном облегчении тягот армейской службы.

Тридцатилетний водитель из Донецка Геннадий, прикреплённый к расчёту, не успел обзавестись ни позывным, ни боевым опытом и был зачислен в батарею за несколько дней до выезда на подсолнухи…

…Машина с командиром и бойцами резко остановилась в стороне от тягача с выбитыми стёклами кабины и горящим тентом. Саня Батя немедля бросился к «Уралу», резко дёрнул дверцу на себя и тут же подставил грудь навстречу вываливающемуся водителю. Подхватив обеими руками обмякшее тело, он осторожно вытянул его из кабины и бережно уложил на землю.

– Этот живой! – весело вскричал Батя, услышав глухой стон, исходивший от Геннадия. – Правда, голову поцарапало изрядно, сейчас перевяжу.

Водитель прибывшей машины уже бежал к горящему кузову с огнетушителем, на ходу приводя его в рабочее состояние. Шон, Бублик и комбат принялись искать остальных, странным образом не оказавшихся возле орудия, которое совершенно невредимым стояло на прежнем месте. Воронка от 122-миллиметрового снаряда дымилась буквально в пяти шагах, а не в двадцати метрах, как показалось Фурсову прежде.

– Неужто всех разорвало?! – с досадой произнёс командир батареи и тут же себя успокоил: – Крови нигде нет, и кишки по земле не разбросаны, значит, отбросило. Искать!

По наитию все рванули за орудие, на противоположную сторону от места прилёта снаряда… Трое мужчин, веером рассеянных в десяти метрах от гаубицы, усыпанные комьями земли и жёлтыми клочками рваных шляпок подсолнухов, лежали в неуклюжих, невообразимых позах лицами вниз без малейших признаков жизни. Их стали переворачивать на спины, тормошить и, пытаясь нащупать пульс на сонных артериях, одновременно осматривать руки, ноги, головы и животы. Ни у одного не было никаких ран или порезов, за исключением окровавленных ушей и ноздрей.

– Крым живой! – закричал Шон, нащупав пульс и уже поднося флакон с нашатырём к носу Димы, пыльное лицо которого тут же сморщилось от едкого аммиачного запаха.

– Козырь! Слышишь, Саня! Очнись! – кричал Бублик прямо ему в лицо, пока тот не поднял отяжелевшие веки и не издал звук, похожий на мычание тёлки перед дойкой.

За тело Шурави взялся комбат и, перехватив пузырёк у Шона, подставил его к ноздрям Игоря. Через мгновение он уже сидел на земле, широко разбросав ноги и держа голову обеими руками, выдавливая из себя звуки, складывающиеся в непонятный набор отдельных гласных букв.

Фурсов, убедившись, что и этот боец просто сильно ушиблен и в жгутах с бинтами нужды нет, ещё раз огляделся и с тревогой обнаружил, что отсутствует ещё один боец – Шахтёр…

Разошлись по кругу и ещё в пяти метрах дальше от первых троих тел увидели, как в позе эмбриона, с поджатыми к животу ногами, обхватив руками голову, ёрзал меж срезанных стеблей подсолнуха Шура. Подбежали, подхватили на руки и понесли к машине с опущенными бортами, куда уже медленно, шатаясь из стороны в сторону, потянулись приходящие в себя бойцы третьего расчёта. Батя уже погрузил водителя Гену с перевязанной головой и, спрыгнув на землю, принялся помогать остальным забраться в кузов.

Подбитый и прошитый осколками «Урал», на удивление, оказался на ходу, не считая пробитой внешней шины задней левой пары. Немного повозились, собирая в походное положение боковые станины, правая из которых долго сопротивлялась и не желала встать на положенное место, что и послужило главной причиной задержки расчёта в момент начавшегося обстрела. Перекос устранили кувалдой, подцепились к «раненому» тягачу, и гаубица наконец тронулась подальше от этого проклятого места. Хотя ради справедливости надо сказать, что не такое уж оно и «проклятое», коли после такого прихода ни один из артиллеристов не только не погиб, но и не получил серьёзного осколочного ранения.

– Это потому так обошлось, что «укропы» колпачки с взрывателей не откручивают. Снаряд в почве взорвался, а не на поверхности, вот волна и пошла низом, а осколки вверх. И хорошо, что в поле, а не в лесу. Там бы об деревья кости переломало. В общем, повезло пацанам… – закончил свой доклад командиру дивизиона Медведю командир батареи Лёха Фурсов.

– После госпиталя всем отдых на недельку от меня. Поработаешь пока пятью орудиями. И давай там готовь наградные списки. Буду перед комбригом ходатайствовать пять медалей «За отвагу». Заслужили…

А Саша Козырь всё же вытащил свой счастливый билет, получив благословение начальника штаба дивизиона на брак с его дочерью, безумно влюблённой в Александра и не желающей в дальнейшем испытывать душевные муки и стенания у окна, когда любимый пропадает на всяких там боевых и огневых позициях. К тому времени в батареях и ротах бригады появились должности старшин, что очень удачно совпало с выходом Козыря из госпиталя, однозначно соответствовало его хитромудрым целям и вполне укладывалось в пожелание начальника штаба дивизиона иметь в зятьях не просто солдата, а всё же таки целого прапорщика.

Глава б

Армия республик с самого начала комплектовалась на добровольной основе, и не случайно корпуса являются корпусами Народной милиции ДНР и ЛНР, подчёркивая ополченческую суть боевых подразделений, сформированных самим народом для защиты от врага. Ряды этого ополчения с самого начала пополнялись людьми разных социальных и возрастных групп, независимо от достатка, образовательного и культурного развития, объединённых общей ненавистью к нацизму, безмерной любовью к Родине и неиссякаемым патриотическим духом предыдущих поколений, живущим в каждой малой толике их крови и в каждой крупице атома их человеческой материи.

Уже полтора года шла война, но всё новые и новые люди приходили в военкоматы и продолжали писать свои рапорты на службу. Ещё не редкие волны добровольцев пополнялись приезжими из России, Абхазии, Южной Осетии, Болгарии, Сербии, Испании и даже Соединённых Штатов Америки, но набор не прекращался, о чём можно было судить по нескончаемым объявлениям в общественном транспорте, приглашающим в боевые ряды Народных милиций.

В редкие дни увольнительных бойцам удавалось порадоваться мирной тыловой жизни и вдохнуть скользящий аромат женских духов на бульварах и в парках Донецка, посидеть за столиком уличного кафе и выпить разливного свежего пива за душевным разговором; даже просто пройтись с супругой и детьми по рынкам и продуктовым магазинам с полными пакетами всякой всячины. Но, возвращаясь на службу, многие задавались одним и тем же вопросом: почему у нас нет призыва в армию?

Действительно, было несколько непонятно и от этого не менее обидно видеть в тылу праздно гуляющую, зачастую весьма развязную категорию лиц обоих полов в возрасте от малолетства до чуть старше тридцати. На контрасте сравнения с теми, кто в окопах, на огневых позициях и блокпостах, создавалось впечатление, что эти люди из совершенно разных миров и реальностей, живущие в параллельных пространствах, когда в одном идёт грязная и кровавая бойня, а в другом никак не может закончиться фиеста, переходящая в шабаш во время чумы. Одни мужчины и женщины не могли оставаться спокойно у экранов телевизоров и жить праздно, когда у стен города страшный и беспощадный враг, а другие могли себе позволить беспечно и бессовестно возложить ответственность за судьбу страны и народа на плечи первых по принципу: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».

В тот августовский душный вечер, когда горизонт уже украсился ярким пламенным закатом, а бойцы двух расчётов гаубичной батареи, пыльные, потные и жутко усталые, тряслись в кузове «Урала» после разгрузки двух вагонов снарядов, лейтенант Формил приказал остановить грузовик у придорожного сельского магазина, перед которым было расставлено несколько столиков под навесом и развесёлая группа молодых парней в пляжном одеянии из шорт, маек и сланцев на босу ногу громко и шумно отмечала какой-то им одним известный повод. Формил, не особо обращая внимание на беспорядочный гвалт подвыпившей молодёжи, подошёл к кузову и спросил бойцов:

– Пацаны, дальше торговых точек не будет. Я вам пивка возьму, а кто хочет ещё сигарет взять, то давайте денег. Кузов не покидать, оружием не клацать, магазины в автоматы не вставлять. Сидеть тихо.

Уже проходя мимо весёлой компании, он услышал краем уха:

– Смотри, пацаны, дырявый пошёл. Давай его сигареткой угостим. Он, небось, махорку крутит.

Тут же послышался другой приглушённый голосок:

– Ага, ты ему ещё пивка налей, сепару сраному…

Сергей, не подавая виду, прошёл в магазин и, купив всё необходимое, направился к машине. Возможно, что всё на этом бы и закончилось, но неугомонные молодые хамы, уже не стесняясь и чувствуя свою безнаказанность, начали громко смеяться, когда Формил нёс полный пакет с пивом и сигаретами мимо них. Один выкрикнул:

– Слышь, военный, давай мы тебе ещё водочки купим! Выпьешь за наше здоровье. Слышь, дырявый? Тебе говорят…

Сергей остановился, положил пакет на рядом стоящий столик, повернулся лицом к группе из, как оказалось, девяти мажорных охламонов лет по двадцать-двадцать пять (не старше).

– Это почему же я дырявый? Поясни, – еле сдерживая эмоции, выговорил сквозь зубы лейтенант.

– Ну, ты же из дыныры, значит, ты из дыры! – громко смеясь, ответил наглец с сигареткой на губах, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу.

Дружки, так же развалившиеся на своих стульях, начали громко и даже нарочито смеяться, изображая ржание лошади.

– Ну, тогда я выпью. Толью не за твоё здоровье, а за упокой.

В это мгновение Формил спокойно достал пистолет Макарова из кобуры и крикнул водителю «Урала», который всё наблюдал из кабины:

– Грек! Ко мне двух бойцов с оружием, быстро!

Тут весельчаки мгновенно изменились в лицах и хотели было вскочить и удариться в бега, когда увидели, что из-за грузовика выскочили с оружием наперевес не двое бойцов, а сразу человек пять или шесть.

– Всем стоять, суки! Руки за голову! На колени! – зарычал командирский голос, не терпящий возражений.

Вышло несколько зевак из магазина, но приказ «Посторонним не высовываться» был выполнен как по знаку факира.

Ошалевших от страха, вошедших в резкий ступор от неожиданности обормотов быстро загнали в глубь кузова, посадили всех на пол и накрыли запасным тентом с головой. На всё про всё ушло не более двух минут, и вышедшие из магазина местные обыватели только и успели увидеть густое облако серой пыли из-под колёс быстро удаляющегося «Урала»…

* * *

Солнце успело закатиться за холмы, когда под всеобщее ликование и дружный мужской хохот из кузова тягача вывалилось девять насмерть перепуганных, бледных, с выпученными глазами и уже отрезвевших хлюстов.

Вперёд вышел Андрюха Тень, весь упакованный в бронежилет с разгрузкой и с автоматом с подствольником, полагая, видимо, что его брутальный прикид нагоняет жути больше, чем остальные бойцы, стоявшие даже без оружия. Особенно нелепо и эксцентрично смотрелись на нём солнечные очки в наступивших сумерках.

– Становись в одну шеренгу! Не вижу робости в глазах! Ну чё?! Дырявыми нас считаете?! Сейчас мы посмотрим, кто из нас дырявее! Мы сейчас будем из вас заднеприводных делать! – Андрюха явно бравировал, форсируя голосом из командного в крик. – Мы вас, бл…ди, научим, как Родину любить!

Кто-то из задержанных пытался вставить фразу, но тут же был прерван Тенью:

– Рот закрой! Ты с этого дня никто и зовут тебя никак! Маме твоей мы позвоним, покажем место захоронения.

У парня тут же подломились колени, и только рядом стоящие друзья не дали ему свалиться навзничь.

– А вы как думали? Сейчас военное время, и все законы военного времени действуют в зоне боевых действий.

Ошалевшие мальчишки начали переглядываться и о чём-то переговариваться между собой, как снова были прерваны Тенью:

– Разговорчики там! – и нарочито важно, обратившись в сторону Седого, сказал: – Товарищ начальник особого отдела, как вы считаете, будем сразу расстреливать или сначала дадим возможность искупить вину кровью?

Седой, напустив пущей строгости после специально натянутой паузы, выложил:

– Вот этого, который самый наглый, мы расстреляем сразу, а вот остальным, считаю, надо дать шанс оправдать высокое доверие народной армии.

Всё это время окружавший и любопытствующий народ старался сдерживать подпиравший смех, но спектакль нужно было доиграть до конца. Комбата на огневой не было, и ожидалось, что ночная работа пройдёт без него, поэтому импровизировать решили до кульминации. Присутствие гражданских лиц на боевой позиции, конечно, вещь недопустимая, но ведь у нас армия народная, и её воспитательную роль среди молодёжи народ не отменял, а даже приветствовал. Тем более гости не видели дороги и понятия не имели о месте своего нахождения. Позвонить никому не могли по причине отсутствия телефонов, сразу же отобранных при задержании.

Посовещавшись между собой, Формил, Амиго, Тень и Седой решили использовать свежие силы на рытье выгребной ямы для нового туалета. Раздав восьмерым штыковые и совковые лопаты, показали отдалённое от орудий местечко в глубине сохранившегося кустарника и поставили задачу:

– До четырёх утра здесь должна быть аккуратная, но очень глубокая-метра на четыре-яма. Работаем без остановки, даже во время небольшого шума…

Расположение орудий, их количество и наименование они видеть не могли, но на всякий случай пару часовых к ним приставили. Самого наглого и, как оказалось, самого трусливого с завязанными глазами повели на «расстрел». Сначала он рыдал и, падая на колени, просил пощадить и даже предлагал «много денег» из родительского кармана. Потом он затих и с поникшей головой обречённо брёл на полусогнутых, подталкиваемый стволом автомата в спину.

На берегу речки его поставили на колени, и, не снимая повязки, при связанных руках, Тень поднёс в упор ствол автомата к затылку.

– Всё, допрыгался, жертва пьяного аборта! Не будешь больше боевым пацанам в спину плевать и обзываться безнаказанно! – Седой говорил жёстко, будто вбивал гвозди в крышку гроба и даже в темноте видел, как сильно трясутся плечи ошеломлённого вконец «приговорённого».

Тут вышел Амиго и спросил его:

– Ну, что скажешь в своё оправдание, морда мажорная? Хочешь жить, ублюдок?

– Да! Да! Очень хочу! Дяденьки, миленькие, отпустите меня! Я никогда больше… Никому… Никогда… Я денег привезу…

– Что же ты за своих дружков не просишь? Только о себе думаешь? Денег нам суёшь, харя твоя свиная?! Ты их сам-то умеешь зарабатывать?!

Отошли, покурили, продолжили играть «пьесу», и на «сцену» вышел Формил:

– Сейчас ты напишешь бумагу, в которой изложишь всё, что сегодня произошло. О том, как вы оскорбили бойцов армии ДНР. Какими словами, в каком месте. Список всех участников вашей шайки-лейки и адреса. И не дай бог ещё раз увижу на своём пути. Потом пойдёшь копать яму к своим.

Бедолага часто закивал головой, соглашаясь на все условия, и его отвели в палатку Тени, где уже была готова бумага и ручка, лежавшие на ящике из-под гранат, заменявшем стол.

Потом «помилованного» отвели на рытьё туалета и, поочерёдно вызывая каждого, заставили написать свои версии произошедшего, назвав истинного зачинщика инцидента, список дружков и количество выпитого спиртного.

– Теперь они будут молчать и бояться каждого стука в дверь, – спокойно сказал Формил, складывая в офицерский планшет стопку «чистосердечных признаний» в совершении аморального проступка в отношении бойцов и патриотов Донецкой Народной Республики.

А ночью случилась дежурная стрельба минут на тридцать-сорок, но и этого оказалось достаточно, чтобы «пленники» смогли оценить всю «прямоту» прямой кишки, до изжоги наглотаться пороховой гари и хватить ещё несколько достаточно страшных мгновений в своей только начинающейся жизни, что можно было легко увидеть по ужасу, застывшему в их глазах, когда грязных и мокрых от пота снова загоняли в кузов грузовика и, накрыв тентом, в сопровождении двух бойцов отправили к тому месту, где забрали накануне…

…А выгребная яма под новый туалет оказалась даже глубже, чем заказывали…

Глава 7

В этот раз поздний завтрак в армейских термосах на батарею привёз не командир дивизиона, а его заместитель по работе с личным составом, который в Красной Армии назывался бы комиссаром или политруком. Но в советской, а потом и в российской армии устоялась должность замполита, перекочевавшая благополучно в штатные расписания частей вооружённых сил ЛДНР.

Выше среднего роста, атлетического телосложения, с изрядной сединой на висках, с трёхдневной щетиной на красивом, несколько вытянутом лице, он стоял, открыто улыбаясь сквозь густые усы и опираясь на палочку. Вместо уставных ботинок с высокими берцами он был обут в лёгкие чёрные туфли, а на правой стороне груди форменной куртки с погонами старшего лейтенанта были видны жёлтая и красная нашивки. Нестандартная обувь, инвалидная палочка и нашивки говорили о боевых ранениях.

Олег Лютый был родом из Мариуполя, где до революционных сейсмособытий имел успешное дело по продаже катеров, лодок и различного браконьерского скарба. Будучи по природе человеком авантюрным, он решил не оставаться в стороне от бурных перипетий и окунулся в них, как говорится, с головой, потеряв в итоге и дом, и лодочно-катерный бизнес с причалами и причиндалами. Молодая жена, которой Олег верил как себе, не долго думая, присвоила оставленное ей на сохранение богатство и была такова в сторону «материковой» Украины, пока брутальный муж героически громил украинских нацистов под знамёнами легендарного Игоря Стрелкова. Именно так обычно заканчиваются истории седовласых мужчин, давно разменявших шестой десяток, которых попутал бес тычками в ребро и подтолкнул к брачному союзу с молодой красоткой вдвое моложе себя по возрасту.

В боях под Углегорском, ещё в феврале пятнадцатого, когда войска Луганской и Донецкой республик сжимали в тиски драпающий к Дебальцево сброд украинских вояк, Лютый и получил ранение двух ступней, командуя первой гаубичной батареей того самого артдивизиона, где сейчас занимал должность замполита…

Завтракали, сидя прямо на земле, подстелив плащ-палатки и расположившись полукругом, лицом к Лютому, которому любезно предоставили пенёк для удобства. После короткого расспроса бойцов на предмет «как живёте-можете» Олег перешёл к главному:

– В общем, товарищи артиллеристы, в верхах, – он многозначительно поднял глаза вверх, указав туда же большим пальцем правой руки, – вроде достигли договорённостей о большом перемирии с начала сентября.

Народ заёрзал на местах, послышался приглушённый гомон, по которому нельзя было понять – довольны люди решением «верхов» или нет. Лютый продолжил:

– На днях придёт приказ о передислокации всего, что стреляет из калибра больше ста миллиметров, подальше от линии соприкосновения.

– Значит, что? Войне конец? – спросил первым за всех Андрюха Тень.

– Так это уже какое перемирие по счёту? – громко возмутился Бурый, явно недовольный таким поворотом.

– Вот-вот! После Иловайска перемирие, после Дебальцево перемирие. Им как в морду дают, так они сразу просят отложить войну! – поддержал Бурого Коля Крылатый.

Народ заголосил с мест, но Лютый поднял руку, попросив жестом заткнуться, и продолжил:

– Мы все и всё понимаем, мужики. Всё связано с началом учебного года и продолжающейся уборкой урожая. И здесь и там дети идут в первый класс, и там и здесь в полях комбайны и жатва. Тем более, нам нужно не рассуждать, а выполнять приказ.

– И когда собираться? Когда дембель подпишут? – кто-то крикнул из народа.

– Никакой дембель никому не светит. Хочешь уволиться? Никто не держит. Только помните, что война на этом не заканчивается, а как эти ублюдки могут поддеть на фу-фу, мы уже видели не один раз. Так что спокойствие, дисциплина, полная конспирация огневой позиции и скрытные передвижения по линии фронта исключительно в ночное время. Когда скажут двигаться, тогда и двинемся… Или сделаем вид, что двинулись. Командиры батарей будут поставлены в известность и всё до вас доведут.

Потом он вынул свёрнутый лист бумаги и зачитал приказ по корпусу о награждении двух экипажей батареи САУ-2С1 «Гвоздика» под командованием Кота-Кости Котова – медалями «За боевые заслуги»

* * *

Эта история была на слуху в бригаде, её часто пересказывали, добавляя каждый раз всё новые и новые факты, как это часто бывает, когда какой-нибудь пересказчик из кожи вон лезет, чтобы показать свою большую осведомлённость, или просто желает добавить побольше героизма поступку, который совершили знакомые лично ему люди. Всяк кулик именно своё болото хвалит, а тут такой повод, чтобы сказать: «Был случай в МОЕЙ (!) батарее (дивизионе, бригаде). Вот какие у НАС (!) гвардейцы!» Да и то правду говорят, что если немного не приврать – историю красиво не рассказать…

Всё случилось ещё на исходе мая, когда батарея Кота вышла из трёхмесячных боевых и, припарковав самоходки, сдав оружие и личный боекомплект, готовилась к отдыху, записываясь у старшины в очередь на увольнительные. Ещё не успели отстирать и просушить форму, как в тот же вечер расчёты построили и объявили, что просят выйти из строя два экипажа, готовых добровольно вернуться на передовую на одну ночь и провести опасную операцию, суть которой заключается в том, чтобы постараться достать цель, находящуюся на недосягаемом для батареи расстоянии, глубоко в тылу противника. Выдвигать сразу шесть самоходок к линии фронта глупо, опасно и чревато полной потерей подразделения ещё на подходе, а вот пару машин в разных местах под шумок под нос «коллегам» из ВСУ подставить – дело вполне резонное и стоящее.

В общем, ничего тут сложного на неискушённый взгляд нет, и выглядит всё обычно так…

…Скажем, две машины САУ выдвигаются вперёд по разным флангам от основной долгосрочной позиции батареи самоходок, оставив четыре орудия на месте, далеко позади себя. Первая часть задачи заключается в незаметном подходе на минимальное расстояние к вражеским позициям, но как можно дальше от траншей своих войск. Без света ночью опытному механику-водителю проехать даже по узкому мосту-не проблема, но на дизельный двигатель глушитель не поставишь, а слышно его аж за две тысячи метров. Сбить с толку и перекрыть рёв дизелей способна, например, батарейная канонада, грохот которой разлетается на десять-пятнадцать километров. Главное, чтобы во время работы дальней батареи передовые расчёты успели проскочить расстояние не менее трёх километров… И это в темноте и на очень пересечённой оврагами и буераками, малоизученной местности. Карта при выключенных фарах-помощник слабый, и мастерство водителя заключается в запоминании дороги наизусть (память – лучший навигатор), чтобы мог попасть вслепую прямо в точку. Попасть в неё важно уже только потому, что расчёт цели уже был произведён заранее артиллерийской разведкой именно с тех позиций, на которые должны прийти самоходки.

Задача наводчика известна-не мешкая навести по заранее выданным параметрам; заряжающего-успеть не более чем за минуту зарядить пять снарядов весом по тридцать пять килограммов каждый и сделать это вручную, без механического зарядного устройства, способного в ответственный момент выйти из строя или посадить аккумулятор при выключенном двигателе. Командиру остаётся руководить процессом и вовремя успевать «досыльником» подпирать болванку с взрывателем до упора в ствол орудия.

Как рассказывали пацаны, которым «повезло» в ту героическую и незабываемую ночь, в батарее, сменившей на своих позициях шесть расчётов Кота, за полгода стояния в расположении и несения службы в нарядах и караулах личный состав изрядно посвежел новобранцами, не имеющими мало-мальского опыта в такого рода делах. Вроде и на позицию встали, капониров накопали, укрытий всяких, а тут такая задача, что одной теорией не обойдёшься и опыт нужен уже боевой. Вот и выдернули опытных, которых у Кости Котова было через край.

В установленное время начали движение, шум которого по приближении к точке был переглушен артиллерийской канонадой, работавшей из оставшихся четырёх орудий батареи. Оба механика отлично справились с задачей и подошли к нужному рубежу в срок, без света и почти без отклонений от маршрута по двум просёлочным дорогам, которые служили для противника чем-то вроде прифронтовых коммуникаций между позициями. Мин на этих дорогах не было. Ещё не закончилась пальба батареи, как дизели заглушили, и наступила тишина.

В рации командиров одновременно прозвучало:

– Подготовиться к бою и доложить.

Зарядились, навели орудия, уточнили и сверили показатели цели, подправили наводку…

– Первое орудие готово! Второе к бою готово! – послышалось в наушниках.

– Беглым по пять снарядов. Огонь!

…Что уж там происходило на дальних рубежах противника, куда прилетело десять 122-миллиметровых гаубичных «убийц», – трудно сказать, но на украинских блокпостах первой линии, от которых буквально в ста метрах вдруг оказались дальнобойные установки дончан, шорох был наведён не на шутку. А тут ещё вдобавок и под шумок наша пехота добавила с десяток мин…

Одна машина, что работала на левом фланге, быстро завелась, мгновенно опустив ствол, резко подала назад и, развернувшись вокруг себя, начала уходить в сторону своих по прежнему следу. Она не могла уйти в поле, где наверняка было натыкано противотанковых мин, и летела по дороге до ближайшей лесопосадки без фар. Ушли не так далеко, как перед закрытым люком механика сверкнула вспышка, и металлические осколки звонко ударили по корпусу.

– Мины, командир! – вскричал водитель и прибавил газу.

– Уходим, быстро! – вскричал старший экипажа и тут же включил микрофон на шлеме. – Авангард, я – Первый. Стрельбу закончил. Уходим. Попали под минный обстрел.

Разрывы то приближались, то уходили в сторону, то скрежетом осколков давали о себе знать позади движения. Ещё сто метров, ещё сто, ещё немного… Вот он – лесок, а за ним наши позиции, и можно будет уйти по полям… Разрывы прекратились, и стало спокойнее…

Когда первый экипаж вернулся на огневую позицию, то бойцам сообщили, что вторая машина вышла на связь после стрельбы один раз, но домой так и не вернулась.

* * *

Со вторым экипажем всё оказалось не так споро и весело… Закончив стрельбу и доложив по рации о выполнении задания, командир расчёта услышал тревожный голос водителя:

– Братва, не могу завестись! Аккумулятор, что ли, сел? Не пойму ни хрена…

Командир был с опытом войны ещё с начала четырнадцатого года и в панику не спешил впадать, а потому спокойно дал команду:

– Экипаж! Из машины!

Когда все четверо уже были снаружи, поставил задачу:

– Наводчик слева, заряжающий справа, занять оборону. Я по центру. Мехвод, заводи как можешь. Ты же её завёл с самого начала? Получилось же…

– Да. Завелась. Сразу.

– А чего же ты не спросил у хозяина, как машина работает?

– Так спешили же все. Давай-давай! Он говорит, что всё нормально, а я и поверил.

Обстрела, к счастливому удивлению, пока не было. То ли под общий гром канонады их просто не заметили, то ли рядом не было украинских блокпостов. Позиция была хорошая – они стояли за возвышенностью и по горизонту не выделялись.

«Бывает на войне всякое, – думал командир экипажа, лёжа в укрытии за бугорком, – но чтобы машину перед боем не проверить – уму непостижимо!»

Через минуту подбежал механик-водитель:

– Да там солярки почти не осталось. И датчик не работает. Может, к нашим сбегаем, к пехоте?

– До нашего поста, как я заметил, по дороге километра три-четыре будет. По полю меньше, но там наверняка мины. В общем, это не вариант. Нас за это время укры найдут и накроют. Глянь там в машине канистру. Не может быть, чтобы её не было…

Водитель схватился за голову в танковом шлеме и постучал по голове кулаком.

– Вот дурень-то! Как же я сразу не скумекал?! – весело прокричал он и побежал открывать задний люк.

Канистра оказалась почти полной…

– Всем к машине! – успел громко сказать старший экипажа, как тут же услышал характерный свист пролетающих парных мин.

Следом просвистела вторая пара, третья… Потом ещё и ещё. Все мины со свистом пролетали поверх и уходили куда-то в сторону позиций ДНР.

Экипаж залёг, оставаясь на приличном расстоянии от машины, и только водитель, ничтоже сумняшеся, сливал в бак самоходки с тремя десятками снарядов содержимое канистры. Потом он резко отбросил ёмкость в сторону и, быстро подбежав спереди самоходки, ловко забрался через люк на своё место. Машина заскрежетала, «закашляла», выпустила сзади клуб чёрного дыма и подала назад, стараясь оказаться ближе к лежащим в укрытии бойцам…

Две мины почти одновременно легли спереди и справа от установки, взорвав воздух десятками громов одновременно и разбросав в окружности до полусотни метров равные куски страшного горячего металла. Изрядно попало по корпусу, который, к счастью, такие удары мог переносить достойно.

– Экипаж! Слушай мою команду! – лёжа на земле, прокричал командир. – Пропускаем две следующие мины-и мигом в машину! Поняли меня?!

– Так точно!

– Есть, командир!

Просто бывалый сержант сразу обратил внимание на парность прилётов, сделав вывод, что работает два миномётных расчёта по одной команде. Секунд пять на заряжание следующих мин и четыре на прилёт снаряда. Трудно, но если жить хочешь, то сможешь…

Торопясь или по забывчивости, механик не закрыл задний специальный люк, и это оказалось очень кстати, исключив необходимость лезть через башню. Все трое, преодолев расстояние на десять шагов в два маха, в мгновение ока один за другим влетели в открытый проём, и старший проорал во всё горло:

– Вали-и-и!!!

Машина резко дёрнулась вперёд и помчалась по грунтовой дороге, подбрасывая пассажиров на трамплинах и рытвинах, оставленных всё ещё падающими впереди и сзади минами сто двадцатого калибра… Отъехав на приличное расстояние и убедившись, что преследование закончено, командир вышел на связь и доложил, что все живы и здоровы, в завершение смачно передал горячий и даже пламенный привет прапорщику Д., который в дивизионе командовал складом горюче-смазочных материалов…

Начинало светать, когда шум дизеля и лязг гусениц разбудил спавших бойцов на огневой…

Через несколько дней оба экипажа вызвали к командиру самоходного дивизиона, и тот, пожимая каждому руку, по-отечески похлопал по плечу и сказал, что за уничтожение штаба аэромобильной бригады противника все будут представлены к боевым наградам.

Об этих наградах и шла речь в том приказе, который зачитал замполит Лютый, добавив от себя, что нужно брать пример и быть достойными своих товарищей в боевой и политической подготовке…

Ну что с него ещё взять? На то он и замполит…

Глава 8

В кабинете командира бригады было достаточно тесно от собравшегося на оперативное совещание офицерского состава. Табачный дым висел плотной завесой, способной задушить не то что лошадь, а целый табун скакунов. Грузный комбриг-генерал-майор Баркас, – упёршись кулаками в карту, разостланную на широком столе, всматривался в квадраты, различные знаки, цифровые обозначения и разноцветные контуры, разрисованные и напоминавшие лоскутное одеяло.

– Послушаем доклад начальника штаба, – этими словами комбриг открыл совещание.

Молодой, лет тридцати пяти, выбритый начисто, атлетического сложения полковник не заставил себя ждать:

– По оперативным данным объективного контроля и анализа ситуации, а также согласно информации, полученной от разведчиков накануне планируемого перемирия, которое должно вступить в силу ровно в ноль часов ноль минут московского времени первого сентября, противник готовится провести войсковую операцию с целью перерезать трассу Донецк – Новоазовск на участках Тельмановского и Старобешевского районов. Существенные силы противника скопились и замаскированы в окрестностях Гранитного. Есть все основания полагать, что группировка предпримет боевой прорыв в районе населённых пунктов Старая Ласпа, Красный Октябрь, Белокаменка, Васильевка с последующим выходом на Комсомольское.

– Численность и вооружение группировки? – спросил генерал.

– По последним и уточнённым данным, наступление планируется силами двух усиленных батальонов и роты разведки семьдесят девятой отдельной десантно-штурмовой бригады общей численностью две тысячи человек, отдельного танкового батальона в количестве сорока Т-80БВ и десяти БТР. Всё это при поддержке бригадной артиллерийской группы, где на нашем направлении давно сосредоточены по одной батарее «Гвоздик», Д-ЗО, Д-20 и БМ-21.

– Серьёзная махина… А не многовато на два-то батальона? – спросил командир бригады, разминая подбородок широкой пятернёй. – И когда нам их ждать в гости? Что говорит разведка?

– Во-первых, бригада была разбита под Дебальцево, и после этого их остатки бросили на наше направление, укомплектовав кусками таких же разбитых частей. Видимо, так и получились укрупнённые батальоны. На второй вопрос, о времени, отвечу, что данные разнятся, но есть основание полагать, что нужно гостей ждать в промежутке от двадцать шестого до тридцатого августа.

– Разрешите, товарищ генерал? – обратился к комбригу невысокий молодцеватый усач с погонами майора.

– Давайте послушаем начальника разведки. Говорите, майор.

– Наиболее вероятная дата, которая встречается в донесениях из-за линии соприкосновения и к которой склоняются в разведотделе корпуса, – двадцать седьмое августа, с наступлением темноты. Поясню, почему именно в тёмное время суток…

– Интересно, майор, почему такая уверенность?

– На прошлой неделе на склады противника была завезена очень большая партия ночной оптики, включая персональные очки ночного видения, тепловизоры и дополнительную фурнитуру к ним. Так только натовских солдат оборудуют перед операциями. Что же касается возможной численности, то здесь я соглашусь с начальником штаба и подтверждаю, что кроме оптики была осуществлена поставка более полутора тысяч бронежилетов немецкого производства.

– Что мы можем противопоставить на этом направлении, начальник артиллерии?

Все повернули головы в сторону уже немолодого седовласого полковника с одутловатым красным лицом. Говорил он с одышкой, хотя волнения в голосе не было:

– На данном участке, прямо под Старой Ласпой, если, конечно, это всё произойдёт именно там, – он нарочито и поочерёдно посмотрел сначала на начальника штаба, потом на начальника разведки, сделал паузу, как бы обдумывая следующее слово, и продолжил, – сейчас стоит батарея гаубиц Д-ЗО, которая держит стратегическую высоту уже два месяца. Ни одного попадания по позиции ввиду сложного рельефа местности не было. Похоже, что разведка противника до сих пор не обнаружила их, а потому считаю важным оставить батарею на месте, утроив боезапас. – Полковник сделал тяжёлый, глубокий вдох, вытер носовым платком вспотевшие лоб и шею и продолжил: – Далее… В пяти километрах выше по течению, в районе Васильевки, расположены самоходки лейтенанта Котова, способные при необходимости выдвинуться через брод на Кальмиусе между двух пологих возвышенностей на прямую наводку. Здесь я также попросил бы увеличить боезапас троекратно, добавив кумулятивных снарядов для противотанковой стрельбы.

– А что же вы, Владимир Петрович, ничего про реактивный дивизион не сказали, голубчик? – удивлённо спросил старого полковника командир бригады.

– Товарищ генерал, дивизион в настоящее время разбросан. Одна батарея держит фронт, помогая девятой бригаде под Новоазовском. Другая – выдвинута приказом корпуса в Горловку. Батарея, оставшаяся в Старобешево, несёт караульное дежурство на складах боеприпасов. Кого прикажете снять и поставить здесь?

– Начальник штаба, немедленно, прямо сию минуту, поменять караул ракетчиков на бойцов из роты обеспечения. И впредь прошу артиллеристов, танкистов, сапёров, разведчиков, связистов не ставить в караулы на складах и на дорожных блокпостах. У нас и без того не хватает специалистов. Часового можно научить кричать «Стой, кто идёт?» за пять минут, а хорошего наводчика или мехвода вы и за неделю не сможете получить. Выполняйте! – генерал сделал паузу и снова обратился к старому полковнику: – Где бы вы разместили батарею БМ-21, Владимир Петрович?

– В таком случае я развернул бы шесть экипажей по широкой линии и расставил их на оптимальном расстоянии так, чтобы они могли гасить артиллерию противника в самом начале их операции, которая, как я понимаю, и начнётся с артподготовки. Вот эта линия, – он провёл рукой над картой, обрисовав дугу, выпуклую в сторону тыла. – Таким образом, ракетчики окажутся за спиной пушкарей и самоходчиков, но на достаточном расстоянии, чтобы затушить огонь неприятеля с шести точек одновременно. И в этом случае я попрошу добавить к каждой машине по два дополнительных пакета «карандашей», – он снова вынул носовой платок из кармана брюк, вытер выступивший пот со лба и продолжил: – Работа с пехотой ляжет на плечи отдельной миномётной батареи лейтенанта Воробьёва, его расчёты будут размещены и спрятаны на двух возвышенностях, между которыми довольно широкий пологий проход, где мы и должны будем заставить их пойти навстречу кумулятивным снарядам самоходок Котова. Этот парень в Дебальцево себя хорошо показал и с десятого по четырнадцатое августа под Старой Игнатовкой две батареи БМ-21 ухайдакал. С правого фланга, под Белокаменкой, в посадках растянут Семёновский танковый батальон в количестве тридцати танков, которые вполне способны решать задачи артиллерии на ближних подступах. Думаю, этого будет достаточно, чтобы не только остановить врага, но и изрядно его поломать уже в начале прорыва.

– У вас всё? – спросил командир бригады после недолгой паузы.

– Да, но мне бы хотелось, чтобы командиры дивизионов высказались сами.

– Разрешите, товарищ генерал? – обратился командир самоходного дивизиона.

– Говорите.

– Кроме БК необходимо обеспечить самоходчиков соляркой во избежание прежних казусов.

– А как там с тем прапором, что топливо крал? – обратился генерал к заместителю по тылу.

Худощавый белёсый, с редкой бородкой майор взволнованно доложил:

– Сидит на «яме». Всё под контролем, и больше такого не повторится, товарищ генерал! – бодро, но с заметным волнением ответил майор.

– Расстрелять его надо! Была бы моя воля. Ну ладно. Не потерплю в дальнейшем, но солярка в самоходках должна быть залита по самое горло. Понятно?

– Так точно! – тыловик вытянулся, как на параде, и даже дёрнулся отдать честь, но вовремя спохватился, вспомнив, что в помещении находятся без головных уборов.

– Что касается повышенной нормы боекомплекта, то считаю уместным увеличить его в пять раз. Прошу высказываться, – генерал отошёл от карты и взял с сервировочного столика остывший чай в гранёном стакане с медным подстаканником.

Начались выступления командиров подразделений, обсуждение деталей операции и действий служб обеспечения, ставились задачи мотострелковым батальонам, роль которых сводилась к скрытному ожиданию перелома ситуации и переходу в массированное контрнаступление после вывода из строя брони противника.

Совещание завершили ближе к полуночи, а рано утром весь план был изложен командованию корпуса и согласован с руководством группировки за «ленточкой»…

…По завершении совещания в штабе группировки командующий попросил остаться командира бригады и предложил подумать об упреждающем артиллерийском ударе…

Глава 9

Костёр давно перешёл в стадию палящих жаром угольков и изрядно отдавал теплом. Полуденный зной контрастно переходил в ночную прохладу. Бойцы сидели кружком, поочерёдно вороша остатки костра и вынимая сапёрной лопаткой печёную картошку.

– Вот скажи мне, Седой, – задал вопрос Бурый, перебрасывая горячую картофелину из рук в руки, – ты для чего сюда приехал, бросил дом, бизнес, мирную жизнь?

Седой затянулся папиросой, стряхнул пепел в костёр и, повернув голову в сторону Валеры, ответил вопросом на вопрос:

– Хочешь, Бурый, я тебе стихи прочитаю? И ты обязательно поймёшь.

Народ оживился, а Бублик даже заёрзал задом на тонком бревне, приспособленном под сиденье.

– Ты стихи пишешь, что ли? – снова спросил Бурый

– Да какая тебе разница, кто написал? Ты спросил, а я отвечу так, как тебе будет яснее ясного. Будешь слушать?

– Давай! И мы послушаем, – уже заинтригованно отвечал за своего наводчика командир расчёта.

Седой ещё раз затянулся. Смял окурок в пальцах и бросил в топку пылающих углей. Немного выдержал паузу и начал читать:

Не ордена, и не медали,

И не тщеславия порок

Нас на войну в Донбасс позвали,

Когда пришёл враг на порог.

Не ордена и не медали —

Иная здесь была судьба…

Мы очень долго воевали,

Чтобы закончилась война.

Не ордена и не медали

Теряли мы в пылу боёв…

Парней безусых провожали

В последний путь без орденов.

Не ордена и не медали

Наградой часто были нам…

В живых остаться, и проспаться,

И выпить водочки стакан.

Пройдут года, десятилетья,

Уйдёт в историю война,

И в благодарность от потомков

«Спасибо!» скажет нам страна.

И как же хочется, чтоб внуки

Не забывали на века…

Не ордена и не медали…

А просто наши имена!

Седой закончил читать, достал новую папиросу из помятой пачки «Беломорканала» и, поддев на лопатку уголёк, прикурил, затянулся и запустил струю дыма перед собой, пытаясь отпугнуть комаров, зудевших у самого лица.

Наступила та самая минута, когда никто не хотел нарушать тишину, давая друг другу шанс вдуматься в сказанные слова и, быть может, осмыслить их значение для каждого.

Безмолвие нарушил всегда серьёзный и немногословный Шон:

– Пацаны, а наши имена точно запомнят? Не получится снова так, что наши внуки опять с оружием в руках фашистскую дрянь гонять станут? Вот ведь обидно будет.

– А ты не думай о том, чего мы уже не увидим. Ты просто делай своё дело сейчас и вложи в ребёнка то, что считаешь правильным для себя, как это сделали твои деды и отец с мамой, – ответил ему Формил, сидевший несколько в стороне от костра, но слышавший разговор. – Правильные стихи, Седой. Не за медалями мы пришли сюда, а историю делать. Нас не забудут и имена не забудут. Мы теперь подвиг дедов только укрепили. Так укрепили в наших генах, что ни одна гейропейская дрянь не сможет его из наших потомков выдавить. Правильные стихи, и слова правильные.

– Что же ты молчишь, Валера? – Седой повернул голову в сторону Бурого.

Тот смолчал и просто протянул очищенную картофелину Седому…

Костерок уже никто не поддерживал. Печёная картошка закончилась. Тёмно-синяя безлунная ночь тихим покрывалом легла на гранитные скалы, ограждавшие Кальмиус, укрыв собой блиндажи, капониры, палатки и контуры замаскированных орудий гаубичной батареи.

«Кто же моё-то имя запомнит? Кто меня поминать будет? Кто продолжит меня? Жениться надо. Вот перемирие наступит, и познакомлюсь с кем-нибудь. Глядишь, и семья появится. Лишь бы сегодня без стрельбы обошлось», – проговорил мысленно Бурый и, укутавшись бушлатом, ушёл в глубокий сон…

Боевой тревоги не случилось, и это позволило бойцам наконец-то выспаться за долгие недели еженощных боевых стрельб. Однако утром, следом за завтраком, начали подходить грузовики с боезапасом. Комбат дал приказ вырыть дополнительные капониры для снарядов, и стало понятно, что машин будет больше обычного. Лишних вопросов никто не задавал, стараясь не задерживать разгрузку. В общем, всё и так было понятно – будет жарко. Ещё припекало, но день давно пошёл на убыль, когда был разгружен и отправлен последний грузовик с пустыми ящиками и выбитыми гильзами.

В это же время на задание уходили разведчики-корректировщики в составе Серёги Формила, Коли Амиго и Саши Бати. Никто не спрашивал их ни о чём, лишь пожимали крепкие, жёсткие ладони, похлопывали по плечам, произнося короткое «Удачи!». Преодолев вброд речку, три лохматые зелёные фигуры поднялись вверх по узкой тропинке, выдолбленной прямо в стене гранитной береговой скалы, ещё раз помахали на прощание и пропали из виду вместе с отблесками заходящего за горизонт августовского солнца.

Командир батареи, собрав возле своей палатки старших расчётов, топогеодезиста с радиотелефонистом, проводил совещание. Говорили вполголоса и до постороннего уха, окажись оно в поле слышимости, дошли бы только отрывистые фразы, трудно слагаемые в осмысленные предложения или хотя бы в словосочетания.

Под навесом, установленным по центру небольшого майдана, образованного тремя палатками, разместились бойцы. Кто-то лежал на боку, вытянув ноги; кому-то было удобнее просто сидеть на пеньке, упершись локтями в колени; некоторые разместились, скрестив и сложив ноги под брюхом, подобно индейским вождям вокруг священного костра при раскуривании трубки мира. Правда, костёр разводить запретили под угрозой строжайшего наказания, а вместо трубки курили каждый своё: от самосада до «Хортицы» и от «Беломорканала» до «Мальборо». Даже после славных трудов, несмотря на напряжение мышечных тканей и ломку по всему телу, никто не шёл спать, отдавая предпочтение возможности не в первый и, дай Бог, не в последний раз поговорить, послушать, покурить, пообщаться с теми, с кем, быть может, через минуту или на рассвете окажешься под одним обстрелом, в одном окопчике; с кем и так многие дни и недели надламываешь хлеб и делишь палатку; за кем докуриваешь окурок или оставляешь крайнюю затяжку сам; кому, быть может, ты будешь обязан жизнью или сам пожертвуешь своей ради него. Боевое братство-явление особенное и в истории развития межчеловеческих отношений существует столько, сколько ведутся войны на земле. Братство воюющих мужчин-уникальное понятие, которое нельзя впитать с молоком матери. Только тяжелейшие условия, сопряжённые со смертельным риском и огромным совместным ратным трудом, когда поровну делятся боль и опасность, лишения и трудности, когда всех единит общая цель и вера в одну победу, – вот то, что монументально цементирует, даже на долгие годы после войны, братство, рождённое в боях.

– А вот скажи мне, брат, – обратился Шахтёр к Седому, – вот ты на гражданке кем работал?

– Экономист я, по труду и управлению персоналом. А что?

– Не мужская работа. Рабочей косточки в тебе нет, сразу видно.

– С чего ты решил так? Я разве меньше тебя снаряды гружу и в ствол заряжаю? Или я это делаю слишком интеллигентно, по-твоему?

– Я о другом говорю. Мне кажется, что мужик должен работать мужскую работу. Уголь добывать, стройку строить, землю пахать. Ты не согласен?

– Да, это мужская работа, но и управлять экономикой – дело нешуточное и требующее куда больше умственных способностей и логики, чем они есть у женщин. Хотя есть примеры, когда бабы управляют лучше мужиков. Но ведь мы имеем примеры и того, как женщина показывала результаты, превосходящие мужские. Паша Ангелина, чем не пример? Так что, Саня, не всё можно измерить половой принадлежностью. Скажи мне ты теперь, как ты относишься к артистам, поэтам, парикмахерам в штанах?

– Думаю, что это люди ленивые и слабые для мужской работы.

– А как же Никулин Юрий, Анатолий Папанов, Владимир Этуш – «товарищ Саахов», Иннокентий Смоктуновский? Разве они не мужчины? Ведь все эти люди воевали добровольцами, каждый был ранен в бою, и мне кажется, что они сделали для страны не меньше, чем Стаханов.

– А я Седого поддержу, – вступил в разговор Бурый. – Мужик ты или нет, лучше всех скажет твоя баба, жена, невеста, любимая женщина.

– Это точно, – произнёс неожиданно подошедший Андрюха Тень, – мужик не по работе определяется, а по способности содержать семью. Он может быть прекрасным женским мастером и кормить своих домочадцев куда лучше любого шахтёра.

– Но лично я думаю, что мужчина начинается в том возрасте, когда ещё мальчиком без предупреждений встаёт и уступает место в набитом трамвае даже не бабушке, а своей ровеснице. Вот этого воспитания теперь нет. А при Союзе было всё иначе, и мне – семилетнему октябрёнку – было за гордость у всех на виду поднять свою тощую задницу и предложить место всем, кто старше, и любой женщине, независимо от возраста, – высказался Седой.

– Не стоит спорить, пацаны, – заключил Тень, поправив очки на переносице, – все мы здесь мужики настоящие, и спорить с этим никто, надеюсь, не станет. Или я не прав, Шахтёр?

Саша втянул последнюю затяжку самокрутки и согласно кивнул головой. Возразить было трудно…

Темы для таких разговоров находились всегда – от обсуждения машин и женщин до политики и философии семейной жизни. Могли бы сейчас развернуть дискуссию о пользе русской бани или где в России люди живут лучше, но подошёл Лёха Комбат и, как воспитатель в детском саду, спокойно произнёс:

– Спокойной ночи, пацаны. Завтра день тяжёлый. Хотелось бы ошибиться… Очень хотелось бы…

* * *

Но завтра случилась война…

Её ждали, но надеялись, что здравый смысл возобладает над безудержными амбициями хунты, стремящейся показать свою боеспособность миру при любой возможности ради новых и новых вооружений. Возможная победа в тот день на участке, где стояли четыре батареи и танковый батальон с пехотой донецких ополченцев, могла дать бандеровским головорезам контроль над стратегической магистралью, соединяющей столицу республики с южными рубежами, чтобы в дальнейшем начать расчленение её территории. Враг прекрасно понимал, что занять новые рубежи важно до начала перемирия, чтобы в дальнейшем диктовать условия с позиции сильнейшего, как это сделали донбасские республики и Россия после разгрома украинской группировки под Дебальцево. Теперь они были уверены, что у них всё получится и достаточно сил для быстрой и уверенной победы… Не получилось…

Сводка о боевых действиях подразделений Министерства обороны ДНР на линии соприкосновения за истекшие сутки:

«В течение последних суток на участке линии соприкосновения, в районе населённых пунктов Старая Ласпа Тельмановского района, Васильевка Старобешевского района, Белокаменка Старобешевского района Донецкой Народной Республики, силами тактической группы мотострелковой бригады был предотвращён прорыв вооружённых сил Украины… В результате умелых и самоотверженных действий армии ДНР кратно превосходящие силы противника были остановлены и отброшены на исходные позиции с существенными невосполнимыми потерями. Ущерб живой силе и вооружению тактической группы армии ДНР нанесён минимальный».

Эпилог

Бублик с забинтованной правой ногой лежал на специальной кровати с колёсами, которыми, как правило, обеспечивают неспособных двигаться раненых или больных. Дима сиял открытой во все зубы улыбкой, не скрывая откровенной радости пришедшему гостю.

– Сколько же мы с тобой не виделись, Артём? – обратился раненый боец к Седому, непривычно назвав его по имени. – Лет уж пять будет, наверное?

– Ошибаешься, Димон. Уже семь. На дворе август двадцать второго.

– Кстати, и жара стоит как тогда, в пятнадцатом. Помнишь?

– Да, жарковато тогда было. Как забыть такое? – Седой поправил свалившийся с плеч белый халат и, похлопав Бублика по здоровой ноге, доверительно выдал: – А ведь согласись, братан, что тогда война совсем не война была, а так – стрельбы по движущимся мишеням.

– Если ты хочешь сравнить с тем, что сейчас творится, то соглашусь, но ведь мы тогда по-серьёзному воевали, и наши пацаны погибали не в тире, а на поле боя. Враг, конечно, поднаторел, вооружился, озлобился не на шутку, мозги молодой поросли провернул так, что они готовы детей братьев по крови убивать без зазрения совести и не вынимая сигаретки изо рта.

– И всё же я ряд, что мы дожили до такого большого наступления. Даже умирать не обидно. Вот честно говорю. – Седой говорил с волнением в голосе.

– А ты знаешь, где мы двадцать четвёртого февраля прорыв делали? – вдруг спросил Димка.

– Не знаю. Я ведь тогда уже с эшелоном под Харьков ушёл. Наш полк туда на броне с российской мотострелковой бригадой заходил. Так что не знаю, брат. У нас, на севере, своя война была.

– А там и рвали, где в пятнадцатом «укропов» покрошили. Через Старую Ласпу на Гранитное и до Волновахи. Так и били, пока к морю не вышли и Мариуполь в кольцо не взяли с юга. Потом уже и под Песками, и на Луганщине повоевали, и в Горловке постреляли. У нас ведь уже не Д-ЗО, а Д-20. И дальше бьёт, и калибр больше, и проще с ней работать по целям.

– Значит, показали им, кто сильнее? Это хорошо! А у нас наступление с самого начала забуксовало под Харьковом. Ну, я об этом тебе потом расскажу. Ты лучше скажи, как тебя угораздило?

– Прилёт был, а я не успел нырнуть в окопчик. Икроножную мышцу на левой ноге вырвало. Кость цела. Ходить буду. Под Авдеевкой всё случилось. Никого больше не задело, а мне не повезло, – с грустью заключил Бублик.

– Нет, брат, тебе повезло. Ты живой и не в плену у этих тварей. Поверь, я знаю, что говорю. От моего полка за два месяца треть осталась и смогла вернуться в мае в Донецк. Так что и мне повезло. Ты знаешь, а ведь за полгода спецопе-рации на Донбассе полегло раз в пять больше народу, чем за все восемь лет войны. Жёстко всё пошло.

Бублик показал рукой на окно. Седой понял жест, отдёрнул занавеску и потянул створку на себя. Потом прикрыл входную дверь и, дав прикурить товарищу, закурил сам.

– Да, брат, жестоко огрызается враг. Но это агония, и скоро всему конец. Мы победим, Россия победит. И значит, что мы не зря стояли тогда в августе пятнадцатого под Старой Ласпой.

– Не зря, брат. И ты, и я, и Батя с Лёхой, и Крылатый с Шоном, и Бурый с Тохой. Особенно те двадцать шесть часов перед перемирием. А ты не помнишь, сколько мы тогда машин за весь бой боеприпасов приняли?

– Помню. Мы тогда почти две с половиной тысячи выстрелов сделали на батарею. По четыреста с лишним на ствол. Вот и считай, братан.

Седой украдкой вынул из внутреннего кармана кителя тонкую фляжку с коньяком и протянул товарищу.

– А как сложилась жизнь пацанов? Я ведь тогда через месяц перешёл в самоходчики, а через год вообще в штабисты перевели в другую бригаду.

Дима принял фляжку и ответил:

– Каждого вспоминать суток не хватит. Комбат уже капитан, но батарею не бросил, а только перевооружился на Д-20. Батя Саня стал старшиной, ему прапорщика дали и уже освободили его село, за которым он восемь лет только в бинокль наблюдал. Может, слышал, что ранили его тяжко в ноги?

– И слышал, и ездил в госпиталь, – ответил Седой.

– А Тоха женился на поварёшке из дивизионной столовой, та ему уже двоих родила. Он в пехоте воюет. Бурый пропал совсем из поля зрения, но, говорят, что в «девятке» под Новоазовском служил, а эта бригада на Мариуполь первая пошла сразу в лоб двадцать четвёртого февраля. Жив или нет – не знаю. Потери там были просто адские. Амиго ещё в конце 2016-го уехал в Сирию. Писал оттуда вначале, даже приезжал разок. Но потом и о нём ничего не стало слышно. Крылатый стал лейтенантом вместо Формила, когда тот уволился в 2017-м на гражданку. Ты, может, сам что слышал о Серёге?

– Да, слышал. Он, как и я, на мобилизацию сам пришёл и воевал командиром роты на Херсонщине и в Запорожье. Сейчас командует батареей Д-30 на Авдеевском направлении. Где-то рядом с вами.

– А Шоп погиб ещё в сентябре 2021-го от направленной мины. Детей у него не было. Дан жены тоже.

– Слышал, что и командир дивизиона майор Медведь где-то под Харьковом голову сложил.

– Да. Его во время мобилизации как опытного командира пехотным полком из мобилизованных поставили командовать. Вроде в конце лета недалеко от Изюма погиб. Жаль мужика. Солдата уважал и артиллерист был знатный…

– Я знаю, что за тот август всю батарею наградили крестами и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Тебе вручили что-нибудь?

Бублик потянулся к тумбочке и, выдвинув верхний ящичек, достал из него «Георгиевский крест ДНР».

– Мне тоже прислали, но через два года. Думал, что забыли. Оказывается, нет.

Бублик отлил из фляжки на глоток коньяку, вернул её Седому и сказал:

– Давай, брат, помянем тех, кто был с нами рядом тогда – в раскалённом августе пятнадцатого и все восемь лет. Кто не струсил в четырнадцатом, а в последующие годы отдавал силы, здоровье, жизнь за то, чтобы мы с тобой дожили до этого дня и получили шанс довести начатое вместе дело до конца… До Киева, до Львова, до логова…

– И вечная память народа!

Тёплый ветер колыхал белоснежную занавеску, а из настежь открытого окна больничной палаты открывался вид на многоэтажки Донецка и набережную Кальмиуса. Ещё слышны были отдалённые отзвуки артиллерийских канонад, сопровождавших отступление войск хунты, ещё изредка преодолевали звуковой барьер прямо над городскими кварталами истребители и штурмовики российской авиации, ещё подло прилетали реактивные снаряды противника в жилые дома и парки города, рассеивая смерть и калеча мирных людей… Всё это ещё было, но каждому хотелось верить, что больше на Донбассе не будет никогда раскалённых войной августов и наступит мир – очень долгожданный и солнечный мир с детским счастливым смехом на улицах и миллионами роз на клумбах городских парков и бульваров.

И это время обязательно наступит, ведь не случайно на Донбассе главным тостом за столом звучит: «Быть добру!»

Добро всегда побеждает зло!

Донецк. Август

2022 года

Рядовой Торнадо – сын полка

(Повесть)

Появился он в расположении батареи в четверг, как раз после недельных изнурительных дождей, когда до огневой позиции по разбитым гусеницами направлениям мог доехать на своём обшитом жестью «Урале» только Николай Николаевич, которому больше нравилось обращение Коля-Коля.

Рыжий и усатый старшина Михалыч, выпрыгнув из кабины грузовика, головой указал подбежавшим бойцам на кузов и буркнул:

– Разгружай провиант. Только гляньте там, пополнение не затопчите.

То, что перед нами стоит явное недоразумение, стало понятно сразу, как только оно неуклюже выпало вместе с мешками с хлебом и крупой. Скорее тщедушный, чем худой, и больше ошарашенный, чем растерянный, он переминался с ноги на ногу в ещё по-граждански чистой, но очень старой, заношенной одёжке. Весь скудный гардероб его состоял из выцветшей футболки, перетянутых тонким ремешком синих штанов на два размера больше нужного, старых сандалий-плетёнок на босую ногу и нашей форменной кепки, которою, по-видимому, ему подарил сам Михалыч.

До этого дня я был уверен, что нельзя зарекаться в жизни только от сумы и тюрьмы. Оказывается, совершенно неожиданно для себя и не желая того, по роковому стечению случайных обстоятельств человек может попасть в бурный поток судьбы, который вмиг подхватит его прямо по пути домой, унесёт и выбросит на скалистый берег Кальмиуса, в боевое расположение батареи самоходных артиллерийских установок, ласково называемых «Гвоздика».

Так и наш новобранец после какой-то бурсы, где ему вместе с дипломом почему-то позабыли дать сколь-нибудь минимальные знания и навыки, отправился устраиваться на работу в ближайшее шахтоуправление. Там с ним пообщался некий начальник, покрутил в руках диплом, повертел паспорт, почесал затылок и предложил работу дворником, отправив предварительно в военкомат «для порядку». В те жаркие денёчки «покупатели» от воинских частей дневали и ночевали в военкоматах, буквально вылавливая каждого, кто успевал перешагнуть порог учреждения. Его тут же подхватывали с разных сторон и начинали на ходу сочинять легенды о «прелестях» военной службы именно в их подразделении, где и зарплата вовремя, и отпуск как положено, и выходные в выходные, и обязательно дома. Пополнением личного состава, как правило, занимались люди оборотистые и соображульчивые, способные пролезть без мыла в любую щель, проще говоря, хитрозадые пройдохи. Иначе уведут новобранцев в другие места, и будет твоя батарея, рота, взвод сидеть на передовой без ротации до скончания веков ввиду отсутствия замены. Кто говорит, что день на войне за три считают, так это для будущей пенсии, и до неё ещё дотянуть надо. Иной день на передовой может длиться целую вечность.

Вот таким прожжённым рекрутёром и был Михалыч, который ещё в Афганистане служил на той же должности где-то под Кабулом. Не зря говорят, что русская армия держится на прапорщиках, а наш старшина гордо носил на погонах без просвета целых три звёздочки. Уж и не знаем, каким чудесным фокусом он провернул прохождение медицинской комиссии и дистанцию с бюрократическими барьерами, но ночь парнишка провёл уже в казарме, а к утру был доставлен на защиту свободы и суверенитета Донецкой Народной Республики.

Кто-то из механиков-водителей нашёл для новенького чистую подменку, у кого-то нашлись запасные и не по размеру большие кирзовые сапоги, но через полчаса перед нами стоял уже человек, похожий на военного.

* * *

На построении батарея узнала, что зовут его Ильдар и ещё позавчера он мирно проживал в Макеевке, где с давних времён селилась обширная татарская община Донбасса. Уже за ужином, узнав, что в батарее кроме него оказалось ещё двое татар – механик Ринат из той же Макеевки и Седой, родившийся и выросший в Татарстане, – Ильдар впервые осторожно улыбнулся и при первой же возможности попытался завязать с ними разговор. Родного языка он не знал, но простое отношение ребят к его национальности давало ему робкую надежду на поддержку в разношёрстном мужском коллективе опалённых порохом, плохо выбритых, пропахших дымом, дешёвым табаком и гарью, грубоватых, не раз контуженых, в меру весёлых, но суровых мужиков.

Оказалось, что мальчишка был старшим из шести детей, и, как потом выяснилось, его мгновенное исчезновение из дома не только не вызвало тревогу или канительную карамболь, а даже получило одобрение со стороны матери, уставшей тянуть на мизерную получку поломойки целую ораву голодных малолеток. Отцов в этой семье перебывало множество, хотя своего персонального родителя Ильдар, как он сказал, не помнил вообще. И всё же парень был чудаковат…

* * *

После ужина командир батареи затеял отправить небольшой отряд бойцов на разрушенную снарядами ферму, где могла бесхозно лежать всякая всячина, вполне подходившая для благоустройства нехитрого быта в прифронтовой полосе. Выбрали десять парней, включив в группу нашего начинающего защитника Родины и вручив ему вместо автомата штыковую лопату и шахтёрскую кирку. Когда комбат лично ему сказал, что это его первое боевое задание, Ильдар втянул несуществующий живот, подобрал худющие плечи и, сдвинув тонкие брови, изобразил решительное лицо камикадзе.

Вернулись они ближе к ночи, притащив мотки колючей проволоки, вязку разнокалиберных досок, несколько листов неразбитого шифера. Ильдар брёл позади всех, вымотанный «на нет», но так и не бросивший своё «боевое оружие», с трудом волоча его по глубокой колее, оставленной ещё днём тем самым «Уралом», который его привёз на войну.

На следующее утро, посоветовавшись с бойцами, командиры решили назначить над новоявленным «сыном полка» вроде наставников-воспитателей. Выбор пал на Седого и Колю-Колю как самых возрастных и повидавших жизнь, армейскую службу и войну старых солдат. Было понятно, что с весом в пятьдесят килограммов и мускулатурой куриной ножки заряжающим парень быть не сможет в ближайшие полгода. Наведение орудия на цель требовало как минимум умения быстро считать, а здесь Ильдар показал не очень обнадёживающую компетентность, складывая в восемнадцать лет на пальцах или столбиком на листке бумаги, ради чего всегда в кармане носил маленький блокнот и карандаш. Оставалось сделать из него хотя бы стрелка из автомата и вечного дозорного, дабы освободить пару артиллеристов на случай внезапного боевого огня.

На том и порешили, вручив ему личное оружие, и отправились подальше от огневой пострелять по пустым банкам из-под тушёнки. Выпустив почти целую обойму одиночными, Ильдар наконец попал в цель, чем порадовал не только нас, но и маму, которой тут же позвонил по крохотному затёртому мобильнику, сообщив заодно, что он уже выполнил «первое боевое задание командования, о котором говорить по телефону не полагается».

Ночью Седой с Колей ушли в дозор на блокпост, прихватив Ильдара, предварительно выдав ему магазины без патронов, дабы не искушать судьбу. И, как оказалось, не зря…

* * *

Подсвечивая тонким лучом фонариков, они медленно продвигались к посту, тихо перекидываясь отдельными фразами. Молодой шёл позади и постоянно спотыкался о застывшие комья земли, ориентируясь только по подсветкам старших. Вдруг Седой услышал за спиной настойчивый шёпот:

– Товарищ Седой, товарищ Седой! Там кто-то есть и шебуршится.

– Что за чёрт? Где? – ответил тот, обернувшись к Ильдару.

Он показал рукой в сторону кустарника, стелившегося справа от них в двух сотнях метров вдоль реки.

– Это могут быть враги, и надо крикнуть им: «Стой, кто идёт?», – нервно затараторил солдатик, вскинув автомат наизготовку, и тут же передёрнул затвор.

Старики застыли на месте как вкопанные. Седой осветил его фонарём и к полнейшему своему изумлению увидел ссутулившийся в строну «врагов» силуэт в боксёрской стойке, с выставленным вперёд оружием, поднятым прямо на уровень глаз. Коля-Коля тут же подскочил, резким движением отсоединив магазин и другой рукой дав лёгкий подзатыльник, выругался отборным матом в три этажа. Потом отобрал автомат и… отматюкался ещё хлеще, поняв, что курок спускового механизма спущен. Это хорошо, что патронов там не было, ведь в тех кустах «шебуршились» не враги, а наши же бойцы соседнего блокпоста…

– Слышь, Седой, – тяжело выдохнув после долгой паузы, произнёс Коля-Коля. – А из этого чудика неплохой постовой получится, если мозги отрегулировать.

– Это ты свечи на движке будешь регулировать столько, сколько захочешь. Они стрелять не умеют. А тут можно и под трибунал или в ящик сыграть, пока извилины этому чудо-мудаку настраивать будешь, – с досадой ответил напарник, вынимая папиросу из пачки слегка трясущимися пальцами…

– Да-а, брат, – смахнул пот с лица Колян и, обратив внимание на лёгкий тремор руки Седого, добавил: – У меня тоже чуть прямая кишка не сработала.

* * *

В другой раз они пошли уже в дозор дневной, когда Ильдар с удивлением обнаружил, что на посту установлен крупнокалиберный пулемёт «Утёс» с вставленной патронной лентой и запасным боекомплектом.

– А эту штуку кто принёс? – удивлённо спросил у Коли Ильдар.

– Так она тут всегда была. Без неё как оборону держать? – процедил Николай Николаевич, улыбаясь и зажав в зубах мундштук дотлевавшей папиросы «Беломорканала».

– Чего-то я её не видел в прошлый раз, – смутился солдатик.

– Так у тебя глаза навыкате в строну «врагов в кустах» торчали всю ночь. Куда уж тут под ноги смотреть? Тут как бы не обосраться невзначай! – выдал Седой и захохотал в унисон с Николаем…

Приняли пост, отправили смену на отдых, покурили, и Коля, взяв с бруствера сапёрную лопату, воткнул её прямо в центр окопчика.

– Копать будем, пока солнце в зените не стало. Потом жарко будет, сгорим, – сказал и отвалился на лежак, поставленный ещё пару месяцев назад самым первым дозором.

Тень воткнутого черенка лопатки, заменяя солнечные часы, медленно сдвинулась на тридцать минут.

– Чего ждёшь, воин? – спросил Седой у Ильдара.

– Копать нужно, да?

– А если обстрел?

– И сюда долетит?

– А как же? Как пить дать, по дозору шарахнут, – медленно поворачиваясь на другой бок, ответил сквозь дрёму Коля-Коля. – А там как карты лягут.

– Глубоко копать? – поинтересовался новобранец.

– Не вглубь, а вбок надо рыть. «Лисьей норой» это называется. Понял?

– Это как?

Седой встал и, выдернув лопату, начертил ей контуры с двух широких сторон окопа.

– Тут и тут надо вырыть две ниши, чтобы в ней как минимум дядя Коля два раза мог поместиться. Понял фокус?

Ильдар пожал плечами, и пришлось показывать ему руками.

– Когда снаряд прилетит, то лучше нырнуть в сторону взрыва. Тогда осколки мимо пролетят. Усёк, салага?

– И такое бывает?

– Да, только так и бывает, – поддержал разговор уже окончательно проснувшийся Коля.

– Часто?

– Чаще некуда, – не давал расслабиться уже напряжённому не на шутку Ильдару старый солдат.

– Почему раньше не выкопали? Мы же не первые? – удивил напарников своим справедливым любопытством юноша.

– Так тебя ждали. У нас кто до сих пор в дозор постоянно ходил? Или наводчики, или заряжающие. Копать времени нет. Чуть что, сразу в самоходки бежим, а тут никого. Вот теперь у нас ты появился как постоянный и профессиональный дозорный. Мы в бою хоть и за слабой, но бронёй. Погибать вместе с экипажем придётся. Такая, брат, планида. А кто вместо нас оборону на этом плацдарме держать останется? Как ни крути, земляк, здесь наш последний рубеж, и держать его тебе, – закончил Седой цепь логических рассуждений и вручил салаге лопатку.

– А позади – Москва, – глубоко вдохнув, торжественно пробасил Коля-Коля, и это произвело на Ильдара ударное впечатление…

Ближе к вечеру окоп был углублён на полметра, а по двум широким его сторонам старики плотно застилали траву под удобную лёжку в широких «лисьих норах».

Возвращаясь с поста под свет тех же фонариков, Седой неожиданно вслух произнёс когда-то прочитанные слова Аристотеля:

– Страх заставляет даже дураков размышлять.

– Он ещё заставляет их много работать, – справедливо заключил Николай Николаевич, неожиданно поразив логичным продолжением мысли древнегреческого философа.

* * *

А дальше была война. Ночью работа по целям. Днём разгрузка нового боекомплекта, загрузка ящиков с пустыми гильзами. Артиллеристы богами войны бывают реже, чем обыкновенными грузчиками, как и десантура-орлами не чаще, чем ломовыми лошадьми на марш-бросках. Такова суровая правда армейской службы, а на войне эта правда приобретает куда более мрачные и пасмурные образы.

Мы, в отличие от наших героических дедов и прадедов, после Дебальцево никуда не наступали, не брали города и не освобождали страны. От ротации к ротации, меняя места вдоль фронта и ведя изнурительную артиллерийскую стрельбу, мы перекидываем мины, снаряды, гранаты уже третий год подряд на сторону противника, получая ответные «приветствия» из точно такого же оружия. Периодически то тут, то там появляются диверсионно-разведывательные группы, разряжая ежедневную монотонную цикличность тревожной интригой и ощущением близкой опасности, исходящей от невидимого врага. Но если у большинства бойцов опасливость и настороженность со временем притупляются, то нашему юному неутомимому защитнику Отечества даже через два месяца пребывания в дозорах враги, шпионы, «укропы» и диверсанты мерещились стабильно, устойчиво и систематически. Несмотря на то что рядом с тобой на посту «Зоркий Сокол», поводов для расслабления это не давало. Вот почему для Ильдара долго действовало особое правило: пустой магазин от греха подальше.

Мы понимали, что поступаем не всегда и не совсем педагогично, поэтому старались загружать ответственностью там, где оружие было не нужно, если не считать таковым кухонный нож на чистке картофеля. Когда же его «лисьи норы» на первом посту похвалил командир артдивизиона, то комбат объявил благодарность молодцу перед строем и заодно доверил выполнение ответственного, «особо важного задания»-рытьё по образу и подобию таких же нор на остальных трёх постах. Приказ, на радость остальным бойцам, был выполнен не только оперативно, но и с лучшим качеством. Ответственность – странная штука. С одной стороны, мы её боимся, а с другой стороны, именно благодаря ей завоёвываем уважение. Так и произошло в нашем чисто мужском коллективе. Чувство ответственности не присуще унылой посредственности, поэтому на Ильдара вскоре стали смотреть не как на природную оказию, а как на вполне адекватную личность. Парень изменения в отношении к себе почувствовал, не обижался на пустой магазин в автомате и с ещё большей серьёзной обязательностью принимался за любое поручение, постепенно утверждаясь в своём персональном и важном месте в общем строю. Ни апломба, ни гордыни в нём не было, но самооценка повысилась, и ему захотелось, как и всем окружавшим его мужчинам, обладать собственным позывным.

* * *

Позывной на войне – не совсем то, что кличка за колючей проволокой. Хотя пришедшие на неё бывшие сидельцы воровские имена продолжают использовать в качестве позывных. Корни фронтовых имён разные, и нет никакой закономерности в их присвоении, как, скажем, у североамериканских индейцев, связанных с тотемными животными, растениями или явлениями природы. Иногда позывной дают бойцы в знак уважения к опыту или возрасту, как, скажем, Батя, Дед, Седой. Корень фамилии, особая примета, привычка или просто фантазия бойца могут стать вторым именем и, как водится, врезаются в память сослуживцев глубоко и навсегда, чего не скажешь о паспортных фамилиях и именах, которые бывает непривычно слышать от однополчан при встрече на гражданке.

Ильдар подошёл к этому вопросу основательно, будто он потомок Чингачгука или языческий ревнитель австралийских аборигенов. Совет Седого был прост:

– Как корабль назовёшь, с такими именем он и потонет.

– Я хочу быть быстрым и таким резким, чтобы осколки не достали, и врагов всех поймать, – мечтательно глядя в неведомую даль, философски произнёс юноша.

– Ага. И чтоб резче всех, задрав портки, до Ростова драпать, когда «укропы» попрут, – съехидничал Коля-Коля, выбросив два кубика нард и делая Седому ответный ход.

Ильдар не обиделся или не показал виду, но тут же раскрыл свой блокнот, где корявым подчерком и с хромой орфографией было выведено карандашом несколько потенциальных прозвищ будущего «вождя краснокожих». Беглого взгляда хватило, чтобы понять: полёт творческой причуды не пошёл дальше импровизации слова «ветер» – шторм, буря, вихрь, смерч, ураган, шквал, вьюга…

– Ты где столько синонимов набрался? – с удивлением поинтересовался Седой, не поверив в такой широкий словарный запас Ильдара.

Оказалось, что тот уже пару дней активно пополнял свой скудный лексический багаж, расспрашивая батарейцев.

– Да какой ты ураган, мать твою? Ты сквозняк из форточки, – не переставал подшпиливать Николай, потрясывая плечами от внутреннего смеха.

– Может, я буду Смерч? – весьма серьёзно вставил парень, совершенно не обращая внимания на шутки со стороны старого солдата.

– Свист ты из жопы во время поноса, а не смерч! – выдал Коля-Коля, и по грохнувшему залпом хохоту они вдруг поняли, что за игрой в нарды не заметили, как их разговор уже давно и внимательно слушает человек десять бойцов.

Суровые парни – суровый юмор, и к нему трудно привыкнуть сразу.

– Давайте его Бураном будем кликать, – спохватился кто-то после того, как угомонился гогот.

– Ты собакам будешь клички раздавать, – справедливо заступился за почти обиженного Ильдара Серёга с позывным Белый, который он получил лет семь назад, до общего режима на «малолетке». – Да и есть у нас уже один блохастый Буран на базе… Зачем кобеля обижать? Он-то в чём виноват?..

Толпа расхохоталась ещё громче.

За ужином проблема была разрешена командиром второго огневого взвода, которому позывной был присвоен по корню фамилии Воробьёв. Было предложено на первых порах обращаться к Ильдару с позывным Дуйчик, а после того, как покажет достойную службу, поднять в статусе до Ветра, и так далее, до самого что ни на есть Вихря или Урагана. Получался такой социальный лифт, и новоявленному ополченцу Дуйчику это очень даже понравилось. Была обозначена цель, маршрут движения к ней, и оставалось только затянуть ремень, мобилизовав остатки физических сил, морального духа и серого вещества, в некотором наличии коего мы не сомневались.

* * *

Стараниям Дуйчика не было предела. Он чистил картошку на всю батарею, не дожидаясь нарядов или просьбы повара. Дрова на кухне, колотые и выложенные в поленницы, будто и не переводились вовсе. Когда Коля-Коля привёз на огневую позицию трёх вьетнамских чёрных поросят, Дуйчик больше всех работал, копая капонир под вольер для животных, и без напоминаний со стороны носил им корм по многу раз за день. Было удивительно смотреть, как на глазах крепчал этот мальчишка с пушком на губах и детскими рассуждениями об окружающем мире.

Седой показал ему, как без гирь и гантелей в полевых условиях накачивать бицепсы, используя осколочно-фугасный снаряд без взрывателя. Так он выучился каждое утро делать нехитрые упражнения с железной болванкой весом больше двадцати килограмм.

В часы боевой работы по противнику, когда расходовался штатный боекомплект, Ильдар, высунув язык и корча рожу от напряжения, изо всех сил тащил снаряды из укрытия к заднему люку ближайшей самоходки, уже не обращая внимания на беглую канонаду шести гаубичных стволов. Каска болталась туда-сюда на его крохотном черепке, постоянно падая на лицо и закрывая обзор. Дуйчик спотыкался, падая на колени, но вставал вновь и, не останавливая движения, качаясь шёл дальше по изрытому полю в своих огромных сапогах, будто боялся, что один недонесённый снаряд собьёт такой ровный и ладный ритм всей шестиствольной батареи «Гвоздик» и мы не победим.

Увидеть себя в бою со стороны невозможно. Да и разглядывать особо соседа справа или слева-не время. Просто идёт работа, боевая работа, когда надо выполнять громкие команды, криком же их повторять, точно наводить, быстро заряжать, стрелять-и дальше по чёткому сценарию заново. Ты не считаешь выстрелов, выпущенных твоим расчётом, когда вдруг понимаешь, что уже некуда ставить ноги между валяющихся отстрелянных гильз. У тебя появляется некоторая передышка, и ты успеваешь выбросить несколько пустышек в открытый верхний люк, не разбираясь, кто там за бронёй. А там каким-то чудесным образом однажды оказался рядовой Дуйчик, которому лейтенант Воробей приказал, пока затишье, начинать собирать выброшенные пустые гильзы, чтобы их после боя траками не раздавили доблестные гвардейцы-артиллеристы.

Вот такая стальная штуковина весом в три с половиной килограмма, отправленная кем-то из заражающих из чрева самоходной установки, прямо «пяткой» прилетела в голову Ильдару. Каска, как шляпка гриба на тонкой ножке, болталась на месте, череп не проломило, но Дуйчик упал как подкошенный, вызвав переполох у очевидцев. Подбежали и те, кто не был в машинах, и давай откачивать. Один по щекам хлещет, другой воды из фляжки в рот пихает. Воробей принялся по каске стучать рукояткой трофейного «Стечкина», и тут пацан открыл глаза, еле слышным голоском простонав:

– Стой, кто идёт?

Народ повеселел. Раненому помогли встать на ноги, и, опираясь на одного из подбежавших бойцов, он поковылял, как подбитый на охоте лось, в сторону укрытий…

– А если бы без каски оказался? – задал риторический вопрос Коля-Коля, философски рассматривая муху, бьющуюся о маленькое окошечко армейской палатки. – Был бы Дуйчик раненый, гильзой протараненный.

– Полежал бы в госпитале, к мамке бы отпустили на недельку, – так же задумчиво продолжил Ринат, любивший шутить по любому поводу. – Не повезло пацану, надо было без каски бегать. Один хрен она ему не по размеру, и потом-для сотрясения мозги нужны.

Но в госпиталь наш боевой товарищ всё же попал…

* * *

Служил с нами смешной такой парнишка с позывным Ашотик. Он действительно был похож на армянина, хотя всеми печёнками отказывался признавать себя соплеменником Шарля Азнавура, Роксаны Бабаян и Фрунзика Мкртчяна, называя себя то русским, то украинцем, показывая метрики в украинском паспорте. Ничего армянского там действительно не было, и звали его Игорь, но маленький рост при выдающемся носе, обильная кучерявая волосатость на груди и кривых коротких ногах не позволяли нам признать в нём никого, кроме армянина. Тем более что он просто мастерски и лучше всех играл в нарды, которые на Кавказе более популярны, чем «забить козла» в московском дворике.

Задолго до войны он окончил медицинское училище, но дальше фельдшера в медпункте шахтоуправления идти не стал, а когда вышел срок отработки, то просто спустился в шахту зарабатывать подземный стаж. Тем не менее в батарее он исполнял некоторые обязанности медбрата, и в его распоряжении всегда были ампулы с обезболивающим, много шприцов, разные таблетки и прочая необходимая для первой помощи всячина. Мог быть и спирт, но это чисто гипотетическое предположение. Мог быть, а мог и не быть. Бойцы его, по крайней мере, не видели и запаха не слышали. Даже с перегара…

Ашот особенно любил проявлять бдительность к разным болячкам, которые вскакивали, нарывали, гноились на коже бойцов в условиях полевой антисанитарии. С важным видом он осматривал раз в три дня голые торсы и босые ступни, дабы предупредить заражение от всяких болячек и грибковых посевов на ногах. Назначал санитарную обработку, перевязку и, как опытный эскулап, обильно обрабатывал йодом, зелёнкой, мазью Вишневского и перекисью водорода, которую всё равно пить нельзя, бинтовал и объявлял приговор: «В баню до казармы не ходить, водку в одиночку не пить, в штанах руками по ночам не шурудить, куревом с медбратом делиться обязательно».

Не избежал своей участи и бедный Дуйчик, попав-таки в коварные волосатые руки батарейной медицины. Проснувшись однажды утром, Ильдар нащупал на носу некий прыщ, который к середине дня уже стал достаточно большим, а на самой его макушке зияла жёлтая гнойная головка. Он попытался раздавить его самостоятельно, но на следующее утро уже весь нос превратился в сплошной нарыв с огромным гнойником прямо на кончике, вызывавший зудящую боль на всей лицевой части страдающего. Тут же пошли со всех сторон советы, рекомендации, подсказки, как поступить и чем прижечь. Ашот, будучи весь день на блокпосту, принял пациента уже к ночи и тут же назначил «оперативное вмешательство».

Надо сразу сказать, что Ашотик страсть как любил в студенческие годы проводить лабораторные экзекуции над лягушками и мышами, удовлетворяя, видимо, таким образом свои скрытые садистские наклонности. Дуйчик, конечно, был просто находкой для практического применения несправедливо скрытого «хирургического таланта», и Ашот не преминул воспользоваться таким счастливым случаем.

Сразу после утреннего построения и плотного завтрака «светило» батарейной медицины оттёр часть длинного общего обеденного стола мокрой тряпкой сомнительной чистоты, расстелил медицинскую клеёнку, разложил аккуратно на ней бинты, вату, пузырьки йода и перекиси водорода, ватную палочку и маленький пакетик бритвенных лезвий. Вместо спирта в гранёный стакан кто-то плеснул грамм сто пятьдесят самогона, видимо, оставленного на случай похмельного синдрома. Страдания Дуйчика были приняты близко к сердцу всем коллективом, а потому ничего не жалко ради спасения жизни товарища.

Ашот, следуя традиционным правилам гигиены, долго и усердно мыл руки хозяйственным мылом прямо в речке, протёр их перекисью, вытер насухо снятой с себя тельняшкой и встал перед побледневшим от страха Ильдаром: по пояс голый, с волосатой грудью, в кепке с повёрнутым на затылок козырьком и дымящейся папироской в зубах. На тактическом ремне, как водится, висел самодельный массивный тесак, очень напоминавший мачете. В общем, выход доктора к пациенту спокойствия последнему не прибавил и даже вызвал некое сомнение в целесообразности мероприятия. Но возражения уже не принимались, тем более что публика собралась, места заняты согласно купленным билетам, все в предвкушении впечатлений от лицезрения гения хирурга, спасающего боевого друга от мучительных страданий.

Обладатель мачете деловито намочил бинт самогоном и осторожно протёр нос пострадавшего. Глаза пациента наполнились слезами, лицо стало белее мутной жидкости в гранёном стакане. Дальше «доктор» вылил на место операции немного перекиси водорода и поднёс заранее прокалённое огнём лезвие к гнойному кончику носа. Быстрый надрез-и из раны под бурное одобрение публики хлынула жёлтая гнойная масса с кровью. В дело пошли бинт, снова перекись, йод и остаток самогона внутрь. Через минуту бойцы с удовлетворением и некоторым облегчением любовались перебинтованным через нос лицом рядового Дуйчика, осоловело смотревшего на кружившийся перед ним мир. В самогоне было не меньше шестидесяти градусов, а мальчик попробовал волшебный «нектар» впервые в жизни…

Ашот, явно удовлетворённый результатами своей работы и, как ему казалось, мастерским профессиональным превосходством над окружающими сослуживцами, получая от них одобрительные похлопывания по плечу, держал себя с еле заметным надменным достоинством. Мол, обращайтесь, пацаны, если что. Народ тут же присвоил Ашоту дополнительный заслуженный позывной – Хирург.

Однако к вечеру того же дня уже не нос, а всё лицо Дуйчика раздуло, и оно стало багрово-красным, поднялась температура, и выступил холодный пот. Ближе к ночи он в полном отключении под общим наркозом лежал на операционном столе бригадного госпиталя, а целый подполковник медицинской службы хирургическим скальпелем и различными препаратами колдовал над результатами «хирургического гения» своего батарейного «коллеги».

Героический пафос Ашота ушёл в пятки, когда ему доложили о желании главного хирурга госпиталя передать в трибунал «дело о злостном и умышленном членовредительстве». Ашот, как Голгофы, ждал результата операции, а когда больной пришёл в себя, то послал через старшину целых два килограмма халвы. На этом всё и закончилось, а Дуйчика отправили на щадящий режим службы в казарму, где не падают на голову гильзы, не мерещатся враги-диверсанты в прибрежных кустах и не надо с автоматом на изготовке лежать в окопе на блокпосту с вытаращенными всю ночь глазами, где нет нужды колоть дрова и носить для столовой воду из реки, можно каждый день принимать душ с мылом и не бояться никакой заразы, потому что рядом вместо «доктора» Ашота есть медсестра Танюша, и руки у неё не волосатые. А ещё Дуйчику наконец выплатили сразу две зарплаты за те первые месяцы, которые он провёл с нами на огневой. Тридцать тысяч рублей – сумма, которую его мать могла заработать за полгода.

Кстати, нашего горе-эскулапа всё равно продолжали называть новым позывным, только теперь звучал он больше с иронией и сарказмом, нежели с уважением к его врачевательским заслугам. Какие уж там, к чёрту, заслуги…

* * *

Старшина долго раздумывал над предоставлением двух-трёх дней отпуска Дуйчику, дабы повидать родительницу и порадовать домочадцев. Однако не решился, побоявшись, что парень просто не доедет до Макеевки, да ещё с такими деньгами. Ильдар сам спровоцировал у Михалыча эти сомнения, дотошно выспрашивая то в столовой, то у солдат с соседней батареи точный маршрут от нашего посёлка до его дома, записывая номера рейсовых автобусов и места пересадок в свой потрёпанный блокнотик.

«Попадёт в лапы комендантского патруля да скажет какую-нибудь хрень несусветную. Иди потом – докажи, как такого в армию взяли. Стыда-позора не оберёшься. А если, не дай бог, хулиганьё обидит по дороге или цыгане? Нет уж. Тут и он целее, и нам спокойнее. Вызову я лучше его мать сюда. Устроим Дуйчику персональный “родительский день”», – заключил свои размышления старший прапорщик, на том сам с собой и порешил.

Тем временем, пока наш новобранец набирался боевого опыта, в расположение дивизиона вернулся из длительного лечения после тяжёлого ранения бывалый, лет сорока пяти, старший сержант с позывным Дикий. Человек он был тёртый в боях ещё в Сербии, где провёл не один год в армии Радована Караджича, и потому война на Донбассе для него была логичным продолжением балканского противостояния в девяностых. Несмотря на суровые испытания, выпавшие на плечи этого небольшого ростом седовласого крепыша, Дикий обладал хорошо подвешенным языком при редком чувстве юмора, запросто подхватывал любую тему разговора, а также легко придумывал хохмоистории, розыгрыши и всяческий «цирк с конями».

Познакомившись поближе с молодым бойцом с непривычным слуху позывным, Дикий, находясь, как всегда, в ударном состоянии духа, разбудил в шесть утра одиноко спавшего в пустой казарме Ильдара и приказал сделать зарядку, помыться, позавтракать, убрать спальное помещение и явиться к нему в кабинет по очень важному делу. Многозначительный, деловой вид и орденские планки в два ряда на левой стороне кителя, знак «Гвардия» на правой не оставляли и тени сомнения в возбуждённом мозгу Дуйчика, что его ждёт очередное «особо важное задание» командования. «Вот почему меня товарищ главный прапорщик домой не отпускает», – догадливо сообразил в это мгновение наш юный друг.

Собственного кабинета у старшего сержанта и быть не могло, но он жил вне казармы с немолодой, но знатно красивой женщиной в её же частном доме, что в двух шагах от КП военного городка. Женщина была, по обыкновению, на работе, и создать обстановку делового кабинета не составило труда. Дуйчик явился точно в назначенный час, доложил по-строевому, что «по вашему приказанию такой-то явился», и остался стоять по стойке смирно.

– До командования нашей легендарной мотострелковой бригады были доведены сведения, – начал гвардии старший сержант, важно расхаживая с заложенными за спину руками перед носом смирно стоящего рядового, – о ваших, товарищ солдат, так называемых подвигах.

Остановился прямо напротив смущённого лица Дуйчика и сурово посмотрел тому прямо в глаза, в которых вместо слабого смятения с ходу наступил разрыв шаблона, грозящий перейти в стадию окончательной шоковой ошалелости. Это подзадорило Дикого, и он продолжил:

– В то время как народ республики ведёт ожесточённую борьбу с врагом и каждый солдат на вес золота на передовых рубежах фронта, вы, товарищ боец, – он снова остановился и пристально заглянул внутрь расширенных зрачков, уже наполненных адреналином и кортизолом, – предусмотрительно подпортили себе нос и, произведя членовредительство с самим собой, трусливо спрятались в глубоком тылу, за спинами ваших товарищей-однополчан.

Сказано – сделано: холодный пот покрыл лоб, лицо и подмышки, дыхание и пульс участились, а вместо глаз круглились огромные сплошные зрачки.

– За это, – решил завершить первую часть монолога Дикий, – по законам военного времени расстрел, к ядрёной матери, с полной конфискацией имущества. Что скажете, солдат?

Дуйчика подкосило, и Дикому пришлось срочно подставлять стул, чтобы малой не грохнулся на пол. Отпив воды прямо из чайника, Ильдар стал приходить в себя, понимая, что от этого прекраснейшего и величайшего, умнейшего и наидобрейшего человека может зависеть его здоровье, свобода и самая жизнь.

Сержант, поняв, что первая цель достигнута и «клиент» созрел, тут же перешёл в наступление.

– Но! – громко начал Дикий, многозначительно подняв указательный палец вверх. – Ваши однополчане Воробей, Седой, Николай Николаевич, Ашот, Ринат и многие другие всячески поддерживают вас и готовы поручиться, как за сына полка, или в нашем случае – сына бригады. Вы согласны на такой расклад?

Дуйчик, пошатываясь, на трясущихся ногах встал со стула и, приложив кисть руки к набок сбитой кепке, вяло промычал:

– Служу народу ДНР.

Дикому стоило многих усилий не скорчиться от внезапного приступа смеха в этот момент. Ильдар выдохнул и опустился так же квёло на стул.

На мгновение наступила тишина, которую внезапно нарушила кукушка, выскочившая из старинных часов на стене. Дуйчик вздрогнул. Дикий поднял голову, посмотрел на часы, медленно перевёл взгляд на всё ещё тревожное лицо несчастного пацана и продолжил:

– Пора вам, товарищ солдат, поменять ваш позывной, как и предлагают ваши сослуживцы.

– А мне уже можно, да? – Парень жалобно смотрел на внезапного «спасителя», готового всего минуту назад лишить его всего несуществующего имущества, предварительно расстреляв с чьей-то матерью заодно…

– Да, можно, и даже с досрочным присвоением более высокого позывного имени. Ты снаряды с грунта подавал?

– Ага, – кивнул головой Дуйчик.

– Не «ага», а «так точно»! Рикошетом тебя по каске гильзой шандарахнуло?

– Точно так.

– Из автомата стрелять, воду из речки носить, дрова колоть, в карауле стоять и «лисьи норы» рыть умеешь?

– Точно, умеешь, – неуклюже согласился Ильдар.

– Вот давай тогда садись, тут тебе лист бумаги, ручка. Ты напишешь, а я отнесу. Комбриг меня лично принимает по субботам.

– А что писать? – уже повеселевшим голосом спросил молодой.

И Дикий, со свойственной ему показной деловитостью задумчиво уставившись в заоконное пространство улицы, начал с чувством, толком и расстановкой диктовать письмо гвардии рядового Ильдара Г. в адрес командира бригады генерала Б.

* * *

Утром в расположение дивизиона вернулась разведывательная группа, которую сменили «на глазах» коллеги из соседнего гаубичного дивизиона. Пустота казармы разбавилась ещё тремя бойцами, которым только предстояло знакомство с Дуйчиком.

Утреннее построение части никто не отменял. Даже если в подразделении один человек, он обязан изображать строй за весь состав. А тут и разведка вернулась, и старшина с Диким, и, самое главное, гвардии рядовой Ильдар Г. с позывным Дуйчик, молва о котором разошлась далеко за пределы не только батареи, но и самоходного артдивизиона, который в то утро выстроился на плацу с разбитым асфальтом и пробивающейся в трещинах травой.

Плац был настоящий, как и флагшток для подъёма знамени, как и останки некогда целой трибуны для приёма парадов. Гвардейский гаубичный самоходный артиллерийский дивизион на самом деле располагался на территории бывшего пионерского лагеря, который был отбит вместе с посёлком у врага ещё в конце первого года войны. Деревянные корпуса для солдат сверху обшили сухой штукатуркой и фанерой. В каждую комнату поставили по буржуйке с трубой наружу через форточку. Отремонтировали летний душ, восстановили столовую, запустили котельную, скосили заросшие газоны и даже взрыхлили их для возможной посадки цветов. Укрепили мешками с песком блокпосты с фронтального и тыльного заездов, повесили шлагбаумы. Бывший административный корпус превратился в штаб, барак пионервожатых – в офицерское общежитие. Медпункт остался медпунктом, где врачевала и проживала старший сержант медицинской службы стройная блондинка Танечка, которую на построение не приглашали, о чём было издано негласное распоряжение командира дивизиона…

Но главное, с чего началось наведение порядка в освобождённом оазисе здоровья и отдыха ещё советской детворы, это немедленная и плотная закраска названия пионерского лагеря, красовавшегося над въездом в главные ворота и гласившего, что в этом счастливом уголке живут и радуются… «Петушки». Понятно, что многие слова в эпоху развитого социализма и высокой идеологической нравственности имели совершенно иное прочтение, интерпретацию и толкование, но наступили другие времена, поменялось миропонимание и мыслесловие, которые никак не позволяли жить под такой вывеской, особенно бывшим зэкам, которых только в нашей батарее была почти половина…

Построение прошло без эксцессов и обычных нагоняев начальников служб. Развод прошёл обыкновенно, и все быстро разошлись. На плацу остались стоять строем трое наших разведчиков, Дуйчик и Дикий, который, дождавшись ухода с плаца старшины, вышел вперёд.

– Равняйсь! Смирно! – чётко скомандовал он. – Рядовой Г., выйти из строя!

Ильдара подтолкнули, и тот, размахивая невпопад руками, как детище Франкенштейна, сделал два длинных шага в болтающихся кирзовых сапогах, повернулся не по уставу вокруг себя, продолжая мотать руками по инерции хода. Наконец остановил все движения и, отдав честь, громко отчеканил:

– Рядовой Дуйчик прибыл.

Дикий не стал отчитывать за незнание азов строевой подготовки, а только раскрыл красную папку, которую с самого начала держал в руках, и громко, с фейсом государственного важняка начал читать текст:

– «Приказ номер тыща пятьсот тридцать пятый от… августа две тысячи шестнадцатого года о присвоении внеочередного позывного рядовому Г. – Дикий откашлялся и, сложив брови домиком, так же деловито продолжил читать: – В связи с героическим выполнением особых боевых заданий, поручений, приказов главного командования гвардейской мотострелковой бригады отныне рядовому Г., носившему позывной Дуйчик, присвоить новый позывной-Торнадо. Приказ вступает в силу после оглашения перед строем. Главнокомандующий всеми артиллерийскими войсками республики генерал армии Б.».

Разведка еле сдерживалась от взрыва гомерического хохота, и только искреннее нежелание вдруг обидеть мальчишку заставило всех заглушить внутри себя естественную реакцию на очередное «Вокруг смеха» от Дикого.

Новоявленный Торнадо стоял с гордо вытянутой вверх головой, и при ярком солнечном свете отчётливо выделялся свежий шрам на раненом носу, а накатывающие на глаза слёзы и трясущаяся нижняя губа вдруг заставили Дикого остановить балаган. Ему стало неуютно и стыдно от происходящего издевательства над глупым мальчишкой. Дикий с разведчиками кинулись успокаивать Ильдара, похлопывая по плечу, поздравляя и приговаривая простые слова от «Да ладно, извини, братан» до «Если кто обидит, нам скажи». Старший сержант достал из кармана и прикрепил на липучку слева над верхним карманом новую нашивку с надписью «Торнадо». Потом заложил в карман Ильдару небольшой свёрток, сказав уже действительно серьёзно и от души:

– Носи, сынок. Ты заслужил.

Все тронулись в сторону казармы, когда Торнадо резко остановился и неожиданно спросил:

– Товарищ старший сержант, а ведь я главнокомандующего просил, чтобы меня Вихрем называли. Он сам придумал мне позывной? Я ему благодарность напишу. Отнесёте в следующую субботу?..

Остановились. Мгновение смотрели на Ильдара, мгновение друг на друга, а потом минуту назад еле сдерживаемый смех с новой необузданной силой вырвался наружу так, что даже Дикий, согнувшись, свалился на стожок свежескошенного сена и долго хохотал, подёргивая с каждым приступом ногами.

Вечером старшина вызвал Торнадо в каптёрку и выдал в кои-то веки новенькую форму и шевроны бригады с изображением рычащего медведя, а ещё поношенные, но пока справные берцы. Снимая старую, застиранную добела гимнастёрку, он вынул из кармана свёрток пергаментной бумаги, развернул и увидел на ладони знак в виде овального золотого лаврового венка и с золотой же надписью под эмалью на Красном знамени-«Гвардия»…

* * *

Выполнение боевой задачи батарея завершила через пару недель, и практически всех вернувшихся глубокой ночью к своим кроватям, мягким матрасам и чистым простыням солдат накрыл беспробудно мертвецкий сон, как это обычно бывает после длительной работы на свежем воздухе в состоянии хронического напряжения.

Резких подъёмов никто поутру не объявлял, вставали, исходя из потребности позавтракать и просто принять долгожданный душ с шампунем, на который не осталось сил накануне. И вот при свете утреннего солнца каждому выходящему в коридор с полотенцем через плечо открывалась настоящая идиллия гражданского бытового уюта. На окнах висел тюль, все двери и оконные рамы в свежей белой краске, пол оттёрт начисто, на тумбочке дневального полевые цветы в литровой банке, на стенах плакаты с уставом, текстом присяги и фотографиями Героев Донецкой Народной Республики. Но главное, что открывалось взорам бойцов, протирающих от сна глаза, – гвардии рядовой Ильдар Г. в новенькой форме со значком гвардейца и надписью над левым карманом «Торнадо».

Каждый считал важным подойти и поздороваться с парнем, как со старым товарищем, обнимая обеими руками. Радость и гордость переполняли душу Ильдара, и, может быть, впервые в своей жизни он почувствовал себя в настоящей семье. В счастливой семье.

Он уже не был предметом обидных глумлений и всякого рода зубоскальств, тем более что за это мог нежданно-негаданно прилететь хороший хук от Дикого или подзатыльник от пацанов с разведки, поселивших Ильдара в своём кубрике и теперь знавших его немного больше тех, кто был с ним на огневой позиции. Знали они действительно больше, и казалось, хранили от всех некую тайну, которой Торнадо смог поделиться только с очень надёжными друзьями.

Открылась тайна неожиданно для самого Ильдара в день приезда его матери, вышедшей из старой «Волги» старшины, обещавшего самому себе сделать неожиданный сюрприз молодому солдату. Это была маленькая, на вид немолодая женщина с узкими плечиками и спрятанными под простенький платок уже седеющими тёмными волосами. Одета она была достаточно скромно и без намёка на даже самый дешёвый макияж. Воробей, за отсутствием комбата, встретил маму солдата и проводил их в столовую, попросив накрыть стол на троих, с конфетами и какао.

Около часа они беседовали втроём, а позже лейтенант, оставив мать с сыном наедине, вышел к нам в курилку.

– Догадайтесь, пацаны, сколько этой женщине лет? – спросил он, нервно взяв сигарету из пачки и прикурив от окурка Седого.

– Лет пятьдесят, не меньше, – ответил кто-то из курящих.

– Не поверите, тридцать семь.

Все переглянулись, создав неловкую тишину, и только Коля-Коля чуть погодя вставил:

– Видать, досталось бабе, раз так выглядит. Может, конституция такая? У меня подруга, наоборот, моложе выглядит лет на десять своего возраста.

Саня Воробей какое-то время судорожно затягивался обмокшей от пота сигаретой и, повернув голову к командиру разведчиков Денису, задал вопрос:

– Вы чего молчали?

Денис, пожав плечами, неохотно ответил:

– Да мы не сразу увидели, а он потом сам нас попросил никому не говорить.

– А кто-нибудь за два месяца в лагере видел его спину? – обратился уже к остальным командир.

Ильдар действительно никогда не снимал свою выцветшую гражданскую футболку, имея странную привычку в ней загорать или купаться в реке.

– В общем, так, мужики, – выбросив окурок сигареты в урну, заключил Воробей, – не давайте пацану никаких поводов оскорбиться или впасть в уныние. Такого детства, как у этого бедняги, я бы никому не пожелал. Даже врагу. А если кто не понял, тот будет иметь дело ещё и со мной.

Встал, многозначительно поправил кобуру с торчащим наполовину «Стечкиным» и отправился снова в столовую, откуда уже выходили Ильдар с матерью.

Провожали её на остановку рейсового автобуса несколько бойцов, по пути рассказывая о молодцовском поведении сына в боевых условиях, о его исполнительности и старательности в познании армейской жизни. Дикий, сбегав в магазин, вручил женщине большой пакет со сладостями, а старшина загрузил в новый вещевой мешок несколько банок сгущённого молока и тушёнки. Немного постояли в ожидании автобуса. На прощание молодая «старушка» поцеловала сына и, еле скрывая навернувшиеся слёзы, посеменила к подъехавшему автобусу, на ходу сдержанно благодаря ребят, заменивших её мальчику то самое семейное счастье, которого он никогда не видел с самого рождения. Теперь она знала, что у сына есть друзья, или, как сказал ей Коля-Коля, боевое братство, способное защитить её старшего сына в самый тяжёлый час жизни.

Несколько позже мы все узнали, что родной отец Ильдара имел привычку избивать его каким-то изуверским способом, оставляя на спине и ляжках бедолаги глубокие шрамы от хлыстов и бечёвок. Садист мучил ребёнка с двух лет до самой школы, пока не погиб на железнодорожном полотне, возвращаясь с очередной попойки. Не повезло пацану и с многочисленными отчимами, которые, как водится, не считали нужным кормить и одевать чужое дитя, но любили «повоспитывать» мальчишку ремнём и тумаками. В результате парень вырос нелюдимым, слаборазвитым и крайне болезненным. Чудом устроив сына в местное профессиональное училище, мать не уберегла его от издевательств однокурсников, чем только озлобила его к себе и к собственным же кровным братьям и сёстрам. Так он и вырос одиноким в окружении, казалось, родных по крови людей, и как бы сложилась его жизнь, если бы не началась война…

* * *

Близилась осень. Мне пришёл перевод в другую часть, на далёкую от боевых будней штабную службу. Возможно, я мог бы ещё много чего рассказать о дальнейшей армейской судьбе рядового Торнадо, но только редкими слухами и рассказами через третьих лиц трудно наполнить реалистичностью изложение чужой человеческой жизни. Знаю только, что на следующую ротацию Ильдар стал заряжающим второго расчёта, где командиром был Артём из Новоазовска, отличившийся ещё в боях под Широкино в 2015-м. Рассказывали, как наша батарея глубокой ночью поздней осени вплавь форсировала Кальмиус, а к утру уже вела обстрел противника с ближних позиций. Доходили разговоры о новых безобидных чудачествах рядового Торнадо. Но чем дальше от меня уходило лето 2016-го, тем туманнее становились очертания моих однополчан из самоходного гаубичного дивизиона и тем реже приходил ко мне в воспоминаниях щуплый татарский мальчишка с позывным Торнадо.

Уже гораздо позже я узнал, что командир нашей батареи пошёл на повышение в другую бригаду, а Воробей остался вместо него, получив третью звёздочку на просвет. Макеевский Ринат уволился по причине выслуги и возраста, не получив ни одного ранения или контузии. Ашотик всё же нашёл в себе силы вернуться в профессию и уговорил того самого подполковника-хирурга, который грозился отправить его под трибунал, зачислить медбратом в бригадный госпиталь, оставив за собой право гордо носить позывной Хирург. Артём – первый командир расчёта, где заряжающим стал Торнадо, – умер на руках экипажа летом следующего года после изнурительного боя от разрыва сердца в возрасте тридцати с небольшим. Тогда же от шального осколка, влетевшего в брюшную полость и разорвавшего бедренную артерию, погиб Коля-Коля, Николай Николаевич, не успев сделать последнюю затяжку «Беломора». Сколько ещё погибнет людей на этой войне?

Меня часто одолевает свирепое озлобление, когда на голубых экранах холёные образованные молодые интеллектуалы в дорогих модных костюмах со значками правящих партий и общественных тусовок вещают с высоких трибун лозунги о любви к Родине и её истории, призывая юных сограждан к самоотдаче и жертвенному служению государству в неких волонтёрских движениях. Но, пройдя свой боевой путь на этой войне, я не могу вспомнить среди обычных солдат и боевых офицеров хоть одного похожего на этих лощёных, честолюбивых, шустрых карьерных прохвостов и непонятных мне «волонтёров». Для меня яснее и понятнее слово «доброволец». И когда я слышу громкие рассуждения о патриотизме на шумных форумах под телевизионную камеру, то ловлю себя на мысли: «Разве призывы напыщенных индюков привели нас на войну и заставили взять в руки оружие? И разве нас кто-то насильно толкал в эту мясорубку? А разве мы не хотели спокойно жить, сладко спать, сытно есть и любить своих жён и девушек?» Но никто из тех, кто остался там навсегда, кто нёс и продолжает нести ратную ношу, ни разу не усомнился в своём выборе и не оправдывался словами: «Моя голова принесёт больше пользы в тылу». Более позорного оправдания собственной трусости мне представить сложно.

Нелепая и одновременно парадоксальная штука – война. Казалось бы, общие для всех обстоятельства, у одних они отнимают близких, друзей, веру в хорошее и доброе, надежду на счастье и благополучие, вживляя озлобленность и неприятие людского долготерпения. Другим, наоборот, дают то, чего у них и не могло быть, если бы не этот страшный армагеддоновский замес человеческого мяса и человеческих же судеб, выворачивающий наизнанку подлинного труса и преображающий никудышного никчёмыша в истинного героя и беззаветного защитника.

Так стало и с героем нашей маленькой повести о скромном чудаковатом сыне полка с позывным Торнадо, не побоявшемся в тяжёлое и смутное для своего народа время добровольно занять место в строю рядом с теми, кто в дальнейшем стали ему настоящими братьями, братьями по оружию.

Вечная слава павшим!

Низкий поклон живым!

Донецк. 2022 год

Мариупольский конвой

Уже более месяца мы поднимались ежедневно в четыре утра, выезжали из Донецка командой в десять человек в Еленовку, где усаживали в три автобуса по двадцать человек военнопленных, ещё с марта ожидавших обмена. К девяти утра мы доезжали до первого блокпоста в Мариуполе, добирали в три колонны прокурорских, патологоанатомов, «труповозку» и отправлялись по разбросанным меж заводов, пустырей и оврагов руинам разрушенных микрорайонов приморского города.

Медленно продвигаясь по колдобинам некогда асфальтированных проспектов, улиц и переулков в июльской пыльной жаре, среди обрушенных многоэтажек и разорённых домохозяйств, мы раз за разом останавливались по маршрутной карте следования и проводили рутинную, наторелую работу. Вообще-то, главным образом работали лопатами военнопленные, предусмотрительно одетые в синюю униформу рабочих завода «Азовсталь». Раскопав очередную временную могилку, они выкладывали труп на осмотр судмедэкспертам, которые описывали под протокол состояние останков, предварительно определяли причины смерти, брали кусочки мёртвой ткани и проводили дактилоскопию. Далее труп те же пленные упаковывали в чёрные пакеты и складывали в малотоннажный грузовичок. За день в каждой группе набиралось до тридцати тел. Наша задача состояла главным образом в конвоировании бывших солдат и офицеров украинской армии, сдавшихся в плен как на улицах Мариуполя, так и в цехах самой «Азовстали». Вся эта операция называлась просто: эксгумация временных стихийных захоронений.

После двух месяцев изнурительного боевого противостояния под Харьковом или боёв за Мариуполь и Запорожье многим бойцам нашей команды эти «поездки» поначалу казались просто прогулкой вдоль побережья Азовского моря, однако вместо свежего морского бриза нас всё время, с самого первого выезда, сопровождало трупное зловоние, тяжёлый дух мусорной паленины и смрадный запах горелых автомобильных шин. Напрягали настороженность и угнетённое состояние мирных жителей, не готовых окончательно воспринимать нас в качестве освободителей и где-то с сочувствием смотревших на военнопленных, ещё несколько месяцев назад призванных в Вооружённые силы Украины, гражданами которой продолжало себя ощущать ещё немалое количество мариупольских обывателей.

Нельзя сказать, что скептическая отчуждённость по отношению к нашим бойцам ощущалась повсеместно. Подавляющее большинство действительно нас ждало, и не только как спасителей, но и в качестве той самой санитарной команды, которая призвана очистить их район, квартал, двор от стихийных могил, источающих на жаре невыносимую вонь и превращающих их среду обитания в несанкционированное кладбище. Многие помогали искать захоронения, опознавать тела, сообщали известные адреса родственников, даже иногда рассказывали подробности гибели и последних мгновений жизни несчастного.

Несмотря на общий трагический конец каждого свидетельского показания, истории отличались драматизмом, многие из которых когда-нибудь могли бы стать сюжетами большого количества рассказов и повестей, посвящённых одной из самых страшных страниц многолетней войны на Донбассе.

* * *

В один из дней наша команда вошла в частный сектор с почти целиком сохранившимся жилым фондом. Семейная чета, где супруга, очевидно, была истинной главой семьи, после того как мы провели эксгумацию их бабушки, погибшей от шального осколка мины, повела нас к соседнему дому. В крохотной могилке за виноградником мы нашли останки старой женщины, прожившей почти вечность среди икон и образов, скорее всего, оставшихся ещё от её прапрабабушек.

…Жила она одиноко, рано овдовев и потеряв ещё в Афганскую войну единственного сына. Ей было за чьи души молить Бога на этом свете, и это, видимо, было единственным и главным предназначением её жизни, а Всевышний таким даёт долгие лета.

Военные с шевронами «Правый сектор» и «Азов» с осени 2014 года периодически устраивали облавы и обыски в жилых массивах в поисках сочувствующих России или подпольщиков, но с началом наступления союзных войск наезды нацистов начали носить бессистемный и, скорее, истерический характер. Беспардонное мародёрство, как и банальный вооружённый грабёж населения, перед драпом схожи с нашествием саранчи, оставляющей после себя пустошь, а иногда и безлюдность. Так и в доме почти столетней старушки появился пьяный бородатый автоматчик с засученными рукавами и татуировкой «Слава Украпи!» на волосатой руке.

Соседи увидели, как «бандеровец» широким шагом вышел во двор из домика старушки, держа одной рукой перевязанные тесёмкой несколько икон в рамках. В другой руке он держал автомат с укороченным стволом, в который двумя худенькими ручонками вцепилась бабушка, семенящая следом и тоненьким стонущим голоском горько умолявшая боевика оставить образки в доме:

– Сыночек! Родимый! Ради Господа Бога, оставь образа в доме! Я же на них за тебя молиться буду!

– Птшла звщси, москальська рухлядь! – грубо бросил он через плечо и пнул женщину в живот, отчего она упала на колени, но не отпустила рук от автомата.

Бородач вырвал оружие и, передёрнув затворную раму, хладнокровно выпустил короткую очередь в лицо старухи. Потом, широко улыбаясь гнилыми остатками зубов, бросил «трофей» в кузов стоящего на дороге «Урала», куда уже сбрасывали добычу другие военные, тащившие бытовую технику, домашнюю утварь, кур, поросят и даже одежду из соседних домохозяйств.

Нацисты уехали, а во дворе давно обветшалого дома, в пыли, свернувшись калачиком, лежало тщедушное тельце бабушки, вся вина которой перед её убийцей состояла лишь в том, что она была человеком.

* * *

…В том же посёлке, когда в Мариуполе была объявлена мобилизация в украинскую армию, Мишку-бульдозериста не тронули по причине болезни не то почек, не то печени. Для всех соседей он называл себя греком, хотя старожилы, знавшие ещё его дедушку, говаривали о цыганском происхождении Мишки, с чем он упорно не соглашался, особенно в состоянии хорошего подпития. Уважение, которым он пользовался у посельчан, было заслужено в буквальном смысле слова трудом. Его собственный трактор «Беларусь» с ковшом и скребком часто использовался окрест на приусадебных подворьях или местной администрацией при ремонте инженерных сетей. Миша, как в старом анекдоте, мог раскопать, мог закопать, а мог и улицу в редкий снегопад почистить.

Когда пришла война в город, то она не обошла и Мишкин дом. Однажды ночью во дворе раздался резкий треск автоматной очереди, хотя для всех нормальных людей Мишка давно установил на воротах электрический звонок. Площадная матерщина с лигатурой украинско-польской мовы ворвались в прихожую, сопровождаемые чесночным амбре и самогонным перегаром, не на шутку напугав детей и супругу Михаила.

Сопротивляться было бесполезно, а потому пришлось заводить трактор и под вооружённое сопровождение «азовцев» ехать на пустырь за мусорной свалкой. Где-то в заводских микрорайонах Мариуполя громыхала, стрекотала, ухала и сверкала вспышками война. На пустыре было относительно тихо до тех пор, пока не приехали Мишка на своём тракторе и какой-то самосвал в сопровождении бронетранспортёра с изображением пары зигзагов и гитлеровской свастики на борту.

Мишке приказали вырыть яму на пять-шесть ковшей, к которой затем подъехал задом «КамАЗ» и что-то вывалил прямо в неё. Подошёл старший и, показав в сторону отвала, произнёс:

– Зарой яму і звалюй звщси.

– Мне надо осмотреть место, – сказал Миша и, соскочив с трактора, подошёл к краю, как оказалось, братской могилы.

Сзади подошёл старший из «чесночных» бородачей и, ткнув стволом пистолета в спину тракториста, приказал:

– Закопуючи без розмов і забудь. Я б тебе і так пристрелив, але ти нам ще завтра будеш потрібен.

– Там же люди шевелятся! Вон, посмотрите. Они там стонут! Это же ваши! Форма ваша! – пытался Миша пробить на чувства военного.

– Это не ваше дело. Закапывайте и уезжайте. Завтра к вам приедут так же ночью.

Мишу словно током дёрнуло, когда он вдруг услышал чистую русскую речь с чётким московским акцентом. Он обернулся. Позади бородача стоял ещё один военный, половину овала лица которого закрывала балаклава.

– Делайте то, что вам говорят, и не задавайте лишних вопросов. Слава Украине! – сказал русскоязычный офицер и, хлопнув Мишку по плечу, удалился прочь.

…Уже под самое утро Миша поставил свой трактор у ворот дома, закрыл дверцу машины на ключ, зашёл к себе в каморку, которую устроил в ангаре как свой рабочий кабинет, где любил по субботам с соседскими мужиками обсудить всякие мирские проблемы под стаканчик первача. Но то было в иные времена. А в эту ночь он запер дверь на засов, налил полный стакан самодельной водки, начеркал карандашом записку жене и, накинув аркан на перекладину, повесился…

* * *

Изо дня в день мы продолжали свою скорбную жатву, очищая город и окрестности от мрачного наследия боёв. Недалеко от завода Ильича, за железнодорожной насыпью, нам показали очередное захоронение, скорее похожее на зарытый окоп. Догадка оказалась правильной. В первые дни боёв в этом месте действительно была расположена земляная огневая точка, возле которой расстреляли двух тридцатилетних братьев-близнецов из местных жителей, вся вина которых состояла в том, что бандеровским нелюдям подошли размеры их одежды и потребовались чужие паспорта. Так хочется верить, что Бог не дал этим тварям миновать наказания и снаряды русской артиллерии разорвали их в клочья, только вот одинокой матери, оставшейся без сыновей, легче от этого станет вряд ли.

Как успокоить душу отца, вернувшегося освободителем в родной город, где вместо семьи-разрушенный дом и общая могила жены с двумя маленькими дочками, расстрелянными по наводке соседей как семья ополченца?

Что можно сказать родственникам сотен горожан, которых «азовцы» 16 марта собрали якобы для эвакуации, заблокировали в здании городского драматического театра и подорвали, спешно обвинив в гибели людей русскую авиацию?

А как быть дочери, похоронившей престарелого отца, убитого украинскими десантниками только за то, что тот попросил у них парочку сигарет на русском языке, а потом не захотел кричать нацистские лозунги?

Есть ли слова, способные утешить родителей шестнадцатилетнего мальчика с синдромом Дауна, убитого выстрелом в лоб из пистолета за то, что нацистский ублюдок решил на практике реализовать евгеническую программу гитлеровцев «расовая гигиена»?

Как спится тому укроязычному снайперу, убивавшему походя, сидя на кухне, прохожих, включая маленьких детей и прогуливающихся с колясками мамаш?

Будет ли отомщён каждый из десятков тысяч убитых руками потомков бандеровцев и нацистских выродков, как стервятники слетевшихся со всего мира на Донбасс?

Каждый день, с каждой отрытой могилой мы задавали себе похожие вопросы, но один всё же звучал чаще других: «Какая с…ка, какая тварь родила этих чудовищ?!» Мы смотрели на военнопленных, пытаясь заглянуть некоторым в глаза и, быть может, увидеть в них хоть какие-то муки или угрызения совести, но, увы, перед нами сидели не «азовцы» и не «айдаровцы», а их бывшие холопы, коими считаются до сих пор насильно мобилизованные граждане Украины. Да и что могли нам поведать эти жалкие, ничтожные жертвы собственного малодушия и трусливой робости, допустившие когда-то до власти человеконенавистнических вампиров и откровенных убийц? Теперь они начинали и сами понимать, как из некогда потомков советского народа, растоптавшего коричневую чуму в Берлине в 1945 году, превратились в подневольников нового глобофашизма, оборотились в манкуртов, потерявших генетическую связь с их коренной, истинно великой национальной диаспорой, называемой Русским миром. Они стали нашими врагами, а врага надо уничтожать… Уничтожать, пока он вооружён… Но перед нами стояли военнопленные, которым очень повезло, что для них война закончилась…

К началу сентября количество могил заметно уменьшилось. Мы прощались с Мариуполем в надежде увидеть его после войны цветущим и красивым. А наши подопечные, как нам сказали позже, вскоре были обменяны на наших ребят, попавших в плен к нацистским извергам, и вернулись в свои дома… Живыми и здоровыми.

* * *

Враги России всему миру пытаются внушить, что мы – русские люди – жестокие, без чести, без совести, наглые хамы, не имеющие в душе даже намёка на великодушие и доброту. Возможно, что русский характер во многом парадоксально сложный, не всегда последовательный и труднообъяснимый. Чего в нём только нет! Мы и сами себе часто удивляемся. Но разве мы-то с вами не знаем, что сердце нашего народа в первую очередь состоит из мужества, терпеливости, религиозности, верности и милосердия? Именно милосердия, сводящего на нет злопамятность, смягчающего при встрече даже сильную ненависть к вчерашнему врагу, когда душевная мягкость доводит до самоосуждения, порицания самого себя за жестокое отношение к побеждённому врагу. А сердце народа-это и есть сердце каждого солдата. Сердце русского народа-это и есть сердце каждого русского солдата… какой бы национальности он ни был.

Мариуполь, Донецк.

2022–2023 гг.

Бантики на асфальте

Солнышко заглянуло в окошко и ярким бликом брызнуло в голубые глазки маленькой белокурой «кудряшки», которая тут же закрыла пухлыми ручонками румяное личико.

– Ой! Бабуля! Мне солнечный зайчик пливет пел едал!

– Вот видишь, как тебя утро ласкает, Оленька?! – ответила седовласая пожилая женщина, нежно выравнивая расчёской запутавшиеся белые локоны внучки.

– Это меня солнышко с доблым утлом поздлавляет от мамы и папы. Плавда, бабушка?

– Конечно, малыш, они тебя очень любят и помнят, – чуть дрогнувшим голосом ответила бабушка, мельком смахнула накатившую слезу, поцеловала девочку в макушку и продолжила как можно нежнее вычёсывать сбившиеся за ночь на подушке волосы девочки.

– Бабуля, а почему они мне не сказали, что уезжают и не лазбудили меня? У папы снова командиловка налисовалась?

Прошло мгновение, прежде чем женщина, проглотив ком в горле, смогла еле дрожащим голосом ответить:

– Оленька, они так спешили и просто не хотели тебя будить. И почему командировка обязательно должна была «нарисоваться»?

– А это мама так говолит, когда папа слочно уезжает или не плиходит с лаботы.

– Это мама так шутит, маленькая моя. Папа твой инженер и рисует только чертежи.

– А я знаю, где папа лаботает! Вот! – гордо заявила Оля и чуть скривила рожицу в хитрой улыбке. – Он льёт зелезо на огломном заводе, котолый на самом белегу моля… Бабуля, а как наше моле называется?

– Азовским морем называют. И завод называется «Азовсталь»…

– Лазьве в моле льётся зелезо? Там ведь вода клугом течётся?

Бабушка закончила работу над причёской маленькой принцессы, завязав на макушке два белых банта, нежно приобняла внучку, расцеловала в обе пухлые щёчки, полюбовалась в зеркало своей работой и помогла девочке ступить со стула на коврик.

– Иди уже к себе в спальню и не задавай вопросов, на которые нужно долго отвечать. Нам с тобой надо ещё собираться в дорогу.

Девочка послушно потопала к себе в детскую, а когда за ней закрылась дверь, пожилая женщина обеими руками зажала рот и, еле сдерживая нахлынувшие слёзы, выталкиваемые глухим грудным рыданием, бросилась в ванную комнату, где тут же открыла кран и под шум воды наконец позволила себе зарыдать в голос…

Оля уже заканчивала складывать в розовый чемоданчик самые важные игрушки, которые она привыкла собирать в дорогу на дачу или в путешествие с родителями, когда в комнату зашла бабушка и уже успокоившимся тоном сказала:

– Внученька, сегодня в дорогу мы возьмём только самое важное, потому что папы с его машиной не будет и нам придётся чуточку пройтись пешком, а потом нам дадут автобус, где будет много деток, которые, я надеюсь, также не станут брать с собой много вещей.

– А почему?

– Что «почему»?

– Почему мы поедем без мамы и папы? Они же плиедут домой, а нас не будет…

– Они обязательно приедут к нам, но чуточку позже, малыш.

– А из нашего садика детишки будут?

– Именно они там и будут. Вы все вместе поедете туда, где не гремит гроза и не сверкает молния.

– И не тлесётся земля?

– И не трясётся земля!

– А почему она тлесётся у нас? Ланыпе так не было…

– Всё потом, доченька. Всё потом поймёшь.

– Я тебе не доченька, а внученька! Ты, што ли, забыла?

Женщина крепко обхватила девочку обеими руками и как можно нежнее прижала к себе. Тёплые слёзы упали на личико Оли…

– Не плачь, бабуля, а то и я ласплакаюсь. Будем потом как две плаксы сопли длуг длужке вытилать.

Пожилая женщина взяла в ладони пухлое личико внучки и, обливая его тёплыми слезами и смеясь, начала жарко целовать в розовые щёчки.

– Ты моя умница! Ты моё солнышко! Ты радость моя единственная! – заголосила она сквозь одновременно нахлынувшие смех и слёзы. – Всё будет у нас хорошо! Всё будет хорошо!

– Ну не надо плакать, бабушка, а то мне глуснится стало…

– Всё! Всё, девочка моя, не буду больше. Надо собираться. Как бы не опоздать на автобус к детскому саду.

* * *

Они вышли из подъезда. Впереди выходила пожилая женщина, придерживая подъездную дверь, давая возможность протиснуться маленькой девочке. Выйдя на двор, они лишь успели ощутить влажный мартовский ветер, идущий с моря, как бабушка, не произнеся даже стона, рухнула на спину… Красная кровавая точка зияла на её лбу. Девочка кинулась к ней и, успев лишь крикнуть: «Ба…», тут же застыла прямо на груди старушки…

* * *

– Шо ты робишь, Павлухо? Чи не бачишь, шо це старуха и дитя малое?

– Це дитятко того москаля, шо меня зараз «бандеровцем поганым» обласкал. Бачишь две горки у песочницы? Це батька её и мамка, шо я вчера шлёпнул.

– Бога в тебе нету, Павло!

– Зато зараз я двух москаляк грохнул, шоб им не жилося на энтом свете…

Снайперы с жёлтыми повязками на рукавах откатились в сторону и тихо отползли от боевой позиции.

* * *

Мартовский ветер в Мариуполе частит холодными порывами, раскатывая по тротуарам, паркам и скверам мусор, бумагу, прошлогоднюю пожухлую листву, словно дворник, убирающий городские улицы после долгой и сорной зимы. Он залетает во дворы и, завывающе суетясь между стен домов, поднимает вверх всё лёгкое и воздушное, что может лежать на холодном асфальте, как и те два белых бантика, сорвавшихся с белокурой кудрявой головки маленькой девочки по имени Оля, так и не успевшей уехать от войны…

Мариуполь. 2022 г.

Совесть в выгребной яме

Уже не первую неделю пленные украинские солдаты под нашим конвоем раскапывали могильные холмики, которыми были усеяны дворы, парки, скверы, приусадебные участки, тротуары, пустыри между руин и некогда цветочные клумбы у самых подъездов неразрушенных домов. Добровольцы из местных и приезжих к тому времени много потрудились, собрав несколько десятков тысяч открыто лежащих мёртвых тел по всему городу. Гуляющий по разрушенному городу ветер то с одной, то с другой стороны доносил терпко-сладкий смрад разлагающихся, гниющих трупов, а утомлённые и одичавшие собаки, однажды испробовав человечины, алчно рыскали вокруг неглубоких могил-прикопок в надежде утолить голод.

Пока шли ожесточённые уличные бои, люди не имели возможности по-человечески хоронить своих близких, соседей, просто знакомых и даже незнакомых людей, случайно погибших у чужого подъезда или калитки частного дома. Прикапывали там, где придётся, там, где не стреляют, там, где можно присмотреть и вовремя отогнать голодную свору или мародёров. Именно прикапывали, а не закапывали в соответствии с санитарными нормами, для того чтобы после военных действий можно было провести эксгумацию, перезахоронить на официальном кладбище и отдать последний человеческий долг безвинно погибшим горожанам.

В один из погожих и солнечных дней наша колонна, состоящая из автобуса с военнопленными и конвоем, автомобиля со следователями прокуратуры и патологоанатомами, а также грузовичка ритуальной службы для перевозки тел, въехала в частный сектор на левом берегу Кальмиуса, где нас ждали несколько семей, потерявших своих близких во время минных обстрелов. Все истории в общем где-то похожи: бомбили, осколками посекло или разорвало на части, настигла шальная или снайперская пуля ошалевших от наркотиков укронацистов…

В самом конце улицы, где, в отличие от всего района, к счастью, не пострадало ни одного домостроения, к нам навстречу из-за добротных металлических ворот с наваренными узорами вышел баскетбольного роста, изысканно одетый в твидовый пиджак с ярким галстуком мужчина лет сорока с небольшим. Уже во дворе стало понятно, что здесь проживает обеспеченная чета, чему свидетельствовал и отборный красный кирпич, которым были отделаны все строения хозяйства, и зелёная металлочерепица, покрывавшая крышу дома и других построек, и брусчатка на подворье, выстланная от ворот до входа в богатый виноградник, пройдя сквозь который мы оказались на приличном участке земли в шесть-семь соток, вероятно засаживаемый картофелем, луком и всякой зелёной всячиной. В левом углу участка стоял весьма обветшалый садовый туалет, что никак не встраивалось в основной строительный ансамбль, а в правом был насыпан могильный курган длиной больше двух метров. Сразу подумалось, что умерший был немалого роста, и сомнения рассеялись окончательно, когда моложавый высокий мужчина представился старшим сыном покойника.

Пока шестеро военнопленных принялись раскапывать могилу, следователь начал свою рутинную работу по составлению протокола и опросу хозяев. Оказалось, что восьмидесятилетний старик не погиб от пули или осколка, а умер от разрыва сердца во время первого же прилёта фугасного снаряда в трёхстах-четырёхстах метрах от дома. Вдова после смерти супруга слегла и даже не смогла найти в себе силы выйти к нам поздороваться. Старший сын, встретивший нас у ворот, взял на себя все заботы, связанные с временным захоронением, в то время как его младший брат так и не смог приехать на эксгумацию тела отца даже через месяц после его смерти из далёкого польского города Свиноуйсьце…

– Скажите, любезный, а для чего у вас тут туалет? Вроде дом у вас солидный, вон и тарелка спутниковая висит. Наверное, и санузел централизованный есть? – спросил я, не удержавшись, когда «баскетболист» присел рядом и закурил какие-то ароматизированные электронные сигареты.

– Да это прихоть такая у меня. Сами представьте, как хорошо летом сидеть на свежем воздухе, когда птички поют вокруг, солнышко греет. И почитать можно, не отходя, так сказать, от горшка.

– Так что же такой ветхий рядом с краснокирпичным дворцом?

– Так при живом отце не хотел в хозяйские вопросы влезать. Теперь вот уж сделаю, как мне удобно.

Пленные копатели уже стояли по пояс в яме, но до трупа так ещё и не добрались.

– Глубоко закопали? – спросил следователь, привыкший к тому, что практически все до сих пор выкопанные могилки были не глубже одного метра.

– Так, как положено, – спокойно ответил сын покойного, – два метра в глубину…

– Зачем же себя так нужно было утруждать? Метра с лихвой хватило бы. Ведь всё равно выкапывать пришлось бы, – удивился майор из прокуратуры.

– А что я? Сам-то не копал, понятное дело. Вон нашёл двух бомжей, так они мне за сто гривен яму-то и отрыли.

Прошёл ещё целый час, пока наконец дошли до покойника и вытащили его наружу. Патологи осмотрели уже гниющее тело, взяли образцы для определения ДНК, пленные упаковали труп в чёрный целлофановый мешок, остатки тряпья забросали снова в могилу и принесли хлорку с известняком для дезинфекции. Было странно наблюдать, что наследник так и не подошёл к телу отца, а лишь вскользь и через плечо однажды кинул полубрезгливый взгляд в его сторону. После всех процедур и вынесения тела со двора следователь вручил наследнику номерок со словами:

– По этому номеру вы сможете найти труп вашего отца в центральном морге и дальше сами захороните там, где лежат ваши родственники.

– А разве нельзя за счёт государства?

Майор удивлённо посмотрел на собеседника и ответил:

– Можно. Только в этом же мешке, без гроба и на Старо-Крымском кладбище под номерком, который вы держите сейчас в руках.

– Окей! Нас это устраивает. К чему лишние траты? Вы согласны?

Следователь скорчил брезгливую гримасу, не пожав в ответ протянутую руку собеседника, развернулся кругом, словно на плацу, и со словами «Честь имею!» зашагал прочь со двора.

Увидев, как рабочая команда приступила к закидыванию могилы землёй, мужчина подошёл ко мне и спросил:

– Скажите, а можно приказать вашим рабочим, чтобы они яму не засыпали?

– А что так? Вам-то самому трудновато будет.

– Вы меня не поняли. Посмотрите, какая хорошая выгребная яма получилась. Как раз под новый туалет. Я всё заранее рассчитал.

– Когда «заранее»? Когда папе могилу копали, что ли? То есть ты, поганка серая, не могилу для бати, а яму для говна сразу заказывал тем бомжам за сто гривен? Ну ты и дерьмо собачье! Как же ты в это место потом срать будешь? Как же ты матери после каждого похода сюда в глаза смотреть будешь? Где же совесть твоя сыновья? Неужто вся по карманам да по кошелькам распихана? Да за такие дела…

«Баскетболист» изменился в лице, румянец на щеках исчез, и на меня сверху уже смотрели две испуганные поросячьи глазёнки. Он, видимо, осознал всю неосмотрительность своего поведения, и предчувствие надвигающейся неприятности не обмануло его…

* * *

Выведя команду пленных с инструментом за металлические узорные ворота, я тихо затворил их за собой и направился, потирая покрасневший кулак на правой руке, к нашей колонне. А в это время на заднем дворе, сидя глубоко на дне бывшей могилы отца, только начинал приходить в себя, держась за окровавленный нос и подбитую челюсть, наследник теперь уже выгребной ямы для нового туалета.

Всё правильно, всё оказалось на своих местах.

Мариуполь. 2022 г.

День рождения Валерки

Сегодня Валерке исполнилось девять лет.

Что такое девять лет для человека? Это мало, если оглянуться назад, и очень-очень мало, если всмотреться в будущее. Детям свойственно мечтать, особенно мальчишкам, видящим себя то в военной форме, то на капитанском мостике, то в шикарной машине с охраной, то на пьедестале почёта с кубком и в боксёрских перчатках.

У Валерки тоже есть мечта, но она непохожа на воздушные замки его сверстников, он не думает об армии, море, большом бизнесе и профессиональном спорте, потому что для него это всё лишь призрачные чаяния, не способные случиться никогда, если однажды не произойдёт чудо – он сможет сам пройтись на своих ногах.

Год назад, в такой же день, мама принесла с работы торт, бабушка испекла его любимый капустный пирог, дядя Ваня – брат мамы – играл весь вечер на гитаре, а папа под этот аккомпанемент пел. Но в этом году такого уже не будет, как и его главная мечта теперь стала ещё более несбыточной…

Мама с бабушкой погибли неделю назад, когда стояли в очереди за водой. Мимо проезжали военные с сине-жёлтыми и красно-чёрными флагами на бронетранспортёрах. Остановившись и нагло растолкав народ, боевики начали набирать воду в свои баки. Люди им сделали замечание, что в очереди ждут воду старики и женщины. Они просто сделали замечание… Всех убитых пулемётной очередью позже отволокли бульдозером на пустырь за футбольным полем. Там и закопали. Всех, одной кучей, как навоз… Закопали и заминировали подходы.

Валерка к ним ни разу не ездил на своей коляске, потому что в доме не работает лифт, а соседка – тётя Наташа – на работе чаще, чем дома. Спасибо, что приносит еду, которую уже месяц все соседи готовят на дровах прямо у подъездов.

Дядю Ваню ещё зимой схватили прямо на улице люди в чёрной форме и, как говорил папа, отвезли в какую-то библиотеку. Валерка любил слушать, как дядя пересказывал ему прочитанные в его детстве истории про мушкетёров, путешественников вокруг света и советских разведчиков. Он был очень начитанный человек, но зачем же тогда его нужно было насильно везти в непонятную библиотеку? Мама и бабушка после этого несколько дней очень горько плакали. Незадолго до их смерти бабушка завесила все зеркала в квартире и по углам расставила свечки с маленькими иконками, а отец установил на стол фотографию брата мамы, стакан с водкой и накрыл его корочкой хлеба. Утром следующего дня Валерка читал записку, которую ему оставил отец: «Прости, сын, но сегодня твоему папе обязательно нужно быть там, где и положено по совести. Ты вырастешь и всё поймёшь. А мечта твоя обязательно сбудется. Вот победим фашистов-и сбудется. Будь мужчиной, сынок. Твой папа».

Мама и бабушка снова долго плакали. Потом мама забрала записку у Валерки и сожгла её над свечкой.

Сегодня Валерке девять лет, и никто не придёт к нему на день рождения. Просто потому, что никого, кто его любил и на кого он надеялся, рядом больше нет. Не придёт никто и потому, что всё чаще и всё ближе слышны канонада и автоматная стрельба, а маленькие люди, которых Валерка любит рассматривать из окна своего девятого этажа, уже почти не ходят под его домом.

Незаметно наступил вечер, и Валерке очень хотелось есть. «Где же тётя Наташа и что она мне принесёт сегодня поесть?» – думал про себя мальчишка, когда услышал какие-то шаги за дверью в подъезде. Послышались голоса, много голосов, в основном мужские, но среди них – один женский. Женский, но не тёти Наташи. Люди громко стучали в двери соседей, но никто не открывал. Постучали и в дверь к Валерке.

«Надо открыть, ведь там люди и какая-то тётя, которая может накормить. Тёти всегда добрые…»-с такими мыслями Валерка смело покатил в коридор, повернул дверной замок и, когда открылась дверь, увидел на пороге военных с оружием, в масках и с касками на головах. В наступившей темноте было трудно разглядеть цвет формы, но когда луч фонарика упал на рукав одного из солдат, то Валерка чётко рассмотрел красно-чёрный шеврон с надписью «Азов».

– А взрослых никого нет дома, – растерянно произнёс мальчишка и попытался загородить инвалидной коляской вход в прихожую.

– А вони не потрибни, хлопец, – произнёс на западноукраинском диалекте первый ворвавшийся в квартиру военный, – нам хата твоя дуже подобатися. Зрозумивши?

– Не понял, дядя, а вы кто? А где тётя, которая с вами была?

– Ты шо, москаль? А ну-ка, що треба сказати на слова «Слава Украине»?

– Я не москаль. Я мариуполец. Я тут один живу. Уходите. Пожалуйста! У меня сегодня день рождения, – начал отвечать испуганный мальчишка.

– Слава Украине! Що ты мовчати? – уже вскричал взбешённый вояка.

– Я русский, я не понимаю вашу речь.

– А расвэ в школле дэтэй не учат украинскому яззыку? – вдруг заговорила женщина в такой же, как и у всех, форме, но с неизвестным Валерке затяжным акцентом.

– Я не учусь в обычной школе. Меня учили мама и бабушка на дому.

– А гдэ тфои родитэлли?

– Маму и бабушку убили там, на площади, когда они стояли за водой. А папа уехал далеко, и я не знаю куда.

Пока Валерка отвечал на вопросы женщины-солдата, другие военные быстро занесли и расставили у окон какие-то зелёные ящики, большой чёрный пулемёт и несколько винтовок с оптическими прицелами. Валерка видел такие в кино по телевизору и сразу понял, что эти люди пришли не с добром.

– Так, сначит, ты не украинский малчик? – продолжила разговор женщина в камуфляже и маске.

– Я же сказал, что я русский и живу тут один. Я жду, когда придёт тётя Наташа и принесёт еды. Я есть хочу.

– На, восми, покушай. Это фкусно, – сказала женщина и протянула мальчику пластинку жвачки.

Валерка поднял удивлённые глаза и тут же улыбнулся, сказав:

– Это же резинка, и её не едят.

– Ты очэн умный малчик, но на этом мы сакончим наш расгофор, – сказала женщина, повернула инвалидную коляску к себе спинкой и подкатила её к балконной двери.

Быть может, впервые в жизни в ребёнке сработало внутреннее чутьё крайней опасности, и Валерка вцепился худыми пальчиками в колёса коляски, чтобы остановить их движение, но в это мгновение кто-то широко распахнул двери балкона, и двое военных, подхватив коляску с боков, резко сбросили её вместе с мальчишкой вниз…

* * *

Стоял жаркий июльский полдень. Возле подъезда многоэтажного дома было заметное оживление, вызванное приездом судмедэкспертов, прокурорских, военнопленных под конвоем. Заметно поседевшая, но ещё молодая на лицо женщина, вытирая краешком платка накатывающиеся слёзы, что-то рассказывала под запись молодому следователю прокуратуры. Тут же на скамейке, возле клумбы, где возвышалась надмогильная насыпь, сидел, опустив голову, часто и глубоко затягиваясь папиросой, солдат. Опалённые, неровно стриженные короткие волосы, чёрные от копоти руки и стёртая добела гимнастёрка говорили о многом. О том, что не в тылу прохлаждался солдат, о том, что каждой пуле не кланялся, о том, что честно шёл сквозь огонь и смерть на помощь своему городу, к своей семье, к сыну, которому обещал после победы претворить его самую заветную мечту в жизнь… Не успел…

Потом, уже на могиле Валерки, отец установит табличку с его именем и периодом жизни, где трагичным образом день рождения мальчишки совпал с днём его гибели.

* * *

Где ты теперь, солдат? Идёшь ли ты и дальше дорогами войны? Бьёшь ли ты врага? Мстишь ли оголтелым нацистским зверям за погубленную семью и собственную разорванную войной судьбу? Верю, что идёшь, бьёшь и мстишь! Верю, что не будет фашистам пощады, на каком бы языке они ни говорили, в какие бы одежды ни рядились, какого бы цвета ни была у них кожа, на каких бы островах ни прятались они от возмездия!

Так было всегда, так будет и дальше, пока не отомщён каждый погубленный ими ребёнок! И месть наша должна быть такой жестокой и беспощадной, чтобы в жилах всех последующих поколений мракобесов, думающих возродить нацизм и фашизм, стыла кровь и отбивалась любая охота поднимать руку на наш народ, на наши семьи, на наших детей!

Мариуполь. 2022 г.

О том, как я не стал охотником

Шло третье лето войны на Донбассе…

Служба на огневой имеет свой утверждённый порядок, когда боевая работа чередуется постоянным обустройством нехитрого хозяйства, приходящего в разлад после «приветов» из-за линии соприкосновения или долгой непогоды, а также чисткой и мелким ремонтом оружия, которое никак не должно подвести в ответственный момент. И если на смену бытовой суете не приезжают грузовики с боекомплектом, то солдат обязательно посвятит время сну, которого так не хватает на войне.

Есть ещё одно тревожное и беспокойное времяпрепровождение – дозор на дальних подступах к расположению батареи… Вроде и далековато от позиции, куда точно могут быть нацелены стволы вражеских гаубиц, миномётов или, чего доброго, ракетных установок, однако не раз и не два только на моей памяти первый же прилёт приземлялся далеко впереди орудий, рядышком с окопчиком дозорного поста. На войне может быть всякое, даже то, чего не может быть в принципе, или вообще. Как-то выставили молодого безусого парнишку так, чтобы первый бой батареи издалека посмотрел да обвыкся с непривычки, а тут, как назло, первый и единственный снаряд, долетевший до наших позиций, прямиком в десяти метрах от него и воткнулся. Хорошо, что в «лисьей норе» заховался. Жив остался, спасибо провидению, только переломанный весь и контуженный на всю голову в неполных-то двадцать вёсен.

Случалось и мне дневать и ночевать в таких дозорах. Служба на войне всех уравнивает, независимо от возраста и семейного положения. Стар ты или млад, но твою лямку за тебя тянуть другой солдат не подписывался, тем более в добровольческой армии, куда на аркане никто никого не тянул, ни в окопы на передовой, ни на огневые позиции, ни в разведку за линию фронта.

Короткая июньская ночь уже начала низко пригибаться к пашне, покрытой ростками подсолнуха. Утреннее безмолвие нарушалось редким всплеском рыбы в мутных излучинах Кальмиуса. В зарослях ракиты и кустарника, густо окутавших берега реки, слышалось слабое ворошение невидимых глазу местных обитателей. Новая жизнь начинается. Странная она на войне, когда ежедневно с сумерек до полуночи воздух, насыщенный пороховой гарью, сотрясается выбивающим душу грохотом канонады 122-миллиметровых орудий, а уже с еле заметным придыханием наступающей зари мир окутывает почти звенящая тишина. У войны, которую придумали люди, есть время для работы, но есть время и для отдохновения и умиротворённости. Если бы войны состояли только из кровавой бойни без единого шанса на глоток покоя, то они заканчивались бы раньше и без победителей по причине полнейшего истощения человеческих сил. Просто бы все умирали, не успев доказать, на чьей стороне сила и правда. А ещё со временем перестаёшь думать, как это бывает в начале, что каждый выпущенный твоим орудием снаряд обязательно что-то сокрушил, кого-то искалечил или превратил в прах. Очень скоро перестаёшь заморачиваться играми с совестью, оправдывая себя тем, что их сюда никто не звал. Хотя такое оправдание уместно в войне отечественной и весьма нелепо и абсурдно звучит в гражданской…

Погружённый в такие философские думы, я медленно начал ощущать непреодолимое желание закрыть потяжелевшие от ночного бдения веки, но непроходящее щемящее чувство тревожного беспокойства не позволило поддаться усталости и парализовать остатки воли. Встряхнув головой и сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я стал напрягать глаза, всматриваясь в уходящую темноту, и вдруг увидел буквально в полусотне метров от себя две пары перепрыгивающих вразнобой и с места на место ушей.

К тому времени зайцы стали настоящим бедствием для местного населения, огороды которого больше страдали от этих ненасытных и кучно размножившихся «косоглазых», нежели от шальных мин. Я помню из детства, как моя бабушка, жившая в военное лихолетье сороковых в Юго-Западном Предуралье, рассказывала, что в период Сталинградской битвы в её деревне и окрестных сёлах волки ходили чуть ли не строем даже днём. Ничего с ними поделать было нельзя, пока они сами не ушли туда, откуда явились, убегая от войны. Вместе с фронтом, который отодвигался на запад, освобождалась и родная вольница, где их совсем не ждали стада русаков, беляков и толаев, успевших изрядно расплодиться, пока волчье племя точило свои клыки на бедной домашней животине в глубоком советском тылу. Вот так история с волками и зайцами повторилась и на нашей войне.

Бывало, ребята часто выходили подальше от расположения, чтобы набить всякой дичи. Кто зайца удачно возьмёт на прицел, кто наглого петуха-фазана или его быстроногую курочку подстрелит из автомата. Разрешений на охоту благо не надо, а к чертовски надоевшей тушёнке с перловкой всё же разнообразие весьма знатное. Дня не было, чтобы в котле не варился заяц с фазаном, не говоря уж о всякой рыбе, которой в низовьях Кальмиуса порядочно, да если ещё «ловить» её тротиловыми шашками или в сеть, натянутую от берега к берегу. Не все, но многие из бойцов стали чуть ли не постоянными поставщиками охотничьих трофеев к ежедневному солдатскому столу, получая всяческие похвалы и похлопывания по плечу от однополчан. Часто прибавки к столу приносили прямо с дозоров.

Не скажу, что мне не везло. Дело в том, что я никогда в своей жизни не искал возможности или случая подстрелить из огнестрельного оружия дикого зверя или птицу, хотя с молодости научился орудовать ножом, помогая старшим разделывать домашнюю скотину. И даже если это совсем другое дело, то ленивый жирный кролик или откормленный нами за лето телёнок во мне всегда вызывали жалость. А вы знаете, что коровы перед этим плачут?..

И вот он, случай: я, высунувшись по пояс из окопа, наблюдаю, как буквально на расстоянии «рукой подать» прыгают две порции потенциального заячьего жаркого. «Ну вот, – думаю, – и моя очередь подошла парням угодить». А сам уже снимаю автомат с плеча, медленно беру наизготовку, стараясь как можно тише, отвожу затвор и, чуть придерживая язычок, завожу патрон в патронник. Готов… Вот они, метрах в пятидесяти, не больше… Не попасть нельзя… Только не очередью-разнесёт в клочья… Лучше в голову – её не едят… И главное – второй выстрел сразу за первым, чтобы не потерять половину добычи… Лёгкое волнение и пот на ладонях – это нормально… Жаль тишину нарушать… Но уже почти утро, до батареи не меньше полутора километров, да и автомат – не гаубица… Глубокий вдох, мушка наведена на цель, указательный палец на курке… Сейчас, сейчас… Ещё мгновение…

Ну откуда в самый ответственный момент принятия решения в наши головы закрадываются совсем неожиданные мысли?!

Ведь не случайно именно в этот ранний час и именно эта пара вышла на будущее поле подсолнуха… «Несомненно, – подумал я, – передо мной семейная пара, явно вышедшая за прокормом для своих малышей, которые наверняка, уткнувшись в пушистые животики друг друга, мирно спят и видят во сне много всякой вкусной травы, или их маленькие желудки-в предвкушении мамкиного молока». И вот я – взрослый и уже седовласый мужик, приехавший из далёкого уральского города, чтобы встать на защиту дончан от распоясавшейся бандеровской бесовщины, – вот так «за здорово живёшь» возьму и двумя выстрелами в крохотные головы разрушу целую вселенную вокруг этих совершенно безобидных попрыгунчиков и их беззащитных детей, которые наверняка помрут с голоду уже на следующий день после того, как их родителей разделят и сожрут несколько здоровых, сытых, весёлых и довольных мужиков… Я более чем ясно и отчётливо понял, что вселенная этих существ в моих руках и именно в это мгновение я для них бог, решающий их судьбу и дающий или отнимающий у них право на жизнь… А кто мне дал такую власть? Автомат Калашникова? Война? Более высший разум, которым меня как человека наделила природа? А моя «божественная» власть сможет их благоустроить в их «заячьем раю» как убитых только за то, что кому-то надоело есть тушёнку с перловкой и захотелось порадовать соседей по столу добытым трофеем? А поперёк горла не встанет заячья лопатка?

Вернувшись в блиндаж, я не стал никому рассказывать о том, что случилось. А что, собственно, произошло? А ничего особенного и не произошло, если не считать тех сомнений, которые закрались в мою голову и заставили в дальнейшем совсем иначе взглянуть на окружающий мир, протекающую мимо жизнь, напрягающую всех и вся войну, в которой одни люди, убивая других, становятся героями, а иные за такие же «подвиги» становятся преступниками. На войне в руках каждого воина не просто оружие, у него в руках жребий между жизнью и смертью другого человека, у которого тоже есть за спиной любовь, семья, дети, своя вселенная…

Через месяц моя армейская служба с передовой перекочевала в бумажные штабные дебри, и оружием я уже пользовался только в бригадном тире. До выхода в отставку я больше не зарядил ни разу автомат и не подал ни одного снаряда в казённик гаубицы. Благодарить мне тех зайцев, или другое какое провидение сошло на меня, но мне давно и очень хотелось рассказать эту нехитрую историю для тех, кто сегодня держит в руках оружие и готов его направить на человека или на зверя.

Известный путешественник и военный востоковед Владимир Клавдиевич Арсеньев в своей повести «Дереу Узала» устами главного героя говорит очень проникновенные слова: «Зверь – он тоже люди. Только рубашка другой».

Трудно с этим не согласиться.

Донецк. 2017 г.

Белый

Собака живёт рядом с человеком с того самого времени, как у него появился кров, который нужно охранять; он научился охотиться, и появилась потребность ездить по северным просторам, где собака просто незаменима уже тысячи лет.

Наш рассказ о собаке, которая никогда не сторожила двор, не ходила на охоту, не запрягалась в сани к каюру. Она прожила ко времени нашей встречи не больше двух лет, и познакомились мы с ней на войне, которая бушевала уже девятый год на Донбассе.

Вообще-то Белый был кобель известной, весьма распространённой и очень популярной в простом народе породы под названием «двортерьер». Хотя, справедливости ради, его утончённая, можно сказать, заострённая мордочка, постоянно стоячие большие ромбовидные уши наводили на мысль о весьма витиеватом, навороченном генеалогическом древе, уходящем глубокими корнями в степные лисьи норы, коих издавна хватало в донбасской степи. Существовали, однако, и другие приметы, которые указывали на то, что Белый мог быть потомком степной лисы. Это и тонкие, украшенные «чёрным сапожком» лапы, и бледно-рыжий, будто выцветший, цвет масти, и явно природная повадка к мышкованию, что свойственно только лисам именно этой породы. Было занятно наблюдать, как Белый то неподвижно стоит на месте, внимательно вглядываясь себе под ноги, то делает резкий прыжок в сторону, то быстро разгребает лапами траву или листву, будто вынюхал себе полёвку или ещё какого маленького грызуна. Правда, в отличие от своих рыжих предков мышей в пищу он не употреблял, предпочитая кухню домашнюю, приготовленную исключительно руками человека и, к удовольствию Белого, недоеденную за обеденным столом.

Кличка Белый на наш блокпост пришла вместе с ним, когда его завезли парни из попавшей под артобстрел комендатуры Светлодарска. Собак у нас к тому времени хватало, и все они сновали вокруг под предводительством всегда взлохмаченного, густо облепленного репейником Барона, окружённого разнокалиберными и разновозрастными шавками, странным образом повторяющими его чёрнооранжевый окрас. Эти существа жили рядом с нами, и мы понимали, что единственное их преступление в том, что их бросили хозяева. Вся свора была в буквальном смысле местной, некогда обитавшей в разбитой войной и оставленной людьми деревне.

Образование блокпоста круто изменило судьбу брошенных дворняг, неожиданно «мобилизованных на службу» в армейское подразделение. Появилось хоть и скудное, но стабильное «довольствие» из отходов полевой кухни. Возникли и привычные для деревенских собак обязанности: громко лаять в случае появления в ночную пору в окрестностях поста случайных или «неслучайных» прохожих, а также праздно разгуливающих животных в виде диких кабанов и бесхозной домашней животной твари.

В общем, появление Белого на позиции всеми хвостатолающими аборигенами было воспринято недружелюбно, если не сказать больше. Особенно негодовал Барон, ревновавший к Белому сучку Чару, которая, как нам показалось, была единственной, кто проявлял к молодому новоявленному «блондину» свою симпатию.

Когда выносилась и раскладывалась по мискам еда, то по праву первого свою морду в них засовывал Барон, оставляя после себя жалкие объедки. Белого к трапезе не подпускали, на что сразу обратили внимание бойцы блокпоста. Свора принималась его облаивать и огрызаться, как только он появлялся окрест, поэтому солдаты стали его кормить отдельно и подальше от общего расположения. В результате Белый просто стал постоянно находиться на посту контроля транспорта, где шло круглосуточное и посменное дежурство. Еды хватало, печь всегда была растоплена, спал он рядом с ней, а Барон и его собачий «табор» не были здесь хозяевами, лишь иногда появляясь на раздаче хлеба армейскими пекарями.

Однажды к посту подъехал чёрный «Патриот», покрытый камуфлированной зелёной сеткой и с буквой «z» вместо номерных знаков. Как только открылась водительская дверца, Белый мгновенно подскочил к машине и принялся весело прыгать, тыча морду в колени вышедшему из внедорожника военному.

– Белый! И ты тут! Здорово, дружок! Привет, спаситель! – весело начал парень в форме с шевронами частной военной компании «Вагнер».

– Здравия желаю, парни, – продолжил он, уже обращаясь к подошедшим бойцам блокпоста. – Как к вам этот сукин сын попал?

– Да к нам его после обстрела комендатуры Светлодарска парни привезли и просили не обижать до их приезда.

– Так мы его у них и оставили после того, как электростанцию взяли. Сами-то мы дальше ушли, а Белого пожалели. Он и так целый взвод спас.

– Да, нам рассказывали что-то похожее. Значит, это про него по фронту легенды ходят?

В это время Белый подскочил выше, пытаясь лизнуть в лицо, и даже положил лапы на грудь «вагнеровца», который тут же потрепал его обеими руками за холку.

– Может, и про него, а может, и про другого, но наших пацанов спас именно Белый…

* * *

Взводу «вагнеров» тогда поступил приказ выдвинуться по дамбе от посёлка Новолуганское ближе к электростанции и занять отбитые у ВСУ укрепления. По данным разведки, дорога была не просто зачищена, но и жёстко обработана союзной артиллерией. Ничто не предвещало беды, бойцы уверенно готовились к движению, как вдруг на них начал лаять, прыгать, огрызаться и хватать за штанины недавно приблудившийся бездомный пёс, сразу получивший за светлый окрас кличку Белый. Кто-то начал отбрасывать собаку ногой в сторону, кто-то отбивался прикладом, но Белый не успокаивался и продолжал всё яростнее свои атаки на тех, кто ещё вчера прикармливал его и пригревал в землянке. Наконец один из бойцов вдруг решил обратить внимание сослуживцев на откровенно странное поведение собаки. Доложили по рации командиру, набравшемуся огромного боевого опыта до Донбасса в различных климатических и горячих точках мира. Услышав доклад, он тут же приказал срочно покинуть дислокацию и самым быстрым образом выдвигаться на прежние позиции…

Не успел взвод «вагнеров» вернуться в тыловые укрытия, как через мгновение исходная была накрыта мощнейшим артиллерийским огнём 152-го калибра, не оставившим без воронок ни одного метра площади. Парням оставалось только перекреститься и поблагодарить судьбу за то, что рядом оказался Белый.

Уже позже, уходя дальше, к Артёмовску, «вагнеры» оставили пса в комендатуре Светлодарска, где он так же спас бойцов отделения «комендачей», сумевших разгадать тревожное поведение собаки буквально за пять минут до того, как американские Hіmars накрыли здание, где располагались наши военные. Тогда обошлось лишь двумя ранеными, что всегда лучше даже одного убитого.

После услышанного о нашем бродяге мы уже не могли относиться к нему как к обычной дворняге-попрошайке. Отныне мы всегда были спокойны, пока Белый лежал под скамейкой рядом с печкой. Если же вдруг его не оказывалось рядом, а где-то невдалеке начиналась артиллерийская пальба, то мы беспокоились в ожидании нашей «тревожной кнопки» и облегченно выдыхали, когда он спокойно «выгребал» из придорожного кустарника. Уже ни одна другая собака не могла без нашего позволения даже приблизиться к жилищу Белого, пока он там мирно грелся или обгладывал очередную кость. Даже Барон начал понимать всю ущербность своего положения при виде гордо гарцующего Белого рядом с кем-либо из бойцов, следующих на позицию. При этом сучка Чара открыто радовалась за гордого потомка степных лис, видимо понимая своим собачьим нюхом, кто пользуется реальным уважением среди людей, дающих пищу всем окрестным собакам.

Белому было не больше двух лет, когда он появился на нашем блокпосту, и он никогда не сторожил двор, не ходил на охоту и не запрягался в сани, он не облаивал случайных прохожих или диких кабанов с одичавшими коровами. Он вообще никогда и ни на кого не лаял попусту, что однозначно говорит лишь об интеллекте и благоразумии собаки. У него были другие таланты, которые на войне превращали Белого в настоящего верного боевого товарища, умеющего всегда предупредить о смертельной опасности и способного спасти жизнь человека.

Донецк. 2023 г.

Content

Булат Ареал
Война под терриконами. Донецкий сборник

Обыкновенная история одной батареи

Вместо пролога

Командир

Батарея

Коляныч

Воробей

Чалый, или Как страшно на войне

Белый и Синий

Грек

Боевое пополнение

Бырик

Старшина Михалыч

Макс каптёр

Змеелов

Кухня фронтовая

Боевая семейка

В последний бой

Раскалённый август (Повесть в девяти главах с прологом и эпилогом)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Рядовой Торнадо – сын полка (Повесть)

Мариупольский конвой

Бантики на асфальте

Совесть в выгребной яме

День рождения Валерки

О том, как я не стал охотником

Белый